Александр Плотников

Коридор

…Книга посвящается

памяти моего друга Тесленко П.С.

Хочу выразить большую признательность

всем тем, кто оказывал помощь в процессе работы, а особенно жене Анечке

Часть I

Глава 1

Где-то над п-ом Котантен.

О слепляющий свет понемногу начал блекнуть. На смену ему стала выступать ярко-красная пелена, ставшая через какое-то время багровой. В этот момент Он поймал себя на мысли, что никогда раньше не видел такого оттенка. С каждой секундой зрение все интенсивнее восстанавливало утраченные права, и уже можно было различить отдельные предметы.

— «Где я? Приборы, рычаги, стекло. — Это кабина. Я нахожусь в кабине самолета… Летящего самолета».

Судя по габаритам, это был небольшой одномоторный самолет типа тех, что показывают высший пилотаж на авиационных праздниках. Ему вдруг показалось очень странным, что Он не испытывает никаких эмоций, находясь в каком-то аморфном состоянии. Не было ни страха, ни всплеска адреналина. Такое чувство, что происходящее Он наблюдал со стороны, в то же время осознавая всю степень опасности сложившейся ситуации. — «Что произошло? Что со мной творится? И эта зловещая тишина, как будто бы кто-то убрал звук на ноль…».

Неожиданно пространство вокруг разверзлось тысячей звуков, которые одновременно миллионами игл впились прямо в мозг. В глазах резко потемнело, прежде чем реальность потеряла свои контуры.

Сознание вернулось так же неожиданно, как и наступило забвение.

— «Сколько времени я был в отключке? Минуту? Две? Нет, скорее, пару секунд», — к счастью для него все осталось без изменений, и самолет продолжал по-прежнему лететь.

На этот раз к нему вернулись все чувства восприятия окружающего мира. Состояние было, как после общего наркоза. Перед глазами все плыло, а тупая боль в голове не давала сфокусировать взгляд, размывая контуры.

Приборная панель, на которую он сейчас смотрел, была наполовину выведена из строя. Почти на всех датчиках были разбиты стекла. Откуда-то сбоку свисала целая паутина проводов, а его ноги вдобавок неподвижно лежали на педалях, о назначении которых Он не имел ни малейшего представления. — «Даже если гипотетически предположить, что справа газ, то слева… Какой к черту тормоз на самолете! Нет, я этого не выдержу…».

Взгляд бегло пробежал по кабине и уперся в крыло, на котором было такое, что переместило его вяло начинающуюся панику сразу в «кому». Там, на закамуфлированной поверхности, красовался белый нацистский крест. И только сейчас до его сознания наконец дошло, что Он находится не на «авиашоу», а на чем-то таком, что явно не вмещалось по своим габаритам в его разум, сжимающийся с каждой секундой этого кошмара, как резиновый мяч.— «Что это за шутки???»

То, что Он увидел дальше, было как прозрение. Ярко-синюю гладь неба бурили тела огромных четырехмоторных монстров с белыми звездами в синих кругах на фюзеляжах. Их было четверо, а вдалеке виднелись еще две такие же группы. Мощные двигатели тянули за собой нити белого шлейфа, которые гигантскими вилами делили небо на части.

Дистанция до самолетов составляла не более трех-четырех сотен метров, позволяя хорошо и детально рассмотреть их. Вокруг бомбардировщиков на разном расстоянии возникали небольшие черные облачка, которые, как будто вклеиваясь в небосвод, застывали в нем навечно. Лишь последующая звуковая волна выдавала принадлежность этого фейерверка, который был ничем иным, как зенитным заградительным огнем.

Неожиданно все четыре машины разом ощетинились. В небо взлетели два десятка струй смертоносного, свинцового дождя, направленного куда-то в верхнюю полусферу. А так как его самолет, заваленный на крыло, находился слева ниже от них, то объект атаки заслоняла замыкающая строй машина.

Спустя пару секунд наступила развязка. Атакующие бомбардировщиков самолеты открыли шквальный огонь по лидеру группы. Красные и желтые огни стали в клочья рвать крыло этого гиганта, после чего между первым и вторым двигателем вспыхнул огненный шар, разломивший его надвое. Через мгновение донесся сильный хлопок, и самолет, заваливаясь на бок, стал совершать медленное вращение вокруг своей оси.

Примерно в двадцати метрах от хвоста пронеслись победители, которых оказалось всего двое, хотя по огневым трассам можно было предположить, что их раза в два больше. На бортах обоих были такие же кресты, а на хвостах свастика.

Теперь настал черед бомбардировщиков показать свои «зубы», так как при выходе из атаки, оба самолета попали в заднюю полусферу, в которой была сосредоточена большая часть оборонительного оружия. Первому длинной очередью попали в носовой кожух, из которого тонкой струйкой потянулся шлейф белого дыма. Второму повезло больше, он отделался лишь легким испугом и несколькими сквозными пробоинами в правом крыле.

Истребители с огромной скоростью уносились из зоны действия крупнокалиберных пулеметов, продолжавших вести беспорядочный огонь. Как раз в этот момент подбитый бомбардировщик поравнялся с одиноким мессершмидтом, барражирующим по кругу. Из его открытых бомболюков стало медленно вываливаться содержимое, веером разбрасывая смертоносный груз на какие-то поля, находящиеся далеко внизу.

— «Интересно, почему они по мне не стреляют. Они меня, что, еще не заметили?».

Ответ пришел моментально. Заметив краем глаза шлейф дыма, Он тут же обернулся. Увиденное далее потрясло еще больше, нежели все увиденное накануне. Полоска была ничем иным, как его собственным следом. Очаг возгорания находился где-то в районе днища, вяло коптя черной, смолистой гарью.

Только сейчас, как следует осмотревшись, Он оценил всю плачевность своего положения. В крыльях было такое количество пробоин, что они напоминали бабушкин дуршлаг, а весь самолет в целом сильно смахивал на «Летучего Голландца». Хотя, судя по опознавательным знакам, это скорее был «Летучий Германец».

— «Так, все, хватит демагогии. Пора отсюда выбираться. У летчика есть парашют, кстати, где он? Ах да, я на нем сижу. Все будет хорошо. Я знаю, что такое прыжки с парашютом, по крайней мере, в теории… Так, где здесь выход? А, вот. „Открыть“ — открыва…ем». — Сильный поток воздуха крепко прижал к лицу очки и кислородную маску. Одновременно с этим от перепада давления заложило уши.

С опаской высунув голову, Он попытался определить высоту. Навскидку можно было дать километров пять, не меньше. Прямо под ним простиралась равнина полей, а вдали на востоке виднелся большой город.

— «Нет, это не для меня, я с километра не смог прыгнуть, а тут раз в пять больше», — продолжал Он диалог с самим собой.

— «Черт побери, у меня нет выбора. Соберись… Так, дышим глубоко. Я сейчас свободной рукой расстегну этот чертов ремень».

— О, нет! — от резкого движения левой руки непроизвольно дернулась и правая, которая все это время мертвой хваткой держала штурвал в одном неподвижном положении. Машину повело носом вниз, и Он инстинктивно потянул рычаг на себя. Самолет тут же рвануло вверх, а левая нога вдобавок утопила педаль в пол, от чего еще сильнее стало заваливать влево. Чтобы вернуть самолет, пришлось дернуть штурвал вперед, вдавив правую педаль. Потом опять к себе… «Русские горки» не шли ни в какое сравнение с тем, что испытывало сейчас его тело. От этой лихорадочной тряски возникало чувство, что самолет вот-вот отлетает свое. Причем вместе с пилотом.

— О Боже, где ты? Помоги же мне! — почти прокричал Он, запрокинув голову вверх.

— Я здесь, — через некоторое время раздался шуршащий голос в наушниках.

— Кто это?

— Убери правую ногу с педали, придурок, и отпусти штурвал. Иначе встретишься с тем, кого звал.

Послушно выполнив сказанное, Он вскоре почувствовал, что самолет перестал валиться влево. Но вверх-вниз все равно скакал, как мустанг.

— А теперь прекрати дергать штурвал. Плавно на себя и вправо. Еще, еще. Все выравнивай. Карл, не дергай педали.

— «Карл? Это он, что, мне? Чертовщина какая-то», — у него грешным делом начало появляться чувство, что Он спятил. Самое удивительное было то, что все наставления выполнялись правильно, с первого раза. Как будто его рукой кто-то водил.

— О! Стал!

— Кто у тебя там встал? — в наушниках послышалось радостное ржание.

— Я его выровнял.

— Я думаю. Ты, дослужившись до оберлейтенанта[1] , научился хотя бы в штопор не сваливаться. Надеюсь, что сесть-то ты сам сможешь?

— Нет! — незамедлительно выпалил в ответ Он.

— Неужели все так серьезно? Ушам своим не верю, Карл Маер — гроза Восточного фронта и лучший пилот нашего штаффеля[2] — не может сам посадить самолет. Ну ладно, не дрейфь. Что-нибудь придумаем.

— Где я нахожусь? С кем разговариваю? — в голове все окончательно перемешалось.

Голос сильно осип, и каждое слово давалось с трудом.

— Это я, твой любимый ведомый. Хельмут. Я слева выше. Извини, что ближе не подхожу. Боюсь, что из-за твоего мастерского пилотирования мы оба окажемся скоро на приеме у архангела Гавриила,— из динамика опять раздалось довольное ржание.

Аккуратно обернувшись назад, Он увидел буквально в десяти— пятнадцати метрах от себя истребитель Хельмута. Тот шел чуть позади, ровно держа курс, в отличие от самолета с бортовым номером «03», продолжавшим рыскать в разные стороны. В таком ракурсе эта боевая машина смотрелась угрожающе красиво, что особенно подчеркивала эмблема белого щита с готической буквой «S» на желтом кожухе двигателя.

Самолет Хельмута начал медленно равняться, и через некоторое время Он даже смог разглядеть лицо, но из-за сильного ветра и головокружения трудно было сфокусировать взгляд, чтобы лучше его рассмотреть.

— Ни хрена себе! Ты выглядишь еще хуже, чем мейсер. — На этот раз в голосе Хельмута послышалась нотка озабоченности.

— Как ты там? Держись. Вон и Шеф уже близко. Черт, меня сейчас четвертуют.

Обернувшись по направлению взгляда, Он увидел ту самую пару, которая накануне сбила бомбардировщик. Набирая высоту, они приближались с запада. — «Интересно, а на каком языке это мы разговариваем. Неужто на немецком? Не может быть. Но думаю-то я по-русски, хотя. Надписи, да здесь были надписи, которые я читал. Черт, все на немецком. Авиагоризонт, альтиметр, шасси, закрылки… Латиница. Что со мной происходит? Что это за бредовый сон? Наркотиками я не балуюсь, а то, что мы с Валеркой три дня назад, так ведь это ерунда. Всего-навсего травы курнули. Думай, думай. Вчера вечером меня Тимофеевич на кухне угощал. Да нет, о чем это я? От его бормотухи ничего, кроме зверской головной боли, у меня никогда не было…»

— Карл, ты что, опять бредишь?

— Что значит опять?

Звук в наушниках периодически пропадал.

— Пять километров, я не смогу, я не прыгну.

— Я, что, это все вслух говорил?

— Думаю, что да, потому что если это были мысли, то их слышала вся округа на нашей частоте. Шеф уже близко, соберись. И мой тебе совет, пристегни ремень да закрой фонарь, пока тебя окончательно не выдуло из кабины.

— Какой фонарь?

— Стеклышко, стеклышко. Там над головой есть красная пимпочка, потяни ее на себя.

— А-а-а!

— Ага.

С фонарем проблем не возникло, а вот ремень доставил уйму неприятностей. Лямки разлетелись в разные стороны, из-за чего пришлось искать их по всей кабине на ощупь. Но после недолгой заминки и с этой напастью удалось справиться.

— «Третий», «Третий» — это «Первый». Что с вами? Доложите обстановку. «Третий», почему вы не отвечаете? Прием?

— Карл, это он к тебе обращается. Скажи что-нибудь.

— Со мной все в порядке, — с перепугу выпалил Он.

— Вы уверены, куда вас ранило?

— Я не знаю. Руки и ноги целы. Только голова гудит, и тошнит сильно.

— До дома самолет доведете?

— Я не знаю. Наверное, не… — сильная оскомина подкатила к горлу, не дав договорить.

Оба истребителя поравнялись, и теперь все четверо шли одной шеренгой.

— Что с рацией? Она повреждена? Мой приемник начал принимать вашу болтовню только в километре от этой точки.

— Шеф, а может быть, это у вас что-то не в порядке?

— А, это вы, Хольцер, у меня к вам тоже есть пара вопросов. Но мы их обсудим на земле. Перестраиваемся клином. Маер замыкающий. Направление 2-4-0. Высота 1500.

Самолеты довольно быстро перестроились, приняв положение впереди, чуть выше. Все, кроме машины с бортовым номером «03», пилот которой боялся не то что пошевелиться, а даже изменить интенсивность дыхания. Но вот и Он, медленно потянув штурвал на себя, потихоньку стал с ними сближаться.

— «Третий», не отставай, — двигатель ведущего зафыркал, и, изменив тональность, стал явно снижать обороты.

— «Второй», примите группу. Ведите всех на базу. У меня давление масла на нуле, так что мне с вами не дойти. Я постараюсь сесть вон на том поле, возле мельницы. Сообщите на базу мои координаты. Прием.

— «Первый», вас понял. «Осиное гнездо», «Осиное гнездо» — это «Ястреб-2». Как слышите меня? Прием. Это «Ястреб-2». Как слышите меня? Прием…

Странно и необычно было слышать и понимать, как родную, немецкую речь. А еще больше поражало то, что его исходный, русский «корень» был как будто заблокирован. И теперь с каждой новой минутой из его сознания вытеснялось все то, кем он был раньше. У него создалось такое чувство, как после пробуждения, когда ты пытаешься приказать своему разуму не забывать интересный сон. Но он тебя не слушает, унося все дальше и дальше то, что ты так не хочешь отпускать. В таких случаях надо обязательно несколько раз прокрутить в голове понравившийся сюжет, и тогда ты его обязательно запомнишь — не во всех подробностях, конечно, но суть уж точно. Нечто подобное нужно было сейчас и ему. Иначе можно навсегда позабыть, кто он такой и откуда.

— …в квадрате 34/82, рядом с мельницей. Да и еще у нас один раненый, готовьте встречу. Как поняли меня? Прием.

— Вас понял, «Второй». К встрече готовы. Прием.

— О, смотрите, смотрите, как наш Шеф на пузо садится. Я надеюсь, он сломает себе ногу.

Самолет «Первого», юзом бороздя поле, сметал все, что на нем так неосторожно успело взойти до его приземления. И через какое-то время машина, сильно дернувшись вперед, остановилась, будто закончилась веревка, к которой она была привязана.

— Слушай, Хельмут. Чего ты постоянно нарываешься? Тебе, что, мало того, что Бренеке уже сделал? — недовольно фыркнул «Второй».

— «Ястребы». Это «Осиное Гнездо», что у вас там за треп постоянно слышен в эфире, между прочим оберст[3] все слышал. Пошел вас встречать. Так что готовьтесь.

— Денек перестает быть томным. Если янки дошли до города, то я как всегда буду крайним, — печально пробормотал Хельмут.

— Такова уж твоя доля, дружище, — поучительно и с долей сарказма ответил «Второй». — Так, выстраиваемся в колонну, вон уже взлетка видна.

— Эй, эй, стойте вы про меня не забыли? Я не смогу сам посадить самолет, — с испугом выкрикнул пилот самолета с бортовым номером «03».

— Карл, что с тобой? Скажи…

— Я не смогу его сам посадить. Вы, что, этого не понимаете, — от переизбытка эмоций путались не только слова, но и мысли, а общее состояние было на шаг от полной потери контроля.

— Карл, успокойся. Объясни толком, что с тобой?

— Что со мной? Я не вижу вашей чертовой взлетной полосы. И вообще, я не смогу его посадить, — у него опять начиналась паника. — Я не должен здесь находиться. Я не отсюда…

— Карл, прекрати молоть чепуху и возьми себя в руки. Все будет хорошо. Положись на нас. Мы тебя посадим. «Осиное Гнездо», «Осиное Гнездо» это «Ястреб-2». У нас один тяжелый. Прием.

— «Второй», вас понял, сажайте сначала его. Полоса свободна. «Третий», вам разрешена посадка.

— Карл, делай, что я тебе говорю, — голос «Второго» звучал ровно и бодро, что действовало успокаивающе, но не настолько, чтобы здравый рассудок уничтожил весь тот хаос, творившийся в его голове.

— Отто, постой. Доверь это мне.

— Но, Хельмут, ты же…

— Все будет нормально. Мне не в первый раз вытаскивать его из переплета.

— Ты уверен?

— Все будет хорошо, успокойся.

— «Ястребы», кто будет вести «Третьего» на посадку?

— «Третьего» будет сажать оберлейтенант Хольцер. Прием, — неожиданно серьезным тоном сказал Хельмут.

— Вас понял. Заходите на прямую.

— Удачи вам, ребята! — самолет «Второго», завалившись на правое крыло, стал плавно удаляться куда-то в сторону, уходя на круг.

— Карл, ты как? — вывел из оцепенения Хельмут. Его интонация диаметрально отличалась от той, что была накануне. — Делай то, что я говорю, и у нас все получится. Можешь на меня положиться.

— От его слов повеяло уверенностью в то, что не все кончено, и душевное смятение, спазмами сжимающее горло, начало потихоньку ослаблять мертвую хватку.

— Расслабься и делай то, что я говорю. Посадить «Мессершмидт 109 F»[4] — плевое дело. В крайнем случае сядем на брюхо, как учил нас Шеф. — В наушниках опять зазвучал его смех, но на этот раз не саркастический, а скорее ободряющий.

— Так, через минуту выходим на прямую. Высота 400. Убирай обороты до полутора тысяч и не заваливайся. Вот так, а теперь отпусти закрылки в третье положение до упора, выравнивай машину, выравнивай Карл…

Хельмут продолжал давать указания по рации. А Он опять поймал себя на мысли, что все приказы выполняет автоматически, не ища нужный рычаг глазами. У него даже появилось чувство, что тело само выполняет команды, слышимые из наушников.

— Так, теперь выпускаем шасси. Тумблер находится слева, сбоку.

Но рука уже сама успела повернуть его в положение «Выпущено».

— Так, хорошо, теперь держим машину ровно и плавно снижаемся. Понизь обороты до восьмисот.

— Выходим на начало полосы, держи скорость на 160-ти. Карл, как только дойдешь до ее начала, убирай полностью газ и начинай парашютирование.

— Давай, Карл, задирай нос выше, выше.

Самолет прошел тридцатиметровую отметку перед ВПП[5]. По мере ее прохождения земля все быстрее начала набегать. И хотя все инструкции Хельмута выполнялись неукоснительно, тем не менее, от рысканья самолета в разные стороны в голове все сильнее зрела мысль, что это последние минуты его жизни. В этот момент Он находился на грани между трезвым здравомыслием и паникой. К счастью, первое брало верх, и во многом этому способствовала уверенность, исходившая от его напарника.

Сильный динамический удар потряс весь самолет. Осколки разбитых и треснувших стекол начали вываливаться из покореженных приборов. Все тело пронзила сильная ударная волна, отозвавшаяся болью в левом плече. От неожиданности Он потянул штурвал на себя, и когда все окружающее пространство вокруг заняло синее небо, рука инстинктивно пошла вперед. Машина как будто зависла на мгновение, после чего резко ушла вниз. — «Лишь бы не скапотировать, иначе самолет сделает сальто, и мне будет звездец», — молнией промелькнуло в его голове.

— «Интересно, а откуда я это знаю?» — это была последняя мысль. Затем последовал еще один удар, дикий скрежет с правой стороны и темнота…

* * *

29 мая 1943 г.

Франко-швейцарская граница

Небольшой пикап марки «Рено» медленно растворялся в темноте, с каждой секундой все дальше удаляясь от пограничного поста. На его бортах красовались яркие рекламные надписи: «Бродячий цирк мадам Орланд и месье Попандополоса».

Машину вела сама мадам Орланд, молодая блондинка с безупречно красивыми чертами лица. На вид ей было лет тридцать, не больше, а рядом сидел мужчина, который по возрасту годился ей в отцы. Судя по всему, это и был сам великий маг и чародей месье Попандополос. Даже сейчас он выглядел почти как на рекламном плакате, облаченный в похожий на цирковой френч, передающий особенности греческого колорита. Но что-то в нем выходило за рамки нарочито показной национальной внешности. Слишком горбатый нос, и эти глаза навыкате, делавшие его схожим с библейскими персонажами.

— Все, снимайте этот маскарад, — скомандовала мадам Орланд почему-то на немецком языке.

— Позвольте, милочка, что вы сказали?

— Переодевайтесь, — на этот раз она ответила на родном, французском. Хотя незнакомому человеку трудно было бы понять, какой язык для нее родной, так как на обоих она изъяснялась безукоризненно.

Мадам Орланд остановила машину возле обочины и прямо на водительском месте принялась переодеваться, скидывая с себя жилет, а затем и белую блузу, которая тоже была чем-то вроде рабочей атрибутики. Ее коллега был явно смущен такой откровенностью. Он тут же густо покраснел, что было заметно даже при слабом освещении салона.

— Что-то не так? — смотря на него в упор, спросила мадам Орланд.

Но он лишь промолчал, и, отвернувшись в сторону, зачем-то полез в бардачок.

— Вы молодец. А я вот на этих чертовых проверках потерял больше нервных клеток, чем при выполнении самой операции. И как это вам удалось так с ними спокойно общаться?

— Бросьте, не стоит сравнивать вашу РАБОТУ с той ерундой, которую сделала я. Ведь это была всего-навсего стандартная процедура дорожного досмотра. Обычная рутина, только и всего.

— Ру-ти-на, — произнес он по слогам, — скажете тоже. А если бы они меня что-нибудь попросили сказать по-гречески или, того хуже, показать фокус. Что тогда?

После последней фразы она звонко рассмеялась.

— Какой вы все-таки забавный!

— И что во мне такого забавного вы усмотрели?

— Не обижайтесь на меня, это я так к слову сказала. Если бы вас попросили сказать что-то на вашем родном языке, то мы бы сказали, что вы французский грек, который говорит по-гречески так же, как они на языке древних племен народа Маури. А что касается фокусов, — мадам Орланд заговорщицки улыбнулась, — то этим бы занялась я. У меня было бы что им показать.

— Вы это о чем?

Отвечая на его вопрос, мадам Орланд приспустила бретельку лифчика, слегка оголив верх груди. Фокус явно удался, месье Попандополос опять резко дернулся в сторону бардачка, доставив своей искусительнице море удовольствия.

— Ну что вы такой робкий. Если бы так же отреагировали и немцы, нам бы не поздоровилось, — на этот раз шутка развеселила обоих, разрядив напряжение последних часов.

Закончив с переодеванием, мадам Орланд вышла из машины. В синем комбинезоне и кожаной куртке она стала похожа на водителя какого-нибудь гоночного болида. Для пущей схожести не хватало только гермошлема с очками и белого шелкового шарфа, развевающегося на ветру.

Отойдя вглубь заросшего деревьями горного склона, она вытащила из кармана кипу документов, с помощью которых они передвигались по оккупированной территории, и, сложив на дно расщелины, стала обливать бензином. Через мгновение вспыхнуло яркое пламя. Дождавшись, когда все окончательно прогорит, бывшая мадам Орланд вернулась обратно к машине, где бывший месье Попандополос и следа не оставил от наглядной агитации, красовавшейся на бортах пикапа, превратив его в серый, незаметный призрак, коих по Европе разъезжает сотни тысяч.

— Это вам, — протянула она новый паспорт. — Теперь вы Оливер Дюбуа. Уроженец Бежансона. Вам 49. В Базеле у вас семья, жена и дочь. Вы их не видели почти год. Жену зовут Софи, а дочь — Марией. Вот письма от них. Настоящий Дюбуа, насколько я поняла, находится сейчас в Лондоне. Так что себя вы не встретите. Письма — липа, а обратный адрес, указанный на них, это приют для беженцев, так что, если кто-то и будет вас проверять, все равно не разберется. Свою легенду по Франции вы хорошо помните?

— Вроде да.

Где-то недалеко завыла волчица, и тут же ей в ответ наперебой залаяли собаки в ближайшей деревне.

— Здесь мы с вами расстанемся. Дальше вы поедете один. Мне нужно возвращаться. А вам следует добраться до Берна, а там сесть на автобус до Инсбрука и доехать до перевала Симплон. Там, в отеле «Карл-Вильгельм» вас встретит наш человек из «СИС»[6]… У меня создается такое впечатление, что вы меня совершенно не слушаете.

— Что вы сказали?

— Вот именно об этом я и говорю.

— Да не беспокойтесь вы так за меня. Я все помню. Берн, перевал Симплон, отель «Карл-Вильгельм». В юности я часто бывал в этих местах, так что добраться для меня будет не проблемой, — его взгляд устремился куда-то вдаль, пытаясь рассмотреть те безоблачные времена, когда он не думал о завтрашнем дне, беззаботно живя настоящим.

— А что нам делать с Филином? — неожиданно из воспоминаний о прошлом вывела его она.

— Вы это о чем? Все, что нужно, мы уже давно сделали. Причем по его же просьбе. Так что можете позабыть о его существовании.

Сейчас он сильно преобразился, став таким, как во время «обряда». По ее спине пробежал холодок, она ненавидела, когда он становился таким, и даже побаивалась его.

— Вы это серьезно?

— Совершенно. Но почему вы меня об этом спрашиваете? Ведь мне казалось, что вы в меня верите.

— Но не до такой же степени.

— Вера не имеет степени. Она или есть, или ее нет. Третьего не дано.

Развернувшись, он рывком открыл дверь пикапа и сел за руль.

— Удачи вам, Мелен, и не теряйте веры, она нам еще очень понадобится.

Дверь с грохотом хлопнула, и, несколько раз нелепо дернувшись, машина медленно пошла в гору, оставляя ее, одиноко стоящую на краю дороги.

— «Я одна на краю дороги… Что за чушь», — почему-то подумала она.

Да, это было не для нее. Она никогда не оставалась за бортом. И от чистого сердца презирала всех тех, кто по воле судьбы или по собственной глупости попадал в такое положение. Отгоняя прочь тоскливые мысли, она двинулась на юг, по направлению к той самой деревне, откуда доносился собачий лай. — «К утру мне надо быть в Монблане. А к завтрашнему полудню… Впрочем, для начала нужно дожить до сегодняшнего»

На мгновение остановившись возле глубокой расщелины, она сняла с себя последнее напоминание о мадам Орланд — белый парик, который тут же полетел в пропасть, быстро скользя по валунам. Незаметным движением распустив золотисто-рыжие волосы, она, не теряя времени, двинулась дальше. Впереди ее ждал долгий путь.

* * *

25 апреля 2002 г. Санкт-Петербург

Квартира Андрея Коваленко

Все вдруг стало ослепительно белым. Как будто высокогорная лавина неожиданно накрыла все пространство вокруг. Только вместо снега был свет — яркий и жгучий, от которого с каждой секундой становилось все невыносимей. Но вот все поблекло. На мгновение окружающее стало невыразительно серым, а потом мир сильно преобразился, окрасив пространство в цвет, которого в природе нет.

С каждой минутой окружающее все больше и больше вводило в какое-то гипнотическое состояние. Границы реальности полностью исчезли. Цвет тоже стал меняться. Из ярко-красной феерии он превратился в багровый. — «Теперь понятно, что это. Это кровь. Цвет смерти» — Ему сразу вспомнился тот бедняга на переправе, которого ранило в бок. Он корчился на земле в агонии, а двое санитаров пытались его перевязать. Осколок повредил печень, из-за чего кровь разбрызгивалась маленькими фонтанчиками прямо между пальцами его руки, крепко прижимающей рану, и спасти беднягу могло только чудо, которое, впрочем, так и не случилось.

Неожиданно все остановилось. Создалось чувство, что что-то сейчас должно произойти. И… После очередной вспышки и мягкого толчка реальность стала обретать свои контуры. Пелена незаметно исчезала, и окружающий мир приобрел привычный вид. Необычным во всем этом было лишь то, что все вокруг было незнакомым. Но это совершенно не тревожило. Наркотическое состояние после забвения еще полностью не испарилось. Поэтому все происходящее виделось откуда-то издалека. Единственное, что слегка раздражало, так это легкая оскомина в горле.

Без сомнения Он находился в довольно большой жилой комнате с выкрашенными в синий цвет стенами. Наличие слегка неряшливого хозяина выдавали разбросанные по разным углам вещи. Прямо напротив него находился письменный стол, половину которого занимали два больших белых ящика. Лицевая часть одного из них была почти полностью стеклянной. На краю стола лежала панель с кнопками, как на печатной машинке, рядом с которой были беспорядочно разбросаны листы с напечатанным текстом.

Медленно проведя взглядом по комнате, он остановил свое внимание на синем ковре, застилающем паркетный пол. Изображенные на нем абстрактные красные круги и желтые треугольники почему-то ему сразу же не понравились — «Какая ужасная безвкусица», — тут же подумал Он.

Продолжая осматривать комнату, Он кинул взгляд на деревянную кровать, стоящую возле противоположной стены, а также на огромный аквариум, деливший комнату на две части. За ним что-то периодически мигало. Но из-за толщи воды и водорослей трудно было разобрать, что именно. — «Где я нахожусь? Что со мной случилось? Куда я попал?»

— «Раз я здесь, и ничего не помню, значит, меня сбили», — последние его воспоминания были связаны с боем. — «Бренеке приказал атаковать группу бомбардировщиков, идущую к городу. Нам надо было провести отвлекающий маневр снизу, после чего пошли на цель и…», — воспоминания обрывались.

Мягкая полудрема, в которой Он пребывал, незаметно улетучилась, оставив один на один с тупой болью и головокружением, напоминающим эфирное отравление или состояние жуткого похмелья, когда все в руках скачет, словно черти на сковороде.

— «Если меня сбили, то я по идее должен находиться: „А“ — в плену. Но это исключается, потому что меня сбили над Нормандией, и максимум, куда я мог попасть, это к партизанам. А они уж точно не стали бы со мной возиться. Ни к чему им это. Меня ведь будут искать… Ну, а если и стали бы, то наверняка хотя бы связали для „порядка“. Но веревок нет. Поэтому можно сразу перейти к пункту „В“. Потому что „Б“ — это госпиталь». — «Итак, меня нашел кто-то из местных. Привез к себе домой. Ну и, естественно, пошел сообщать куда надо. Так что с минуты на минуту нужно ждать, что за мной придут…». Судя по его плану «В», этот «кто-то» как раз возился за перегородкой стены. — «Вот я сейчас встану и его позову…»

Он попытался встать. Но это оказалось не так просто. Ноги были ватные и совершенно не слушались, а координация вдобавок была, как у хронического алкоголика.

— «Интересно, а почему я третий пункт назвал литерой „В“. Ведь она не третья буква в алфавите? А???» — на мгновение задумавшись, он попытался вспомнить алфавит. Но у него с этим тоже возникли проблемы. — «Да какая к черту разница, какая буква „В“ по счету. Одно я знаю точно. Что не третья уж точно. Потому что третьей буквой идет», — он опять оборвался на полумысли. — «Да, наверное, меня сильно стукнуло, раз я даже алфавит не помню»

После нескольких неудачных попыток ему все же удалось встать с кресла и сделать несколько шагов по комнате. — «Я почти дошел». — Еще через два шага он уже, крепко ухватившись за спинку кровати, переводил дыхание. Теперь, находясь в центре комнаты и охватывая взглядом все помещение, можно было, наконец, рассмотреть то, что мерцало за аквариумом. От неожиданности увиденного ноги вновь перестали слушаться, и он, потеряв равновесие, плюхнулся, как мешок с картошкой на ту самую кровать, за которую недавно так крепко держался. Мерцающий свет исходил от черного ящика со стеклянной передней частью, похожего на тот, что он уже видел на столе. Только этот был раза в два больше.

После недолгого оцепенения он быстро начал приходить в себя. Определенно, нечто подобное он уже видел раньше. Еще до большой войны. Это было на выставке в Берлине летом 40-го года. И такая же «штуковина» там тоже была. — «Она, кажется, называется телевизионный проектор, или что-то в этом роде» — Тот, что он видел, тоже был таких же размеров. Только вот экран, с которого шло изображение, был размером с ладонь и показывал в черно-белом виде.

Тем временем в проекторе творилась какая-то вакханалия, в которой было трудно что-либо разобрать. На экране бушевали яркие вспышки огня, сменяемые феерическими взрывами. Быстро меняющиеся сюжеты не давали возможности разобраться в происходящем. Но вот на переднем плане в какой-то «сатанинской» пляске появились четверо нелепо одетых негров. Они стали странно жестикулировать, при этом их мимика не поддавалась никакому сравнению с тем, что он когда-либо видел в жизни. От всего этого повеяло чем-то демоническим, и, сам того не замечая, Он потянулся к нательному кресту. Но там его не оказалось, что, впрочем, так и осталось незамеченным из-за того, что все мысли крутились вокруг одного единственного вопроса: «Почему ничего не слышно?» Все происходило, как в немом кино его детства, а все нарастающий аппетит любопытства требовал большего. Значительно большего…

Неожиданно сюжет резко оборвался. И после небольшой паузы появился новый, который ничем не напоминал предыдущий. В нем все было окрашено в светлые тона. Белый особняк, бассейн и… Карл моментально убрал руку с «воображаемого» креста. Потому что то, что он увидел дальше, ему не приходилось видеть даже в парижских борделях, которые он считал верхом разврата, существующего на земле.

На экране одна за другой пролетали обворожительные красавицы. Они были разных национальностей, рас и темперамента. У него тут же появилась мысль, что если прошлый сюжет был олицетворением ада, то этот на сто процентов Рай — по крайней мере, для мужчин. Самое завораживающее во всем этом было то, что на «танцовщицах» почти не было одежды за исключением каких— то веревочек, которые, как он понял, заменяли им купальные костюмы. Хотя, с другой стороны, вообще непонятно было, как эти лоскутки могут прикрывать хоть что-то?

Сидя почти не дыша, не в силах оторвать взор, он вдруг «осознал» то, за чем наблюдает. И от этого чувство удивительного восторга уступило место стыду. Резко дернувшись, Он быстро осмотрел помещение, но в комнате, как и раньше, кроме него никого не было. За исключением большой, синей, как и все здесь, рыбины, которой не было до него никакого дела.

Еще раз пробежав глазами по уже знакомому интерьеру, он остановил взгляд на предмете, ранее оставленном без внимания. Тот представлял из себя вытянутую, прямоугольную коробочку черного цвета. На ней было такое же большое количество кнопок, как и на панели, увиденной им на столе. Но эти были совсем крошечными, даже меньше подушечки пальца. — «И для чего надо было делать их такими маленькими?»

Аккуратно взяв ее в руку, он после недолгих раздумий нажал на одну из самых больших клавиш. В следующее мгновение поверх изображения выросла горизонтальная зеленая дорожка, и вся комната наполнилась какой-то непонятной музыкой, под которую время от времени подвывали женские голоса.

— Андрей, мать твою за ногу, — откуда-то совсем рядом раздался гневный старческий вопль, последовавший после того, как за стеной что-то с диким звоном разлетелось в самые что ни на есть вдребезги, — опять ты свою дуру на полную громкость врубил. Ну, что я теперь со всем этим делать буду? — Последние слова звучали почти навзрыд.

С перепугу Он стал нажимать на все кнопки подряд, пока от нужной команды звук голосов не перешел на шепот. Возня в соседней комнате под аккомпанемент все того же бубнения, продолжаясь, стала медленно угасать, и через какое-то время стихла вовсе. Тогда, набравшись смелости, Он вновь решил сделать немного громче. Но опять ошибся и нажал на кнопку, расположенную рядом со звуком.

Пляшущие амазонки куда-то исчезли, а вместо них появились хаотичные, ни чем не связанные между собой сюжеты, после которых на экране предстала женщина среднего возраста, приятной внешности, и в отличие от тех девиц, одетая в строгий деловой костюм серого цвета.

С правильно поставленной дикцией, она, как ему показалось, обратилась прямо к нему.

— Добрый день. Я, Жанна Агалакова, приветствую всех на двухчасовом новостном выпуске телеканала ОРТ. Сегодня в выпуске… Очередной теракт произошел в Чеченской Республике. На фугасе, подложенном боевиками на трассе Гудермес — Грозный, был подорван БТР федеральных войск. Среди пострадавших один убитый и пятеро раненых, — на экране появился искореженный бронетранспортер, вокруг которого ходили вооруженные люди в камуфлированной форме. Диктор за кадром продолжал дальше освещать события данного происшествия. Затем последовал следующий сюжет, на совершенно другую тему. А потом еще и еще…

Он и не заметил, как на четвереньках, словно загипнотизированный подполз к экрану, от которого никак не мог оторвать взгляд. Внимательно слушая, Он старался не пропустить ни одного слова, ни единого жеста. И чем больше нового узнавал, тем больше у него в голове возникало предположений о том, что с ним сейчас происходит. Но каждое новое предположение отбрасывало в сторону старое, не давая предыдущее довести до логического конца. Единственное, что их объединяло, так это то, что все они при более близком рассмотрении казались полным абсурдом.

Ему уже начало казаться, что эта чехарда никогда не прекратится и Он так и останется стоять в этой огромной, круглой комнате с сотней дверей, за одной из которых скрывается истина — «Но где тот нужный ключ, хотя бы к одной из них?»

— Ну, а новости о погоде, вы узнаете от моих коллег на МетеоТВ.

Прежний диктор исчез, и вместо нее появилась другая миловидная дама, стоящая на фоне «живой» карты.

— Добрый день. Меня зовут Елена Пушкина. Я ознакомлю вас с прогнозом погоды на всей территории России. На сегодня, 25 апреля 2002-го года… — Больше Он уже ничего не слышал. Нужный ключ был найден.

Исступленно сев на пол, он невидящим взором уставился в одну точку на экране. Существующая реальность окончательно потеряла свои осязаемые контуры. В голове заевшей пластинкой крутилась только одна и та же фраза. — «Двадцать пятое апреля 2002 года, двадцать пятое апреля 2002 года».

На экране опять все изменилось. Наверное, Он снова задел кнопку пульта, из-за чего вернулся на предыдущий канал. На этот раз музыка уже не звучала. Вместо нее появился еще один диктор, внешний вид которого был похлеще, чем у пляшущих негров. Его одежду, кроме как лохмотьями, назвать было трудно. Коротко стриженые волосы торчали в разные стороны. В носу было что-то вроде серьги, а на правой руке виднелась большая прямоугольная татуировка с непонятным иероглифическим символом посередине.

Только спустя какое-то время, по мягкому и мелодичному голосу Он смог определить его пол. Определенно, это была женщина.

— Привет, это «News—блок» на Mtv. И с вами, как всегда, Тутта Ларсен. В этом выпуске вы узнаете…

Вплотную приблизившись к телевизору и с неподдельным изумлением изучая странный облик, Он, едва касаясь пальцами экрана, принялся водить ими по контуру ее лица.

— Так вот вы значит какие… Русские!!!

Глава 2

На следующий день.

Первое, что Он увидел, открыв глаза, это белоснежный потолок. — «Мой потолок»

Раньше Он никогда бы не подумал, что такая пустяковая вещь, как потолок, может так сильно поднимать настроение. И эта мягкая подушка с одеялом, от которой приятное чувство полудремы мягко разливается по всему телу. — «Значит, это был всего лишь сон» — «Ничего себе „всего лишь“. Лучше бы мне всю ночь Надежда Чепрага пела — стресс был бы и то меньше»…

— «А хотя… Все-таки жаль, что я тогда не прыгнул», — память быстро перенесла в годы отрочества, когда ему было лет шестнадцать, и Он был влюблен в девочку, имя которой, к сожалению, уже не помнил.

Жила она в соседнем дворе и не обращала на него никакого внимания. И тогда, чтобы произвести на нее впечатление, а заодно и узнать, что такое настоящий «адреналин», Он решил прыгнуть с парашютом. Всего один раз. Больше не требовалось. Придя в парашютный клуб и записавшись в секцию, Он прошел короткую программу двухнедельного инструктажа. Но вот, когда ДЕЛО ДОШЛО ДО ДЕЛА… Таким же солнечным утром, как и сейчас, Он решил что это не для него…

Потом, конечно же, долго корил себя за собственное слабодушие. Но время, как говорится, лечит. Кроме него и не находившим себе места родителям, о его идее «фикс» никому известно не было. Поэтому, к радости последних, обо всем этом Он очень скоро позабыл. «Последние» же в свою очередь деликатно никогда ему об этом не напоминали, стараясь лишний раз не смутить, за что Он им был искренне благодарен.

Ну, а потом было поступление в институт, где жизнь покатила совершенно в другом русле, и об этом инциденте Он уже вспоминал с иронией, рассказывая приятелям за пивом, что он, дурак, однажды чуть было не прыгнул, но мозгов хватило этого не делать.

— «И кто знает, как бы сложилась судьба, если бы я тогда поступил иначе? А так моя нынешняя жизнь меня вполне устраивает. У меня своя квартира. Пусть коммуна, но зато в центре Питера. Старенький „Бумер“ — но мой. Любимая девушка, хорошая работа, что еще надо для счастья. Нет, все-таки хорошо, что я тогда не прыгнул».

Пробежавшись глазами по потолку, он остановил взгляд на открытом окне, за которым росла акация. На ее массивной ветке сидел воробей и, возмущенно чирикая, разглядывал его то одним, то другим глазом.

— А тебе чего надо? — воробей на тональность его голоса еще громче защебетал.

— Благодать-то какая, тишина. И почему же я этого раньше не замечал? — «Может быть, потому, что возле моего дома никогда не росла акация, а окна выходили в колодец двора. Черт побери, где я?»

— Господин оберлейтенант, вы уже проснулись? — этот неожиданно прозвучавший нежный женский голос возымел действие кастрюли кипятка, вылитой за пазуху. Резко дернувшись в сторону, противоположную голосу, Он тут же упал с кровати.

Сильная, острая боль пронзила все левое плечо и обе ноги, но на этом неприятности не закончились. При падении Он умудрился «поздороваться» головой с тумбочкой, от чего она на пару секунд превратилась в «индейский бубен».

Приземлившись на пол, Он не знал, за что хвататься. К счастью, вовремя подоспела виновница этого позорного приземления, которая оказалась блондинкой с большими карими глазами и слегка приспущенными веками, что характерно для немцев. На вид ей было не больше восемнадцати лет, что делало ее больше похожей на ученицу выпускного класса, нежели на медсестру, хотя и весьма привлекательную.

— Что с вами такое? Вы не ушиблись?

С помощью медсестры Он взгромоздился обратно на кровать, которую недавно так спешно покинул.

— Лежите смирно, я сейчас позову доктора.

Поправив одеяло, она быстро исчезла за дверью. Теперь, оставшись один, Он смог осмотреться. Правда, осматривать, как оказалось, было нечего. Больничная палата по площади не превышала двенадцати квадратных метров. Вся мебель состояла из кровати, на которой он лежал, до боли знакомой тумбочки да маленького стола со стулом в противоположном углу. Кроме него, здесь никого не было. — «Прямо номер люкс».

Очень скоро дверь отворилась. В комнату вошел невысокий пожилой мужчина в белом халате со стетоскопом на шее. Судя по улыбке и доверительным чертам лица, можно было сказать, что этот человек относился к плеяде неисправимых оптимистов. Чуть поодаль за его спиной стояла та самая медсестра, с которой Он уже успел заочно познакомиться.

— И как чувствует себя наш герой? Вас, говорят, еще раз сбили?

— «Ха-ха-ха. Как смешно. Я смотрю, новости здесь быстро распространяются», — тут же про себя парировал Он. Девушка, как будто прочитав его мысли, быстро шмыгнула за спину доктора, постыдно опустив глаза.

— Ну ладно вам. Не обижайтесь. Нам не следует начинать так знакомство. Меня зовут доктор Клаус Хубер. А эту очаровательную особу, которая сразила вас наповал, зовут Хильда. Прошу любить и жаловать, — после слов доктора Хильда густо покраснела.

— Итак, как ваше самочувствие после восемнадцатичасового сна?

— Восемнадцать часов?

— Да, плюс-минус двадцать минут, — артистично сказал доктор, посмотрев на часы. — Ну, так как же мы себя чувствуем?

— Можно сказать, что я себя почти не чувствую.

— Для начала уже неплохо. Так, смотрим на кончик карандаша, — доктор Хубер стал плавно водить им в воздухе, изображая дворник. — Теперь посмотрите вверх, — доктор Хубер оттянул нижнее веко левого глаза. — У вас все еще продолжается тошнота?

— Да, — почему-то не задумываясь соврал Он.

— Голова кружится?

— Ну, так, не сильно. Но имеется, — Он опять лукавил, решив потянуть время, пока не разберется, что с ним происходит. Единственная проблема с головой заключалась сейчас в том, что у него на лбу рос «РОГ». И если в ближайшее время к нему не приложить что-нибудь холодное, то в скором времени его профиль грозил принять схожесть с носорогом.

— Я так и думал, у вас контузия, и, судя по тому, как вы активны, в весьма легкой форме. С предплечьем тоже ничего серьезного, осколки мы вытащили, так что оно скоро заживет.

Пока доктор занимался осмотром, Хильда принесла маленькую, эмалированную миску в форме полумесяца, которая без промедления пошла по столь необходимому сейчас назначению. Когда же Он крепко прижал ее к шишке, пульсация тут же передалась этой самой посудине, став методично содрогаться вместе с его рукой.

— Что же касается ног, то тут, — доктор остановился на полуслове, с взглядом, устремленным на «кастрюльку», которая скакала сейчас как угорелая, — все гораздо проще, чем могло показаться. Вы, наверное, очень везучий человек, раз умудрились так легко выпутаться из такой передряги. У вас всего лишь вывих обеих лодыжек и больше ничего. Так что можете считать себя счастливчиком, — по выражению лица доктора можно было сделать вывод, что он еле сдерживал улыбку, глядя на последнее «ранение» своего пациента. — У вас есть ко мне какие-нибудь вопросы?

Пора было испортить настроение этому неисправимому оптимисту. И Он решил действовать.

— Да. Где я нахожусь?

— А вы, что, еще не догадались? — доктор Хубер еще раз улыбнулся.

— Представьте себе, нет, — его серьезный тон стал потихоньку сбивать веселое настроение доктора.

— Ну как же!!! Вы находитесь в госпитале 56/358, недалеко от города Сен-Ло. Это ближайший госпиталь от вашего аэродрома.

«Сен-Ло? Где это, черт побери?»

Глядя, как пациент усиленно шевелит извилинами, доктор с каждой секундой становился все серьезнее.

— Вы себя хорошо чувствуете? Вы помните, какое сегодня число? — Доктор с Хильдой так низко склонились, словно пытались что-то разглядеть в его глазах.

В этот момент Ему даже не пришлось подыгрывать. Он действительно не имел ни малейшего представления о том, какое сегодня число, и где он находится. Так что теперь пришла очередь доктора «шевелить извилинами».

— Наверное, нет, — после продолжительной паузы неуверенно ответил Он.

Ему удивительно было слышать от себя такие фразы, напоминавшие сцену из дешевого кинофильма, из-за чего с каждой минутой все больше и больше росла мысль о том, что все это не настоящее и кем-то подстроено.

— А имя свое вы помните? Как вас зовут?

— Какое?

— Что какое?

— Какое сегодня число?

— Сегодня? — доктор почему-то переглянулся с Хильдой. — 30 мая 1943 года.

После этих слов состояние «больного» достигло критической отметки, потому как этой чудесной новостью доктор Хубер, как дубиной, огрел его по голове.

— Что за чушь вы несете? Какой на хрен 43-й год. Меня зовут Андрей. Андрей Коваленко, — в этот момент он себя почти не контролировал и был готов в любую минуту броситься на доктора с кулаками. — Что, пытаетесь из меня придурка сделать? Ага, дудки вам… Шоу мне тут устроили. Камерами небось все понапичкали. Ну, ничего, сейчас я вам устрою Фестиваль Народного Творчества.

Резко дернувшись, Он попытался встать. Но как только ноги соприкоснулись с полом, острая, режущая боль пронзила их почти до колен. Тело тут же конвульсивно согнулось пополам, и голова вновь соприкоснулась с поверхностью. К счастью, это была не тумбочка, а та самая эмалированная миска, которая незамедлительно полетела в окно. Через секунду послышался какой-то «колокольный звон», словно она встретила сородича.

— Какого черта? Кому там делать нечего? — раздался с улицы чей-то гневный вопль.

Хильда, быстро подбежав к окну, стала сбивчиво извиняться перед пострадавшим, который после недолгого диалога и вежливой просьбы согласился вернуть мединвентарь обратно на территорию госпиталя.

На этот раз все обошлось без жертв. Хильда с кошачьей ловкостью поймала ее на подлете к окну, предотвратив тем самым еще одну катастрофу. На тыльной стороне, в треснувшей паутине эмали, виднелась внушительная вмятина.

— Хорошо еще, что я в каске, а то бы вообще… — делился с кем-то своими бедами «потерпевший».

— Да пошли отсюда, пока они кровать не выкинули, — весело ответил его собеседник, которого эта выходка здорово развеселила.

— Давайте, давайте, проваливайте. Скажите еще спасибо, что она вместо этого корыта судно не принесла… Вот цирк, а?

Подняв глаза, Он увидел ошарашенных доктора и Хильду. — «Да, такого они еще, кажется, ни разу не слышали», — последняя вертела в руках злосчастную миску, не зная куда теперь ее деть. Однозначно можно было сказать одно — это не телевизионный розыгрыш, о чем красноречиво свидетельствовали раны на теле, которые, судя по непрекращающейся боли, были настоящими.

— «Значит, я действительно в больнице. И говорю на немецком, как на родном, а родной вспомнить не могу. Нет, я вообще ничего не понимаю…»

Гнев на все вокруг сменился каким-то нервным спокойствием, которое могло разрушить любое неосторожное слово. И оно тут же последовало.

— Вы вообще помните, что война идет? — непонятно к чему сказал доктор. Подбодрить, наверное, хотел.

От услышанного пациент доктора Хубера тут же залился громким смехом. И это его настроение «радостной истерии» тут же стало передаваться окружающим, особенно сильно отразившись непосредственно на самом докторе, судя по растерянному лицу которого, можно было прийти к выводу, что теперь уже ему самому нужна была медицинская помощь. Причем даже в большей степени, нежели его пациенту.

— Все будет хорошо, вы, главное, не волнуйтесь. Мне надо посоветоваться с коллегами. Хильда, займитесь пациентом, — доктор попятился к двери и очень скоро пропал из поля зрения.

— Да, — протянул Он, немного придя в себя.

Их взгляды неожиданно встретились.

— Он, что, ветеринар?

— Нет, — сдерживая улыбку, произнесла Хильда. — Гинеколог.

— О, нет… Я схожу с ума, а меня лечит какой-то акушер.

Хильда опять улыбнулась — «А она ничего, и не глупа. Хотя молчание не всегда признак ума», — как-то плавно и незаметно Он стал удаляться от нависших проблем.

— «Не все так уж и плохо. Надо на все смотреть с оптимистической точки зрения этого доктора Хубера. Ведь я после всего этого дурдома остался жив и почти невредим».

— «Хотя какой, к черту, оптимизм доктора», — способность здраво мыслить понемногу стала возвращаться к нему. — «Судя по истеричности, он не тот, за кого себя выдает»

— «А вот это-то как раз и необязательно. Одно другому совершенно не мешает, и эти качества спокойно могут уживаться в одном человеке.»

— «О??? Что это со мной? Я, кажется, разговариваю сам с собой… Приехали»

Подняв голову, Он опять натолкнулся взглядом на Хильду. Она по-прежнему стояла возле кровати, словно горничная, ожидающая указаний постояльца.

— Сколько вам лет?

— Восемнадцать.

— Сколько? — недоверчиво переспросил Он.

— Тринадцатого июня будет восемнадцать, — девушка сильно смутилась, но беседа определенно доставляла ей удовольствие.

— Так это совсем скоро.

— Да через три с половиной недели, если быть точной.

— «Бедняжка, она так торопится повзрослеть, что считает часы до совершеннолетия. Глупая, после двадцати так все поскачет, что только и будешь успевать весны считать. А потом осени.»

— «Что-то я захандрил, мне ведь самому только двадцать девять. Хотя это мне там двадцать девять, а здесь сколько? Надеюсь, не пятьдесят два?»

— Хильда, а сколько мне лет?

Этот неожиданный вопрос явно поставил ее в тупик.

— Я хотел спросить, сколько вы мне дадите?

— Ну, я не знаю, лет двадцать пять, — примериваясь, ответила она.

— «Да, с ней все понятно. У нее все взрослые дяди, у кого пушок под носом превратился в щетину».

Хильда протянула небольшое круглое зеркальце, извлеченное из кармашка белоснежного фартука.

— Вы, что, даже не помните, сколько вам лет? — с сочувствием произнесла она.

— Да нет, что вы, конечно помню. Просто… — в следующий момент Он как ужаленный дернулся в сторону. На него из зеркала смотрел совершенно другой человек, нежели тот, кого Он там привык постоянно видеть.

Вся правая сторона его «нового» лица представляла собой один сплошной синяк. Глаз заплыл, а зачесанные назад русые волосы почти полностью скрывала повязка. При более внимательном рассмотрении стало заметно, что лицо было немного вытянутым, губы казались слегка тонковатыми, хотя в целом черты были правильными. На вид смотревшему из отражения зеркала было не больше двадцати двух лет. — «Да, прямо настоящий ариец, которого, правда, переехали трактором»

— Ну и рожа. Неужели это чудовище — Я?

— Вы не волнуйтесь, синяки потом сойдут.

— «Вот это да», — до сих пор не веря в происходящее, Он тупо пялился в зеркало, продолжая щипать себя за щеку.

— Так это правда. Вы действительно не помните, — сейчас она на него смотрела с такой жалостью, с которой обычно смотрят на инвалида, которому на войне оторвало обе ноги вместе с мужским достоинством. От этого ее взгляда ему снова стало не по себе, отчего Он тут же решил переменить тему.

— И много у вас таких симпатичных фройлян в госпитале?

Похоже, это был не самый удачный вопрос, потому что моментально в глазах Хильды Он превратился из несчастного инвалида в блудливого кобеля. И из заботливого ее взгляд вдруг превратился в надменный. — «А она, я смотрю, с характером».

— Со временем вы сами обо всем узнаете, — холодно ответила Хильда и, повернувшись, собралась уходить.

— Постойте. Я не это имел в виду.

— Неужели? — Теперь сарказм звучал из ее уст.

— Скажите, а этот доктор, как его там?

— Хубер, доктор Хубер.

— Да, этот ваш Хубер он, что, единственное медицинское светило на всю округу?

— Нет, всего их четверо, но доктора Штроссмаера неделю назад отозвали на Восточный фронт. Доктор Штанцль на выезде в Алансоне, а у доктора Коха обострение язвы. Он, кстати, и есть начальник госпиталя. Поэтому доктору Хуберу приходится во всем самому разбираться, — скороговоркой докладывала Хильда. — Он к нам прибыл полгода назад из Франкфурта-на-Одере. Там у него была своя частная практика. Стране сейчас очень не хватает врачей, и он попал под мобилизацию. А вы бывали когда-нибудь во Франкфурте?

— Не помню.

Хильда едва заметно улыбнулась.

— Вообще-то он человек хороший. Только уж слишком становится ранимым, когда не может помочь людям.

— Это я уже успел заметить. Скажите, Хильда, а эти двое, которые вроде как потом должны появиться в госпитале, они тоже врачи по этой части?

— Нет, они очень хорошие военные хирурги. Вообще-то мы не совсем госпиталь, так, небольшая медчасть. Сами себя в шутку мы называем ППП — передвижной перевязочный пункт. Здесь боевых действий никогда не было. И, скорее всего, не будет. Так что я вообще не понимаю, зачем мы здесь.

— «Знала бы ты, как ошибаешься», — почему-то с сожалением констатировал Он.

— Ну как зачем? Меня вон от верной гибели спасли. Оказали, так сказать, гинекологическую помощь.

— Вы все шутите.

В приоткрытую дверь просунулось конопатое лицо со взъерошенными, огненно-рыжими волосами, в котором, благодаря больничному халату, легко было узнать постояльца местного заведения.

— Хильда, где ты ходишь? Тебя фрау Майлендер везде ищет.

— А кто такая эта фрау Майлендер?

— Это наша сестра-хозяйка.

И судя по тому, как быстро она попыталась удалиться, весьма строгая.

— Если вам что-то будет нужно… — произнесла она уже в дверях.

— Не беспокойтесь, со мной все будет в порядке, — напоследок заверил ее Он.

Хильда, еще раз улыбнувшись, скрылась за дверью.

Оставшись, наконец, один, Он смог поразмыслить над той ситуацией, в которую непонятно по чьей воле вляпался. В голове был один сплошной сумбур:

— «Итак, я сидел за компьютером и набирал эту чертову статью. Потом вспышка… самолет»,— после упоминания о самолете по спине пробежал холодок — «Да, до сих пор не верится, что я посадил эту штуку и остался жив. И как у меня это получилось, ума не приложу», — в памяти быстрым калейдоскопом пробежали вчерашние события. — «На следующий день я очнулся в госпитале. У меня оказались вывихнуты лодыжки обеих ног, из плеча вытащены осколки, а под правым глазом синяк размером в пол-лица».

— Он еще раз посмотрел на свою новую физиономию в зеркальце, заботливо оставленном Хильдой. — «Так, дальше. Что я узнал? На дворе 43-й год. Я где-то во Франции или Бельгии. Меня зовут Карл, как его там, а, Маер. Мне где-то от двадцати до двадцати пяти. И я офицер Люфтваффе. Полный бред. Хорошо еще, что не солдат наполеоновской армии где-то на реке Березина» — «Ну ладно. То, что со мной происходит, это абсурд. А в абсурд никто не верит. Поэтому в госпитале я буду в безопасности. Дальше меня вылечат и отправят обратно туда, откуда я пришел. Ха-ха. Обидно будет очутиться среди тех десяти миллионов немцев, которые пали в борьбе с „Красной заразой“. Стоп, стоп, стоп! Если сейчас лето 43-го, то выходит, что первый союзнический солдат появится здесь не раньше, чем через год. Так что время подумать у меня есть. Летать мне больше все равно не дадут. Кто пустит сумасшедшего психа без прошлого за штурвал самолета? А я им еще и помогу. Тогда меня по идее спишут из летного состава куда-нибудь на землю, и дело в шляпе.»

— «Постойте, постойте. А если это „куда-нибудь“ будет на Восточном фронте? Не-е-ет, меня такая перспектива не устраивает. Я ведь даже по-человечески сдаться в плен и то не смогу. По-русски сейчас я говорю так же, как два дня назад по-немецки. Кто ж мне поверит, что я русский, который родится через тридцать лет… Да и пленных, насколько я помню, наши брали с большой неохотой. Лишь только в самых исключительных случаях — когда патроны заканчивались их расстреливать».

— «Что же мне делать? Надо что-то решать…».

— «Думай, Андрюха, думай. Так, во Франции была сеть народного Сопротивления. Можно было бы со временем выйти на кого-то, а там и… Стоп, о каком Сопротивлении я говорю? Это же не кино. Здесь где зайдешь, там и выйдешь. Мигом запишут в жертвы антифашизма. Мне надо проваливать поскорее отсюда, а не заниматься ерундой. Но вот куда?».

— «Стойте… А это ведь неплохая идея насчет Сопротивления. Они же имели связь с англичанами и работали под их руководством. Вот они-то и могли бы мне помочь перебраться на ту сторону Ла-Манша или в Швейцарию. Та вообще не воевала и всю войну была нейтральной. Но проблема заключается в другом: кто мне поверит?» — в голове всплыли воспоминания о его прошлой жизни, до этого дурдома. От них повеяло каким-то нежным теплом, которого Он раньше почему-то не замечал. — «Валерка. Дом. Работа. Неужели я этого всего больше никогда не увижу и останусь здесь навсегда???»

— «Что же послужило источником всего этого? Не могло же все „вырасти“ на ровном месте. Может быть, этот Маер кому-то дорогу перешел не там где надо. Хотя о чем это я? Ведь проблемы сейчас у меня, а не у него. Он сейчас, наверное, где-то… Да, кстати, где он сейчас??? Надеюсь, что в аду. Но если он туда не попал, то где же он??? И что со мной случилось в моем времени??? А работа??? Мне же двадцать девятого статью в набор сдавать!».

— «А может быть, я просто умер? Тогда в ад попал не он, а я».

— «Нет, судя по последствиям, определенно, это я кому-то дорогу перешел… Но кто это мог быть или что? Всю свою сознательную жизнь я ни в кого не верил, в том числе — в бога. С ясновидящими, экстрасенсами и прочими шарлатанами никогда не встречался. Правда, нет. Один раз все-таки было», — в его памяти всплыл тот забавный случай, когда на первом курсе института Он попал в колхоз, где на ферме дояркой работала одна цыганка. Не понятно, как она умудрилась «опозорить» свой род такой профессией, но, тем не менее, все было именно так. Тут следует заметить, что, несмотря на благочестивый образ новой профессии, время от времени в ней просыпались родные корни, и она по очереди веселила всю их студенческую братию своими предсказаниями. Ни одно, кстати сказать, так и не сбылось, а ему она сказала, что жизнь у него скоро изменится. — «В погонах тебя вижу».

— «Чего ж ты мне, дура старая, не сказала, что они будут немецкими?» — его тогда это жутко развеселило. Он ведь вовсю «косил» от службы в доблестных вооруженных силах. Уже давно был готов белый билет, из-за метрики которого его не то что в армию, а даже в колхоз с трудом взяли. — «Хотя что бы это тогда изменило? Да и времени сколько прошло. Уже лет десять, наверное. В любом случае это не она. Разгадка находится здесь, я это чувствую. Надо будет поковыряться в биографии этого фрица. В нем дело…».

Его дальнейшие размышления прервали нежданные посетители. Ими оказались доктор Хубер и, как Он чуть позже узнал, доктор Кох. На вид ему было примерно столько же лет, сколько и его коллеге, но на этом все сходства заканчивались. Сухопарая фигура, впалые глазницы и асфальтный цвет лица делали его похожим на египетскую мумию. Взгляд был, что называется, рентгеновским. При общении с людьми такого склада создается чувство, словно, когда они смотрят вам в глаза, то заглядывают прямо в душу, от чего становится немного не по себе.

После недолгого, но более компетентного осмотра доктор вынес свой диагноз.

— Судя по симптомам, у вас ретроградная амнезия.

— Спасибо, я уже догадался.

— И откуда же, позвольте узнать? — Сейчас доктор стал чем-то напоминать скульптуру того «инопланетянина», которую изваял Церетели в Петропавловской крепости, назвав Петром Первым. Хотя портретного сходства между ней и Петром было ровно столько же, сколько между средним жителем Демократической Республики Конго и таким же средним какого-нибудь там Монако или Люксембурга.

— Откуда, откуда. Из телеви…

— Извините, я не совсем понял, что вы сказали? — доктор «Франкенштейн» продолжал буравить его своим взглядом, из-за чего легкий дискомфорт стал принимать более тяжелую форму. Врать становилось все сложнее. — Теле — что?

— Доктор, а к чему вы мне эти дурацкие вопросы задаете? Вы что не видите, что я…

— Эти дурацкие вопросы я задаю для вашей же пользы! — резко прервал его доктор Кох. — Доктору Хуберу вы сказали, что вас зовут Андрей Коваленко. Почему? Это ведь русское имя, не так ли???

— «Вот и все. Это конец. Меня сейчас доведут до ближайшего оврага и там шлепнут…» — Он снова начал впадать в оцепенение, как тогда в самолете, предчувствуя катастрофу.

— Не молчите, вы слышали вопрос?

— Я не знаю… — единственное, что из себя смог выдавить Он.

— Может быть, вы встречались с этим человеком, когда были на Восточном фронте? Откуда-то ведь вы должны были его знать, раз это имя первым пришло вам в голову.

— «У-у-у-ф». — С плеч моментально рухнула та глыба, что так крепко прижимала его под натиском вопросов доктора Коха.

— «Голова моя садовая, я же Карл Маер. Какой, к черту, овраг? У меня же ретроградная амнезия. Как я мог об этом забыть?». — К нему стало возвращаться былое чувство уверенности, и Он тут же стал импровизировать.

— Вы знаете, у меня в голове вертится много лиц. Но кто они, я никак не могу вспомнить. Другие определяются как-то сами. Много сюжетов из детства. Все это так перемешано, что трудно во всем разобраться.

— То есть? Какие факты вы не помните? — доктор едва заметно улыбнулся, поняв, что сказал глупость.

— «Видимо, в его врачебной практике такие случаи, как у меня, встречаются нечасто. Хотя какие, к черту, случаи, как у меня? Если бы он знал хотя бы пятьдесят процентов того, что знаю я, то наверняка бы занял палату напротив».

— Я хотел спросить, что вы вообще помните. Может быть, отдельные события вашей жизни, какие-то переживания, — поведение доктора заметно изменилось, в голосе стало чувствоваться сильное желание помочь.

— Сегодняшний день хорошо помню, — не зная с чего начать, сказал Он.

— Это уже хорошо, — произнес доктор Кох. — Но сейчас меня больше интересует вчерашний день. Что вы о нем помните?

— Вы знаете, честно говоря, немного. Помню, как пришел в себя в кабине самолета. Потом я с кем-то говорил по рации. Мне помогали с управлением. Затем пошел на посадку, а дальше я отключился. Я ведь его посадил? Да? Никто больше не пострадал?

— У него стало возникать такое чувство, что говорит сейчас не он. Все слышалось как будто бы от третьего лица.

— Ну, не волнуйтесь так. Вы здесь — значит, его, я так думаю, вы посадили. А что касается пострадавших, то вы единственный. В противном случае, их тоже должны были бы доставить к нам, — доктор сделал небольшую паузу, что-то обдумывая. — Вам надо набираться сил. Мне все понятно.

Встав со стула, он отодвинул его обратно к тумбочке.

— К сожалению, в этих условиях мы не сможем вылечить ваш искалеченный разум. Только тело. При амнезии память может вернуться через день, а может и через месяц, поэтому еще рано отчаиваться. В любом случае, я вам точно гарантирую, что как только пойдете на поправку, вас тут же переведут в гарнизонный госпиталь в Кане, где смогут оказать более квалифицированную помощь.

Пожелав ему напоследок приятных сновидений, они тихо удалились. Доктор Хубер, не проронивший за весь осмотр ни единого слова, выглядел как-то виновато и все время отводил глаза в сторону, видимо, стыдясь инцидента, произошедшего накануне.

За окном уже давно вступила в свои права ночь. Еще раз посмотрев в кромешную темноту, Он вдруг понял, как сильно устал.

— «Да, денек был трудный, пора спать»

* * *

31 мая 1943 г.

госп. № 56/358.

Утром его разбудила Хильда.

— Доброе утро, Карл. Время принимать лекарства.

Открыв глаза, Он почувствовал все прелести раннего подъема. Но вместе с тем на душе стало как-то легче, словно ночь забрала с собой часть тех потрясений, которые пережил за последние три дня. И это странное имя Карл уже не звучало, словно карканье вороны, став чем-то неотъемлемым и само собой разумеющимся.

— «Да, дружище, теперь ты Карл. И с этим ничего не поделаешь».

— Доброе оно тогда, когда ты встаешь в половине двенадцатого, а не в восемь,— вслух пробурчал он, посмотрев на будильник.

Хильда, как будто не замечая хамства, продолжала добросовестно выполнять свои обязанности, выкладывая на поднос таблетки и порошки, предназначенные для него. Маленькая горсточка незаметно превращалась в маленькую кучку.

— Надеюсь, что это на все отделение? — с надеждой в голосе спросил Он.

— Нет, это все вам, и выпить это вы должны в моем присутствии, — наставительный тон делал похожей ее на школьную учительницу, а его на лоботряса-ученика, отказывающегося делать домашнее задание.

— Хотя бы завтраком для начала покормили.

— После завтрака будут другие лекарства.

— Другие???

Немного поморщившись, Он, смирившись с судьбой, начал одну за другой поедать эту «отраву». После всей процедуры Хильда всунула ему в рот градусник и попыталась быстренько улизнуть.

— А вы не боитесь, что я его тоже сожру? — пробурчал новоиспеченный Карл, не высовывая градусник изо рта.

— Нет. Он не вкусный.

