Фрай Извас

Книга Извращений

Десять + одна заповедь одного пророка:

Однажды, у тебя не будет потребности в других богах, кроме одного.

Однажды, ты перестанешь делать себе кумиров на небе и под землёй, под водой на земле – ты найдёшь того, кто будет единым твоим светом во тьме и все дети твои, принявшие его, будут счастливыми до тысячного колена.

Однажды, у тебя пропадёт нужда произносить божие имя.

Однажды, ты перестанешь работать в день, когда был создан мир и насладишься его дарами.

Однажды, ты поймёшь мать и отца своих, и начнёшь уважать их.

Однажды, ты перестанешь убивать.

Однажды, тебе не понадобится никого соблазнять.

Однажды, тебе не нужно будет воровать.

Однажды, ты перестанешь клеветать.

Однажды, добро других – будет не нужно тебе.

Однажды, ты будешь счастлив во сне и наяву, в жизни, и после смерти; и Мир твой – превратится в Рай.

«…Извращение – противоестественное поведение.

Извращенец – человек, поведение которого носит характер, противоречащий социальным и моральным нормам.

Извращать – портить, переиначивать что-либо на свой лад, что может вызывать у окружающих отвращение.

Извращаться – портить самого себя; а также – представлять свою личность в свете, неприемлемом общественности, в извращённом виде; иное значение – страдать.

Извращённость – несоответствие стандартам; уродство.

Слово «извращение» – и мы можем видеть это во всём – давно стало в авангарде всего нового искусства. Многие авторы соревнуются в извращённости своих произведений – и кто добивается этого в большей степени – тот доминирует над остальными; извращение – давно стало носить в себе некую часть смысловой нагрузки слова «современность». И если у неискушенного зрителя оно до сих пор ассоциируется с «сексуальными перверсиями» – в искусстве, оно давно стало носить совсем иной характер. Можно предположить, что в более интеллектуально развитом обществе, чем то, которое мы называем «современным», «извращение» – станет такой же неотъемлемой частью нашей жизни, как сам воздух, которым мы дышим…»

Из трактата Даниэля Нюи «Об искусственном пути»,

Фрагмент, чудом уцелевший после сожжения

Увертюра

Ты будешь взрослым. Ты станешь художником. Но ты останешься ребёнком, смотрящим на капли дождя в окне.

В тот день, когда мы с тобой встретимся, ты вспомнишь своё прошлое, которое так сильно хотел забыть. Ты будешь стар и измучен жизнью. Ты даже не будешь помнить, как попал сюда – в лес, ко мне, к писателю, написавшего твою жизнь и сделавшего из тебя героя.

Согласно всем измерительным приборам: день твоей смерти будет холоден и мрачен. Сильный ветер будет валить столетние деревья. Моя хижина превратится в кучу щепок. В тот день, когда мы с тобой столкнёмся головами и твоё прошлое вновь заявит о себе – ты вспомнишь четыре основных закона вечности, сформулированных когда-то давно тобой.

Люди забудут тебя: они забудут всё, что ты сделал для своей страны, для своего любимого города – для искусства ты останешься безымянным гением, полвека прожившим в одиночестве.

Я один буду помнить твоё имя. Я буду последним, кто ещё будет любить тебя – ветхого старца, стоящего одной ногой в могиле, всю свою жизнь посвятившему искусству и создавшего самую великолепную картину в мировой истории.

В тот холодный и мрачный день – я расскажу тебе твою историю, и назову её «Книга Извращений». Мы будем сидеть вместе и пить ром. Мы, впервые встретившие друг друга, вспомним всё, что было в наших жизнях – в наших безумно долгих жизнях.

Мы натянем улыбки сумасшедших до висков – мы вспомним всю нашу боль и любовь, служившую топливом искусству, и вместе – будет смеяться над ней.

Мне будет девяносто лет, когда я умру; тебе будет уже восемьдесят четыре. Мы умрём вместе – в тот холодный, и мрачный день в лесу – у писательской избушки. Но сначала – я расскажу тебе, что будет дальше…

Разоблачение Первое

А теперь: представь, что весь мир у тебя в руках и ты можешь сделать с ним всё, что угодно.

Толстяк – твой высокоуважаемый патрон – скажет тебе:

– Давай, нарисуй мне форму! Покажи грацию.

И прибавит, как бы подзадоривая:

– Чёртов ты ублюдок, мерзавец, ух.

Он будет получать от этого столько же удовольствия, сколько от обладания десятью женщинами. Ты никогда больше не встретишь человека, так наслаждающегося чужим творчеством.

Но ты почти не услышишь его слов. Тебе стоит только представить – и миллионы миллиардов молекул последуют за направлением твоей руки. И каждая из них захочет, что бы ты обратил внимания именно на неё. Неограниченная власть – но что ты с ней сделаешь?!

– Мерзавец, – станет шептать тебе на ухо толстяк-патрон, который будет платить деньги за твоё искусство, чуть ли не садясь тебе на плечи.

Он скажет тебе:

– Нарисуй эластичность; нарисуй твёрдость. Покажи мне свою любовь и гнев. Дай мне почувствовать гордость. Прояви истинную силу, ах!

Слова так и будут падать из чёрной дыры его рта в бесконечность твоих возможностей. Но ты устанешь. Тебе необходимо будет отдохнуть. Даже библейское божество отдыхало целый день. У тебя же – не будет права даже на секунду оторвать кисти от холста, размером с Юпитер. Ну, отдохни.

– Ты только то и можешь, что жалеть себя. Ты можешь лучше – я знаю это. Можешь – но не хочешь. Скажи мне: почему ты такой урод… ой, прости.

Этими словами – твой патрон обвинит тебя в том, чем на самом деле – является он. У тебя же к тому времени – уже будет портрет заказчика, который будет платить тебе за то, что ты создаёшь новые миры.

– Готово, – скажешь ты, победно и театрально взмахивая кистью, будто перерезая ленточку в парк чудес, откуда никто не выйдет с закрытым ртом.

Ты отойдёшь в сторонку, чтобы патрон мог лучше разглядеть твой внеочередной шедевр. Но ты бросишь взгляд зрителя на свою работу; ты улыбнёшься и подымишь подбородок от переполнившей тебе гордости. Ты повернёшь голову в сторону патрона и увидишь, как восторг на его лице переходит в ужас, от которого у него раскрываются глаза до допустимых природой пределов и усы становятся параллельными потолку. Спустя секунду, он схватит холст. Он будет рвать его ногтями, зубами; топтать ногами. Ты будешь смотреть, как гибнет плод многих твоих бессонных ночей и литров пота; ты будешь смотреть, как мир лишится ещё одного шедевра – и ты даже не моргнёшь. Лишь когда холст и масло станут грязью, ты тихо спросишь своего патрона – у тебя, измученного, не будет сил даже повысить голос:

– Зачем?