— Ну, не убегайте же, побудьте со мной хоть пару минут.

— Сейчас не могу. Мне надо разнести лекарства до начала осмотра. Но обещаю, как только освобожусь, я к вам тут же загляну.

— Не сомневаюсь. Ведь у меня во рту ваш термометр.

Она еще раз улыбнулась и исчезла за дверью.

— «А все не так уж и плохо. И при других обстоятельствах…».

— Но не успел Он насладиться своим одиночеством, как в палату вошла целая делегация из пяти человек.

Среди «делегатов» были доктор Хубер — со своей «неизменной застенчивостью», доктор Кох — с «приветливым взором», какая-то пышногрудая фрау бальзаковского возраста в форме медперсонала госпиталя и замыкали процессию два офицера с накинутыми на плечи белыми халатами.

Тому, что постарше, было лет пятьдесят. У него были черные волосы, аккуратно зачесанные назад, и тонкие холеные усики, делавшие внешность довольно выразительной. Второй был где-то его нынешним ровесником с ничем не примечательной, слащавой внешностью. Даже невооруженному взгляду сильно бросался в глаза тот факт, что молодой офицер стоял какой-то серой тенью старшего, периодически озабоченно поглядывая в его сторону. Видать, тот был большой шишкой. Но так как нашему герою в рядах Люфтваффе приходилось служить всего третьи сутки, то о звании обоих он не имел ни малейшего представления.

— Как вы себя чувствуете, Карл? — медленно и с расстановкой произнося фразы, начал доктор Кох.

— Да вроде ничего, — пробормотал тот, не вынимая градусник изо рта.

Он никогда раньше не был в Гестапо, но при общении с доктором Кохом, возникало такое чувство, что тот вполне мог бы подрабатывать там на «полставки». — «Ему даже прикасаться к человеку не надо. От одного „нежного“ взгляда в дрожь бросает».

Доктор медленно подошел к кровати.

— Вы хорошо спали?

— Да.

— Это вам, наверное, мешает? — доктор Кох вытащил градусник изо рта и, посмотрев на показания, положил на тумбочку.

— Тошнота, головные боли продолжаются?

— Уже вроде меньше, — нерешительно соврал тот.

Доктор Кох стал быстро проводить осмотр. Из-за чего пациент, периодически не успевая вовремя выполнять указания, стал чувствовать себя слегка не в своей тарелке, а четыре пары глаз, следивших за каждым его движением, делали это чувство все более и более убедительным.

— Вам знакомы эти люди? — произнес доктор после окончания осмотра.

Отойдя в сторону, он позволил лучше рассмотреть обоих офицеров, продолжавших так и стоять в стороне и с каким-то нездоровым изумлением рассматривать его, как экспонат Кунсткамеры.

— Вы можете сказать, кто эти господа офицеры? — неожиданно подал свой голос доктор Хубер.

— Навряд ли.

Если бы Он сейчас был при других обстоятельствах, то ему, наверное, было бы трудно выкручиваться. Но Он действительно мало что знал о том, что спрашивал доктор. Поэтому неуверенность в данной ситуации только усиливала его позицию. — «Главное сейчас — не сболтнуть чего лишнего».

Всеобщее молчание прервал старший офицер.

— Я оберст Кюстер. Командир полка, в котором вы служите.

При упоминании об авиации по спине опять пробежал холодок.

— «Неужели это все не сон?» — За то небольшое время, которое прошло со дня его появления здесь, Он твердо убедил себя, что все это настоящее — оно осязаемо, а значит, Он не спятил. Но каждый новый человек, появлявшийся в его жизни с потоком новой информации, склонял чашу весов в обратную сторону. — «А может быть, весь мир сошел с ума. И я единственный, кто еще хоть что-то понимает в этом бардаке».

— А это Отто фон Ливен, ваш товарищ, — Кюстер пропустил вперед молодого офицера. Тот сделал шаг и, улыбнувшись, кивнул головой.

— Здравствуй, Карл, как поживаешь?

Его голос был очень знакомым. Несомненно, это был никто иной, как «Второй».

— Его-то вы узнаете?

В ответ он лишь в очередной раз отрицательно покачал головой.

— Доктор сказал нам, что у вас частичная потеря памяти, но я не думал, что все так… — Со стороны отчетливо бросалось в глаза то, что Кюстер обращался к Карлу, как к человеку с расстроенной психикой, тщательно разжевывая каждое слово.

— Скажите, а что тогда произошло, — неожиданно преобразился «пациент», совершенно искренне задав вопрос, мучавший его все это время.

— Это была вынужденная мера, — судя по тону Кюстера, объяснение давалось ему нелегко. — Они прошли все рубежи обороны и уже почти вошли в черту города. Мне ничего не оставалось делать, как приказать майору Бренеке вести вас в зону действия нашего ПВО. Ведь, дойди они до города, беды не избежать, там же эти чертовы склады ГСМ. Они хорошо знают, что горючее — наша Ахиллесова пята. Поэтому и стремятся во что бы то ни стало взять нас за горло. — На лице оберста вдруг появилось выражение отчаянной ярости по отношению к тем, кто каждые сутки высыпал сотни тонн бомб на эту землю, разрушая ее города и инфраструктуры. Хотя на Францию ему было по большому счету глубоко наплевать. Ведь большая часть сил устремлялась дальше на восток, к его родной Германии. И с каждым днем их силы все более и более крепли. Теперь они уже летали и днем, а он никак не мог этому помешать.

— Но пока у нас в Люфтваффе есть такие отчаянные парни, как вы, Карл, им нас не сломить. — Кюстер подошел поближе и, взявшись за дужки кровати, стал походить на оратора в сенате древнего Рима. Поправив «тогу», которую ему заменял больничный халат, он продолжил. — Досадно только, что вас сбили наши, но…

— То есть наши?

— По словам ведомого, недалеко от вас разорвался зенитный снаряд. Это и послужило причиной всех бед.

— «Вот это номер, я-то во всем американцев клял за меткую стрельбу. А тут оказывается, комплименты были не по адресу»

— Но вы все равно молодец, блестяще справились с заданием. Если бы не ваша атака, которая отвлекла янки, то паре майора Бренеке навряд ли удалось сбить этого монстра. Две летающие крепости за один день — это совсем неплохо. Один самолет, правда, сбили эти олухи-зенитчики. На обратном пути… — его праведный гнев неожиданно сменился раздражением, а Отто за его спиной стоял, не дыша, во всю сдерживаясь, чтобы не улыбнуться.

— До города с бомбами дошел только один «Б—17[7]» . Двое других были повреждены и сбросили груз еще на подходе. К нашему счастью, их штурман-ковбой оказался не таким уж и метким. Бомбы легли в трех километрах от складов, уничтожив целый рабочий квартал.

— И что, много человек погибло? — тут же участливо переспросил доктор Хубер.

— В этой части города никто не расквартирован, поэтому среди наших только двое раненых. А что касается гражданских, то там погибло около сорока человек, это вместе с пропавшими без вести. Завалы до сих пор разгребают.

— Майор Бренеке очень высоко о вас отзывался, — продолжил Кюстер — Правда это касается только вас, а не ведомого.

— А что с ним не так?

— Майор написал на него рапорт о «недостойном поведении во время боя». Я его завизировал, так что Хольцера в скором времени ожидает трибунал.

— Подождите, о каком трибунале идет речь. Что он совершил? — Только сейчас до него дошло, что «ведомый» и есть тот человек, которому Он обязан жизнью.

— После того, как вас ранило, он, не доведя атаку до конца, вышел из боя.

— Хорошо, а причем здесь майор, ведь это мой ведомый, а не его, к тому же майора поблизости тогда не было.

— Какая разница, чей ведомый. Вы что, забыли, что оба являетесь подчиненными майора Бренеке. Его никто еще не снимал с должности замкомполка, — интонация оберста приняла раздражительный тон. По-видимому, он был еще тот служака и не любил, когда подчиненные нарушали субординацию.

— Я хотел сказать другое, — неожиданно в голову пришел аргумент, который тут же пошел в дело.— Он выполнял мой приказ.

— Какой приказ? — Кюстер повернулся вполоборота к доктору Коху, растерянно поглядывая то на него, то на Карла.

— Я приказал ему выйти из боя, после того как был ранен, — замешательство Кюстера придавало еще больше уверенности, от чего его речь становилась более убедительной. — У него одного не было никаких шансов.

— Но постойте, как вы можете помнить о том, что отдавали приказ, если у вас амнезия и вы вообще ничего не … — Кюстер осекся на полуслове.

— А я не говорил, что я ничего не помню, — спокойно ответил Карл — После взрыва я действительно потерял из своего сознания большую часть того, что со мной было в прошлом. Но потерял-то я ту часть, которая произошла до взрыва, а не после. Ведь после него я еще сам умудрился посадить самолет. Не так ли?

Кюстер вопросительно уставился на доктора Коха, ища у того поддержку. Но доктор, к его изумлению, только кивнул головой, подтверждая тем самым слова Карла, чем окончательно вывел его из равновесия.

— Хорошо, а почему тогда вашего приказа не слышал майор Бренеке?

— У него, если я не ошибаюсь, были какие-то неполадки с рацией, он сам сказал, что принял наш радиосигнал на расстоянии около километра. Не так ли, Отто?

После реплики, обращенной к нему, Отто заметно изменился в лице. По-видимому, он был еще тот жук. Это хорошо чувствовалось еще тогда, при их первом разговоре в воздухе. Сейчас же, оказавшись между двух огней, ему ничего не оставалось, как засунуть свою лояльность куда подальше, что, судя по «кислой роже», делать ему совершенно не хотелось.

— Да это так, майор говорил, что их разговор он принял на расстоянии одного-двух километров.

— А вы в течение боя хорошо принимали радиосигнал? — не унимался Кюстер.

— Да, господин оберст.

— Хорошо, тогда скажите, вы слышали, как оберлейтенант Маер отдавал приказ о выходе из боя оберлейтенанту Хольцеру?

Разговор стал принимать странный оттенок. Создавалось такое впечатление, что это была не госпитальная палата, а заседание суда, где оберст Кюстер выступал одновременно в роли прокурора и судьи, Карл был адвокатом, Отто свидетелем, а все остальные присяжными.

— Нет. — Отто сделал небольшую паузу, — но, возможно, я этого просто не услышал. Ведь шел бой. И я был весь занят предстоящей атакой.

— Но я ведь тоже ничего не слышал, хотя все время находился на командном посту, — Кюстер сделал паузу. Он сейчас был в тяжелом положении: после того, как так восхвалял Карла, тот перевернул все с ног на голову. И теперь ему надо было принять какое-то решение. — Я надеюсь, что вы сейчас не выгораживали своего бывшего друга, а были с нами честны и откровенны. Не так ли?

— Именно так.

— Хорошо, я еще подумаю над этим делом. Но Хольцер все равно будет наказан, у него и без рапорта майора все личное дело во взысканиях, так что гауптвахта ему обеспечена, — интонация Кюстера была скорее примирительной, нежели порицательной. По-видимому, он пришел к компромиссу и теперь пытался «сохранить лицо».

— Ну, нам пора, — произнес он, бегло взглянув на часы. — Рад был видеть вас, Карл, в добром здравии. Надеюсь, что к выздоровлению техники отреставрируют вашу старушку, и вы, так сказать, с новыми силами сможете дальше громить врага.

От последних слов Кюстера к горлу опять подкатил ком. Но тут неожиданно на помощь пришел доктор Кох.

— Ну, я бы не стал сразу уж так говорить о полетах. Рано еще делать какие-то выводы. Все покажет время…

— Да ладно, знаем мы вас, — с наигранным раздражением прервал его Кюстер — Вам ведь только и надо, как бы нас на землю списать. Показать, кто здесь главный. — Кюстер артистично указал пальцем в пол. — Но знайте, его мы вам не отдадим.

Он уже было пошел к двери, но, резко остановившись, опять обратился к Карлу.

— Ах да, чуть не забыл, зачем пришел. — Улыбнувшись, Кюстер отдал дань собственному остроумию. — Вчера пришел приказ из Берлина, так что хочу вас поздравить. За тот Веллингтон[8], который сбили в начале прошлого месяца, вас наградили «Крестом военных заслуг» 2-го класса.

Последняя новость окончательно лишила «новоиспеченного асса» дара речи. Такой оборот ему трудно было себе даже представить.

— «Да… Дед мог бы мной гордиться»

В комнате воцарилась гробовая тишина. Все присутствующие, приветливо улыбаясь, ожидали, когда «счастливчик» наконец-то закроет рот и что-то скажет.

— Извините, какого класса?

— Да, да, Карл, я и сам знаю, что вы заслуживаете большего. Ваши былые заслуги, а также исполнительность и самоотверженность при выполнении воинского долга были мной приняты во внимание, когда я подавал наградной рапорт. Но эти жопоголовые штабисты, — Кюстер мельком оглянулся на медсестру, компания которой его явно раздражала, мешая изъясняться на привычном для него языке, — решили, что вы недостойны «Железного креста» 1-го класса. Как же! Для них это не подвиг. Вот если бы вы разбомбили Букингемский дворец вместе с королем или штаб-квартиру королевских ВВС в Фарборо, тогда пожалуйста, — последние слова он почти выкрикивал, обращаясь к кому-то свыше.

В эти минуты Кюстер, благодаря своим усикам, был похож на разгневанного таракана. Прямо как сюжет из сказки. И муха— цокотуха тоже имеется. Вопрос стал только о том, кто будет спасительным комариком?

— Ну, я думаю, для первого раза этого вполне достаточно, — своевременно вмешался доктор Кох. — Карлу информацию о его прошлом надо давать порционно, соблюдая этакую информационную диету. И у меня к вам, господин оберст, по этому поводу будет маленькая просьба. — Доктор провел рукой по направлению к двери, предлагая всем выйти.

— Да, да. Мы и так задержались. Выздоравливайте, Карл. Мы вас еще обязательно навестим.

Вся процессия, не торопясь, потянулась к выходу. Все, кроме Отто, который, подойдя к Карлу, положил на тумбочку что-то вроде барсетки.

— Думаю, что это тебе пригодится.

— Да, спасибо, — автоматически ответил он, даже не имея представления о том, что находится внутри «этого».

— Я еще загляну попозже. Выздоравливай.

Когда Он остался один, его внимание первым же делом привлекло таинственное «это», оставленное Отто. На кожаной верхней части лицевой стороны красовался орел на фоне свастики.

— Да, начало интригует. Интересно, а что же внутри?

А внутри оказались всего лишь туалетные принадлежности. Опасная бритва, помазок, одеколон, от запаха которого из палаты гурьбой повылетали все мухи. И то, что ему сейчас было необходимо больше всего, — зубная щетка.

— «Не густо. Но, по крайней мере, я хоть первый раз за трое суток зубы почищу. Вот как бы мне повторить вчерашний подвиг и доковылять самому до умывальника. Да, это проблема». — Он сразу вспомнил, как вечером на него в коридоре наткнулась сердобольная Хильда, которая и помогла дойти до пункта назначения. Нечто подобное следовало совершить и сейчас, но уже без чьей-либо помощи.

— «Ладно, Андрюха, пора в путь. Хотя какой я теперь, к черту, Андрюха, теперь я Карл. Карл Маер. Время совершить подвиг, дружище Карл. Ведь не зря же тебя „Крестом“ наградили. Хорошо еще, что не деревянным».

* * *

29 апреля 2002 года

Санкт — Петербург,

квартира Андрея Коваленко

— Солнце взошло. Пора на плантацию, — прямо над ухом прозвучал звонкий, женский голосок.

Он уже давно не спал и, нежась в полудреме, старался найти повод для полного пробуждения, который так неожиданно нашелся. Хотя правильней было бы сказать, что он его сам нашел. И теперь, во всю тормоша, надеялся привести в чувство.

— Все, все. Я встал.

Сев на кровать и спросонья хлопая ресницами, он пытался разглядеть свою нежданную гостью. Она, в свою очередь, даже после пробуждения продолжала игриво тормошить за руку, совершенно не обращая внимания на его раздражение.

— Хватит, — почти прокричал он.

Тряска тут же прекратилась. И ему, наконец, удалось, как следует рассмотреть своего «мучителя». Им оказалась молодая, привлекательная особа, примерно его возраста. В ее внешности все было какое-то оптимистически-жизнерадостное. Небольшой носик, живые и озорные глазки, незамысловатая прическа. С виду она чем-то походила на какого-то юркого и шаловливого зверька.

Совершенно не обидевшись на его хамский вопль, она спокойно присела на край кровати и, слегка прищурившись, стала изображать заговорщицкую гримасу.

— Как поживает мой Андрюшка-раскладушка? — наклонившись, она играючи слегка боднула его головой в живот. По всему телу мягкой дрожью пробежала приятная волна легкого возбуждения.

Злиться больше почему-то не хотелось, но он так и не понял, кто перед ним находится.

— «Может быть, она вообще ошиблась адресом? Хотя не похоже…».

— Как ты сюда попала? — хрипло произнес он, пытаясь убрать с лица это дурацкое выражение, отражаемое зеркальной гладью аквариума.

Но вместо ответа она по-прежнему продолжала, хитро щурясь, корчить смешные рожицы, изображая его похмелье.

— Ты это что, сам все выдул? Без меня? — воскликнула она, заметив батарею пустых бутылок, выстроенных в дальнем углу комнаты.

Встав и подойдя к письменному столу, девушка положила на него связку ключей, точь-в-точь напоминающих его собственные.

— О-о-о. Рациональное использование денег. Водка плюс пиво. Ну и как голова? Ничего в ней не болит?

— Да так, немного, — пробурчал он, обведя взглядом комнату, в которой после вчерашнего «праздника души» творилось что-то невообразимое. Вещи из шкафа были разбросаны по полу. Телевизор по-прежнему работал, показывая черно-белую хронику военных лет, а на письменном столе, в луже пива, плавали какие-то важные документы «прежнего хозяина».

— У тебя что, двадцать три неотвеченных вызова? — с изумлением произнесла она, вертя в руках мобильный телефон, которым он так и не научился пользоваться.

— Не знаю, я не считал.

— Ха, ха, ха. Как смешно. А я, дура, звоню ему с утра до ночи третий день подряд. Уже думала, что-то случилось. А он здесь, как Ленин в «Разливе», к революции готовится, — с выражением произнесла она, бросив взгляд на пустые бутылки. — Ты, что, хочешь работу потерять?

Не зная, что ответить, он лишь глупо улыбнулся.

— У нас времени ровно до обеда. То есть сорок пять минут. Если ты до этого времени не покажешь Гольцману готовую статью, то тебя уволят. А потом и меня за компанию. Так что на сборы пять минут.

После ее слов в Андрее вслед за телом неожиданно проснулось чувство ответственности за «новое я», которое по его же вине было так изрядно потрепано. Быстро вскочив с кровати, он тут же, несмотря на присутствие «незнакомой» женщины, принялся переодеваться. Ему почему-то совершенно не хотелось причинять никому неприятности. К тому же его новая знакомая умела так убедительно изъясняться, что повторять дважды не пришлось.

Только когда он уже почти закончил с переодеванием, в его голове вдруг всплыл эпизод разговора, которому раньше он не придал особого значения.

— А этот Гольцман, он кто? — неподвижно застыв посреди комнаты в одной штанине, спросил Андрей.

— «Он, что, надо мной издевается? — Знает же, как я не люблю, когда он начинает так себя вести» — с раздражением промелькнуло в голове Леры.

— Если ты вчера пропил последние мозги, то я тебе напомню. Это наш главный редактор.

— А он, что, еврей?

— А ты, что, антисемит?

— Да.

— И давно?

— С тех пор, как вступил в НСДAП[9].

— Ну, знаешь, ты так еще не разу не гнал.

— Ты мне не ответила. Он еврей?

— Нет, узбек. А фамилию сменил специально, чтобы попасть на землю обетованную, — на лице Валерии не осталось и следа того хорошего и жизнерадостного настроения, в котором она пребывала еще совсем недавно. — У тебя еще есть ко мне вопросы?

— Да. Кто ты такая?

— Да пошел ты… — швырнув на кровать его мобильный, она направилась к выходу, но у самых дверей вдруг остановилась.

— Когда навеселишься, спускайся вниз. Я буду ждать в машине.

Проводив ее взглядом, Андрей продолжил штурмовать непослушную штанину. — «Еврей… Еще не хватало, чтобы я здесь на них горбатился…»

Глава 3

10 июня 1943 г.

Госп. № 56/358

— А если я вот так пойду? — лицо рыжего исказилось вопросительной гримасой.

— Да ходи ты как хочешь.

Пару часов назад его юный соперник считал, что шахматы и шашки — это одно и то же. А теперь, после того, как он узнал правила, Карл находился в нескольких шагах от мата. — «И как я умудрился довести дело до такого позора. Во всем Хильда виновата».

— Господин оберлейтенант, ну что, вы будете ходить? — У рыжего было такое выражение лица, как будто у него забрали любимую игрушку.

— Да, конечно, — Карл пошел первой попавшейся под руку пешкой.

— Не-е, я вас «съем», — рыжий помахал в воздухе ферзем, который стоял на этой диагонали.

— Да, да. Ты, наверное, прав, — игра уже не доставляла Карлу того удовольствия, которое он испытывал, когда объяснял этому оболтусу правила. Тогда тот все переспрашивал по несколько раз, а потом клал фигуру на место и ходил неправильно. Сейчас же, видимо, пришел час расплаты.

Этого рыжеволосого непоседу звали Феликс. Он относился к той категории «туго догоняющих» людей, над которыми все вечно потешаются. И хотя Карл не был сторонником такого рода развлечений, тем не мене иногда его так и подмывало с ним «побеседовать».

В свои неполные семнадцать лет он умудрился закончить всего только пять классов. Больше, как считал его мудрый родитель, для работы на ферме было просто ни к чему. Тут, кстати, следует заметить, что последний в свое время ограничился лишь трехлетним обучением, по праву считая образование сына сродни Академии Наук.

Но не все в Феликсе было так безнадежно, как могло показаться с первого взгляда. Каждый человек, пообщавшийся с ним несколько дней, понимал, что тот был не так глуп, как усиленно пытался показать. Просто деревенская жизнь, кроме которой он ничего не видел, отложила свой заметный отпечаток, попутно снабдив обширным багажом маленьких «деревенских» хитростей, одна из которых заключалась в фантастическом умении все «нечаянно» крушить.

За полторы недели общения с ним Карл заметил, как тот очень умело пользовался положением простачка и недотепы в своих целях. Редкое поручение он выполнял без ущерба для просителя. В результате круг людей, пытавшихся его как-то использовать, сократился до одной Хильды, по которой он безнадежно сох. А она, как оказалось…

— Ну так что? Вы будите ходить?

— Может быть, вот так, — Карл вывел вперед коня, сделав тем самым еще один бездарный ход.

Рыжий же, обхватив обеими руками голову, стал разрабатывать очередной коварный ход. Смотря на него со стороны, можно было подумать, что он играет на родовую ферму со всеми ее поросятами и курами, и от его предстоящего хода зависит вся их будущая жизнь.

Быстро отключившись от созерцания умственных напряжений своего соперника, Карл моментально отстранился от происходящего. Из головы все никак не выходило произошедшее накануне, опять перенося его во вчерашний день.

Все началось как обычно. В восемь утра его попыталась разбудить Хильда, но это ей удалось не сразу. Его нежелание просыпаться было превыше всех норм распорядка дня. И тогда после получасовых уговоров она зашла со стаканом холодной воды. В том, что она холодная, Карл убедился еще тремя днями раньше. Когда в ходе его акта «утреннего неповиновения» Хильда, исчерпав все аргументы, прибегла к грубой физической силе — оросила его изо рта половиной стакана этого «жидкого азота». После той выходки Карл думал, что разорвет ее на части, так был зол. Он даже попытался вскочить с кровати, что-то гневно крича. Но увидев ее перепуганное лицо, моментально остыл, как будто до него только дошло действие той воды. Хильда тогда ему ничего не сказала. Она вообще с ним не разговаривала два дня. И только вчера ему удалось с ней помириться.

К ней вообще в отделении было особое отношении. Детский максимализм и бескорыстное желание всегда прийти на помощь делали ее всеобщей любимицей. И от этого ему как-то вдвойне было не по себе. Теперь же, когда их отношения снова наладились, он старался не усугублять ситуацию. Она со своей стороны делала то же самое.

— Ну, что вы выбираете? Душ? Или все же откроете глаза.

— Хильда стояла посреди комнаты и тихо постукивала градусником по стакану. — Я и так делаю поблажку, приходя к вам в последнюю очередь.

— Хорошо, хорошо, я почти встал.

— Почти не считается, — она положила на тумбочку причитающиеся ему лекарства.

— О, опять эта отрава.

— Эта, как вы говорите, отрава почти поставила вас на ноги.

— Почти не считается,— пытаясь скопировать ее тон, произнес в ответ Карл.

Хильда улыбнулась и стала что-то писать в его больничной карте, а он тем временем принялся поглощать свой лечебный «завтрак».

— Что вы там пишете, Хильда? Какую-нибудь очередную гадость, после которой мне еще чего-нибудь пропишут?

Никак не отреагировав на слова, она продолжала делать вид, что не замечает его.

— Скажите, я надеюсь, от этих химикатов, которыми вы меня пичкаете, не начинают бурно расти брови и волосы под мышками, — по-прежнему пытался разговорить ее Карл.

На этот раз отреагировав на его болтовню, Хильда подняла глаза, наконец-то обратив на него внимание.

— Только увеличивается длина языка, — произнесла она нарочито официальным тоном.

— Ну, вы меня успокоили, а то я уже начал волноваться, — он сделал многозначительную паузу. — К счастью, это мне не грозит. Ведь моим языком уже при рождении можно было сваи заколачивать. А теперь и подавно. Так что все ваши снадобья будут чем-то вроде витаминов.

Дверь без стука отворилась, и в комнату вошел доктор Хубер. Судя по его выражению лица, этот визит был только врачебным долгом, который он в отношении Карла выполнял с некоторой неохотой.

— Доброе утро, Карл, доброе утро, Хильда.

— Доброе утро, — в один голос ответили они.

— Как ваше самочувствие, на что жалуетесь? — доктор явно чувствовал себя не в своей тарелке, а Карла так и подмывало убедить его в этом еще сильнее.

— Пока не на что.

Доктор взял у Хильды больничную карту. Перелистнул пару страниц и, что-то в ней отметив, вернул обратно.

— Ну что ж, тогда приступим к осмотру.

— Мне раздвинуть ноги?

В следующее мгновение случилось то, чего никто явно не ожидал. Доктор сначала затушевался, не зная, что сказать. А потом, став в третью позицию, выдал такой монолог, который удивил не только Карла.

— Да, я гинеколог. У меня, между прочим, лучшая клиника во всем Франкфурте. Меня знает и уважает весь город. И я этим горжусь… Это я вам заявляю с полной ответственностью, — доктор остановился на секунду перевести дыхание. Определенно, он был весьма взволнован. — И осколки из вашего плеча доставал тоже я. Между прочим, ваша рана уже почти зажила, во многом благодаря мне. Так что могли бы ради приличия хоть раз спасибо сказать…

— Спасибо.

Своей неожиданной речью доктор разметал в клочья всю самоуверенность Карла. И теперь пришла его очередь краснеть и бледнеть.

— Извините, если я вас обидел. Я не это имел в виду, — его вранье звучало неубедительно, потому что имел он именно то самое, о чем говорил доктор. — «Да, все-таки он посадил меня в лужу. Браво, доктор», — со злостью на самого себя подумал Карл.

— «Одним махом отыгрался за все мои выходки».

Но его, как ни странно, сейчас больше заботило не это. Доктор указал на его место, и это он вроде как заслужил, но в палате сейчас находилась Хильда, а его плоская шутка оказалась к тому же пошлой, и ею, как ему показалось, он умудрился смутить ее, заставив густо покраснеть и тут же отвернуться к окну. — «Теперь эта девчонка со мной еще пару дней разговаривать не будет».

Одно его воодушевляло, что никому из здесь присутствующих не приходилось притворяться или наблюдать все это сторонним наблюдателем. У всех сейчас в голове вертелось только одно желание. Провалиться со стыда сквозь землю, прямо в операционную, которая находилась как раз под ними.

Доктор Хубер тем временем, подойдя к кровати, склонился над его плечом, став осторожно, чтобы не причинить боль, снимать повязку.

— Хильда, подайте мне, пожалуйста, тампон с перекисью.

Хильда, все это время продолжавшая смотреть в окно, повернувшись к ним спиной, обернулась. К своему удивлению, на ее лице Карл обнаружил нескрываемую улыбку. — «А я-то, болван, корил себя за то, что обидел это ранимое создание».

Тем временем повязка с его плеча была безболезненно снята, и Карл увидел свою почти зажившую рану, представляющую из себя два рубца примерно по три сантиметра в длину.

— Раны вас как-то беспокоят?

— Да не особо. Так, только легкий зуд.

Доктор, еще раз кинув взгляд на раненое плечо, поднялся.

— Обработайте рану и наложите новую повязку, — обратился он к Хильде. — Ну, а вас могу обрадовать тем, что завтра мы будем снимать швы. И делать это буду я, так что готовьтесь. — К доктору возвращалось былое чувство юмора — «Да, я, наверное, слегка перегибал палку, потешаясь над ним»

Дав еще несколько поручений Хильде, доктор исчез из палаты, оставив их наедине. Теперь молча выполняя свою работу, она бережно обрабатывала йодом его рану, при этом усиленно стараясь не встретиться с ним взглядом. В ее глазах до сих пор плясали бесята.

— Хильда, а чего это вы все время так улыбаетесь? Поделитесь со мной своей радостью. Вместе похохочем, — Карла здорово раздражало ее игривое настроение. — Надеюсь, вы там про меня никаких гадостей втихаря не думаете.

— Нет. Ну что вы… — теперь она уже даже не скрывала своего сарказма.

— Я так и подумал, — ему еще сильнее захотелось провалиться в операционную. Полторы недели его ерничества с лихвой компенсировались сегодняшним инцидентом. — «И это только утро, а что же будет вечером?».

— Постойте, но ведь вчера вроде был последний день, — попытался протестовать он Хильде, которая катила за собой стойку для капельницы.

За все это время Карл так и не узнал, что же ему кололи. Но после каждой процедуры в течение часа он не мог самостоятельно передвигаться даже на костылях. От действия лекарства полностью нарушалась координация, перед глазами все плыло, вдобавок при этом еще и нестерпимо хотелось спать.

— Сегодня последний раз.

— То же самое вы говорили мне вчера.

— Ну, вчера доктор Кох сказал мне, что швы будут снимать сегодня. А сегодня доктор Хубер все переменил. Но не огорчайтесь. Это всего лишь профилактика, она вам не повредит.

— Так это мне ему надо сказать спасибо. Вот злобный карлик. А я почти дал себе слово, что перестану над ним подшучивать.

— Почему же карлик?— озорно улыбаясь, произнесла Хильда — он, кстати, не намного ниже меня.

— Ну, вы все-таки тоже не Клаудия Шифер, — Карл опять поймал себя на мысли, что ляпнул лишнее. Но было уже поздно.

Хильда, медленно подняв глаза, стала, не торопясь, приближаться. Такой прежде ее наблюдать не приходилось. Если раньше он в ней видел только заботливую медсестру или ранимого ребенка, то сейчас она больше походила на разъяренную львицу. Особенно сильно в перевоплощении поражала мимика лица, до неузнаваемости изменившая прежний образ, превратив скромную и кроткую девушку в необузданную и темпераментную хищницу.

— Вы это что хотите сказать? Что я маленького роста? — вооруженная иглой капельницы, она склонилась над головой Карла. А так как ему до конца не были ясны ее намерения, то возникло чувство легкого возбуждения, вызванное приближающейся опасностью.

— Да вовсе нет, вы меня наверное не так поняли.

Количество адреналина все более и более возрастало. Хильда прекратила приближаться. Ее чувственные губы слегка приоткрылись, что Карл воспринял как сигнал к действию. Но не успел он прикоснуться к ним, как Хильда резко дернулась назад, увлекая за собой капельницу, которая с шумом покатилась в дальний угол палаты.

— Кто такая эта ваша фрау Шифер? — произнесла она через какое-то время, снова придя в себя.

Черты ее лица приняли знакомое выражение застенчивости, и только в сверкающих карих глазах еще слегка угадывалось былое возбуждение.

— Фотомодель, — даже не моргнув глазом, выпалил он.

— Что-то я о такой никогда не слышала. Вы, наверное, все это опять выдумали. Как тогда про полеты в космос. И никакая она не фотомодель… а одна из ваших ЗНАКОМЫХ, — слово знакомых она произнесла с особой деликатностью. — Разве может быть фотомодель с фамилией Шифер? Вы бы еще Мюллер сказали. Она, наверное, хрома на правую ногу и дурна собой.

— Да я бы не сказал.

— В любом случае, это не мое дело. Какая мне разница, врете вы или нет. — Хильда пыталась изобразить внутреннее спокойствие, но у нее это плохо получалось. Ее руки слегка дрожали, и в вену она попала только со второго раза, что весьма болезненно отразилось на новом «постояльце» тела Карла.

— Лежите и не двигайтесь, я к вам загляну минут через тридцать, — Хильда еще раз мельком обернулась и исчезла за дверью.

После ее ухода Карл погрузился в переваривание произошедшего, шаг за шагом проходя все заново. Через минут пять начало действовать лекарство, заводя в голове хоровод легкого головокружения, которое с каждой минутой все больше усиливалось.

— «Да, все-таки она еще та штучка. Теперь понятно, про кого говорят: „В тихом омуте черти водятся“. Вот такой вот чертенок с пушистым хвостом», — подняв голову, он увидел, что содержимое банки почти на исходе. А значит, скоро снова придет она.

Его с какой-то двойной силой клонило ко сну. Обычно после самой капельницы он еще минут десять держался молодцом. А тут еще бутылка не закончилась, а в глаза хоть спички вставляй.

Неожиданно внимание привлек странный гул, доносившийся из приоткрытой форточки. Его монотонное жужжание чем-то походило на пчелиный рой. Но механический характер звука все интенсивней стал зарождать в душе тревогу. Не успел он толком осознать, что происходит, как сначала где-то вдалеке, а потом совсем близко истошно завыл сигнал воздушной тревоги. Одновременно с сиреной захлопали выстрелы зенитных орудий, батарея которых находилась совсем рядом с госпиталем.

Опасность напрочь улетучила признаки сна, окончательно приведя его в чувство, но лекарство уже действовало вовсю, причем с небывалой до этого силой. Скорее всего, это было вызвано тем, что обычно процедура происходила во второй половине дня, после обеда. А тут утром, да еще до завтрака…

Непослушной рукой резко выдернув иглу из вены, он попытался встать. Гул самолетов тем временем возрос до необычайной силы. Создавалось такое чувство, что они находились уже прямо над госпиталем.

Это был уже второй бомбовый налет, под который он попадал за время пребывания здесь. Первый случился в ночь на пятые сутки. Тот раз, правда, все обошлось. Сигнал о воздушной тревоге был подан заблаговременно, и за ним успели прислать двух санитаров с носилками. Сейчас же все было совершенно иначе, он уже сам мог передвигаться с помощью трости. Но полное отсутствие координации не давало ему никаких шансов спуститься самому в подвал, в котором находилось спасительное убежище.

Дверь резко отворилась, на пороге стояла взволнованная Хильда. Быстро догадавшись, в каком он состоянии, она тут же подбежала к нему, пытаясь помочь подняться.

— Это я во всем виновата, — произнесла она дрожащим от волнения голосом. — Мне же доктор сказал после завтрака.

— Хильда, успокойтесь, все будет в порядке, — попытался успокоить ее Карл, но слова прозвучали так неубедительно, что в них не верилось даже ему. Каждый следующий шаг давался с трудом, и если бы не Хильда, на которую он изо всех сил опирался, ни о каком спасении вообще не могло быть и речи.

Новый, более грозный звук привлек их внимание, и это было ничто иное, как рев приближающихся к земле бомб. Карл резко обернулся в направлении окна и тут же потерял равновесие, увлекая за собой Хильду.

Почти одновременно с их падением за окном раздалась серия мощной канонады. Она была такой силы, что, казалось, голова не выдержит и расколется надвое. Уже после третьего разрыва в комнату влетели осколки выбитых стекол. По-видимому, бомбы ложились где-то совсем рядом, потому что комья земли влетали в разбитую глазницу окна при каждой новой детонации.

Все вокруг как будто остановилось. Каждый взрыв казался последним, что он услышит в этой жизни. Страх полностью парализовал тело, а в голове билась только одна мысль: «Только не сюда. Только не сюда».

Немного ослабев, канонада стала медленно удаляться, пока через какое-то время не стихла вовсе. Только сейчас Карл понемногу стал осознавать, что пережил, и в голове медленно стал гаснуть тот всепожирающий ужас, сковавший тело и разум.

Все это время он лежал на спине и смотрел в одну точку на потолке. Сверху, прикрыв его своим телом, лежала Хильда. От волнения и страха ее всю трясло мелкой дрожью.

— Хильда, с вами все в порядке? — голос Карла прозвучал так слабо и незнакомо, что он его сам не узнал.

— Да, — дрожащим голосом ответила она.

Подняв голову, Хильда посмотрела на него заплаканными глазами

— Прости меня, я не думала, что все так произойдет. Милый, я ведь тебя чуть не потеряла. Как я могла быть такой дурой?

— Успокойся, все уже позади. Мы живы. И слава богу.

— Ты когда-нибудь простишь меня?

— За что, глупая? Ты ведь мне жизнь спасла, — Карл взглядом указал на торчащие из матраца стекла.

Хильда еще раз крепко прижалась к его щеке. Потом, нежно приподняв его голову, она с опаской поцеловала край губ, затем еще раз. Не в силах больше сдерживаться, Карл ответил на ее призыв. За всю свою жизнь он повидал многих женщин, и было много разных губ и поцелуев, но этот нельзя было сравнить ни с чем. Он был кокой-то особенный. Такое чувство человек испытывает только раз в жизни, при первом поцелуе. И сейчас она вновь сумела передать ему этот удивительно-волнующий миг.

— А, вот вы где! С вами все в порядке?

В коридоре возле процедурной стоял доктор Хубер. Наконец, поняв, чем они до его прихода занимались, он улыбнулся и отвернулся вполоборота.

— Мне, конечно, все равно, но там идет доктор Кох, и ему наверняка не понравится, что пациенты проходят «половое лечение», — довольный своим остроумием, он еще шире заулыбался.

Хильда, успевшая подняться на ноги еще при первых словах доктора, теперь помогала проделать то же самое Карлу. С ее помощью он уже почти успел добраться до края кровати, когда позади раздался недовольный голос доктора Коха.

— Предполагаю, у вас имеются убедительные объяснения того, почему вас двоих не было в бомбоубежище во время налета?

— Да, конечно, — тут же встал на защиту Хильды Карл. Ведь замечания были адресованы именно ей. — Я пытался самостоятельно добраться до подвала. Но у меня это не получилось. По дороге я поскользнулся и упал. К счастью, на помощь подоспела Хильда. Она пыталась помочь, но как раз в это время начался налет, который нам и пришлось переждать здесь.

— Надеюсь, вы мне не пудрите мозги, как своему начальству? — доктор включил все свое обаяние, буравя обоих «фирменным» взглядом.

Его многозначительная фраза на мгновение смутила Карла. У него даже создалось впечатление, что тот о чем-то догадывается. Но быстро успокоившись, он понял что, то, о чем и мог догадываться доктор, навряд ли как-либо могло касаться его тайны.

— Конечно же, нет. Ведь вы не мое начальство.

После этой реплики весь медперсонал этажа, столпившийся вокруг доктора Коха, вдруг сам понял, где сейчас нужна его помощь. И уже секунд через пять из всей толпы остался только доктор Хубер, который еще до конца не решил, где он сейчас больше нужнее, в туалете или в ординаторской. После недолгих раздумий он выбрал ординаторскую, которая была значительно ближе.

Повернув в сторону голову, Карл увидел замершую в ожидании своей участи Хильду. Она уже успела привести кровать в порядок, убрав все стекла и перевернув матрац другой стороной. Перспектива получить нагоняй от доктора Коха пугала ее не меньше, чем авианалет.

— Ну, ну, — доктор еще раз обвел взглядом комнату, остановив его на искореженной глазнице окна, — Хильда, вы уже закончили?

— Да, герр Кох.

— Тогда пойдемте со мной, у меня к вам есть одно важное поручение.

Хильда молча пошла за ним. Закрывая за собой дверь, она, обернувшись, еще раз посмотрела на Карла, ее глаза излучали счастье. Больше он ее не видел.

— Я уже походил, теперь ваш ход, — голос Рыжего вернул Карла из вчерашних воспоминаний к действительности.

После его последнего хода до мата оставался один шаг. Карл, правда, не до конца был уверен, что тот его видит. Но в любом случае пора было действовать. — «Если он не дай бог выиграет, надо мной будет потешаться весь госпиталь». Но тут без стука отворилась дверь, и в палату пожаловали гости, положив конец их первенству за звание «Худшего шахматиста госпиталя № 56/358».

Их было шестеро. Возглавлял делегацию сам доктор Кох. Следом, судя по форме с церковной символикой, шел военный священник. Это был мужчина лет сорока пяти с седыми, аккуратно зачесанными на бок волосами. Потом шел Отто. О троих оставшихся Карл не имел ни малейшего представления. Все они были примерно одного возраста. Но на этом все сходство и заканчивалось. Тот из них, что находился ближе всех, был высоким брюнетом, с немного вытянутым носом. Он был весьма худощав. Особенно это подчеркивала аккуратно выглаженная, но тем не менее слегка великоватая форма. Стоящий сзади офицер был полной противоположностью предыдущего. Невысокий, плотный крепыш с аккуратной бородкой, напоминающей что-то жюльверновское. Глядя на него, создавалось впечатление, что он старше остальных. Но блеск озорных серых глаз выдавал молодость.

И, наконец, замыкал процессию самый выразительный из всех присутствующих. Цвет его волос граничил между русым и рыжим, а лицо под стать волосам было конопатым. По своей комплекции он был плотным, в компании за глаза таких обычно дразнят толстяками. По совокупности своих внешних данных он был типичным немецким бюргером. И Карл тут же мысленно вырядил его в зеленые шорты с подтяжками, такого же цвета кепку с петушиным пером и белую рубашку. Для пущей убедительности ему в правую руку он всунул кружку пива. И вот вам типичный представитель какой-нибудь там Баварии или Вестфалии.

— Карл, к вам посетители, — начал от лица всех доктор Кох, — вы кого-нибудь узнаете?

Из присутствующих, кроме доктора и Отто, Карл никого не знал. Встретившись глазами с Отто, он махнул ему головой. На что тот подошел и протянул руку. Все остальные так и остались стоять на своих местах, не решаясь подойти, ожидая, когда их представят.

— Нет, вы знаете, наверное, нет, — Карл быстро вошел в свою роль, даже не заметив перехода. За последнее время он так свыкся со своим «воображаемым» образом, что грань между реальностью и вымыслом постепенно стала стираться. Как говорится, когда человек долго врет, со временем сам начинает верить в то, что говорит.

— Ну, тогда позвольте я. Хотя нет, — доктор сделав паузу, посмотрел на Отто. — Пусть лучше это сделает ваш друг.

Отто, немного смутившись, окинул взглядом окружающих, остановив его на докторе.

— А с чего мне, собственно говоря, начинать?

— С начала Отто, с начала, — шутливо подначил его Карл.

Обстановка начала разряжаться. Заулыбались все, кроме доктора Коха, который продолжал наблюдать за всеми этаким надзирателем.

— Это Рихард Кауфман, — начал Отто, указывая на самого высокого. Тот улыбнулся, подошел и протянул руку.

— Как поживаешь, старина?

— Спасибо, ничего.

Карл им так искренне улыбался, как будто бы действительно давно знал. И ему совершенно не надо было притворяться. От окружающих сейчас исходило какое-то теплое чувство поддержки, в которой он как никогда нуждался.

Отто тем временем продолжал по очереди представлять их Карлу.

— Пастор Теллер, — указал он на священника.

— Я очень рад, Карл, что все обошлось. Я за тебя молился.

— Спасибо, — это единственное, что из себя смог выдавить он. При всем его врожденном атеизме очень непривычно было слышать, когда кто-то на такие темы говорил серьезно. А особенно, когда это касалось лично его.

— Клаус Энгельхард, — сам с шутливой ноткой в голосе представился «капитан Немо». — Отто со своим молниеносным красноречием закончит представлять нас как раз к ужину.

Все еще раз засмеялись, окончательно сняв напряжение.

— Ну, а этого человека ты не можешь не помнить. Вы с ним вместе учились еще в летной школе. К тому же в тебе течет кровь, которую он сдал, когда тебя оперировали, — Отто многозначительно посмотрел на человека, замыкающего процессию, на которого Карл так скоропалительно повесил ярлык «ходячего стереотипа». Тот же стоял возле двери и, густо покраснев, топтался с ноги на ногу, не зная, куда деть бумажный сверток, периодически пряча его за спину.

Все застыли в ожидании реакции Карла, посматривая то на него, то на таинственного незнакомца, которого, по их мнению, он обязательно должен был помнить. Карл же, в свою очередь, окончательно расслабился. Доброжелательная атмосфера пробуждала веселое настроение. И он шутки ради ляпнул именно то, что у него вертелось на языке.

— Неужели Ганз?

На мгновение лица всех присутствующих замерли. Карл тут же в очередной раз выругал себя за неосторожность, дав себе слово об очередном обете молчания. Но то, что произошло дальше, выглядело, по меньшей мере, странно.

— Он меня узнал, он меня помнит, — Ганз подбежал и стал лихорадочно обнимать Карла. — Это тебе, — протянул он бумажный сверток, которым во время теплых объятий успел пару раз оприходовать по голове.

— Дружище, тебе крупно повезло, — заметил Клаус, — потому что здесь ровно половина посылки, которая пришла этому малому. Остальную половину пришлось делить на всех нас.

— Спасибо большое, но это… — Карлу вдруг стало неудобно принимать подарок от людей, которых он, по сути, не знал.

— Да ладно тебе, — не дал договорить ему Клаус. Судя по незакрывающемуся рту, он среди них был самым разговорчивым.

— Кстати, это правда, что ты совсем ничего не помнишь?

— Ну, в общем-то да.

— У меня к тебе тогда будет такая вот деликатная просьба, — лицо Клауса стало серьезным. — Это скорее даже не просьба, а так — его хождения вокруг да около зарождали мысль, что сейчас прозвучит что-то нелицеприятное.

— В общем, из тех пятисот марок, что ты у меня одалживал за неделю до того, как тебя сбили, можешь вернуть только четыреста. Остальное, как говорится, спишем на боевые.

— Да и мои сто тоже, — подытожил Рихард.

— «Ну и ну. Вот тебе и немецкая педантичность. Я еще не успел выписаться из этого „дурдома“, а мне уже счета предъявляют. А может быть, все гораздо проще. Этот оболтус заранее знал, что отсюда свалит, и наделал кучу долгов. Если я когда-нибудь встречу этого межвременного афериста, то, не задумываясь, утоплю в унитазе. Хотя о чем это я???» — Неожиданная развязка беседы вывела Карла из дебрей печальных финансовых размышлений.

Первым не вытерпел сам Клаус, начав истерически хохотать, прикрывая кулаком рот. Затем последовала реакция всех остальных. Смеялись все, даже пастор вместе с доктором Кохом.

Карл, потянувшись к подушке, тут же швырнул ее в Клауса. Но тот ловко увернулся, и удар пришелся по ничего не подозревающему Отто, который немного пожонглировав, умудрился не выпустить ее из рук.

— Уберите с тумбочки графин, — закричал Рихард, указывая на него пальцем.

Все никак не могли успокоиться, продолжая смеяться над розыгрышем, учиненным Карлу. Он же, в свою очередь, тоже не в силах злиться, вместе со всеми хохотал от чистого сердца.

— Вы видели выражение его лица, когда он подсчитывал сумму своих долгов? — не унимался Клаус.

— Ну, вы здесь общайтесь, а мне пора, — доктор Кох подошел к тумбочке и положил на нее картонную папку желтого цвета. — Полистайте это на досуге, думаю, вам это будет небезынтересно.

После ухода доктора Коха все еще больше преобразились, начав наперебой рассказывать Карлу последние новости, происходящие в полку и на фронте. Правда, добрая половина всего им услышанного так и осталась не до конца понятой по причине того, что он иногда просто не понимал, о ком или о чем идет речь.

— Техники, кстати, починили твоего «Фридриха» и даже добились у оберста разрешения не передавать машину вновь прибывшим, чтобы те ее не угробили до твоей выписки. Он, конечно, на них наорал для порядку, сказав что-то в своем духе: «Стране и так не хватает самолетов, а вы здесь решили боевую единицу застолбить за одним пилотом». И так далее… Но при всем его занудстве твой самолет так и остался стоять в ангаре. Оберст не нашел ничего умнее, как направить его на перепрофилактику. Так что техники потом сами не рады были, что подошли к нему с этой просьбой.

— Единственный человек, который остался в выигрыше, это ты. Потому что к твоему появлению в полку самолет будет таким же, как полгода назад, вышедшим с конвейера Братиславы.

Клаус перешел к другой новости, так же занимательно ее обрисовывая. Но его предыдущее сообщение порядком подпортило Карлу этот приятный в общем-то день. — «Лучше бы я ему пятьсот марок вернул».

Новости продолжали сыпаться, как из рога изобилия. Услышав в очередном рассказе упоминания о Хельмуте, Карл решил узнать о нем поподробнее.

— А как там поживает мой друг Хельмут?

В палате воцарилась тишина. Какое-то чувство неловкости, овладевшее сейчас окружающими, постепенно начало передаваться и ему. Как будто он, нарушив табу, спросил что-то запретное.

— Видать тебя сильно долбануло, раз ты опять считаешь Хольцера своим другом, — произнес Рихард, издав звуки, похожие на смех. Но так как его никто не поддержал, то вскоре он стих, погрузив палату в безмолвие.

— А что между нами случилось? — не унимался Карл.

Его вопросы, окончательно отбившие желание вообще что-то рассказывать, все больше усиливали у окружающих чувство дискомфорта.

— Ты знаешь, никто ничего толком не знает, — начал говорить от имени всех Клаус, — нас с Рихардом тогда еще вообще в полку не было. — Клаус в знак подтверждения своих слов обвел взглядом окружающих. — Я знаю только то, что вы с ним в какой-то пивной подрались. А из-за чего? Черт его знает.

Все продолжали молчать, периодически переглядываясь между собой. Карл же никак не мог понять, чего они не договаривают.

— Ну, нам, в общем-то, уже пора,— негромко произнес Отто, поглядывая на часы, — Ваш главврач, надеюсь, не запрет нас в чулане за то, что мы вышли за рамки отпущенных сорока минут.

— Да. Непременно запрет. Причем тебя одного с той грудастой коровой, которая с тебя глаз не спускала в приемном покое, — сострил Рихард, похлопывая Отто по спине.

— И правда, Отто. Мы-то здесь причем, — поддержал Клаус, продолжая подливать масла в костер, на котором сейчас жарили Отто. — Обещание ты один давал, нечего нас за собой на верную гибель тянуть. Пусть лучше эта страстная ведьма тебя одного порвет на части, иначе наш полк лишится целого штаффеля и воевать будет некому.

Последние слова сорвали шквал хохота. Смеялись все, кроме Отто, которому, судя по выражению лица, так и хотелось вытащить из-под Карла подушку и огреть ею Клауса. Неожиданно дверь распахнулась. На пороге стояла фрау Майлендер.

— Господа офицеры, вам пора. У нас распорядок.

Несколько секунд безмолвия, вызванные ее появлением, резко оборвались, вызвав еще больше восторга, нежели все предыдущие реплики.

— Отто, это судьба, — обнял его за плечи Рихард.

— Вы как хотите, а я пошел.

Отто резко повернулся и направился в сторону дверей, из которых после бури смеха моментально исчезла фрау Майлендер. Но почти дойдя до двери, он вернулся, чтобы попрощаться с Карлом. После него настал черед и всех остальных.

Когда веселая компания с шумом удалилась из палаты, продолжая громко смеяться и подтрунивать над Отто, обратно вернулся Ганз. За всю беседу он не проронил ни слова, скромно стоя возле двери. Сейчас же в нем как будто что-то переменилось.

— Карл. Я по поводу Хельмута хотел поговорить.

— Я тебя слушаю.

— Все дело в том, что я очень хорошо вас обоих знаю, еще по летной школе.

— Постой, а Хельмут тоже с нами вместе учился?

— Если мне не изменяет память, вы вместе еще в средней школе учились. Правда, там вы с ним ладили, как сейчас. Но вот в училище Хельмут перевелся к нам от штурманов. И вы стали не разлей вода. А потом эта дурацкая ссора, и твое отправление на Восточный фронт.

— Слушай, а что это была за драка? Или тебя там тоже не было?

— Да нет, я там был. И не только я, но и Отто, и многие другие ребята, большей части которых уже давно нет в живых. — Ганз сделал небольшую паузу, вспоминая тот инцидент. — Начало вашей ссоры никто не слышал, потому что вы стояли в стороне от всех. Но драться вы начали, когда ты, — он сделал еще одну паузу, — назвал его девушку ПОЛУКРОВКОЙ.

— И что, из-за этой ерунды мы с ним поссорились?

— Ну, не такая уж это и ерунда. К тому же ты был мертвецки пьян и кроме полукровки, еще кое-как ее называл. Менее цензурно. Ты понимаешь?

— Не совсем, но в общих чертах догадываюсь. И чем закончился этот гладиаторский поединок?

Ганз окинул Карла изучающим взглядом. Он никак не мог привыкнуть к его амнезии.

— А чем он, собственно говоря, мог закончиться? Отдубасил он тебя. Ты ведь еле на ногах стоял, да и он еще тот лось здоровый. В два раза больше тебя… А потом твой дядя из штаба непонятно откуда про все узнал и сослал тебя на Восток. Он к тебе, кстати, не заходил?

— Пока нет.

— Ну остальное ты вроде как знаешь. После твоего возращения три месяца назад ведете себя, как будто бы незнакомы. Вы, даже летая вместе, умудрялись почти не общаться. А после этого случая я вижу, как вы оба изменились. Ведь он даже в госпитале тебя навещал. Я это видел, когда у меня кровь брали. Правда, он просил никому не говорить.

— Вот дурак, а почему?

— Как почему? Вы ж оба гордые, не привыкли первыми на поклон идти.

— Что за глупость? Скажи, а ты с ним часто видишься?

— В последнее время не особо. После того боя вокруг него такая буря закрутилась. Его даже под трибунал хотели подвести, благодаря Шефу. Но потом все переиграли и посадили на губу, где он сейчас и досиживает свои десятые сутки.

— Не многовато ли ему дали?

— Да нет, ему изначально оберст прописал только пять. Но на четвертый день его навестил Шеф. И после непродолжительного разговора в жесткой форме, как утверждает часовой, его срок увеличился еще на пять суток. — Ганз едва заметно улыбнулся,

— Хельмута, наверное, прорвало.

— Так он, получается, скоро выходит?

— По идее да, если только еще чего не отхлобучит.

— Тогда вот что. Когда его увидишь, попроси, чтобы он зашел ко мне. Он ведь не сможет отказать умирающему в помощи?

— Думаю, что нет, — улыбнувшись ответил тот.

— Ну и я так думаю.

Дверь отворилась, и на пороге появилась тощая фигура Рихарда.

— Слушай, сколько можно, машина ведь ждет.

— Да, да, сейчас иду, — заторопился Ганз.

— Не забудь про мою просьбу.

— Все будет нормально, можешь не волноваться, — еще раз простившись, Ганз исчез за дверью.

Очередной день принес новую порцию сюрпризов. Нечто подобное происходило ежедневно, но он все никак не мог к этому привыкнуть. Ночью все было, как в его прежней жизни. Ему снилась старая работа, друзья, близкие, он даже во сне говорил по-русски. Но как только наступало утро, уносившее забвение прочь, все как будто стиралось из памяти, оставляя лишь туманные образы приятного прошлого. И начиналось вот это.

Но пугало его другое. В его голове стали появляться некоторые вещи, о которых он никогда в своей жизни не слышал. Какая-то интервенция в разум того, о чем он не имел ни малейшего представления. «Что же меня ждет впереди?» — Карл бросил взгляд на желтую папку, принесенную доктором Кохом. — «Может быть, здесь кроется разгадка?»

Часть II

Глава 4

12 июня 1943 г.

Госп. № 56/358.

На протяжении двух дней Карл раз за разом перечитывал свое личное дело, выучив его практически наизусть. Знакомиться с «самим собой» при помощи досье оказалось довольно забавным делом. И хотя из сухих формулировок стандартных форм трудно было вылепить образ живого человека, тем не менее, ему это почти удалось. В голову даже начали приходить догадки о том, почему все так случилось.

Определенно можно было сказать одно: этому человеку трудно было бы принять будущее, уготованное для него и его страны. И дело тут даже не в количестве положительных характеристик, из которых досье в общем-то состояло, а из того, как они были написаны. Чувство веры и фанатизма просматривалось в каждом слове, в каждой букве написанного.

Вместе с личным делом в папке находился доклад Карла Маера с красноречивым названием: «Ганз Горбигер — человек, открывший миру правду»[10]. Неизвестно, каким «научным светилам» его собирались зачитывать, но однозначно, чтобы его понять, они должны были быть сумасшедшими не менее самого автора.

Закрыв доклад, он перелистнул личное дело на первую страницу. В левом верхнем углу была приклеена фотография Карла Маера в парадной форме с новенькими оберлейтенантскими погонами. С нее тот как-то холодно и надменно смотрел на нового «постояльца» своего тела, который, по-видимому, ему не особо нравился. — «Я от тебя, кстати сказать, тоже не в восторге».

Ф.И… Маер Карл

Дата и место рождения… г. Магдебург. 10.02.1922 г.

Национальность/ раса… Ариец.

Образование… среднее.

Родители:

Отец… Маер Генрих 12. 04. 1898 г. Ариец. Школьный учитель

Мать… Маер Марта 21. 11. 1899 г. —//-. Смотритель в музее

Братья / Сестры.

Сестра… Маер Лео 19. 08. 1928 г. —//-. Учащаяся школы

В августе 1939 г. поступил в летную школу 321/12 в Эрфурте, которую с отличием окончил в мае 1942. После чего, пр. № 193, было присвоено звание лейтенанта, и был направлен в 26-й полк I истребительной эскадры.

13.10.1942 г. Пр. № 49/392. Переведен из I/JG26, 7-й арм. в I/JG53 II воздушного флота Группы армии Центр. (Особо отличился в боях над г. Ржевом и г. Угра).

08.12.42 г. За проявленную доблесть присвоено воинское звание оберлейтенант. (досрочно).

18.03.43 г. Пр. №17/937. Переведен из I/JG53 в I/JG26 7-й арм. в Нормандии.

Ранения. …

За время боевых действий имеет три ранения (легкие)

Награды: … 4(четыре)

1. 03.06.42 г., пр. № 567. «За ранение» почетный знак.

2. 06.08.42 г., пр. № 89/9. «Железный крест» II кл.

3. 09.02.43 г., пр. №7645. «Бронз. медаль за отвагу» Венгр.

4. 12.06.43. пр. № 657. «Крест воен. заслуг» II кл.

За время боевых действий. (Ф.И.) Маер Карл. Уничтожено:

Воздушных целей: … 6. (Шесть)

Истребителей. 2

Бомбардировщиков 2

Транспортной авиац. 1

Прочие. 1

Наземных целей: …3. (Три)

Быстро пролистав несколько страниц, он в очередной раз отыскал то место, где упоминалось о «подвигах» в составе II воздушного флота группы армии «Центр».

29.11.42. Сбил самолет-разведчик Р-10 юго-западней от н.п. Руза.

15.01.43. Сбил транспортный ДC-3 северо-западней г. Наро— Фоминска.

11.02.43. Сбил ночной бомбард. У-2вс северо-восточней г. Ржева.

— «Да, герой, нечего сказать», — подумал он, всматриваясь в самодовольное лицо на снимке. — «Прямо лез в самое пекло».

Отложив фотографию, Карл пролистал личное дело дальше, где шли в основном поощрительные характеристики, перечитывать которые попросту не было никакого желания.

— Ну что, здесь доживает последние дни наш ас? — в палату без стука ввалился широкоплечий крепыш. Весь его вид излучал добродушие и бесшабашность. Копна взъерошенных волос торчала из-под надвинутой на затылок фуражки. А на широком лице с выступающими желваками играла довольная улыбка. Судя по манерам и голосу, это был никто иной, как Хельмут. — Привет, как поживаешь?

— Привет.

— Надеюсь, ты меня узнал, а то потом забавно будет, если после нашего разговора не поймешь, с кем болтал.

— При всем желании тебя трудно выдворить из памяти, как ни старайся.

— Постой, это как получается? Значит, ты все помнишь? А мне сказали, что после аварии у тебя в голове полный провал. — Улыбка как-то незаметно превратилась в легкое недоумение. — И все, что произошло при встрече с оберстом и ребятами, ты просто выдумал? — Лицо Хельмута приняло непонятное выражение. Оно напоминало какую-то выжидательную паузу, после которой он должен был либо гневно начать ругаться, либо посмеяться от всей души над этой историей.

— Почему же? Нет, — Карл начал в сотый раз рассказывать знакомую до боли историю, — все чистая правда. Просто тот «полный провал», как ты его называешь, у меня начался не после аварии, а после разрыва снаряда. Так что всю твою ободряющую болтовню я хорошо помню.

— Да? — Хельмут смущенно улыбнулся. По-видимому, он изрядно поволновался за этого засранца Карла Маера, потому что из-за сомнений в правдивости его болезни стал выглядеть слегка растерянно.

Карл вновь почувствовал на себе чужую опеку. И хотя со стопроцентной уверенностью можно было сказать, что данная забота относится совершенно не к нему, тем не менее, приятно было ощущать эту незримую поддержку в несомненно трудное для него время.

— Хельмут, — прервал молчание Карл — я не хотел, чтобы между нами были какие-то незаконченные дела. Вчера Ганз рассказал мне о нашей ссоре. Я не знаю, вернее, не помню, сути нашего тогдашнего разговора. Но, мне кажется, я был немного не прав. Извини, если я чего лишнего ляпнул.

— Чего лишнего? — вдруг с появившимся раздражением повторил Хельмут.

Отойдя к окну, он сделал небольшую паузу.

— Ты мою невесту при всех назвал полукровной шлюхой, — раздражение Хельмута неудержимо стало перетекать в ярость, — и ты называешь это «немного не прав»!

— Но, может быть, я не так выразился, извини. Я действительно не хотел сказать тебе ничего обидного.

— Нет, почему же? Ты сказал именно то, что думал, — Хельмут стал переходить почти на крик. — Я разве не прав, а? Ты ведь у нас один богом избранный, а все остальные так, половые тряпки, об которые надо ноги вытирать. Чертов лицемер. Ты ведь сам сейчас встречаешься с этой француженкой. Для тебя, что, Рейх делает особое исключение? — смерив Карла очередным гневным взглядом, он продолжил. — Твое пренебрежение ко всем окружающим прет из тебя сейчас с двойной силой, когда ты пытаешься корчить раскаявшегося грешника и хорошего друга. Ты ведь всех нас презираешь? Я ведь прав, скажи мне?

— Да, ты прав, — в его манере перешел на крик Карл, — ты во всем прав, раз об этом так уверенно говоришь. Я такой, — от его неожиданного напора Хельмут слегка опешил. — Но самое печальное, что я не помню того, в чем ты меня обвиняешь. Ни черта не помню. Так что мое пренебрежение, которое ты здесь так тонко прочувствовал, можешь засунуть себе в…

Видимо, не ожидая такой реакции, Хельмут стоял у окна, не зная, что делать дальше.

— Ты, что, действительно ничего не помнишь?

— Представь себе, нет. Вы там, что, между собой все сговорились задавать мне этот идиотский вопрос?

Напряжение последних минут стало незаметно спадать.

— Нет, просто как-то странно все это от тебя слышать. Я много раз видел, как люди умирают физически, но ни разу не видел, как морально.

— Спасибо, подбодрил.

В палате опять воцарилось молчание. После этого инцидента, который, вероятно, был уже исчерпан, им вдруг стало не о чем говорить. — «Да, кто бы мог подумать, что пару минут скандала прервет полугодовую склоку. Все-таки иногда поорать друг на друга, оказывается, очень полезно»

— Тебе уже, наверное, сообщили веселые новости нашего полка? — не зная с чего начать, завел разговор Хельмут.

— За исключением твоих похождений на гауптвахте, никаких.

— Деревня ты глухая, и новости у тебя оттуда, — ничуть не обидевшись, продолжил тот свой рассказ. — Когда тебя впервые навестили оберст и Отто, они на самом деле ездили совершенно не к тебе, а на доклад к начштаба нашей эскадры. И только на обратном пути посетили твою персону. Но не это главное. — Хельмут начал методично мерить комнату шагом. — Так вот, ты ничего не заметил необычного в поведении Кюстера?

— Вроде нет, если не считать, что я его видел впервые в жизни.

Хельмут странно покосился, но потом, поняв, о чем это он, продолжил рассказ.

— Приехал он, значит, в штаб, а там уже собрались все наши доблестные «помощнички» — командиры трех секторов зенитных батарей и этот тощий «муравей» в очках с локатора. Ну, начали, как всегда, с него. Намылив как следует шею всему их пункту раннего оповещения, начштаба принялся, как и положено, за нас. Кюстер встал и доложил, что штафелем майора Бренеке был сбит один Б17,— Хельмут изменил мимику лица, превратив ее из пародии на докладчика в свое собственное — Представляешь, сбил весь штафель, а записали его только Шефу и Отто.

Последнюю реплику Хельмут произнес с особым сарказмом.

— Ну, так вот, он продолжает. — «Потерь нет, два пилота ранены. Один легко, а второй в средней степени тяжести. Машины повреждены, но подлежат восстановлению». — Его слегка «подрали» и отпустили с миром. Самолеты как-никак до города дошли, а начальство, сам знаешь, не особо любит рвущиеся рядом бомбы.

Хельмут перестал ходить по комнате и, усевшись на подоконник, продолжил свой рассказ с каким-то нахлынувшим на него подозрительным спокойствием.

— И вот уже возле самой двери Кюстер услышал такое, от чего этим артиллерюгам сразу места мало стало. А услышал он примерно следующее. — Хельмут перевел дыхание, чтобы сделать правильную интонацию, похожую на докладчика. — «29 мая. 17:35 в сектор „JQ“ вошли три группы американских бомбардировщиков Б—17 общей численностью 12 единиц. После две группы ушли в сектор „HQ“, и весь огонь был сосредоточен на оставшихся самолетах. В результате заградительного огня был сбит один бомбардировщик на обратном пути. А также один из двух „Харикейнов“[11] сопровождения». — Второму, как утверждал докладчик, удалось скрыться.

Судя по выражению лица, он еле сдерживался, чтоб не расхохотаться.

— Как говорит Отто, у Кюстера от злости аж усы зашевелились. Испуганный «муравей» с локатора тут же защебетал, что никаких истребителей сопровождения в тот день замечено не было. Но оберст его уже не слушал. Он и без этого знал, что Харикейны — это миф. Да и что им здесь делать, с их-то дальностью?

— А тот уже давай отвираться, что, мол, высота была 7900, облачность сильная и так далее. Подошел тогда Кюстер к нему и говорит: «Вы осел, господин майор, и уши у вас подходящие». По утверждению Отто, Кюстер был прав. Уши у того и вправду были не дай бог каждому.

Для пущей наглядности Хельмут приставил ладони к вискам, пытаясь доходчивей передать образ того самого майора.

— «А чтобы они у вас лучше отрастали», — продолжил он, — «я вам в ближайшие дни пришлю Военный справочник Люфтваффе и новый цейсовский бинокль». — Майор почему-то обиделся и чуть не набил Кюстеру морду прямо в кабинете начштаба. К несчастью, их вовремя разняли, и до мордобоя дело не дошло. Но, тем не менее, этот инцидент здорово «приподнял» настроение нашему начальству. Отто говорит, оно целый день его дергало по поводу и без, а когда они вечером вернулись в полк, то этот старый пень не придумал ничего умнее, как устроить большой сбор, на котором полчаса выговаривал нам, что думает о нас и наших родителях. Все-таки он как был кавалеристом, так и остался.

— То есть кавалеристом?

— Ну, в прошлую войну, — сделав паузу и с наигранным восхищением посмотрев на Карла, он продолжил. — Теперь я точно верю, что ты ни хрена не помнишь. Ведь именно ты закрепил за ним эту кличку.