Патрон будет тяжело вздыхать, будто пробежал до этого марафон; он будет плеваться словами сквозь потоки вдохов и выдохов:

– Это была ошибка. Прости меня, но мир – ещё не готов к подобному. Иногда, искусство – может принести больше вреда, чем атомная бомба. Художники – играют с очень опасными инструментами: сознанием и душой… Разумеется, я заплачу.

Он выдохнет с такой силой, будто захочет сдуть пол и весь дом, в котором вы будете работать. Он начнёт пересчитывать деньги, медленно возвращая воздух необъятным лёгким. Он закончит считать и протянет тебе пачку банкнот.

– Я делал это не ради ваших бумажек, – скажешь ты, однако, быстро спрятав деньги в свою куртку, грязную от масла.

– Тогда, верните их, – сказав это, толстяк начнёт смеяться.

Ты дашь ему пощёчину и скажешь, тыкая пальцем прямо ему в лицо:

– Я запомнил, что нарисовал; и нарисую снова – для себя.

Его улыбка станет шире.

– У тебя – большое будущее, сынок. Но я скажу тебе: тебе никогда не удастся повторить то, что ты сегодня сделал при мне. Тебя ждёт шедевр, который перевернёт всё искусство. Но до него – ты ещё не дорос.

После этих слов, его улыбка исчезнет.

– А теперь, – скажет он, – вон отсюда.

Ты развернёшься и зашагаешь прочь – к выходу – подчеркнув свой гнев, стукнув ногой о двери. Ты тяжело вздохнёшь, упершись лбом в ладонь – от душевной боли. Затем, посмотришь в небо – ты всегда находил утешение в высоте.

У тебя в куртке: будут деньги, о которых ни один псевдо-богемный каляка-маляка не сможет и мечтать. И кто скажет, что ты потеряешь после этого власть над миром?! По крайне мере – ты всё ещё будешь принадлежать себе. А тогда – это будет самым важным.

Ты захочешь развлечься – дать отдых телу и духу. На твоём лице проскользнёт та самая улыбка, которая сделает мокрыми юбки не одного десятка женщин. В этом изгибе рта – поэт прочёл бы всё лёгкость и беспечность бытия. Ты достанешь фотографию девушки, которую будешь помнить до своего шестидесятилетия; и скажешь ей, которая стояла тогда по ту сторону фотоаппарата в далёком прошлом:

– Этот закат – я посвящаю тебе.

Ты ещё долго будешь стоять на месте и рассматривать улыбающееся по ту сторону времени тебе лицо. Ты спрячешь этот маленький листочек пять-на-пять только тогда, когда перед тобой остановится машина, формой – больше напоминающей тигра. И из рёбер короля железобетонных джунглей – выйдут люди-пингвины в тёмных очках. Ты захочешь спрятаться от них – исчезнуть, что бы и следа от тебя не осталось на этой земле. Ты бросишься бежать. Они, едва повернув голову – последуют за тобой. Но эти районы, не смотря на преимущество людей-пингвинов, ты будешь знать лучше них. Скрывшись в тайном переулке, ты пробежишь ещё несколько сотен метров, так и не сбавив свой бешеный темп. Но ты не учтёшь тот факт, что бежал по кругу и стремительно возвращался к машине-тигру. Ты почувствуешь, как холодный пот становится сталью – и разрезает твоё тело тысячи красных лепестков. После этого, ты медленно начнёшь отходить назад, стараясь не издать ни звука. В ночной темноте, у тебя перед глазами предстанет вывеска бара «Egypt Shadow». Ты, недолго думая, прячешься среди шумных ночных тусовок города.

Бар будет наполовину пустым; но тебе покажется, что он был более чем наполовину полон. Ты будешь вглядываться в акульи лица посетителей, отчаянно пытаясь найти в них хоть каплю поддержки – но они и бровью не шелохнут, чтобы обозначить, что признают твоё существование. Когда ты совсем отчаешься найти поддержку и почувствуешь себя самым одиноким беглецом во вселенной, ты обнаружишь за столиком в углу этого подвала, названного баром, своего старого русского друга – хоть от России у него останется только фамилия.

– Сдарова, Монро! – крикнешь ты ему, имея в виду не «здоровье», а «с даром своим я тебя поздравляю».

Ражаев после этих слов – подымит глаза от полупустого стакана с бурбоном.

– А, это ты.

От нервов, ты возьмёшь его полуполный стакан и не оставишь другу ни капли.

– Позволишь присоединиться? – скажешь ты после.

– Я хотел провести этот вечер один, а не с каким-то нищим художником, которого ещё нужно вспомнить. Но ладно уже – если сел – так оставайся. Официант, русской водки нам, – он улыбнётся тебе и подойдёт опасно близко к твоему лицу, – я давно тебя не видел, зайчик.

Будучи осведомлённым о бисексуальных предпочтениях твоего русского друга, ты не обидишься на его вызывающее обращение и, из вежливости, поинтересуешься:

– Как дела в бизнесе?

Этот вопрос заставит Ражаева сменить улыбку на морщины на лбу.

– Всё довольно неплохо, – скажет он, добавив, – мои убытку в прошлом году составили всего полмиллиона – а это даёт возможность и для более оптимистичных прогнозов в будущем, – когда официант принесёт вам водку, Ражаев осушит свой стакан залпом до дна и спросит, – а как там твоя «работа», дорогуша? Ты ведь всё ещё рисуешь?

– Да, но с этим – всё так же плохо, как и у тебя. Сегодня, к примеру, выполнял заказ одному толстяку. Так буквально превратил мою работу в щепки и тряпки, – ты сделаешь глоток водки, – а это, если честно, была моя лучшая работа. Я вложил в неё душу.

– А что там было нарисовано?

Ты постараешься вспомнить – и рассмеёшься оттого, что не сможешь.

– Я уже забыл – представляешь?!

Ты допьёшь свою водку. Русский авторским жестом попросит ещё. Ты скажешь, чуть погодя:

– Лучше вообще об этом не думать. Хорошо хоть – этот козёл заплатил мне.

Ты достанешь из своей куртки внушительных размеров пачку банкнот. Ражаев хмыкнет:

– В былые времена – я зарабатывал такую за час.

– А сейчас – теряешь за полчаса?

Он начнёт мотать головой, будто змея, танцующая под дудку заклинателя.

– Ты, я погляжу, теперь уже – не бедный художник, – он подымет стакан с водкой, – так выпьем же за твою небедность.

– И выпьем за твоё финансовое процветание!

После ещё нескольких ударов, Ражаев спросит тебя:

– А как там дела на личном фронте у уличного артиста?

– Фу-ух, – попытаешься ты привести себя в порядок, – я об этом особо сейчас не думаю. Мне нужно найти свою сестру.

– О чём ты, – закатится нездоровым смехом твой русский.

– Ты разве не знал? Моя сестра – пропала год назад – и я должен её найти.

– Кому должен, дорогуша?

Ты подумаешь:

– Себе – как минимум.

Зал, освещённый кислотно-красной и синей подсветкой, разукрашенный во мрак, заполнится электронной музыкой. Как только ты окунёшься в неё на пьяную голову, тебе покажется, что чем-то – это звучание напоминает средневековые мелодии. Точно. Ты услышишь хорошо знакомые тебе ноты, спрятанные под звук музыкального компьютера. Это будет старая прелюдия, написанная забытым композиторов в доисторические времена – написанная, чтобы наполнить сердца верующих Богом. Теперь, она наполняет разум одиноких алкоголиков и всей их компании – красками и бесформенными картинами.

В твоей голове пронесётся мысль: «Жанр произведения – очень часто оказывается зависимым от инструмента, который его исполняет; и времени».

Но ты выбросишь эти мысли в корзину брака, не желая добивать ими и так пьяную – от фантазий и алкоголей – голову. Вокруг тебя будет протекать жизнь. Ты захочешь: окунуться в неё и испытать на прочность её дно; до самого конца.

– А на моём личном фронте – дела лучше некуда, – скажет, – правда, я не могу оставаться со своими зайками и зайчиками больше недели; и мужчины, и женщины – они так бьют по нервам. Они так быстро в моих глазах смешиваются с грязью. Да и дорого это – ведь почти всем нужно платить; даже если они спят с тобой бесплатно.

Монро Владимирович Ражаев будет улыбаться до висков, едва не падая с сымпровизированного кресла.

– Ты – извращенец, – без особого интереса скажешь ты.

Музыка будет становиться всё громче и громче. По своей природе – она должна вводить своих слушателей некоего рода медитацию; но от всего этого ментального порно – тебе будет становиться только плохо.

– Все мы – извращенцы, – изречёт Ражаев, – кто по-большому, а кто – по-мелкому; заметь, как это похоже на два вида хождения в туалет. Это естественные потребности человека – быть не таким как все. Наши звериные привычки – нам не побороть никогда. К тому же, я искренне верю, что истинное извращение – лежит за пределами кровати. Ты слушаешь меня, зайчик? Оно находится в нашей повседневности; оно скрывается за нашими рутинными делами. «Мы можем отказаться от него!» – так сказала мне одна душка. Я посмеялся над ней и сказал, что это – ложь. Что бы мы ни выбирали – мы переделаем это под извращение. И тогда, я преступил к доказательствам своих слов; и делал это всю ночь… Эй, что с тобой? Всё в порядке, сладкий?

И бисексуальный русский станет трясти тебя за плечи и хлопать по щекам. Он будет в полном недоумении и непонимании – что с тобой случилось?! Ты будешь хотеть почувствовать этот мир. А он – задушит тебя своей перверсией. И тогда – тебе придётся отвоёвывать у него крупицы разума, частицы жизни. Но это не смерть – нет. А брат её – сон.

Ты болезненно откроешь глаза.

– Знаешь, – скажет, – я понимаю тебя. Когда я жил в Киеве (а радом я из Москвы) – я часто подобным образом терял сознание от тамошнего варварства, примитивизма; и самое страшное – глупости. Впрочем, как и в любом другом городе. Потом – я просто привык, – после этих слов, Ражаев допьёт свою водку, – а приехав сюда – совсем перестал; хоть, что и говорить – сам знаешь, что здесь – ещё больше поводов падать в обморок.

Затем, Монро переменит свой тон с насмешливого – на заботливый:

– Может, тебе вызвать такси? Отправишься домой?

А после – музыка начёт умолкать. Постепенно, ты выйдешь из-под её магического влияния; и ответить на вопрос русского:

– Да, было бы неплохо. Но я надеюсь, что мы с тобой ещё увидимся в будущем.

– Столкнёмся ещё как-нибудь, – кивает Монро, будто совсем не захмелел, – хоть это и не точно. Будущее, друг мой – та ещё стервозная штука.

Уже стоя на улице под свежими каплями дождя, Монро поцелует тебя в щеку и скажет:

– В моём мире – простой люд закидал бы меня камнями.

Ты едва сможешь стоять ровно сам. Но, не смотря на это, ты скажешь, сквозь туман в своих глазах:

– Путь погибнет, провалившись в сортир – ваш загадочный русский мир.

После этих слов – русский повернёт к тебе голову; он будет смотреть на тебя с жалостью – с гневом и пониманием. В голове у тебя пронесётся мысль, что тебе следует поторопиться – и что ты с большим удовольствием никогда в жизни не встретишься с этим извращённым русским, испортившего свою жизнь и бизнес дорогими развлечениями.

Ты подумаешь: «А что будет дальше?». Просто приедет такси и заберёт тебя? А что, если те люди, что будут гнаться за тобой – знают, где ты живёшь?! Что будет, когда они придут к тебе? Но ты решишь, что в любом случае – уже ничего не сможешь изменить – классическая стратегия для… Ты подумаешь: «Во что превратилась моя жизнь?». Но какой она могла бы быть? Скоро – приедет такси. Ты снова погрузишься в свою реальность – ведь у тебя ещё будут дела.

– Пока, Монро, – скажешь ты.

Он лукаво улыбнётся.

– До встречи, – скажет, – но только – не в этом баре. Всё равно – здесь баров больше, чем в старом-добром токийском Синдзюку.

Он будет махать тебе рукой, пока его образ не сольётся с каплями дождя, падающими на машинное окно перед глазами маленького, двадцатисемилетнего тебя – ещё совсем мальчика, которому предстоит жизнь.

– Куда едем? – донесётся из далека голос водителя.

Ты назовёшь ему адрес.

– А-а, – спросит, – оплатить-то ты сможешь?

Ты достанешь две добротные купюры из большой пачки и скажешь:

– Сдачи не надо!

– Понял, шеф, – он отдаст тебе честь и добросовестно начнёт исполнять свою работу.