— Да?

— Так и есть. Скажи, Карл, — неожиданно переменил тему Хельмут — как это, ничего не помнить?

Пройдя по диагонали палату, он уселся на кровать, подвигая Карла.

— Ты долго думал над этим вопросом?

— Да нет. На «губе» все равно делать нечего, вот я и подумал. Как это можно ничего не помнить?

— Если ты такой любознательный, то можешь зайти в соседнюю палату, куда после бомбежки привезли старика, потерявшего зрение, и поинтересоваться у него, как это можно еще ничего и не видеть.

Хельмут как-то странно, непонимающе улыбнулся, а потом, когда до него дошло, начал громко хохотать.

— Слушай, а я раньше за тобой этого не замечал.

— Чего?

— Чувства юмора… Ты меня первый раз подловил.

— У тебя все впереди, скоро это будет традицией.

— А это правда, насчет старика?

— Если хочешь, можешь проверить.

— Так чего ж мы, дурни, ржем, он ведь может услышать.

— Расслабься, его ко всему еще и контузило, к тому же он француз.

— Ты подробный, как горсправка.

— Здесь и не таким станешь. А что за вторая хорошая новость, о которой ты говорил?

— Какая новость?

— Ну, ты же сказал, что в полку две веселые новости. Одну, как я понял, ты уже рассказал. А где же вторая?

— А, ты об этом. — Хельмут подошел к окну и стал неторопливо его открывать. — У тебя здесь можно курить? — спросил он, выкидывая в форточку огарок спички, которой уже успел подкурить папиросу.

Следующую фразу он сказал, специально отвернувшись лицом к окну.

— Да так, пустяк. Шеф при приземлении сломал себе ногу. Причем правую, — последнее слово утонуло в разорвавшем комнату смехе.

— А ты, оказывается, пророк.

— Если бы я знал, что бог услышит мою просьбу, то заказал бы для Шефа что-нибудь попикантнее. Он сейчас, кстати, так и носится по всему аэродрому с гипсом до бедра и костылем под мышкой. Так что его пиратскому образу только попугая на плече не хватает…

Они еще долго беседовали, вспоминая разные истории их прошлого. Вспоминать, правда, приходилось в основном Хельмуту. Карл же, как ему и полагалось, делал круглые глаза, выражая неподдельное изумление. Со своей ролью он справлялся довольно неплохо. От чего размышления собеседника упирались все больше в тупик непонимания. Ведь Хельмут был реалистом, причем упрямым, верившим только в то, что видел своими глазами и мог пощупать. Но даже сейчас, «щупая», он все равно не верил.

Оживленный разговор отвлек их от окружающей реальности, но запах с кухни, вызванный приближающимся ужином, заставил обратить внимание на время.

— О, черт, уже без двадцати шесть.

— Ну, все, я побежал. — Хельмут начал собираться, засовывая папиросу в нагрудный карман кителя. — А то если Шеф узнает, что меня в полку нет, упрячет еще суток на пять. После «губы» меня посадили под домашний арест. Отстранили от полетов и заставляют сдавать эти дурацкие зачеты, причем лично Шефу.

Они спешно стали прощаться. И только на выходе Карл окликнул его, чтобы сказать то главное, из-за чего в общем-то и вызывал.

— Хельмут.

— Ну что еще? — то обстоятельство, что надо было возвращаться в полк для общения с Шефом, его заметно раздражало.

— Я так и не успел поблагодарить за то, что ты помог посадить самолет.

— Можешь не трудиться выдавливать из себя благодарность, — перебил его Хельмут, — я ведь тогда ничего такого не сделал. К тому же, если бы это не сделал я, то там был еще и Отто, который смог проделать все это не хуже.

— Все-таки сделал это ты, поэтому.

— Ну, я, не я. В любом случае ты мне как бы уже отплатил, вытащив из-под трибунала. Мне ведь Кюстер тоже сказал, кому спасибо говорить, — Хельмут многозначительно посмотрел на Карла, начиная гримасничать.

— Так что ты хочешь сказать? Мы квиты? — подытожил Карл, пытаясь своей интонацией выразить то, что мимикой показывал Хельмут. — Зачем же я, осел, тогда просил у тебя прощения?

— И правда, зачем? — первым опять не выдержал Хельмут, наполнив палату своим все заражающим смехом.

Они еще раз обменялись крепким рукопожатием. После чего Хельмут, пообещав заглянуть на днях, быстро ретировался, пытаясь к сроку попасть в часть. Через пару минут после его ухода пришла медсестра, заменявшая Хильду, и пригласила на ужин. Карл, не заставив повторять дважды, моментально отреагировал и, резво поднявшись с кровати, направился к умывальнику, где тут же столкнулся с доктором Кохом.

— А это вы, Карл, — приветствовал доктор, смотря на него в отражение зеркала, — как ваше самочувствие?

— Спасибо, ничего, — находясь с ним рядом, Карл старался побыстрее проделать гигиеническую процедуру, дабы поменьше общаться. Доктор же вел себя как-то странно… Мало того, что он улыбался, так еще и пытался что-то напевать себе под нос. Судя по мотиву, это «что-то» до его интерпретации было романсом. Но отсутствие у исполнителя всякого слуха делало это веселое бубнение просто невыносимым для нормального человеческого слуха.

— Чему это вы так улыбаетесь? — спросил доктор, поймав озорной взгляд Карла.

— Первый раз вижу вас веселым.

— А чего ж печалиться? Вон, какой день, чудесный день — лето. У меня, кстати, и для вас тоже есть хорошие новости, — доктор продолжал с воодушевлением намыливать пеной руки.

— Первая, это то, что мы почти поставили вас на ноги. По крайней мере, в нашей области. А что же касается вашей амнезии, то завтра в Сен—Ло отправляется санитарная машина, которая доставит вас в госпиталь № 37/44. Это, конечно, не гарнизонный госпиталь в Кане, как я обещал. Но поверьте, помощь вам там окажут ничуть не хуже. Я уже разговаривал с доктором Лансеном, и он пообещал, что займется вами лично. Кстати, у них там и хороший психотерапевт имеется, с которым вам тоже не мешало бы пообщаться.

Слова доктора посеяли в душе Карла чувство тревоги. То же самое он испытывал, когда на втором курсе его чуть не отчислили из института за глупую выходку. — «Все это было лишь делом времени. Меня все равно рано или поздно должны были выписать» — «Да, а еще неделю назад я бы этой новости, может быть, даже обрадовался». — Карл медленно опустил голову вниз, стараясь не смотреть в сторону доктора, — «Что же со мной будет дальше? За две недели я так и не придумал способ своего вызволения. А Хильда??? Ведь мы не виделись уже трое суток. А эта улыбающаяся мумия так и не сказала, куда ее сослали.»

— Извините, Карл, что это все так неожиданно, — продолжил доктор, как будто прочитав его мысли, — но сегодня пришла директива из главка, — доктор почти перешел на шепот, наклоняясь прямо над его ухом, — по которой руководству всех госпиталей, до…— доктор вовремя остановился, чуть не сказав того, что явно не надо было говорить, — нужно выписать всех выздоравливающих. В общем, на фронте что-то намечается. Так что не обессудьте.

— Я понимаю, — опустошенно ответил Карл.

— Не огорчайтесь, все будет хорошо, — ободрительно похлопал его доктор по плечу, — Да, а завтра перед отъездом вас будет ждать приятный сюрприз.

— И что же это будет? Завтрак в постель?

— Нет, я думаю, до столовой вы как-нибудь сами дойдете. Но сюрприз должен понравиться. Не хочу вам его портить. — Доктор еще раз хлопнул Карла по плечу и скрылся за дверью.

— Все, что могли, вы уже испортили, — сказал он отражению в зеркале, после чего, насухо вытерев руки, направился в палату. Есть почему-то больше не хотелось.

* * *

На следующий день

— Приготовьте проездные документы, а также удостоверения личности. Паспортный контроль Сен-Ло, — сказал здоровенный детина в форме фельдполиции, массивная фигура которого заслонила проем двери.

— Вот документы на больных, а это мои и шофера, — протянул доктор Хубер проверяющему кипу каких-то бланков.

Амбал, не торопясь, принялся проверять подлинность бумаг, при этом внимательно сверяя фотографии с оригиналом. Когда ж подошла очередь Карла, он бесцеремонно стал его разглядывать. В глазах полицейского читалось леденящее чувство пренебрежения человека, наделенного властью. Особо сильно это подчеркивала лямка каски, висевшая под нижней губой и делавшая внешность особенно отталкивающей. ОККУПАНТ — одним словом.

— А этот? Что, тоже больной? — спросил тот, указав на Карла дулом автомата.

— Да. Там же все написано, — незамедлительно ответил доктор Хубер.

— А ну, давайте все из машины, — полицейский угрожающе вскинул автомат, снимая с предохранителя. — И поживее.

— А в чем, собственно, дело? — перепуганно запричитал доктор Хубер.

— Сейчас узнаешь, — фельдфебель грубо схватил его за плечо и поволок из машины.

— Что вы себе позволяете?! — пытался протестовать доктор.

— Сейчас ты у меня все узнаешь.

Полицейский уже занес автомат, чтобы ударить им наотмашь, но в этот момент откуда-то сбоку донесся оклик. Моментально отреагировав, фельдфебель тут же обернулся, продолжая держать оружие занесенным над головой доктора Хубера.

Только теперь, последним выйдя из машины, Карл смог оценить сложившуюся ситуацию. Из сторожки рядом с перегораживающим дорогу шлагбаумом вышел лейтенант-резервист. На вид ему было чуть больше сорока. Хотя из-за неправильного образа жизни он выглядел значительно старше. Следом за ним едва поспевали два автоматчика, которые по возрасту были чуть моложе своего командира.

— Что здесь происходит? — гневно прокричал лейтенант еще издали.

— Я его узнал, герр лейтенант, это он, — быстро отрапортовал полицейский, становясь навытяжку.

— Кого, черт побери?

— Ну, того, помните, тогда в пятницу? С ним еще та рыжая была, — сбивчиво пытался объяснить фельдфебель то, что пока было понятно только ему одному.

— Ничего не понимаю. В какую пятницу, какая рыжая?

— Ну, как же вы не помните, там еще тот жиденыш был. А на следующий день приезжал майор из гестапо.

— А, ты об этом, — наконец понял его лейтенант. — Ну и где он?

— Вон тот, в комбинезоне, — фельдфебель указал дулом автомата на Карла.

Офицер подошел ближе и стал внимательно всматриваться в лицо. За последнее время оно почти зажило, приняв изначальные черты. Опухоль полностью спала, и лишь несколько царапин на лбу да бледно-желтый отпечаток на месте гематомы напоминали о минувшем.

— Кто вы такой? — спокойно спросил лейтенант.

— Это оберлейтенант Карл Маер, — вместо него ответил доктор Хубер, — Офицер Люфтваффе, находящийся на лечении в нашем госпитале. Он перенес сильную контузию, в результате которой развилась ретроградная амнезия, — доктор так быстро тараторил, что из всех присутствующих сразу понял его разве только сам Карл.

Фельдфебель тем временем передал офицеру проездные документы Карла, которые последний стал внимательно изучать, совершенно не обращая внимания на доктора Хубера.

— А вы меня не помните, герр лейтенант? Вы ведь заезжали к нам на прошлой неделе и привезли своего солдата, у которого было ножевое ранение брюшной полости. Его оперировал доктор Кох. И сейчас можно сказать, что ваш молодец пошел на поправку.

Как ни странно, но болтовня доктора заставила обратить на себя внимание офицера, который после небольшой заминки наконец-то узнал его. Лицо лейтенанта слегка преобразилось, и сухая официальность сменилась легкой ноткой доброжелательности.

— Да, да, я вас помню. Ваш госпиталь находится в километрах двадцати южнее. На месте бывшего постоялого двора.

— Да именно там, он называется Азевиль.

— Постойте, это там мы оставили Ландберга, — перебил доктора один из автоматчиков, стоявший позади офицера.

— Как там поживает этот олух? Надо ж было напороться на нож этой… — не договорив до конца, солдат осекся после гневного взгляда офицера.

Воспользовавшись моментом, доктор Хубер подошел к офицеру и, уводя его в сторону, стал говорить сначала что-то про его подчиненного, находящегося на лечении в госпитале, а по мере удаления и про подчиненного, проверявшего их документы. Говоря о последнем, доктор, активно жестикулируя, гневно поглядывал в сторону здоровенного фельдфебеля. И хотя из-за гула проезжающих машин остальным ничего не было слышно, тем не менее, можно было легко догадаться, о чем так красноречиво изъяснялся доктор Хубер.

— Кому-то сегодня будет несладко, — пробормотал один жандарм другому так, чтобы не слышал фельдфебель.

— Я даже догадываюсь кому, — хихикнул в ответ второй.

Доктор тем временем закончил свою тираду и, глядя на удрученный вид его собеседника, было легко догадаться, что она была малоприятной. Он уже успел вручить доктору их документы и теперь отдавал распоряжения своим подчиненным.

— Вы двое, остаетесь здесь, а ты, Виденбрюг, иди за мной. У меня к тебе есть один разговорчик, — последние слова были адресованы фельдфебелю, который сначала попытался что-то объяснить офицеру, но после того, как тот на него еще раз рявкнул, прекратив всякое сопротивление, молча побрел в сторожку.

— Так, все в машину, — на ходу произнес доктор Хубер, — господин лейтенант приносит нам свои извинения, а особенно вам, Карл.

Выполнение команды не заставило себя долго ждать. Все быстро рассаживались на свои места в автобусе.

— А я бы поступил по-другому, — подал свой голос водитель, когда они отъехали от пропускного пункта.

— Вы это о чем? — недоуменно спросил доктор Хубер.

— Он же ниже вас по званию, да и не только вас, — водитель с нескрываемым презрением посмотрел на Карла в зеркальце заднего вида. — Что эти ищейки себе позволяют? Видели их рожи? У меня жопа и то меньше… Вот засунули бы их под Сталинград в сорок втором, как меня. Посмотрел бы тогда, как они там запели, — смерив Карла еще одним взглядом, водитель раздраженно сплюнул в окно.

Впрочем его нисколько не задевала болтовня шофера. Этот инцидент здорово выбил Карла из колеи, и если бы не доктор, непонятно вообще, чем бы все это для него закончилось. В одном водитель был несомненно прав: он совершенно не справлялся со своей «ролью» офицера. Да и откуда ему было что-то об этом знать?

Сейчас же в голове растревоженным ульем кружила уйма вопросов, не давая даже на секунду подумать о чем-то другом. — «Во-первых, то, что он меня узнал — это однозначно. Но что такого мог натворить Карл, чтобы им заинтересовалось Гестапо? Дорогу не там перешел или „Капитал“ прочитал забавы ради? Хотя. Тот полицейский что-то упоминал про какого-то еврея? Но это вообще абсурд!!! Из его личного дела, а особенно из этого идиотского доклада, слону понятно, что Карл не мог „запятнать“ себя общением с евреем, тем более его покрывать».

— В любом случае это ничего не значит, — о чем-то занимательно спорил с водителем доктор Хубер, — главное — это не победа, а участие.

— Доктор, вы меня, конечно, извините, но это философия слабаков. Вон спросите кого угодно, что для него важнее: ваши олимпийские законы или собственное лидерство…

Неожиданно выбежавшая на дорогу собака прервала их оживленный разговор. Машину повело в сторону, и только умение водителя спасло тварь от неминуемой гибели. Та, в свою очередь, отделалась лишь несколькими бранными словами в свой адрес да проклятьем — до конца жизни бросаться на колеса всех проезжающих мимо машин.

Еще через пару секунд автобус уже въезжал во двор госпиталя, в котором было на удивление людно. Возле крыльца стоял крытый грузовик, доставивший новое пополнение.

— Все, конечная, — громко прокричал водитель, глуша двигатель машины.

Пассажиры, потянувшись к выходу, стали освобождать салон автобуса. Заметив, как доктор Хубер отошел в сторону, разминая ноги, Карл не удержался, чтобы тут же не подойти к нему. Вопрос о разгадке их быстрого избавления волновал ничуть не меньше, чем сама связь Карла с этим инцидентом.

— Доктор, что вы ему там наговорили, что нас так быстро отпустили?

— Вы имеете в виду это происшествие на дороге? — доктор Хубер самодовольно заулыбался.

— Да, да, именно его.

— К сожалению, я обещал, что это не будет разглашаться.

— Ну, хватит вам, вы еще про клятву Гиппократа вспомните.

— Кому что и надо вспомнить, так это вам, — доктор сощурил глаза, выжидательно всматриваясь в лицо Карла. Сейчас он, наверное, возомнил себя этаким Эркюлем Пуаро, но получалось у него это довольно скверно. Ведь всю его сущность так и распирало от желания поведать о своем блестящем «подвиге». Надо было только найти правильный ключ.

— Этих охламонов я видел, в отличие от вас, впервые. Так что при всем желании я ничего о них сказать не могу. За исключением того, что они мне так же не понравились, как и вам.

— А та рыжая красотка, она ведь красотка? — доктор шутливо пнул Карла локтем в бок. — Хильда о ней знает?

— Доктор, прекратите, — поведение этого шутника начинало выводить его из себя.

— Ну, хорошо, хорошо, только дайте мне честное слово, что вы никому.

— Ни, ни, — за доктора закончил Карл.

Смерив его еще одним взглядом, доктор Хубер стал неторопливо рассказывать свою историю.

— После той бомбежки, ну вы меня понимаете, — доктор многозначительно посмотрел на Карла, — вечером привезли этого бедолагу, у него было ножевое ранение.

— А как вы это определили?

— По ножу, торчащему из его брюха, — отвечая на вопрос Карла, доктор Хубер посмотрел на него, как на недоразвитого, — он был обычным, кухонным, без кровостока, поэтому они в интересах пострадавшего решили не вынимать его, что было весьма кстати, так как если бы они…

— Хорошо, хорошо. Это все очень интересно, а что было дальше? — перебил его Карл, не дав рассказать именно то, о чем доктору говорить было более интересно.

— Если вы меня и дальше будете перебивать на каждом слове, то больше ничего не услышите.

— Все, все, я молчу.

— Так вот, — после небольшой паузы продолжил он, — его прооперировали, рана оказалась несерьезной. Органы задеты не были. — Доктор сделал еще одну небольшую паузу, уводя Карла в дальний, более безлюдный угол госпитального двора. — Самое занимательное в этой истории то, что этот лейтенант вместе с пострадавшим долго уговаривали доктора Коха списать все на осколочное ранение после авианалета. Герр Кох, естественно, был категорически против, но потом все-таки пожалел их. Ведь в случае разбирательства виновных могли сослать на Восток. К тому же они заверили нас, что больше никто не пострадал, и все произошедшее было чистой воды пьяной выходкой.

— А что они сами говорили по поводу того, кто это сделал?

— Я уже толком не помню. Ведь мне все известно со слов господина Коха, это с ним говорил тот лейтенант. То ли они выпившие были, то ли по неосторожности. Тем не менее, и слепому понятно, что вся история — чистый вымысел. Они там где-то набедокурили, а с помощью нас пытались сделать так, чтобы об этом не узнало их начальство.

— И вы, зная это, все равно согласились? Зачем вам чужая ответственность?

— Ну не так уж тут и много ответственности. Через госпиталь ежедневно проходит очень много людей с разными ранениями, поэтому разбираться иногда просто некогда. А в тот день и подавно. Вы сами помните, сколько тогда раненых было, особенно с батареи. Так что мы, если можно так сказать, слегка прикрыли глаза на произошедшее. Единственное наше условие заключалось в том, чтобы они держали язык за зубами. — Доктор Хубер сделал еще одну многозначительную паузу. — Конечно же, это отговорка для дилетантов. Любой уважающий себя хирург легко отличит ножевое ранение от осколочного. При чем если осколка там и в помине нет. — Говоря эти слова, доктор преобразился, изображая из себя бывалого хирурга, а Карл моментально вспомнил его истинную специальность и еле сдержался, чтобы не улыбнуться. — Но если никто не будет трепать языком, то все должно пройти гладко.

— А про меня он что-нибудь спрашивал?

— Конечно. И я ему все честно рассказал.

— В смысле? Вы это о чем?

— Ну, как же, я ведь тоже видел ваше личное дело. Вот я и рассказал про Восточный фронт, про сбитые вами самолеты врага. И про Железный Крест, который вы получили недавно за сбитый американский Веллингтон.

— Веллингтон — это английский самолет и я получил не…

— Какая разница, это неважно.

Обернувшись, Карл увидел, как к ним быстро приближается фрау Майлендер.

— Доктор Хубер, доктор Кох ожидает вас у себя в кабинете. Это касается и вас, — обратилась она к попытавшемуся улизнуть Карлу.

Уже в фойе он хотел повернуть в сторону лестницы, для того чтобы подняться в свою палату.

— Вы куда? — остановила его фрау Майлендер.

— Я хотел бы для начала переодеться.

— Думаю, что вам это не понадобится.

Карл посмотрел на доктора Хубера, но по его реакции быстро понял, что тот тоже не в курсе. Поэтому, покорившись судьбе, поплелся следом за сестрой-хозяйкой, надеясь, что там их не поджидают сотрудники Гестапо, появление которых в свете последних событий выглядело довольно реально. Когда же вся группа переступила порог кабинета, то никого, кроме его обладателя, там не застала, из-за чего напряжение, созданное деловым тоном фрау Майлендер, стало медленно улетучиваться.

Уделив незначительное время докладу о проделанной работе, доктор Хубер при первой же возможности переключился на изложение той «занимательной истории», что произошла с ними в пути. Красочно и подробно смакуя подробности, он специально не договаривал того, что считалось «тайной», уходя все дальше от темы рабочего доклада. Наконец, когда рассказчик в очередной раз принялся обрисовывать свою особую роль в этой истории, доктор Кох не выдержал и напрямик потребовал отчет о проделанной за день работе. Об этом доктору Хуберу говорить хотелось значительно меньше, но деваться было некуда, и с заметно потускневшим интересом он вновь возвратился к своим прямым обязанностям.

— Зендера, как мы с вами и предполагали, пришлось оставить у них. Эта идея, правда, не нашла особого понимания, но ваш звонок возымел действие. Кинцелю сделали рентген, — продолжал свой отчет доктор, не торопясь рассказывая о проделанной работе и медленно подбираясь к персоне Карла, которая была приоритетна не только для него самого, но и для доктора Коха. Когда же дошел черед до него, то рассказывать, в общем-то, оказалось не о чем.

Эти двое светил науки, проводившие осмотр в Сен-Ло, оказались не менее хитрыми, нежели сам доктор Кох, старавшийся под предстоящую директиву сплавить Карла к соседям. Все медицинское освидетельствование заняло не более семи минут. Причем разговор изначально шел не о дальнейшем лечении, а о будущем месте службы, которое, судя по скорости обследования, было у него не за горами.

После недолгого консилиума комиссия решила, что на этом их миссия завершена и его можно отправлять на долечивание в тот госпиталь, из которого прибыл. Единственным положительным действием с их стороны было то, что после окончания лечения Карла должны были направить в какой-то «Бриз».

— Это единственная хорошая новость, — подытожил доктор Кох.

— А что это такое — «Бриз»? — тут же переспросил Карл.

— Госпиталь № 97/35, — сухо ответил доктор Кох.

У Карла начало создаваться впечатление, что доктор знал наизусть номера всех госпиталей Вермахта.

— Ну, это очень хороший санаторий, — пояснил доктор Хубер, — по крайней мере, таковым раньше являлся, когда я был там до войны.

— Ну, санаторий, не санаторий, а подышать родным морским воздухом пару недель дома в Германии вам будет на пользу. Не так ли, Карл?

Воодушевляющее настроение доктора Коха от радости за Карла быстро передалось доктору Хуберу. И теперь единственным, кто не разделял их настроения и выглядел мрачнее тучи, был сам Карл. Ветер перемен, как ему казалось, совершенно не сулил ничего хорошего. Ведь это будет новая обстановка, новые люди и новые проблемы, которых у него и без того было достаточно.

— Ну, а после лечения — отпуск, который вам положен после ранения. Так что не печальтесь, — продолжал подбадривать его доктор Кох. — В «Бриз» вы отправитесь где-то недели через полторы, а до этого вам надо до конца пройти курс лечения. К сожалению, у нас находиться вы больше не сможете. Вы и сами, наверное, успели заметить, сколько новых прибыло. Все крупные госпитали стараются освободить как можно больше коек, переводя легких в маленькие, такие, как наш. Завтра ожидается еще большая партия, поэтому оставшееся время вам придется долечиваться в лазарете вашего полка.

— Но он может остаться у нас до завтрашнего утра? — вступился за Карла доктор Хубер. — Ведь уже вечер, скоро стемнеет, а до аэродрома километров десять.

— Я не имел в виду прямо сейчас, — доктор Кох многозначительно посмотрел на своего коллегу, — конечно, до утра пусть остается. Его палату никто не занимал. А завтра утром мы позвоним в полк, и за ним пришлют сопровождающего на машине.

— Вот ваши документы, — доктор Кох выложил на стол корочки удостоверений, — что касается, продовольственного и вещевого аттестата, то его вам выдаст завтра утром фрау Майлендер. Свою медкнижку вы сможете тоже получить у нее. — Доктор еще раз осмотрелся, проверяя, ничего ли не забыл. — Ну, на этом, в общем— то, и все. Идите отдыхать, завтра мы с вами еще увидимся.

Выйдя из кабинета, Карл медленно побрел в свою палату. Доктор Кох не преувеличивал, госпиталь действительно напоминал встревоженный муравейник. Все коридоры были заполнены вновь прибывшими. По большей части это были еще совсем юнцы, только недавно сменившие школьную скамью на казарму. Они стояли небольшими группами по три-четыре человека и беззаботно о чем-то болтали, обсуждая новое место пребывания и еще черт знает какие проблемы. Всеобщую идиллию и беззаботность нарушал лишь медперсонал, периодически шмыгавший между ними.

Дойдя до своей палаты, Карл зашел и, не включая свет, рухнул на кровать прямо в одежде. В коридоре продолжалась какая-то мышиная возня, но она его совершенно не тревожила. В голове хороводом кружили сегодняшние события, и он до сих пор не мог понять, что же его больше угнетало. Происшествие на дороге или то, что в скором времени ему придется адаптироваться к новой обстановке. — «А Хильда? Я так ее и не увидел. У нее ведь сегодня день рождения».

Неожиданно тишину прервал звонкий грохот, донесшийся из коридора. Карл, моментально отреагировав, вскочил с кровати. За время «лечения» здесь он научился сначала реагировать, а потом думать. По-другому выжить было довольно трудно. Растревоживший весь госпиталь шум, судя по характерному звуку, издал перевернутый железный стол, на который возле процедурной складывали медицинские инструменты для последующей стерилизации.

— Чья это работа? — эхом по галерее коридора разнесся гневный голос фрау Майлендер, — вам что, энергию некуда девать?

— Ну, чего молчите, — не унималась она, — среди вас, что, одни трусы, и никто не в состоянии признаться?

— Это я, — после долгой паузы послышался чей-то почти детский голос, — извините, я не нарочно.

— Неужели??? Жаль, только доктор Кох в это вряд ли поверит. Следуйте за мной. А вы, — обратилась она именно к тем, кто и толкнул бедолагу на стол, — живо по палатам.

— «Еще один кандидат на экстренную выписку. Хоть не так обидно будет завтра одному выметаться». — Все это вранье по поводу того, что человеку не доставляют никакого облегчения неприятности других. Доставляют, и еще как. Особенно когда человек тебе совершенно незнаком, а ты среди общего благополучия испытываешь какие-либо лишения. В этот момент ты как будто бы делишься с ним своей ношей, которая от этого, правда, нисколько не становится легче. Но, тем не менее, чувство самообмана делает все возможное, чтобы уменьшить моральный дискомфорт.

Собираясь обратно лечь в кровать, он случайно обратил внимание на то, как прямо к нему в окно заглядывает луна. Она была необычайных размеров, и если присмотреться, можно было увидеть точки кратеров на ее пепельно-шершавой поверхности. Завороженный этим зрелищем, Карл подвинулся ближе к окну и, свесив ноги, принялся наблюдать за великолепным зрелищем.

Яркая полоска света ночного освещения на секунду отвлекла внимание от созерцания небесного светила. В комнату кто-то вошел, моментально прикрыв за собой дверь. Все это произошло так быстро, что он даже не успел разглядеть своего полуночного гостя, который, затаившись в темном углу, не решался подойти ближе.

Карла почему-то совершенно не тревожила эта загадочность, подсознательно даже разжигая какой-то странный интерес к тому, что же будет дальше. Не в силах что-либо рассмотреть, он повернулся спиной к нежданному гостю, делая вид, что продолжает любоваться ночным небом.

Сзади послышались тихие шаги. Они были очень осторожными, почти беззвучными, словно у кошки, охотящейся за голубем, неторопливо и грациозно передвигающей лапками. Шаги остановились, и теплые, нежные руки легли ему на плечи, медленно опускаясь на грудь. — «Это, наверное, и есть второй сюрприз, о котором упоминал доктор. Никогда бы не подумал, что его слова сбудутся буквально».

Мягко прижавшись всем телом, ночная гостья повалила его на кровать, вскоре положив на обе лопатки. Он же в свою очередь совершенно не сопротивлялся этому «насилию». Сладкое предчувствие эйфории пьянило голову, расслабляя тело и погружая в мягкое чувство приближающегося блаженства.

— Как же я по тебе скучала.

— Я тоже.

Указательный пальчик лег ему на губы.

— Больше никаких слов.

Ее распущенные волосы накрыли их шатром, скрывая поцелуй от любопытной луны. Все это было так пьяняще, что на мгновение ему даже не поверилось в реальность происходящего. Но блеск огромных карих глаз быстро вернул к приятной действительности.

* * *

8 мая 2004 года.

Санкт-Петербург,квартира Андрея Коваленко

Негромкий стук нисколько не привлек внимания хозяина комнаты. Тогда, не дождавшись ответа, Тимофеевич, слегка приоткрыв дверь, как обычно просунул голову в дверной проем. Быстро пробежав глазами по комнате, он отыскал «жертву», которая, не обращая ни малейшего внимания на беспардонное вторжение, сидела на полу перед телевизором и внимательно смотрела черно— белую хронику Второй мировой войны.

— Опять ты с утра до ночи свою «Дискаверю» смотришь, — с присущим всем старикам упреком проворчал он. — И не жалко тебе здоровье-то свое гробить. Скоро будешь таким, как я…

Старик было потянулся к очкам, висящим на шее, но, видя, что «жертва» на него никак не реагирует, на секунду задумавшись, предпринял «обходной маневр».

— Андрейка, Андрейка-воробейка, — с наслаждением произнес он, предвкушая в скором времени бурный всплеск эмоций от хозяина имени, который на слух не переносил, когда к нему так обращались.

Но к еще большему удивлению старика, «жертва» продолжала его игнорировать, неотрывно пялясь в телевизор и совершенно не обращая внимания на «запрещенный прием», используемый хитрецом.

Тимофеевич уже перестал улыбаться и, стоя в дверном проеме, озадаченно потирал затылок, пытаясь понять, куда подевалась бесшабашность его соседа.

— Слушай, Андрюха, ты часом не заболел? А то вон уже какую неделю ходишь как чумной. Сам на себя не похож.

В этот момент природная стихия, сжалившись над стариком, пришла на помощь. Сильный порыв ветра распахнул на кухне форточку, с грохотом обрушив оконную раму о стену. Запах жареной картошки с чесночком и еще чем-то, коварно распространяясь по квартире, ворвался в комнату Андрея, а так как он и сам позабыл, когда в последний раз ел, то реакция была незамедлительной.

— Так вот в чем дело, — произнес старик. Еще раз хитро улыбнувшись, он взял его под руку и повел на кухню. — Завтра такой день, надо бы по сто грамм спрыснуть.

Определенно догадываясь, что ста граммами дело не обойдется, Андрей, тем не менее, был вынужден подчиниться «протестам»  своего голодного желудка. Для него до сих пор так и оставалось загадкой, почему русские называют «ста граммами» емкость вместительностью в пол-литра и больше. — «Что же у них тогда „пол-литра“?»

— А какой завтра день? — вдруг спросил он, продолжая как загипнотизированный плестись за Тимофеевичем.

— Ну, ты даешь. Девятое мая. День победы, — старик заботливо усадил гостя за стол, в центре которого, между тарелок с домашней консервацией и жареной печенкой, стояла огромная сковорода, издающая тот «завораживающий» запах, что притянул его сюда.

— Если ты еще спросишь, чьей победы, — перед носом Андрея нарисовался пудовый кулак Тимофеевича, — то я тебе с удовольствием все разъясню.

Но у него уже давно не было никакого желания еще о чем-то спрашивать. Внимательно следя за тем, как старик, половиня сковородку надвое, раскладывает по тарелкам «порции по-русски», он еле сдерживал слюну.

— Погодь, — остановил его старик, — не превращай закуску в еду. Сначала тост.

От души налив по полстакана чего-то непонятно-бурого из литровой металлической фляги, Тимофеевич протянул Андрею его порцию.

— Ну, давай. За красный флаг над Пентагоном!!! — выразительно произнес он, вставая из-за стола.

— А что это? — с удивлением разглядывая содержимое стакана, спросил Андрей.

— «Бурбон», — с хитринкой улыбаясь, произнес старик, гадая, когда же тот, наконец, закончит «валять Ваньку». — Как ты его называешь.

— Я вообще-то «бурбон» не пью. Только вино. Белое. Но…— Его взгляд натолкнулся на Тимофеевича, походившего сейчас на героя агитационного плаката геббельсовской пропаганды — «Большевистская угроза шагает по Европе». После чего, быстро пересмотрев свою точку зрения, мигом осушил содержимое стакана.

Внимательно проследив, пока гость не выпьет все до дна, старик последовал его примеру, одним залпом осушив стакан. Ядреный самогон быстро разлился по всему организму, моментально преображая вечер, наполняя его теплотой и уютом.

После второго тоста Андрей уже совершенно по-другому смотрел на этого чудаковатого старика. Откуда-то повеяло теплым добродушием, которое раньше по отношению к нему не замечалось, и это восхищение открытостью русского характера. Он даже попытался вспомнить что-то о «русской душе», что когда-то, до войны, проходил в школе. Вот только никак не мог вспомнить. То ли она была непонятной, то ли загадочной? Но это было уже и не важно.

— Ну что, по третьей? Чтобы не скисла, — разливая по стаканам «бурбон», спросил Тимофеевич.

— По тре-тией.

— Э, брат. Да ты, я смотрю, уже окосел. А ну ешь, давай.

Старик, засуетившись, стал заботливо накладывать добавку в тарелку Андрея. И лишь когда тот изрядно разбавил алкоголь едой, снова поднял стакан.

— Выпьем же за тех, кто не дожил до этого светлого дня. И чтоб такого больше никогда не повторилось.

Выпив до дна, Андрей снова уткнулся в тарелку, энергично и без церемоний расправляясь с содержимым. Тимофеевич между тем, прибавив звук в маленьком черно-белом телевизоре, прикурил зловонный «Беломор».

— На этом сегодняшний выпуск «Страна и Мир» подошел к концу. Для вас в этот вечер работали Антон Хреков и Юлия Бордовских. Дальше в вечернем эфире нашего канала смотрите фильм Федора…

— А это все ваше? — оторвал старика от просмотра своим вопросом Андрей.

— Что?

Тот кивнул в сторону гирлянды наград на пиджаке парадно-выходного костюма, болтающегося на ручке злосчастной форточки.

— Нет, ветром задуло, — недовольно буркнул дед. — Ты что, стервец, издеваться надо мной сегодня удумал?

— Вовсе нет, просто я хотел узнать, за что вы их получили?

Старик, полностью уверенный в том, что молодой оболтус морочит ему голову, еще раз зыркнув глазами, демонстративно отвернулся к телевизору.

— Не-е. Я серьезно.

— Да ладно тебе. Я об этом, наверное, уже раз триста рассказывал.

— Расскажите триста первый.

— Тебе и вправду интересно?

В последнее время ему так редко удавалось поговорить по душам, что он рад был любому слушателю. С каждым днем людей все меньше интересовало то, что было в далекие годы его юности, а в себе это носить иногда становилось просто невыносимо.

— «Отечественной войны» — за Курскую. «Славу» — за Будапешт. А «Звездочку», — он махнул на орден «Красной звезды», — за первого сбитого фрица.

— Вы, что, сбили немецкий самолет?

— А то ты не знаешь? — старик по-прежнему с недоверием посматривал на Андрея, недоумевая, отчего это у него вдруг проснулся интерес к его россказням. Но после выпитого воспоминания сами вереницей потянулись из прошлого, и теперь их было уже не остановить. Поэтому, еще немного помедлив, скорее, ради приличия, он неторопливо начал свой рассказ.

— Это было в конце декабря 42-го года. Под Вязьмой. Мне тогда только 16 стукнуло. Я ж приписал себе в военкомате пару годков, чтоб на фронт взяли. Тут-то и началась «веселая жизнь».

— «Так он, получается, 26-го года рождения», — быстро прикинул в уме Андрей, — «на пять лет моложе меня». — Последняя мысль показалась ему до ужаса нелепой, особенно на фоне глубоких морщин старика.

— Шли мы, значит, бомбить переправу. Как сейчас помню, это был мой третий вылет.

— Постойте, это не ту переправу, что в 20 километрах северо— западней города?

— Да шут с тобой, — громко смеясь и хлопая себя по коленям, прогоготал старик,— я же был всего лишь стрелком-радистом, а не штурманцем.

— Ну, так вот. Отбомбились мы тогда хорошо, наша «Пешка»[12] разнесла переправу к чертям собачьим, отправив кучу немцев на дно речное, — на секунду отвлекшись, Тимофеевич затушил окурок.

— И тут на обратном пути нам на хвост пара «Мессеров» села. А нас-то всего четверо было, да без прикрытия. А вокруг ночь ясная, да ни облачка. Ну, мы в кучу сбились, и тут началось.

По мере углубления рассказа старика у Андрея все больше пропадал аппетит.

— Когда он остался один, мы как раз пересекли линию фронта. «Тройка» с дымящимся правым пошла на вынужденную. Сели, кстати сказать, чин-чинарем. В аккурат на поле, рядом с медсанбатом. Так что их тут же и подлечили, — старик, довольно хихикнув, похлопал себя по шее.

— А этот второй гад, возьми, да и к нам привяжись. Раз прошел, промазал. Второй раз очередь дал в сантиметрах двадцати от хвоста. Ну, тут наш командир кричит мне: «Слушай, Воробей» — это они меня так за «молчаливость» прозвали. Ну, так вот, он мне и кричит — «Слушай, Воробей, если ты гада на третьем разе не…», — Тимофеевич поднял ладони на уровне лица и что есть силы хлопнул, — «то к земле пойдешь экстренным рейсом без парашюта». Шутил он, конечно, чтоб подбодрить меня. Он у нас был мужик справедливый, без причины никогда.

— Ну и вот, заходит он к нам в хвост с третьего разу. Дал я одну очередь издалека. Мимо. Дал вторую. Опять мимо. И тут в его глупую голову пришла идея сблизи пальнуть. Начал он маневры эти, понимаешь, делать, — Тимофеевич вертя над столом ладонью, стал изображать бочку, — чтобы скорость, значит, погасить. Но он, дурень, что-то там не подрассчитал. И вышел, понимаешь, из-под нашего хвоста в метрах пятидесяти, крышей вниз. Тут штурман Серега, царствие ему небесное, как закричит: «Воробей, Воробей, а ну всади ему длиннючую!». Ну, я и полоснул по нему из ШКАСа, расписавшись на двигуне. Немец вниз и сбоку под нами прошел. Я на него, а он на меня. Глаза, я тебе скажу, у него были, как те блюдца, — старик, схватив со стола первую попавшуюся под руку глубокую тарелку, наглядно продемонстрировал диаметр зрачков немецкого пилота. — Да и не удивительно, под нами ж наша земля, а движок у него дымит, как труба паровоза.

— А что с ним дальше стало? С этим сбитым пилотом?

— Да шут его знает. Выпрыгнул с парашютом, а там… — старик многозначительно развел руками. — Если к нашим попал, то шлепнули, наверное. Тогда с немцем особо не церемонились.

Гигантская волна неконтролируемой ярости, резко накатив, завладела опьяненным разумом Андрея. Табурет, на котором он сидел, с шумом упал на кафельный пол кухни, разнося грохот по всей квартире.

— Слушай ты. Старый Иван. — гневно выпалил он, запнувшись на полуслове. В его правой руке опасно поблескивал здоровенный кухонный нож.

— Для кого Иван. А для кого Иван Тимофеевич, — заикаясь, пробубнил старик, не понимая причину неадекватной реакции своего нормального до недавних пор соседа.

Медленно встав со стула, он наощупь вооружился первым, что попалось под руку, и отступил к холодильнику. Глядя на Тимофеевича с увесистой сковородой в руке, Андрей понемногу стал выходить из кратковременного помутнения, вызванного алкоголем и воспоминаниями о войне, которые преследовали его даже здесь, не давая ни на минуту забыть, кто он такой и откуда.

Неподвижно простояв так еще какое-то время, он выронил из руки нож и неровным, пошатывающимся шагом попятился спиной к выходу.

Глава 5

Дорога из госпиталя в полк заняла времени значительно больше, чем ожидалось. По дороге их машина попала в пробку, вызванную аварией на переезде, из-за чего пришлось искать объездной путь, блукая по каким-то проселочным дорогам.

Больше всех это раздражало Отто, который приехал за Карлом в качестве сопровождающего офицера на новеньком «Жуке». Разговор с ним всю дорогу явно не клеился и выглядел он каким— то озабоченным, постоянно посматривая на часы. Карлу же, наоборот, хотелось во всю петь песни. В голове, правда, кроме строк из строевой песни, которую горлопанили каждый вечер саперы из находящейся поблизости части и которую он знал почти наизусть, ничего не приходило:

Мы идем все дальше по бурой земле,

И она станет принадлежать нам.

Этот шедевр, как он потом узнал, был любимой песенкой в войсках «SS». Но какое отношение имели саперы к тому, что пели, а тем более к войскам «SS», так и осталось для него загадкой.

— «Интересно, как она будет выглядеть, если ее перевести на русский язык? Наверное, довольно нелепо».

— Слушай, а у тебя радио здесь нет? — спросил Карл, обведя взглядом панель управления и приоткрыв бардачок. — А то уж больно скучно.

— Тут нет, — резко ответил Отто, свободной рукой захлопывая бардачок прямо перед его носом. — Это же Фольксваген, а не Мерседес, — он был определенно не в духе.

— Ты бы еще в аптечку заглянул, она как раз подходящих размеров, туда не только радио поместится, но и вся магнитола с проигрывателем.

Карл сразу вспомнил тот «музыкальный центр» сороковых годов, который находился в кабинете доктора Коха. Размерами он был чуть меньше домашнего кинотеатра и был чем-то средним между мебелью и радиоаппаратурой, так как его c успехом можно было использовать в обоих направлениях.

— Ага, с лазерным, — непроизвольно в ответ ляпнул Карл.

К счастью, все восприняли его реплику, как несостоявшуюся шутку.

— Что с лазерным? — со злой иронией переспросил Отто, заинтересованный его словоблудием. — Ты это про проигрыватель или радио?

— Да я так, — смутился тот, — не о том подумал.

— А-а-а, — протянул Отто. — Понятно.

— А вот я думаю, если вы меня, конечно, спросите, — послышался робкий голос. — За лазером стоит огромное будущее. Ведь в нем заложен такой потенциал! Через пару десятков лет он будет применяться везде: и в радио, и в проигрывателях, и в средствах связи…

Это подал голос их третий попутчик, который, накануне перевернув стол, заработал «досрочное выздоровление». Когда сегодня утром Карл впервые его увидел, то почему-то сразу узнал в нем вчерашнего «героя». Ведь другого такого недотепу найти было бы трудно. Худощавый белобрысый подросток шестнадцати— семнадцати лет с изрезанным оспинами лицом и уставными очками в форме велосипеда. Этот последний компонент делал его особо неотразимым.

Все время, пока они ждали машину, он стоял в стороне, как— то странно озираясь вокруг. По-видимому, ему не особо хотелось возвращаться в часть, которая находилась не далеко от их авиабазы и входила в состав батальона «Фольксштурм»[13], отвечающего за охрану аэродрома и прилегающих зенитных батарей.

Карлу тогда стало не по себе из-за того, что он злорадствовал над ним вчера вечером. Наверное, это был всего лишь обычный всплеск эгоизма и злости, за который ему теперь было стыдно. Да и не удивительно, после сегодняшней ночи мир выглядел очень ярко и выразительно, несмотря на то, что на улице моросил дождь, а вокруг была слякоть. Не все, правда, понимали его душевный настрой. Доктор Кох и вовсе воспринял его веселое настроение, как нервный срыв, предложив выпить Карлу валерьяны на дорожку . — «Видать, вчера я был совсем не в духе, раз они меня так провожали».

— К счастью, как вас там, рядовой? — с раздражением перебил его Отто.

— Рядовой Вайзер, господин оберлейтенант, — незамедлительно отозвался тот.

— Да, Вайзер, как вы уже сами успели заметить, вас никто ни о чем не спрашивал. Так что сидите молча, а то пойдете в свою часть пешком. Или вас там не учили, что обращаться к офицеру без разрешения не положено?

— Учили.

— Тогда, получается, вы сознательно нарушаете устав?

— Да отстань ты от него. Чего ты злющий-то такой? — вмешался за солдата Карл.

— А ты тоже не выступай, а то потопаешь с ним на пару.

Его злость на все вокруг сильно забавляла Карла, что, в свою очередь, еще больше злило последнего.

— Чего ты разошелся, кто тебе так здорово приподнял с утра настроение?

— Ты.

— Вот тебе на, а я-то тут причем?

— Ну, не совсем ты, — Отто сделал паузу, чтобы немного спустить пар. — Я сегодня должен был целый день провести с…

— Ну, ну — попытался дальше разговорить его Карл, — с какой-нибудь мадмуазель, да?

Отто резко ударил по тормозам, заставив Карла со всей силы вцепиться в панель, чтобы не оказаться на внутренней стороне лобового стекла.

— Вайнер, а ну-ка иди подыши свежим воздухом.

— Вайзер, господин оберлейтенант.

— Какая, к черту, разница. Ты, что, оглох? — почти прокричал на него Отто, пытаясь изобразить яростного тирана. Однако его дворянские корни и отменное воспитание так сильно это все искажали, что ему не поверил даже Вайзер.

Со все более возрастающим гневом Отто обернулся к солдату, желая продолжить еще что-то в том же духе. Но очень скоро сообразив, что в машине только две двери, и со своего места тот может выйти разве что в форточку, слегка остыл.

— Тогда давай мы прогуляемся, — произнес он, выходя из машины. Карл же, последовав его примеру, пытался не отставать.

Дойдя до ближайшего дорожного указателя, гласившего, что до «Сен-Ло 24 км», он остановился, дожидаясь, когда его нагонит Карл. Судя по решимости Отто, он сейчас должен был узнать что-то очень важное либо получить по морде.

— Я встречаюсь с Мелен, — выпалил он, когда тот подошел к нему вплотную.

— Очень за вас рад, — безо всяких эмоций на лице ответил Карл. — Причем за обоих.

Внимательно всматриваясь в глаза собеседника, Отто пытался определить, серьезен тот или иронизирует. Но его наблюдения ни к чему не привели, поэтому он вновь ринулся с новым натиском.

— Ты, что, не понимаешь? Я встречаюсь с твоей бывшей девушкой. Или тебя так сильно долбануло, что ты не в состоянии здраво мыслить? — Отто стоял напротив Карла, весь напряженный и готовый в любой момент ринуться в «бой».

— И давно? — поинтересовался Карл, перестав улыбаться.

— Уже неделю.

За все последнее время это был первый случай, когда Карл не знал, как реагировать. Обычно экспромт начинался сам по себе, словно внутри срабатывало реле. Сейчас же все было по-другому. Одним враньем здесь не обойтись. Ведь перед ним стоял живой человек, в глазах которого отчетливо читалось невыносимое отчаяние, когда он смотрел на Карла, как на того, кто в состоянии разрушить его счастье.

— «Определенно, здесь замешана любовь. А это диагноз».

— Ну, что я могу сказать. Совет вам да любовь, — попытался пересказать Карл русскую поговорку. Но получилась какая-то нелепица, поразившая глубиной своей мысли даже его самого. Отто же, не понявший вообще ничего, растерянно стоял, не зная, что теперь делать: начистить наглецу физиономию или носить на руках.

— То есть?

— То и есть. Ты думаешь, я с тобой буду бороться за ту, — Карл чуть не назвал ее именно так, как обычно величают «верных спутниц», — которая через неделю после того, как я попал в госпиталь, нашла себе нового ухажера? Меня она нисколько не интересует. К тому же, я ее совершенно не помню.

— Она не нашла себе нового, — гнев Отто приобрел другую форму и, как показалось Карлу, еще более ожесточенную. — Она уже давно к тебе ничего не испытывает. И последний месяц просто не знала, как тебе об этом сказать.

— Считай, что она это только что сделала.

— Ты клянешься, что между вами все кончено?

— Да иди ты к черту, — кинул Карл, уже отвернувшись от него и собираясь идти к машине.

Резким движением Отто схватил его за плечо, развернув вполоборота.

— Поклянись.

В его взгляде застыла какая-то тупая ярость. Сейчас он был способен на все. Если бы Карл был в своем теле, то наверняка бы огрел его звонкой оплеухой. Но при своем нынешнем весе шестьдесят семь килограмм и росте метр семьдесят три любой среднеразвитый мужчина казался ему Геркулесом. Правда, несмотря на это, он и сам начал терять самообладание, готовый в любой момент сорваться.

— Ты мне еще Библию принеси, — огрызнулся он, освобождая руку из крепкого захвата.

Его слова подействовали охлаждающе на разгоряченный ум пылкого влюбленного. Хотя дело было больше не в словах, а в том, что Отто прочел в глазах Карла, решив не доводить до обострения то, что и так решилось мирным путем.

Карл тем временем медленно побрел к машине. Через некоторое время за ним последовал и Отто. По-видимому, он не услышал того, чего хотел. Но полученный ответ принес хоть не большое облегчение, и теперь, молча ведя машину, он старался не смотреть на своего попутчика. К общему счастью, терпеть друг друга им оставалось недолго. Так как, судя по взлетающим из-за леса самолетам, полк «1/GJ 26» был уже совсем рядом.

Быстро пройдя контроль на КП, они, проехав еще несколько сот метров вглубь леса, остановились возле какого-то небольшого домика с крышей, обросшей мхом. Окружение вековых сосен делало его похожим на сторожку лесника. И лишь большое обилие солдат да выстроенный вдали палаточный городок говорили о присутствии общевойсковой части «Фольксштурма».

— Все, выгружайся, — сказал Отто, даже не поворачивая головы.

— Ты это мне? — переспросил Карл.

— Нет, — как-то странно улыбнувшись, ответил тот.

Обернувшись назад, Карл увидел солдата, который так чутко прочувствовал окружающую обстановку, что был готов вылезти прямо через форточку, причем вместе со своим огромным вещмешком.

Выпустив бедолагу из машины, они тут же дружно рассмеялись, когда тот, пулей вылетев из нее, сломя голову помчался к сторожке. На полпути он вдруг вспомнил, что забыл попрощаться и, обернувшись, собрался что-то сказать. Но никто ничего не услышал, потому что, продолжая пятиться спиной вперед, Вайзер споткнулся о какую-то корягу и, изобразив в воздухе такой кульбит, которому позавидовал бы любой акробат, с грохотом опрокинулся наземь.

— Да иди ты, пока живой, — махнул рукой Отто, оторвав ее от руля, за который крепко держался во время приступа смеха. — Ты едешь или здесь остаешься? — повернулся он к Карлу.

— А у меня, что, есть выбор?

— Уже нет, — продолжая смеяться, ответил тот.

* * *

— Очень рад видеть вас в добром здравии, Карл, — прямо с порога доброжелательно приветствовал его оберст Кюстер. Кроме него, в канцелярии штаба находились еще два писаря и, судя по гипсу на правой ноге, майор Бренеке.

Это был невысокий, поджарый мужчина тридцати семи-сорока лет, с редкими морщинами на гладко выбритом лице и блестящими молодостью глазами. Его едва выступавшие желваки придавали внешности особый колорит, показывая человека характерного, способного на поступок, а мощный подбородок с ямочкой — силу и волю. Все во внешности майора казалось ладным, и даже редкие волосы на макушке, выдававшие образующуюся лысину, нисколько не портили его нордическую внешность.

— Карл, ну ты молодец. Когда мне рассказывали, как тебя вытаскивали из самолета, то я думал, ты свое уже отлетал, — Шеф, несмотря на гипс, довольно резво поднявшись с кресла, пошел навстречу. — Но, тем не менее, ты со своими ранениями умудрился быстрее выздороветь, чем я со своей царапиной.

— Вообще-то я не так что бы уж совсем выздоровел, — тут же стал оправдываться Карл, — там просто пришел какой-то указ сверху.

— Да, да, мы знаем, — не дал договорить ему Кюстер, — нам звонил начальник госпиталя. Он нам все объяснил, и мы решили пойти навстречу. К тому же это будет гораздо лучше и для вас. Не так ли?

— Да, наверное, — почти с сожалением произнес он.

— Не понял, — в разговор опять вмешался Шеф — а почему так кисло? Что-то я не узнаю прежнего оберлейтенанта Маера. Неужели ты сможешь просто так вот отказаться от неба?

— Я тоже, — поддержал его Кюстер.— Надеюсь, вы не берете в голову ту болтовню, которой вас кормил тот докторишка? — произнося эту фразу, он ткнул пальцем куда-то на восток, хотя госпиталь находился совершенно в противоположной стороне.

— Они же совершенно другие люди. Вы бы видели, майор, их главного… — Последняя фраза была адресована Шефу.

— Да, я помню, вы мне рассказывали про этого типа.

— Рассказывать о нем мало, такое надо видеть.

Стук в дверь и последующее появление посыльного с пакетом прервало их разговор. Вскрыв донесение и ознакомившись с содержимым, Кюстер заметно посуровел.

— Не принимайте скоропалительных решений, о которых потом будете жалеть. — После непродолжительной паузы он опять обратился к Карлу. — В лазарет мы вас не положим, там и без вас плюнуть негде. Так что отлеживаться будете в своем бунгало до отправления на дальнейшее лечение. Можете идти, я вас больше не задерживаю.

Выйдя из штаба, Карл прямо возле входа наткнулся на группу офицеров, среди которых были Клаус и Рихард. Не успев поздороваться, его тут же завалили целым ворохом вопросов, быстро отвлекая от неприятного разговора с Кюстером и возвращая прежнее настроение жизнерадостной беззаботности.

* * *

— Ну и что ты обо всем этом думаешь, Густав?

Кюстер стоял возле окна, наблюдая за своими подчиненными, стоящими недалеко от штаба.

— Мне кажется, что это все временно. Сам вспомни, что было, когда тебя сбили в Испании. Ему сейчас не легче.

— Но он же не попал в плен к большевикам, как я.

— Сама авария и без плена, это уже большой стресс.

— А если доктор все же окажется прав, и он действительно больше ни на что не годен?

— Ну, мы в любом случае ничего не теряем. Тогда его спишут на землю и ломать голову над судьбой бедняги Маера будет кто-нибудь другой. Вот и все. А пока это не выяснилось, мы должны бороться за него до последнего. У этого парня отличный потенциал. Из него может получиться настоящий ас. А тот факт, что все новые кадры к нам поступают из летных школ с не более чем семичасовым налетом, где их, кроме как взлету и посадке, ничему не учат, делает Маера просто незаменимым.

— У нас в стране незаменимых нет.

— Н-е-т … Да, ты прав. Пока нет. Но если эта чертова война продлится еще хотя бы год, то их точно уже не будет. И у нас останутся только одни молокососы, которые при боевых действиях выдерживают один, ну, максимум два вылета… На Востоке наши лучшие пилоты гибнут, как мухи, а сюда мало того, что присылают один необстрелянный мусор, так еще норовят с нас что-то спросить. Да что я тебе все это рассказываю! Ты же и сам видел, что за пополнение к нам прибыло.

— Ты возьмешься за него?

— Да, только если меня самого к полетам допустят, — последние слова Шеф произнес с легкой иронией.

— Ну, насчет этого можешь не беспокоиться. Тебе в этом плане ничего не грозит.

— Вот и славненько, будем считать, что с парнем уже все решено. Еще ни разу я не терпел неудачу, если за что-то брался всерьез.

— За это я не волнуюсь, ты своего добьешься. Меня больше беспокоят медики. Ведь они могут сделать то, что не удалось до этого англичанам, американцам и русским, вместе взятым.

— Что-нибудь придумаем, у нас еще много времени.

* * *

— Проходи, это твой пентхауз, — произнес проводник Карла, любезно открыв двери бунгало.

За всю дорогу Карл почему-то так и не узнал его имени, хотя, скорее, просто не запомнил, ведь тот был из числа офицеров, с которыми его недавно познакомил Клаус. Впрочем, этот казус нисколько не помешал болтать с ним всю дорогу, как со старым приятелем.

Подойдя к письменному столу, Карл взял верхнюю книгу в старинном кожаном переплете, на лицевой стороне которой было только имя автора — Гете.

— Всегда мечтал почитать его в оригинале, — попытался пошутить он. Но, кроме глубокого недоумения собеседника, эта глупость ничего не вызвала.

— А где сейчас Хельмут, ты не знаешь? — тут же попытался перевести разговор в другое русло Карл.

— Хельмут? Это тот, кто живет с тобой? — переспросил его собеседник, указывая в сторону фотографии на стене, где был изображен Отто в окружении всего семейства.

— Нет, это Отто. А мне нужен… — Карл замялся, не зная как одному незнакомому человеку составить описание другого, не менее незнакомого человека. Со стороны это чем-то напоминало разговор слепого с глухим.

— К сожалению, — смутился тот, — я еще не всех здесь знаю. Правильней даже будет сказать, что я, кроме Кюстера, Бренеке и пилотов нашего штаффеля, вообще никого не знаю.

— Вот так новость, — изумился Карл. — А я-то думал, что мы с тобой уже триста лет знакомы.

— Извини, что не предупредил, — начал было извиняться тот.

— Да ладно, проехали. Ты же не виноват, что у меня «крыша течет».

«Забавная история, но это мне даже на руку. Вскоре о ней узнает вся база, и я надеюсь, что мне после этого будут задавать меньше глупых вопросов. Хотя все может быть и с точностью наоборот». Карла ввели в заблуждение его лейтенантские погоны, из-за чего он моментально определил «проводника» в старожилы полка, ведь все вновь прибывшие были в звании оберфельдфебелей и выглядели значительно моложе.

— И давно ты здесь? — спросил Карл, заваливаясь прямо в обуви на первую попавшуюся койку.

— Да нет, пятый день.

— А до этого где служил?

— На Востоке.

«Вот тебе на. Такой „хороший“ человек. Дорогу мне показал. Беседу мило поддерживал, а оказывается, он сволочь».

— А где именно, если не секрет?

— Под Краковом, — произнес тот, слегка покраснев и опустив глаза.

«О-о-о, так ты, оказывается, настоящий герой. Аж под Краковом служил», — от нахлынувшей радости Карл чуть было не выпалил тому все это вслух. Но, к счастью, вовремя успев остановиться, не обидел на радостях человека. Ему с лихвой хватило Гете и фразы о «протекающей крыше», после которой он до сих пор извилинами шевелил, пытаясь рационально все осмыслить.

— А дальше на Востоке бывать не приходилось?

— Мне нет. Но ты, я слышал, целые полгода воевал в России с большевиками. Расскажи, как там?

Своим резким переводом разговора собеседник завел Карла в тупик. Теперь он слегка побледнел, не зная, что соврать. К счастью, через мгновение к нему пришло озарение.

— Я бы с радостью, но, к сожалению, ни черта не помню.

— О, извини. Я никак не привыкну…

— Я, честно говоря, тоже.

Они весело рассмеялись. Карлу трудно было понять, над чем смеялся его собеседник, потому что он смеялся над самим собой, причем от души.

Открывшаяся широко дверь прервала праздное веселье. На пороге стоял один из персонажей их разговора.

— У тебя деньги есть? — вместо приветствия прямо с порога спросил Хельмут.

— И я тебя тоже очень рад видеть.

Спохватившись, Хельмут быстро протянул руку, пытаясь поскорее вернуться к более злободневной для него теме. Со стороны это выглядело весьма забавно, причем не только для Карла, но и для его «проводника».

— Ну что?

— Что, ну что?

— Да ладно, кончай придуриваться, мне некогда дурака валять.

— Ну, это мы уже заметили, сразу взял быка за рога.

— Карл… — Хельмут начинал терять терпение.

— Ну ладно, ладно. Наверное, есть где-нибудь здесь, — сказав это, он обвел взглядом комнату, — потому что с собой у меня даже мелочи нет. Так что если хочешь, можешь искать. Только, смотри, случайно к Отто в карман не залезь, а то он наверняка очень расстроится.

— Делать мне больше нечего, — Хельмут уверенно направился к письменному столу, — если ты за последнее время не поумнел, то деньги наверняка лежат вот в этой банке из-под кофе. — Резким движением засунув руку между книг, он извлек небольшую жестяную банку коричневого цвета и, немного пожонглировав ею, открыл, высыпав содержимое на стол.

— Ну, этого мне не надо, — сразу отодвинув в сторону всю мелочь, произнес он, — такие деньги я тебе вернуть не смогу. А вот это, — засунув руку в банку, Хельмут с ловкостью фокусника извлек из нее целую кипу денежных купюр, — я, пожалуй, возьму. Черт, еще двух тысяч не хватает, — задумчиво произнес он, быстро пересчитав деньги.

— Извини, что так мало.

— Ничего страшного, спасибо, — это он, судя по всему, ответил Карлу, пристально вглядываясь в лицо Бисмарка, портрет которого висел над кроватью.

Еще немного постояв в раздумье, он неуверенно направился в сторону выхода, что-то бубня себе под нос.

— Хельмут, — окликнул его Карл.

Остановившись в дверном проеме, тот медленно обернулся. На его лице по-прежнему было какое-то нелепое выражение задумчивости, о происхождении которой окружающие не имели ни малейшего представления.

— Ты забыл кошелек от моих денег, — произнес Карл, указывая на пустую банку из-под кофе, одиноко стоящую на столе.

— Нет уж спасибо, — пелена таинственности, как будто бы спала с глаз, и на ее место пришла не менее непривычная для него серьезность. — Я думаю, что Отто очень позабавит тот факт, что ты топчешься в обуви по его кровати.

— Неужели? А я-то думал, что это моя.

— Да, а над кроватью висит портрет твоего двоюродного деда.

— А он что? — Карл в изумлении поднял палец в сторону портрета.— Его родственник?

«Проводник» Карла был так удивлен услышанным, что, казалось, вот-вот откроет в изумлении рот. Его глаза сейчас напоминали чайные блюдца из сервиза, который подавали в офицерской столовой. Примерно так же выглядел и сам Карл, потому что в знак уважения к исторической персоне деда Отто, он даже, поднявшись с кровати, стал поправлять одеяло.

— Хельмут, ты это серьезно?

— Нет, конечно. Из него такой же потомок Бисмарка, как из меня солист берлинской оперы.

— Ну и сволочь же ты, а я тебе поверил. Ну-ка, быстро верни деньги…

— Ага, сейчас, — легким движением профессионального атлета Хельмут перенесся через перила крыльца и тут же очутился на зеленой лужайке, вне поля досягаемости гнева Карла. — Я зайду вечером, — прокричал он, подымая вверх стопку денег. — Не планируй ничего, я буду не один.

* * *

20 июня 1943 г.

I/JG 26

— Карл, запомни. Всем после этого тяжело вернуться обратно, но надо бороться. Ни в коем случае не вздумай опускать руки.

— Я постараюсь.

— Этого мало. В тебе должно быть не старание, а желание. С твердым и уверенным настроем к цели, которую ты хочешь достигнуть. И если оно у тебя будет, то ты сможешь покорить любые вершины.

Дверь без стука отворилась, и на пороге появилась высокая широкоплечая фигура мужчины в летном комбинезоне. А так как он заходил в комнату спиной вперед, неся в руках какой— то картонный ящик, то с первого взгляда его довольно тяжело было узнать.

— Хольцер, вас в детстве учили стучать в дверь? — обратился Шеф к непонятно как узнанному им Хельмуту.

— Думаю, что да, господин майор, — произнес Хельмут, повернувшись и высунув голову из-за коробки. — Но я не уверен.

— Я, кстати сказать, тоже, — Шеф убрал свою ногу с гипсом, которая перегораживала всю комнату, давая ему возможность пройти к столу. — Кто сегодня в дежурной смене из вашего штаффеля?

— Фон Ливен и этот, как его? — Хельмут несколько раз пробарабанил пальцами по коробке, пытаясь вспомнить фамилию новенького «поляка», — а, Губер.

— А вы когда заступаете?

— Через два с половиной часа развод, — посмотрев на часы, ответил Хельмут.

— Повезло, а то я хотел поставить вас дежурным на КП.

Хельмут, расчистив от лишнего хлама стол, наконец, положил на него свою поклажу.

— Что это у вас там такое? — заинтересовался Бренеке, бесцеремонно заглядывая в коробку, — надеюсь ничего запрещенного.

Хельмут уже было собрался выпалить что-то в своем духе, но в последний момент передумал.

— А, проигрыватель, — констатировал Шеф, опуская шнур в ящик, — не этим вам, Хольцер, надо заниматься. Лучше бы те книги пролистали, что я Маеру принес. Кстати, ты их уже прочитал? — обратился он опять к Карлу.

— Еще не до конца.

— Ну, так давай, давай. Я вот тут тебе еще кое-что принес, так сказать для общего развития, — Шеф достал из своего портфеля несколько папок желтого цвета, на титульных листах которых стоял штамп «Секретно», — распишись вот здесь, — произнес он, протягивая бланк с длинным перечнем фамилий.

— Здесь некоторые технические данные о противнике. Как ознакомишься, занесешь сам в секретную часть. Да, и поторопись, тебе до отъезда еще много чего надо прочесть. Я ведь не смогу дать с собой секретную литературу, только открытые издания. А времени осталось совсем мало.

Стоящий за его спиной Хельмут, скорчил сочувственную гримасу, которая на фоне серьезного тона Шефа смотрелась довольно комично. Понимая, что долго сдерживать улыбку не сможет, Карл судорожно стал придумывать оправдание своего «беспричинного» смеха, но его спас стук в дверь и последующее появление посыльного штаба.

— Герр майор, разрешите обратиться к герру оберлейтенанту Маеру, — вытянувшись по струнке, выпалил тот.

— Разрешаю.

— Господин оберлейтенант, с 3-го КП докладывают, что Вас вызывают.

— Кто? — тут же переспросил он, переглянувшись с Хельмутом.

— Не могу знать, герр оберлейтенант. Но мне кажется, что это дама, — последние слова посыльный непонятно зачем произнес почти шепотом, как будто бы у остальных присутствующих слух был гораздо хуже его собственного.

— О, Карл, даю руку на отсечение, что знаю, кто эта фрау, — Хельмут многозначительно заулыбался. Затем его улыбка исчезла, и на лице появилось выражение легкой озабоченности, словно он вспомнил что-то очень важное. — Хотя, возможно, я ошибаюсь…

Все громко захохотали. Карл впервые видел, чтобы Хельмут с Шефом так смеялись. Обычно все его шутки он игнорировал, впрочем, как и его самого. Сейчас же все было иначе. Подобие улыбки появилось даже на лице посыльного. Но когда тот встретился взглядом с Карлом, она моментально исчезла.

— Можешь идти, Карл. Не стоит заставлять девушку ждать.

— Да, а то она забудет, зачем пришла, — тут же подначил друга Хельмут.

Смущение Карла сильно способствовало росту саркастических уколов, поэтому, не долго думая, он решил поскорее убраться, пока обоим весельчакам не наговорил такого, о чем потом будет сожалеть.

— Если понадобится выйти в город с ночевкой, я могу похлопотать за тебя перед оберстом. Ты это заслужил.

Последние слова Шеф прокричал ему вслед, но Карл его уже не слышал. Все мысли были уже далеко: «Все-таки какая Хильда молодец, что сама взяла и приехала». Казарменное «заточение» не давало возможности вырваться к ней, поэтому как-то незаметно в его сердце поселилась тоска, от которой уже некуда было деться. Но вот долгим ожиданиям пришел конец, надо лишь только пройти короткой дорогой через рощу, и ровно через пять минут он снова ее увидит.

Из-за поворота, буквально в ста пятидесяти метрах, появилось 3-е КП со знакомой сторожкой, возле которой стоял дежурный офицер с подчиненными ему двумя автоматчиками.

Недалеко от КП был припаркован маленький, легковой «Ситроен» с нелепо огромными фарами, делавшими его похожим на лягушку. Возле машины стояли двое — мужчина и женщина. По-видимому, они были примерно одного возраста — не старше тридцати. Но с такого ракурса можно было хорошо разглядеть только мужчину, женщину заслонял собой дежурный, который, совершенно позабыв про службу, о чем-то беззаботно с ней беседовал.

Чем ближе Карл подходил к КП, тем все больше убеждался, что Хильды там нет. — «Что это за глупая шутка? Или посыльный ошибся? Тогда она ждет на другом КП. Ведь не могла она уйти, не дождавшись?»

— Оберлейтенант Маер, — представился он дежурному офицеру, взяв под козырек. — Кто меня вызывал?

Офицер, который был такого же звания, как и Карл, обернувшись, сразу его узнал и, улыбнувшись, протянул руку.

— Карл, — облегченно выдохнул он, — я уже было подумал, что это помощник дежурного по ГДЧ с проверкой ко мне пожаловал. А это ты здесь командный голос вырабатываешь.

Карл смутился от того, что в очередной раз перегнул палку. Для него до сих пор была необычна вся эта воинская атрибутика и ритуалы, а постоянные воинские приветствия и вовсе казались невыносимой пыткой.

Офицер тем временем продолжал спокойно стоять, разглядывая Карла. — «Вот болван, мне ему, что, сейчас, чаевые дать, что ли?» — от всех этих мелких шероховатостей ему опять захотелось куда-нибудь провалиться. Куда? Да не имеет значения, лишь бы подальше да поглубже.

— Слушай, а это правду говорят, будто у тебя того? — офицер небрежно махнул рукой возле виска.

— Чистейшую, — с легким раздражением ответил Карл.

Это был уже не первый случай, когда ему приходилось слушать такую глупую и бестактную ахинею. К ней он давно привык, стараясь не принимать близко к сердцу.

— Меня сюда вызывали или посыльный что-то напутал?

— Да, — как-то странно улыбаясь, ответил офицер.

— И кто же?

— Думаю, что это божественное создание ты забыть навряд ли бы смог…

Дежурный отошел в сторону, и из-за спины показалась дама, которую он все время загораживал. Определенно, это была необычная женщина — по крайней мере, внешне. Такие встречаются одна на миллион. Они «вертят миром», сводя мужчин с ума и делая их безропотными исполнителями своей, не всегда доброй воли. Раньше ему казалось, что такие бывают только в книгах, но тут средь бела дня.

При первом же взгляде можно было безошибочно заметить, что она являлась человеком без недостатков, и как бы абсурдно сие не звучало, это было именно так. Ее отточенную фигуру с ярко выраженными формами облегал строгий деловой костюм темно-бордового цвета. Контуры лица казались идеальными, но главная загадка скрывалась в глазах, синий блеск которых одновременно флиртовал, в то же время держа на расстоянии. Этот последний штрих в сочетании с рыжими прядями волос, небрежно падавшими на плечи, делал ее особо притягательной.

— Ну, здравствуй, Карл, — негромко и с какой-то особой мягкостью произнесла она.

В голосе незнакомки чувствовался еле уловимый акцент, который, впрочем, ничуть не портил ее образ.

— Ты так и будешь столбом стоять? Если у тебя не хватает храбрости поцеловать меня, то хоть поздоровайся.

Карл не знал, что ответить. В нем опять включился внутренний стопор.

— Что же ты молчишь? — улыбнувшись, произнесла она. — Скажи хоть слово.

— Привет, — голосом застенчивого девственника ответил он.

Ответ Карла ее здорово развеселил и, как позже оказалось, не ее одну. Дежурный офицер, отошедший недалеко в сторону, хорошо все слышал. И теперь на его лице опять появилась эта дурацкая ухмылка.

— Давай отойдем.

Обойдя шлагбаум, Карл, взяв ее за руку, стал уводить вглубь леса.

— Ты, что, и вправду ничего не помнишь? — улыбка исчезла с ее лица, сменившись знакомым выражением озабоченности, к которому он уже привык и реагировал давно заученными фразами.

— По большей части да. Процентов девяносто девять, — этот переход на более близкую для него тему, в которой он знал наперед, какие вопросы ему зададут и как на них отвечать, стал возвращать былую уверенность.

— И что, ты ничего не помнишь? Даже меня?

— Я даже себя не помню… Уже две недели хожу с личным делом под мышкой и слушаю всякие россказни своих сослуживцев.

— И что, в этих россказнях ни словом никто не упомянул обо мне?

Карлу показался вид собеседницы немного рассерженным, но внутреннее спокойствие, хорошо читаемое в глазах, давало понять, что это всего лишь «игра». Причем довольно расчетливая.

— Значит, ты обо мне ничего не знаешь? — заглядывая прямо в глаза, спросила она.

— Почему же, — Карл сделал небольшую паузу, и ему даже показалось, что она немного занервничала.

— И что именно?

— Тебя ведь зовут Мелен?

— Так значит, ты меня помнишь? Тогда зачем вся эта история с потерей памяти?

— У меня действительно амнезия.

— Ну, тогда я не понимаю, — Мелен перестала улыбаться, — откуда же ты меня…

— От нашего общего знакомого Отто фон Ливена. Он меня уже успел известить о вашей свадьбе.

— А, вот в чем дело, — она снова добродушно заулыбалась, — это поэтому ты насупился, как индюк. Не забывай, я одинокая женщина, и мне надо как-то вести свое дело. И если вам, охламонам, не уделять должного внимания, то вы перестанете ходить в мое заведение.

— Судя по напору, ему ты внимание уделила особо… — непонятно с какой стати на Карла нахлынуло чувство ревности к человеку, с которым он был знаком чуть больше пяти минут и что-то требовать от которого был просто не в праве.

— Если ты и дальше будешь разговаривать со мной в таком тоне, то больше меня никогда не увидишь, — ее голос зазвучал раздраженно, а лицо тут же приняло надменные черты. — И если тебе что-то не нравится, разбирайся со своим фантазером Отто, а на мне не срывайся.

— Знаешь что, — Карл так увлекся разговором, что его начали захлестывать эмоции, — сама разбирайся с Отто, мне теперь на все это наплевать. Я вас обоих почти не знаю, и выяснять, кто из вас пудрит мне мозги, не намерен. У меня и без того голова «больная».

Карл повернулся, намереваясь уйти обратно за шлагбаум, и только тут осознал, какой он осел. Из-за своей несдержанности, а также благодаря этим глупым эмоциям, он умудрился все испортить.

— «Какого черта я завелся? Какое мне дело, что она крутит хвостом направо и налево… И что мне теперь делать? Ведь Мелен была тем связующим звеном, которое могло расставить все на свои места, а своим идиотским поступком я все взял и испортил. Вот недоумок. А может, вернуться, пока не поздно?»

Незаметно для самого себя Карл замедлил шаг, судорожно пытаясь найти единственно правильное решение. К счастью, за спиной послышался негромкий шелест: это «решение проблемы» догоняло его торопливым шагом.

— Постой.

Карл остановился и, не торопясь, обернулся. Мелен, в свою очередь, подошла вплотную. Они были почти одного роста, поэтому ее лицо оказалось прямо напротив его. Выдержав небольшую паузу, она отвернулась в сторону леса и стала говорить так, что слышал ее только он один.

— Да, я встречалась несколько раз с Отто, пока ты был на лечении, но клянусь — между нами ничего не было. — Ее голос звучал ровно и спокойно, от чего казалось, что от него веет каким-то январским холодом. — Он неисправимый романтик, ты это и сам знаешь, а то, что он ко мне «неровно дышит» и вообще ни для кого не секрет. Я не хочу, чтобы наши отношения разрушились из-за каких-то глупых сплетен твоих сослуживцев, поэтому давай забудем о случившемся и сделаем вид, что ничего не было…

— Ты знаешь, я ни у кого никогда не прошу прощения. Особенно у мужчин, — продолжила она, повернувшись к нему и пристально смотря прямо в глаза, — но для тебя я сделаю исключение.

Ее взгляд почему-то сразу напомнил Карлу доктора Коха. Правда, в этом случае он не испытывал физического отвращения к оппоненту, а скорее, наоборот. Но эффект был тот же.

— Если ты считаешь, что своими действиями я как-то задела твои чувства, то прости.— В ее интонации отчетливо чувствовалась тяжесть каждого слова. Определенно, ей трудно было подбирать нужные фразы.

После всего услышанного у Карла создалось впечатление, что прощение просила не она у него, а наоборот. Если бы он был в другом положении, то наверняка после такой «слезной мольбы» обязательно что-нибудь бы ляпнул. Но лимит глупостей на сегодняшний день и так был перевыполнен, поэтому он усиленно ломал голову над тем, как бы так ее «простить», чтобы по отношению к нему не появилось чувство отвращения.

— Что же касается того, почему я ни разу не зашла к тебе в госпиталь, то на это были причины. Мне надо было закончить наше дело. — Она отошла в сторону и сорвала какой-то лесной цветок.

— Какое дело? — тут же нащупал спасительную соломинку Карл.

— Ты, что, действительно ничего не помнишь? — Мелен обернулась и, сощурив глаза, изучающе на него посмотрела.

— Когда вы все прекратите устраивать мне эти дурацкие тесты? Я действительно ничего не помню. Ни тебя, ни то, что между нами было, и вообще всю прошлую жизнь…

В последних словах опять начали проступать эмоции. И ему на мгновение показалось, что он опять перегнул палку, но ее последующие действия его полностью успокоили. Мелен примирительно улыбнулась, после чего, обняв за плечи, нежно поцеловала.

— Тогда нам очень многое придется наверстать.

Обезоруживающая улыбка и особый женский шарм, которым она обладала, выбили Карла из колеи. Он опять стоял перед ней, как истукан, совершенно не представляя, что делать дальше.

— О, мне уже пора, — произнесла она, повернув руку и посмотрев на наручные часы Карла. — Ты завтра сможешь ко мне вырваться?

— Наверное, да, — совершенно не задумываясь над тем, как осуществит сказанное, ответил он.

— Ну, тогда завтра в половине шестого я тебя жду у себя.

Взяв Карла под руку, она увлекла его в сторону стоящего возле шлагбаума автомобиля.

— Хорошо, а где? — вовремя спохватился он.

— В моем кафе, глупенький, — Мелен звонко рассмеялась и, вытащив из кармана визитку, протянула ему. — Тебе — чтоб не заблудился. Это в двух кварталах от центральной площади, прямо за муниципалитетом. В случае чего, можешь у любого прохожего дорогу спросить. Мое заведение все знают.

Визитка была напечатана на французском.

CafeTrafalgar8 rue des Fleurs.

— Ты помнишь моего двоюродного брата Жана?

— Навряд ли, — его откровенность вызвала добродушный смех.

— Как поживаешь, Карл, тьебе, говорят, пришьлось несладко, — его немецкий был отвратительным. Но еще хуже была внешность. По всем отличительным признакам он больше напоминал выходца с Кавказа или, на худой конец, Сицилии, нежели француза. Особенно это подчеркивали слегка крючковатый нос и черные вьющиеся волосы. Что же касается родственного сходства между ним и Мелен, то его было ровно столько же, сколько у Майка Тайсона с Эдит Пиаф.

— Спасибо, хорошо.

Жан протянул Карлу плетеную корзину, в которой лежали несколько бутылок вина, небольшой кусок ветчины, палка копченой колбасы и какие-то фрукты.

— Это тебе, чтобы ти поскорее выздоравливал, а то сестра волнуется.

— Спасибо, — смущенно беря корзину, произнес он.

— Не спасибо, а выздоравливай и поскорей, — Мелен кокетливо улыбнулась и еще раз прильнула к его губам, — ты мне еще понадобишься здоровым.

— Ну, раз надо, так надо.

— И не забудь, завтра в половине шестого, — уже садясь в машину, произнесла она.

— Да, я помню, — махнув визиткой вслед, произнес Карл.

Проводив удаляющуюся машину взглядом, он пошел в сторону шлагбаума, возле которого уже поджидал дежурный, как-то гаденько улыбаясь.

— Ну и повезло же тебе. Такую мадам трудно найти даже у нас в Германии.

— Искать надо лучше, — прошмыгнув под шлагбаумом и не смотря в его сторону, ответил Карл. В нем этот тип почему-то вызывал сильное чувство антипатии, из-за чего любезничать совершенно не хотелось.

— А таможенный сбор? — не унимался тот, продолжая так же гнусненько улыбаться.

— На, вымогатель.

Карл протянул дежурному бутылку, в которой вино, как ему казалось, было значительно хуже.

— А может быть, лучше колбаски?

— Обойдешься.

— Передай своей крошке от меня спасибо. И скажи, пусть почаще заходит, когда я стою на КП, — прокричал дежурный вслед, довольно болтая бутылкой.

Карл же неторопливо побрел в сторону лагеря, пытаясь собрать воедино все то, что услышал. Первый раз в своей жизни он сделал как обычно, а получилось лучше. — «Хотя, какая это, к чертям собачьим, моя жизнь. Это сон, причем кошмарный, из которого я никак не могу вырваться».

* * *

— Тебе, я смотрю, понравилось с ним лизаться, — недовольно пробурчал Жан, когда машина выехала на асфальтированное шоссе.

— Перестань молоть чушь. Мне это доставило ровно столько же удовольствия, сколько бы тебе целовать орангутанга.

— Так я тебе и поверил.

Приоткрыв окно, он смачно сплюнул.

— Это твои проблемы.

В машине воцарилась тишина, которую нарушал лишь монотонный звук работающего мотора.

— Что он тебе сказал? — первым не выдержал Жан.

— Что ничего не помнит, — ответила она, выпуская клуб табачного дыма в приоткрытую форточку.

— И ты ему веришь?

— Нет, конечно.

Глава 6

21 июня 1943 г.

I/JG 26

— Распишитесь вот здесь, пожалуйста, — фельдфебель положил на стойку окошка журнал.

— Там в двух местах надо, — добавил он, когда Карл собирался вернуть его обратно.

— Такое чувство, что вы мне танк на прокат даете.

— К сожалению, правила для всех одинаковы. Не я их выдумал, и им подчиняется даже рейхсмаршал авиации Генрих Геринг.

Последние слова были явно адресованы в «огород» Карла. Он ровным счетом ничего не значил для этого фельдфебеля, и тот всеми возможными способами, не запрещенными уставом, пытался это показать. По-видимому, в душе ко всей молодежи он относился одинаково — как к несмышленым выскочкам. Это отчетливо читалось в холодном взгляде, которым он сейчас колюче взирал на Карла через линзы очков.

— Ваш пистолет, — вместо журнала на стойке появился Люгер, две пустые обоймы и две планки с патронами.

Не надо было обладать большим «военным» опытом, чтобы заметить то ужасное состояние, в коем находился пистолет. Особо плачевно выглядела рукоятка и верхняя часть затворной рамы. На ней был такой слой копоти вперемешку с машинным маслом, будто бы его только недавно вытащили из костра, где он, не понятно зачем, находился.

— Вы бы его хоть протерли, — пробурчал Карл, пытаясь достать из кармана чистый носовой платок.

— Содержание личного оружия в постоянной боевой готовности — есть обязанность каждого военнослужащего, — процитировал фельдфебель строку из общевойскового устава. — И если оно в таком состоянии, что за него противно браться, то в этом виноваты только вы, — выпалил он из своего окошка, при этом вытирая руки большим куском ветоши.

— Оставьте свои проповеди для подчиненных. Не я вам его сдавал, и если он в таком виде, то на то есть причины.

— Только благодаря этому я его и принял. И вообще… — фельдфебель что-то еще хотел добавить, но вовремя остановился. За свои полвека он хоть и научился сдерживать эмоции, тем не менее, давалось это ему с большим трудом. — У меня, между прочим, полторы тысячи единиц под ответственностью. И если за каждым еще и чистить…

Почти готовый сорваться, Карл отошел в сторону, так и не дослушав, что этот «вояка» думает о нем и ему подобных. — «Да, мне еще долго придется вживаться в „роль“. Я ведь даже фельдфебеля не могу на место поставить. И почему мне так постоянно везет?» — За время, проведенное здесь, у него сложилось впечатление, что первая половина сослуживцев его открыто и искренне ненавидела, а вторая делала это не менее искренне, но втайне от всех. Что ни день, то или скандал или какая-нибудь новость, которая по своему содержанию хуже всякого скандала. — «Не удивительно, что он отсюда слинял. Удивительно другое. Почему я должен за него отдуваться?»

— Черт, — выругался Карл, защемив затвором кусок кожи между большим и указательным пальцами.

— «И как меня только угораздило? Делал же все, как на плакате. А что же будет, если мне, не дай бог, придется стрелять?»

На пораненном месте быстро образовалась гематома в виде бесформенного алого пятна, которая через какое-то время приобрела бурый цвет.

— Вам ветошь дать? — из окошка участливо созерцал фельдфебель. Он уже давно вытер руки и теперь протягивал Карлу кусок грязной, замасленной тряпки.

— Засуньте ее себе знаете куда? — остановившись на полуслове, он попытался найти более приличное место, где бы, по его мнению, тот должен хранить эту самую тряпку. — В ухо, например.

Запихнув пистолет в кобуру, испачкав тем самым и ее, Карл быстро вышел на улицу, где возле автобуса столпилась группа офицеров, ожидавших отправки в город. Стоя на крыльце, он попытался отыскать кого-то знакомого, и тут же на глаза попалась высокая фигура Рихарда. Тот чуть в стороне ото всех о чем-то беседовал с Губером.

— Чего так долго?

— Да так…

— У тебя все нормально?

— Откуда у этого самодовольного осла столько гонора? — не вытерпев, выпалил Карл.

— Ты это про Хандорфа?

— Я не знаю, как этого олуха зовут.

Рихард довольно заулыбался.

— Это наша местная достопримечательность. Кавалер всех степеней «Железного креста», а также «Рыцарского креста с дубовыми листьями». Последнюю награду ему сам Гудериан в госпитале вручал.

— Так чего же он на складе отсиживается? С такой биографией ему самое место на фронте… — «А лучше на восточном, чтоб его там поскорее грохнули», — последние слова по известным соображениям он добавил про себя.

— Сидит он только потому, что свое уже отбегал.

— В смысле?

— В прямом. Его последнее пребывание в госпитале было связано с ампутацией конечностей, да ты лучше сам полюбуйся.

Генрих указал в сторону крыльца, на которое выехал фельдфебель в инвалидном кресле. Остановившись у края ступеней, он вытащил тот самый кусок замасленной тряпки, принявшись тщательно дотирать руки. Его нынешний вид совершенно не стыковался с образом человека, которого Карл видел накануне. Особо сильно взгляд притягивали увечья. Правая нога была ампутирована по колено, а левая почти по бедро. Хандорф заметил пристальное внимание Карла, и ему пришлось отвернуться.

— Такое чувство, что его поезд переехал, и почему его не комиссуют?

— Не поезд, а танк. А не комиссуют его, потому что он наша святыня, как полковое знамя. К тому же без него было бы очень скучно, одни доклады оберсту чего стоят. Кстати, тебе наверняка это в скором времени придется услышать. Ты ведь ему нахамил?

— Ну.

— О, значит, скоро посмеемся. А из-за чего вы, собственно говоря, поцапались?

Выставив вперед руки, Карл показал грязные ладони.

— Ты, что, в топке ковырялся?

— Нет, они у меня с рождения такие. Чего вы постоянно ржете, как два придурка. Прямо уж такая забавная история.

— Извини, Карл, — Генрих безуспешно пытался остановить смех, — но этот сатрап заставляет чистить оружие даже Шефа, а у тебя, как я понимаю, одной чисткой не обойтись.

— Как остроумно.

— Я смеюсь не над тобой.

— А над кем?

— Просто, когда я сюда попал, со мной случилась примерно такая же история. А разъяснять все это пришлось тебе.

— Значит, история пошла по второму кругу?

— Правильней сказать, по двадцать второму.

— Становись, — эхом разнеслась команда дежурного офицера.

— «Скоро я буду в Сен-Ло», — мелькнуло в голове Карла. — «И что-то мне подсказывает, что этот день я запомню надолго».

* * *

— Все? Остальные в центр? — обратился офицер к оставшимся пассажирам. Молчание могло означать ни что иное, как согласие.

— Тогда гони к площади.

Машина, медленно набирая обороты, начала двигаться к своей цели по непримечательным улицам промышленного пригорода. С обеих сторон дороги потянулись какие-то заводы, на территории и вокруг которых ощетинились в небо стволы зенитных орудий. Окружающая обстановка действовала угнетающе.

— «Да, все-таки я немного по-другому представлял себе Францию».

Рука потянулась к вороту рубашки, чтобы ослабить верхнюю пуговицу и приспустить галстук, сильно сжимавший горло. Сегодня Карл впервые надел парадную форму. До этого он постоянно таскал летный комбинезон, который, благодаря удобству и отсутствию знаков различия, давно стал чем-то вроде повседневной гражданской одежды. Но хорошее не может длиться вечно, поэтому и пришлось «изменить привычке». Виной тому было построение, на котором зачитывали наградной приказ с его, в том числе, персоной.

Как в дальнейшем выяснилось, кроме Карла, «счастливчиков» было еще семеро. Они, правда, от чистого сердца радовались предстоящему событию, испытывая неподдельную гордость от всего происходящего, чего нельзя было сказать о нашем герое. На протяжении всей церемонии его преследовало гнетущее чувство, во многом вызванное «почестями» не по адресу, но главная причина скрывалась в самой награде, из-за которой, возможно, погибли люди. Но и это было не самое омрачающее день событие, потому что Карлу был уготован апогей всех неприятностей под конец построения. Когда ему вручали награду, он от волнения запнулся и вместо ответного приветствия «Хайль Гитлер!» пробубнил что-то нечленораздельное. Как раз в этот момент за кавалькадой «счастливчиков» внимательно следили пять сотен глаз, не упуская из внимания ни единого жеста, поэтому Карл снова почувствовал себя «слегка смущенно». И ему опять захотелось провалиться куда подальше.

Автобус остановился, и «увольняемые» медленно потянулись к выходу.

— Что, уже приехали? — спросил Карл проходящего мимо Генриха.

— Ну, это смотря куда тебе надо.

Не задумываясь, Карл протянул визитку, полученную вчера от Мелен.

— О, знакомое местечко, — произнес Генрих, довольно улыбнувшись.

— Вообще-то тебе не помешало бы проехать еще пару кварталов, но здесь недалеко, и ты вполне дотопаешь пешком.

— А в какую сторону?

— Видишь вон тот шпиль? — он указал в сторону башни, верхушка которой виднелась вдали, — иди всегда на нее, и не заблудишься. А там у любого спросишь, и тебе укажут дорогу.

— Туда. Да? — продублировал его жест Карл.

— Кстати, если ты там задержишься, мы могли бы вместе посидеть, опрокинув пару бокалов вина, надо же обмыть наши награды и мое новое хауптманство[14].  — Генрих похлопал по груди, на которой прибавилась еще одна медаль.

— Договорились.

— Ну, тогда не прощаемся.

Направившись в указанном направлении, Карл постепенно стал приближаться к намеченной цели, и чем меньше расстояния оставалось до заветной ратуши, тем все сильнее его очаровывала архитектура старого Сен-Ло. С каждым кварталом дома становились старше, все глубже погружая в многовековую историю города. Это уже больше походило на его представления о Франции, унося в небытие воспоминания о сером и неприметном пригороде. При более близком рассмотрении казалось, что во многих домах не было ничего особенного. Просто небольшие арки с вытянутыми глазницами окон на вековых стенах, высеченных из больших каменных глыбин. Но в этом-то и заключалась красота всего окружающего, потому как самой большой достопримечательностью здесь был дух минувших столетий, которым было пропитано все вокруг.

Чтобы получше рассмотреть небольшой особняк, Карл свернул в узкий проулок, пройдя который очутился на улице, где дома были намного изысканнее в убранстве фасадов и выглядели более помпезно. Высота зданий здесь была на несколько этажей выше, из-за чего из поля зрения тут же пропал главный ориентир — шпиль муниципалитета.

По его расчетам, он должен был находиться как раз где-то рядом, поэтому, чтобы не пройти мимо, Карл решил заблаговременно начать интересоваться дорогой, не дожидаясь, когда появится площадь. — «Может быть, это и есть нужное мне место?»

Недалеко от булочной, разносящей приятный запах сдобы, стояла женщина, торгующая с лотка маленькими букетиками полевых цветов.

— Madame. ..Ou se trouve la rue des Fleurs[15]? — обратился он, «ломая» язык, с тем немногим, что смог выучить по-французски.

— Как мне попасть вот сюда? — Карл протянул визитную карточку.

В ответ та лишь что-то пролепетала на языке, которым так неудачно владел ее собеседник. И единственным понятным было то, что она совершенно не говорит по-немецки и не может или, скорее, не хочет понимать все им сказанное. Натолкнувшись на стену непонимания, Карл решил искать помощи у мужчины в белом фартуке, стоящего возле входа в булочную.

— А вы? — произнес он, протягивая визитку.

Но тот даже не стал в нее заглядывать, лишь нагло усмехнувшись, повторил все то же самое, что и дама с цветами. За спиной послышался ропот. Обернувшись, Карл увидел немногочисленных прохожих. На их лицах просматривалось выражение холодного презрения.

Вновь попав в дурацкую ситуацию, Карл тут же выругал себя, но злиться сейчас было не на кого. Будь он жителем Смоленщины во времена бегства Наполеона, то, наверное, поступил бы точно так же. И семь раз подумал, прежде чем дать умирающему от голода оккупанту закостенелую корочку хлеба.

Между тем, все больше людей останавливалось, чтобы поглазеть на Карла, и из толпы все чаще стали проскальзывать фразы «cochon»[16] и «buche»[17]. Даже полное незнание французского давало понять, что перевод ему бы не особо понравился. Поэтому, недолго поразмыслив, Карл принял единственное правильное решение — уносить отсюда ноги. А то эти мирные французские обыватели могли запросто превратиться в суд Линча, и тогда им уже трудно было бы объяснить, что он такой же немецкий офицер, как и они солдаты наполеоновской армии.

Резко повернув в сторону, он пошел в неизвестном направлении, удаляясь все дальше от злополучного места. Только через два квартала, немного остыв, он стал задумываться над тем, куда же идет? Оглядевшись по сторонам, Карл принялся высматривать того человека, который бы не отводил взгляд в сторону и был более лоялен к «новой власти». Но таких почему-то не было. Со стороны вообще могло показаться, что все дружно его игнорируют, стараясь изо всех сил не замечать. Карлу совсем не хотелось второй раз наступать на те же грабли, и он начал уже терять терпение, но тут в серой толпе мелькнуло лицо, которое, как ему показалось, более других хотело остаться незамеченным. Это была женщина примерно сорока лет, одетая в простое белое с голубым платье, делавшее ее незаметной в этом безликом потоке. Из-за быстроты произошедшего Карл не смог толком разглядеть лица. Но те контуры, что он увидел, показались ему очень знакомыми.

— Эй, фрау.

Услышав окрик, она тут же ускорила шаг и через мгновение скрылась в ближайшей подворотне.

— Постойте, фрау. Тьфу, мадам.

Его слова вновь не возымели должного действия, так как кроме всеобщего внимания, которое сейчас было совсем ни к чему, он ничего не добился. Моментально отреагировав, Карл со всех ног пустился вдогонку. Очень скоро он настиг беглянку в тупике заднего двора и, схватив за плечо, резко развернул к себе лицом.

— Не делайте мне, пожалуйста, ничего, господин офицер. Я ничего не сделала, — она говорила почти без акцента, но в голосе чувствовалась легкая фальшь, портившая произношение.

Пытаясь разглядеть лицо, Карл встряхнул ее, но это не дало результата. Женщина по-прежнему продолжала извиваться в его руках, как змея, не давая рассмотреть себя.

— Кто вы такая?

— Я ничего не сделала, я ничего не сделала…

На мгновение она подняла взгляд на Карла, и он безошибочно узнал, где раньше видел это лицо. Одним резким движением он сорвал косынку, из-под которой выпала целая копна смолисто-черных волос. Теперь все встало на свои места, ошибки быть не могло.

— Не сдавай меня своим, я ведь тебе ничего плохого не сделала, — поняв, что отпираться не имеет смысла, она сильно преобразилась, больше не скрывая цыганский говор и не отводя глаза в сторону. — А я тебе еще кое-что дам.

С этими словами цыганка полезла в карман и извлекла оттуда пару золотых сережек, которые тут же всунула в руку Карлу. Они были очень велики и имели форму сердец. Каждая по весу была не меньше десяти граммов.

— Что это?

— А как ты думаешь? Взятка, конечно.

Ее прямота и ментальность характера действовали обезоруживающе, поэтому он улыбнулся, больше не в силах изображать разгневанного сатрапа.

— Я такое не ношу, — ответил Карл, попытавшись вернуть серьги обратно. Но она начала сопротивляться, ни за что не желая принимать их обратно.

— А тебя никто и не заставляет этого делать. Что ты получишь, кроме «спасибо», если выдашь меня? — Цыганка вопросительно уставилась на него. — Да ничего… А так, сделаешь доброе дело, и к тому же, продав это, купишь своей пташке подарок. А еще я могу рассказать твое будущее и заворожить от…

— Стоп, стоп, стоп. Меня это не интересует, — не зная, как закрыть ей рот, грубо прервал Карл.

На нее это подействовало. Она замолчала. Но опять начала вырываться, пытаясь своими действиями осуществить то, что не удалось сделать словами.

— Да прекрати ты, наконец, дергаться. И стой спокойно. А то и вправду сдам тебя, куда следует.

Цыганка больше не металась, перестав вести себя как жертва перед закланием. Моментально изменив поведение, она стала какой-то подозрительно-спокойной, начав пристально вглядываться в глаза Карла. За последнее время ему здорово поднадоели «пронзительные взгляды», а этот и вовсе казался каким-то особо неприятным.  «Прямо какая-то „Страна удавов“, а не Франция».

— И прекрати на меня так пялиться.

Карл совершенно не знал с чего начинать. Рассказывать свою настоящую историю он не собирался. Один тот факт, что она похожа на цыганку из его «прошлого», ничего не значил. Неизвестно еще, что она за человек, ведь ей ничего не стоило кому-нибудь все разболтать, а в случае, если словят, выложить это кому следует. Вот тогда ему самому уже придется совать сережки в чью-то руку… И не факт, что история выглядела, по меньшей мере, как исповедь шизофреника, сбежавшего со стационарного лечения дурдома. При желании разные вопросы и подозрения могли здорово подпортить ему жизнь, доставив уйму неприятностей.

— Мы с тобой раньше нигде не могли видеться? — спросил он первое, что пришло в голову.

— Нет, у меня такая память, — цыганка сделала жест, смысл которого был, наверное, понятен только кругу ее общения. — Я бы помнила.

— А мне показалось, что ты меня узнала, и поэтому попыталась скрыться.

— Неправда. Это форма во всем виновата, а не лицо.

Цыганка смерила Карла быстрым взглядом, при этом остановив его на наградах, которые при погоне за ней наполнили звоном всю улицу.

— Ты уверена?

— Ну, я же сказала тебе, если один раз человека увижу, то запомню навсегда. А тебя раньше никогда не встречала. Точно говорю… Но я вижу, тебя что-то беспокоит. Позолоти ручку, все расскажу, — она взяла его левую руку, перевернув ладонью вверх.

— Если хочешь, могу рассказать много интересного. Ведь я не просто цыганка.

— Меня это не интересует, я не верю в весь этот… — Карл попытался высвободить руку, но это ему не удалось. Цыганка вцепилась в нее, как доберман в жертву, сжимая мертвой хваткой все сильнее.

— Ты всегда такой робкий или только со мной?

— Вы это про что? — неожиданно перейдя на «Вы», пробормотал Карл.

— Про то, что ты боишься людям в глаза смотреть? Давно это с тобой?

— Не очень…

Карл медленно поднял голову, и когда их взгляды встретились, как будто получил световой удар в переносицу. В глазах вспыхнул яркий свет, после чего горячая волна быстро пронеслась по всему телу. Неконтролируемое чувство слабости, последовавшее за этим, буквально свалило с ног, и лишь быстрая реакция цыганки спасла его от соприкосновения с грязной брусчаткой подворотни. Когда он начал терять равновесие, она, вовремя подставив плечо, не дала упасть, усадив на ближайший ящик.

— Что это было? — спросил он, медленно приходя в себя.

— Мне уже пора. — Цыганка резко дернулась из тупика в сторону спасительной улицы, но Карл каким-то образом смог уцепиться за край ее платья, не дав осуществить задуманное.

Из-за этого броска он чуть было не свалился со злосчастного ящика. Но еще меньше повезло фуражке, которая после приступа оказалась на земле и теперь, как футбольный мяч, улетела в проем между домами, очутившись именно там, куда так стремилась попасть цыганка.

— Постой, я тебе ничего не сделаю, скажи мне только, что ты видела?

Когда Карлу удалось повернуть ее к себе, в глазах цыганки он прочитал ужас. Теперь уже она изо всех сил прятала глаза, отворачиваясь в сторону.

— Я ничего не знаю, я не тот человек, что тебе нужен.

— Что ты заладила одно и то же, скажи мне правду. Я ничего не сделаю… Да и сдавать тебя я никуда не собирался…

— Знаю. Потому что ты не тот, за кого себя выдаешь. Ты вообще… — она осеклась на полуслове, боясь сболтнуть лишнего.

— Ну, договаривай.

— Ты не человек, ты призрак.

— Что за бред ты несешь? Какой, к черту, призрак. Никакое я не привидение, у меня есть тело.

— Я не говорила, что ты привидение, я только сказала, что ты призрак, — цыганка сфокусировала взгляд в одной точке, как будто бы пытаясь что-то вспомнить. — Я не знаю, как тебе объяснить это. Ты не отсюда, не из этого мира. Ты вышел из темноты. И помочь тебе может только человек, вхожий во тьму.

— Куда вхожий?

Ее замешательство дало ему понять, что она знает больше, чем говорит.

— Говори… С ним ничего не случится. Я тебе обещаю.

Цыганка замерла в нерешительности, по ее поведению было видно, что ее мучают сильные сомнения

— Ну же, не бойся.

— Его зовут Этьен, — тихо произнесла она после затянувшейся паузы.— Этьен Жоме. Раньше у него была аптека на Цветочной улице, но после начала войны я его почти не видела.

— А где он может быть сейчас?

— Прячется, наверное, где— то так же, как и я.

— А из-за чего? Я просто спрашиваю, любопытства ради.

— Он еврей.

— А ты можешь мне помочь разыскать его? Или хотя бы сообщить имена его знакомых?

— Нет, я же сказала тебе, он на людях не живет. Я даже не уверена, что он в городе. А о его знакомых я вообще ничего не знаю. Мы с ним никогда не встречались. И мне известно о нем только по слухам.

— А кроме него?

— А кроме него тебе помочь никто не может, — не дав до конца задать вопрос, ответила она. — Ты, кажется, обещал меня отпустить?

— Да, конечно, только напоследок еще один вопрос. Как мне попасть на Цветочную улицу?

— Ты хочешь найти его? Но я же тебе сказала, что он не…

— Нет, нет, ты не поняла, мне сейчас нужен не он. Я туда шел еще до встречи с тобой. Мне нужно попасть в кафе «Трафальгар».

— Это не кафе, а кабак. И если ты хочешь напиться, то можно найти место и поприличней.

— Я совершенно не собираюсь напиваться, просто у меня там назначена встреча с ее хозяйкой.

— С Мелен? — цыганка прищурилась, опять о чем-то задумавшись.

— Ты ее знаешь?

— Нет, но много о ней слышала. Кем она тебе приходится?

— Она вроде как была моя пассия. Но я точно не знаю, потому что у меня амнезия, и я совершенно не помню, что со мной было раньше.

Все время пока он говорил, цыганка как-то странно качала головой, а сощуренные глаза следили за каждым его жестом.

— Ты на правильном пути, она была хорошо знакома с Этьеном. Но будь осторожен, Мелен та еще штучка.

— А она, что, тоже того? — Карл неопределенно махнул головой куда-то в сторону. — Ведьма?

Цыганка негромко засмеялась.

— Тебе бы в инквизиции служить…

— Ты уверена, что мы с тобой раньше не виделись?

— В этом мире нет.

Шум на улице отвлек их внимание. Вокруг фуражки собралась целая толпа зевак, пытавшихся узнать, что же здесь происходит. Прямо сквозь гущу людей стал пробираться высокий, плотный мужчина в форме французской жандармерии.

— Что здесь случилось? — спросил он, пытаясь сходу определить, кто из них жертва.

— А кто вам сказал, что здесь что-то случилось?

— Ну, как же, люди, — полицейский обернулся, указав в сторону столпившихся зевак.

— Люди очень часто ошибаются, особенно когда собираются такими толпами.

— Но отсюда были слышны крики.

— Крики? — переспросил Карл, делая изумленное лицо. — Надо же, а я ничего не слышал. А вы? — обратился он к цыганке.

Та лишь неопределенно покачала головой.

— Вот видите, у нас все в порядке. Это, наверное, кому-то показалось.

— Вы уверены?

— Вполне.

Еще раз оглядев их и пытаясь найти хоть какой-то аргумент в свою пользу, полицейский сдался и нехотя пошел разгонять толпу.

— Спасибо, что помог, — сказала она, когда жандарм уже не мог их слышать. — Если бы он узнал, кто я, то непременно бы сдал ВАШИМ.

— Как тебя зовут?

— Мария.

— Необычное имя для здешних земель.

— Я. — Она опять осеклась, не решившись договорить до конца.

— Ну, я пойду?

— Да, иди, пока этот олух не очухался.

Цыганка повернулась и уверенно зашагала в сторону улицы, на ходу одевая косынку. Но, не дойдя пару шагов до выхода из подворотни, она вдруг остановилась и, вернувшись обратно, произнесла почти шепотом.

— Береги свои глаза, они — единственное, что в этом теле осталось от тебя.

— Но… — он было хотел возразить, что это вовсе не его глаза и что у них даже цвет другой, но она ему не дала этого сделать, резко оборвав на полуслове.

— Наши глаза — это то, чем мы все отличаемся друг от друга. Это двери в твое «я». И сейчас они у тебя открыты, поэтому ты должен остерегаться НЕДОБРЫХ людей, — слово НЕДОБРЫХ она произнесла с какой-то зловещностью. — Иначе ты погибнешь не только физически, но и духовно.

Карл хотел еще что-то спросить, но она быстро выбежала на улицу, растворившись в толпе. Ему же ничего не оставалось делать, как подняться и продолжить свой путь. Все еще слабыми ногами он добрел до фуражки, одиноко лежащей на том же месте. Вокруг по-прежнему стояли люди, с опаской озираясь на него.

— Вы знаете, где это находится? — обратился он к жандарму, который до сих пор не мог навести порядок на улице.

— Да, конечно, — ответил тот, прочитав адрес на визитке, — вам надо пройти по этой улице два квартала в обратном направлении. Дойти до театральной тумбы и повернуть направо. Это и будет Цветочная улица. Желаю удачно провести время, — он еще раз взял под козырек и, больше не желая поддерживать разговор, пошел в противоположном направлении.

До ориентира, указанного жандармом, Карл дошел довольно быстро, по дороге купив букет цветов у дамы, что отказывалась его «понимать». Та улица, к которой он так стремился, находилась буквально в двадцати метрах от нее, и если бы он в замешательстве свернул в другую сторону, то наверняка нашел бы ее без посторонней помощи. Но тогда не произошло бы встречи с цыганкой, после которой в голове бушевал целый ураган противоречий. Впрочем, разговор толком ничего не прояснил, и вопросов стало больше, чем накануне. Единственным воодушевляющим фактором было то, что понемногу стала проясняться роль Мелен в этой запутанной истории, где она была одним из этапов на пути возвращения домой.

Так, постоянно прокручивая в голове весь разговор, чтобы не забыть ни единого слова, Карл незаметно добрел до «Трафальгара».

— «Да, это тебе не Версаль», — вспомнил он старую поговорку.

Конечно же, это было не элитное заведение, но, тем не менее, оставалось непонятным, почему цыганка назвала его «кабаком»? С виду кафе выглядело довольно прилично, даже, можно сказать, по-домашнему: светлый интерьер, скатерти в красную клеточку на небольших круглых столиках, украшенных букетами свежих цветов, да эксцентричные работы Сальвадора Дали на стенах.

— «Определенно, у нас с Мелен один поставщик цветов». — Букеты на столе выглядели точь-в-точь, как тот, что принес он. Поэтому единственным непреодолимым желанием было закинуть его куда подальше, но было уже слишком поздно. Стоящий за барной стойкой Жан успел заметить его присутствие и, дружески улыбнувшись, замахал белым полотенцем.

— Salut, mon ami, сomment ca va[18]?

— Чего? — тут же переспросил Карл, ни слова не понявший из приветственной тирады Жана.

— Как дела, дружище? — произнес тот с ужасным акцентом.

— Спасибо, ничего. А у тебя?

В ответ он лишь показал кулак с поднятым вверх большим пальцем.

— Ти рано прийшол, Мелен еще не дома.

— Я знаю, мы с ней на полшестого договаривались, — кинув взгляд на часы, Карл увидел, что сейчас только пять минут шестого.

— Просто вас трудно с первого раза найти, поэтому я заявился с небольшим запасом.

— Так уж и в первый?

В его добродушии Карла что-то смущало, какая-то неискренность в глазах. Они постоянно были холодными, даже когда тот улыбался.

— Ой, извини. Я забил, что у тьебя эта самая, — он покрутил пальцем вокруг виска, пытаясь вспомнить название болезни.

— Амнезия, — добавил Карл, чтобы остальные не подумали, что он сумасшедший.

— Да, да амньезия. Карл, надьеюсь, это не заразно? — Жан громко рассмеялся, дружески похлопав того по плечу.

— Можешь не волноваться, воздушно-капельным путем это не передается, только половым, — его ответ привел в еще больший восторг хозяина барной стойки, и тот, перейдя на французский, принялся пересказывать услышанное остальным посетителям.

— Да, Карл, после лечения, ти стал намного лючше. У тебя появилесь чувство юмора.

— Ну, хоть что-то.

— Это уже очень многое, раньше ти ходиль всегда мрачнее туча. А сейчас с тобой поговорить приятно.

— Рад, что тебя это забавляет.

— Да не сердись ти. Присаживайся лучше за стольик, а я тебе принесу чего-нибудь, чем можно утольить жажду.

Присмотрев столик подальше от всех, Карл побрел к нему, на ходу снимая фуражку и вместе с букетом бросая ее на соседний стул. Через пару минут появился Жан. В руке у него был поднос с бутылкой красного вина и два фужера.

— Я заметил, у тебя прибавление, — указывая на новую награду, заметил он. — Это дело надо обмыть.

Жан ловким движением откупорил бутылку и налил содержимое в два бокала.

— Да, сегодня дали.

— И за что, если не секрет?

— Я сам не помню, но, кажется, за сбитый самолет.

Ответ снова вызвал у Жана бурю эмоций, которыми он тут же начал делиться с окружающими.

— Давай же выпьем за тьебя, Карл, — Жан поднял бокал, показывая пример остальным, — и за то, чтобы эта награда била не последней. — Его тост поддержали почти все присутствующие, осушив до дна свои бокалы.

— Ну, ты здесь отдыхай. Вино за счет заведения, а мьеня, к сожалению, ждет работа.

Еще раз кивнув головой, он быстро удалился, исчезнув за дверью в дальнем углу заведения. После ухода Жана все посетители опять принялись обсуждать свои насущные проблемы. С их лиц как ветром сдуло всю доброжелательность, и Карл вновь почувствовал косые взгляды, как тогда на улице. — «Наверное, я их здорово раздражаю. Особенно своим парадным мундиром».

Только сейчас он обратил внимание на свою последнюю награду. Но больше его почему-то заинтересовала не она, а знаменитый «Железный Крест», которым «он» был награжден ранее. В награде не было ничего примечательного, и сделана она действительно была из железа. Лицевую часть креста покрывала черная эмаль, по середине была свастика, а в нижней части дата — 1939 г.

— «Жаль, что он железный, а не золотой. Было бы тогда чем откупиться, когда меня начнут „ловить“».

Стук в витрину отвлек внимание. За стеклянной стеной стояла Мелен, одетая в ярко— красное платье, в котором, как и во всех своих нарядах, была очаровательна и неотразима. Проведя рукой по стеклу, она с легкостью промелькнула вдоль витрин и уже через несколько мгновений предстала перед Карлом, долгожданная и, как всегда, желанная.

— Давно ждешь?

— Да, в общем-то нет.

Мелен наклонилась, поцеловав Карла в щеку. Можно было поклясться, что вся мужская половина посетителей, неотступно следивших за каждым ее жестом, мечтала сейчас очутиться на его месте.

— Жан, откуда эти цветы?

Мелен подняла с пола случайно упавший букет Карла и стала осматривать все столы в поисках его места.

— Это не наш, — ответил тот, указывая взглядом на Карла.

— Карл, не могу поверить. Неужели это мне?

Ее глаза наполнились веселым восторгом, из-за чего трудно было понять, искренняя это благодарность или издевка.

— Я купил цветы здесь, на углу, а когда зашел к тебе, то понял, что это и есть то самое поле, с которого их сорвали.

— Какой ты все-таки милый, — на ее лице появилась неподдельная гордость, словно это были не какие-то фиалки, а по меньшей степени, розы. — Я смотрю, лечение пошло тебе на пользу.

— В каком смысле?

— В смысле галантности. Спасибо.

Она еще раз чмокнула Карла в щеку. После чего, прильнув к букету, стала с наслаждением вдыхать запах свежего, цветочного аромата. Как раз в этот момент за витринным стеклом промелькнуло знакомое лицо, которое тут же переключило ее внимание.

— Я вернусь через минуту, никуда не уходи.

Положив букет на стол, Мелен выскользнула на улицу. После оклика она подошла к знакомой, с которой тут же принялась обсуждать какую-то «важную» бытовую тему. Карл же, не зная чем себя занять, принялся, коверкая слова, штурмовать надпись на этикетке бутылки. Но на выходе, кроме того, что вино «выдержанное», так ничего и не понял.

Между тем Мелен закончила разговор и, попрощавшись с подругой, направилась обратно. — «Наверное, она давно здесь живет и, несомненно, знает всех… Его-то она просто обязана знать. Но как бы спросить, не вызвав лишних вопросов? В любом случае не надо этого делать сегодня. А то еще спугну, не дай бог».

Тем временем, события, происходящие на улице, вывели его из размышлений. Вход в кафе перегородили двое, не давая Мелен попасть внутрь. Первый, высокий шатен с крепко сбитой фигурой, был в звании артиллерийского лейтенанта. Второй значительно уступал первому не только в росте, но и в звании. Свои оберфельдфебельские погоны он получил совсем недавно. Это легко угадывалось по возрасту, совсем новому обмундированию и отсутствию каких бы то ни было наград и знаков различия. Род его войск Карл определить не смог, такие нашивки он видел впервые. Единственным же, что объединяло обоих, были шевроны с изображением щита и двух перекрещенных мечей, окаймленных дубовыми листьями. Этот элемент формы причислял их к одной из именных дивизий Вермахта, возможно, даже элитной.

Подходя ближе, Карл смог получше оценить обстановку. Мелен по-прежнему нуждалась в помощи, безуспешно пытаясь попасть в свое же собственное заведение, а эти два нахала, став в дверном проеме, образовали живую стену, не давая пройти, так что единственный, кто хоть как-то пытался отстоять честь дамы, был Жан, изо всех сил старавшийся задобрить зарвавшихся нахалов. — «Да, слова здесь не помогут, по крайней мере, добрые».

— Господа офицеры, можьет бить, ви пройдете внутрь. И я вам приньесу бутилочку хорошьего вина. Урожая тридцать восьмого года. Чудесный бил урожай.

— А ты к нам присоединишься, крошка? — спросил старший, обращаясь к Мелен.

Она ему не ответила, наградив лишь испепеляющим взглядом, полным презрения.

— Господа, проходите, присаживайтесь. Вино просто отменное, — продолжал суетиться Жан.

— Обойдутся без вина.

Смысл реплики Карла быстро долетел до адресата. Все сразу замолчали, а два нахала, обернувшись почти синхронно, стали разглядывать того, кто посмел подать свой голос. Воспользовавшись замешательством, Карл, раздвинув их плечи, образовал проход, в который тут же прошмыгнула Мелен.

— А тебе чего надо? — обратился к нему старший. Судя по перегару и манере разговора, он был изрядно пьян.

— Для начала давайте-ка перейдем на вы. Я все-таки старше вас обоих по званию. А затем узнаем, из какого зверинца вы сбежали, что кидаетесь на хозяйку в ее же собственном заведении?

— Засунь свое звание вместе с гонором знаешь куда? Кто ты такой, чтобы мне указывать? Мы только вчера прибыли с Востока и в отличие от вас, нам выпало повоевать.

— Не надо только передо мной флагом махать. Я, между прочим, на Востоке… — Карл вовремя спохватился, чуть не сморозив такое, от чего его собеседники долго бы пытались понять, что он имел в виду — …тоже бывал.

— И где ж ты бывал? — тут же переспросил старший. Его ожесточение понемногу стало сменяться любопытством.

— Четыре месяца под Рузой и два с половиной под Вязьмой. В составе 2-го воздушного флота Группы армии Центр.

— Вязьма давно у большевиков. Неудивительно, что такого вояку, как ты, отправили во Францию, а не оставили в России. Там не место картонным солдатикам.

— Дубина, я там был в 42-м.

— Ты это кого дубиной обозвал, — лейтенант уже было замахнулся, но тут вмешался его приятель, которого, видимо, остудило появление Карла.

— Тебя, придурок.

Последняя фраза чуть не обошлась Карлу крепкой оплеухой, потому как оказалась последней каплей терпения его оппонента. Лейтенант с легкостью откинул державшего его товарища и выкинул кулак вперед. Как раз в этот момент между ними с очередной «дружеской инициативой» появился Жан, которому удар по касательной пришелся в правую челюсть.

— А тебе чего надо, лягушатник проклятый?

Он хотел было добавить Жану для «симметрии», но тут вновь подоспел его товарищ, взяв в крепкий «захват за шею».

— Помогите мне кто-нибудь, он же контуженый…

«Кем-то» оказались Рихард и Губер, которые, только выйдя из-за угла, тут же ринулись на помощь.

— Что здесь происходит?

— Рихард, все уже в порядке. Господа давно не были на людях, напрочь позабыв правила хорошего тона. Но я уже позвонила одному хорошему знакомому из комендатуры, так что скоро за ними приедут. — Произнося это, Мелен победоносно улыбнулась, отплачивая грубиянам за их недавнюю выходку.

— Не надо никого вызывать, мы уже уходим.

— Поздно, ребята, наряд уже в пути.

Лейтенант еще продолжал некоторое время брыкаться, но потом как-то резко успокоился и обмяк.

— Отпусти. Отпусти, я сказал, — прокричал он своему другу. — Ну же. Я успокоился.

После небольшой паузы тот выполнил просьбу. Лейтенант, встав прямо, поправил форму и уже совсем было собрался уйти прочь, но, напоследок обернувшись, обратился к Карлу:

— Мы с тобой еще встретимся.

После чего они быстрым шагом направились в ближайшую подворотню.

— И почему у нас выпускают больных недолеченными? — с издевкой спросил Губер.

— Время сейчас такое. На войне без придурков никак.

Когда процессия вошла обратно в кафе, публика приветствовала Карла громкими овациями. В этот момент он почувствовал себя настоящим героем, потому как такое внимание в его жизни было впервые.

— Мои защитники сегодня пьют за счет заведения.

— А мы? — раздался голос одного из завсегдатаев бара.

— А вы отдыхаете там же, где вы были, когда эти сволочи ко мне приставали.

— Мы знали, что ты сама справишься, поэтому не стали вмешиваться, — бар наполнился смехом дружков оратора, который потом поддержали все присутствующие.

Компания разместилась за угловым столиком в конце зала, и через несколько минут он ломился от изобилия. Мелен, как и обещала, сполна отплатила своим защитникам не только выпивкой, но и весьма приличным ужином, казавшимся после скудной армейской кормежки королевским пиром. Больше всех это обрадовало Рихарда, который пообещал ради такого ужина каждый вечер прогуливаться мимо «Трафальгара».

Минут через двадцать после начала застолья возле бара остановилась комендантская машина, из которой вышел офицер в сопровождении двух автоматчиков. К ним навстречу поспешила хозяйка, и после непродолжительной, но очень любезной беседы, они удалились.

— Ты что, и вправду звонила в комендатуру? — вопросом встретил ее Карл.

— Да, конечно, — ответила она, медленно потягивая вино из бокала. — Я позвонила Йозефу Джагеру. Ты его, кстати, знаешь. И он прислал наряд.

Карл давно не пил, и хмель сильно ударил в голову, из-за чего чувство контроля стало теряться.

— Он, что, англичанин, этот Джагер? Ты позвонила в английскую комендатуру? — хихикая, произнес он заплетающимся языком.

Шутка вызвала общий смех у всех, кроме Мелен. Она, в свою очередь, одарила Карла таким «приветливым» взглядом, что он тут же вспомнил о недавнем знакомстве с лейтенантом.

— Ну, если Джагер — это английская фамилия. Тогда да.

— Мелен, не обращай внимания на его солдафонский юмор. Он ведь тоже контуженый.

Все вновь рассмеялись. А Карл не знал, как и благодарить Рихарда за то, что тот помог выпутаться из очередного капкана словоблудия.

— Но только из-за этого, — она села Карлу на колени, нежно поцеловав в висок. — Теперь-то понятно, почему вы так быстро «нашли» общий язык.

— За это следует выпить… — вновь поднял бокал Рихард.

Веселье шло по нарастающей, все дальше унося его в приятное блаженство. Опьяненный вином, вниманием товарищей и очаровательной Мелен, Карл, словно проваливаясь в какую-то гипнотическую бездну, стал забывать обо всем, что так тяготило его в последнее время.

— Сегодня ночью я исполню все твои желания, — тихо прошептала она ему на ушко.

— А кроме этого, ты сможешь исполнить еще одну мою маленькую просьбу?

— Какую?

Благодаря действию алкоголя, Карл совершенно позабыл о запланированном накануне.

— Познакомь меня с Этьеном Жоме. Ты ведь его знаешь?

Просьба Карла вызвала у Мелен неподдельное удивление, и если бы он не был так пьян, то обязательно бы это заметил.

— Так, значит, ты его помнишь?

— Что значит «помнишь»?

— Зачем он тебе? — не давая собраться с мыслями, продолжила свой натиск она.

— Ну, одна женщина сказала, что он мне может помочь.

— Какая женщина?

— Ну, какая разница. Ее, кажется, зовут Марина. Или нет Мария. Да, просто Мария.

Мелен снова изменилась в лице. На этот раз она даже не пыталась скрыть свое негодование.

— И чем он тебе может помочь?

— Об этом, — Карл засмеялся, приложив палец к губам, — я расскажу тебе позже.

Отрешившись от внешнего мира, Мелен на секунду ушла в себя, но, быстро приняв нужное решение, откликнулась на детскую игривость Карла, дергавшего ее за кончик мизинца.

— Ну что, ты поможешь мне?

— Да.

Карл хотел отблагодарить ее поцелуем, но она, увернувшись, ловко соскочила с его колен.

— А теперь давайте выпьем за ваши заслуги, — сказала она, поднимая бокал.

— Да, да, давно пора, — поддержал ее Рихард. — Ведь мы еще не обмыли наши награды.

Новый тост еще больше притупил сознание веселой компании. Карл совсем расслабился, позабыв про войну, про то положение, в которое попал, и про все то, что ждало его впереди.

— Шоу продолжается, — непонятно к чему выкрикнул он.

И оно продолжилось с увеличением количества бутылок, появившихся на столе.

* * *

— Он обо всем помнит, — произнесла Мелен, заходя в кухню и на ходу прикуривая дамскую папиросу.

Жан слишком хорошо ее знал, чтобы задавать лишние вопросы. Один тот факт, что она покусывает мундштук, показывал, что нервы ее на пределе. А это с ней бывало крайне редко.

— Что будем делать?

— Приготовь наш фирменный коктейль.

* * *

— Ну что, ты здесь остаешься или пойдешь со мной? Надеюсь, тебя отпустили до завтра?

— Конечно, с тобой. До завтра, — сразу на все вопросы заплетающимся языком ответил Карл.

— Давайте же выпьем за нашу Афродиту, — в пьяном запале выкрикнул Рихард, — которая… — запнувшись на полуслове, он вдруг прикрыл пальцем рот, по-видимому, слегка сбившись с мысли. — Цс-с-с…

— Ладно, Рихард. Завтра вспомнишь и доскажешь.

— Нет, я уже вспомнил… Которая нас сегодня так гостеприимно приняла и которую мы все так сильно за это любим. Ура!!!

Тост поддержала вся компания, кроме Карла. Его бокал прикрыла ладонью Мелен, сделав многозначительный жест.

— Если будешь столько пить, то…

— То ты не почувствуешь своего подарка, — довольно заржав, закончил за нее Рихард. Он был сильно пьян, и все его попытки встать заканчивались провалом.

— Все, идем.

— Да, да. Я уже встал.

Пробежав взглядом по ближайшим стульям, Карл попытался найти глазами фуражку, но Мелен, уже взяв его под руку, повела в сторону выхода.

— Жан, постелишь им наверху, — кинула она, указывая на оставшуюся компанию.

— Хорошо.

Только сейчас, выходя из «Трафальгара», Карл понял, что имела в виду цыганка. От былой невинности заведения, наблюдавшегося при свете дня, не осталось и следа. Море вина, табачный дым, довольные возгласы разгоряченных посетителей и полумрак изменили его образ до неузнаваемости. Определенно, она была права.

— Сколько же сейчас времени? — непонятно у кого спросил он, обращаясь в кромешную темноту ночной улицы. Его сильно шатало. — Может, такси поймаем?

— Не надо, здесь недалеко, — произнесла Мелен, вставляя ему в руки фуражку вместе с бутылкой шампанского. — Как-нибудь дойдем.

Часть III

Глава 7

Такого жуткого похмелья у него не было ни разу в жизни — горло превратилось в пересохший ручей, а голова стала тяжелой и неповоротливой, как подъемный кран. Каждое новое движение незамедлительно отдавалось болезненным резонансом где-то в области затылка, создавая впечатление, что все выпитое накануне скопилось именно там и теперь, медленно перекатываясь, приносило невыносимую боль. Из-за всех этих утренних «прелестей» Карлу совершенно не хотелось просыпаться, но пробуждение, будто специально выдворяя остатки сна, оставляло его один на один с расплатой за вчерашний праздник.

Ком подкатил к горлу. Карл открыл глаза, собираясь вскочить на ноги, но этого сделать не удалось. От резкого пробуждения трудно было понять, где он находится. На мгновение разум даже настиг панический ужас, потому как вокруг была лишь непроглядная темнота и больше ничего. Только через какое-то время сырой и зловонный запах стал наталкивать на мысль, что он находится в подземелье, с кишащими всюду крысами, одна из которых с диким писком пронеслась прямо по его ноге, испуганная воплями нового «постояльца».

Карл предпринял еще одну попытку встать, но она тоже закончилась неудачей. Сейчас становилось несомненным то, что он сидел на стуле или на чем-то подобном и к нему же был привязан. Руки сильно затекли, а чувствительность ниже локтя отсутствовала напрочь.

«Что случилось? Почему я привязан? Может, я вчера буянил? Но почему тогда этот подвал, в котором так жутко воняет?

Неужели не было места получше?» — Температура в подземелье была не выше десяти градусов, и этот факт с каждой минутой все сильнее напоминал о себе, предоставляя возможность не только протрезветь, но даже и задубеть.

— Эй, э-эй. Есть тут кто-нибудь, я уже в порядке. Меня можно развязывать.

Ответа не последовало, только гулкое эхо еще раз повторило его призыв на всю галерею, умолкнув где-то в темноте дальнего угла.

— «Что же происходит?» — Восприятие происходящего уже полностью вернулось, и он стал мысленно воспроизводить вчерашние события. — «Вечер в „Трафальгаре“ — помню. Много пили — помню. Затем она вытащила меня оттуда и… А вот что было потом — убей, не помню». — Все воспоминания резко обрывались в темноте ночной улицы.

— Э-э-эй.

Эхо с троекратной силой ударило по барабанным перепонкам.

— Ну, развяжите кто-нибудь. Или мне здесь так и придется подыхать связанным?

На этот раз «мольбу» услышали, или своими воплями он кого— то здорово донял, что в принципе означало одно и то же. Где-то на уровне двух метров от воображаемого пола открылась дверь и на пороге появился высокий мужской силуэт, заслонивший почти весь дверной проем. Пытаясь разглядеть что-либо, Карл сощурился, но это не помогло. За время, проведенное в темноте, его глаза отвыкли от света, и теперь слабая лампочка коридора слепила не хуже галогенного прожектора.

Между тем «спаситель», не торопясь, спустился по деревянной лестнице и, подойдя почти вплотную, со всей дури звезданул в лоб чем-то тяжелым. После удара возникло целое буйство красок, коего он не видел с момента как попал сюда, а потом в глазах вновь потух свет.

* * *

Снова придя в себя, Карл понял, что находится все в том же зловонном подвале. При включенном свете он оказался обычным винным погребом, где в три ряда стояли девять огромных бочек, а он, привязанный к деревянной опоре, удерживавшей всю конструкцию, сидел на дрябленьком стуле. По мере адаптации зрения к слабому освещению стало ясно, что он здесь не один. В дальнем углу возле бочки находилось три человека, оживленно беседовавших между собой на непонятном для него французском. Тот, что стоял ближе всех, был высок ростом и широк в плечах. По сломанному носу можно было сделать вывод, что он бывший боксер. Двое же других, судя по всему, были братьями-близнецами, или вполне возможно, что у Карла до сих пор двоилось в глазах.

— Jean, il est revenu a soi[19], — крикнул здоровяк.

Из приоткрытой двери первого этажа послышались шаги, и вскоре на лестнице появился Жан.

— Ну и как поживает наш нацистский дружок? — надевая на ходу боксерские перчатки, поинтересовался он.

— Что здесь происходит? — задал вопрос Карл, на который уже и сам практически знал ответ. Иллюзия о том, что он оказался связанным из-за своей несдержанности, мигом улетучилась.

— Сейчас я попитаюсь это тьебе разъяснить, — Жан дал команду, и оба брата, зайдя за спину, крепко прижали его к стулу.

— «И все-таки их двое».

— Эй, что вы собираетесь делать? — добавил он вслух.

— А ти, что, еще не `поняль, чертов кольбасьник? — Жан еще раз вытянул руку, поправляя правую перчатку. — Ти мне не поверишь, но в тридцать восьмом году я `заняль третье место на чемпионате Франции по боксу в полутяжелом весе.

— Я тебе верю…

— Этого мало. Мне би хотелось, чтобы ти это прочувствовал.

— Но постой…

Больше говорить ему не пришлось, так как Жан с чувством «благородной» ярости стал месить его, как боксерскую грушу. Уже после третьего или четвертого удара Карл почти полностью потерял координацию, и его увороты стали больше походить на хаотичные конвульсии. А после восьмого или девятого попадания, которое показалось восьмидесятым или девяностым, в глазах вновь потух свет.

* * *

Ведро ледяной воды быстро напомнило о том, что он еще жив. От резкого движения Карл чуть не сломал стул, к которому был привязан, — так неприятно было возвращение в реальность. Напротив него стоял здоровяк и, склонившись над головой, что-то говорил, но Карл ничего не слышал, как тогда, в самолете.

Здоровяк обернулся к Жану и, получив одобрение на свой вопрос, с довольной улыбкой помчался наверх.— «Наверное, за вторым побежал». Сознание все интенсивнее возвращалось в израненное тело, отдаваясь адской болью в левом виске.

Между тем на лестнице вновь появился здоровяк. Карл не ошибся, он действительно бегал за водой. И сейчас, с идиотской улыбкой и ведром наперевес, несся обратно к нему.

— Не надо, мне уже достаточ…

Слова явно прошли мимо ушей здоровяка, так как с содержимым ведра Карл встретился, еще не договорив всю просьбу до конца.

— А-а-а.

Вода была такой ледяной, что от ее будоражащего действия он снова стал слышать. А когда через какое-то время его кожа немного акклиматизировалась к этому холоду, то даже почувствовал небольшое облегчение — головная боль слегка притупилась.

— Ну что, очухался? — подойдя с ковшом в руке, поинтересовался Жан, — на, хлебни.

В ответ Карл лишь отвернулся. Это был единственно возможный протест, который он мог позволить в своем положении.

— Ти посмотри, какие ми гордые, не хотим пить наше вино, — Жан обернулся и что-то произнес по-французски. Его компания дружно заржала.

— Ти пойми меня, — Жан поставил рядом стул и, сев на него, обнял Карла за плечи, — ти ведь на самом деле мне очень нравишься. Особенно после того, как тьебя стукнуло. — Его довольный смех разнесся на весь погреб. — Ти мне веришь?

— С трудом.

Жан еще раз перевел дружкам последний диалог, вызвавший у них бурю эмоций и кучу реплик в адрес Карла.

— Ти их здорово рассмешил, мне редко удается у этих остолопов выдавить улыбку.

— Это я успел заметить. Только и делают, что ржут, как кони…

Жан опять засмеялся, но переводить не стал.

— Что вам от меня нужно?

— Нам, от тьебя? Да ровним счетом ничего, — произнес он, потирая щетинистую щеку. — Я просто преподал урок правильного тона, чтобы навсегда отбить у тьебе желание путаться с чужими женщинами.

— Ты это про кого?

— Про Мелен.

— Вы что, на этой почве с ума все посходили? Идиотизм какой-то. С одним чуть в автомобильную аварию не угодил, другой похитил и мутузит, как боксерскую грушу. Слушай, я твою Мелен видел всего два раза в жизни. Так что…

— Нет, это ти послушай. Мелен — моя жена. И ти с ней спал. Так что мьеня совершенно не интересует, помнишь ти это или делаешь вид, что ничего не помнишь. В любом случае, я выбью из тебя эту дурь…

— И давно? — негромко прозвучал знакомый женский голос, от которого даже собутыльники Жана замолчали.

На лестнице, облокотившись на деревянные перила, стояла Мелен и каким-то сквозным взглядом буравила спину Жана.

— Что именно, дорогуша?

Изображая на лице спокойствие, Жан обернулся и, довольно улыбаясь, пошел ей навстречу

— Наше с тобой супружество?

— С того самого момента, как ми стали компаньонами.

Звонкий смех Мелен эхом разнесся по всей галерее, отчего самодовольство Жана мигом улетучилось, уступив место растерянности и злости от собственного бессилия.

— Что ты наделал, идиот?

По-видимому, Мелен была не в курсе последних событий и теперь, наблюдая случившееся, даже на какое-то время потеряла дар речи. Моментально придя в себя, она отодвинула в сторону Жана и, быстро подойдя к Карлу, продолжила разнос, но уже на французском.

Под все нарастающим шквалом упреков Жан все больше терял терпение и теперь, меряя шагами подвал, готов был сорваться в любую секунду. Мелен же, продолжая пилить псевдосупруга, смочила платок остатками воды в ведре и принялась протирать лицо Карла, прикладывая его то к левой брови, то к носу, откуда, судя по алым пятнам, все еще шла кровь

— Что, любовничка пожалела, хочешь выглядеть красиво? — Жан по-прежнему ходил от бочки к бочке, изображая тигра в клетке. — Не будь лицемеркой…

Он подошел вплотную к Карлу и, слегка отодвинув Мелен, обратился к нему.

— Ти знаешь, молокосос, из-за чего она мне здесь сцену устроила?

— Замолчи, ты пьян.

— Нет, почему же, он имеет на это право.

Мелен, швырнув платок в ведро, отошла в сторону.

— Ее разозлило то, что я слегка переусердствовал.