В этом районе – баров действительно будет больше, чем в токийском Синдзюку, в котором тебе – не удастся побывать никогда. Город будет грязным, величественным. В нём – всё уродство преисполнится немыслимого достоинства. К тому моменту – ты не посетишь ни один другой город – ни разу не убежишь дальше десяти километров от черты своего дома. Но ты мог бы сказать тогда: «Я был во всех городах мира». Потому что не останется ни одного места на Земле, до куда не доползли бы щупальца твоего города – и которое он не смог бы впитать в себя. Дворцы и трущобу – одноэтажная империя на семи северных холмах; и шестидесятиэтажные жилые небоскрёбы в южных низинах. Старый центр в архитектурном стиле, как будто срисованном с купюры в двадцать евро. Двадцать тысяч рабочих, которые будут мыть дороги жидким мылом – и всё равно не смоют и десятой доли грязи. И население – которое будет равно всему славному румынскому народу – в черте одного города.

Куда бы ты ни поехал – ты всё равно попадёшь домой. Монро скажет: «Это твоё проклятие». Ты захочешь всё понять – и не поймёшь ничего. Для этого – я здесь. Отдаю себя в заточение лесу и снегу, чтобы писать о тебе и о городе внутри тебя – внутри каждого жителя, как бы далеко он от него ни ушел. Ты поймёшь всё только тогда, когда все твои злоключения приведут тебя ко мне. И перед самой смертью – ты почувствуешь настоящую жизнь.

Ты захочешь, что бы мир был таким: что бы в нём – не пришлось ничего доказывать. Но будет так – как и всегда – смотря на него, ты ничего не сможешь понять. Этот дождливый пейзаж за окном – будет как листок с записью о содержании сна, увиденного в одну безымянную ночь полтора десятилетия назад. Ты не узнаешь ни слов оттуда, ни образов. И тебе покажется, что этот город да и ты сам – снился не тебе. А ты – всего лишь свидетель, который ничего не может изменить в его картине. Поэтому – ты станешь художником – потому что не сможешь не сражаться с этим миром до самого конца.

Я дам тебе разгадку: умный – смотрит на то, что спрятано под тенью этих слов. Так или иначе – ты найдёшь ответ. Но в каждой твоей жизни – он будет разным. Ты найдёшь свой ответ на все вопросы, когда настанет время. И уж поверь – оно настанет вовремя, и ни минутой раньше.

У тебя будет этот город: огни, неон, бары, бордели, трансвеститы, сутенёры, бездомные и бандиты; вот этот голый мальчик, полицейские, пробки, магазин, ещё один, скорость – двадцать миль в час, теперь тридцать – снова двадцать. Уличный волшебник, сумасшедший и проститутка, будут курить за гаражами. Сотни тысяч машин и сорокаэтажные дома – всё это персонажи одной и той же книги. И всё это – окажется у тебя за спиной. «Персона» – означает «лицо в маске». И тебя ждёт ещё много масок, которые нужно будет снять; и главное – не умереть после этого от страха. «Осторожно – чудовище» – будет гласить дорожный знак. Поэтому – всё нужно делать постепенно. Время у нас есть. И нам действительно – некуда спешить.

Ну, а потом: у тебя будет этот город. Ты поплывёшь по нему как яхта в море. Только это – море мрака.

Перед твоими глазами: будут мелькать жизни незнакомых тебе людей. Ты станешь наблюдателем их судеб. Ты не узнаешь: как это началось и чем это закончится. Люди будут кричать, целоваться, драться, играть, обниматься. Это – их жизни – их не будет смущать бедность. Душевно – они, как и твой автор – навсегда останутся бездомными.

Тебе будет казаться, что ты уже снял одну маску – я не стану тебя в этом разубеждать. Когда настанет время – посмотри на это лицо внимательнее; загляни ему в глаза. Ты увидишь тёмный город твоей души. Ты увидишь всю ослепительную яркость его извращённой, бунтарской души. Ты сможешь потрогать. Даже почувствовать; нарисовать – ты ведь будешь художником. Тебе захочется это изобразить. Ты достанешь блокнот и будешь работать – до того предела, пока не отточишь своё мастерство копировать образ; до того предела, когда человек становится богом.

Таксист обернётся. Затем – снова возвратит глаза дороге; он будет бубнить что-то на непонятном тебе языке. Ты подумаешь: «У него явно не всё хорошо с документами». Ты обратишь внимание, как он смотрит на частые полицейские патрули. Подумаешь: «Наверняка, он живёт в постоянном страхе». А значит у него проблемы – и с жильём, и с деньгами; а значит – и с долгами. Тебе станет жаль его. Перед тобой будет мелкая часть жизни одного человека, прочитать которую, однако – возможно даже по малейшему её фрагменту: одному случайному взгляду, жесту, намёку – как голограмму.

– Останови здесь, – скажешь ты ему.

– Но мы ещё не приехали.

– Всё равно – здесь.

– Как скажешь, шеф.

Перед тем, как уйти навсегда – ты спросишь:

– Откуда ты?

Он гордо ответит:

– Из свободной республики Каталонии. Я родился в Барселоне в 2001 году и мог видеть, как самая красивая и славная в мире страна отважно сражается за свою заслуженную независимость с проклятыми еспаньолс (испанцами – каталанский) в Барселоне, Мадриде, Брюсселе и…

– Но что ты тогда делаешь здесь?

Он пожмёт плечами в ответ на твой вопрос и скажет только:

– Времена…

Каталония – далеко не счастливая страна.

Дождь к тому моменту – давно пройдёт. Ты будешь идти по мокрому асфальту по одному тебе известной дороге, на которой, поделай ты – ни одна душа не найдёт тебя. Но цель у тебя будет одна – дом – только домой. И самое время будет из одного мира очутиться в другом. Потому что твой дом – тот ещё притон. И вдыхая бензиновый ветер – ты остановишься у порога общежития фрау Мушкель. И, улыбаясь, высоко подняв подбородок – богатый бедный художник – ты войдёшь в свой дом.

Надрыв Первый

Кто сможет сказать, что ты не любил свой город?

Кто сможет сказать, что ты не любил свой родной дом – да почти все, кто хоть немного поговорит с тобой. Но это будет ошибкой – ведь почти все твои слова нужно понимать с точностью до наоборот, не так ли? Ты искренне будешь любить место, в котором ты провёл много лет твоей независимой жизни; хоть и больше всего – ты будешь хотеть увидеть этот дом в огне.

Стоит тебе только переступить порог, как тебя встретит хозяйка.

– Здрасьте, – скажешь, притворно поджав губки.

– Снова припёрся! И снова без денег, мерзавец. Очи мои век тебя не видели бы, бандит ты эдакой – подлец вонючий засранец!

Ты не скажешь ни слова – вместо этого, ты отсчитаешь пять счастливых купюр со своей пачки и протянешь хозяйке, которая станет:

– Ах, как бы я жила без тебя родной! Иди – иди сюда, сладкий – поцелую! Поцелую, зайчик мой родненький-ий-ий-ий!