Жан снял со стены небольшое, покрытое плесенью зеркало и показал его Карлу. То, что отобразилось в нем, заслуживало внимания спортивного комментатора, работающего на «боях без правил», так как лицо выглядело похлеще, чем когда он впервые его увидел. Левая бровь была сильно рассечена. От нее тянулся след запекшейся крови, прерывавшийся возле скулы. В районе виска была здоровенная шишка, по-видимому, и послужившая следствием потери сознания. Ну, а что касается носа, то, увеличившись в два раза, он делал своего обладателя похожим на вурдалака, или еще на какую-то сказочную нечисть. — «Наверное, я был без сознания довольно долго, раз остановилось кровотечение».

— Ну как, нравится? — отвлек его от созерцания своей внешности голос Жана. — По глазам вижу, что да. Я мастер своего дела.

— Это точно, не каждый настоящий мужик отважится выйти один на один с человеком, привязанным к стулу.

Слова Карла попали в самую точку. К тому же Мелен наградила своего псевдосупруга еще одним презрительным взглядом.

— Я только питался сберечь наше имущество. Потому что если бы ми его не привязали, то он переломал би все бочки к чертовой матери, когда летал по нашему погребу.

— Я почему-то именно так и подумала.

— Только не надо на меня так вот смотреть. Свои фокусы можешь показывать кому угодно, только не мнье. Нашлась здесь дева Мария, — Жан повернулся и опять начал мерить шагами погреб. А потом, резко остановившись, обратился опять к Карлу.

— Чуть не забил рассказать самое главное, — он посмотрел на Мелен взглядом победителя, после чего продолжил. — Ти думаешь, она о тьебе сейчас беспокоилась? Нет, она испугалась, что когда найдут твой труп, то твои дружки из гестапо не поверят, что это ограбление. И у нас, по ее словам, будут проблемы. Не так ли, дорогуша?

В погребе воцарилась гробовая тишина. Карл никак не мог прийти в себя после услышанной новости, которая возымела больший эффект, чем все предыдущие ведра с водой, вместе взятые. Только сейчас он, наконец, осознал, что с ним происходит. Его пленители давно прошли точку возврата, и он для них превратился в ненужного свидетеля, которому и жить-то осталось всего ничего. Единственное, что ему не до конца было ясно — почему?

— Ну все, хватит, мне надоели твои выходки.

Мелен решительно подошла к Жану и, перейдя на родной язык, выдала что-то такое, что явно не предназначалось для ушей Карла. Так что теперь он стоял, как нашкодивший гимназист, одаривая Карла взглядом, в котором были и ненависть, и презрение, и какая-то издевка.

— Забирай своих собутыльников, чтобы я тебя больше не видела… Пока не протрезвеешь.

Тон Мелен был непререкаем, и после небольшого замешательства Жан дал дружкам команду, после которой те быстро удалились.

— Что ты на меня так смотришь? — обратилась она к Карлу, когда наверху захлопнулась дверь.

— Не думал я, что ты такая…

— Какая? Ну, договаривай. Сука, стерва? Или как-то покрепче?

— Как-то покрепче.

Мелен засмеялась.

— О-о-о. Я узнаю прежнего Карла. Этот взгляд и манеры.

Она взяла стул и села напротив него.

— Ты не против, если я закурю?

— Против.

— Спасибо, — произнесла она, прикуривая дамскую папиросу и в какой-то своей неповторимой манере бросая огарок спички в ведро.

— Ну, раз ты все знаешь, нам будет даже легче.

— Я не думаю

— Это почему же?

— А ты догадайся.

Продолжая смотреть в глаза, она положила руку ему на плечо и приблизилась почти вплотную. Карл не выдержал и отвернулся.

— Ты знаешь, в любом случае я всегда могу позвать Жана, который найдет способ развязать тебе язык. Он ведь когда-то был боксером. Ты ведь в курсе?

— Неужели вы думаете, что это все вам сойдет с рук?

— Об этом я уже давно не думаю, я в этом полностью уверена.

— Да, это почему же? Когда мы уходили из твоего «борделя», нас, кроме твоих посетителей, среди которых было много немецких офицеров, видели Рихард и этот как его там. — Карл запнулся не в состоянии вспомнить имя «поляка», — В общем, это и не важно. Твоя визитная карточка с адресом побывала в руках почти всех офицеров авиабазы. Так что отвертеться тебе будет довольно трудно.

— Позволь мне с тобой не согласиться. Твои друзья вряд ли что-то вспомнят после такого похмелья, так что свидетели из них не получатся. Что же касается всего остального, то я совершенно не собираюсь скрывать тот факт, что мы ушли вместе. Я даже скажу, что мы провели чудесную ночь. А рано утром ты ушел обратно в часть. Потом найдут твой труп без документов и начнут искать убийц, а ими могут оказаться кто угодно. Или бродяги, или члены Сопротивления, а может те два олуха, что так кстати ко мне приставали и с которыми ты чуть не подрался.

Мелен, встав, подошла к столу, находящемуся за бочками, о существовании которого он даже не догадывался.

— Ведь убьют тебя вот этим, — в ее руке появился обычный немецкий штык-нож, имевшийся у каждого солдата и, соответственно, достать который не составляло никакого труда. — Вот так вот, дружок.

По спине пробежал холодок, и Карл невольно отвернулся при виде орудия своего убийства. В этот момент он даже позабыл о боли. Мысли путались одна за другую, разжигая в голове всепоглощающий хаос.

— Ну что замолчал, настроение пропало?

— Оно у меня пропало еще до твоего прихода, — Карл набрал в грудь воздуха для того, чтобы следующие слова произнести как можно убедительнее. — В вашем плане есть маленький изъян.

— Где именно?

— Мне незачем рано утром уходить от тебя, если мы провели чудесную ночь. Ведь у меня увольнение до девяти вечера. Тебе не поверят.

Мелен на секунду задумалась, затем, бросив нож на стол, не торопясь, направилась к Карлу.

— Ты прямо настоящий Шерлок Холмс. Жаль будет убивать такой талант.

— Так ты не убивай.

— Не могу, милый. Так надо.

— Кому надо?

— Ты задаешь слишком много вопросов, ответы на которые тебе совсем не пригодятся в твоей недолгой жизни.

— Надо жить настоящим моментом, а не заоблачными далями.

— Особенно, если эти дали не светят в твою сторону… Ты меня уговорил, мы убьем тебя вечером.

— Премного благодарен.

— А чем ты, собственно говоря, недоволен? Я к твоей никчемной жизни прибавила еще один день. За это благодарить надо.

— Большое вам спасибо, — Карл опустил голову, изображая поклон. — Премного благодарен еще раз. Но возникло еще одно «НО».

— Какое? — похоже, что его упорное нежелание «умирать» начинало действовать ей на нервы.

— Если вы меня убьете вечером, то любой врач сможет определить, что избили меня задолго до смерти. Опять возникнут вопросы, и их будет ничуть не меньше.

— Ну, спасибо, — теперь уже она поклонилась. — Если бы не твои советы, нам пришлось бы туго.

— Не сомневаюсь.

— Но знаешь, — она на секунду задумалась, — есть выход и из этой ситуации. Тебя вообще никогда не найдут. Мы убьем тебя так, как и планировали, и умирать ты будешь так долго и мучительно, что расскажешь нам все… А свое алиби я придумаю позже.

Как тебе такой вариант? И если ты думаешь, что у меня будут проблемы, то ошибаешься. Ты даже не представляешь, какие знакомые у меня есть среди ТВОИХ соотечественников.

— «Да, хороший выход, ничего не скажешь. Надо искать новый путь».

— Я думаю, что все это лишнее. Я и так все расскажу, — добавил он вслух. — Но только при одном условии.

— Ты все расскажешь безо всяких условий. Вопросы здесь задаю только я, и если ты этого до сих пор не понял, то сейчас снова побеседуешь с Жаном.

— И тебе даже не интересно, что это?

— Нет, — она потянулась к карману и достала еще одну папиросу. — Извини, Карл, но мы не сможем сохранить тебе жизнь. Таким мерзавцам, как ты, не место на этом свете.

— Неужели он был такой сволочью?

Мелен прекратила покусывать мундштук папиросы и повернулась в его сторону. На ее лице уже не было той ожесточенности, как раньше. Скорее, это был взгляд усталости и снисхождения.

— Он был? Что за странная манера общения? Ты не спятил часом, если говоришь о себе в третьем лице.

— Я уже давно спятил, и ты один из моих кошмаров.

— Ну, спасибо, оказывается я виновата в том, что ты стал таким подонком.

— Ты меня не поняла, я об условии. Я не это имел в виду.

— А что же тогда?

— Во-первых, мне нужны доказательства того, что ты принадлежишь к Сопротивлению, а во-вторых…

— Достаточно и первого. Я тебе ничего не собираюсь доказывать. Это сделает Жан, когда покончит с тобой. А что касается всего остального.

— Ты мне дашь договорить? Или мне тебя постоянно придется перекрикивать? Тебе это, насколько я понимаю, нужно не меньше, чем мне.

— Ты это про что?

— О второй половине своей просьбы.

— Дорогой, не надо блефовать, ты не в том положении. У меня мало времени.

— Я буду краток. Меня интересует, что вы вместе с Этьеном Жоме со мной сделали?

— Как ни находчиво, но тем не менее очень глупо.

— Что глупо?

— Да все глупо. Взять хотя бы то, как ты пытаешься выкрутиться. Ты, наверное, забыл, что я самая большая хитруля в этой округе и тебе со мной не сравниться.

— А я и не собираюсь. К тому же, к своему качеству хитрости можешь смело добавить еще несколько. Например…

— Все, моему терпению пришел конец. Жан, иди сюда.

В ответ на ее призыв никто не откликнулся, только где-то наверху послышалась едва уловимая возня, затихшая раньше, чем смолкло эхо.

— Я вижу, ты так и не понял, во что влип. Ну, ничего, сейчас мы твой гонор поубавим, заблеешь, как ягненок. Куда ты там делся, черт тебя побери? Жан!

Дверь отворилась, но на пороге стоял не Жан, а один из близнецов, который, судя по качающемуся силуэту, еле стоял на ногах. Мелен обратилась к нему по-французски и после невразумительного ответа выдала такую тираду, которую можно было понять даже без перевода.

— Вот пьянь, — выкрикнула она вслед исчезнувшему из вида близнецу.

— Тебе не идет браниться. Когда ты ругаешься, вся твоя красота…

— Хва-тит, — произнесла она по слогам. — Твои уловки здесь не пройдут. Неужели ты до сих пор этого не понял? И выкинь из головы иллюзию, что между нами были какие-то чувства, потому что к тебе, кроме отвращения, я не испытываю ничего. Ты меня интересовал только как объект работы…

— Можешь в этом меня дальше не убеждать, ведь к тебе я испытываю примерно то же самое, хотя, ненависти, может, чуть меньше. Ну, а что касается других «чувств», то, боюсь, у меня просто не хватило бы силы воли полюбить такую стерву, как ты.

— Да? А на эту дурочку из госпиталя силы воли, значит, хватило? Ну ничего, мы не дадим ей стать женой военного летчика. Овдовим еще до замужества. Что замолчал? Удивлен, что нам так много известно? Все время нахождения в госпитале мы за тобой внимательно следили.

Сделав короткую паузу и воспользовавшись его замешательством, она продолжила свой допрос.

— Скажи, кому ты про нас сообщил, и я обещаю, что все закончится безболезненно.

Фраза «безболезненно», мягко сказанная Мелен, вызвала в сознании Карла образ пыточной камеры, от чего его даже слегка передернуло.

— О чем? Я никому ничего не говорил.

— Ты надо мной, что, издеваешься? Или думаешь, я такая доверчивая дура, что поверю этой дешевой игре в невинность и наигранному изумлению? Если хочешь знать, ты сам подписал себе смертный приговор. Вызывая тебя на встречу, я совершенно не собиралась делать всего этого, — она обвела взглядом погреб.

— Ты сам во всем виноват. Неужели ты надеешься, что я поверю в амнезию после того, что ты выдал вчера в баре?

— И что же такого я там выдал?

— Один вопрос об Этьене стоит того, чтобы отдать тебя в руки Жана. Как ты о нем можешь помнить, если у тебя амнезия?

— Но я все могу объяснить.

— Да? А то, что весь вечер намекал мне на связи с англичанами, как объяснишь? Или об этом ты тоже не забыл по счастливой случайности?

Карл совершенно зашел в тупик. — «Ну как ей теперь объяснить, что я всего-навсего нес пьяную ахинею? Правды хочешь? Да узнай ты эту правду, и моя отсрочка до вечера будет тут же аннулирована».

— Что замолчал, ты ведь хотел все объяснить? Не стесняйся.

— Хорошо, я все тебе расскажу. Да, я действительно все помню…

После слов Карла Мелен заметно преобразилась. Ее лицо посветлело, а глаза загорелись, как у старателя, нашедшего в толще земли золотой самородок.

— Я действительно все тебе врал насчет того, что ничего не помню, — я все помню. Но эти воспоминания вряд ли пригодятся в поисках истины, потому как в моем прошлом нет никого из тех людей, с которыми сейчас приходится общаться. Ни тебя там нет, ни меня нынешнего, это чужие воспоминания, и они не принадлежат Карлу Маеру. Но я знаю кое-что такое, что произойдет совсем скоро, и думаю, это должно тебя заинтересовать…

— Ты что, все-таки сдал нас в Гестапо?

От ее неожиданного вывода Карл слегка опешил. У него в голове почему-то сразу всплыл фрагмент фильма «Семнадцать мгновений весны», когда Борман, допрашивая Штирлица, сказал: «Вот я сейчас отвернусь, а вы Штирлиц возьмете и тюкните меня чем-нибудь тяжелым по голове».

— Почему ты молчишь? Чему улыбаешься?

— Вашей глупости, мадам… Ты вообще слушала, что я говорил? Если бы я кому-то что-то сказал, то тебя давно бы уже арестовали. Причем, если не месяц назад, то уж точно сейчас. Мне кажется, ты и сама это понимаешь, только признавать не хочешь.

Мелен начала медленно приближаться, внимательно вглядываясь в его лицо. Слабая лампочка не давала должного освещения, поэтому ей пришлось подойти почти вплотную.

— В таком деле, как наше, надо всегда быть начеку и, поверь, уж лучше лишний раз перестраховаться, чем потом волосы на голове рвать.

— Вы, я так понимаю, за мной не только в госпитале следили, но уже и в полку. Кто вам там помогал, Отто?

Мелен начала заразительно смеяться.

— Вот ты даешь, а еще меня глупой называл, — она никак не могла успокоиться. — Нет, это был не Отто, а совершенно другой человек. И его имени я тебе не скажу, даже будучи полностью уверена в том, что как человек чести ты унесешь эту тайну в могилу. — Теперь ее смех стал походить на истерику.

— Ха-ха-ха, как смешно.

— Если бы сейчас ты видел себя со стороны, то тоже бы посмеялся. У Отто было точно такое выражение, когда он пришел после вашего разговора. — Ее смех начинал выводить Карла из себя, к счастью, она с ним практически справилась, продолжив говорить. — Он, кстати, на тебя очень похож. Такой же индюк надутый, полный бредовых нацистских идей.— Последние слова она произнесла уже с холодным спокойствием. — Ну, больше с тобой мне разговаривать не о чем. Значит, он был прав, — размышляла она вслух. — Это и к лучшему, меньше будет хлопот.

— Ты это о ком?

— Тебе это знать не обязательно.

Подойдя к столу, Мелен взяла пачку дамских папирос и, положив их в карман, направилась к выходу.

— Я думаю, мы с тобой уже не увидимся, ведь мне придется весь день провести на людях, чтобы не вызывать подозрений. А что касается тебя, то скоро проснется Жан, который задаст тебе пару вопросов, на которые ты так не хотел мне отвечать. Советую ему не противиться, а то будет только хуже. Ну вот, вроде и все. Прощай. Я надеюсь, ты попадешь в ад.

— Постой, — окриком остановил ее Карл, пытаясь ухватиться за спасительную соломинку. — Ты знаешь цыганку по имени Мария?

— А если даже и знаю, что тогда?

— Разыщи ее и поговори. Она должна тебе все объяснить.

— Что же она может мне объяснить? И вообще, я не понимаю, что общего между вами? К тому же, если мне не изменяет память, ее давно уже нет в городе.

— Она здесь, мы только вчера с ней случайно познакомились. Тебе-то она расскажет точно больше, чем мне…

— Расскажет что?

Мелен была на распутье. Ему явно удалось заинтриговать ее.

— То, что она не стала говорить мне.

— Что ты за бред опять несешь? Я ничего не понимаю.

— Когда я шел к тебе на встречу, то заблудился, и мне пришлось останавливать прохожих. Тогда-то я и наткнулся на нее. У нас был очень странный разговор…

— В этом нет ничего странного, — прервала его Мелен, — ведь она и сама немного того.

— Мне тоже сначала так показалось, но она очень напомнила мне одного человека. Да и меня она вроде узнала, — Карл опять не знал, что говорить. Сказать правду казалось таким абсурдом, который мог только все усугубить.

— В общем, это она рассказала о Жоме.

— Что именно она тебе рассказала?

— Собственно говоря, ничего определенного. Она только сказала, что он единственный, кто может помочь мне, а когда узнала, куда я иду, добавила, что ты нас можешь свести, потому как вы знакомы.

— Вот старая корова… В чем? В чем он тебе может помочь?

— Поговори сперва с ней, тогда мне проще будет все объяснить. Я ведь могу только догадываться, что случилось на самом деле… Но все это так абсурдно, что, боюсь, ты мне не поверишь и сочтешь полоумным.

— Ничего страшного, от этого твоей репутации не убудет. Давай рассказывай, или я пошла.

— Я настаиваю, чтобы ты сперва поговорила с Марией.

— Ты не в том положении, чтобы настаивать. Я уже говорила, что.

— Да, я знаю, жить мне осталось до вечера, — Карл перешел почти на крик. — Но ты можешь мне хоть раз поверить?! Если я, зная о своем будущем, только и прошу, что поговорить с одним-единственным человеком, от слов которого зависит моя жизнь. Я точно знаю, что ты причастна к тому, что произошло со мной месяц назад. Так что, как бы ты там не относилась к Карлу Маеру, ты просто обязана… слышишь, обязана поговорить с Марией.

Мелен сейчас чем-то напоминала посетителя «бродячего цирка уродцев», который, попав в него за символическую плату, увидел свинью с крыльями. Вот она бегает, довольно виляя хвостиком, потом порхает под куполом гигантского шатра. При желании можно подойти поближе, чтобы, почесав за ушком, услышать счастливое хрюканье. Но даже и сейчас вы не можете поверить своим глазам, несмотря на то, что это «чудовище», продолжая довольно сопеть, потирается о вашу ногу, словно домашняя кошка. Нет, это не может убедить вас в том, что все это происходит на самом деле. Потому что «СВИНЬИ НЕ ЛЕТАЮТ».

— Нет, этого не может быть. Все это полный бред.

Мелен повернулась и решительно пошла в сторону лестницы. Ее взгляд стал сосредоточенным и каким-то отрешенным — будто она мысленно улетела далеко-далеко из этого грязного, вонючего подвала. — «Неужели Жоме был прав, и КОРИДОР действительно существует!?»

— Так ты поговоришь с ней? — с последней надеждой прокричал Карл.

— Я подумаю.

— У меня нет времени ждать, пока ты будешь думать.

— Прекрати устраивать истерики. Если я сказала, что подумаю, значит, подумаю. А своими воплями ты ничего не изменишь.

На самом деле Карл мог отдать руку на отсечение, что в своих суждениях Мелен была менее категорична, нежели пыталась показать на деле. Но ее умение скрывать эмоции заставляло сомневаться в собственной убежденности.

— Это все равно ничего не значит. Я никогда не поверю ни единому твоему слову, и Мария тебе не поможет,— Мелен остановилась, еще раз что-то обдумывая. — А как ты в таком случае объяснишь свою болтовню за столом по поводу англичан?

— Я очень, очень давно не пил, к тому же это лечение. — Он перевел дух, пытаясь собраться с мыслями. — А вчера я признаюсь. Да, напился как сапожник и всю вторую половину вечера помню с трудом. Из чего допускаю, что мог нести какую-то чушь. Но это было не нарочно. Да и вряд ли кто-то воспринял мои слова всерьез. Остальные ведь тоже были не лучше.

— Почему все мужики, когда приходит время отвечать за свои грязные проступки, всегда ссылаются на то, что слишком много выпили? Девушка забеременела. А ее суженый заявляет, что он был пьян и ничего не помнит. При этом обвиняя ее в измене и обрекая жить одну на пособие, — Мелен все так убедительно говорила, что Карл почувствовал себя в шкуре того негодяя, которого непонятно зачем привела она в пример. — Пришел муж пьяный домой, — не унималась она, — избил жену ни за что, а потом кается: «Извини, котик, я был пьян и ничего не помню». Каждый раз одно и то же. У вас, что, не хватает фантазии придумать что-то умнее?

— Но я действительно был сильно пьян.

Мелен застыла в какой-то странной позе прямо на пороге двери. В ее глазах снова читалась ненависть.

— Ладно, «дон Жуан», отсыпайся, чтобы потом не говорил, будто и сейчас пьяный и не отдаешь отчета в том, что говоришь. А я потом еще загляну.

Дверь хлопнула, и тут же погас свет, погрузив погреб в кромешную темноту. После недавних событий окружающая обстановка казалась очень зловещей, но заботило его другое. Мелен отсюда ушла разгневанной, и теперь в любой момент мог последовать приказ пустить его на удобрение местных виноградников. Тогда-то он, точно как в песне поется, «скоро станет молодым вином».

— «Что хотел, то и получил». — Карл вспомнил то, о чем думал, когда лежал в госпитале. — «Хорошие я связи наладил с местным Сопротивлением. Лучше и не придумаешь».

Тело потяжелело, и он почувствовал, как проваливается в небытие. Обычно человеку трудно ощутить грань между сном и явью, сейчас же все было иначе. Гипнотическая усталость, словно парализовав тело, не давала пошевелиться. Впрочем, ему и не особо хотелось, ведь за той гранью, что уже можно было ощутить, находилось спокойствие, тишина и, самое главное, избавление от жуткой головной боли, становившейся просто невыносимой.

* * *

Он сидел в раскладном кресле под старой яблоней, что росла на их дачном участке под Выборгом, и наблюдал за тем, что происходит на улице. Там соседский пацан, которому было не больше шести лет, сидя на корточках, колотил по трупу задавленной на дороге кошки. Судя по всему, бедное животное совсем недавно отдало богу душу, потому как из ран продолжала сочиться кровь, увеличивая бурое пятно на пыльной поверхности дороги. — «Интересно, а почему я не заметил, как это произошло? Ведь уже давно здесь сижу. Странно…».

Между тем, малыш с усердием дятла продолжал долбить по голове мертвой твари, превращая ее содержимое в алое месиво. Наконец не выдержав, Андрей окликнул его, решив остановить это кровавое безумие.

— Что ты делаешь?

— Орехи колю, — малыш, довольно улыбнувшись, поднял вверх окровавленную палку. — На, попробуй. Они вкусные…

Запустив руку в раскуроченое чрево, он извлек кусок печени.

— Нет, спасибо, — поспешил отказаться Андрей.

— Ну и зря.

Малыш еще раз кивнул, угощая «деликатесом», после чего отправил содержимое руки себе в рот. К горлу подкатил ком. Андрей отвернулся в сторону, чтобы его не стошнило, и, к своему удивлению, вместо привычного пруда за оградой увидел открывшуюся панораму Лиговского проспекта. Ошибки быть не могло.

— «Вон и Мос-бан виднеется вдали».

— «Может, сбегать прогуляться, пока не проснулся? Ведь время есть». — Не торопясь поднявшись, он направился к забору. Но осуществить задуманное не удалось. Впереди возникла вспышка всепоглощающего белого света, который, двигаясь на него, пожирал все на своем пути. Пытаясь предотвратить неизбежное, он откинулся назад, но было уже слишком поздно.

* * *

Слабый свет лампочки, развесив по стенам силуэты винных бочек, вырвал из приятного забвенья «прошлой жизни». Факт появления света свидетельствовал, что в скором времени предстояла встреча, которая ввиду последних событий вряд ли сулила ему что-то хорошее.

За дверью послышался шорох, и через несколько мгновений с тихим скрежетом открылось зарешеченное окно мышеловки. Данный пережиток прошлого был этаким средневековым глазком, продолжавшим служить по прямому назначению по сей день.

— Эй, кто там? Может, вы меня развяжете, а то рук совсем не чувствую.

«Гости» проигнорировали слова Карла, продолжая соблюдать тишину, нарушаемую лишь легким перешептыванием на непонятном для него французском. Они предусмотрительно не включили в коридоре свет, оставаясь неразличимыми, серыми тенями на темном фоне, так что все его попытки разглядеть что-либо так и остались тщетными.

— Принесите хотя бы воды, ужасно пить хочется.

Ответом на просьбу был скрежет закрывающегося окошка и выключение света. Голоса в коридоре сначала перешли на крик, а после того, как что-то разбилось, и вовсе cтихли.

— Спасибо за свет, он мне как раз сильно мешал. И за воду тоже спасибо. Чтоб вы там все сдохли! Сколько можно надо мной издеваться?

Карл дернулся, но от этого стало только хуже. Тупая боль ударила по рукам, впившись свербящим зудом в те места, где они были туго перевязаны веревкой. Неожиданно вместе с болью пришло спокойствие, которого он так ненадолго лишился. Благо, через несколько минут она отступила, растворившись где-то в свинцовой отечности рук.

— «Вот так гульнул. Такого застолья удалого у меня еще ни разу не было. И вряд ли когда-то будет. Впрочем, у меня теперь много чего не будет…».

Пытаясь привести мысли в порядок, он осознал, что головная боль отступила. Определенно, отдых пошел ему на пользу, оставив в голове только легкий гул с этим дурацким чувством пустоты. Единственное, что его беспокоило, это смутные воспоминания о недавнем сне, казавшемся по прошествии времени еще более бредовым. За все время, проведенное здесь, лишь один раз ему снился кошмар, но это было скорее исключением из правил, потому как во сне ему везло значительно больше, нежели в реальной жизни. Если этот ад вообще можно было так назвать.

Вспыхнувшая спираль лампочки вновь наполнила комнату блеклым светом, а заскрипевший засов возвестил о прибытии нового посетителя, которым, конечно же, оказалась Мелен. Не теряя времени на излишние церемонии, она быстро спустилась по лестнице и, сев напротив Карла, закурила дамскую папиросу.

— Ну что, я выполнила твою просьбу. Теперь твоя очередь.

Ее поведение казалось довольно странным. Определенно, она не только нервничала, но даже, как показалось Карлу, была слегка напугана. За все их недолгое знакомство он впервые видел ее такой. До этого ему казалось, что некоторые области ее мозга, отвечающие за эмоции, попросту атрофированы.

— Не тяни время, у нас его и так нет.

— «Да, определенно, она не в себе».

— Это ты с ней за мной наблюдала. Что она сказала?

— Ничего особенного. Она просто ненормальная. Раньше я это только подозревала, а теперь в этом полностью уверена. Я не знаю, что ты ей сделал, но в погреб она отказалась спускаться категорически. А под конец и вовсе закатила истерику.

— Но что-то конкретное она рассказала? Ты даже не представляешь, как это важно.

— Она сумасшедшая, а ты скоро станешь мертвым. И если сейчас же не закончишь препираться, то я уйду и последним, кого ты увидишь перед смертью, будет…

— Все, все, хорошо, — сдался Карл. — Я тебе все расскажу. Только для начала хочу предупредить. То, что ты сейчас услышишь, может показаться не совсем реальным… Но как бы то ни было — это чистая правда и если ты дашь высказаться до конца, я все объясню. Единственно, — он сделал небольшую паузу, ища нужное слово, — обосновывать придется тебе самой. Потому что причины ты наверняка знаешь лучше меня.

— Ладно, как-нибудь разберусь. Ты давай начинай, только без премудростей.

— Я не Карл Маер.

— Неплохое начало. Что дальше?

— В его теле я нахожусь чуть больше месяца. С момента того боя, в котором ЕГО чуть не сбили.

— Его? — Мелен как-то странно засмеялась, при этом начав аплодировать. — Вы только послушайте. ЕГО.

От этой ее реакции Карлу стало немного не по себе.

— Ты обещала, что дашь высказаться.

— Я ничего тебе не обещала, — Мелен швырнула в импровизированную пепельницу в виде ведра очередной окурок, после чего, подкурив новую папиросу, продолжила. — Ты думаешь, нас можно так вот легко одурачить? Узнал о сумасшедшей цыганке, специально к ней послал, а теперь чушь тут городишь. Ну, учти, у вас этот номер…

— Замолчи, — прокричал Карл, не зная, как заставить ее слушать. — Неужели так трудно молча послушать десять минут, не перебивая? Я не заставляю тебя мне верить. Я просто прошу выслушать. А о доле доверия ко мне ты будешь судить, когда я закончу.

Его слова, наконец-то, возымели действие. Мелен заметно остыла и стала выглядеть намного спокойней. Карл же от счастья еле сдержал улыбку. — «Все идет как надо, только спокойствие, и она твоя. Правду она знает лучше меня. Просто не хочет в нее верить. Ей надо помочь. И тогда я буду спасен».

— Все произошло в тот день 29-го мая.

Глава 8

Уже который час Карл сидел в темном подвале. — «Сколько времени прошло? Двенадцать, восемнадцать часов? Да, по сути, и не важно». За время, проведенное здесь, он с ним почти сроднился. Причем до такой степени, что совершенно перестал замечать зловонный запах вместе с отсутствием света и связанными руками. Такие кардинальные перемены произошли только благодаря тому, что его переполняло неописуемое чувство счастья, сравнимое только с тем, что ощущает скиталец, нашедший после долгого пути оазис в пустыне. Или с тем, что переживает бедолага, помилованный прямо на эшафоте. — «Определенно, я добился своего… И хотя до конца она мне не поверила, тем не менее, сомнение я зародил крепкое».

Во время его краткого рассказа Мелен интенсивно курила, пытаясь на лице изобразить полное спокойствие, что, впрочем, давалось ей с большим трудом. Под конец у нее и вовсе осип голос, когда, попросив Карла привести несколько событий из ближайшего будущего, она услышала нечто такое, что явно не умещалось в сознании каждого нормального человека:

— Немцы войну проиграют.

— Это ты уже говорил. Мне нужны события этого лета… Или то, что произойдет до конца года.

— Я же не исторический справочник, который может ответить на любой вопрос.

— Но ты же столько рассказывал, что это самая кровопролитная война всей истории человечества. Что-то ты должен помнить?

— Конечно же, я помню. И не «что-то», а даже больше… Но история — не мой конек. А от дат и вообще увольте.

— Ну хоть что-то? — На лице Мелен стали появляться первые признаки отчаяния.

— Хорошо, хорошо, дай подумать.

Но как он ни старался, мозг ни в какую не мог вспомнить нужной информации. Мелен тем временем начинала все интенсивней терять терпение, что, в свою очередь, еще больше мешало ему сосредоточится. И тут неожиданно перед глазами всплыл образ деда.

— Я вспомнил.

— Что?

— Только не мешай. Мой дед погиб на Курской дуге. Это одна из самых решающих битв Второй мировой войны. Она началась. Подожди, дай вспомнить. — Даты прыгали в голове как угорелые, не давая сконцентрироваться. — 5 июля, да, точно. 5-го. Там, под Прохоровкой, произошло самое великое танковое сражение в мировой истории.

— Ты с датой не ошибся? Это через полторы недели. Подумай.

— Нет, не ошибся. В любом случае, эта информация никому не поможет. Советская разведка будет заблаговременно знать о планах немцев. К тому же накануне битвы будут взяты в плен немецкие саперы, которые укажут точное время наступления. И тогда Ставка примет превентивную меру.

— Какую меру?

— Ну, — попытался объяснить он значение термина «превентивный удар». — За полчаса до наступления, советское командование нанесет мощные артиллерийский и авиационный удары по наступательным группировкам Вермахта. В результате немцы понесут значительные потери, вследствие чего отложат начало операции на несколько часов. В дальнейшем они так и не смогут развить наступление на Курском выступе. Уже через неделю оно выдохнется, и Красная Армия предпримет контрудар. Для немцев это будет второй Сталинград, даже хуже. После Курской битвы они так и не смогут восстановить силы, потеряв последнюю надежду на победу…

— Вермахт будет отступать потом до самого Берлина, — с нарастающим напором продолжал Карл, — а мощь Красной Армии с каждым годом будет все возрастать. Промышленность, эвакуированная за Урал, начнет работать на полную мощь, и к концу войны соотношение сил по технике будет превосходить уже в два-четыре раза. Правда, сейчас стали появляться высказывания немцев, что, мол, «они нас взяли численностью в той войне». Но я могу сказать одно: плохому танцору «балетные туфли» мешают. Это все отговорки проигравших. Наполеон тоже на погоду жаловался. А что касается численности, то уже под Москвой всего довоенного потенциала Красной Армии почти не было. И соотношение сил по мощи и технике там было фактически 1 к 3. Так что здесь надо говорить не о численности и погоде, а о желании и умении…

На секунду прервав «выступление», Карл понял, что пора сбавлять обороты, потому как все сказанное произвело такое неизгладимое впечатление на его «слушательницу», что теперь та сидела, словно неживая, устремив свой взор куда-то сквозь него.

— Меня, кажется, слегка занесло, — спохватился он. — Это из— за деда. Он — наша семейная гордость. Две Красные Звезды как никак и две Славы. Поэтому я о Курске немного почитываю.

Последние слова не возымели ровным счетом никакого действия. Мелен по-прежнему продолжала вести себя, как египетская мумия, не подавая признаков жизни. Ему даже захотелось ее ущипнуть, и он бы так и поступил, если бы не связанные руки.

— «Неужели я был так убедителен? А может…»

— А что-то еще ты помнишь? — как-то уж очень осторожно произнесла она.

— Ну, наверное…

— Меня интересует то, что произойдет здесь. Ближе к Западу.

— …наверное, да, — Карл немного был сбит с толку, потому как не мог вспомнить какой-нибудь малозначительный факт Второй мировой войны, связанный с Западной Францией.

— Летчики, — ответ пришел по определению. — На Восточном фронте воюет эскадрилья французских пилотов — «Нормандия— Неман». Я даже фильм про них смотрел.

По выражению лица собеседницы он понял, что это не тот ответ, который от него ждали. И никакой важной информации в нем нет.

— Да, я про это тоже слышала. А еще что?

— Ещ-е-е, — протянул он опять, начав судорожно теребить память. Но как ни старался, а «тренировка» Жана, видимо, дала свои плоды, поэтому в голову ничего не приходило…

— Да, конечно, как я мог забыть. Высадка союзников в Нормандии. Это же ваш «красный день календаря»…

Шутка явно не нашла понимания, поэтому после короткой заминки он был вынужден продолжить.

— В первой декаде июня 44-го года начнется десантная операция на побережье Нормандии. Она пройдет удачно. Так что ждать вам осталось недолго. И еще — «Тегеран-43». В конце осени в Тегеране пройдет конференция «большой тройки». Сталин, Черчилль и Рузвельт договорятся об открытии Второго фронта, который и начнется с Нормандии. Ты можешь все проверить. Ведь вы работаете под Англией. — Его опять начинало заносить. — Я это из книг и теле…телевизора по большей части узнал, — промямлил он, как будто для нее это что-то значило.

Мелен выглядела так же, как и накануне. Даже хуже. Наблюдая ее такой, Карл всерьез стал задумываться над тем, стоит ли ему продолжать дальше.

— А еще в сорок третьем году в Италии произойдет военный переворот. Муссолини свергнут, и макаронники капитулируют. После этого там высадятся союзники, которые в дальнейшем захватят всю страну… К сожалению, когда это случится, я не помню. Возможно, даже в ближайшее время.

Последняя новость вывела Мелен из оцепенения. У нее, наконец, созрел вопрос, но Карл не дал возможности его задать, продолжая оправдываться.

— Муссолини потом выкрали диверсанты Скорцени. Правда, его потом тоже… — он хотел жестом показать, что случится с Муссолини. Но связанные руки не дали этого сделать. — Это я тоже из книг узнал. Из художественных, правда.

Предположение о том, что нацист вроде Карла Маера за такое короткое время мог перевоспитаться, выглядело абсурдно. Да и кто бы этим здесь занимался?! В то же время она не могла вот так просто принять тот факт, что перед ней сидит другая личность, поселившаяся в теле Маера. Да еще какая — из будущего!

— Из какого ты, говоришь, года сюда попал?

— Из 2002-го. А родился в 73-м…

Мелен сейчас совершенно не была похожа на ту беззаботную плутовку, которую он знал до «более близкого» знакомства. Теперь перед ним стала открываться ее «сумрачная» часть характера, о наличии которой он не имел ни малейшего представления.

— Ты точнее можешь вспомнить дату Нормандской операции?

— Нет, навряд ли.

— А то, что про Италию говорил… Ты что-то еще помнишь?

— Нет. Но, может, потом. Я ведь не робот.

Удивленный взгляд заставил разъяснить свою оплошность.

— Я хотел сказать — я не машина…

Впрочем, ответ ее не интересовал. Мелен снова погрузилась в себя, что-то скрупулезно обдумывая. К счастью, это длилось недолго. Вскоре к ней вновь вернулось былое спокойствие, и черты лица стали прежними.

— Хорошо, я знаю, что делать, — решительно направляясь к двери, произнесла она. — Я скоро буду.

— А что со мной?

— Сейчас я пришлю Жана, и он тобой займется, — бросила она, даже не оборачиваясь.

— Только скажи ему, чтобы перчатки не брал.

Но она его уже не слышала.

* * *

Где-то вдалеке послышался скрип лестницы, а затем приближающиеся шаги возвестили о новом «госте». После легкой заминки дверь отворилась, и на пороге возник Жан. В одной руке у него был эмалированный синий кувшин с горячей водой, а в другой — белое махровое полотенце и китель Карла.

— Ну и кто мне хоть что-нибудь объяснит? Что это всье значит?

Не дождавшись ответа, он стал, не торопясь, спускаться по лестнице.

— Ти там, что, в рот воды набраль?

Поставив кувшин возле ведра, Жан сел напротив. По-видимому, его так и подмывало звездануть Карла раз-другой для «профилактики». Но что-то значительно большее, нежели данное слово, сдерживало его, не давая выпустить гнев наружу, осуществив тем самым свое сокровенное желание.

— Неужели я пропустиль что-то важное? — не унимался он.

Карл продолжал молчать, как партизан, хотя партизаном, по сути, был его собеседник.

— Вот и Мелен убежала, как чумная, ничьего тольком не объяснив. Ви что здесь, всю ночь проболтали?

Чуть не сорвавшись, Карл было хотел узнать, который час, но в последний момент передумав, продолжил свою словесную блокаду.

— Сказала мнье, кстати, привести тьебя в божеский вид. Но тьебе, судя по мольчанию, так больше нравится?

Карл с жадностью посмотрел на кувшин, тепло от которого ощущал всей левой стороной тела.

— Может быть, ты меня тогда развяжешь? Или хочешь поухаживать? — наконец сдался он.

— Поухаживать! — Жан громко рассмеялся. — У нищих слуг нет.

Встав со стула, он вытащил из-за пояса револьвер, приставив его к голове Карла.

— Только, смотри, без фокусов. А то живо тьебе третий глаз нарисую.

— Ты, наверное, до войны был не только чемпионом по боксу с соперниками, привязанными к стулу, но и по стрельбе в той же категории?

— Слушай меня внимательно, щенок, — Карлу показалось, что своей последней выходкой он слегка перегнул палку, сильно задев воспаленное похмельем самолюбие Жана. — Я не знаю, что ти там ей наплел, но мьеня вокруг пальца ти не обведешь. Рано или поздно я… Именно я буду тем человеком, которого ти увидишь в своей жизни последним. Ти меня поняль?

Дуло пистолета больно уперлось в то самое место, где Жан обещал проделать дополнительное отверстие для глаза, от чего желание острить пропало само собой.

— Я не слышу ответа?

— Да.

— Громче.

— Да, да.

— Вот так би и раньше. И смотри у мьеня…

Убрав пистолет в сторону, Жан очень медленно развязал узел, после чего, пятясь, отошел к ближайшей бочке. Видимо, он по-прежнему ожидал от Карла какого-то фокуса, что было совершенно напрасно в связи с полной неспособностью последнего на какие-либо действия.

Как только веревки ослабли, Карл тут же почувствовал тепло приливающей крови, но длилось это недолго. Очень скоро мышцы занемели, словно сперва по ним пропустили разряд электрического тока, а затем, залив быстро застывающим цементом, сковали намертво. Как в дальнейшем выяснилось, кроме чувствительности, напрочь пропала и координация. Почесать рукой нос оказалось невыполнимой задачей, которую, впрочем, удалось разрешить при помощи плеча.

— Если ти еще пару раз почешешься, вода совсем остынет. А я за ней больше не побегу.

Жан по-прежнему стоял в стороне, держа Карла под прицелом.

— Может быть, ты уберешь эту штуку куда-нибудь в сторону? Или хотя бы будешь целить в другое место?

— Обойдешься.

Кинув еще один взгляд на револьвер, Карл принялся умываться, ожидая в любую секунду выстрела в спину. Вода и вправду, как «накаркал» Жан, почти остыла, став по температуре почти комнатной. Но это нисколько не огорчило его, потому как после двух ведер ледяной воды все происходящее казалось верхом цивилизации.

— Присаживайся, — указал пистолетом Жан на злосчастный стул, когда тот привел себя в порядок.

— Я, пожалуй, лучше постою.

— Ну, смотри.

Тем временем наверху послышались чьи-то шаги. Моментально изменившись в лице, Карл сразу насторожился, а заметивший это Жан довольно оскалился черными от вина зубами.

— Вот и пришоль твой час…

Но Жан ошибался. Когда дверь отворилась, на пороге показалась Мелен в сопровождении пожилого мужчины, больше походившего на детского ортопеда, нежели участника Сопротивления. В руках он держал кожаный саквояж, а одет был в нелепый серый костюм, показавшийся старомодным даже Карлу.

— Почему ти так дольго и что он здесь делает? — обратился к ней Жан почему-то по-немецки.

— Мне надо кое-что проверить.

— Что проверить? Уже время поль-одиннадцатого. Ти, что, забила, что все уже должно бить закончено?

— Ты хочешь обвинить меня в том, что вчера опять нажрался, как скотина?

Жан, не зная, как выразить эмоции на немецком языке, перешел на родной, при этом обильно жестикулируя то в сторону Карла, то в сторону незнакомца с саквояжем. Спокойно все выслушав, Мелен, взяв его под локоть, стала уводить в дальний конец погреба, где из-за слабого освещения почти ничего не было видно. Уже через пару минут оживленной «беседы», они так увлеклись собой, что совершенно позабыли про Карла, а затем и вовсе скрылись за дальней бочкой.

В этот момент Карл поймал себя на том, что в голове импульсивно бьется только одна мысль: «А не воспользоваться ли сейчас моментом и не сигануть к двери?».

Но как бы то ни было, что-то удерживало его от этой рисковой затеи. Во многом причина было в том, что он совершенно не знал расположения комнат наверху. И что более важно, сколько человек там находилось. Из-за всего этого его попытка вырваться на свободу могла закончиться где-то в коридоре или в одной из комнат первого этажа. — «И если после этого они сразу же меня не пристрелят, то уж точно не поверят ни единому слову…».

— «Ну, так что? Надо решать». — Он уже напряг правую ногу, приготовив ее для толчка. — «У меня есть шанс, причем неплохой. Два рывка, и я наверху. Дед не помеха. А там закрою дверь на засов, и будь что будет. Ну, ну же. Надо решать…» — «Но если я это сделаю, то пути назад уже не будет и мне до конца войны придется быть на стороне немцев. Причем не просто быть. Но и…» Неожиданно Карла встретился взглядом со стариком. Тот сильно нервничал, периодически поглядывая то на него, то в сторону ругающихся псевдосупругов. Заметив на себе чужой взгляд, старик тут же отвернулся, а после небольшой паузы стал как-то украдкой, но с интересом разглядывать его. Эта перемена поведения произвела на Карла странное действие, полностью откинув предыдущую затею о побеге.

— А ты молодец.

Обернувшись на голос, Карл обнаружил Мелен, стоящую в нескольких метрах от него. Повернувшись к «супругу», она что-то поучительно добавила на французском, после чего дала команду, и из двери вышел здоровяк с одним из близнецов.

— Вот мы тут спорим. А ты сам скажи. Почему не сбежал?

— Мы с тобой не уладили один важный вопрос, — кинул в ответ Карл, даже не задумавшись.

— Я ж тебе говорила, — снова обратилась она к Жану.

— Это ничьего не значит. Он мог попросту струсить. Вот и всье.

— После такой ночки отсюда не то что трус, а и безногий калека на культях убежит.

— Все равно, я не верю ни слову из того, что ти наплела. Он просто питается спасти свою шкуру, пользуясь твоей слабостью в этой… — Жан покрутил пальцем у виска. — А ти ненормальная, я тьебе это давно говориль. И тьеперь об этом буду знать не только я, но и в «Центре».

Неожиданно резкий оклик Мелен перепугал даже Карла. — «Если мне еще пару дней придется провести в этом подвале, то я спокойно смогу говорить на их языке. Или, по крайней мере, ругаться». — Мелен, быстро закончив с Жаном, снова обернулась к Карлу.

— Это доктор… — представила она незнакомца, начавшего после ее представления издавать странные звуки, которые были ни на что не похожи и которые трудно было с чем-то сравнить. Правда, несмотря на все шероховатости, он все же добился своего. Все обратили на него внимание.

— Не волнуйтесь, доктор. Наш Карл умеет хранить тайны, как могила. Не так ли, дорогой? — спросила она. — Или сам в ней окажется.

— Будем вас звать просто Кристиан. Вы не против?

Доктор одобрительно замахал головой. И как-то даже немного успокоился. Как будто это безликое имя и вправду могло защитить от неприятностей, которых он так боялся.

— Это психиатр. Хороший психиатр, — снова переключившись на Карла, произнесла Мелен.

— Он тьебе уже не поможет, да и ему тоже, — выкрикнул Жан, не дав ей закончить свою мысль.

— Если ты скажешь еще хоть слово, то… Tu sauteras comme le bouchon du champagne[20], —  закончила она по-французски.

Решив больше не накалять обстановку, Жан пошел к знакомой бочке, что-то недовольно бубня себе под нос. Мелен же, одарив его еще одним фирменным взглядом, вновь повернулась к Карлу.

— Мне нужны доказательства того, что ты говоришь правду.

— И что с его помощью ты собираешься проверить? Мою вменяемость?

— Не совсем.

— Как мне тебя понимать?

Она переглянулась с доктором, после чего стала осторожно изъяснять цель своего плана.

— Доктор введет тебя в состояние транса и задаст несколько вопросов, чтобы убедиться в том, что ты говорил правду.

— Нет. Я не согласен. — Тут же запротестовал Карл. — А кто мне даст гарантию, что кроме вопросов, интересующих вас, он не будет ковыряться там, где ему этого делать совершенно не следует?

— То есть?

— То и есть, — замялся Карл, не зная как бы более правильно сформулировать свой протест. — Ну, я не знаю, что-то личное или еще что-нибудь.

Мелен улыбнулась, вскоре ее примеру последовал и доктор.

— Еще что-нибудь нас совершенно не интересует. Свои секреты можешь оставить при себе… К тому же, я не понимаю, откуда это упорство? Мне кажется, глупо мешать людям, которые пытаются помочь тебе. Ведь казнь-то еще никто не отменял.

Все вдруг стало на свои места, и дальнейшие препирательства оказались бессмысленны.

— Но я никогда не общался со всеми этими гипнотизерами, экстрасенсами и прочими шарлатанами. Как он что-то со мной может сделать, если я во все это не верю?

— Твоя вера ему совершенно ни к чему. Ты всего-навсего не должен сопротивляться, и выполняй все требования врача. Вот и все.

— Да что ти с ним церемоньишься? Дай, я ему в рыло дам — сразу паинькой станет.

Жан было хотел выполнить свою угрозу, но хрупкая рука Мелен остановила его. В этот момент Карлу показалось, что она имеет над ним какую-то непонятную власть. Впрочем, не над ним одним. Все окружающие неукоснительно и беспрекословно подчинялись ее воле, и дело тут было не столько в привлекательности и женском шарме, сколько в чем-то другом, что понять и объяснить Карл пока не мог.

— Ми просито хотим вам помочь, — немецкий доктора был еще хуже, чем у Жана, от чего Карл, не сдержавшись, тут же ему ответил.

— Просито мне уже помогли. Причем задолго до вас.

— Карл, что за детские выходки! Прекрати сейчас же. Если тебя заставить говорить по-французски, то мы посмеемся ничуть ни меньше.

В воздухе повисла зловещая тишина, которую периодически нарушало монотонное капанье вина из плохо закрытого Жаном крана.

— Продолжайте, Кристиан.

— Во-первых, — начал доктор — мне надо, чтобы ви расслабились.

— Одну минутку, доктор, — остановил его Карл. — Мелен, у меня к тебе будет одна просьба. Убери отсюда Жана.

Он кивнул в конец погреба, где тот стоял между бочек и, потягивая вино, с издевкой наблюдал за всем происходящим.

— Я не могу расслабиться, когда он там стоит.

— Я не против, — поддержала его Мелен.

Повернувшись к Жану, она что-то добавила на французском, и после недолгого сопротивления тот был вынужден подчиниться.

— Можете начинать, — произнесла Мелен, когда Жан скрылся за дверью вместе со своими дружками.

— Итак, для начала расслабьтесь.

Слова доктора прозвучали, по меньшей мере, издевательски, потому что Карла вновь усадили на тот самый стул, который после проведенной ночи стал для него сродни «электрическому».

— Доктор, на нем нельзя расслабиться.

— Не слушайте его, — вмешалась Мелен, — продолжайте, доктор.

— Расслабьтесь. Вот так. Ваше тьело свободно и легко…

Болтовня доктора почему-то совершенно не раздражала Карла, а даже, наоборот, как-то успокаивала. Казалось, что его больное тело и безо всякой на то помощи могло погрузиться во что угодно.

— Смотрите внимательно вот сюда. Сейчас я досчитаю до…

Прямо перед лицом Карла возникли дорогие золотые часы, притягивавшие взгляд не только своим блеском, но и стоимостью.

— Пьять, шесть…

* * *

Очнулся Карл, как и стало в последнее время для него привычным, от боли. Лежа на каменном полу подвала, он подпирал головой до боли знакомое ведро, при помощи которого еще совсем недавно его приводили в чувство. Вокруг было много народу, и к уже присутствующим Мелен и доктору присоединились Жан вместе со всей своей бандой. Молча глядя сверху вниз, они даже не пытались помочь ему встать, ведя себя так, словно сами пребывали под гипнозом.

Голова жутко болела. Эпицентр боли находился где-то в районе затылка. — «Неужели эти гады воспользовались моим состоянием для того, чтобы еще раз избить?»

После небольшой заминки первой отреагировала Мелен, помогая ему подняться.

— Подонки, что вы со мной опять сделали?

— Мы здесь не причем. Ты так быстро упал со стула, что мы даже не успели прийти на помощь.

— А по голове вы меня тоже из гуманных соображений стукнули?

— Я еще раз повторяю. Тебя и пальцем никто не трогал. А голова болит от ведра — ты упал прямо на него. Мы же не думали, что это вызовет у тебя такую реакцию.

— Что это?

Мелен как-то сразу осеклась, слегка смутившись.

— Под конец мы спросили, как ты сюда попал? Ты начал рассказывать про полет, и тут влез Жан и…

— Причем здесь я, — тут же откликнулся виновник случившегося.

— Я просито сказаль, что самолета нет и ти падаешь вниз. Я же не виноват, что ти такой доверчивий. — Жан довольно заржал, вмиг заполонив пустоту галереи своим громогласным хохотом, правда, на этот раз без аккомпанемента дружков, которые так и продолжали изумленно стоять в стороне.

— В данном состоянии он все воспринималь буквально. И ваша шалесьть могля для этого молодого человьека стоить жизни, — констатировал доктор, пытаясь заглушить хохот Жана.

— А что он вообще здесь делает? Он ведь должен был отдыхать в коридоре?

Упрек Карла был адресован в первую очередь к Мелен, потому что, судя по ее легкому смущению, именно она была во всем виновата.

— Ну, я думаю, тебе надо немного отдохнуть. Ты, наверное, голоден?

— Не так уж чтоб очень. Но…

— Я к тебе скоро загляну.

Мелен жестом показала присутствующим, что пора удалиться, что молча все и проделали. Вскоре на двери опять щелкнул засов, и Карл вновь остался в погребе совсем один и без света.

— Я не крот! Включите свет!

Как ни странно, но просьба была услышана, и свет опять зажегся. Оглядевшись по сторонам, он остановил свой взгляд на ближайшей откупоренной бочке с краном, напоминавшим крюк Бабы-Яги. — «Да, работы непочатый край».

— Вы еще пожалеете, что меня развязали.

* * *

— Так, собирай свои манатки и за мной.

— А собирать-то, собственно говоря, и нечего.

Сняв с гвоздя китель, Карл покорно направился к выходу.

— Ты, что, пил? — спросила Мелен, когда тот проходил мимо нее.

— Я только чуть-чуть попробовал из каждой бочки. Надеюсь, это не сильно ударит по вашему семейному бюджету?

Взяв под руку, Мелен повела его в ближайшую комнату, где на тумбочке стоял старый, видавший виды телефон. Положив его на кровать, она несколько раз нажала на рычаги, после чего принялась ожидать свободной линии коммутатора.

— Попроси соединить с номером 34-98, — категоричным тоном произнесла она, протянув трубку.

— Алло, алло, вас не слышно, — раздался в трубке приятный, женский голос.

— Соедините меня, пожалуйста, ик, прошу прощения, с номером…

— 34-98.

— 34-98.

— Обождите минуту.

— Скажешь, что на тебя напала шпана, тебе крепко досталось и что в часть ты попадешь только завтра. Можешь соврать еще что-нибудь от себя. Только сильно не увлекайся.

— Ты думаешь, мне поверят?

— А это уж от тебя зависит.

У нее в руках появился крохотный пистолет, который по своим размерам был скорее похож на детский, нежели дамский.

— Это так на всякий случай, — ответила она на его пьяный, немой упрек.

— 34-98, соединяю.

— Дежурный по… — после первой же фразы Карл убрал трубку от уха, потому что от громкости доклада можно было оглохнуть.

— Это 26-й полк ПВО? — переспросил он.

— А с кем я говорю? — в свою очередь поинтересовался дежурный.

— Это оберлейтенант Маер.

— А это ты, Карл? Ты чего это прямым текстом по городской линии заговорил? Хорошо, что старик тебя не слышал.

— Извини, я еще не совсем привык, ты ведь слышал, что со мной произошло? — Откровенничал Карл с человеком, которого даже в глаза ни разу не видел.

— Да, да, мне Рихард говорил. Слушай, что ты, собственно говоря, хотел, а то сюда…

Дежурный прикрыл трубку ладонью, но Карлу все равно было слышно, что он кому-то начал рапортовать.

— Вы еще что-то хотели, — перейдя на сухой официальный тон, снова обратился он к Карлу.

— Да, хотел, чтобы мне продлили увольнение до завтрашнего утра. Я тут попал в небольшую переделку и мне надо время, чтобы «зализать» раны.

— Подождите секундочку, — дежурный опять прикрыл рукой трубку, принявшись снова кому-то докладывать.

— Карл, что у тебя там стряслось? — на этот раз на том конце провода послышался знакомый голос Бренеке.

— Какая-то шпана, господин майор, напала. И мне слегка подправили физиономию.

— А что послужило причиной?

— Да черт его знает, они пьяные все были. Если бы не проходившие мимо солдаты, то вообще неизвестно, чем бы все закончилось.

— Может быть, тогда тебе лучше в санчасть? Скажи куда, и я пришлю машину.

— Нет, не надо, я у Мелен, а она лучше любой санчасти.

Мелен, судя по всему, не очень понравилось то, что было раскрыто ее инкогнито. Но было уже слишком поздно, чтобы что-то менять.

— А, вот в чем дело, ну тогда отдыхай. Я дам распоряжение, чтоб тебе продлили увольнение.

— Спасибо, господин майор.

— Не за что. Да и еще. Карл, ты не обращался в полицию или комендатуру?

— Пока нет.

— И не надо. У нас и так восемь нарушений в этом месяце. И не забудь, завтра в 15:00.

— Я понял.

— Все, конец связи.

— А ты еще тот фрукт, — произнесла она, когда Карл положил трубку.

— Стараюсь.

Взяв свободной рукой телефон, она поставила его обратно на тумбочку.

— Ты это все правду говорил про сорок пятый год и про пятьдесят миллионов погибших?

— Не помню, чтобы я про это тебе говорил, но это все чистая правда.

— Тогда у меня к тебе есть много вопросов. Пошли.

Убрав пистолет, она увлекла его по коридору в глубину дома.

* * *

— Еще раз… — опять инструктировала его Мелен.

Она это делала раз пятый за всю дорогу, от чего Карл давно все знал наизусть. К тому же тех четырех часов, отведенных на сон за последние двое суток, было явно недостаточно для обострения его внимания.

— Ты меня не слушаешь. Мне нужны планы полетов и…

— Да, я помню, вся прочая документация, которую смогу найти по материальной части нового «Мессершмидта» серии G-4… На счет документации по поводу самолета я что-то, возможно, и нарою. Бренеке постоянно таскает мне горы всякой секретной макулатуры. А что касается планов полетов, то если я что и найду, то только старье. Ведь они, как правило, летают по тревоге и без всяких планов. Это же перехватчики, а не бомбандировщики. Так что я вообще не понимаю, зачем они тебе?

— Вот и хорошо.

После резкого ответа Мелен Жан, довольно оскалившись, смачно сплюнул в окно.

— Что значит, хорошо? — обернувшись к Мелен, переспросил Карл. У него почему-то появилось предчувствие, что сейчас она держит направленным на него ствол своего «игрушечного» пистолетика, и хотя он не в состоянии был пробить толстую спинку «Ситроена», тем не менее, легкий дискомфорт все же ощущался.

— Тебе лучше этого не знать, на тот случай, если тебя поймают.

— Поймают? — тут же повторил он. — А я над таким вариантом еще не задумывался.

— Тогда не теряй времени, пока оно есть.

— Замолчи, Жан, — быстро отреагировала Мелен.

Только сейчас Карл по-настоящему задумался над тем, что же ему могут сулить будущие перемены. И будут ли вообще они что— то ему сулить? — «Из огня да в полымя»

— Не слушай его. Ты, главное, веди себя спокойно, не торопись и не нервничай. И все у тебя получится.

— Да, да. Я помню.

Из-за поворота показались очертания знакомого 3-го КП. Рядом со шлагбаумом стояло несколько офицеров, в одном из которых легко было узнать майора Бренеке. Машина остановилась метров в двадцати, не доезжая до шлагбаума, после чего Жан залез в бардачок и достал оттуда люгер Карла.

— Только, смотри, без глупостей, — произнес он, медленно протягивая пистолет. — А то далеко не убежишь, — в его руках появился черный английский Стен[21], который он вытащил откуда-то из-под сиденья. — «Интересно, а как он там уместился?».

— Ну, все выходим, — похлопала его по плечу Мелен.

Пока Карл, аккуратно взявшись двумя пальцами за край затвора, пытался попасть пистолетом в кобуру, Жан непонимающим взглядом неотступно следил за каждым его жестом. И только когда тот, застегнув кобуру, стал стирать остатки копоти с пальцев, додумался посмотреть на свою руку. Быстро сообразив в чем дело, он тут же решил в отместку вытереть свою грязную ладонь о его китель.

— Мы уже не в подвале, — остановил его Карл, показывая взглядом на Бренеке, который стоял неподалеку, о чем-то беседуя с дежурным.

На Жана это подействовало, он опять полез под сиденье, достав на этот раз кусок ветоши. — «Я его, кажется, достал», — торжествуя, произнес про себя Карл. — «Ну, хоть одна радостная новость за последнее время. Спасибо вам, фельдфебель Хандорф».

— Прекратите ребячиться, — вмешалась Мелен. — Карл, выходи из машины.

Повторять дважды не пришлось. В мгновение ока он выскользнул из машины, после чего галантно помог проделать то же самое Мелен.

— Мое почтение, мадам, — приветствовал Шеф, когда они подошли к шлагбауму.

— Здравствуйте, Густав, — тут же кокетливо заулыбалась Мелен.

— Что-то в последнее время вы совершенно перестали нас посещать. Надеюсь, дело не в моей кухне?

— Нет, ну что вы. Скорее в моей неосторожности, — произнес он, поднимая вверх трость.

— А что с вами случилось?

— Да так, оступился, — отшутился тот, не желая вдаваться в подробности.

— Будьте осторожны, мне бы очень не хотелось потерять своего лучшего клиента.

В ответ на любезность Шеф расцвел, как ландыш, и от души прильнул к ручке Мелен.

— А что произошло с моим подопечным? — поинтересовался он, указывая на искореженное лицо Карла, для которого ссадины и синяки в последнее время стали нормой жизни.

— О, это отдельная история, — с восхищением произнесла она, — если в вашем полку все остальные пилоты такие же рыцари, как мой Карл, то война закончится совсем скоро.

— Что же он такого сотворил, что заслужил от вас такие похвалы?

— Вел себя, как настоящий джентльмен. И отстоял мою честь.

— Но вы, я смотрю, ему за это с лихвой отплатили. Смотрите, как он светится. Не хочешь, наверное, обратно в полк? А Карл?

Последние слова были адресованы Карлу, и он не смог промолчать.

— Конечно, нет, господин майор. Я даже готов еще раз этих мерзавцев повстречать. Вы бы видели, как она за мной ухаживала, двое суток от постели не отходила.

Не успел он договорить, как что-то острое впилось под правую лопатку. — «Надеюсь, на острие булавки не было ее яда, иначе я обречен». — Мелен между тем, продолжая мило улыбаться, свободной рукой принялась гладить Карла по плечу, вероятно, для того, чтобы тот не завопил от боли.

— Я не сомневаюсь, — совершенно не о том подумав, заулыбался Бренеке. — Но мы на войне, Карл, и об этом не стоит забывать.

— Да, господин майор.

— Карл, ты тут прощайся, а минут через двадцать зайди ко мне. И не забудь у дежурного отметиться.

— Хорошо, господин майор.

Попрощавшись с Мелен, Бренеке поковылял в сторону аэродрома.

— Не мог без самодеятельности?

— Это самая малость того, чем я мог отплатить за твою доброту. И вообще…

— Все, давай прощаться, — прервала его она. — Ты не забыл, что я тебе говорила?

— Нет.

— Ну, тогда я пошла. Если надо будет срочно встретиться, позвонишь в бар и скажешь, что соскучился. У тебя номер есть?

— Да, в блокноте.

— И не подведи меня, пожалуйста. Из-за того, что я тебе поверила, под удар стала вся наша организация, так что рискую не только я, но и…

— Я все понимаю.

— Тогда, — Мелен поцеловала его в щеку, — до скорого.

— Ну, так не пойдет. Мы же с тобой любовники, а не родственники.

Не дав опомниться, Карл тут же прильнул к ее губам. И уже через несколько секунд с сопротивлением было покончено. Для Карла этот поцелуй был особо приятен. И не только потому, что Мелен была мастерица своего дела, но по большей части из-за того, что, заглянув ей за спину, он увидел ревнивые глаза Жана, которые сейчас казались ничуть не меньше фар его «изящного» автомобиля.

— Береги себя, дорогой, — произнесла Мелен, выскальзывая из объятий, пока он еще чего-нибудь не отхлобучил. — Не забывай звонить.

Ее испепеляющий взгляд, который видел сейчас только он один, выражал совсем не то, что говорили ее нежные губки. Но Карлу на это было уже глубоко наплевать.

* * *

— Многое бы я отдал за то, чтоб очутиться в твоей шкуре, когда эта козочка резвилась с тобой, — нагло улыбаясь, произнес незнакомый офицер, который был никто иной, как капитан Фреш, начальник «Особого отдела» 26-го полка ПВО. Все это время он стоял в стороне. А когда Карл направился к базе, решил составить компанию.

— Не завидуй, это плохое качество. Вдруг еще сбудется, — спокойно ответил он вместо того, чтобы съездить наглецу по роже.

— Скажешь тоже, — еще шире заулыбался тот.

Глава 9

2 августа 1943 г.

Киль. Германия

— Черт, что они за машины делают? — в который раз выругался морской офицер в чине капитан-лейтенанта, сидящий за рулем. Коробка передач с диким скрежетом протестовала каждый раз, когда он пытался изменить скорость.

Карл о нем почти ничего не знал, кроме того, что звали его Пауль Шлибен и что он возвращался из отпуска на службу в Шербур, где сейчас в доке стоял его эсминец.

— Не огорчайся, старина, воюют они еще хуже, чем машины делают. Так что благодари господа, что тебе в трофей достался их автомобиль, а не подчиненные из какой-нибудь там Флоренции или Венеции.

А это отозвался его второй попутчик — Гюнтер Кляйн. Прошу любить и жаловать. Впрочем, любить его было довольно трудно, можно было только жаловать. И дело даже не в том, что из-за изуродованного осколками лица на него страшно было смотреть, а скорее, из-за характера, который был столь необуздан и резок, что лицо становилось лишь неотъемлемым дополнением «приятного образа». Именно ему-то Карл и обязан был тем, что возвращался в полк на машине, а не в переполненном железнодорожном эшелоне.

Когда-то в далеком прошлом, когда Гюнтер учился в школе, они с Паулем были друзьями. Сейчас, смотря на него, трудно было поверить, что он когда-то посещал это заведение, но, тем не менее, это было именно так. Вчера они совершенно случайно встретились и, к своему изумлению, узнали, что теперь оба будут служить в одном городе.

Вообще-то Гюнтер был на редкость удивительной личностью. Карлу до сих пор было непонятно, как они вместе могли сойтись. Ведь в быту тот был просто невыносим, а когда выпивал и вовсе терял над собой контроль, становясь невменяемым. К тому же до недавнего времени он воевал с партизанами в лесах Белоруссии, а что там творилось сейчас, Карл знал как никто другой. Но, по воле судьбы, в палате, кроме них двоих, жили еще два румына, которых Гюнтер вообще за людей не считал, и напыщенный венгерский полковник, мнение о котором у него было ничуть не лучше, чем о первых двух «сожителях». Исходя из всего перечисленного, можно было сделать вывод, что «дружить» ему, как говорится, было не с кем. Поэтому за две с половиной недели общения в Карле он нашел неплохого собеседника, а главное, слушателя того, что пережил за последние три года войны.

— А у тебя-то они были?

— Кто? А ты об этом. Нет, бог миловал, но под Москвой они так драпали, что обгоняли наши танки на марше.

— Ну, вы там тоже вроде как не наступали, — широко улыбаясь, произнес Пауль, — теперь понятно, почему мы от Иванов бежим по всем фронтам. Оказывается, проблема в этом.

Судя по дернувшимся желвакам и блеснувшим глазам, фраза Пауля была предпоследней каплей в наперстке терпения Гюнтера, но тот сдержался и, отвернувшись в сторону, стал разглядывать панораму местности, пробегающей за окном.

Закончились пригородные постройки Киля, и машина выехала на шоссе, проходящее по скалистому берегу Балтийского моря. Взгляду открылся необъятный морской горизонт, и в машину ворвался дурманящий запах моря, который, быстро освежив мысли, заставил по-иному взглянуть на этот чудесный, как оказалось, мир.

В нескольких морских милях от берега шла небольшая эскадра, возглавляемая тяжелым крейсером или линкором. По обоим траверзам лидера следовало четыре эсминца, словно борзые, мотавшиеся из стороны в сторону в поисках притаившейся где-то на дне вражеской субмарины. Выполняя очередной противолодочный маневр, корабли все разом повернули на север, оставляя позади широкие полосы бурлящего моря.

— Что это за корыто гребет? — указывая в их сторону, спросил Гюнтер.

— Где? — обернулся Пауль.

— Да вон, — указал тот еще раз.

— Э-э-э, по видимому панцерник «Лютцов» или «Шарнхорст» — карманный линкор[22].

— А почему карманный? — как всегда некстати, подал свой голос Карл.

— Спроси у «адмирала», — кивнул Гюнтер в сторону Пауля. — Он тебе расскажет. — Судя по довольной улыбке, он был отмщен.

— Ты это серьезно? — вопросительно уставился на Карла тот через зеркало заднего вида. — Об этом знают даже дети.

— Не обращай внимания, Пауль, он и не такое не помнит.