Именно станет, потому что каждое её слово – каждый звук будет подчёркнут действием, полным такой искренней любви (а временами – ненависти).

Тебе не захочется обниматься с ней – разумеется, зная её внешний вид! Эта женщина – сможет одеваться и получше. Но она знала: свои доходы – всегда нужно держать под истинно королевской тайной. И тайну эту она будет держать так хорошо, что никто так и не узнает, было ли у неё десять долларов в тайниках, или десять миллионов – я не знаю, абсолютно всё может быть. Зачем тогда нужны ей будут деньги – а почему они не должны быть нужны ей?! Ведь истина денег – в их сакральной сохранности; и никакого другого предназначения сеньора Мушкель в них не увидит никогда.

Мадам будет жить у всех на виду: говорить, что думает; делать, что хочет – ведь это будет её дом! Работать, ходить, танцевать, пить ракию и чачу со всеми десятью взрослыми и волосатыми членами её семьи, среди которых – она будет первый муж и генерал, чьё слово – закон; а неповиновение ей – смерть. Её нельзя будет жалеть – ею можно будет восхищаться. Она будет защищать слабых – её нужно будет бояться. И всегда: хороший человек – сможет ей доверять.

– Никак банк ограбил, Ван Гог ты наш.

– Удачный заказ.

– Не теряй таких клиентов.

Ты ничего ей не ответишь – только улыбнёшься сам себе, вспомнив, как «такой клиент» сам потерялся, разрывая твой холст пополам.

Тебе захочется чашечку чаю с жасмином – и ты, безусловно, будешь иметь на неё право.

Ты пойдёшь за ним на кухню, где застанешь за работой босоногого писателя, что-то усердно строчившего на обратной стороне потерявших свою стоимость деловых бумаг.

– Сокращай свою речь до смысла! – крикнешь ты ему вместо привета.

– Тогда – никто бы не писал романов, – пожелает доброго здоровья и он тебе.

Он быстро соберёт свои бумажки и убежит в другую комнату, продолжая писать на ходу, что-то бубня себе под нос.

Ты будешь не очень разговорчивым; зато – у тебя будут кучи друзей повсюду. Проблема в том, что спроси кто-нибудь: «Кого из всех этих людей, которые зовут тебя другом, назовёшь другом ты?» – ты ничего не сможешь ответить и будешь – только молчать.

К тебе придут двенадцать апостолов и четыре волхва в придачу – они принесут с собой сто сорок шесть доказательств того, что мир плоский. Но наша маленькая планета – так и останется сплюснутым шаром, поскольку ты, как всегда, не будешь их слушать. Ты выставишь их за дверь и дашь денег, чтобы те не приставали к тебе хотя бы ночью.

Ты заваришь себе чай с жасмином; этот напиток – всегда поможет тебе заделать надрыв во враждебной реальности. Таким образом – ты всегда сможешь гарантировано быстро и бесплатно направить свою жизнь в лучшую сторону, не тратя лишних средств. Как сделать это в условиях ночной кухни съёмной (коммунальной?) квартиры, где туда-сюда бродят орды сомнамбул и пьяниц? Очень просто: ты начнёшь любить всё, что ходит и дышит; ты будешь наслаждаться всем, что тебя окружает и видеть в каждом пыльном углу – красоту. Поэтому: ты – будешь художником.

Мир будет шумным. Ты будешь слушать эту музыку и вдыхать аромат стен. Одни люди станут любить ближних своих; другие – не очень. Но у всех них есть будет одна общая черта – никто из них больше не сможет прятать свои чувства. У них будет смелость сказать другим, что думают о них. И тут снова два варианта: либо начинать драться, либо – раздеваться.

Так выпьем за это чашечку чая! Над океаном человечества – ты будешь лодкой. Твой живот наполнится теплотой жасмина – ты заслужишь его уже тем, что прожил этот день. Ненависть и любовь – пройдут. Останутся только двое:

– Красота и извращение! – скажешь ты вслух.

Ты увидишь, поджав колени к груди, совсем других существ. Они насладятся друг другом; враги – станут друзьями. Любовники – все станут призраками. И ты черпаешь у них силы – из их жизней – чтобы жить дальше самому, работая на полувечном двигателе извращений.

Ты будешь пить жасминовый чай: всегда с одним и тем же вкусом – всегда совершенный. Ты будешь учиться, набираться опыта, понимать вкус этого чая. Ни один тибетский лама не найдёт в глубинах мудрости тибетских гор ту истину, которую ты найдешь ночью, на общей кухне съёмной квартиры – она живёт рядом с людьми.

Ты научишься понимать вкус жизни. Но стоит подождать – пройдёт ещё немало времени.

– Эй, – крикнешь ты девушке, которую увидел здесь впервые и которая зайдёт на кухню, – хочешь чая?

Видимо, это – будет новая квартирантка.

– Угу, – легко, одними губами, улыбнётся она.

Она сядет за стол. Ты увидишь, что на ней не будет лифчика. Ты нальёшь её в чашку остатки третьей заварки чая.

– А сахар? – обиженно спросит она.

– Этот чай – пьётся без сахара. Попробуй.

– На вкус – как вода в ванной.

– Жизнь часто имеет вкус ванной или кухни. Наверное, потому что часто – это самые приятные места в домах, – мысленно добавишь: «Но чаще: жизнь – имеет вкус гостиной и туалета», – тебе нравится?

– Угу. Только у нему нужно ещё привыкнуть.

Она спрячет свои глаза и уставится ими в пол.

– Ты – новенькая?

– Да, – резко оживится она, – я ещё не со всем освоилась.

– Почему ты здесь? – и поспешишь добавить, – в смысле: это – не лучшее место для красивых девушек. Сама видишь – и должна понимать.

Она кивнёт.

– Я недавно приехала в этот город. У меня не много денег. Я хотела бы сначала найти работу – а потом уже думать о более достойном жилье.

– Из ада в чистилище?

– Простите?!

– Да так – ничего.

– А почему ты здесь?

– Я?! – ты подумаешь: «Действительно!», – у меня нет другого выбора. Я – художник; а мы – не часто много зарабатываем.

– О-о! Так ты – художник?! – заулыбается она во все зубы, – а нарисуй меня!

Ты возьмёшь первый попавшийся клочок бумаги и плохо заточенным карандашом проведёшь на нём линию, а рядом – нарисуешь кружочек.

– На, – ты протянешь ты ей свой рисунок, – это ты.

Она саркастически посмотрит на тебя, повернув к тебе твой же рисунок.

– Что?! – только и скажет она.

– Мы плохо знакомы. Пока, я вижу тебя – такой.

Она только нахмурится. «Да, художники – не лёгкие люди» – подует и она, и ты одновременно.

Она ещё много о чём будет тебя спрашивать. Больше всего – о жизни в городе и о жизни художника. Жасминовый чай – заставляет некоторых зевать и мечтать об одеяле с подушкой; некоторым – наоборот – развязывает рот и убивает ночь.

А если ты выглянешь в окно: то увидишь чёрное солнце мёртвых, которое будет светить ярче, чем солнце живых – особенно, для художников. Особенно – ищущим свой путь.

– Я никогда не жил в деревне, – скажешь ты, – я видел их – но давно и совсем не много. На что это похоже?

– Ну-у-у, – затянет он, – знаешь, это как везти повозку лунной ночью по безлюдной тропе. Ближайший от тебя человек – разбойник; и тот – за двадцать километров. И красиво – ведь звёзды; и страшно – ведь в лесу волки. И поговорить можно только со своей старой клячей. Да и говорить – совсем не охота. Потому что ты должен работать, чтобы двигаться вперёд. Ведь ты, почему-то знаешь – не знаешь, откуда, но знаешь наверняка, что если остановишься – умрёшь. Это – совсем нелегко. Кому-то нравится – у кого-то нет выбора. Многие не понимают. Кажется, я тоже мало очень понимаю… А как это – быть горожанином?

– Это – как быть отражением в зеркале.

– Не поняла. Объясни.

– Первый закон вечности – один из четырёх, – скажешь ты, – гласит: «Если ты смотришь в зеркало и видишь себя – то ты не бессмертен». На самом деле: нет ни зеркала, ни отражения, ни смотрящего. Реально: существует только комната, в которой всё это происходит. Эта комната – мир. А «зеркало» в нём – вечность. Горожанин – это отражение вечности. Но у него не может быть лица. У него может быть только предназначение…

– Я ещё больше не понимаю.

Такие разговоры могут идти часами – у них нет ни точки отсчёта, ни точки невозврата. Разговор – сам по себе – точка. Сложно понять, когда подобная молва – переходит в монолог. Ты будешь тащить его, как упрямая кляча свою телегу с крестьянином не ней сквозь лес в лунную ночь на безлюдной дороге. А за окном у вас – будет всё тот же город. Он будет гореть огнями, много ярче всех звёзд в небе. Но видеть вы – будете только одно небо.

Ты будешь любоваться своей новой подругой. Ты заметишь, что она что-то говорит; так же – ты подчеркнёшь, что ни слова не слышишь и не хочешь ничего понимать. Она будет молодой и красивой. Ты будешь счастлив: ведь много времени до того – тебе не с кем было поговорить по душам. По одному только жесту её губ – ты шаг за шагом будешь снимать маску с персонажа. Её будет звать – Анна. Ты щупаешь её душу – это куда труднее, чем щупать грудь. Я хотел бы спросит: «Как тебе?». Но ты, как всегда, не услышишь. Ведь нас разделяет много лет.

В один миг, ты прервёшь её трепотню поцелуем. И уже через секунду – она забудет, что так упорно она хотела вставить тебе в мозги. Ты поймёшь – она тоже одинока. Ты поймешь: не было у неё будущего на родине. И если будущего не будет в городе – то будет только смерть. А жизни – и так, всегда – слишком мало.

Ты будешь щупать теперь языком каждую клеточку у неё во рту. Потом, ты отпустишь её – но только для того, чтобы взять за руку и отвести в свой маленький, уютненький склеп, который ты гордо именуешь – «художественной мастерской». Зайдя в комнату, в которой на один квадратный метр пространства приходится пять испачканных холстов – ты бросишь её на грязную, но заправленную кровать на одного сновидца. Вы будете раздеваться, не отрывая губ и глаз друг от друга. В фильмах – это всегда происходит быстро. Но, чёрт возьми – до того времени, как это произойдёт – ты не узнаешь, как это трудно. Это будет самый интимный момент – когда два человека раскрывают ту сокровенную тайну своего тела – отдают самое дорогое, чем обладают. Это может длиться полминуты, минуту, полторы минуты; и всегда – это момент истины. Раскрытый занавес – всегда – как в первый раз. Ты снимешь: куртку, свитер, майку, ремень, ботинки, штаны, носки. Она снимет с себя: пару ниточек. Твоё тело будет охвачено жаром страсти. Вы станете одним существом.

А дальше – по сценарию.

Всё произойдёт как во сне. Но на протяжении всей твоей жизни до этого момента – ты не чувствовал себя настолько бодрым. Когда это кончится – сам решай, сколько это продлится (полминуты, полчаса, полночи? – кто знает?!) – что вы скажете друг другу?

Ты посмотришь в маленькое окно. Что увидишь ты? Тебе будут донимать печальные, болезненные мысли, которые не перестанут приходить к тебе. Эти думы будут бить палкой по ноге:

– В!

Будут стрелять в плечо:

– Стране!

И бить ножом в сердце:

– Гражданская война!

Хоть ты в жизни не увидишь её, ветер с тех краёв, где льётся братская кровь – никогда не перестанет дуть с востока в твой город.

Ты ляжешь на бок – лицом к ней. Она останется лежать на спине – глаза уставятся в потолок. Её грудь будет подыматься и опускаться. Взгляд будет бегать по холстам, испачканным твоими картинами – законченным и незаконченным. Вам обоим будет тесно – ваши тела будут свисать с краёв. Ты продолжишь трогать её тело. Ты захочешь насладиться каждой его клеточкой.

– А ты хороший художник, – скажет она.

– Ты шутишь.

– Нет – правда, хороший. Мне нравятся твои работы.

– Я и зарабатываю неплохо.

Ты выпрыгнешь из-под одеяла голым, ничего не стесняясь. Ты сделаешь несколько шагов своими грязными ступнями по ещё более грязному, разноцветному от краски полу – к своей куртке. Ты достанешь пачку денег и покажешь её своей новой девушке. Глаза у той загорятся. Она тоже – в чём мать родила – выйдет из-под одеяла и подойдёт к тебе.

– А ты сможешь ещё раз?

Ты улыбнёшься; и в который раз докажешь этому печальному миру, что ты можешь приносить его обывателям наслаждение.

– А-а-а!

Когда всё снова будет кончено – её крики и вопли станут подозрительно громче. «Не уж-то ли я кого-то могу заставить так кричать?!» – подумаешь ты. Она благоговейно ляжет тебе на грудь, придавив всем телом; и ласково прошепчет тебе на ухо:

– Давай поженимся.

Её тон и всё, что она будет делать дальше – станет требовать ответа. А ты – будешь слишком возбуждён, утомлён и доволен собой, что не сможешь возражать. Ты ответишь:

– Да.