— Неужели такое возможно?

* * *

— Карл, ты дочитал статью? — обернувшись, спросил Гюнтер.

Его изуродованное шрамами лицо расплылось в добродушной улыбке, если можно было так назвать этот звериный оскал. Карл молча протянул давно прочитанный и все это время лежавший в стороне журнал, с обложки которого загадочно смотрел завораживающе— гипнотический образ Зары Лиандер.

— А второй?

— Я еще читаю.

— Читатель, скоро твоя очередь вести машину. Я уже пятый час за рулем сижу.

— Хорошо, если ты устал, давай поменяемся, — без явного энтузиазма отозвался Карл. — Останови где-нибудь.

— Через пару километров будет переправа, там и поменяемся. А то, если нас обгонит колонна, придется всю дорогу за ними пыль глотать.

— Если Карл не хочет, то машину могу повести я, — опять вклинился в разговор Гюнтер, которому поездка в виде праздного наблюдателя явно наскучила.

— Ну уж нет. Тогда лучше я до самой Нормандии рулить буду. Сиди, вон, на своем месте впередсмотрящего и не дергайся. А то с твоим циклопьим зрением нам дорога как раз до ближайшей канавы.

— Дать бы тебе промеж глаз, самотоп несчастный, — без всякой обиды парировал Гюнтер. — Да руки заняты, — он не обманывал. У него действительно руки были «слегка не свободны», да и не только руки. На его коленях лежал весь периодический запас печати, который он прихватил из палаты для того, чтобы в дороге не было скучно, и по большей части, чтобы насолить румынским «братьям по оружию».

Пауль ударил по тормозам. Машину резко повело, и они чудом «не въехали» во впереди едущий автобус, который, в свою очередь, совершил примерно такой же маневр.

— Ну что там еще стряслось? — раздался раздраженный голос Гюнтера. Из-за резкого торможения вся просмотренная и аккуратно уложенная макулатура обрушилась на него с приборной доски, рассыпавшись по всему салону.

— Свежие новости? — съехидничал Пауль, глядя, как Гюнтер пытается свободной рукой собрать их с пола.

— Иди к черту, Пауль. Ты как раньше был гамнюком, так им и остался. Нет, чтоб помочь, так еще издеваешься.

Гюнтер и вправду нуждался в помощи. Из-за его неуклюжести газеты с колен полетели на пол и под диван сидения, куда с его «грацией» было явно не пролезть.

— Ладно, ладно, не дергайся, — сжалился Пауль, принявшись помогать Гюнтеру в его нелегком деле. — Зачем ты только эту дрянь читаешь? И так ничего почти не видишь, так еще больше зрение себе портишь.

— А кто тебе сказал, что я там что-то читаю? Может быть, я просто картинки смотрю.

— Ты это серьезно?

Собственное упрямство завело Гюнтера в тупик, поставив в дурацкое положение.

— Я стараюсь уяснить суть, не прочитывая всего текста.

— То есть ты читаешь только начало и конец?

— Нет, ну почему же…

— «Опять началось», — подумал Карл. За сегодняшний день его порядком утомили эти постоянные склоки из-за ничего. Эти двое уже явно переобщались друг с другом, хотя до вчерашнего дня не виделись целых три года.

— Я пойду, подышу свежим воздухом, — обратился он к двум спорщикам, но те были так увлечены «беседой», что никак не отреагировали на его реплику.

Выйдя из машины, Карл направился в сторону лесополосы, откуда открылась идеальная панорама окружающей местности. Начиная от их машины, выстроилась здоровенная пробка, плотно закупорившая всю дорогу до самой понтонной переправы. Даже с такого расстояния было видно, что в ней не хватало одной секции, которую отнесло ниже по течению, и теперь группа саперов с помощью ремонтного тягача и катера пыталась вернуть ее на место. Такие же группы, но гораздо меньшей численности, работали еще в нескольких местах, засыпая воронки и убирая поваленные телеграфные столбы с дороги.

По-видимому, еще совсем недавно тут поработала стратегическая авиация союзников. Впрочем, другая здесь и не летала.

— «Надо же, ткнули пальцем в небо, и попали. Хотя в этом случае, наверное, наоборот — пальцем в землю. Сбрасывали-то бомбы километров с 7—9-ти, а оттуда и переправы-то толком не видно».

Взгляд Карла остановился на ближайшей группе солдат, вытаскивающих из огромной воронки телеграфный столб и от того, что он там увидел, защемило в груди. Несомненно, эти люди с каменными лица и в шинелях, несмотря на августовскую жару, и были теми, кто, как ему казалось, могли понять и помочь в этом чужом и до конца непонятом мире. Сомнений быть не могло, это — советские военнопленные.

Не веря происходящему, Карл сперва замер, не в силах пошевелиться, а затем, резко сорвавшись с места, помчался прямо на них, будто стеклянная стена, стоявшая между ними, рухнула. Когда же он остановился у края воронки, пленные как по команде прекратили работать и стали с настороженностью озираться в его сторону. Только сейчас, увидев в глазах непонимание и тревогу, он осознал всю горечь сложившейся ситуации, где, в первую очередь, не ему нужна была та самая помощь, а вот этим вот измученным людям, которых он считал решением всех своих проблем.

Потянувшись в карман кителя, Карл вытащил дрожащими пальцами мятую пачку «НВ» и попытался прикурить. В этот момент, встретившись взглядом со стоящим неподалеку молодым пареньком, он, словно вспомнив о правилах хорошего тона, жестом предложил ему сигареты. Но вместо того, чтобы принять предложение, тот, словно ошпаренный, резко шарахнулся в сторону. Казалось, сейчас он готов ожидать был чего угодно: окрика, пинка или же выстрела, но вовсе не этого. Не меньше были удивлены и его товарищи, которые, находясь все там же, на дне воронки, лишь изредка, исподлобья изучали своего слегка странноватого добродетеля.

— Берите, — произнес Карл, протягивая сигареты. Но никто не решался подойти, пока молодой паренек первым не подал пример остальным.

— Оставьте пачку себе, — произнес он, когда сигареты брал последний из пленных.

Повторять второй раз не пришлось. Пачка быстро исчезла в нагрудном кармане гимнастерки красноармейца, и на его лице появилось подобие улыбки.

Карл попытался вспомнить хоть слово по-русски, но почему-то кроме дурацкого «ура» ничего в голову не приходило. Даже то, что ему уже так редко снилось и что он так усиленно пытался сохранить в памяти о прежней жизни, сейчас как будто кем-то нарочно было вытерто. А эти непонимающие взгляды, за которыми скрывались презрение и ненависть, еще дальше отдаляли его от них.

Справа послышался приближающийся топот и характерное металлическое лязганье. Обернувшись на звук, Карл увидел две фигуры солдат в форме ваффен «SS»[23], которые с карабинами наперевес приближались к нему. Пленные при виде конвоиров быстро принялись за недавно оставленную работу, стараясь не обращать внимания на растерянного Карла, который стоял все там же у края воронки и смотрел на надвигающуюся угрозу каким-то совершенно отрешенным взглядом.

— Что здесь происходит? — прокричал один из солдат, на ходу пристегивая штык к карабину.

Второй, даже не останавливаясь, ударил прикладом молодого пленного точно промеж лопаток, после чего послышался хруст костей, и тот кубарем покатился на дно воронки. Коснувшись земли и изогнувшись в параболу, он стал корчиться от нестерпимой боли, а подоспевшие товарищи, как ни старались, были бессильны чем-либо помочь.

— Что вы здесь делаете? — выкрикнул второй конвоир.

Штык на его карабине застыл прямо напротив солнечного сплетения Карла, обдавая вероятную точку соприкосновения знакомым леденящим пламенем.

— Уберите руку от кобуры и отойдите в сторону, — властно приказал все тот же обер-ефрейтор.

Карл послушно убрал непонятно как очутившуюся руку с кобуры и отошел в сторону.

— Шубер, — обратился он к своему напарнику, — а ну дуй за лейтенантом, а я пока эту пташку покараулю.

Ожидая свое начальство, оберефрейтор принялся нервно изучать внешность Карла, рассматривая то черты лица, то знаки различия на униформе.

— Может быть, вы опустите свое оружие, ефрейтор, я ведь не пленный.

Ефрейтор моментально отреагировал, переведя дуло карабина с груди на голову.

— Не разговаривать, сейчас придет наш лейтенант и с вами разберется.

— Главное, чтобы к его приходу было еще с кем разбираться, — Карлу показалось, что ефрейтор совершенно не слышит его слов, с упорством «ворошиловского стрелка» продолжая метить промеж глаз.

Тем временем, со стороны дороги стала приближаться еще одна группа солдат во главе с тем самым лейтенантом, о котором упоминал ефрейтор. Карл еще раз посмотрел на пленных. Сейчас они выглядели совершенно по-другому. В глазах была только затравленость и отрешенность.

— «Хотел как лучше, а получилось как всегда. Еще неизвестно, чем обернется мое проявление гуманности», — Карл снова посмотрел на того, кому от его «доброты» досталось больше всех.

— Ваши документы?

Перед Карлом стоял молодой белобрысый офицер лет двадцати.

— Вот, — протянул он кипу проездных документов.

— Куда вы направляетесь?

— В Сен-Ло. Это в Нормандии.

— Я знаю, где находится Сен-Ло, — не отрываясь от документов, обрезал лейтенант.

— Откуда следуете?

— Там же все написано, из госпиталя. Как его там 97/…? «Бриз». Да, санаторий «Бриз».

— Кто еще может подтвердить вашу личность? Сопровождающий или еще кто-либо?

— А разве документов недостаточно?

— Нет, недостаточно, вы нарушили устав, причем очень серьезно, так что вам придется проехать со мной в комендатуру. Пусть «SD»[24] дальше ломает голову над тем, кто вы такой.

— Но постойте, лейтенант, я ведь не сделал ничего дурного. Я просто угостил их сигаретами.

— Вам не хуже моего должно быть известно, что всякие контакты с военнопленными запрещены. А в особенности с этими, — пренебрежительным взглядом указал он в сторону воронки.

— Так что вам придется проехать со мной до выяснения личности. Ротеннфюрер[25], отведите его к машине. Да, и оружие сдайте, пожалуйста.

— Мне так кажется, что все это лишнее, — раздался откуда-то сзади громогласный голос Гюнтера.

Уже через мгновение перед лейтенантом выросла двухметровая глыбина, и от неожиданности тот даже опешил. По-видимому, он совсем не ожидал, что дело примет такой оборот и его оппонентом вместо заблудшего, блеющего ягненка будет настоящий, матерый волчище, который при случае и сам не прочь им закусить. Ведь, судя по шеврону на рукаве, тот был не кем-нибудь, а ветераном дивизии «SS» «Мертвая Голова»[26], причем бывалым. Особенно это подчеркивали шрамы и наградные планки, количество которых было больше, чем всех наград в его взводе, считавшемся боевым после полугодового пребывания в Сараево.

— Штурмбанфюрер[27] «SS» Клейн, — кратко представился Гюнтер, даже не думая при этом подтверждать свои слова удостоверением личности.

Лейтенант, никак не отреагировав на приветствие Гюнтера, продолжал, как завороженный, пялиться в одну точку на кирпично— пепельных бороздах шрамов, которыми небрежно, глубоко была перепахана левая щека и часть крупного, выдающегося вперед подбородка штурбанфюрера.

— Если в том приюте, в котором вы воспитывались, Вас не научили правилам хорошего тона, то это должна была сделать армия. И мне не понятно, как вы с таким багажом «достоинств» вообще попали в «SS».

— Прошу прощения, господин штурмбанфюрер.

— Прощение будете просить у своей фройляйн. А передо мной, — Гюнтер сделал небольшую паузу, — надо сперва представиться.

— Унтерштурмфюрер ваффен «SS» Радель. Командир 3-го взвода, 2-й роты особого батальона части 56/3475.

— И чем же вы такие особенные, что за часть?

— Фильтрационный лагерь для пленных.

— Понятно, значит тюремщики.

— Но…

— Никаких «но». По какому праву вы решили задержать оберлейтенанта, — грубо прервал его Гюнтер, — у вас, что, есть на это полномочия? Насколько я знаю устав войск «SS», в ваши обязанности вменяются немного другие функции. — Гюнтер бросил взгляд на стоящих в воронке пленных.

— Господин штурмбанфюрер, этот оберлейтенант, в нарушение инструкции, разговаривал с Иванами. И даже больше скажу, что-то им передал. Мне показалось это подозрительным.

— Подозрительным? А о чем он вообще с ними мог говорить? Где были конвоиры? Я не для того по белорусским болотах их вылавливал, — Гюнтер еще раз покосился на пленных, — чтобы ваши олухи здесь прохлаждались на свежем воздухе, вместо того, чтобы службу нести.

— Виноват, они будут на…

— Это не вы виноваты, Радель, а ваши родители за то, что вы появились на свет. Если бы вы попались мне там, в Белоруссии… — находясь на пике гнева, Гюнтер резко замолчал, отсчитывая про себя до десяти, чтобы хоть как-то остудить пыл. — Где его документы?

— Вот, — лейтенант нервно полез в карман кителя, пытаясь их поскорее достать, но что-то там застряло, из-за чего произошла небольшая заминка.

— Энергичней, лейтенант, энергичней, — презрительно подгонял Гюнтер, специально называя того лейтенантом на обычный манер. Давая тем самым понять, что в «SS» ему не место.

Документы, наконец, попали в руки Гюнтера, а после того, как лейтенант увидел их благополучное возвращение к законному владельцу, предпринял последнюю попытку сохранить лицо.

— Но, господин штурмбанфюрер, этот офицер нарушил устав, и я должен его задержать до выяснения личности.

— Этот офицер, в отличие от вас лейтенант, воевал. Причем не где-нибудь, а на Востоке. С ними. — Гюнтер ткнул пальцем в воронку. — И в бою был ранен. В результате у него развилась амнезия или что-то вроде того. В общем, у него не все дома. Иногда он такое выкидывает, что удивляет даже меня. А я повидал многое, можете мне поверить.

— Но, господин штурмбанфюрер, это не снимает с него ответственности.

— Да, лейтенант, трудно с вами говорить. Хорошо, если хотите все по уставу, то я это устрою, и вам уж точно недолго придется ходить в этих погонах. На Восточном фронте в ваффенн «SS» сейчас большая нехватка ротных фельдфебелей, так что, думаю, вы будете востребованы.

Лейтенант хотел было еще что-то возразить, но, встретившись со стальным взглядом Гюнтера, окончательно понял, что тот не шутит. Взвесив все «за» и «против», он быстро пришел к выводу, что если этот «тевтонский рыцарь» дойдет до капитана Шверте, то у него, действительно, в скором времени появится реальный шанс убедиться в гостеприимности белорусских партизан, а этого ему, по правде говоря, явно не хотелось.

— Честь имею, — вскинул руку к козырьку лейтенант.

— Надеюсь, что это именно так, — продолжая на него презрительно смотреть сверху вниз, ответил Гюнтер. После чего, резко обернувшись, двинулся быстрым шагом в сторону машины. Карл же, стараясь не отставать, послушно засеменил следом.

— Проклятый молокосос, — лицо Гюнтера, сильно побелев, покрылось едва заметными красными пятнами.

— Что там случилось, — вышел им навстречу стоявший все это время возле машины Пауль.

Вместо ответа Гюнтер резко обернулся и взял Карла под локоть.

— Если тебе еще когда-нибудь захочется проявить свое великодушие, то сходи в зоопарк и покорми животных. От этого, по крайней мере, будет хоть какая-то польза. Отпустив Карла, он, рывком дернув дверь, сел на заднее сиденье автомобиля.

Находясь под впечатлением от произошедшего, Карл не торопясь занял место за рулем, не решаясь повернуть ключ зажигания. Все его тело до сих пор трясло мелкой дрожью, а перед глазами стоял парень, корчившийся от боли на дне воронки, да ненавистные взгляды его товарищей.

— «Вот так встреча, лучше бы ее вообще не было». Перед ним «догорал», как ему казалось, последний мост надежды.

* * *

С окончанием леса ландшафт сильно преобразился. Вместо вековых лип и платанов взгляду открылась холмистая местность, на склонах которой плотными рядами стояли балтийские сосны, отделенные от дороги густой изгородью кустарников. Окружающая обстановка завораживала, создавая впечатление, что именно здесь обязательно должны были водиться тролли или еще какая сказочная нечисть.

— А это еще что такое? — проснулся ненадолго задремавший Гюнтер.

— Это местные Гималаи, — вместо Карла отозвался Пауль. — Половина Нормандии этими кочками усыпана.

— А почему они такие мелкие? Мне нравятся повыше.

— Ну, раз жаждешь повыше, поезжай на юг. Там-то есть на что посмотреть.

— Ничего я не жажду, просто смотрю на все это в тактическом плане.

— В каком плане? — с еле скрываемым сарказмом тут же переспросил Пауль. — Что, опять возомнил себя Эрихом фон Манштейном?

— Иди к черту, здесь скоро тоже будет жарко. Ты еще попомнишь мои слова.

— Ну да, раз тебя перебросили с Востока, тогда уж точно, — Пауль уже не скрывал своей иронии, продолжая подтрунивать над другом.

В очередном дорожном знаке Карл узнал знакомую надпись «Сен—Ло 24 км», от чего внутри опять что-то заскулило. Возвращаться в полк почему-то так же не хотелось, как и уезжать отсюда. Он еще раз вспомнил об отпуске, которого его лишила обострившаяся обстановка на фронте. О той патовой ситуации, разыгранной еще до его отъезда, где союзники и потенциальные друзья ненавидели его, а враги считали хорошим парнем, принимая за своего. И, наконец, о неизбежном выборе, который ему предстояло сделать и цена которого для него так и оставалась неизвестной.

— Куда ты нас завез, что за лес дремучий? — вырвал его из размышлений голос Гюнтера. — Мне здесь не нравится, на шоссе было лучше.

— Да, мне тоже так кажется, — поддержал его Пауль.

— А знали бы вы, как я все это снова рад видеть, — подытожил Карл.

Впереди показалась знакомая сторожка третьего КП с одиноко стоящим часовым.

— Ну, вот я и дома.

Остановив машину, Карл вышел из нее, направившись к багажнику. Гюнтер и Пауль последовали за ним, чтобы попрощаться, а заодно и размять ноги.

— Ну, будешь в Шербуре, заходи. Вот адрес Пауля, — Гюнтер протянул клочок бумаги.

— Обязательно зайду, причем, надеюсь, довольно скоро.

— Не надо все так буквально воспринимать, Карл. Это был просто знак вежливости, и ничего больше, — изображая на лице озабоченность, произнес хозяин квартиры.

Все громко рассмеялись, заглушая смехом рокот взлетающего где-то неподалеку самолета.

* * *

25 августа 1943 г.

Бретань г. Сен—Брие

кафе «Lousanne».

— «Как можно быть таким непунктуальным?» — Мелен начинала беспокоиться. — «Еще пять минут, и я ухожу».

Подходили к концу заранее условленные пятнадцать минут ожидания. Ждать дальше было просто опасно.

— Еще что-нибудь будете заказывать? — откуда-то со стороны раздалась дежурно-заученная реплика официанта.

Обернувшись на звук голоса, она увидела не менее дежурную улыбку, которая не выражала ничего, кроме профессиональной обходительности.

— Пожалуй, больше нет. Принесите, пожалуйста, счет.

— Одну секунду.

Мелен, не дожидаясь, когда официант отыщет нужный чек в блокноте, положила на стол 20-франковую купюру.

— Сдачи не надо.

— Благодарю, мадам, — чаевые сделали свое дело, лицо юноши расплылось в улыбке. Но долгие месяцы тренировок не прошли даром, и эта улыбка ничем не отличалась от предыдущей.

— «Неужели что-то случилось? Но почему тогда не отменили встречу? А может, это ловушка?».

Неожиданно ее внимание привлек высокий сухопарый мужчина в черном костюме-тройке. Едва заметная седина на висках и очки-велосипеды нисколько не портили его элегантную внешность, а как-то даже, наоборот, выделяли из толпы. Ошибки быть не могло, ведь именно она когда-то отвечала за выполнение его вербовки, и был этот человек никто иной, как майор фон Ренс, помощник заместителя начальника отдела «С» армейской разведки 15-й армии, именуемой «Абвером».

— Фрау, здесь свободно? — негромким баритоном прозвучал его голос.

— Пока да, но скоро должна подойти моя подруга, — спокойно ответила Мелен отзывом на пароль.

Мужчина, отодвинув стул, сев напротив.

— Почему пришли вы? Где Майхлен?

— Он сейчас занят.

— Значит, надо было перенести встречу. Что я вас учу, ведь вы не хуже меня знаете…

— Эта информация не может ждать еще две недели. Да не волнуйтесь вы так. Я чистый, за мной хвоста нет.

— За вас я как раз и не волнуюсь. Меня больше беспокоят мои соглядатаи. Если подозрения не окажутся только подозрениями, то их наверняка заинтересует ваша персона.

— У вас проблемы?

— Пока нет, но скоро, возможно, будут. Хватит об этом. Зачем вы меня вызвали?

Фон Ренс обернулся, как бы невзначай посмотрев за спину, словно это могло что-то изменить в том случае, если ее подозрения были не напрасны.

— Здесь пленка с планами передислокации 39-й и 108-й дивизий. А также планы 17-го и 19-го секторов береговой обороны.

Он открыл серебряный портсигар, и Мелен быстро распознала знакомый «контейнер», закамуфлированный под папиросу. Отточено ловким движением профессионального иллюзиониста она совершенно незаметно поместила контейнер за манжет блузки, после чего, взяв из портсигара ароматизированную папиросу, приложила ее к губам.

— И как вам это так ловко удается? — изумленно произнес он, поднося зажженную спичку к кончику папиросы.

— У меня много талантов, — небрежно произнесла она, выпуская в сторону тонкую струйку дыма, — это все?

— Нет. По линии Люфтваффе грядут сильные перемены. Насколько я понял по донесениям из Берлина, в скором времени ожидается полная реорганизация всего ПВО.

— Это информация только по 15-й армии в Бретани?

— Нет, не только. Как я понял, это затронет и 7-ю армию в Нормандии. В общем, весь первый оборонительно-береговой рубеж Ла-Манша. К сожалению, полной информацией я сейчас не располагаю. Возможно, позже у меня на руках появятся документы, я очень надеюсь на один свой источник.

— Ладно, спасибо. Думаю, что если все так, как вы говорите, то по моим каналам тоже скоро что-то появится. Скажите лучше, что там с операцией «Циклон»?

— Пока без изменений. Радиоигры продолжаются. Резидент в Англии регулярно выходит в эфир. Так что все идет по графику. Думаю, сама операция начнется не раньше первой декады октября.

— Не забудьте меня известить о ее начале. Для меня это очень важно.

— Но зачем вам это? Вы свою миссию выполнили, теперь пусть «контора» сама этим занимается.

— У меня свои «интересы» в Люфтваффе. Глупо ведь посылать своих людей на верную гибель, не так ли?

— Понял, — фон Ренс едва заметно улыбнулся, выпустив изо рта густой клуб дыма. — Я вас обязательно извещу. Можете не беспокоиться.

— «Да, все-таки приятно с ним работать. Чувствуется профессиональная жилка», — еще раз подметила про себя Мелен.

— У вас еще что-то для меня есть?

— Да в общем-то нет.

— Ну, тогда нам лучше поскорее расстаться, а то на душе что-то кошки скребут. Да, и давайте договоримся на будущее обходиться без вашей рискованной инициативы. У вас есть связной, и пусть впредь каждый занимается своим делом. Не мне вас этому учить. Договорились?

— Как скажете.

Мелен уже потянулась к своей сумочке, собираясь уйти, но он, взяв за кисть руки, остановил ее.

— Скажи, ты обо мне когда-нибудь вспоминаешь?

— Вы это о чем, господин майор?

— Мы уже не виделись целый год и два месяца, и я…

— Ни за что бы не подумала, что вы такой сентиментальный романтик. Вам это качество не мешает на службе?

Его ладонь медленно разжалась, отпуская Мелен на свободу.

— Больше нет, — членораздельно произнес он.

— Вот и хорошо. Будем считать, этот вопрос исчерпан!

Он не ответил, а лишь отвернулся в сторону, давая понять, что разговор окончен.

* * *

9 сентября 1943 г.

I/JG 26.

— Смир-но, — скомандовал дежурный диспетчерской вышки управления полетами, молодой безусый лейтенант с почти детскими чертами лица и слегка оттопыренными ушами.

Все, кроме дежурившей вахты, вытянулись по стойке «смирно». А майор Бренеке как старший по званию, вскинув руку к козырьку фуражки, хотел было начать рапортовать, но Кюстер его вовремя остановил, жестом давая понять, что можно обойтись без формальностей.

— Что тут у нас, Густав?

— Проводим плановый облет «зеленых».

— Кто в воздухе?

— Оберфельдфебели Хант, Эбербах и Гримм, — после небольшой заминки вычитал майор Бренеке фамилии из планшетки, лежащей рядом на рабочем столе.

— Это что, из вчерашней партии?

— Так точно.

Кюстер, взяв планшет, окинул его беглым взглядом, после чего не спеша подошел к широкому ветровому стеклу.

— А на «Аисте» кто? — указал он на небольшой учебно-тренировочный Fi-156, который плелся далеко позади группы «мессершмидтов».

— Маер.

— Ууу, — протянул Кюстер, явно заинтересованный услышанным.

— Ну и как у него дела?

— Молодец, справляется.

— Кто у него инструктор?

— Энгельхард.

— Они друзья, не так ли?

— Да, кажется, одного призыва.

— Слушай, Густав, — Кюстер, взяв Шефа под руку, повел в дальний угол диспетчерской, где их разговор был не слышен остальным.

— Что ты мне можешь сказать о Маере?

— Парень молодец, пашет с утра до ночи. Каждый день в небе, ну и я с него, как и обещал, не слажу. Да вон, результат налицо, — Шеф махнул в сторону окна, — не прошло и месяца, как вернулся в строй, а я его на крыло уже поставил. Это уже пятый вылет.

— Нет, меня не это сейчас интересует. Как он вообще? — Кюстер махнул головой куда-то в сторону, расшифровывая свой вопрос жестом, который для непосвященного человека ни о чем не говорил. — С остальными как? И вообще. Может, ты заметил что-то странное в его поведении. Ты же, как я понял, с ним больше других времени проводишь?

Судя по всему, этот разговор оберсту давался с трудом. В нем одновременно боролись военная исполнительность с прямотой характера.

— Я не понимаю Вас, господин оберст. Вы…

— Фреш написал на него рапорт, — не дав договорить, прервал Кюстер. — Как я понял из его слов, им заинтересовалось «CD», поручив нашему особому отделу взять «под контроль».

— А что послужило поводом?

— Он мне ничего вразумительно объяснить не смог. Промямлил про какую-то анонимку и расплывчатый рапорт фельдполиции, который еще похлеще той самой анонимки, — Кюстер потянулся в карман за папиросами, — да что ты, сам не знаешь, как общаться с этими «невидимыми бойцами тайного фронта»? Все как от одного папы — мутнее некуда.

— Но в чем его подозревают, он что-то конкретное сказал?

— Ничего определенного, — откусив кончик мундштука, он прикурил папиросу. — Но есть подозрения в связи с… — Кюстер махнул куда-то в сторону, — с евреями.

— Дурь какая. Как Маер может быть связан с этим, — произнес Шеф, не решаясь произнести вслух того, что только что услышал от своего начальника.

— Вот и я о том же. Второй день голову ломаю.

— Может, они там чего напутали. Маер сейчас почти полностью восстановился. По крайней мере, не такой заторможенный, как в первое время после госпиталя. А изменения, — Бренеке на мгновение задумался, — если и есть, то в лучшую сторону. Живой он какой-то стал.

Между ними вдруг повисла все более затягивающаяся пауза. Каждый пытался осмыслить услышанное.

— Ну, ты в любом случае, — первым прервал молчание Кюстер, — будь начеку. И если что, сразу ко мне. Понял?

Бренеке, не ответив, лишь выразительно махнул головой.

Кюстер тем временем, посчитав разговор оконченным, повернул на 180 и направился в центр диспетчерской, где стоял дежурный.

— Сколько они в воздухе?

— Двадцать восемь минут без малого, господин оберст, — мельком кинув взгляд на хронометр, отрапортовал дежурный.

— Сажайте их. Хватит керосин жечь.

— Борта 3, 7, 13 и полста семь. Задача выполнена. Заходите на посадку, начиная со старшего группы. У земли ветер юго-западный 7—9 метров…

— Как ты думаешь, Густав, мы ни в чем не ошиблись?

— Нет, я уверен в правильности нашего решения и в своих подчиненных, — откуда-то из-за спины раздался негромкий голос Шефа.

— Хорошо.

Самолеты, между тем, перестроившись в колонну, стали по очереди заходить на посадку. По их периодичным пошатываньям легко читалась низкая техника пилотирования, которая была заметна невооруженным глазом даже людям, далеким от авиации.

— Хлебнем мы еще с ними.

Первый мессершмидт с бортовым номером 13 на малых оборотах заходил на посадку. Возле самой земли машину начало водить из стороны в сторону, и стало казаться, что авария неминуема, но, к счастью, все обошлось. Шасси, наконец, соприкоснулись с грунтовкой, и самолет, после нескольких небольших рывков, ровно пошел по ВПП.

— Ууу, чудо-воины, — с облегчением выдохнул Кюстер, — и о чем они там думают? Как вот с этими можно воевать?

— Никак.

— Вот-вот! И я о том же. О, а этот стрекозел чего так резво скачет с утра пораньше?

К диспетчерской вышке торопливым шагом семенил начальник медслужбы капитан Липперт.

— Жаловаться, наверное, бежит, — все так же из-за спины Кюстера ответил Шеф.

— По поводу?

— А он сейчас вам все сам подробно доложит.

Резко обернувшись, Кюстер, блеснув глазами, впился ими в Бренеке. Но тот, не обращая внимания на гнев начальства, больше не проронил ни слова, все сильнее разжигая чувство гнева к своему первому помощнику.

Капитан Липперт тем временем пересек зеленый газон лужайки, разбитой перед диспетчерской вышкой, и, несмотря на преклонный возраст, быстро преодолев все три этажа лестницы, предстал воочию перед «разогретым» оберстом.

— Разрешите доложить? — вскинув руку под козырек, Липперт протянул рапорт.

— Что это? — недоуменно протянул тот.

— Мой рапорт на майора Бренеке, который, систематически нарушая устав, допускает оберлейтенанта Маера к боевым полетам. А между тем, медкомиссия ВГВ Шербура категорически запретила ему всякого рода деятельность, отложив окончательное освидетельствование до…

— Ну, не кипятись, Феликс, не кипятись, — Кюстер, выдавив добродушную улыбку, обнял капитана за плечи и подвел к окну.

— Сам посмотри.

Он указал на самолет с бортовым номером пятьдесят семь, который как раз делал очередной круг, дожидаясь своей очереди на посадку. Машина явно дисгармонировала на фоне впереди идущих мессершмидтов, напоминая какую-то нелепую стрекозу.

— Ну и где ты здесь видишь боевой полет? Мы с тобой на эту тему, кажется, уже говорили. Это простая обкатка пилота, тем более, что его не на истребитель посадили, как нашу «зелень», а на Fi-156 в паре с инструктором. Поэтому если разобьется, будет с кого спросить.

Липперт шутки явно не понял и с прежним упорством продолжал стоять на своем.

— Но ведь он может нанести вред не только себе, но и окружающим.

— Да?

— Ваша ирония здесь ни к чему. Я отлично понимаю, что майора Бренеке покрываете именно Вы. И если и на этот рапорт Вы не отреагируете должным образом, то я буду вынужден…

— Что? — Кюстер тут же отреагировал на рапорт Липперта резким движением, сделав из одного сразу два. Его добродушие в миг улетучилось, и перед медиком вновь стоял более знакомый по частым нагоняям тиран-начальник.

— Феликс, ты, что, забыл, кто вытащил тебя из той мясорубки под Севастополем? Я не посмотрю, что ты кузен моей жены и… — сложив вчетверо рапорт, Кюстер еще раз размножил его, после чего вернул автору.

— Посмотри, кого они нам присылают, — указал он на неуклюже идущий по обводной полосе борт с номером семь. Их ведь даже садиться в учебке толком научить не могут, а ты предлагаешь отказаться от одного из самых перспективных пилотов полка. Да я за каждого зубами землю грызть буду, иначе скоро из-за твоих коллег-костоломов вообще летать будет не с кем… Да, и на будущее, чтобы вот этого, — он указал пальцем на остатки рапорта в руках Липперта, — я больше не видел.

— Борт 03-й, борт 03-й, у вас не до конца раскрылось правое шасси, — неожиданно громко раздался встревоженный голос диспетчера.

— «Поболтайте крыльями».

Пилот стал выполнять команду диспетчера, но было уже слишком поздно. Машина прошла тридцатиметровую отметку, начав быстро сближаться с землей. После маневра шасси послушно стало выходить наружу, но, не успев зафиксироваться, разлетелось в щепки, как только соприкоснулось с поверхностью полосы. В этот момент показалось, что вот-вот произойдет необратимое, но, как ни странно, машина не стала валиться дальше вправо, а, выровнявшись, продолжила движение по ВПП. Очень скоро пилот, вырубив двигатель, принялся гасить скорость быстро несущегося самолета, и где-то на середине полосы заднее шасси соприкоснулось с землей. В следующее мгновение машину резко повело в сторону, после чего, завертевшись как волчок, она сделала боковое сальто и неподвижно замерла на месте.

— Ну что это за чалдон та… — слова Кюстера заглушил вой взвывшей пожарной сирены. Сразу две машины пожарного расчета с ревом на большой скорости понеслись к дымящемуся самолету, который в любой момент мог вспыхнуть.

— Кто это был? — послышался голос Кюстера, когда его снова стало слышно.

— Оберфельдфебель Гримм. — Тут же отреагировал дежурный.

— Гримм, сказочник хренов. Если он жив, приволоките его ко мне. Чья это машина? — обратился он к Бренеке.

— Маера.

— Опять Маера!

— И опять правое шасси, — констатировал Шеф.

— Капитальный ремонт. Ну, ничего, я им устрою хорошую жизнь. И ты еще хочешь, чтобы я вот с этим шел в бой?

Кюстер обернулся к капитану Липперту, но того уже и след простыл.

— Господин оберст, с КП докладывают, что из штаба прибыл полковник Флекенштайн в сопровождении какого-то майора. Через пять минут он будет здесь.

— А ему-то что надо?

* * *

— Борт полста семь. Полоса свободна. Можете заходить на посадку.

Fi-156, сделав еще один круг, стал выходить на прямую. Плавно снижаясь, он вскоре мягко соприкоснулся с землей и, идеально пройдя по ВПП, свернул на рулежку, медленно приближаясь к своему штатному месту стоянки.

— Спасибо тебе, Карл, — произнес Клаус, чмокнув того в темечко, когда завизжавшие тормоза возвестили об окончании полета.

— За что?

— За то, что мы не повторили подвиг этого «акробата», — указав на тягач, волочащий со взлетки останки самолета с бортовым номером «03», произнес он. — По статистике британских королевских ВВС, из четырнадцати тысяч пилотов, погибших в Первой мировой войне, семь тысяч погибло в результате тренировочных полетов.

— Да иди ты к черту вместе со своими королевскими ВВС! Я и без тебя места себе не нахожу.

Подоспевшие техники быстро вставили колодки под колеса и, открыв дверь фонаря, помогли Карлу выбраться наружу. Спрыгнув на землю, он, к удивлению для себя, увидел приближающегося Хельмута, который в этот момент должен был находиться где-то в районе кухни.

— Спасибо, что сберег для нас Клауса.

— Не за что, — без всякого интереса отреагировал на шутку Карл, догадываясь о том, что последует дальше.

— А ты знаешь, что по статистике.

— Знаю.

Из кабины с диким хохотом в высокую, некошеную траву вывалился Клаус, изо всех сил превозмогая приступ истерического смеха.

— А чего вы все ржете, — недоуменно обвел их взглядом Хельмут. — Ведь я еще не успел пошутить?

— Твое появление это уже само по себе хорошая шутка. К тому же, ты слегка опоздал. Я уже успел вкратце обрисовать ту познавательную лекцию о «доблестной» истории британских ВВС, которую нам вчера прочел Шеф, когда этот умник давил в бунгало подушку, говоря всем, что «грызет гранит науки».

Отвечая Хельмуту, Клаус продолжал лежать на спине в густых зарослях, так что из травы торчала лишь голова. Одновременно с еще не прошедшим приступом смеха он пытался расстегнуть карабины подвесной системы. Но у него это никак не выходило, что, судя по ритму методично содрогающейся головы, веселило его еще больше.

— Вот так всегда, все самое вкусное мимо меня проходит.

— Поэтому Шеф и ставит тебя чаще других на кухню, чтоб не похудел. Кстати, что там сегодня на обед? Опять подгоревшая каша?

— Если доживешь — сам узнаешь.

Клаус наконец одолел подвеску и теперь, поднявшись на ноги, последовал за Карлом и Хельмутом.

— Куда вы так гоните? Меня подождите.

Давая возможность себя догнать, они остановились на пару секунд, после чего продолжили путь к вышке.

— А что, вы попали под грозовой фронт? Или у вас в кабине установили калорифер? — Хельмут брезгливо вытер с лица Карла очередную струйку пота, выкатившуюся из-под гермошлема.

— Нет, Филин, как всегда, в своем репертуаре. Это у него от трепетного восторга.

— А чего вы меня все Филином зовете? — Карл резко дернулся, пытаясь огреть обидчика дружеской оплеухой, но Клаус вывернулся, и удар пришелся в мягкую подушку парашюта.

— Все дело в том, — обнял друга Хельмут, — что когда ты за штурвалом, то, к счастью, не видишь свои зрачки. Они у тебя в этот момент становятся, как тарелки наших полутораметровых прожекторов. Такие же большие и яркие.

На этот раз пинок достиг цели, несмотря на то, что в ловкости Хельмут ничуть не уступал Клаусу.

— Идите вы оба.

С летней ремонтной площадки возле третьего ангара, чаще используемой как плац для построений, послышалось «Вольно, разойдись», и все трое обернулись на звук голоса. После команды строй превратился в бесформенную людскую массу, а в сторону мерседеса образца 38-го года проследовало два офицера в черных кожаных плащах.

— А это еще что за делегация? — пристально вглядываясь, спросил Клаус.

— Будущее начальство Карла, если летать не научится. — Съязвил Хельмут, на ходу срывая травинку и засовывая ее себе в рот. — Некто майор фон Карнатски. Приезжал с агитационной миссией. Искал верных рейху арийцев с незапятнанной репутацией и чистой совестью. Для набора в свой штурмовой штаффель.

Глядя на Хельмута, Карлу было трудно понять, шутит тот или говорит серьезно.

— И что, много идиотов нашлось? — сразу понял, о чем речь, Клаус.

— Ну, раз уезжают одни — думаю не очень. Хотя если бы они увидели, как Карл браво воюет с облаками, то, несомненно, нашли бы общий язык.

— А что ему надо, этому фон Карнатски? — как всегда, не понимая о чем речь, переспросил Карл.

— Он уже полгода здесь колесит. — Хельмут приблизился к Карлу, продолжая медленно обгрызать соломинку. Его веселье вдруг куда-то улетучилось. — Смертников ищет.

— То есть?

— Слышал про японских камикадзе?

— Ну, кто же про них не слышал.

— Вот он тоже где-то услышал. А теперь ищет где[28].

— Ладно тебе стращать нас, — Клаус в очередной раз попытался поудобней перехватить вечно сползающие лямки подвесной системы парашюта. — Если бы ему повезло, и он приехал после обеда, то из-за твоей стряпни половина полка в добровольцы бы записалась.

— Не шути с огнем, краснокожий, — говоря с акцентом американского «колхозника» из дешевого вестерна, Хельмут поднес руку к кобуре. — И парашют тебя не спасет.

Последний незамедлительно полетел в его сторону, но Хельмут увернулся, от чего метательное оружие Клауса с диким звоном карабинов приземлилось на землю где-то далеко в стороне. А псевдоковбой с бешеным улюлюканьем понесся за быстро удаляющимся псевдокраснокожим.

— Я это сам не понесу, — прокричал им вслед Карл, на ходу вскидывая парашют на свободное плечо. — Дети великовозрастные.

* * *

2 октября 2002 г.

Санкт — Петербург

Варшавский вокзал.

Промозглый ветер гонял по перрону одинокий кленовый лист. Осень уже давно правила только номинально, по календарю, отдав инициативу ранней зиме с первыми заморозками и мелкими песчинками колючего снега, которые, как не отворачивайся, все равно летят в лицо, больно царапая кожу.

Глубже кутаясь в меховой лисий воротник, девушка с прямыми русыми волосами еще раз посмотрела в даль, куда очень скоро поезд должен умчать человека, который на этом этапе жизни был для нее всем.

Ее звали Арина. Под стать имени была и внешность. Ее нельзя было назвать красавицей. Но на нее хотелось смотреть, не отводя глаз: cлегка вытянутое волевое и энергичное лицо, нос с едва заметной маленькой горбинкой; умные стремительные глаза, как магниты, притягивающие к себе внимание. Ей было всего двадцать пять. Но, несмотря на молодой возраст, она была одной из ярых активистов Санкт-Петербургского общества «Поиск», работа в котором уже давно превратилась из хобби в образ и цель ее жизни.

Трудно было понять, почему три года назад она решила заняться этим делом. С ее блестящим экономическим образованием она могла найти себя в любом маломальском, энергично развивающемся предприятии. Но деньги ее никогда не интересовали, даже в студенческие годы. С момента совершеннолетия какой-то меценат ежегодно переводил на счет в банке солидную денежную сумму, которой с лихвой хватало на безбедное существование. Все попытки разобраться в том, кто все это делает, так и не увенчались успехом. Но, скорее всего, это был ее отец — «капитан дальнего плавания», который ушел в «длительный рейс», как только узнал, что ее мать беременна, и теперь с помощью этих денег пытался искупить вину за детство, в котором его не было.

— Ты меня дальше не провожай. Не люблю я эти прощания.

Отводя взгляд, Андрей, делая вид, что смотрит по сторонам, постоянно вертел головой, из-за чего перед ее взором с заметной регулярностью мелькал его исцарапанный лоб, напоминавший о недавней автомобильной аварии.

— Ты точно не передумаешь?

Ответа не последовало, лишь знакомый кивок головы дал понять бессмысленность дальнейших уговоров.

После небольшой мелодичной заставки по вокзалу разнесся приятный женский голос, извещающий о скором отправлении со второго пути пассажирского поезда № 063 «Санкт-Петербург— Варшава».

Только совсем недавно они стали очень близки друг другу, и вот он уезжал. Арина уже и не помнила, когда у него впервые появилась эта навязчивая идея посетить Аушвиц и Бухенвальд. Возможно, еще задолго до того, как они встретились. Неделю назад он поставил ее перед фактом своего отъезда, не давая и шанса для апелляционных доводов о переносе поездки на следующий год, когда она родит. Впрочем, об этом он еще не знал. А этот довод, как последний аргумент, она посчитала лучше ему не говорить. Пока.

— Ты меня ждать-то будешь? — заполняя образовавшуюся паузу, спросил он.

За все это время он так и не смог до конца разобраться в «загадочности» русской души, где искренность и откровенность переплетались с довольно странными нравами и обычаями. Хотя, когда они были вместе, ему так не казалось, и даже нереальность ситуации, в которую он попал, как-то незаметно уходила на второй план. Впрочем, это было скорее исключение, потому что все тут для него по-прежнему продолжало оставаться чужим и непонятным. Как этот октябрьский снег, казавшийся не менее фантастическим явлением природы, чем его межвременное пребывание здесь.

— Не знаю, я еще не решила.

Уловив момент, она с жадностью принялась всматриваться прямо в глаза, словно пытаясь запечатлеть их навсегда в своей памяти. И лишь непослушный локон волос, то и дело сдуваемый ветром, не давал насладиться этим последним, как ей казалось, мгновением.

Колеса взвизгнули и, тяжело качнувшись, состав нехотя двинулся с места.

— Мне пора, — произнес Андрей, чмокнув Арину в щеку. — Не волнуйся, через неделю я снова буду в Питере. — Ты даже соскучиться не успеешь. — Медленно пятясь назад, он стал приближаться к дверям вагона.

Неожиданно резким движением она схватила его за кисть руки, окинув встревоженным взглядом.

— Что случилось?

— У меня плохое предчувствие.

— Не волнуйся, это все глупости. Я уже давно во все это не верю, — соврал он, успокаивающе улыбнувшись. — Ты мне что-то хочешь сказать?

Нерешительно покачав головой, она освободила руку, давая возможность прыгнуть на подножку уходящего поезда.

Очутившись в тамбуре, Андрей тут же взглядом выхватил из общей массы провожающих хрупкий женский силуэт в длинном, черном пальто, который, как считал, и был для него тем самым лучом света в конце тоннеля.

Часть IV

Глава 10

2 октября 1943 г.

I/JG 26

— А те Харикейны, что мы здесь не успели сбить, англичане сплавили русским. — Подойдя к окну, Бренеке, о чем-то задумавшись, стал беззаботно чесать острым концом указки спину промеж лопаток. Казалось, сейчас его совершенно не заботило то, что в классе находились пилоты двух штаффелей полка, внимательно следивших за каждым его жестом. — Им они, правда, тоже не особо помогли. Но разговор сейчас не об этом. У нас до сих пор их можно изредка встретить, жаль только, не в таких количествах, как раньше.

— Англичане используют их в воздушной разведке и в качестве корректировщиков, — не торопясь, продолжил он. — Вторая модернизация 41-го года имеет вместо 12-ти крыльевых пулеметов четыре 20-миллиметровые пушки. Я бы не сказал, что это сильно изменило представление о самолете в целом но, тем не менее, не стоит его недооценивать. Если случится чудо, и этот анахронизм английского самолетостроения случайно зайдет вам в хвост, — Шеф сделал небольшую паузу, чтобы еще раз почесать свербящее место на спине, — то порвет, как собака кость.

— У него отвратительная скорость — кстати, этим и надо их бить. Полный газ до упора с резким уходом вниз и в сторону. Тогда этот летающий утюг быстро потеряет вас из поля зрения. И не стоит забывать про его вираж, он такой же, как у нашего мессершмидта серии F или G. Поэтому не надо соревноваться с ними в своем умении «низшего пилотажа». Здесь нужно работать без тех воздушных кульбитов, которых я вчера насмотрелся. Если вы так же будете вести себя в бою, то за всю свою недолгую летную карьеру сможете сбить только два самолета. Причем, оба наши. Первым будет машина ведущего, а вторая — ваша. Отсюда вывод. Никакой самодеятельности и беспрекословное выполнение приказов своего первого номера.

Внимание Бренеке привлекли два очень молодых пилота за первой партой, которые вместо того, чтобы внимательно слушать его, беззаботно трепались о чем-то между собой. Указка Шефа, описав в воздухе крутую петлю, с диким хлопком обрушилась на стол, после чего вздрогнули даже те, кто морально подготовился к выходке майора. Оба же перепуганных оберфельдфебеля теперь стояли по стойке смирно, растерянно хлопая ресницами.

— Фамилии?

— Гримм. Эбербах, — в один голос выкрикнули оба провинившихся.

— Опять Гримм, — Шеф, судя по мимике, еле сдерживался, чтобы не озвучить свои мысли вслух. — Когда вы своими куриными мозгами поймете, что все это нужно в первую очередь не мне, не им, — Шеф указал указкой в сторону галерки, — они сами не по одному десятку сбили. Вам, вам это больше других надо. Процент потерь таких, как вы, после первого боя составляет свыше восьмидесяти процентов. Через неделю я уже должен допустить вас к боевым. А вы ни хрена не можете — даже от Харикейна удрать. Что тогда говорить, если не дай бог вам попадется «Спитфаер»[29]?

— Не-е. Бог не даст. Он же не изверг, — раздался под довольные смешки чей-то голос сзади.

— Чьи это «орлы»?

По последним партам прокатился встревоженный ропот. Там сидели те, кто были старше по возрасту, а главное, по званию. Они тоже, как и их более молодые и менее опытные сослуживцы, ничего не слушали. Но делали это так, чтобы не мешать Шефу в его нелегком деле. Понимая это, он старался на них до поры до времени не обращать особого внимания. Но вот настал и их черед.

— Так чьи же они? Вы, что, уже совсем расслабились? Даже не помните свой личный состав?

— Это подопечные маршала авиации Отто фон Ливена, — раздался другой безымянный голос.

Комнату разорвал дружный хохот. Шутка явно удалась.

— А где он сам?

— С наряда сменяется.

Как будто в подтверждение слов, раздался стук в дверь, и на пороге появился сам Отто, встреченный бурными овациями присутствующих.

— На ловца и зверь бежит, — приветствовал его Шеф. — Твои «орлы»?

— Так точно.

— Завтра у вас троих зачет по тактике. И если они его завалят, то ты будешь бедным.

— Но они же должны были сдавать его только через неделю.

— Я сказал завтра. Еще вопросы есть?

— Никак нет.

— Вот и хорошо. Все остальные подробности тебе сообщат эти два аса, — он еще раз махнул в сторону будущих пострадавших. — Можете садиться.

Отто уже хотел последовать разрешению и ударится в поиски свободного места, но из коридора раздался до боли знакомый возглас, который нельзя было спутать ни с чем. Все замерли в ожидании второй серии «развлекательного шоу», расталкивая тех, кто не удосужился очнуться на первую часть.

— Прошу разрешения войти.

В дверях, оправдав все ожидания, стоял Хельмут с как всегда задвинутой на затылок фуражкой и с неизменной, беззаботной улыбкой на лице.

— Половина пилотов нашего полка в сборе, а вот вы удосужились прийти за полчаса до конца занятий. Знаете, Хольцер, меня это почему-то совершенно не удивляет. Вы не догадываетесь почему?

— Вы, наверное, уже привыкли…

Новая волна смеха не дала договорить ему до конца.

— К вашим выходкам невозможно привыкнуть, — Бренеке, не желая превращать занятие в балаган, решил не вступать в долгую полемику. — Почему вы опоздали?

— Служба, я только с наряда сменился. Вы же меня с него сами чуть не…

— Все, можете садиться.

Хельмут хотел было еще что-то добавить, но передумав, принялся пробираться к Карлу, сидящему в углу за предпоследней партой.

— Уже утро, завтракать пора, — растолкал он мирно сопевшего до его прихода Ганза. — Тебе давно пора заняться своими формами, а то туша уже на парте не помещается.

— Следи лучше за своей, она ничуть не меньше.

— Да? Скажешь тоже…

— А ты чего после наряда сюда приперся? — прервал их перепалку Карл.

— Позвонил дежурному узнать, куда вы все подевались, а он возьми да и ляпни, что у нашего штаффеля большой сбор. Ну, я руки в ноги, и сюда. Встречу этого засранца Губера, все ноги повырываю. Лучше бы сейчас помылся и спать лег. У меня после этой столовой скоро обмороки начнутся.

— Это от переедания, — из-за плеча Хельмута пробубнил Ганз.

— Да спи ты уже…

— Так, а ну прекратили там трепаться, я указкой не достану, поэтому готовьтесь ее ловить, — замечание Шефа подействовало. В классе моментально воцарилась гробовая тишина.

— Гримм — шторы, Эбербах — экран.

После недолгой заминки с настройкой и включением диапроектора свет в классе погас, а на экране стали появляться слайды местности и самолеты с американскими опознавательными знаками.

— Это P—47 D10 «Тандерболт»[30], — на экране возник силуэт истребителя с большим, пузатым фюзеляжем и «горбом», как у Харикейна. На борту красовались эмблемы с синими звездами американских ВВС, а перед машиной стояли в обнимку два молодых офицера, которые, судя по форме и фирменным улыбкам, были родом оттуда же, откуда и сам самолет.

— Смотри, наши рыцари плаща и кинжала сперли у кого-то семейное фото. Карл, как ты думаешь, кто из них муж? — Попытался шепотом произнести Хельмут. Но его фраза стала достоянием общественности, которая тут же бурно отреагировала.

— Еще один комментарий, Хольцер, и занятие вы будете дослушивать за дверью. Итак, на чем я остановился? А…

— Последние полтора месяца разведка сообщает о поступлении этих машин в 8-ю воздушную армию американцев в Англии, а также в 15-ю воздушную армию в Италии. Если наш доблестный Вермахт и дальше с такой же интенсивностью будет сдавать итальянские города, и янки дойдут до севера страны, то вполне возможно, что мы в скором времени встретим их на своей территории в качестве самолетов дальнего сопровождения. Итак, еще раз отметьте у себя те, кого в прошлый раз не было. Потолок — 12 800, дальность — 3060 километров.

— У-у-у… — Прокатился недовольный гул тех, «кого вчера не было».

— Да, ребята, тут мы заметно отстаем. Наши 545 километра по дальности на серии G никуда не годятся. Но у каждой машины свои цели. И это не тот показатель, который является решающим фактором в бою. Итак, поехали дальше. Скорость у земли — 536, на девяти тысячах — 697, набор высоты — 6100 за 11,5 минуты. Вооружение — восемь пулеметов калибра 12,7. Если сравнивать с нашими машинами, то тут видна разница…

— Свежий анекдотец хочешь? — прошептал Карлу на ухо Хельмут.

— Ты, что, хочешь, чтобы нас обоих выперли?

— Конечно, а ты что думал, я тебя сюда развлекать пришел? В общем, слушай. Идет старик по пустыне, а к нему с небес спускается Иисус. Подходит и спрашивает:

— Старец, что ищешь ты уже который год, по миру скитаясь?

А тот и отвечает:

— Я сына своего ищу.

— А как он выглядит, сын твой?

— У него гвозди вбиты в руки и ноги.

Тут Иисус растрогался. Слезу пустил. Подошел к старику, обнял его.

— О-о-о, отец…

— Пиноккио?!

За спиной Хельмута раздался довольный смешок Ганза.

— Ну, что, понравился анекдот про коллегу? У тебя, кстати, с ним очень много общего. Ты потерял память, а Дженнетто — сына. Есть точка соприкосновения.

— Соприкосновения чего?

— Хельмут, тебе этот анекдот наш пастор Теллер рассказал? — опять вмешался в разговор Ганз, который был явно в большем восторге от услышанного, нежели Карл.

— Как же! Если он от меня такое услышит — вмиг от церкви отлучит.

— Надо будет ему сегодня вечерком обязательно рассказать, как ты над его начальством глумишься.

— Предпоследняя парта, делаю последнее «румынское» предупреждение.

— О, я своего почти добился, — сквозь зубы пробормотал Хельмут.

— Напоследок хочу сказать, что эксперты не рекомендуют вступать с ними в бой на высотах свыше 7000 тысяч метров, а также в случае преследования делать отрыв вниз с набором скорости. Он со своим 2300-сильным двигателем в любом случае «шустрее» нас. Поэтому далеко не убежишь, все равно догонит. Нам же они рекомендуют в бою использовать его низкую скороподъемность и плохое маневрирование на низких высотах.

— А как же нам его вниз выманивать, если он, сопровождая бомбовозы, будет постоянно находиться в верхнем эшелоне? — сразу с нескольких сторон послышался один и тот же вопрос.

— Вот для этого вам голова и дана. Думайте, кто чего путного надумает, подходите, обсудим. Пока они их не задействовали, еще есть время для размышлений. Потом поздно будет. Все, на сегодня занятие окончено. Дежурный. Командуйте.

— Сми-ирно, — тут же скомандовал молодой лейтенант, сидящий за первой партой возле двери. Все встали, провожая приободрившимися взглядами удаляющуюся фигуру Шефа, после чего дружной гурьбой направились каждый по своим делам в коротании времени до ужина

— Что там у нас сегодня на ужин, дружище Хельмут? — со всей дури хлопнул по плечу друга Ганз.

— Ты опять о насущном. А как же диета, о которой ты столько говорил?

— Ею я займусь прямо после кормежки.

— О-о-о, очень рационально подмечено.

— Хольцер! — на весь коридор раздался оклик Шефа.

— О, ты, как всегда, влип. Нужно валить поскорее, а то нас тоже сейчас приработают. Карл, ты со мной?

— Нет, я подожду.

— Ну, смотри, когда Шеф с ним общается, достается всем.

— Да иди ты уже.

Хельмут между тем, подойдя к Шефу, сперва молча все выслушал, а потом с правотой стал что-то ему доказывать. Карл уже приблизительно знал, чем закончится эта полемика. Впрочем, это знал и сам Хельмут. Но при каждой удобной возможности нарывался на новые неприятности, как будто ему их постоянно не хватало для жизненного тонуса.

Тем временем спор, судя по накалу страстей, подошел к своему апогею, поэтому в целях собственной безопасности, Карл решил отвернуться в сторону, чтобы найти себе новый объект для созерцания, и он моментально нашелся. Какой-то хороший человек клеил на доску объявлений афишу фильма, который должны были привезти завтра.

Лени Рифеншталь.

«ТРИУМФ ВОЛИ»

начало в 19:00

— «Да, могли бы фильмец поинтересней найти». — «О нет»,— только сейчас Карл, наконец, узнал «хорошего человека» клеящего афишу. Это был никто иной, как капитан Питер Хант, секретарь местного отделения партии НСДП, курирующий и их полк. Он уже почти четыре месяца преследовал его, добиваясь обещанного «доклада». Но Карл примерно с таким же упорством не желал его предъявлять, с каким Хельмут не хотел мирно сосуществовать с начальством.

— Карл, как хорошо, что мы с тобой встретились, а то я уже собирался тебя навестить. Ну, что, ты нашел потерянную третью часть доклада?

— Не-ет. Я ее сейчас как раз заново пишу.

— Давай, давай. Чтобы к среде она была готова. Я надеюсь, ты не забыл, что в среду у нас собрание?

Увидев боковым зрением приближающегося к ним Хельмута, Карл понял, что спасен.

— Питер, ну что ты нам за новую киношку привез?

Даже не поздоровавшись, он стал бесцеремонно вытаскивать у того из рук скрутку таких же афиш, которые после небольшой заминки россыпью разлетелись на пол. Как в дальнейшем выяснилось, это было совершенно не то, что собирался увидеть Хельмут, а газеты с агитационными плакатами, призывающими вступать в ряды Фольксштурма. На них двое рабочих с постными лицами и вооруженные карабинами стояли на фоне багрового пожарища, точно отражавшего то, во что превратился мир.

— «Другого нет у нас пути. У нас в руках винтовка», — непонятно к чему вдруг вспомнились слова забытой песни, — «Вот тебе и „дружеский“ немецкий пролетариат».

— На, и газету не забудь, — помогая бедолаге собрать растерянную поклажу, Хельмут с ускоряющимся темпом пихал ему в руки все больше и больше газет.

— Оставьте себе.

— О, спасибо, дружище. Почитаю после ужина, что там в мире нового стряслось, пока я тараканов по кухне гонял. — Он хотел было похлопать его по плечу в знак благодарности, но тот с ловкостью змеи вывернулся, быстро встав на ноги.

— Карл, не забудь про доклад, — произнес он, кивнув головой, и попятившись вглубь коридора, — я на тебя очень надеюсь.

— Надейся, надейся, — напутствовал его для убыстрения хода Хельмут. — Какой человек хороший! В кино пригласил, газетку для души почитать дал. Прямо душка.

Только сейчас он прочитал название газеты «Народный обозреватель»[31] и с недовольной миной на лице медленно перевел взгляд на афишу.

— Да, у него что фильмы, что газеты. Тебя хоть, как всегда, спас.

— К сожалению, не сегодня. Ты чуточку опоздал, так что мне в среду придется выступать на собрании с этим… — не найдя слова помягче, он решил его никак не называть.

— А я вообще не понимаю, почему ты не сдался еще три месяца назад, а вместо этого бегаешь от этого «рупора партии».

— Ладно, пошли, любитель периодической печати. Пока мы еще кого-нибудь не встретили.

Одевая на ходу кожаные куртки на меху, они вышли на улицу. Погода была не ахти какая. Небо до самого горизонта затянуло серыми осенними облаками, а моросящий мелкий дождь освежал кожу своей обжигающей влагой.

— Хоть одну ночь без тревоги поспим.

— Да, хорошая погодка, почаще бы так. Особенно, когда я в дежурной смене, а не в наряде по кухне.

— А ты Пиноккио помолись, может он тебе и поможет.

— Скажешь тоже, он ведь деревянный.

Поддавая друг другу дружеских тумаков, они выбежали из лабиринта небольших одноэтажных боксов на аллею, затянутую маскировочной сеткой, и, к своему удивлению, обнаружили, что общий людской поток идет совершенно не в том направлении, в котором предполагалось. А именно не к столовой, а от нее.

— Мы или опоздали на ужин, или моя стряпня им здорово не понравилась!?

— Сейчас все узнаем.

В толпе мелькнула бородатая физиономия Клауса, и, не мешкая ни секунды, они стали пробираться ему навстречу.

— Чего это вы здесь резвитесь, как два горных барана? Опять чего-то не поделили?

— Нет, как раз делим. Ты лучше, всезнающий брат наш, поведай, куда это все так торопятся, даже не отведав моей высоко эстетичной кулинарии. На кухне, что, обнаружили палочку стафилококка?

— Все гораздо хуже. У второго КП стоит наше новое чудо техники — танк «Пантера». Вот все на него и бегут посмотреть. Слышали? Говорят, они на Курском выступе произвели большой фурор.

— «Да, да. Слышали, слышали, и не только мы. Так драпают ваши „Пантеры“, что до сих пор остановиться не могут», — тут же про себя парировал Карл.

— Ну что? Пойдем, посмотрим на эту чудо-кошку?

— А как же ужин?

— Ну его к черту. Мы с тобой сегодня вкусно поужинаем в другом месте, а заодно и мягкого французского вина отведаем.

— Ладно, вы тут сами дальше фантазируйте, а мне на службу пора, — махнув на прощанье рукой, Клаус быстро растворился в людском потоке.

— Ты, что, в наряде переутомился сверх нормы, что у тебя такие навязчивые идеи?

— Вот нахал, я для него суечусь тут, а он вместо благодарности еще и хамит!

— Неужели? И в чем, позволь узнать, это выражено?

— Помнишь мой недавний разговор с Бренеке?

— Дальше можешь не продолжать. Ты опять втянул меня в какую-то гадость?

— Вовсе нет. Просто он меня слезно умолял выполнить одно поручение. И в конце концов, я решил согласиться.

— И меня за одно приработал?

— В некоторой степени. Но ты меня еще сам за это благодарить будешь.

— С какой это стати?

— Этот засранец Бренеке решил испортить мне настроение, послав сопровождающим почты на станцию. Но один я с этим заданием справиться не могу. Мне нужен был помощник. Машины-то две. И угадай, кого я назвал?

— Я уже давно угадал. Спасибо тебе большое.

— Да ладно, не дуйся ты, я же все специально подыграл.

— Вот это-то меня и пугает.

— Помнишь ту мадам, — не обращая на его постоянные колкости никакого внимания, продолжал Хельмут, — с которой я познакомился на прошлой неделе?

— Не помню, у меня на всех твоих мадам никакой памяти не хватит.

— Ну, черненькая такая. Ее Николь зовут.

— Ну?

— Что ну, помнишь или нет?

— Прекрати тянуть резину, иначе сам поедешь на станцию.

— В общем, у Николь есть свое заведение на 31-м километре — называется «Prestige», ты его, наверное, и сам не раз видел, проезжая мимо. Я ей уже позвонил, так что на обратном пути нас ожидает теплый прием.

— Ну и?

— Что ну и? Давай, топай на второе КП. Там должны уже стоять обе машины. Отыщешь дежурного по автопарку. Он передаст сопроводительные на груз, а я пошел в штаб за пропусками.

— Только давай по-быстрому.

— Постараюсь! — прокричал он уже издалека.

Проводив его взглядом, Карл направился в сторону второго КП, где, к своему удивлению, обнаружил почти весь личный состав авиаполка. Плотное кольцо из двухсот человек окружило трех громадных монстров, не давая возможности подойти к ним ближе сорока метров. Поэтому тем отважным, которым хотелось не только посмотреть, но и пощупать, приходилось чуть ли не локтями пробивать себе дорогу. Все же остальные, кому не хватило мест в первых рядах, старательно лезли на близлежащие деревья, а за одно и на грузовики, стоящие неподалеку. Водитель, вылезший из машины, пытался их оттуда согнать. Но все было тщетно. Определенно, Карлу следовало поторопиться, в противном случае ужин, а вместе с ним и важная миссия по доставке почты, могли запросто накрыться медным тазом.

— Так, безбилетники, а ну брысь с машины, — произнес он, пытаясь сделать свою интонацию более грозной. Но безбилетники на его интонацию никак не отреагировали. По-видимому, они его попросту не услышали.

— Я кому сказал. Вы, что там, оглохли?!

На этот раз его заметили. Те, кто сидел на капоте, попрыгали сразу. А висевшие на тенте кузова помедленней, с этакой неохотой. Карл же, осознавая свою значимость, вошел в кураж, и на этом не остановившись, дальше продолжил разнос.

— Где этот чертов дежурный по автопарку?

— Я здесь, — из-за кабины с водительской стороны показалась высокая фигура Рихарда. На его левой руке красовалась синяя повязка с белой полосой посередине и аббревиатурой из двух букв — «ДА».

— Чего разорался, тебя, что ли, грозное начальство ссылает на станцию?

— А я так понимаю, что автопарк ближайшие сутки будет разлагаться под твоим чутким руководством?

— Там разлагаться уже нечему. Три машины, и все на капиталке. А эти ведра, — он указал кивком в сторону автомобиля с почтой, — я вообще не принимал. Официально они выехали из базы полтора часа назад, так что я выполняю чистую формальность.

— Ну, тогда все понятно.

— Я за тебя очень рад. А теперь ты мне, дураку, объясни. Что ты здесь делаешь? Ведь Шеф по телефону сказал, что поедет Хольцер.

— Он и едет.

— А ты тогда зачем?

— В нагрузку, чтобы ему скучно не было.

— Ха, вот умора, узнаю старину Хельмута. Ты, что, был где-то по близости, когда он получал свою дневную порцию тумаков?

— Ты почти угадал.

— Ну, ты даешь…

Карл не успел дослушать до конца всех саркастических напутствий Рихарда, потому как новая «штурмовая» группа пошла на приступ грузовика.

— Куда вы все прете? Сейчас эта рухлядь из-за вас развалится, — ему уже не надо было настраивать себя на суровый тон. Эти постоянно карабкающиеся дети Маугли начали не на шутку выводить его из себя.

— Да не трогай ты их, пускай порезвятся. Когда к нам еще зоопарк приедет? Ты лучше занял бы свободное место в «Опеле», пока Хольцер не пришел, иначе, если поедешь на этом, — он многозначительно указал в сторону трофейной русской полуторки, — всю душу на дороге оставишь.

— Ладно, разберемся, — отмахнулся Карл, пытаясь из-за спин впередистоящих рассмотреть железных монстров. Любопытство оказалось вещью довольно заразительной.

Но отсюда и вправду ни черта не было видно. По крайней мере, Карлу с его небольшим ростом. Поискав глазами какую-нибудь возвышенность, он ничего не нашел лучшего, как согнать с подножки кабины двух солдат из команды аэродромного обслуживания, став на которую, на две головы возвысился над общей толпой.

— Быстро ваш штаффель осваивает новую технику, — Рихард указал на рыжую гриву Ганза мелькающую на броне танка. Тот, как будто бы услышав его слова, обернулся, и, разглядев их в общей толпе, помахал пилоткой.

Танк действительно восхищал своими размерами. На его внушительной по размерам башне большими белыми цифрами красовался номер 707. Рядом был изображен непонятный геометрический символ с готической надписью «Hitlerjugend 12 „SS“ P.D.»[32]

Башня начала медленно поворачиваться, и вскоре ее грозная 75-миллиметровая пушка уперлась жерлом своего орудия в сторону второго грузовика. Наводчик, что-то проверяя, стал изменять угол по вертикали, перемещая ее вверх-вниз, после чего, вновь развернувшись, башня приняла исходное положение.

— Все, хватит, — прокричал седовласый фельдфебель с наушниками, одетыми поверх фуражки, в открытый люк башни. Ствол перестал двигаться, и из люка показалось чумазое лицо подростка, которому на вид было не больше 17 лет.

— Эта машина может все, — продолжал свою лекцию перед зеваками седовласый фельдфебель. — Вы бы видели, что они под Курском вытворяли.