И с этими словами – ты упадёшь в сон, поменявшись с ней местами и положив ей голову на грудь, как на подушку. Она будет ласково водить рукой по твоим волосам. Ни ты, ни она – не услышите моего голоса по ту сторону занавеса: «Эта любовь – такая же, как и все – обречена». За что ей тебя любить? За секс, деньги и за то, что ты – человек искусства? Она слишком дёшево продаст свой товар. Такая лёгкая победа – рискует быть такой же по качеству. Но ты – не услышишь. Ты будешь кататься по волнам сна; и над тобой будет твоё чёрное солнце.

Тебе приснится, как ты будешь идти со своим старым другом, который расскажет тебе:

– Четырём разведчикам приказали взять в плен одного офицера. Они пошли на базу врага ночью – и перерезали горло часовому. Как можно просто перерезать горло человеку – пусть и тому, кого нужно считать врагом?! Затем, они наткнулись на двадцать спящих солдат. И вчетвером – одному за другим – стали перерезать горло, держа вторую ладонь на рту. В конце – остались только трупы. Офицера взяли. Но враги подняли тревогу. Двое разведчиков остались, чтобы задержать их – они сознательно бросили свою жизнь. Когда до лагеря оставалось совсем немного, а враги догоняли, двое оставшихся понимали, что один из них – должен остаться и задержать преследователей. «Ну – поживёшь за меня, – сказал один, – иди». И тот остался; а другого – задело снарядом. Он проснулся через месяц в больнице. Ему дали медаль и кресло с колёсами. Это – война.

Тебе приснится, как ты прощаешься со своим другом и вы расходитесь в разные стороны. Тебе навстречу – будет идти угрюмый старик с тростью, едва переставляя ноги. А в небе – будут лететь огненные самолёты…

Ты проснёшься на рассвете в холодном поту.

Всемирное Движение №1

Тебе бы хотелось жить в мире чудес. Но магии – почему-то ты не увидишь вокруг. Но она – всё же придёт в твою жизнь. Когда? Вовремя. И не в том виде, в котором ты ожидаешь её увидеть.

Среди множества картин и книг об искусстве ты обнаружишь книгу одного фотографа, снимавшего свои путешествия. Ты увидишь его на фоне пляжей, небоскрёбов, пустынь и гор. Ты будешь разглядывать эти фотографии чужих свершений часами – ты подумаешь, что это – свобода. Но это – не она. Всё это – лишь краткий миг из прошлого. А жизнь – проходит в тех же квартирах. Вот ты – ты будешь жить настоящей жизнь, а не жизнью одного фотографа. А теперь – улыбайся – я снимаю.

Ты оторвёшь взгляд от своих фотографий. А этот день так и скажет тебе: «Сегодня – ничего не произойдёт». Зачем тебе вообще вставать с кровати?!

В комнату войдёт Анна, с утра – куда-то пропавшая. Она будет вести за собой какого-то мужчину. Ты возмущённо спросишь:

– Что это за чёрт?

– Это – Жан-Поль. Он нас поженит.

– Согласны ли вы… э-э-э, – Анна прошепчет ему твоё имя на ухо, – м-да. Выйти замуж… Ой, женится на Анне?

– Что это за чёрт?! – так и не поймёшь ты.

– А вы Анна – согласны?

– Да.

– Что происходит?!

– А вы – согласны?

Две пары нетерпеливых глаз так и будет проедать тебя насквозь. Это – невозможно будет вытерпеть даже взрослому мужчине – не то, что тебе. Ты ответишь:

– Да?

– Ну и чудненько. Так – распишитесь: здесь, здесь и здесь. Вот – бумажка вам. Всего хорошенького.

И Жан-Поля как будто и не будет здесь никогда.

Ты будешь смотреть на улыбающуюся до ушей Анну, раскрыв рот и держа в руке бумажку – всё, что останется от Жан-Поля. Анна торжественно вручит тебе кольцо – ты оденешь его. Твоя жена ещё будет что-то говорить – но ты уже совсем ничего не услышишь (а что услышишь – сразу же забудешь).

Ты подумаешь: «Что же теперь делать со всем этим дерьмом?». Ты начнёшь винить себя в том, что не остановил свадьбу, пока это ещё было возможно.

– Конечно, нас слишком долго женили – ты был слишком не решительным. Все нормальные люди женятся вообще за пятнадцать секунд. Что с тобой?

Конечно же – ты простишь себя. Но сперва – тебе нужно будет выйти подышать свежим воздухом. Ты не станешь объяснять своей новой жене, куда идёшь – просто встанешь и будешь таков. Уже стоя на улице, ты достанешь из нагрудного кармана фотографию женщины. Она будет смотреть на тебя и улыбаться – ты улыбнёшься ей в ответ, хоть она – и не увидит тебя.

– Я должен найти тебя. Впрочем, ты всегда сама находила меня первой… Эх, куда же это тебя угораздило?!

Ты положишь фотографию обратно. Ты услышишь шум впереди. Навстречу тебе будет идти твой старый знакомый – Вооружённый Философ.

– Кант мне в разум – ты ли это?! – воскликнет он.

Вооружённый Философ – бандит, шизофреник и до гроба – алкоголик. Впрочем, как и все настоящие учёные гуманитарных наук.

– Ещё не знаю, – ответишь ты, – ты мне ответь.

Он понимающе кивнёт. В правой руке у него – пистолет. В левой – любимый напиток Хемингуэя – полупустая бутылка с дайкири (ром, сахар, лайм, ликёр «Maraschino»); на бутылке надпись: «Из этого – рождается искусство». И это – будет самый короткий инструктаж начинающего художника.

Пистолет он положит в карман; а горлышко бутылки – в рот. Напившись, он укажет на твой палец.

– Ты, никак, женился – Гуссерля мне в мой феномен!

– Да. Сегодня утром. Где-то полчаса назад.

Он кивнул.

– Бывалый значит. И каково оно?

– Потихоньку. Сам-то как?

– Как и всегда, – он заговорчески подмигнёт тебе и прошепчет, – я недавно машину снял – едет как по маслу. Поехали – отпразднуем.

Ты подумаешь – а почему бы и нет?! Пьяным – он ведёт куда лучше, чем трезвым. Ты спросишь:

– А что значит «как всегда»? У тебя всегда неприятности. Что на этот раз?

– Очередной критический период онтогенеза, – с печальным видом скажет он, даже не взглянув на тебя, – этой жизни нужны краски – нужны слова, понимаешь?! А ведь эта жизнь – она так похожа на бессловесный скандал. Да «чьто» мне тебе говорить – ты ведь всё это и сам прекрасно знаешь. Но я – изо всех сил стараюсь не унывать, слышишь! Я отношусь к жизни по-философски. Нужно развиваться – иначе, можно подохнуть от скуки. Погнали!