— «Как будто бы ты видел. Герой тыловых резервов», — тут же про себя съязвил Карл. Он вдруг вспомнил про деда, сгоревшего в танке несколько месяцев назад где-то под Малоархангельском от снаряда, выпущенного, возможно, вот из такого же танка.

— Эта машина не имеет аналогов, ни у русских, ни тем более, у американцев и англичан… — продолжал распинаться фельдфебель.

— Впечатляюще, а? — задрав голову вверх, поинтересовался Рихард.

— «Ага, передрали наш Т-34. Да так бездарно, что он весит на десять тонн больше прототипа, — и радуетесь теперь».

— Так что, впечатляет? — повторил свой вопрос Рихард.

— Да, серьезная машина, — спохватившись, ответил Карл.

— Вот дали бы нам еще реактивную авиацию, как давно обещают. Тогда уж точно они бы у нас все получили. Что на Востоке, что на Западе.

— Скоро дадут.

— Дадут, дадут, — совсем рядом раздался голос Хельмута. — Ты машины принял? Здорово, Рихард.

— Нет. Дежурный сказал, что передаст их только лично тебе. Мне он не доверяет.

— А кто у нас сегодня дежурный?

— Вот он, — кивнул Карл на Рихарда, старательно прячущего руку с повязкой за спину.

— А-а-а, опять вредитель заступил на службу, — Хельмут стал в шутку заламывать тому руку, уводя прочь из толпы. — Ну, пошли, разберемся.

— Да отстаньте вы все. Мне еще целую ночь бессонно коротать впереди, а тут вы со своими газетами.

— Знаем мы эти бессонные ночи. Во всем полку потом стекла дрожат от твоего храпа. Уснуть невозможно.

— Кто бы говорил? У меня, между прочим, от твоей вечно подгоревшей кормежки скоро гастрит будет.

— Ах, так. Ну, я сейчас тебе покажу. — неожиданно отпустив Рихарда и обернувшись к Карлу, Хельмут поднес палец ко лбу, собираясь сообщить что-то важное. — Чуть не забыл. Там тебя какая— то мамзель дожидается на третьем КП. Посыльный уже весь полк оббегал.

— А кто именно, ты не узнал?

— Ну, уж извини. Не успел.

* * *

Уверенно шагая меж вековых сосен по известной только ему тропинке, Карл все ближе приближался к заветной цели. И чем дальше он продвигался вглубь леса, тем сильнее все вокруг окутывалось туманной дымкой вперемежку с легким полумраком надвигавшихся сумерек. Подойдя к третьему КП, он тут же разглядел стоящего возле сторожки автоматчика, с жадностью смотревшего на каждую молодую особу, коих здесь было в изобилии. В голове промелькнула дежурная реплика Кюстера, которую тот произносил каждый раз, устраивая кому-нибудь разнос: «Полк превратился из боевого подразделения в загородный пансион, в котором никто не думает о службе».

— «Может быть, он в чем-то и прав. Но какое это имеет значение, если всего этого через каких-то полгода уже не будет?».

Пробежав глазами по незнакомым лицам, он быстро нашел ожидавшего его человека, которым, как и предполагалось, была Мелен. Припарковав «Ситроен» вдали от всех, она терпеливо дожидалась Карла, между делом изучая окружающих.

Кивнув знакомому офицеру, дежурившему на КП, Карл ловко проскочил под шлагбаум, уверенно направившись ей навстречу. Как ни старался, но он так до сих пор и не смог справиться с каким-то внутренним беспокойством, которое возникало всякий раз при их встрече. Нечто подобное он испытывал и во время полетов. Впрочем, там удавалось худо-бедно себя контролировать. А здесь…

По возращении из «Бриза» она передала ему мини-камеру и после длительного перерыва состоялись еще три встречи. Свидания происходили где-нибудь в городе, причем каждый раз в новом месте. На них он возвращал контейнер с отснятой пленкой, после чего они ужинали и ехали к ней, проводя «бурную ночь» в разных спальнях. Но на этом его злоключения не заканчивались. По соседству с комнатой Карла обитал Жан, который, регулярно прогуливаясь по коридору, не давал уснуть до самого утра. Ему, видимо, тоже ничего не доставалось от «сладкого пирога», а присутствие соперника делало эту диету просто невыносимой.

Так происходило на протяжении всех четырех визитов. Каждую проведенную ночь Карлу мерещилось, что, как только он уснет, Жан ворвется в комнату и заколет его тем самым штык-ножом, образ которого неизгладимо врезался в память. Единственное, что помогало немного успокоиться и под утро уснуть, так это крепко сжатый под подушкой люгер. Его девятимиллиметровая пуля могла успокоить кого угодно. А если первая доза не имела должного действия, то можно было повторить и всадить в особо буйного гостя еще порцию, и так все восемь раз до полного успокоения.

Но, несмотря на ночные переживания, когда Мелен приходила его будить, он спал, как полено, и ей требовалось немало усилий, чтобы растолкать его. После того, как ей это удавалось, он умывался и спускался в зал, где они прилюдно завтракали, изображая влюбленных голубков. Вернее, всю трудную работу выполняла она. Карл же так и сидел, как неотесанная заготовка «папы Карло», не в состоянии привыкнуть к метаморфозам ее изменчивого характера.

— «Интересно, что стряслось? Надеюсь, что это не проблемы с последней пленкой. Документы эти в секретной части мне все равно не дадут».

— Чего ты такой кислый? Или не рад меня видеть? — еще издали приветствовала Мелен.

— А ты хоть раз видела меня счастливым при нашей встрече? — ответил он, уверенный, что его никто не услышит.

— Зато ты постоянно счастлив, когда возвращаешься от меня в полк. Ты, наверное, единственный военнослужащий Вермахта, который с таким рвением стремится после увольнения, проведенного со своей французской любовницей, вернуться назад в часть.

— Им просто повезло больше. У них любовницы не состоят во французском Сопротивлении.

Ее ухоженный пальчик лег ему на губы, закрывая рот на замок.

— А про это, — она сделала многозначительную паузу, заглянув прямо в глаза, — даже про себя думать не надо.

— Я про себя и не думаю, только про тебя.

— Вот это похвально.

Вместо пальчика к его губам прильнули ее страстные губы. И хотя Карл понимал, что это всего лишь часть легенды и ничего больше, тем не менее, сердце начинало биться чаще, зная, что при расставании он получит еще один такой же, если не жарче.

— Не увлекайся так сильно, а то мы начнем привлекать внимание.

— Мне наплевать.

— К счастью, мне нет.

— Ну, раз целоваться больше не будем, то перейдем к менее приятному. Ты ведь не ради ласки сюда приехала. Или, может, я ошибаюсь? Только не говори мне, что пленка опять засветилась. Я все делал, как положено, а эту документацию мне на руки больше не дадут.

— Нет.

— Что нет?

— Оба ответа на твои вопросы НЕТ.

— Да? — Он сделал паузу, вспоминая очередность вопросов и их содержание. — Ну, на первый могла бы и соврать.

— Я учту на будущее.

Мелен плавно провела ладонью по плечу, после чего, опустив молнию, засунула руки под куртку. В следующее мгновение ее голова опустилась ему на грудь, а непонимающий Карл стоял как вкопанный, пытаясь понять, что же на нее нашло.

— Милая, ты часом не приболела?

Мелен, проигнорировав грубость, еще крепче прижалась к нему, изображая нежную влюбленную. Не зная как реагировать на очередной финт, Карл, положив ей руки на талию, с наслаждением принялся подыгрывать этой приятной, как оказалось, игре.

От ее аккуратно уложенных волос исходил какой-то таинственный аромат. И во многом благодаря этому, очень скоро он стал забывать о цели их встречи.

— Ну, на этом мы и остановимся, — первой прекратила все это она.

Карл не стал ее удерживать, зная, что делать это практически бесполезно, и к тому же опасно.

— У тебя в нагрудном кармане лежит инструкция.

— Ну, я так и знал, что ты опять фокусами занимаешься.

— Это ты должен выполнить сегодня вечером и передать завтра вместе с тем материалом, который подготовил.

— Ну, это вряд ли. Я сейчас еду на станцию, сопровождать груз. И вернусь поздно ночью.

— Что за груз?

— Почта.

— Жаль, знать бы заранее, можно было бы…

— Никаких «можно было бы». Я еду не один, и этим всем сказано.

— Ну, один, не один, это не проблема. На дороге сейчас всякое случается, — она как-то странно улыбнулась, не давая понять, шутит или говорит серьезно. Карл же, в свою очередь, всем своим видом старался показать, что он совершенно не разделяет этого веселья или того, что за ним скрывалось.

— Ох, и не нравится мне эта твоя дружба с «арийской братией». Может, ты нам всем головы морочишь? А я тебе, наивная, верю, как дура последняя.

— Ты бы об этом лучше думала, когда благодарности получаешь за мои данные.

— Да, информацию ты приносишь ту, что надо, без мусора. Но в нашем деле и не такое бывает. А что касается благодарности, то я не ради нее работаю.

— Приятно слышать. Первый раз в жизни вижу человека, который трудится безвозмездно. Жаль только, я не такой. Кстати, когда, наконец, вы переправите меня в обещанную Швейцарию? Или ты мне снова ответишь.

— Еще не время.

— Я так и знал. Ты хоть отговорку смени.

Мелен перестала улыбаться, опять скрываясь за маской безразличия ко всему окружающему.

— По этому делу, конечно, тоже ничего не прояснилось?

Карл, не решаясь назвать «дело» вслух, многозначительно качнул головой. Как будто оно имело еще большую секретность, чем то, что прозвучало раньше.

— Почему же — прояснилось. Только я вот не знаю, поможет ли оно тебе.

— Так чего ты молчишь? Рассказывай, давай.

— Сейчас не время и не место, потерпи до завтра.

— Какое, к черту, завтра! Я уже пятый месяц живу в этом кошмаре. А ты мне предлагаешь ждать еще целые сутки.

— У тебя нет выбора. В противном случае ты вообще ничего не узнаешь.

— Но.

— Никаких «но». Я не могу об этом говорить, когда вокруг народу больше, чем на ярмарке.

— А про… — Карл остановился на полуслове, чуть не сказав о том, о чем лучше молчать, — дело, значит, можешь.

— Про дело могу, а про это — нет. И давай закончим эти препирательства. Проводи меня лучше до машины. Мне уже пора. Завтра встречаемся в половине седьмого на базарной площади возле табачной лавки. И постарайся не опаздывать, как в прошлый раз. Договорились?

— Договорились, если наш автобус опять по дороге не сломается. Кстати, а где твой шофер? Неужели он тебя отпустил ко мне одну?

— Во-первых, у нас всех отпускаю только я. А во-вторых, зря ты его так не любишь. При всех своих недостатках он очень честный, преданный и порядочный человек.

— Ага, я до сих пор забыть не могу его «порядочность». Вот только честным это назвать как-то язык не поворачивается.

Карл указал пальцем на шрам, который у него не так давно появился над левой бровью.

— Ты все об этом? С другой стороны, все могло закончиться гораздо хуже. До сих пор ума не приложу, как тебе удалось меня переубедить?

— Виной всему мое врожденное обаяние.

— Да в вас «обоих» этого хоть отбавляй.

Одарив Карла дежурным поцелуем, она села за руль автомобиля, после чего, включив двигатель, поставила его на холостой ход.

— Я надеюсь на твою пунктуальность завтра, ты обещал. А то, что я передала сегодня, подготовь к следующему разу.

— Хорошо, постараюсь.

Наклонившись к крылу автомобиля, Карл попытался снять налипший ком грязи. И тут в мутном отражении зеркала показался знакомый силуэт в сером пальто, с собранными в хвост белокурыми волосами.

Карл обернулся, на что незамедлительно последовала реакция девушки. Она быстро зашагала к перекрестку, возле которого стоял небольшой санитарный фургон и два грузовика. Карл ускорил шаг, и вскоре ему пришлось почти бежать за ней. С детским упрямством она все больше ускоряла темп при каждом его новом окрике, так что нагнать ее удалось только у самого перекрестка. Схватив за руку, он резко повернул ее лицом к себе, при этом чуть не получив увесистую оплеуху.

— Убери от меня свои грязные руки, я больше не хочу тебя видеть, — лицо Хильды было мокрым от слез. Губы слегка дрожали. А большие карие глаза блестели, излучая боль и страдание вперемешку с презрением и яростью.

— Дай я все объясню.

— Все что мог, ты уже объяснил.

Хильда попыталась высвободиться из крепкого захвата, но у нее ничего не вышло. Не сдаваясь, она продолжала предпринимать все новые и новые попытки, и, воспользовавшись последним шансом с неимоверной силой, резко дернула руку на себя. Влажная от моросящего дождя, кисть проскользнула по ладони Карла, и он на мгновение ощутил острую, режущую боль. Ладонь инстинктивно сжалась в кулак. Но кровь от этого меньше идти не стала, продолжая тоненькой струйкой стекать на мокрый гравий.

Хильда хотела побежать дальше к машине, но вид крови остановил ее. Медленно открыв свою ладонь, она кинула какой-то серый предмет к его ногам, попав им как раз в то самое место, куда капала кровь.

— Это тебе. Подарок, — произнесла она на изумление спокойным голосом. — Надеюсь, ты не истечешь кровью, пока дойдешь до санчасти. Вот приложи это, он чистый, — в ее руке появился маленький, клетчатый платочек. — Прижми сильнее.

Повернувшись, она уверено направилась к фургону, а Карл, подняв пораненную руку с уже побагровевшим платком, хотел было ее окликнуть. Но, осознав бессмысленность слов, тут же отказался от этой затеи. — «Лучше потом».

Водитель завел двигатель, и фургон, потихоньку набирая обороты, стал медленно растворяться в вечернем тумане, удаляясь все дальше и дальше, пока красные габариты огней вовсе не исчезли в непроглядных сумерках.

Тем временем, завизжав тормозами, рядом с Карлом остановилась машина Мелен. Опустив стекло, она протянула ему свой белоснежный платок.

— Спасибо, у меня уже есть, — процедил сквозь зубы он.

Но Мелен, ничего не говоря, по-прежнему продолжала держать платок в вытянутой руке, при этом едва заметно указывая на левую щеку. Наконец догадавшись, Карл провел рукой по лицу, тут же обнаружив причину ее заботы. На щеке оказалось ничто иное, как след алой помады

— Ну, я и осел.

— Не огорчайся сильно на этот счет. Вам мужикам это свойственно.

— Ты знала, что она здесь, поэтому и вела себя так?

— Нет, ну что ты. Откуда ж мне было знать? — изображая невинность на лице, произнесла она.

— До завтра, милый, — утопив в пол педаль акселератора, Мелен быстро пропала из виду, оставив вместо себя белоснежный платок на бурой поверхности мокрого гравия.

Подобрав предмет, брошенный Хильдой, Карл медленно побрел к головному из стоящих на обочине грузовиков, возле которого все это время его поджидал Хельмут.

— Залазь сюда, вдвоем мы тут запросто поместимся. А то в том гробу далеко не уедешь.

Карл молча влез в кабину «Опеля», и после того, как за ним последовал Хельмут, машина, несколько раз качнувшись, тронулась с места. Только сейчас открыв ладонь, он посмотрел на «подарок» Хильды, которым оказался старинный серебряный крест, переживший не одно столетие. На тыльной его стороне была выгравирована какая-то надпись, но прочитать ее было довольно сложно.

— Братья немецкого дома, — первым разобрал надпись Хельмут.

— Что это значит?

— Это одно из первых названий «Тевтонского ордена». Можешь гордиться, тебя только что посвятили в рыцари, причем даже с пролитием крови по случаю церемониала.

— Уже.

— Что уже?

— Горжусь.

* * *

3 октября 1943 г.

Сен-Ло. Квартира Мелен

Карл одиноко сидел в спальне Мелен, которая, благодаря письменному столу, была еще и кабинетом. Уже добрых полчаса он дожидался, когда она вернется с проявленной пленкой, отснятой накануне. Материалы должны были отправить сегодня вечером, поэтому ее затянувшееся отсутствие начинало слегка беспокоить. Хотя дело было даже не в этом. В своей работе он был полностью уверен, его больше волновала предстоящая беседа и этот ужасный запах тухлой сырости, исходящий непонятно откуда.

Дверь отворилась, и на пороге появилась хозяйка дома с папкой в руке. На ее лице сияла довольная улыбка.

— «Значит, все в порядке, теперь ей не отвертеться, и она мне все расскажет».

— По твоему сияющему виду можно сделать вывод, что с документами все в порядке. И теперь-то мы сможем заняться моим делом, — добавил он вслух.

— Конечно, только после нескольких моих вопросов.

— Ну что еще? — с тоской в голосе почти простонал он.

Мелен взяла небольшой стульчик, стоящий возле будуара, и, пододвинув его к Карлу, села напротив.

— Во-первых, меня интересует материал по этому модернизированному устройству форсажа GM—1. На ваших новых машинах в полку они уже стоят?

— Да, на всех четырех. Но, как я слышал от механиков, в этой модернизации никаких особых изменений нет. Они просто взяли и подогнали его под более мощный двигатель «G6»[33]. На этом все и закончилось.

— Хорошо, с этим понятно. Теперь с вооружением на «G6». Я правильно поняла, что на базовых версиях оба пулемета 7,9 заменены на калибр 13,0 мм?

— Да.

— Так, теперь дальше.

Ловким движением она извлекла уже сухой снимок, в котором он тут же узнал свою недавнюю работу.

— Вот здесь что написано? — она указала пальчиком на смазанную строку. Из всего написанного можно было разобрать только цифры «108. 30». — Я же говорила тебе, правильно держи камеру, а то резкости не будет.

— Только вот не надо меня, пожалуйста, сейчас пилить. Я все делал не в фото-лаборатории, а за спиной у начальника секретной части.

— Так ты, оказывается, настоящий герой? — произнесла она, сложив ладошки в лодочку и округлив глаза.

— Твой сарказм не уместен, я действительно к этому не имею доступа. И мне пришлось…

— Я тебе верю, не отвлекайся, — прервала она, опять подсовывая неудавшийся снимок.

— 108, 108, 108, — бормотал он, пытаясь вспомнить, что там было написано. — Слушай, а у тебя здесь всегда такой запах? Или только по случаю моего прихода?

Казалось, болтовня Карла совершенно ее не задевала. Лишь в подтверждение его слов она слегка принюхалась.

— А что, еще пахнет?

— Нет, милая, здесь не пахнет. Здесь воняет.

— Странно, а я почти не чувствую. Наверное, привыкла. Это Жан вчера вечером разлил в погребе пр… — она осеклась на полуслове.

— В общем, гадость одну. А наша двухсотлетняя чудо-вентиляция теперь разносит эти ароматы по всему дому.

— Этому сараю двести лет?

— Этому, как ты выразился, сараю гораздо больше. Просто двести лет назад пожар в доме уничтожил все деревянные перекрытия, оставив только стены. Поэтому его пришлось отстраивать практически заново. А в конце прошлого века к нему был пристроен третий этаж.

— Вот чудеса…

— Ладно, мы отвлеклись. Давай лучше расшифровывай свой брак, — она опять придвинула к нему нечеткую фотографию.

— 108, 108. А вы всегда материал отпечатываете на бумагу перед отправкой? Это ведь неудобно?

— Ты посмотри на него! — по-видимому, Мелен начинала терять терпение. — Нет. Мы сделали это специально для тебя. Теперь ты мне скажешь, наконец, что здесь написано или нет?

— Да откуда же я знаю? Я его, что, читал что ли? Быстро отснял, меня там и видели.

— То, что быстро, это заметно. Жалко, что качества нет.

Ответ на эту головоломку вдруг всплыл сам собой.

— А, понял. Это MG—108. Новая пушка в валу винта. Ее ставят на серию «G6» вместо старой 20-миллиметровой. Но из-за нехватки новые машины сейчас поступают со старым пушечным вооружением.

— А какой у нее калибр?

— Тридцать миллиметров.

— Тридцать? — Недоверчиво переспросила она.

— Да, и еще самолет этой серии может нести под крыльями два пилона с 20-миллиметровыми пушками и боекомплектом по…

— Эта хорошо получилась, можешь не рассказывать. Скажи лучше, сколько к нам на Запад пришло таких вот машин с новым вооружением?

Мелен слегка увлеклась, но поздно поняла это.

— Ну откуда мне может быть это известно? Знаю только то, что к нам в полк прибыло четыре новых Густава[34]. Из них полностью новое вооружение стоит только на одном. А на трех остальных — частичное. Причем этот единственно укомплектованный себе сразу же забрал Шеф.

— Шефом вы называете майора Бренеке?

— Да, его самого. Так что теперь кому-то точно не поздоровится. Машина в его руках — грозное оружие. Две лобовые атаки, 38 сбитых самолета. Я вообще не представляю, как можно все это пережить. Если вы меня не переправите отсюда куда подальше, то они меня в скором времени начнут ставить на боевые. И мне тогда точно придет каюк. Причем в первом же бою, — как-то незаметно перешел он к более насущной для себя теме. — Что там вообще ваше начальство обо мне думает?

— Ничего.

— Как ничего?

— Оно даже не догадывается о твоем существовании.

— Но как же? Почему? Ты же говорила…

— Я говорила тебе то, что ты хотел слышать. На секунду только представь себе, сколько бы ты времени оставался в живых, если бы они знали, что ты располагаешь сведениями об их собственных действиях, которые им самим еще не пришли в голову. «Контора» тут же приказала бы тебя ликвидировать, причем лично мне. Так что можешь радоваться тому, что о тебе почти никто не знает.

— Об эвакуации, значит, тоже никто не узнает?

— Нет. Ты узнаешь, если будешь хорошо себя вести. Раз я пообещала, значит, сделаю. Я никогда не подвожу своих людей.

Непонятно почему, но ее словам он верил.

— А за полеты можешь не беспокоиться. Никуда отправлять тебя они больше не будут. Я уже воспользовалась одним каналом, а там передали кому следует, что ты летаешь без допуска медкомиссии. Поэтому скоро тобой займутся и окончательно спишут на землю.

— А меня не спишут куда-нибудь туда, где пули свистят?

— Нет, ты останешься в этом же полку. Будешь какой-нибудь там ротой обеспечения командовать.

— Ну, я надеюсь.

— Надейся, я — твой ангел-хранитель. Кстати, ты мне так ничего и не говорил про полеты. Никак не могу представить тебя в кабине самолета после рассказа о той ужасной аварии.

— Ужаса за это время стало еще больше. Особенно последние пять вылетов, когда я самостоятельно летал на «Фридрихе»[35]. До этого еще куда ни шло. На «Аисте» инструктор рядом, и самолетом его по большому счету назвать трудно. А тут настоящий боевой истребитель. После полета они меня встречают чуть ли не овациями, а я прямиком переодеваться, потому что от пота весь комбинезон мокрый насквозь. В общем, жуть.

— И как тебе это все самому дается?

— Да отвратительно дается — не мое это все. Я по натуре земноводное существо, а не крылатое. Единственное, что мне помогает, так ЭТО…

— Что ЭТО?

— Я называю это РЕФЛЕКСАМИ. Мои руки в кабине почему-то реагируют быстрее, чем мозг. Как будто бы во мне что-то осталось от «прежнего» Карла. Причем это касается еще некоторых других вещей, о которых я раньше не имел ни малейшего представления. Правда, это рефлексами уже не назовешь.

— Да. — Мелен встала и, подойдя в плотную, нежно, едва касаясь его волос, провела рукой. Затем взъерошила их, после чего вернула прическе прежние контуры, оставив все как было.

— И чего они над тобой издеваются? Чего хотят? А? Земноводное существо? — слегка наклонившись, она медленно положила руки ему на плечи.

Карл, опять не понимая, к чему она клонит, продолжал стараться вести себя спокойно. Но это с каждой ее новой выходкой становилось все труднее делать.

— Ты бы видела, кого они к нам из летных школ присылают, — продолжал он нести какую-то ерунду. — Эти мастера на тренировочных полетах уже два самолета угробили… Поэтому, как я понял, у них просто нет выбора.

— Слушай, — Мелен вдруг встрепенулась и ожила. Глядя на ее «нездоровый» блеск в глазах, он понял, что эта идея не сулит ему ничего хорошего. — А что если ты.. — она на мгновение задумалась.

— Ты бы мог управлять этим новым самолетом, который у вашего Бренеке?

— Нет, об этом не может быть и речи.

— Но почему? — на милом личике Мелен заиграла очередная «невинная» улыбка. — Ты так хотел поскорее слинять отсюда. А когда я предлагаю такой шанс, ты наотрез отказываешься покидать Францию. Тебе-то всего-навсего надо перелететь Ла-Манш, а там тебя встретят.

— Какой, к черту, Ла-Манш! Я дальше Сен-Ло на запад не летал. И вообще, если они меня не собьют еще при взлете, то уж точно меня угробит мое…

— Я ПОШУТИЛА, — уже не скрывая радости, вовсю хохотала она. — Ты бы видел свои глаза, когда мне все это рассказывал. — «Я не летал дальше Сен-Ло. А если они меня собьют?» — пыталась скопировать его манеру разговора Мелен.

— Неправда, я так не говорил.

— Да ладно тебе.

— Ты сейчас досмеешься, и не получишь вот это.

Карл медленно извлек из нагрудного кармана небольшой клочок бумаги.

— Это то самое, о чем я думаю?

— Именно.

Она перестала смеяться и, торопливо выхватив листок из рук Карла, быстро прочитала содержимое написанного.

— Молодец. Ты даже не представляешь себе, как это важно. Особенно информация о переброске 54-й эскадры с востока. Ты заслужил поощрение.

— Не заслужил, а переслужил. Причем не один раз.

— Я все помню, так что сегодня ты получишь за все свои труды.

— Я на это очень надеюсь.

Мелен, подойдя к ночному столику, поставила перед собой массивную медную пепельницу и подожгла обе бумаги. В следующий момент полыхнуло яркое пламя, вскоре оставив от некогда важных документов лишь мелкие пушинки пепла да едкий, химический запах фотобумаги.

— Во-первых, — неторопливо начала она, — что касается эвакуации, она состоится не ранее февраля. Можешь даже не спрашивать, почему. У нас есть определенные правила и графики, которые нельзя нарушать. Но к этому времени тебе еще придется здорово потрудиться, чтобы заработать на билет отсюда.

— Главное, чтобы это все не затянулось до начала будущего лета.

— Не затянется. Во-вторых, это тебе на личные нужды.

Мелен кинула ему в руки толстую скрутку немецких рейхсмарок, вытащенную из верхнего ящичка трюмо.

— Мадам, это совершенно лишнее. Гусары с дам денег не берут.

— Это не от меня, а от Георга VI. Возьми и без разговоров. А то на одних ужинах со мной ты скоро разоришься. Старайся их никому не показывать, а если кто и увидит — скажешь, что у меня одолжил.

— Ну, если только от короля, то я подумаю.

— Так, а теперь об этом, — Мелен непонятно откуда извлекла листок бумаги, свернутый вчетверо, и села на край кровати.

— Вот, пришел ответ на мое письмо, адресованное Этьену, — она развернула бумагу и показала ему содержимое — страницы убористого текста. — Ты даже не представляешь, чего это все стоило. Мы не пользуемся обычной почтой, и ради этого письма своей жизнью рисковал человек.

— Хорошо, хорошо, давай только по делу. Не надо мне про чужое геройство здесь рассказывать. Я ведь тоже кое-что делаю.

— Он не может сказать, что произошло с тобой. Сейчас он по-прежнему находится в Швейцарии, так что как только мы тебя переправим, он тут же постарается помочь.

— Что значит «постарается»? — уровень адреналина моментально зашкалил за предельно допустимую норму, быстро выводя из рамок равновесия, — Он, что, не мог написать чертово заклинание в этом сраном письме. Мы бы оба побегали голышом вокруг костра, побили в бубен. Ты прочитала бы, что надо, и еще до Швейцарии я был бы дома.

— Ты не понимаешь.

— Куда мне, идиоту. Зато ты, я смотрю, многое понимаешь.

— Тут главное не заклинания и слова, а сам человек. Этьен — избранный, он имеет выход в другие измерения и способен на такие вещи, которые, кроме него, на всей земле могут сделать буквально считанные единицы. Я не могу тебе объяснить, кто он такой и чем занимается, потому что сама не являюсь лицом «посвященным».

— Да, я это уже успел на себе ощутить. А твой Этьен — кретин. И если я его когда-нибудь повстречаю, то по стене размажу. Он, видите ли, «постарается»!

— Прекрати истерику, иначе ты от меня вообще больше ничего не услышишь.

На некоторое время в комнате воцарилась гробовая тишина. Каждый пытался перевести дыхание, чтобы хоть немного успокоиться.

— Хорошо. Раз ты ничего не можешь рассказать о нем, так хоть расскажи мне о самом «себе». До того, как я сюда попал. Почему вы это со мной сделали?

— О самом себе? — переспросила она.

— Называй это как хочешь. За последнее время я с этим уже свыкся, так что мне все равно, — Карл взял со стола зажигалку и прикурил сигарету для Мелен, после чего закурил сам. — Мне нужно знать, что прежнего Карла подвигло пойти на этот шаг.

— Глупость. Большая человеческая глупость. — Произнесла она, выпустив большой клуб дыма в потолок. — Когда я с тобой, то есть с ним встретилась, он уже давно был одержим идеей о «Высшей Силе», по крайней мере, он так ее называл. Я лишь слегка воспользовалась его увлечением в своих интересах.

— Он тоже таскал тебе информацию? — Карл кивнул на горстку пепла, оставшуюся от некогда важных документов.

— Нет, что ты, — Мелен звонко рассмеялась, — он был на это неспособен. Его фанатизм был за гранью допустимого. Он даже в постели пытался со мной рассуждать на эти темы.

— Значит, постель все же была?

— Да, была. Так что, как ты понимаешь, у Жана есть веский повод тебя не любить.

— Теперь я это понимаю. А чем еще вы занимались, о чем я не знаю? А то неприятно будет, если меня снова начнет лупить твой очередной воздыхатель, а я даже не буду знать за что.

— Воздыхателей больше не будет. А что касается всего остального, то я воспользовалась его услугами всего только раз. За день до твоего появления здесь, когда он помог вывезти из города Этьена. До сих пор не могу всего этого забыть. Дождь проклятый, ночь, мы с фальшивыми пропусками. Да ты рядом. — Ее «ты» невольно прозвучало с каким-то упреком. Почувствовав это, она тут же попыталась смягчить тон. — Я на самом деле ему тогда не верила. Думала, что он нас на первом же посту сдаст. Но его идея фикс перевесила чувство долга, или то, что он за этим скрывал, так что все прошло благополучно. На одном блокпосту нас, правда, чуть не раскрыли… Я уже даже с жизнью прощаться начала. Но твое прежнее «Я» нас тут всех и спасло. А потом…

— Что потом?

— Потом пришел час расплаты. Он же ввязался во всю эту авантюру только ради ритуала. Ему нужна была высшая сила его предков, а для этого следовало открыть коридор, и мы это сделали. Он только одного тогда не понимал. Найти дорогу назад с темной стороны может только человек посвященный. Этьен говорил ему об этом, но он и слушать его не хотел. Думал, что готов. Оказалось, что ошибался. Когда ритуал закончился, мне специально пришлось делать крюк, чтобы отвести его поближе к части, высадив в лесу недалеко от аэродрома.

— Постой, а в чем заключалась твоя роль во время этого «ритуала»?

— Я ему ассистировала.

— Ум-ум, — что-то нечленораздельное промычал Карл, как будто бы осознавая, что она имеет в виду.

— Когда я его там оставила, он еще находился в трансе, еле стоя на ногах и твердя одно и то же: «Я там был, я все видел». Честно говоря, я думала, что больше никогда его не увижу, потому что, по словам Этьена, с его способностями он мог попасть только в черный коридор. Но тут появился ты, и все перемешалось.

— Постой, ты говорила, что все это произошло ночью. Но я хорошо помню, что попал сюда днем. Во время того боя. До него я отчетливо помню себя там…— Карл небрежно махнул рукой куда— то за спину.

— Возможно, что он не до конца вышел из этого состояния и…

— И в полуобморочном состоянии на следующий день поднял по тревоге самолет в воздух? Нет, это исключено.

— Ты меня не понял, я говорю не про тело. Оно после такого довольно быстро восстанавливается, а про его внутреннюю оболочку — про душу. После ритуала он в лучшем случае должен был сойти с ума, а в худшем — умереть телесно и духовно. Но каким-то чудом он остался жив, найдя дорогу обратно. Как я поняла, коридор после его выхода не закрылся, а перенесенный стресс во время боя послужил катализатором, который снова перенес его ТУДА.

— Хорошо, но я не понимаю одного. Причем здесь я?

— На этот вопрос не может ответить даже Этьен. Мне кажется, это могло случиться случайно. Попав туда, он обратился к первому попавшемуся.

— И им оказался я, да?

— Но есть еще второй вариант. Ваши души действительно имеют родственные корни.

— Ничего не вижу общего между собой и этим «нацыком».

Мелен едва заметно улыбнулась.

— Я говорю про душу, а не про его теперешнюю жизнь.

Карл схватился за голову и стал судорожно массировать виски.

— И что же мне теперь делать?

— Я не знаю, какая у вас связь. Скорее всего, придется ждать пока с ним там, — она махнула рукой за спину Карла, — что-то случится. И все не выстрелит обратно.

— Стой, подожди. Ты хочешь сказать, что все это время он прохлаждался там за меня, пока я тяну его лямку? И мне, чтобы вернуть все, как было, нужно ждать, пока он там переживет стресс?

— Да. А ты что думал? В природе, как и везде, действует закон взаимозаменяемости. И если ты здесь, то он там.

Карл, казалось, уже совсем ее не слушал. В своем массаже он давно перешел с висков на затылок и теперь методично взъерошивал себе волосы.

— Ты не понимаешь. Если мне придется ждать его стресса, то я не дождусь его никогда.

— Почему?

— Самый большой стресс в моей жизни был, когда меня в третьем классе покусала собака. И мне потом все пузо искололи уколами от бешенства. Да вот недавно, когда… Ну, в общем, это неважно. Не дождусь я от него стресса. Войны там нет, работа у меня спокойная, а будущее не предвещает никаких изменений в худшую сторону.

— Но мы что-то придумаем, я уверена, что Этьен тебе обязательно поможет.

Карл опять ушел в свой внутренний стрессовый транс и, казалось, ничего не слышал. В дверь кто-то постучал, и через мгновение в приоткрытом проеме появилась голова Жана. Он обратился по-французски, и Мелен, не говоря ни слова, последовала за ним.

— Ты куда?

— Я скоро буду. Одно неотложное дельце на пять минут.

Дверь бесшумно закрылась, и он остался наедине со своими мыслями, которые давили безысходностью и тоской по уже безвозвратной, прошлой жизни. Единственное, что его сейчас раздражало больше того, что он никогда не увидит своих родных и близких, так это «ЗАПАХ». А точнее, вонь, которая, благодаря Жану и вентиляции, распространялась на весь дом, становясь просто невыносимой.

Посмотрев на красные гардины, находящиеся в противоположном углу комнаты рядом с отдушиной, Карл, быстро оценив обстановку, решил, что с ними ничего не случится, если до прихода Мелен они спасут его от вони.

Прикрыв одной рукой лицо, он с помощью стула дотянулся до отдушины и попытался шторой закрыть это маленькое окошко в «царство вони». Но гардина была так тяжела, что постоянно соскакивала с верхнего края решетки. Вскоре у него закончился воздух, поэтому пришлось дышать ртом, что, впрочем, не избавило от зловонного запаха, который чувствовался даже сейчас.

Странный звук из вентиляционной шахты отвлек от «печальных» мыслей. Карл прильнул ухом к отверстию в стене, и ему показалось, что кто-то уронил небольшой предмет на каменный пол, который, амортизируя, разносил стеклянный звон по всему дому. Несомненно, это «что-то» упало на кухне, находящейся под комнатой Мелен, потому что во всем остальном доме был паркет.

— Ну что, достал? — послышался слегка раздраженный голос Мелен. Она говорила по-немецки.

— Oui[36].

— Так давай сюда. О, слава богу, не разбился.

Голоса стихли, после чего послышалось кряхтение, как будто «кто-то» откуда-то вылазил. По характерным звукам, издаваемым этим «кем-то», Карл понял, что это был Жан.

— Запомни, — кого-то наставляла Мелен. — Полтюбика на литр воды или другого любого напитка.

— Только смотри, не перепутай. А то потом врачи не спасут, — говоря со своим ужасным акцентом, добавил Жан.

— «Постойте, а с кем же они там говоря? Там еще кто-то есть?» — промелькнуло в голове Карла. — «Третий? Но кто? И почему она говорит по-немецки?»

— А точно сработает? — послышался голос третьего. Но из-за шума кем-то открытого крана, Карл не смог опознать голос.

— Точно. Но, смотри, с дозировкой не перепутай. А то, действительно, потом могут быть плачевные последствия. Выпьешь стакан «этого» за пятнадцать минут до вашего инструктажа, и тебя уж точно не допустят к полетам.

— А со мной серьезного ничего не случится?

— Нет, просто немного повысится кровяное давление и пойдет кровь носом. Потом полдня поспишь и будешь чувствовать себя, как новенький. Но не беспокойся, раньше среды оно тебе не… — Дикий хлопок и рокот из-под крана заглушили все звуки.

— «Наверное, отвар Мелен случайно попал в водопровод».

— А то, про что я тебя спрашивала, постарайся достать в течение ближайшей недели.

— Хорошо.

Вне сомнений, Карлу была знакома эта интонация. Быстро перебирая в голове образы своих сослуживцев, он пытался вспомнить их голоса. Но по одному ясно услышанному слову очень трудно было узнать человека, хотя, безусловно, они были очень хорошо знакомы.

— «Мелен знала обо мне много такого, что гражданскому человеку из-за ограды из колючей проволоки не разглядеть. Но кто именно этот таинственный „Мистер Х“?»

— Ну, тогда до скорого. Встречаемся, как и условленно, там же, в то же самое время.

— «Спасибо за точность».

— Bon voyage[37]. — прохрипел Жан.

В ответ на прощанье Жана «Мистер Х» предусмотрительно промолчал или попрощался очень тихо. В любом случае, Карл, больше ничего не услышав, решил, что аудиенция закончена. Поставив стул на место и поправив гардину, он уселся на свое прежнее место. Запаха он уже не чувствовал — наверное, привык.

— Тебе здесь не было без меня скучно? — только через четверть часа войдя в комнату, спросила Мелен.

— «Нет, я ведь слышал весь ваш разговор».

— Я тут журнальчики листал, — добавил он вслух к мысленно сказанному, указывая на кипу разбросанных на кровати журналов.

— Oh! La! La![38] — произнесла она, представляя, как все это ей потом придется убирать.

— Я тебе помогу.

— А куда же ты денешься?

Поднявшись с кресла, он стал помогать Мелен, убирая им же специально устроенный бардак.

— Слушай, а этот Этьен Жоме, кроме того, что он такой «супер-колдун Вуду», кто он такой вообще? Почему ему пришлось в такой спешке делать отсюда ноги?

Укор в глазах Мелен был лучше любого ответа. Он быстро согнал блуждающую улыбку с лица Карла, вернув в привычные рамки их общение.

— Я, может, что-то не то спросил?

— Да. Все. И давай договоримся на будущее, чтобы это имя ты больше никогда не упоминал. Забудь его.

— Но мы здесь одни, и мне кажется, я имею ПРАВО знать, кто тот человек, благодаря которому я очутился здесь. А то, кроме того, что он до войны был аптекарем, я ничего и не знаю.

— Право? — медленно повторила за ним Мелен. — Знаешь, есть такая поговорка: «Меньше знаешь, лучше спишь». Она к твоему незабвенному чувству любопытства подходит больше всего.

Бросив на журнальный столик стопку собранных журналов, она закурила.

— Он работал над очень серьезной операцией по вербовке одного «господина» из контрразведки. В последний момент все сорвалось, и нам срочно пришлось его эвакуировать. Большего, для твоей же безопасности, тебе знать не надо.

— А вы в последнее время, случайно, не собираетесь проводить каких-нибудь «серьезных операций»? Например, разнести к чертовой матери склад с боеприпасами нашего полка?

— А почему ты спрашиваешь? — сильно насторожившись, спросила Мелен.

Карл ожидал совершенно другой реакции и прогадал. Теперь же надо было как-то выкручиваться, а то она вмиг могла догадаться о том, что не так давно он сказал «про себя».

— Ну, мало ли. Может быть, пришлось бы еще кого эвакуировать, тогда взяли бы и меня прицепом. А я с удовольствием бы сейчас махнул в страну часов, сыра и шоколада.

— Не сомневаюсь.

По ее интонации можно было понять, что Карлу опять повезло. Он отвертелся.

— Все, на сегодня хватит разговоров, я устала. Давай, проваливай в свою комнату, — безапелляционно произнесла она, выставляя Карла за дверь.

— А как же наше прошлое? — сделав печальную гримасу, спросил он, намекая на интимные подробности ее рассказа.

— Наше прошлое — у нас в прошлом.

Громкий хлопок двери возвестил на весь дом о выдворении Карла из спальни, после чего из комнаты Жана послышалось довольное хихиканье. По-видимому, он тоже любил подслушивать чужие разговоры и теперь, узнав о неудаче Карла, даже и не думал скрывать свои эмоции.

— «Ну и пошли вы все к чертям собачим…».

* * *

Уже который час он ворочался в кровати не в состоянии уснуть. Его голову продолжали будоражить мысли о том, как разгадать загадку и узнать имя той таинственной личности, разговор с которой подслушал не так давно.

— «Сколько же сейчас времени?»

Обернувшись к часам, висящим на противоположной стене, он разглядел на голубоватом от лунного света циферблате точное время.

— «2:49. Ничего себе. Уже и Жан перестал по коридору носиться, а я все уснуть не могу. Надо было у Мелен попросить снотворного. Теперь-то уж точно поздно».

Из-за бессонницы в голове водоворотом крутилась череда того, что с ним произошло накануне. Хотя, может быть, именно из-за того, что в голове варилась такая каша, он до сих пор не мог уснуть.

— «Вот лиса. „Наше прошлое у нас в прошлом“. А зачем так было меня заводить?» — Карл нащупал на груди массивный серебряный крест, «подаренный» Хильдой. — «Да, по-свински я все— таки с ней поступил. А кто мог знать, что она вообще приедет? Мы же с ней после госпиталя всего только два раза виделись. Все времени не было. Теперь-то его уж точно не будет», — на него накатили воспоминания, связанные с Хильдой, и на душе вдруг стало как-то тоскливо.

— «Нет, однозначно, надо будет с ней объясниться, причем прямо завтра. У меня время до вечера есть, так что я все верну, как было. Ох, уж эта Мелен. Голову даю на отсечение, что она все специально подстроила. И было бы не так обидно, если бы между нами действительно что-то было. А тут, какой-то невинный поцелуй. Два раза. Если она следила за нами с самого начала… Нет, на ее месте я бы тоже немного попсиховал. Но это же все не смертельно».

Карл обернулся еще раз, чтобы посмотреть на часы.

«2:55. Время, что, на месте топчется? Мало того, что уснуть не могу, так оно еще тянется с черепашьей скоростью», — заворочавшись под одеялом, он попытался принять более удобную позу.

— «И все-таки это был Отто», — опять в памяти всплыл недавно подслушанный разговор, — «Он ради этой ведьмы что угодно сделает. Четыре месяца со мной уже не разговаривает. Ну и какого черта ты передо мной эту комедию ломаешь, раз у вас все так славненько происходит. Или, может, не он?»

Его взгляд остановился на окне, за которым вовсю правила хозяйка луна. Из-за отсутствия ночного освещения, а также благодаря светомаскировке, она была единственным светилом на всю округу. И с работой своей справлялась лучше любого «прожектора».

Едва заметный ветерок от беззвучно закрывающейся двери пролетел по комнате, и тут же на спине и лбу Карла выступили холодные капельки пота.

— «И все-таки, Жан, ты, наконец, решился».

Больше всего его поразило то, как ЕМУ бесшумно удалось открыть проклятущую дверь, тогда как в этом «ведьмином доме» скрипело абсолютно все, начиная от половиц и дверей и заканчивая маленькими ящичками серванта. Причем все звучало с разной тональностью, позволяя человеку, прожившему здесь больше недели, без труда по звукам отслеживать всех постояльцев дома.

— «Ну, ничего, подойди поближе. Сейчас я тебя неприятно удивлю».

Засунув руку глубже под подушку, он крепко обхватил рельефную рукоятку «снотворного» большим пальцем, сняв его с предохранителя.

— «Подходи, подходи, не бойся. У меня для тебя есть что-то вкусненькое».

Шагов слышно не было, только едва ощутимое дыхание и какой-то незнакомый, мягкий запах, быстро расплывавшийся по комнате.

— «Раз, два, три».

— Ну что, сволочь, а это ты видел?

Резко вскочив и обернувшись лицом к двери, он встал на колени посередине кровати, обеими руками сжимая люгер, направленный в сторону опасности.

В следующее мгновение, чья-то тень, словно пролетев по комнате, устремилась в темный, дальний угол. Определенно, это мог быть кто угодно, но только не Жан. Если бы со своей тучностью он попробовал с места прыгнуть назад, то от грохота его приземления проснулся бы весь квартал.

— Кто здесь? А ну, выходи на свет.

Самостоятельно подойти к двери и повернуть рубильник, Карл почему-то не решался. Постепенно его глаза стали привыкать к кромешной тьме после непродолжительного созерцания лунного света.

— Я не шучу, а ну выходи. У меня пистолет, — он махнул им в сторону широкой полоски света, растянувшейся от края кровати до середины противоположной стены.

Нервное напряжение Карла с каждой секундой все возрастало. Сейчас он готов был начать пальбу из-за любого неосторожного шороха. А тот факт, что это был не Жан, а кто-то другой, вызывало еще большее волнение, накаляя обстановку до предела.

— Повторяю, я не шу…

— Я уже поняла. Ты не шутишь, — послышался из темноты знакомый женский голос. — Если ты и дальше будешь так громко орать, то о моем визите узнает вся улица.

— Это ты? Какого черта ты бродишь здесь в… — Карл посмотрел на часы. Они показывали половину четвертого утра. — «Что за чертовщина, я же пару минут назад смотрел. Было без пяти минут три, куда полчаса делись???»

— Что-то не так? — заметив его пристальный взгляд, отозвалась Мелен.

— Да нет, все нормально, — произнес Карл, переведя взгляд со стрелок часов на тень в дальнем углу. — Ты скажи лучше, чего тебе надо от меня в такую рань?

— А как ты думаешь, что порядочной женщине в половине четвертого утра нужно в спальне непорядочного мужчины, который много врет? Особенно в последнее время.

Мелен начала медленно двигаться к лунному отблеску, прижимая ладони к стене и словно пытаясь влиться в нее.

— Я смотрю, полнолуние здесь действует на женщин по-особому.

Дойдя до середины комнаты, Мелен остановилась в самом центре освещенного участка, после чего, повернувшись, стала медленно приближаться к кровати. Под ее белым, прозрачным пеньюаром абсолютно ничего не было, а идеально отточенная фигура завораживала взгляд, не давая отвести его в сторону. Впрочем, любоваться на полуобнаженную нимфу с бледно-голубым цветом кожи Карлу пришлось недолго. Дойдя до края кровати, Мелен неожиданно вышла из тени. Все это время она наблюдала за ним из темноты, и, судя по едва заметной улыбке, эта «игра» доставляла удовольствие не только ему.

— Ты так и будешь им в меня целить?

— О, извини, я это… — быстро опустив оружие, Карл тут же поставил его на предохранитель и теперь не знал, куда деть, чтобы не объяснять Мелен, за кого он ее принял.

— Я уже поняла, что ты не меня ждал.

— Нет, я просто не люблю, когда ко мне вот так вот, ночью… — он сделал какое-то нелепое движение рукояткой люгера в сторону двери, смысл которого со стороны, наверное, не понял бы даже он сам.

— Странно. Обычно мужчинам такие фокусы нравятся. Может, мне уйти?

— Нет, не надо, — моментально выпалил он.

Аккуратно взяв пистолет, Мелен небрежным движением швырнула его в тот самый угол, из которого только что вышла. Но, как ни странно, грохота не последовало. По-видимому, он угодил в лежавшие у входа сапоги.

— Неплохой бросок.

— Это один из моих самых незначительных талантов, с которыми ты сегодня познакомишься.

— Я весь в предвкушении.

Незаметным движением она избавилась от того, что на ней было, представ перед Карлом в образе Афродиты, выходящей из пенистого моря. Только вместо воды был лунный свет, а солнечное утро заменяла непроглядная ночь.

— Как тебя зовут? — произнесла она, обвивая его своим телом.

— Карл, — даже не задумываясь, ответил он.

— Нет, я хочу знать твое настоящее имя?

— А-а, настоящее… Андрей.

— Andre[39], — нежно произнесла она. — У тебя красивое имя.

— Ты все равно лучше.

Мягкий, приятный запах действовал опьяняюще, унося все дальше от земных забот, в тот мир, куда мог попасть каждый «непосвященный». Но тот коридор, в который вела его она, был известен не каждому.

Глава 11

6 октября 1943 г.

I/JG 26.

— Как ты думаешь, что это наши задумали?

Хельмут стоял возле окна и с любопытством наблюдал за тем, что творилось на базе. Там подходили к концу приготовления к какой-то крупной «заварушке», из-за которой уже второй день полк напоминал растревоженный улей, соответствуя своему радиопозывному имени.

— Сегодня перед завтраком докладываю Кюстеру, — все так же монотонно продолжал Хельмут, думая, что его кто-то слушает, — а он меня вместо «доброго утра» спрашивает: «Почему вы сегодня в наряде?» — Ну, я, не задумываясь, сразу же сдал Шефа. А тот стоит, дурень, глазами хлопает, ничего понять не может, как же он так мог просчитаться. А ведь вчера утром сам меня с наряда снял, сдвинув график.

Хельмут с облегчением выдохнул воздух.

— Да, что не говори, а я себе даже не представляю, как бы жил без него. Он меня своими дурацкими наказаниями бережет, как сына родного. Я уже и не помню, когда последний раз был в дежурной смене.

Обернувшись, Хельмут, наконец понял, что его никто не слушает. Единственный «неблагодарный слушатель», которому все это и было адресовано, сидел сейчас за обеденным столом мрачнее тучи, рисуя химическим карандашом чертика на тыльной стороне тарелки. Стандартный штамп свастики приходился тому как раз на грудь, из-за чего получалось, будто производители тарелок наградили его орденом.

— Ты меня вообще слушаешь? Какая муха тебя укусила?

Ответа опять не последовало. Карл с какой-то отрешенностью продолжал дорисовывать кисточку хвоста чертенка, который сейчас во всю хозяйничал в его голове, не давая забыть лица тех, кто через каких-то пару часов «станет историей».

Во время завтрака все они были в приподнятом настроении. Шутили, смеялись, даже не подозревая, что их ждет впереди. А он почему-то боялся смотреть им в глаза. Как будто, как только это сделает, тут же провалится в ад.

— К нам, кажется, гости. Что-то у меня плохое предчувствие. — Продолжал «сам с собой» беседовать Хельмут.

Плохое предчувствие и вправду его не подвело. Посыльный, которого он заприметил еще издали, со всех ног несся в сторону столовой. И вскоре с шумом отворив дверь, ворвался в помещение.

— Чего тебе надо? — не дал ему даже опомниться Хельмут.

Зная крутой нрав оберлейтенанта, тот моментально вытянулся по струнке, принявшись докладывать.

— Разрешите обратиться?

— Валяй, — небрежно кинул он, оседлав стул.

— Вас вызывает к себе оберст Кюстер. Он в центральном ангаре на инструктаже.

— А что он от меня хочет?

— Не могу знать, но, по-моему, там кому-то стало плохо.

— Вот сволочь, — непроизвольно вырвалось у Карла.

Теперь все встало на свои места. Последние двое суток он только и думал что о сегодняшнем дне, путаясь в догадках и предполагая разные пути развития. Но такой вариант он почему-то совершенно не предусмотрел — «Почему Хельмут, а не „молодняк“? Неужели вместо этой сволочи Отто на верную смерть должен идти именно он?»

— Ты чего?

— Да вот, — Карл, пытаясь скрыть истинную причину своего поведения, поднял вверх карандаш. — Сломался.

— Вас, кстати, он тоже вызывает, — на этот раз обернувшись к Карлу, произнес посыльный.

— Меня?

— Да, вас.

— Ну, Карл, раз и тебя вызывают, то дела действительно плохи.

— Поднявшись со стула, Хельмут направился к вешалке. — Пошли, пока они без нас не улетели.

* * *

Госпиталь № 56/358.

Кто-то негромко постучал в дверь кабинета доктора Коха, и после дежурного «войдите» дверь отворилась. На пороге стояла Хильда. Она была, как всегда, безукоризненна, представляя собой образцовый пример того, какой должна быть молодежь в трудные для страны годы.

За ее спиной стоял невысокий плотный мужчина в форме полковника медслужбы, с глубокими морщинами на лице и почти белоснежными, седыми волосами. На вид ему можно было дать чуть больше шестидесяти. Доктор Кох сразу узнал в нем своего коллегу доктора Лансена, с которым был знаком не один десяток лет, искренне считая своим другом.

— К вам пришли, герр доктор.

Доктор Кох тем временем уже успел встать из-за стола, выйдя навстречу гостю.

— Хайнц, дружище, почему же ты не предупредил, что приедешь? Я бы подготовился и встретил тебя более достойным образом.

— К сожалению, это обстоятельства. Иначе мы бы с тобой еще не скоро увиделись.

— Ну, раз мы увиделись, то, скорее, все-таки к счастью.

— Да, пожалуй.

Они обменялись крепким рукопожатием. После чего доктор Кох на правах хозяина сопроводил друга к небольшому кожаному дивану, напротив которого стоял журнальный столик с аккуратно сложенными газетами и журналами.

— Чай, кофе или что-то покрепче?

— Что-то «покрепче» для меня уже давно под запретом. Давай лучше чайку.

— Хильда, будьте так добры, приготовьте, пожалуйста, два чая. Один без сахара.

— Я помню, герр Кох.

Она поспешно удалилась в смежную с кабинетом комнату, которая была для доктора и комнатой отдыха в редкие минуты затишья, и местом ночлега, а заодно и кухней.

— Ну что, рассказывай, как у тебя дела, — первым завел разговор доктор Кох. — Мы наверное уже месяца три-четыре не виделись?

— Шесть.

— Да? Вот время бежит. Кажется, что только на прошлой неделе разговаривали, а оказывается, что уже прошло целых полгода. Ну, рассказывай, как там твои поживают. Как Марта, как Пауль?

После упоминания о сыне Лансен заметно посуровел. Поспешно потянувшись к нагрудному карману, он вытащил из пачки сигарету и закурил.

— Пауль сейчас где-то под Петергофом. Уже второй месяц от стервеца ни слуху, ни духу.

— Да не волнуйся ты, — тут же попытался успокоить друга доктор Кох. — Война людей нашей профессии щадит, и с ним все будет в порядке. Зарылся где-нибудь по уши в работу, вот времени и нет. Ты же сам знаешь, что там сейчас творится.

— Пусть только появится, я ему эти самые уши… — доктор Лансен нервно затушил окурок в пепельнице. — Вот скажи мне, почему он, молодой, здоровый, там жизнью рискует? А я здесь, старый пень, в Биаррице[40] косточки свои грею под нежным французским солнцем. Зачем они все это затеяли? Почему, скажи мне, пожалуйста, погибают самые молодые и лучшие наши ребята? Во имя чего? Если война продлится еще хотя бы год, то «Он» для Германии сделает то же самое, что и Наполеон в свое время для Франции. Загубит лучший генофонд нации.

— Ты не хуже меня знаешь, что это не наше дело.

Доктор Кох с легкой опаской посмотрел на приоткрытую дверь, за которой хозяйничала Хильда, готовя им чай. Лансен моментально перехватив взгляд, все понял, тут же охладив свой пыл.

— Может быть, ты и прав.

— А как Марта? — перевел разговор в другое русло доктор Кох.

— Да что с ней будет? Сидит себе дома, очаг бережет, — при упоминании о жене переживания за сына сменились легким безразличием.

— Пишет, правда, что и в Берлине сейчас тоже неспокойно. Авианалеты происходят по несколько раз на день. Кстати, я к тебе приехал именно по этому поводу.

— То есть? Какое я имею отношение к бомбардировкам Берлина? — на его лице возникло неподдельное изумление. Ход мысли доктора Лансена явно завел его в тупик.

— Ну, не к бомбардировкам именно, а к людям из этой «отрасли», если можно так выразиться. Помнишь, перед той летней кампанией на Курском выступе ты присылал ко мне летчика на обследование? У него была контузия второй степени с признаками амнезии.

После небольшой паузы доктор Кох утвердительно качнул головой.

— Да, у него было проникающее ранение плеча и растяжение обеих лодыжек. Его фамилия, если я не ошибаюсь, Меер, нет, Маер. Точно, Маер.

— Да, да, да, именно он.

Доктор Лансен, склонившись над портфелем, извлек лист бумаги с множеством резолюцией в левом верхнем углу и, быстро пробежав по документу глазами, протянул его доктору Коху.

— На, полюбуйся.

Не торопясь, вытащив очки из футляра, тот быстро ознакомился с содержимым документа.

— Ну и как тебе это?

— Что за бред? — произнес вместо ответа доктор Кох, возвращая бумагу Лансену. — Им там, что, заниматься больше нечем? Впервые вижу такую дурь.

— Вот, вот. А представляешь, как я «обрадовался»? У меня сегодня должны были быть три операции, я уже не говорю обо всем остальном. И вместо этого мне приходится рыскать по этой глуши в поисках непонятно кого. Его, видите ли, без разрешения медкомиссии допускают к полетам. Вот и посылали бы эти бумажки их начальству. Пусть у них головы болят, если он такой особенный.

В соседней комнате что-то со звоном разбилось и, судя по характерному звуку, в самые что ни наесть вдребезги. У доктора Коха тут же возникло тревожное предчувствие, что это был предсмертный зов его любимого фарфорового сервиза на четыре персоны, который он повсюду возил с собой в напоминании о доме.

— Хильда, я надеюсь, это был не сервиз? — с угасающей надеждой в голосе спросил он.

— Мне очень жаль, герр доктор. Я случайно. — прозвучал в ответ едва слышный, растерянный голос.

— Вот черт.

— А я к тебе приехал вот по какому поводу, — не унимался со своими проблемами доктор Лансен. — Мне нужно, чтобы ты выделил человека, который смог бы указать дорогу до этой самой части. Как ее там? А вот, I/JG 26.

— Где же я тебе такого следопыта найду? Лично я понятия не имею, где этот аэродром находится. Впрочем, как и все остальные.

Хотя водители могут знать, но они приедут только под вечер. Даже не знаю, как тебе помочь.

— Герр Кох, можно я покажу дорогу? — Откуда-то сзади раздался взволнованный голос Хильды. Она стояла в дверях, нервно пытаясь сложить две половинки, на которые раскололась одна из чашек. В ее глазах читалось безудержное отчаяние, которое не смог выдержать даже доктор Кох со своими стальными нервами.

— Да, конечно, — после легкой заминки произнес он, — а вы точно знаете, где это находится?

Ее утвердительный кивок был лучше любого убедительного ответа.

— Ну, раз чая сегодня не будет, тогда в путь, — произнес доктор Лансен, поднимаясь с дивана. — После обеда мне еще надо заскочить в Вийе-Бокаж.

* * *

I/JG 26

Незаметно прошмыгнув в ангар, Хельмут и Карл пристроились позади столпившихся у самого входа техников. От их комбинезонов исходил характерный запах машинного масла, авиационного керосина и еще бог весть чего, делая долгое нахождение рядом попросту невыносимым. Впрочем, самим техникам на это было глубоко наплевать. Ведь для них этот запах уже давно стал чем-то обыденным и незаметным, и им искренне было непонятно, чем он так раздражает окружающих.

— Так, у техников вопросы есть?

— Нет, — после небольшой паузы ответил их начальник майор Гуденгаст.

— Тогда свободны, — продолжил Бренеке. — Через 32 минуты вылет. Все машины должны быть в полной боевой…

— Все по местам, — продублировал команду майор. И вся «масса» в черно-зеленых комбинезонах с легким гомоном направилась к выходу. — Старшие групп доведите распоряжение господина оберста до своих подчиненных. И не забудьте о прерывателях. Каждую машину я буду принимать лично.

— Да, проваливайте, господа, проваливайте, — морща нос, напутствовал их Хельмут, — без вас здесь будет значительно легче дышать.

По мере их выхода в ангаре становилось все просторнее. Вскоре в помещении осталось только человек двадцать пилотов, сидящих в раскладных креслах напротив большого деревянного стола, за которым, кроме Кюстера и Бренеке, находились медик Липерт и начальник метеослужбы хауптман Весредау.

Бегло пробежав взглядом по присутствующим, Карл к своему изумлению обнаружил человека, который, по его убеждению, никак не должен был здесь находиться. Чувство ненависти вдруг резко сменилось глубоким удивлением и окончательным непониманием происходящего.

— «Неужели я и здесь просчитался?» — тут же подумал он.

Отто спокойно сидел в третьем ряду и о чем-то беззаботно перешептывался с Клаусом. По пышущему внешнему виду трудно было сказать, что у него проблемы с кровяным давлением.

— А, вот и вы. Как раз вовремя, — заметил их Шеф. — Хольцер, вы заступаете во вторую штурмовую группу вместо лейтенанта Губера.

— Губера? — вместо Хельмута переспросил Карл.

— Да, Губера. Ему стало плохо, и прямо на инструктаже он потерял сознание. От переутомления, наверное.

— «Знали бы вы, от чего он переутомился», — тут же про себя парировал Карл.

— Поэтому вместо него пойдете вы, Хольцер. Молодых я брать не могу. Мы их за неделю даже «обкатать» не успели, а задание слишком ответственное. Свой наряд можете сдать Маеру.

— Есть, — тут же козырнул Хельмут.

На его лице сияла счастливая улыбка, как будто сейчас его отправляли не в бой, а в долгосрочный отпуск, и из-за этой самой улыбки Карлу стало еще больше не по себе.

— Не переживай ты так, в столовой еще никто не умирал. Это я тебе как «ветеран» говорю. На, держи, — достав из кармана большую столовую ложку из нержавеющей стали, он впихнул ее в руку Карла. — Наряд сдал. — После чего, дурачась и изображая строевой шаг, направился в сторону ближайшего свободного стула.

— Маер, можете идти, — небрежно кинул Шеф, ставя точку под проделанной рокировкой.

— А для тех, кого с нами не было, повторяю. Второй штаффель работает в прикрытии. Радиопозывной «Белая команда». Истребителей противника не ожидается, но вполне вероятно, что они пошлют ближнее сопровождение. Так что будьте начеку. Первый и третий штаффель работают по бомбовозам. Радиопозывной, соответственно, «Черная команда». По предварительным сведениям разведки, будет три волны, общей численностью в 200—250 единиц. Цель их налета, предположительно, Реймс, Компьен и электростанция в Поршвиле. Но главный удар должен быть нанесен по Алансону. Они думают, что сегодня туда должен прийти состав с 17-й бронетанковой «гренадерской» дивизией «SS». Но вместо этого их будет ждать радушный прием наших зенитчиков. — По классу прокатился одобрительный ропот и едва слышимые комментарии.

— Тем не менее, — продолжил доклад Шеф, — несмотря на поддержку, мы должны выложиться по максимуму, чтобы до цели дошло как можно меньше самолетов. Кроме нас, в операции участвует группа «A». Фокеры из III/JG27 полка, работающие двумя штаффелями. А во втором эшелоне в районе Флер будет находиться группа «С», I/JG300, из сводной группы ночных истребителей Bf.-110. Толку от них, как вы сами знаете, не особо много. Так что вся тяжесть операции ложится на наш первый эшелон. Всего нас вместе с III/JG27 должно быть тридцать две единицы. Этого вполне достаточно для успешного проведения данной операции. Встречаемся с группой «А» в береговой зоне квадрата 34/98, на высоте 8500 метров. Первый и третий штаффель поведу я, а руководить «Белыми» будет командир второго штаффеля хауптман Кауфман.

По ангару пронесся легкий смешок, и голос, видимо, принадлежащий Клаусу, произнес вслух отрывок из поэмы, преследовавшей Рихарда Кауфмана с того самого момента, как ему присвоили капитана и поставили командовать вторым штаффелем:

— Хауптман Кауфман нас в бой поведет,

Из которого назад никто не придет.

Смех перерос в бурные овации, но они были не долгими. Негромкий голос оберста Кюстера моментально отбил желание веселиться, быстро напомнив всем присутствующим, где они находятся.

— Прекратить балаган. Хауптман Кауфман, наведите порядок в своем подразделении. Что у вас там за панибратство творится? Начальник вы или кто? То же касается и вас, майор Бренеке. Вы, как мой заместитель, должны понимать это лучше других.

В ангаре воцарилась тишина.

— Продолжайте, майор Бренеке.

— У меня, в общем-то все. Мои задачи знают. Хотя нет, кое-что еще есть, — обведя взглядом присутствующих, он остановил его на Ганзе, который о чем-то беззаботно шептался с лейтенантом, неделю назад прибывшим с Востока.

— Сегодня лейтенант Циндлер идет моим вторым номером вместо оберлейтенанта фон Ливена. А вы, фон Ливен, будете первым номером в третьем звене.

— Есть, — слегка улыбаясь и косо посматривая в сторону Ганза, отрапортовал Отто.

— А вы все поняли, Циндлер? — обратился Шеф к растерянному Ганзу.

— Так точно.

— Вот и хорошо. А то над вами уже скоро вороны смеяться будут. За два года службы один сбитый самолет. Да и тот в составе группы.

— Два, — поправил его Ганз.

— Что два?

— Два самолета в составе группы.

По ангару опять прокатился легкий смешок.

— Целых два? — делая круглые глаза, с выражением произнес Бренеке, что вызвало бурный смех даже у Кюстера. — Ну, тогда, Циндлер, я перед вами снимаю шляпу. Вы определенно здесь засиделись. Пора вам полк давать.

— Лучше сразу дивизию, — из общего смеха выкрикнул кто-то справа.

— Ну, ничего, Циндлер, сегодня на пару собьем третий, и сразу пойдешь на повышение.

Слова Шефа сорвали новый гвалт хохота.

— Так, все, заканчиваем веселиться, — Бренеке сел, уступая свое место хауптману Весредау. — Метеослужба докладывайте.

С места поднялся пожилой капитан, который медленно стал зачитывать метеосводку на ближайшие пять часов.

— Ветер юго-западный 3—6 метров в секунду. В районе проведения операции низкая облачность…

Все внимательно слушали доклад синоптика. Только поглощенный своими проблемами Ганз, казалось, совершенно ничего не замечал. Сама по себе операция должна была быть довольно опасной, раз столько сил стянули. А перспектива находиться в этой мясорубке рядом с Шефом, который постоянно лез в самое пекло, делало задание еще более рискованным. Повернув голову, он еще раз посмотрел на своего недавнего собеседника, безмятежно слушавшего метеосводку. Ему-то и предстояло в скором времени стать вторым номером у Отто.

— «Ну и повезло же тебе, балбес», — без всякой зависти и злости, на которые он попросту был не способен, подумал Ганз. Мелкой дрожью в пальцах к нему подбирался страх.

— У кого какие вопросы? — опять поднялся Шеф, когда свой доклад закончил хауптман Весредау.

Молчание было ответом.

— Вы что-то добавите, господин оберст?

— Нет, кроме того, что я всех жду дома с победой. Наша разведка здорово потрудилась, готовя эту операцию. Теперь, ребята, ваша очередь. Хайль Гитлер!!!

— Хайль! — эхом разнесся по ангару ответ на приветствие.

На пол с шумом упало несколько раскладных кресел, и все вытянулись по стойке «смирно», моментально забыв про недавнее беззаботное настроение.

— Пять минут перекур, — произнес Кюстер, посмотрев на наручные часы, — и по машинам.

Не теряя времени, все быстро потянулись к выходу, и на Карла, стоящего возле выхода, навалился плотный людской поток, преодолеть который оказалось не таким уж легким делом. Дождавшись момента, он выхватил из общей массы людей нужного ему человека, ловко уводя его в сторону.

— Чего тебе? — судя по взгляду Клауса, ему сейчас совершенно не хотелось любезничать с Карлом. К тому же к ним приближался Рихард с выражением лица не евшего несколько дней людоеда из племени лестригонов[41].

— Где Губер?

— А зачем он тебе?

— Нужен.

— Посмотри в каптерке, — Клаус указал на небольшое подсобное помещение, находящееся в самой глубине ангара. — Его, кажется, туда отвели.

Больше не говоря ни слова, Карл уверенным шагом направился в указанном направлении. Он совершенно не представлял, что будет дальше делать. Но сейчас его это почему-то совершенно не беспокоило.

Рывком открыв дверь, он шагнул вовнутрь. Посреди каптерки сидел Губер с запрокинутой вверх головой, а вокруг суетились два санитара, изо всех сил стараясь ему помочь. По-видимому, при изготовлении «напитка» он слегка перестарался, и теперь кровь из его носа хлестала, словно из прорвавшей водопроводной трубы, даже и не думая останавливаться.

— Ребята, а ну-ка идите-ка прогуляйтесь, — прямо с порога обратился он к санитарам.

От неожиданности его появления те остались стоять как вкопанные.

— Вы что не поняли, я сказал все ВОН!!!

Санитары, нерешительно переглянувшись, посмотрели на Губера. И только после его утвердительного кивка удалились, предусмотрительно не став закрывать за собой дверь.

— Чего тебе надо? — произнес Губер, смотря на Карла краем глаза из-под окровавленного платка.

— Ты сейчас пойдешь к Кюстеру, — резким выпадом ноги Карл закрыл дверь. — Скажешь, что у тебя все нормально, и пойдешь на боевой.

— Не понял?

— Чего ты не понял? Я все знаю. Она все мне про тебя рассказала. К тому же я находился за дверью, когда тебе передавали эту «отраву».

После слов Карла, Губер слегка переменился в лице.

— Я не понимаю, о чем ты говоришь?

— Не понимаешь? — Карл, осознавая всю тупиковость разговора, решил действовать по-другому.

— Ну ладно, — расстегнув кобуру, он вытащил пистолет, положив его на стопку папок, выложенных на столе. — Я тебе соврал, она мне ничего не говорила, а ваш разговор я подслушал… Честно говоря, не думал, что это ты… Я Отто подозревал.

При упоминании имени Отто, Губер едва заметно улыбнулся.

— Но я точно знаю, что ты знаешь, кто я такой. Поэтому, если наш разговор и дальше пойдет в том же русле, я не посмотрю, что мы с тобой на одной стороне и… В общем, выйдет отсюда только один. И поверь мне, это будешь не ты.

Губер, не торопясь, повернул голову. Все его тело содрогалось мелкой дрожью — он смеялся. А хитро прищуренные глаза пренебрежительно прожигали Карла насквозь.

— Так в чем ты подозревал Отто?

Не в силах противостоять прямому взгляду, Карл, резко отвернув в сторону, выхватил лежавший на столе пистолет, направив прямо в лицо Губеру. — «Неужели я ошибся, и он здесь не причем. Тогда почему пошла кровь носом? Ведь таких совпадений не бывает. А если бывает, то это конец…», — мир вокруг поблек, перед глазами все плыло. В отчаянии, слыша только его презрительный негромкий смех, Карл нажал на спусковой крючок. Но тот каменной глыбой продолжал стоять неподвижно. Быстро поняв, в чем дело, он потянулся к предохранителю, но тут воплем раздался голос Губера, сорвав с глаз пелену забвения.

— Постой. Я, все… я сдаюсь.

— Что? — не веря услышанному, переспросил Карл.

— Я сделаю все, что ты хочешь. Только объясни, зачем тебе это нужно?

— Как зачем? — считая, что очевидность ответа должна быть понятна каждому. — Вместо тебя поставили Хельмута.

— Ну и что? Он же фриц. Какое тебе до него дело?

Опустив пистолет, Карл, облокотившись на стену, медленно сполз вниз.

— Так-то оно так, но он шкуру мою спас. И я не могу позволить, чтобы он вот так по глупости…

Очередная волна чего-то тяжелого накатила сверху, давя только одной-единственной мыслью — о собственном бессилии.

— Слушай, а как ты вообще попал к Мелен? — непонятно к чему вдруг спросил Карл.

— То есть, попал к Мелен?

— Ну, ты же немец, как же ты можешь?

— А, ты об этом. Я немец только наполовину, по линии отца, а так считаю себя поляком. В 39-м я служил офицером в ВВС. Только подпоручика получил, а тут война. На второй день мой П-25[42] сбили под Гданьском. И я тут же попал в плен. Потом был фильтрационный лагерь, вот тут-то они и раскопали, что я наполовину немец[43], предложив перейти на службу в Люфтваффе. Я согласился, что от меня толку за колючей проволокой??? Меня направили во вновь сформированный полк ПВО VIII/JG18 под Краковом, где на вооружении были наши старенькие истребители, доставшиеся немцам в качестве трофея. Там я быстро освоился, а потом через брата вышел на Сопротивление. После были курсы переподготовки и направление сюда, где «контора» вывела меня на «группу Мелен».

— Контора?

— Да, контора. — Губер махнул куда-то неопределенно в сторону Запада. — Слушай, ты извини, что все так вот вышло. Знаешь, если даже сейчас я сам пойду к Кюстеру, он все равно не допустит меня к полету.

Карл, казалось, уже совсем не слушал его, весь погруженный в себя. По всему его виду можно было понять, что мыслями он находится где-то очень далеко, а все его внимание было приковано к одной-единственной точке на плакате, висящем над дверью в каптерку.

— Где? — неожиданно вскочив на ноги, почти прокричал он.

— Что?

— «Ведьмино зелье»? Где этот чертов тюбик, который она тебе дала.

Губер стал как-то отрешенно бить по карманам. Потом, подняв глаза на термос, стоящий на столе рядом с полупустым стаканом какого-то буро-коричневого напитка, указал пальцем.

— Там. Один к литру.

— Давай его сюда. Сейчас мы все исправим.

— На, — протянул он термос, — но я совершенно не представляю, как ты собираешься им воспользоваться, времени почти нет.

Дверь широко отворилась, и в каптерку ввалился бедолага Гримм в полной летной выкладке и пристегнутым сзади парашютом. От ходьбы в таком наряде на его лице выступил пот, и неудивительно, ведь при каждом новом движении парашют в резонанс шага со всей дури лупил его по ногам, придавая дополнительно «поступательную» энергию. Чтобы хоть как-то держаться на ногах, ему постоянно приходилось придерживать его руками сзади.

— Господин лейтенант. Оберлейтенант Хольцер послал меня за вашей полетной картой.

Не говоря ни слова, Губер вытащил ее из планшета на левой ноге комбинезона и протянул Гримму.

— На.

— О-о. Спасибо. А что это у вас, кофеек? Можно мне? — не дожидаясь ответа, Гримм опрокинул содержимое стакана себе в рот. — У-у-у, какой горький. Сразу видно, настоящий.

Все произошедшее случилось так быстро, что они даже не успели отреагировать. Поставив стакан на место, Гримм своей дурацкой гусиной походкой направился снова к дверям, быстро исчезая из поля зрения.

— Ну, и раззява же ты, — выпалил Карл, засовывая пистолет обратно в кобуру. Его план только что рухнул, так и не успев толком начаться. — Вылей эту гадость куда-нибудь, пока еще кто-то «кофейку» не захотел.

Последовав за Гриммом, он хотел было его догнать, но прямо в дверях столкнулся лицом к лицу с Кюстером.

— Вы еще здесь, Маер? Зайдите ко мне после обеда. Нам надо кое о чем серьезно потолковать. Вы меня слышите?

Переведя взгляд с удаляющегося вприпрыжку Гримма на начинающего терять терпение командира полка, Карл автоматически отрапортовал заученной фразой.

— Так точно, господин оберст.

За спиной Кюстера стояли начальник медслужбы капитан Липперт и капитан Фреш из «особого отдела», который встретил Карла очередным «приветливым» взглядом, присущим каждому немецкому «чекисту», служащему в «SD».

— Да, и кстати…

— Господин оберст, господин оберст, — неистово завопили два санитара, внося в широкие ворота ангара еще одного «любителя кофе».

Сознание в его теле отсутствовало напрочь, а волочащийся по земле парашют превратился из средства спасения человека в «кару Господню» для тех, кто его на себе волок вместе с хозяином.

— Что с ним?

— Да вот, еще один сознание потерял. Бежал и прямо на ходу упал.

В руке у Гримма по-прежнему была зажата летная карта Губера. Голова при помощи санитаров была запрокинута вверх, а из ушей и носа сочились тоненькие струйки крови.

— Здесь, что, эпидемия началась, что ли? — эхом разнесся недовольный голос Кюстера. — Ну, кого я вместо него поставлю. Остальные же вовсе ничего не умеют.

Ответ на вопрос Кюстера пришел сам по себе. Вернее, он в него уперся глазами.

— Карл, как ты себя чувствуешь? — осторожно спросил он.

— Да вроде ничего, — не понимая до конца, куда тот клонит, нерешительно ответил Карл.

— Ты сможешь лететь?

— Я категорически против, господин оберст. У него нет допуска медкомиссии, — тут же вмешался капитан Липперт, который вместе с санитарами пытался привести в чувство оберфельдфебеля Гримма.

— Мне наплевать на допуск. Маер, сколько у вас часов-вылетов после аварии?

— Двенадцать. Семь на «Аисте» и пять на «Фридрихе».

— Все, вы идете вместо Гримма. Вы сможете?

— Ну, я не зна…

— Меня не интересуют ваши соплежуйские размышления. Мне нужен только ответ ДА или НЕТ.

Гробовая тишина воцарилась в ангаре. Все, затаив дыхания, ждали от Карла положительного ответа, даже ни на секунду не сомневаясь, что он может ответить как-то по-другому. Казалось, что даже Фреш и Липперт, находящиеся на другой чаше весов от мнения Кюстера, тоже не ожидали сейчас услышать ничего другого, кроме утвердительного ДА.

— Наверное, да, — произнес Карл, не выдержав всеобщего напряжения.

— Хорошо, тогда вы выступаете ведомым… У кого был Гримм?

— У Хольцера, господин оберст, — быстро отрапортовал дежурный.

— К Хольцеру. Ваши двенадцать часов гораздо больше, чем семь у Гримма в летной школе и полчаса у нас с разбитой вдребезги машиной.

— Но, господин оберст, у него же нет… — опять попытался вмешаться Липперт.

— Я еще раз для глухих повторяю. Мне наплевать на допуск и на всех медиков вместе с вами. Можете написать на меня рапорт хоть в министерство. А если вы и дальше будете стоять поперек моего пути, то в кабину я посажу именно вас. Больше у меня пилотов нет.

— А как насчет моего рапорта? — раздался негромкий голос капитана Фреша. — Я думаю, моему начальству не понравится тот факт, что вы нарушили наше распоряжение.

От бессилия того, что он не может поставить на место этого зарвавшегося наглеца, у Кюстера непроизвольно сжались кулаки. Медленно обернувшись, он так выразительно на него посмотрел, что тот не выдержав, отвернулся в сторону.

— Я, к счастью, подчиняюсь не Вальтеру Шеленбергу, а генштабу Люфтваффе под командованием рейхсмаршала авиации Генриха Геринга, поэтому впредь свои распоряжения извольте непосредственно присылать через мое руководство, причем в письменной форме.

Кюстер разошелся не на шутку. Казалось, еще чуть-чуть — и его негодование выплеснется наружу. Но он быстро взял себя в руки, став прежним, рассудительным и с виду спокойным начальником, коим все его так хорошо знали.

— Кстати, ЭТО, — на слове ЭТО он постарался особо акцентировать внимание, произнося его чуть ли не по буквам, — будет лучшим опровержением ваших бредовых гипотез.

— Ну, мы это еще посмотрим.

— Можете смотреть, сколько в вас влезет… Маер, — опять перевел он свое внимание с Фреша на Карла. — Займите немедленно свое место. Через несколько минут вылет.

Техники ловкими движениями избавили тело Гримма от подвесной системы с парашютом, чем изрядно облегчили работу санитаров, до сих пор тыкавших тому под нос нашатырем.

— Давай, Карл, быстрее, — подхватив с двух сторон, технари чуть ли не поволокли его к самолету. — Времени совсем нет.

На ходу они с не меньшей ловкостью, чем накануне, водрузили на него подвесную систему Гримма. Так что его «гусиный» бег ничуть не отличался большей изысканностью от прежнего владельца парашюта. С одной лишь разницей — ему все же удалось добраться до самолета без происшествий.

Когда же он, наконец, втиснулся в кабину, то в соседнем самолете увидел недоумевающего Хельмута, который, пытаясь привлечь внимание, замахал руками.

— Ты чего здесь делаешь? — услышал Карл его голос в динамиках наушников.

— Гримму дурно стало. И теперь я твой второй номер, — прижимая к шее ларингофон[44], прокричал Карл.

В наушниках раздался довольный смех Хельмута.

— Так ты, что, получается мой роттенфлигер[45]?

— Выходит, что да.

— Вот умора.

Ловкими, отточенными движениями старший механик стал запускать двигатель, и тот, несколько раз чихнув, выпустил большой клуб черного дыма, который, быстро растекаясь по обе стороны борта, очень скоро стал пепельно-белым, а после того как двигатель с ревом завелся и вовсе исчез. Быстро набирая обороты, машина Карла очень скоро присоединилась своим рокотом к монотонной вибрации всего аэродрома, напоминающего сейчас растревоженный улей.

— Хельмут, у меня нет полетной карты, — сильнее прижимая ларингофон, попытался перекричать ветер Карл.

— Ну и черт с ней, — в ответ вперемешку с негромким пощелкиванием радиоэфира послышался задорный голос Хельмута. — Я всю эту чертовую Нормандию могу с закрытыми глазами пролететь. Так что не дрейфь.

С взлетной полосы один за другим ввысь стали уходить самолеты второго штаффеля. Первым поднялся самолет Рихарда, который прямо после отрыва от земли резко взял в сторону, и с набором высоты пошел на круг. Следом за ним тут же устремился ведомый, четко повторяя маневр своего первого номера.

Повернув голову в сторону Хельмута, Карл увидел условный знак, и в тот же момент над головой хлопнула крышка фонаря, герметично закрыв его от окружающего мира. На ВПП с рулежки стали выходить машины первого и третьего штаффеля.

* * *

I/JG 26

2-е КП

— Я еще раз повторяю, господин полковник, я ничем вам помочь не могу. До десяти сорока пяти въезд на территорию полка категорически запрещен.

— Слушайте, лейтенант…— артерия на шее доктора Лансена начала пульсировать мелкой дрожью, а глаза стали, как у «оппонента» тореадора во время корриды, когда после нескольких уколов рапиры перед его носом начинают махать алым полотнищем, цвет которого он не может различить из-за своей физиологии. Но, тем не менее, это ни сколько не мешает ему поднять своего обидчика на рога, отбив тем самым всякое желание, вести себя впредь таким беспардонным образом.

— Вы, что, надо мной издеваетесь? Сначала вы двадцать минут пытались безуспешно вызвонить свое начальство. А теперь, когда выяснилось что ОНО не на месте, вы заявляете, что мне придется торчать здесь еще полчаса.

— Двадцать три минуты, — тут же поправил его дежурный по КП со спокойствием заправского тореадора.

— Так. Немедленно свяжитесь еще раз со своим начальником.

— Беймер, штаб, — без всякого энтузиазма продублировал команду лейтенант.

Беймер, на протяжении всего захватывающего представления, выполнявший роль «людских масс», запрокинув за спину автомат, нехотя направился в сторожку, и после недолгого диалога с кем-то на том конце провода, протянул трубку лейтенанту.

— Оберст Кюстер на проводе.

— Господин оберст. Дежурный по второму КП, лейтенант Феллер. Здесь находится полковник медслужбы Лансен и срочно требует, чтобы его пропустили к Вам.

— Требует? Что этому ослу от меня надо?

— Не могу знать.

— Так узнайте. Или мне самому вместо вас это сделать?

Прикрыв телефонную трубку рукой, лейтенант повернулся к Лансену.

— Господин оберст хотел бы знать цель вашего визита?

— Инспекторская проверка, — почти прокричал в ответ тот.

— Он говорит, что…

— Я слышал, что он там вопит, — не глухой. Пусть ждет конца «карантина» вместе со своей проверкой.

— Это касается оберлейтенанта Маера, — как будто предвидя реакцию Кюстера, добавил Лансен.

— Он говорит, что это касается оберлейтенанта Маера.

— Кого?

— Он сказал, что…

— Да слышал я, что он сказал, — опять перейдя на крик, прервал лейтенанта Кюстер. — Вот, сукин сын. Но когда он успел, я ведь только что с ним… Ну, держись у меня…

По частому зуммеру из динамика телефона лейтенант Феллер понял, что разговор окончен. Нелепо улыбнувшись еще раз, он положил трубку на рычаг.

— Господин оберст просил Вас еще немного подождать.

— Ну, знаете… — резко развернувшись на сто восемьдесят градусов, Лансен направился в сторону машины. — Это уже слишком.

Сидящая на заднем сидении «Опеля» Хильда, жадно впившись глазами в небо, беспомощно наблюдала, как ввысь, один за другим, стали подниматься крошечные силуэты самолетов.

— 6, 7, 8. — «А если в одном из них сейчас он, и я больше никогда его не увижу?»

— Не волнуйтесь вы так, — по-отцовски попытался успокоить ее доктор Лансен. Для него уже давно было не секрет, зачем она вызвалась его сопровождать. — Ничего с вашим кавалером не случится. Вон их там сколько. Справятся.

С аэродрома потянулась вторая волна самолетов. Кругами набирая высоту, они потянулись вереницей ввысь, чтобы вскоре исчезнуть за нижней кромкой облаков.

* * *

В небе над п-ом Котантен.

— До места встречи с группой «А» около пяти минут полета. Направление 7-3. Высота 8-0. Всем перестроиться в боевой порядок.

Клин рассыпался, и самолеты, разбившись на пары, стали медленно набирать высоту, принимая новый строй.

В наушниках раздался сначала негромкий треск, через какое-то время сменившийся низкочастотным писком радиоволн.

— «Эльба», «Эльба», это «670-й». Как слышите меня, прием, — прозвучал чей-то чужой голос в эфире.

— Слышу вас хорошо «670-й». Это «Эльба». Прием.

— «Эльба», «Эльба», мы в квадрате 41/44. Задание выполнено, иду домой.

— Вас понял «670-й». Высылаю «Семерку». Встреча в квадрате 41/19.

— Внимание, экипаж, это командир. Мы возвращаемся домой. Передаю управление бортмеханику Лангу. Дальше поведет нас он.

В эфире послышался встревоженный ропот.

— Командир, это нижний стрелок. Разрешите подготовиться к экстренному покиданию борта.

Возню эфира разверз дружный хохот.

— «Осиное гнездо», «Осиное гнездо», это «Первый», — тут же отреагировал на все услышанное раздраженным голосом Шеф, — немедленно разберитесь с эфиром. Прием.

— «Первый», вас понял. «670-й», «670-й», это «Осиное гнездо». Немедленно перейдите на другую радиочастоту. Эта волна идет по «красному коду». Как поняли меня, прием?

— «Осиное гнездо», говорит «670-й», это наша резервная волна связи согласно регла…

— Повторяю, «670-й», — перебил диспетчер, — немедленно освободите частоту. Вы мешаете проведению «красного кода». Как поняли меня? Прием.

— Вас понял. Выполняю, — в наушниках еще раз что-то щелкнуло, погрузив эфир в привычный ритм монотонных постукиваний.

Карл вдруг понял, что именно сейчас больше всего на свете завидует этому незримому экипажу борта «670» какого-нибудь Хенкеля или Юнкерса, для которого уже все далеко позади. И сейчас он отдал бы все сокровища мира, лишь бы поменяться с кем-то из них местами, сменив лихорадочное волнение на ту бесшабашность, в которой они все пребывали.

— «Первый», это «семнадцатый». Вижу группу «А» на девять часов, — отрапортовал Бренеке, командир третьего штаффеля, идущий в нижнем эшелоне.

— «Семнадцатый», вас понял. Я их вижу. «Беркут 1», «Беркут 1», это «ястребы», рады видеть вас.

— И мы рады, — прозвучало в ответ приветствие «Беркута 1», — давно не виделись, Густав. Ну, что, покажем им, кто здесь главный?

— А как же?

Повернув голову влево, Карл разглядел вдалеке две идущие рядом группы. Они шли параллельным курсом на расстоянии четырех-пяти километров западней.

Впереди из-за облаков показалась береговая линия. И теперь все пространство вокруг приобрело ярко-синий, режущий цвет, от безоблачного неба сверху и зеркальной глади Ла-Манша снизу.

— Направление один, три, шесть, — опять в наушниках раздалась команда Шефа, — высота восемь, пять.

Огибая незримый угол, самолеты стали разворачиваться вглубь полуострова Котантен. Группа «А» совершила тот же маневр, и теперь благодаря ему, оказалась далеко впереди, быстро удаляясь вглубь побережья Нормандии.

— «Ястреб 1», «Ястреб 1», это «Гнездо». Как слышите меня? Прием.

— Это «первый». Слышу вас хорошо. Прием.

— К вам приближается стая «крачек» по направлению 3-1-5. Повторяю. Большая стая крачек по направлению 3-1-5. Как поняли меня? Прием.

— «Гнездо», вас понял. Стая «крачек» по направлению 3-1-5.

На том конце эфира послышалась негромкая возня.

— Густав, это я, — в скромном «я» легко узнавался знакомый голос Кюстера, который появился на связи вместо диспетчера. — Сторожевик, сообщивший об их приближении, докладывает что… — шквалом помех связь неожиданно прервалась.

— Надеюсь всем все понятно, — после короткой паузы опять послышался голос Шефа, который моментально понял, что ему так хотел сообщить Кюстер. — После первой атаки в «белую команду» переходит третий штаффель. Как поняли меня, командир третьего? Прием.

— Это командир третьего. Вас понял. Прием.

— Ну, тогда с богом. Направление 3-1-5. Высота 9-0.

Развернувшись на 180 градусов, самолеты вновь взяли курс в сторону Ла-Манша. На горизонте не было видно никаких признаков приближающейся угрозы. Но нервное напряжение с каждой секундой все возрастало. Казалось, что все сейчас было на пределе и даже окружающие небесные тона действовали будоражаще, еще сильнее нагнетая нервозность перед приближающимся боем.

Вскоре на горизонте маленькими пятнышками начали появляться те, о ком недавно предупреждал диспетчер. Жадно впившись глазами в небо, Карл внимательно смотрел в сторону тех, с кем через каких-то пару минут придется вступить в смертельную схватку, и осознание того, что изменить что-либо уже не в силах, все больше вгрызалось в сознание.

— Направление 3-5-8, — спокойно скомандовал Бренеке, уводя самолеты дальше на север для того, чтобы потом выполнить классическую атаку с заходом на противника со стороны солнца.

Маленькие точки на горизонте с каждым мгновением все интенсивнее увеличивались в размерах, так что очень скоро уже можно было различить сначала колонны машин, а затем и четкие контуры самих самолетов. Теперь уже безошибочно можно было сказать, что это были Б-17 и Б-24. Они шли ниже на несколько сот метров, группами в форме ромбов — по двенадцать единиц в каждом. А высоко над ними, барражируя по курсу, шли самолеты сопровождения. Две их группы были непосредственно над бомбардировщиками, а третья шла далеко позади, на удалении нескольких километров. Судя по силуэтам, в них легко было узнать новенькие П-47, которые только недавно стали принимать участие в воздушных схватках и о которых так мало было известно.

Даже с такого расстояния можно было определить, что «Тандерболтов» было нисколько не меньше, чем бомбардировщиков. Когда Карл это осознал, его прошибла очередная волна холодного пота. Получалось, что самолетов сопровождения было в два раза больше, чем их с группой «А», вместе взятых. — «Бомбардировщики при этом тоже не будут молчать. Не зря же их „летающими крепостями“ прозвали» — «Что же с нами всеми будет?»

Тем временем группа «А», не стала повторять маневр Бренеке, начав свою атаку. К ним тут же устремилась первая группа сопровождения, которая, быстро обгоняя бомбардировщики, направилась встречным курсом. Вскоре противники столкнулись в лобовой атаке, но, несмотря на шквальный огонь, существенных потерь ни одна из сторон не понесла. Лишь за несколькими машинами, с той и другой стороны, потянулся длинный белый шлейф авиационного керосина, распыляемого из пробитых топливных баков.

Большая часть Фокеров из группы «А» тут же увязла в бою с истребителями сопровождения, и лишь двум парам удалось прорваться к бомбардировщикам. В результате последующей атаки вторая пара метким, пушечным огнем подпалила бак одной из «крепостей», и подбитый самолет с ярко полыхающим крылом устремился навстречу земле.

— Молодец, «девятый», — послышался чей-то разгоряченный голос в эфире.

— Вот так надо, — вторил ему Шеф, внимательно наблюдая, как экипаж покидает обреченный самолет. — Теперь, ребята, наша очередь. Направление 2-7-0. «Белая команда», займитесь сопровождением.

— Вас понял, «первый». Начинаю работать.

Все три штаффеля, развернувшись на запад, устремились в атаку. Расстояние до боевого соприкосновения с каждым мгновением все сокращалось, и вскоре первой преградой на их пути встали истребители второй группы сопровождения американцев. Сходу вступив в схватку с самолетами второго и третьего штаффеля, они тут же навязали бой, не дав пробиться к плотному строю бомбардировщиков. Первому же, который вел лично Бренеке, удалось уклониться от их натиска и выйти на точку атаки с ослепляющим бортовых стрелков солнцем за спиной.

Под углом в двадцать градусов Шеф направил машину на головной бомбардировщик ближайшей группы. Самолет Ганза, неотрывно идущий позади него, пошел следом. Через каких-то пару секунд после начала атаки обе машины открыли огонь.

Даже с такого расстояния Карлу был виден чудовищно-разрушительный эффект мощной тридцатимиллиметровой пушки Шефа. Уже с третьего выстрела он попал в самый центр левого крыла Б-17, которое, на мгновение содрогнувшись, развалилось, как карточный домик, на внушительные по своим размерам части. Четвертый двигатель, продолжая бешено молотить лопастями воздух, метеором ринулся вниз. А сам самолет, разрушая плотный строй, чуть не протаранил рядом идущую машину, которой только в последний момент чудом удалось избежать столкновения.

Бренеке, поразив цель на дальней дистанции, решил не выходить из атаки сквозь строй. Вместо этого, резко потянув штурвал на себя, он стал подыматься ввысь, уходя тем самым от шквального огня бортовых крупнокалиберных пулеметов противника.

Сотни огненных трасс взмыли вверх, пытаясь не дать первой паре безнаказанно уйти с поля боя. Казалось, стреляли абсолютно все, даже те, кто находились вне зоны досягаемости. В этой неразберихе ведомый на секунду замешкался, и этого оказалось вполне достаточно, чтобы нижняя точка выхода из атаки оказалась на сотню метров ближе к неприятелю. Буквально в доли секунды его взяли в клещи, и сразу с нескольких направлений в его борт устремились длинные очереди свинца, прошивая насквозь фюзеляж самолета.

— Не-е-ет. Я горю, — эхом разнесся истошный крик Ганза. Из-за надрывной интонации его почти невозможно было узнать.

— Циндлер, прыгай! Немедленно прыгай!

Но было уже слишком поздно. В этот момент расстрел самолета с бортовым номером «06» достиг своего апогея. Его одновременно рвали на части не менее десяти пулеметов. Очередная очередь прошила центр фюзеляжа, после чего позади кабины полыхнул ярким пламенем топливный бак, моментально превратив самолет в пылающий факел. Истошный крик Ганза сменился гортанным хрипом, а затем и вовсе стих, после того как яркий огненный шар на мгновение затмил собой солнце. Когда же он погас, то на его месте не осталось ничего, что напоминало бы о некогда грозной боевой машине. Лишь маленькие дымящиеся осколки, кувыркаясь в воздухе, медленно полетели к земле.

Невидящим взором, переведя взгляд на часы в панели самолета, Карл понял, что прошло чуть меньше двадцати секунд. Его почему-то сильно удивило, как долго они тянулись. — «Неужели это и мои последние двадцать секунд?»

— Карл, не спи, — вывел его из оцепенения Хельмут, — мы выходим на цель.

Самолет ведущего вышел на точку атаки, и, изменив тангаж, пошел четко на сменившего лидера группы бомбардировщиков. Карл, крепко «вцепившись» в хвост ведущего, пошел следом, стараясь не отставать.

Время замедлилось, как будто потекло вспять. Вскоре он отчетливо увидел, как из-под брюха машины ведущего, яркой россыпью стали вываливаться латунные гильзы, и почти не отдавая отчет происходящему, Карл, будто завороженный, нажал гашетку.

Перед его глазами до сих пор стоял пылающий остов с бортовым номером «06».

* * *

— Командир, «Оклахому» подбили! — Что есть сил прокричал второй пилот, с ужасом наблюдавший за тем, как самолет ведущего вываливается из строя.

— Вижу, Майк, вижу. Держи машину. А то мы сейчас пойдем следом.

— Это радист. Сэр, полковник О’Конор передал командование группой вам.

— Понял.

— Смотрите! — снова воскликнул второй пилот. Все это время, он, не отрываясь, следил за подбитой машиной, которая стремительно пошла резко влево, угрожая протаранить их самолет.

С каждым новым мгновением расстояние между ними катастрофически сокращалось, и уже можно было отчетливо разглядеть небольшую эмблему, расположенную чуть ниже кабины пилота. На ней белокурая, длинноногая красотка в открытом купальнике, оседлав огромную бомбу, неслась с бешеной скоростью по направлению к земле. И теперь уже не только на изображении, но и вместе с «холстом», на котором была изображена.

— Майк, лево выше.

Оба пилота, потянув штурвал на себя, начали уводить самолет от столкновения. Но машина с полной боевой нагрузкой тяжело слушалась руля, отчего приближающаяся катастрофа казалось неизбежной.

— Командир, мы сейчас в него въедем.

Подбитый самолет продолжал вращение вокруг оси, пока его единственное правое крыло не застыло под углом девяносто градусов. Только сейчас все поняли, что столкновения не будет — машины разошлись в каком-то метре друг от друга.

— Экипаж, всем осмотреться, — по внутренней связи дал команду командир.

Первую атаку экипаж выдержал, но это было только начало.

— Сэр, сэр. Я попал в него. Он дымит. Получи за «Оклахому».

— У-у-ух, — разнесся радостный вопль всего экипажа.

— Сэр, мы уделали одного фрица, — крепко прижимая к горлу ларингофон, закричал стрелок-радист, у которого из верхней вращающейся башни был лучший обзор всего происходящего. — Даже мокрого места не осталось.

— Радист, передай «Браво 8», что я принял командование. Направление группы 1-4-0.

— Вас понял.

— Сэр, еще два «бандита» заходят на десять часов.

Задрав голову в указанном направлении, командир увидел, как на них по длинной глиссаде мчится пара мессершмидтов. Еще через мгновение сначала первый, а за ним сразу же и второй, открыли ураганный огонь из всего имеющегося оружия. Сверкающие трассы запестрили впереди левого крыла, и вскоре очередь достигла третьего двигателя, выбив из него большой огненный факел, от которого содрогнулся весь самолет.

— Командир, третий горит.

— Вижу. Отрубай его к чертям собачим. Всем осмотреться.

— Сэр, Тодэский ранен, — раздался чей-то взволнованный возглас.

— Что с ним?

— Плечо задело.

— Еще раненые есть?

В ответ послышалось лишь монотонное гудение трех оставшихся двигателей.

— Хоть это радует. Все целы.

— Капитан, — опять обратился второй пилот, — в четвертом падает давление масла.

Все левое крыло производило удручающее впечатление. Из покореженного третьего двигателя сочилась густая, черная гарь, сильно закоптившая после того, как в двигатель прекратилась подача топлива, и погасло пламя. Дальний же четвертый двигатель тоже начал постепенно выходить из строя, все интенсивней меняя тональность звука и грозя в скором времени закоптить, как заводская труба.

— Экипаж, слушать всем, — стараясь говорить спокойно, произнес капитан Джеферсон, — Мы уже потеряли один двигатель. Другой выйдет из строя в ближайшее время. Приказываю всем приготовиться к экстренной эвакуации. Надеюсь, мы дотянем до береговой линии.

— Радист, передай «Браво 8», что группа переходит к «Айдахо».

— Есть, сэр.

Чем ближе становился заветный берег, тем все сильнее четвертый двигатель терял свою мощь, заглушая своим скрежетом все вокруг. Пристально смотря на него, командир ждал, когда тот полыхнет так же, как и «третий», чтобы вовремя обесточить его.

— Билл, что же с нами будет? А если плен?

Капитан Джеферсон, обернувшись, посмотрел на своего второго пилота. В его глазах отчетливо читался страх.

— С нами все будет нормально, ведь мы американцы, — попытался спокойно произнести он. — Мы находимся под защитой Женевской конвенции.

* * *

Вторая пара не стала повторять ошибку Бренеке. При выходе из атаки, Хельмут устремился напролом, направив машину сквозь строй бомбардировщиков, застлавших все небо.

Идущая позади машина ведомого едва поспевала следом. Когда оба самолета вошли в зону действия бортовых пулеметов, американцы открыли шквальный огонь, поразив в равной степени обе машины, но не причинив при этом серьезного ущерба.

Когда первая очередь забарабанила по обшивке самолета, состояние отрешенности, в котором пребывал Карл, тут же улетучилось. Дернув штурвал в сторону, он выпал из строя, вмиг потеряв самолет Хельмута из поля зрения. Вокруг творилось что-то невообразимое. Все небо, где только хватало глаз, было застлано самолетами — бой был в самом разгаре. Истребители обеих противоборствующих сторон водили какой-то адский хоровод, стараясь метким огнем отправить противника к земле, которая ни для кого из них не была родной.

Только крепким усилием воли ему все же удалось взять себя в руки и развернуть машину в том направлении, где, как ему казалось, находился Хельмут. Глядя на творившуюся вокруг вакханалию, в голове тут же всплыли слова Бренеке, которые тот без конца твердил на каждом тактическом занятии: «Паника — самый опасный враг пилота в воздушном бою». И почти бессознательно он сначала про себя, а затем и вслух, еле слышно стал произносить заученные фразы.

Когда он проходил мимо очередной воздушной «своры», его внимание привлек одинокий фокер. Вывалившись из «круга»[46], машина, пересекая черным шлейфом синюю гладь неба, быстро пошла вниз, а следом за ней тут же устремились три П-47. С каждой секундой преследователи все быстрее настигали его и вскоре, открыв «кинжальный» огонь, почти в упор стали разносить израненный самолет в клочья. Первым не выдержало крыло, меткая очередь у основания с корнем вырвала его из искореженного фюзеляжа, после чего самолет, тут же завертевшись волчком, устремился в свое последнее пике.

— «Неужели и я вот так же???»

— Карл, Карл, где ты, черт побери? — прохрипел в наушниках голос Хельмута.

В эфире творилась полная неразбериха. Под стать бешеному накалу боя, сейчас в нем были слышны обезумевшие крики и призывы о помощи, вперемешку с радостными возгласами тех, кто заставлял противника на своей частоте вопить от страха и боли. Из-за всего этого, чтобы докричаться до своего ведомого, Хельмуту приходилось до упора напрягать голосовые связки, фактически перекрикивая всех остальных.

— Хельмут, я не слышу тебя. Где ты находишься?

— Я на северо-западе. Высота 3-1. У меня на хвосте два янки.

Карл бегло бросил взгляд на альтиметр, который показывал 4800, после чего, быстро оглядевшись по сторонам, наконец-то заметил машину Хельмута. Два П-47 изо всех пулеметов утюжили самолет ведущего, который, выполняя головокружительные «бочки», едва уворачивался от их огня.

Не медля ни секунды, Карл завалил машину на крыло и под предельно допустимым углом атаки пошел на перехват. Скорость неумолимо стала расти и, вскоре перевалив отметку 690 километров, грозила вызвать неминуемое возмездие в виде флаттеров[47]. К счастью, в этот момент он приблизился на расстояние ведения огня и, целясь примерно на три корпуса вперед, нажал гашетку. Орудия извергли град свинца, и, несмотря на то, что упредительного огня не вышло, преследователи все же ретировались в разные стороны, видимо опасаясь, что Карл не сможет вывести машину из пике и протаранит оба их самолета.

Только на двух тысячах Карлу удалось выровнять машину. Чтобы погасить скорость, он, потянув штурвал на себя, начал набирать высоту. Из-за сильной перегрузки к голове тут же прилила кровь, а все тело до боли вжало в пилотское кресло. Когда же она ослабла, Карл оглядевшись по сторонам, быстро нашел самолет Хельмута. Тот, изловчившись, крепко сел на хвост одного из преследовавших его П-47, так что теперь, не теряя ни секунды, следовало поскорее идти на прикрытие, пока не появился второй американец.

Уже совсем было собравшись направить машину к своему ведущему, он неожиданно обернулся и с ужасом заметил, как ему в хвост заходят три «Тандерболта», которые, по-видимому, были теми же самыми, что недавно расправились с «Фокером».

Дернув штурвал в сторону, Карл завалил машину вправо, одновременно с этим выравнивая ее по горизонтали и не давая тем самым с набором высоты терять драгоценную скорость. После нескольких колебаний стрелка застыла на отметке 320 км/ч.

— Хельмут, Хельмут, — почти задыхаясь от волнения, прокричал Карл, — мне нужна помощь.

Но его крик так и остался не услышанным в общем водовороте возгласов и призывов о помощи, слышимых в эфире. Преследователи тем временем приблизились на предельно допустимое расстояние, и тот, что был ближе всех, открыл огонь.

Для любого пилота с двенадцатичасовым налетом, с трудом владеющим пилотажем вообще, не говоря о высшем, ничего не оставалось делать, как «встать в круг» и громко молить о помощи. Тогда появлялся шанс, что его кто-то услышит, придя на подмогу. Карл так и поступил.

— Хельмут, Хельмут! Где ты, Хельмут? Ну где же ты, когда нужен?

С перепугу он так мастерски водил своих преследователей по горизонтальной амплитуде, что ведущий по нему огонь самолет никак не мог ровно зайти в хвост, чтобы меткой очередью отправить экстренным рейсом на землю. Вместо этого тот бессмысленно расстреливал пространство позади него, попусту расходуя свой боекомплект. Заметив это, Карл нервно заулыбался. Но улыбка его больше походила на гримасу буйно помешанного, нежели то, чем должна была быть по определению. Впрочем, на душе у него сейчас творилось именно то, что выражала мимика лица.

Безумно вращая головой на все 360 градусов, он умудрялся смотреть сразу во все стороны, моментально оценивая обстановку и принимая нужное решение. В очередной раз оглянувшись, он заметил, что единственный из трех самолетов, который вел по нему огонь, стрелял уже не из восьми пулеметов, а только из четырех. Это был хороший знак. — «Значит у него боеприпасы на исходе, и скоро их будет на одного меньше».

Словно в подтверждение его слов, самолет прекратил огонь и под довольные возгласы Карла, вышел из преследования. Но радость длилась недолго. Место выбывшего тут же занял следующий самолет, пилот которого оказался намного опытнее своего «торопливого» коллеги. Быстро сократив дистанцию до сотни метров, он совершил несколько пристрелочных выстрелов, после чего открыл огонь из всего имеющегося оружия.

Пули с пугающей регулярностью стали колотить по хвостовой части фюзеляжа, медленно подбираясь к бензобаку. Только от одной этой мысли Карла опять бросило в жар, и чтобы хоть как-то успокоиться, он вновь, как молитву начал бубнить под нос заученные фразы, бессмысленно повторяя: «Паника — самый большой враг пилота в бою. Паника — самый большой враг пилота в бою…»

— Правильные слова говоришь, Маер, — из ниоткуда отчетливо послышался голос в эфире. — А я-то думал, ты ничего не усвоил.

Карл, моментально узнав голос майора Бренеке, понял что «ЭТО» самое прекрасное, что когда-либо слышал в жизни. В следующий момент в бешеной лобовой атаке на неприятеля обрушился Шеф, длинной очередью поразив массивный двигатель «Тандерболта». От точного попадания в машине тут же заклинило винт, а из-под кожуха потянулся шлейф черного дыма.

Переполняемый эмоциями и не в силах сдержать слез радости, Карл внимательно наблюдал за только что нокаутированным самолетом, который, неумолимо снижаясь, стал медленно приближаться к земле. Вскоре из откинувшегося фонаря вывалился пилот, и на синем фоне водной глади раскрылся белоснежный купол его парашюта.

Обернувшись назад, Карл посмотрел на последнего преследователя, который, судя по развороту куда-то в сторону, совершенно не стремился его атаковать.

— «Сейчас Шеф вернется, и ты отправишься следом за своим друганом», — миролюбие Карла уже давно куда-то улетучилось, поставив на первый план инстинкт самосохранения, безраздельно властвовавший в его голове.

Больше не ожидая угрозы, он развернул самолет в сторону побережья, до которого было не больше пяти километров и, изменив тангаж, стал медленно набирать скорость.

— Третий вызывает четвертого. Где ты?

— Я здесь, — тут же откликнулся Карл.

— Где здесь?

— Да черт его знает, — он огляделся по сторонам, чтобы отыскать ориентиры, — километра два севернее маяка.

— Я тебя вижу. Можешь поздравить — я на свой счет записал еще один самолет.

— Поздравля…

Шквальный огонь не дал больше сказать ни слова. Тот самый, П-47, который Карл перестал брать в расчет, подобрался почти вплотную, и теперь целые тучи пуль пятидесятого калибра в упор рвали его самолет на части.

Очень скоро пилот преследующего самолета стал перемещать огонь с кормы на нос, и пули, барабаня по переборкам, стали пробивать стекло фонаря. Несколько осколков угодило в бронированную спинку кресла, заставив Карла зажмурить глаза в ожидании неизбежного. Но обстрел так же неожиданно прекратился, как и начался. Только где-то справа послышался рокот мощного двигателя «Тандерболта», уходящего куда-то в сторону.

Открыв глаза, Карл понял, что все еще жив. Ни одна из пуль его не задела. Только из левого плеча торчал небольшой осколок стекла, врезавшийся как раз в то самое место, где был старый шрам. Рана почему-то не болела. Лишь в голове слышался какой— то странный, все нарастающий гул.

Осмотрев кабину, он с ужасом заметил, что в фонаре не осталось ни одного целого стекла, а из всех приборов панели управления работали только часы да сигнальная лампочка перегрева двигателя. Хуже дело обстояло с самим самолетом. Весь фюзеляж был пронизан пулевыми отверстиями. На правом крыле был оторван элерон, а двигатель, издавая дикий скрежет, дымил изо всех щелей.

— Четвертый, четвертый. Карл, ты жив? Что с тобой? — заглушая всех, прокричал Хельмут.

— Меня только что кто-то записал на свой счет.

— Держись, я им сейчас займусь.

Где-то вверху прострекотал двигатель мессершмидта, и Карл, порыскав взглядом, быстро нашел своего недавнего преследователя. Медленно разворачиваясь, тот шел на второй заход.

— «В следующий раз он уж точно не промахнется. Пора отсюда валить…»

Резко потянув на себя чеку, он задействовал механизм экстренной эвакуации. Замки разжались и, сорвавшись с места, остатки верхней части фонаря исчезли за кормой самолета.

Оглядевшись еще раз, он сорвал с лица кислородную маску и расстегнул замок привязных ремней, крепко вжимавших в кресло пилота. Оставалось сделать всего только одно движение, и весь этот ад останется далеко позади, но, казалось, сил уже нет. Как раз в этот момент под крылом самолета потянулись укрепления береговой линии.

Вдавив до упора левую педаль и потянув штурвал на себя, Карл выполнил свою последнюю бочку. Уже через несколько мгновений его тело само вывалилось из кабины, устремившись навстречу земле, а рука инстинктивно потянулась к спасительному кольцу… Но тут все краски мира слились воедино. Тишина поглотила все звуки, и только багрово-красный свет, который очень скоро сменился ослепительно белым, говорил о том, что все закончено.

— «Да — это конец».

Вместо эпилога

12 ноября 2002 г. С-Петербург

Квартира Андрея Коваленко

Уже который час он сидел перед монитором, пытаясь выдавить из себя хоть что-то — мысль явно не шла. Можно даже сказать, отсутствовала напрочь. Хотя нет, о чем-то он все-таки думал. Но это трудно было назвать мыслями. Скорее, «АНТИ-мыслями», которые сбивают все в кучу, не давая сконцентрироваться на главном.

— «Да, хорошо быть свободной птицей. Хочу — работаю, хочу — не работаю. Прямо страна великого Нехочухи. Одно свободное парение», — сделав потише музыку, он подошел к окну. С неба уже вторые сутки падала странная субстанция, которая у синоптиков обычно именуется мокрым снегом. — «Жаль только — все время вниз»

Типичный осенний питерский день, которых в его жизни было уже несколько тысяч, казался каким-то особенно невыносимым, а погода, словно зеркало, отражая, творившееся у него внутри, не давала стереть из памяти то, о чем следовало позабыть на веки вечные.

— «Что за погода в этом городе? Когда свалил отсюда, было еще холодно. Вернулся — опять дубак собачий. Хотя, с другой стороны, чего я скулю. Провел лето во Франции. Кому рассказать — не поверят».

В колодце двора бездомная кошка, осторожно ступая по вязким сугробам, с олимпийским упорством пыталась преодолеть по диагонали двор. Ровно на середине пути она отказалась от этой глупой затеи. Но из-за того, что ей, как и Кутузову, отступать было некуда, предпочла где-то пересидеть, чтобы, немного обсохнув, продолжить путь. Это «где-то» оказалось под ближайшим автомобилем, заботливо прикрытым большим зеленым брезентом. Но, подойдя поближе и принюхавшись к тому, что скрывается под ним, кошка предпочла пройти еще пару метров до следующей машины, которая и без всякого брезента казалась ей куда более надежной.

— Под ней даже кошки сидеть отказываются, — с какой-то досадой непонятно кому выпалил Андрей.

И у него был повод огорчаться. Причем не один. Да что говорить, он уже целую неделю после «возвращения» только тем и занимался, что сортировал эти поводы по полкам, пытаясь вернуть свою жизнь в прежнее русло. Но у него это никак не получалось.

Еще раз, взглянув на останки своего некогда любимого автомобиля, прячущегося от непогоды под брезентом, он с сожалением вспомнил, каким тот был раньше. — «Вот тебе и немецкое качество». Теперь из этой расхожей формулировки жизнеспособной осталась только ее первая половина, указывающая на страну— производителя. Что же касается всего остального, то в той груде металлолома, которая еще совсем недавно была довольно неплохим автомобилем, трудно было разглядеть не то что качество, но и сам автомобиль в целом.

К великому его сожалению, это была лишь первая строка в длинном перечне того, чего у него сейчас не было. А не было у него еще и нескольких уже бывших знакомых. Любимой работы. Почти всех сбережений. — «Как он только тайник в шкафу нашел?» И, наконец — любимой женщины. Валерия категорически отказывалась с ним общаться, избегая встреч и не отвечая на телефонные звонки.

Зато ОН нашел ей замену. Эту странную особу, которая с заметной регулярностью названивала ему каждый день, а вчера и вовсе заявила, что беременна и ждет от него ребенка. — «Нет, ну почему, скажите пожалуйста, я должен отвечать за свое тело, „когда меня в нем нет“? Хотя. Наверное, все-таки должен. Неизвестно еще, что там после меня расхлебывать пришлось… Надо будет с ней завтра связаться — номер должен быть забит в телефоне».

Раздавшийся звонок в дверь вернул к неприятной действительности.

— «Опять, наверное, кто-то ругаться пришел».

По коридору прошаркали тапки Тимофеевича. После лязганья засовов дверь отворилась, и тут же на всю парадную раздался его репродукторный голос, извещающий всему подъезду о приходе посетителя. Голоса самого посетителя слышно не было.

— Конечно, есть, — эхом разнесся бас старика. — Где ж ему еще быть, олуху безработному? Сидит себе дома на печи — ест калачи. Только звонить ему надо два раза, а не один.

— «О, дед опять разошелся», — промелькнуло в голове Андрея. — «Сейчас кому-то достанется».

После «возвращения» Тимофеевич его гостей встречал именно таким вот образом, и это, как оказалось, не всегда было плохо. Львиная доля всех посетителей была из разряда тех, кого Андрей хотел видеть меньше всего, а некоторых меньше всего в квадрате. Поэтому «артналет» Тимофеевича был как никогда кстати. После его развернутой лекции о правилах пользования звонком коммунальной квартиры человек вообще забывал о цели визита. А когда же после всего попадал к адресату, и к нему возвращалась память вместе с даром речи, то просил возмещения ущерба со значительно меньшим напором, нежели собирался.

Шаркая по коридору в обратном направлении, Тимофеевич, проходя мимо комнаты Андрея, со всей дури стукнул кулаком в дверь.

— Гитлерюгенд, к тебе пришли.

Когда Андрей открыл дверь и начал вглядываться в сумрачный полумрак коридора, пытаясь рассмотреть своего гостя, Тимофеевич, вероятно, еще не успев добраться до своей комнаты, прокричал как можно громче.

— Вы поосторожнее там с ним. А то он так и норовит пырнуть каждого заслуженного пенсионера ножом в бок.

— Тимофеевич, я тоже рад вас слышать.

— Да пошел ты! — кинул тот, громко хлопнув дверью.

Еще раз окинув взглядом коридор, Андрей заметил рядом с порогом невысокий темный силуэт.

— Вы ко мне?

— Да.

— Ну, проходите, чего в дверях стоять, — сделав несколько шагов назад, он впустил в комнату гостя, который после небольшой заминки переступил порог.

При дневном освещении оказалось, что это вовсе никакой и не «проситель», а действительно, как и сказал Тимофеевич, пенсионер. На вид старику можно было дать не больше семидесяти. Он был человеком невысокого роста с лицом, изрезанным старческими морщинами и пепельно-седыми волосами, зачесанными назад.

Андрею его внешность ни о чем не говорила. Обычный сухопарый старикан, сохранившийся для своего возраста чуть лучше своих сверстников — только и всего. Но по мере того, как он все больше всматривался в его лицо, незнакомые черты все четче стали приобретать прежние, знакомые контуры. Этот блеск ярко— синих глаз, не потускневший с годами. И это выражение лица, которое так до боли знакомо. И, наконец, этот шрам, над которым так усердно когда-то потрудился Жан.

— Этого не может быть, — изумленно прошептал Андрей.

Ему почему-то захотелось крепко его обнять, и у старика, видимо, возникло такое же самое чувство. Но объятие получилось какое-то угловатое. С неуклюжими похлопываниями по спине.

На какое-то мгновение они оба нерешительно застыли, не осмеливаясь нарушить затаившееся безмолвие.

— Как вы все это время жили? Приземление прошло удачно? Чем закончился бой? — первым пришел в себя Андрей, тут же завалив своего гостя шквалом вопросов. Его интересовало сразу все, из-за чего собеседник был слегка сбит с толку, не зная с чего начать.

— Можно я присяду?

— Да, конечно, — смущенно спохватился Андрей, пододвигая к нему кресло.

— Вроде ничего,— произнес Карл, располагаясь поудобнее. — У меня двое детей и четверо внуков. Свое небольшое дело… — по— русски он говорил намного лучше, чем некоторые русские. По крайней мере, грамотнее Тимофеевича, а акцент больше напоминал прибалтийский, нежели немецкий.

— Извините, а где вы так хорошо научились говорить? Ну…

— Что? — не расслышал тот.

— Говорить по-русски, где?

— А, говорить. Я долго сотрудничал с вашим экономическим пол-предством. Еще тогда, — он махнул рукой куда-то в сторону, — в советские годы.

— Ууу…

В комнате воцарилась гробовая тишина. Только было слышно, как за тонкой перегородкой стены что-то мастерил Тимофеевич, негромко постукивая молотком.

— А что было после приземления? Как оно прошло? — снова взял в свои руки инициативу Андрей.

— Нормально, если так можно сказать, — Карл постучал небольшой черной тростью по правой ноге. — Приземлился в какой-то окоп и раздробил себе ногу.

— Значит, вы все-таки успели дернуть кольцо?

— Навряд ли… Очнулся-то я от боли. Это, скорее, твоя заслуга.

— Да… Странно. А потом что было? Дальше?

— А дальше, — убрав в сторону трость, Карл вытянул ногу. — Половина наших сил в том бою была уничтожена. И хотя в численном соотношении мы уничтожили больше самолетов, союзники все же добились того, чего хотели. Эту операцию они провели одновременно по нескольким направлениям, и она принесла им неплохие дивиденды. До самого вторжения мы так и не оправились от этого удара. Правда, нам еще легко досталось. I/JG300 был почти полностью уничтожен, и его летный состав пришлось формировать заново.

— А как остальные, как Хельмут?

— Остальные. Остальным тогда не сильно досталось — посбивали только молодняк. Что же касается основного состава, то живыми вернулись все, кроме Циндлера. А что касается Хольцера. Ты ведь из-за него во все это ввязался? Не так ли?

— Ну да, я ведь был ему обязан…

— Ему в тот день повезло. У него что-то с двигателем случилось, и он, не дотянув до аэродрома, приземлился на каком-то шоссе.

— Что значит в тот день?

— Его потом сбили, в августе 44-го. Он пропал без вести, и все считали его погибшим. Но когда после «крушения Стены» я навестил родной Магдебург, то от знакомых узнал, что он после войны вернулся в город и умер только весной 89-го от инфаркта.

— Хельмут, от инфаркта?

— Да, мы все рано или поздно стареем и умираем. Его, к сожалению, эта учесть постигла раньше других. Что же касается всех остальных… — продолжал свой монотонный рассказ Карл, совершенно не обращая внимания на растерянного Андрея, для которого воспоминания недельной давности были гораздо свежее и более ярче, тех полувековых, что принес с собой он, — Бренеке погиб на следующий день после вторжения в своей четвертой лобовой атаке. После него замкомполка стал Рихард. Но он тоже протянул недолго. В августе, в том же бою, что сбили Хельмута, вся их четверка — Рихард, Клаус, Хельмут и Отто — не вернулась с задания. В живых, кроме Хольцера, остался только Отто. Он, кстати, живет по соседству со мной. Так что я до сих пор выслушиваю его ворчание. Что случилось с остальными, не знаю. Так как вскоре для меня война закончилась, и этим я во многом обязан именно тебе.

— То есть?

— После того ранения меня окончательно перевели «на землю». Кстати, вы с Хельмутом все-таки сбили тот Б-17. Я за него получил «Железный крест» 1-го класса.

— Как сбили? Я же не…

— Сбили, сбили. Вы вдвоем его так пропахали, что он еле дотянул до берега.

— А кто-нибудь, ну???

Карл, уже, кажется, приловчившийся понимать замысловатые вопросы Андрея, отвечал еще до того, как тот умудрялся их сформулировать.

— Нет, никто не погиб, по крайней мере, как мне известно. Они дошли до берега, и сели на брюхо. Из экипажа потом нашли только одного раненого, которого американцы оставили на какой-то ферме. Остальным, видимо, удалось уйти.

Эта новость лавиной обрушила с плеч Андрея ту тяжкую ношу, которую он нес с момента возвращения сюда. Мысль о том, что от его рук мог кто-то погибнуть, подчас становилась просто невыносимой.

— После ранения меня списали на землю, назначив командиром роты аэродромного обслуживания, и тогда же от меня со своими подозрениями отстал Фреш. Даже извинился. А потом началось вторжение. После второго отступления в августе 44-го, когда они взяли Париж, наша транспортная колонна направлялась на новый аэродром, и вот где-то под Компьеном мы попали в засаду английских парашютистов. В охранении был только «Фольксштурм», поэтому бой был недолгим. Майор-резервист, командовавший этим воинством детей и пенсионеров, предпочел сдаться, нежели бесцельно отправить на гибель такое количество людей. Потом был плен и конец войны. После освобождения я решил не возвращаться домой в «восточный сектор», а поселился на родине жены в Ольденбурге. Вот вроде бы и вся история.

В комнате опять повисла тишина, затянувшаяся довольно надолго. Карл с немецкой педантичностью терпеливо ждал, когда Андрей, придя в себя, обрушит на него новую лавину вопросов.

— Да, хорошо он тогда постарался, — произнес Андрей, указывая на рассеченную бровь. — ОНИ-то как? Больше на вас не выходили?

— Ты про Сопротивление?

— Да.

— Когда я лежал в госпитале, они несколько раз пытались выйти на меня. Но потом, наверное, догадались, что все вернулось на свои места, и больше не стали рисковать. А затем и вовсе вся группа исчезла. По крайней мере, до 68-го года я ни о ком из них не слышал. Пока тем летом, во время отпуска, не заехал в Сен-Ло. Зайдя по старой памяти в «Трафальгар», я обнаружил там Жана. Он, как и прежде, стоял за барной стойкой в своем белом переднике. Теперь он его единственный владелец. От него-то я и узнал, что произошло с тобой, пока я был здесь.

— Мелен по-прежнему с ним? — как бы невзначай тут же спросил Андрей.

— Нет… Ее больше нет. Это, по сути, и было причиной провала всей группы. Через неделю после того, как все вернулось на свои места, они возвращались в город, и на пропускном посту ее опознал какой-то фельдфебель. Она застрелила его в упор, а сидящий за рулем Жан, как он рассказывал, тут же рванул машину с места. Подоспевшая помощь открыла беспорядочный огонь по удаляющемуся автомобилю. Жан получил легкое ранение в плечо. А вот Мелен не повезло. Одна пуля попала ей в бедро, а вторая, смертельная, — в голову. Через три часа она скончалась, так и не приходя в сознание.

Андрею было странно слышать, как этот проживший жизнь старик, с таким спокойствием рассказывает про многочисленные смерти тех, с кем еще совсем недавно он делил радости и горести жизни и которые в разной степени что-то для него значили.

Теперь, по прошествии стольких лет, от истлевших останков некоторых из них не осталось и следа. Так что единственное, что еще напоминало об их существовании, был этот немногословный рассказ да его яркие воспоминания, в которых они по-прежнему были молоды и полны сильного, неистребимого желания жить.

— К сожалению, мне пора, — вырвал его из воспоминаний Карл. — Нам обоим нужен небольшой перерыв. Сегодня вечером, в семь, я буду ждать тебя в ресторане «Астория». Ты сможешь прийти?

— Да, конечно, — отрешенно ответил Андрей.

— Хорошо, тогда до вечера, — он было уже совсем повернулся, чтобы уйти, но в последний момент еще о чем-то вспомнил. — Да, чуть не забыл. Скажи, сколько я должен за неудобства? — в его руке появилась маленькая книжица в кожаном переплете.

— Что вы имеете в виду? Перемещение во времени без моего согласия?

— И это тоже. Но по большей части меня интересует ущерб за машину и за все прочее, что я здесь натворил.

— А вы про это??? Нет, ничего. Машина мне уже давно надоела, — совершенно искренне произнес он.

После всего услышанного ему и в голову не могла прийти мысль заводить разговор о деньгах, которые как-то незаметно ушли на задний план его жизни.

— А что касается всего остального, то, я думаю, что было бы неплохо, если бы вы разобрались финансово с потерпевшей стороной в той аварии. А то они повадились ко мне ходить, как на работу и…

— Понял. Я разберусь с этим.

— Тогда я вам дам их координаты.

— Не надо, я все и так помню. Ты уверен, что тебе не нужны деньги? — еще раз переспросил Карл, как никто другой знавший истинное положение его финансовых дел.

— Нет, абсолютно.

— Хорошо, мы с тобой об этом еще поговорим. Сейчас я бы хотел тебя кое о чем попросить. Дело в том, — начал он издалека, — что в этом городе живет один человек, который мне очень дорог и который очень помог, когда я был здесь. Уже на протяжении многих лет я оказываю ей финансовую помощь. Ее …

— Ее зовут Арина, она беременна, и ей нужна чья-то поддержка, — закончил за него Андрей.

— Как беременна?

— Ну, вам лучше знать, у вас же двое детей.

— Но-о, — эта новость явно застала его врасплох. — А как она вообще?

— Честно говоря, не в курсе. Хотел, вот, завтра с ней встретиться. Но думаю, все будет в порядке.

Теперь тайм-аут срочно понадобился Карлу. Одна-единственная новость поразила его ничуть не меньше, чем то пламя переживаний, которое он разжег в душе Андрея своим неожиданным появлением.

— Ну, я, пожалуй, пойду.

— Вас проводить?

— Нет, не надо. Я сам.

Уже у самых дверей он еще раз вернулся и положил на стол какой-то предмет.

— Это моя жена просила передать. Она сказала, что это было когда-то подарено и принадлежит именно тебе.

Когда Карл убрал руку, Андрей тут же узнал старинный серебряный крест с выгравированной надписью на тыльной стороне — «Братья немецкого дома».

— Хильда ваша жена?

— Да, мы с ней уже полвека вместе, и она обо всем знает.

— Как знает??? И что она вот так вот во все взяла и поверила?

— Сперва нет. Но после полетов в космос у нее закончились все аргументы.

— А как она сейчас? Она ведь еще жива? — с какой-то «последней» надеждой в голосе спросил Андрей.

— Да, у нее все хорошо. Она даже хотела поехать со мной, но потом передумала.

— Почему?

— Не знаю. Наверное, не хотела, чтобы ты видел ее такой, какой она стала.

Андрей на секунду попытался представить Хильду, которой сейчас должно было быть далеко за семьдесят, но не смог. В его памяти она по-прежнему оставалась такой же молодой и желанной, какой он помнил ее, в уже далеком сорок третьему году. И он даже на миг себе не мог представить, что она, пышущая жизненной энергией, может быть такой, как Карл, доживающей свои последние дни дряхлеющей старушкой.

— Ну, тогда я пошел. До вечера.

— А, хорошо…

Подойдя к окну, Андрей устремил свой взор ввысь, где туманные очертания облаков сливались с лавиной сыплющих с неба осадков. Погода была такой же, как и накануне. Все тот же шквалистый ветер, с легкостью раскачивающий на крышах ощетинившиеся «иглы» антенн. Тот же застилающий все вокруг мокрый снег. Та же непогода и слякоть. Только сейчас в этой промозглой серости что-то изменилось. Появилось какое-то непривычное и беспокойное ощущение этого нового, пока еще незнакомого ему мира, в котором он был лишь маленькой частицей из миллиарда таких же, покорно и беспрекословно уходивших в бездну небытия.

Всех, кроме него, которому было дано еще и ПОЗНАТЬ.

Примечания

1

Оберлейтенант — воинское звание в Вермахте, соответствующее званию старшего лейтенанта в Советской Армии.

2

Штаффель — эскадрилья.

3

Оберст — звание в Люфтваффе, соответствующее званию полковника.

4

Мессершмидт 109 F — Bf-109 (F2 и F4)— истребители, выпускаемые Германией на начальном этапе второй мировой войны, неплохо себя зарекомендовали на разных театрах боевых действий. Заслуженно считались одними из лучших машин в своем классе. Всего самолетов модификации (F) было построено свыше 2000 ед.

5

ВПП — взлетно—посадочная полоса.

6

СИС — английская секретная, разведывательная служба.

7

Б-17 (Летающая крепость) — один из самых знаменитых и прославленных стратегических бомбардировщиков ВВС США, прошедший всю войну на разных ТВД. По совокупности характеристик был одним из лучших С.Б. в мире до появления Б-24 и Б-29.

8

Веллингтон — бомбардировщик английских ВВС.

9

НСДAП — Национал-социалистическая рабочая партия Германии

10

Ганз Горбигер — философ, один из теоретиков нацизма, оказавший заметное влияние на формирование философских взглядов Гитлера. Основатель «Ледовой Космогонии» — своеобразного трактата о происхождении и развитии Вселенной. Издатель журнала «Ключ к мировым событиям».

11

Харикейн — истребитель королевских ВВС Великобритании, принимавший основное участие в «Битве за Англию». К середине второй мировой войны он безнадежно устарел. Всему виной была сложность в пилотировании, неэффективное вооружение, а также слабые на тот момент скоростные характеристики.

12

Пе-2 — пикирующий бомбардировщик, состоящий на вооружении советских ВВС во второй мировой войне. На всех ТВД заслуженно считался одним из лучших самолетов своего класса. За время войны было выпущено 11 070 единиц в различных модификациях.

13

Фольксштурм — ополчение.

14

Хауптман — звание в Люфтваффе, равное званию капитана.

15

Мадам. Где находится Цветочная улица? (фр.)

16

Свинья (фр.)

17

Тупица (фр.)

18

Привет, дружище, как дела? (фр.)

19

Жан, он очухался. (фр.)

20

Вылетишь, как пробка из-под шампанского. (фр.)

21

Стен — пистолет-пулемет, состоящий на вооружении в английской армии во время второй мировой войны.

22

Карманный линкор — по условиям Версальского мирного договора Германии разрешалось иметь только жестко ограниченное количество надводных военных кораблей (фактически только для нужд береговой обороны). Исключением из состава ВМС подверглись все корабли тяжелого класса (тяжелые крейсера и линкоры). С приходом к власти нацистов в Германии начинают строиться Panzerschiffe, или тяжелые крейсера («Дойчланд», «Адмирал граф фон Шпее» и «Адмирал Шеер»). Корабли этого класса по водоизмещению (12—16 тыс. т.) и скорости (28 уз.) были равны крейсерам, а по мощи вооружения могли смело противостоять линкорам.

23

Войска «SS» подразделялись на: ваффен «SS»— эсэсовские армейские части и подразделения охранной службы, а также черный «SS», или, как их еще называли,

— «Черный легион», состоящий из посвященных (лиц, прошедших ритуальное посвящение).

24

«SD» — Служба безопасности.

25

Ротеннфюрер — оберефрейтор войск «SS».

26

«Мертвая голова» — элитная дивизия «SS», принимавшая активное участие в боевых действиях на Восточном фронте (Битва под Москвой, Курская Дуга.).

27

Штурмбанфюрер — майор войск «SS».

28

Немцам так и не удалось создать боевые летные соединения, аналогичные японским камикадзе, так как сама идея противоречила теории нацистов о сверхчеловеке. За все время до конца войны в Люфтваффе не было зафиксировано ни одного воздушного тарана, даже в небе над Берлином.

29

Спитфаер — истребитель королевских ВВС Великобритании, пришедший на смену устаревшему харикейну. Самолет выпускался вплоть до окончания войны, постоянно модернизируясь и оставаясь грозным соперником немецких мессершмидтов и фокевульфов.

30

P-47. D 10. «Тандерболт»— истребитель-бомбардировщик, являющийся модернизацией более ранних самолетов этой серии.

31

«Народный обозреватель» — официальный орган печати Национал-социалистической рабочей партии Германии. Основан нацистами в 1920 г. Одним из первых редакторов был прозаик и драматург Дитрих Экард, более известный как духовный наставник Гитлера.

32

12 бронетанковая дивизия «SS» «Гитлерюгенд» — была сформирована в Бельгии в начале 1943 г. Основной штат — 17-летняя молодежь. Дивизия воевала во Франции в районе Кан и Фолез, потеряв 60% личного состава. Затем, вырвавшись из Фолезского котла, была направлена к Маасу, где после отдыха и пополнения

33

Речь идет о модели мессершмидта Bf-109 G6. (1943 г.в.)

34

Густав — так называли все Bf-109 серии «G».

35

Фридрих — так называли все Bf-109 серии «F».

36

Да. (фр.)

37

Счастливого пути. (фр.)

38

Ну и ну. (фр.)

39

Андрей. (фр.)

40

Биарриц — лечебный курорт во Франции.

41

Лестригоны — мифическое племя великанов людоедов.

42

PZL. P-25 — истребитель (Польша). Цельнометаллический моноплан с довольно слабым для начала второй мировой войны вооружением и скоростными характеристиками. Был легкой добычей для немецких летчиков в войне Германии с Польшей (с 1 сентября по 6 октября 1939 г).

43

Немцы на оккупированных территориях насильственно вынуждали тех, у кого отец был по национальности немцем, служить в рядах Вермахта. Значительно реже, но все же встречались исключения, когда причиной призыва было немецкое «родство» по материнской линии.

44

Ларингофон — переговорное устройство, крепящееся на шее пилота.

45

Ведомый (нем.)

46

Круг — вид построения в воздушном бою, когда машина позади идущего прикрывает впереди идущего.

47

Флаттеры — вибрация самолета на предельно допустимых скоростях, результатом которых,может быть полное разрушение конструкции ЛА.

Content

Александр Плотников
Коридор

Часть I

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Часть II

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть III

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Часть IV

Глава 10

Глава 11

Вместо эпилога

Примечания