Судьба сведёт вас ещё в школе – а ведь он и не изменится с тех пор. Он приведёт тебя ни к джипу, ни к легковому автомобилю, ни хотя бы к «пристойной машине» в общем понимании. То, на что он будет смотреть с любовью и лаской, а ты – с ужасом – больше походило на «джипни» и гору хлама на колёсах, чем на тачку. Но ты не будешь бояться – у тебя не останется страха. Тебя будет переполнять жажда приключений, которые станет сулить тебе само присутствие Вооружённого Философа; что и говорить – сумасшедший.

Вы двинетесь с места – и это будет больше похоже на оседлание дикого барса, чем на обычную езду. И вы оставите мир небоскрёбов и офисных моллюсков – позади. Он скажет:

– Этот город – прогнил. Он был таким ещё тогда, когда его население перешагнуло миллионный порог. И он останется таким до конца дней своих. Боже – храни его. Как я тебя люблю, друг мой.

Его слова будут звучать в резонанс оркестру из тысячи автомобилей и одного трамвая – а получается довольно мелодично. Самое главное – родное.

– Нам – простым обывателям – остаётся только любить его. Ценить то, что нам дано – наслаждаться той самой романтикой, которой пронизан здесь каждый камень и брусок. Ты любишь его?

Ты кивнёшь.

– И я тоже. Но ничто не мешает нам желать как можно скорее отсюда убраться. А если кто и встанет у нас на пути – то я не завидую ему, мля! Мы отправляемся с тобой в путешествие за город – пора нам узнать – каков мир за его стенами.

Так умеет говорить – только пара героев в романах и Вооружённый Философ:

– Мы станем первооткрывателями – пионерами собственных судеб. Проверим на собственном опыте то, что во что нас заставляют верить на слово. Откроем жизнь – отменим смерть! Что-то такое говорили русские футуристы, пока не сгнили в сталинских лагерях; но до нас – им не добраться.

Он будет продолжать говорить и говорить. Ты не особо будешь вслушиваться в его слова – хоть и сделаешь вид, что никогда и никого так внимательно не слушал. На самом деле – ты просто отодвинешь своё восприятие на второй план. Перед тобой снова будет происходить то, что невозможно выразить словами так, что бы оно не потеряло своего очарования. Будто повеет старой Японией, в которой ты не был никогда – но в которой всегда будешь мечтать побывать. И будто умирать – не ново; а жить – можно лишь сейчас, а не где-то там.

Щёлкнут тюремные путы – этот звук освобождает пленных. И ты, возможно, вскоре начнёшь видеть то, что замечал всегда, но никогда не предавал значения. И мир покажет тебе свою палитру; а в ней – миллиард оттенков. Ты возьмёшь кисти и холст. И попробуешь передать всё, что ты чувствуешь.

Но у тебя не получится – всему своё время.

Ты слушаешь слова Вооружённого Философа:

–…Если же, как говорят математики, 1+1=2, то 1 яблоко + 1 яблоко = 2 яблока?! Определённо! Но что это значит для философии? Разве философ, привыкший смотреть на мир глазом практической и глазом метафизической ценности скажет, что 1 яблоко и ещё 1 яблоко = 2 яблока?! Нет. Он скажет, что это – ровному вкусному и полезному обеду. И он будет прав – и это нельзя будет возразить, как нельзя и отрицать, что его обед состоит из двух яблок. Химик скажет, что 1 яблоко + 1 яблоко = 1 сверхяблоко. Но химия нас не интересует. Из всего этого исходит та теорема, что философия относится к природе и математики весьма касательно, и принуждённо необходимостью. Так же, в ходе рассуждений, становится ясно, что философия и точные науки – противоречат друг другу; и, одновременно, поддерживают. Так же, мы безысходно приходим к выводу, что философия – это одно сплошное извращение.

Он скажет ещё много подобного бреда – ты, разумеется, ничего не поймёшь и всё забудешь. Но мне, как простому писателю, придётся записывать каждое его слово в точности, как оно будет произнесено – нравится мне это или не нравится. На какие жертвы не пойдёшь во имя правды – в этой бесконечной борьбе за истину – всех со всеми.

– Я занимаюсь исследованиями извращений природы, – продолжит говорить он, – это легко сделать при близком расположении к самим извращенцам – людям. Исходя из того, что извращение – это противоестественное поведение – мы приходим к тому, что называем им – фундаментом самого времени, которое так не любит постоянность и продолжает двигаться только благодаря изменениям в нём. Так же мы приходим к простому определению: извращение – это как вода для наших душ – мы состоим из них на… 70%? 80%? Не помню. И это – всё наше дерьмо.

– Слова истинного философа, да?! – тихо засмеёшься ты, – и почему ты этим занимаешься?

– Меня притягивает к себе извращение. Это – одно из самых близких к нам чувств и способов познание не только природы – но и самого времени. Посмотри, что происходит вокруг. Посмотри, что творится в мире: такого не было ещё никогда на нашей памяти; но подобное – повторялось тысячи раз. Это всё – одно сплошное извращение. И эволюция – всего лишь одна из его форм.

Он ненадолго прервёт свою речь, чтобы вести напряжённый диалог с владельцем намного более ценного автомобиля, чем ваш. Беседа эта: будет состоять исключительно из междометий и реплик непристойного содержания. Но философы – в первую очередь – люди, которые быстро могут переключаться с одного режима на другой.

– Мы тут забрать кое-кого ещё должны, – скажет он тебе, – двое отличных парней – тебе будет приятно с ними познакомиться. В компании – всегда веселее.

Ты бы смог поспорить; но вместо этого – ты воспользуешься внезапно наступившим молчанием и полностью отдашься своим мыслям.

Вскоре, после ряда довольно пугающих дорожных событий, Вооружённый Философ остановится у одного из самых крайних кварталов города. В машину зайдёт трое мужчин: молодой, средних лет и преклонных лет господин. После этого – вы снова отправитесь в путь – уже на совсем небезопасно высокой скорости. Но тебе понравится.

Вы проскользнёте мимо последних многоэтажек и очутитесь по ту сторону цивилизации – в пустом и безлюдном поле экспериментов.

– Знакомьтесь: это – мой старый друг, – он хлопнет тебя по плечу и потянется в карман за сигаретой, – и ты, дружище, знакомься. Это – Джо Заар, он из ЮАР.

– Здарова!

Он тоже наклонится и хлопнет тебя по плечу и, кажется, чуть было не сломает его тебе. Ты увидишь в лице Джо – самого типичного молодого туриста; чего ему только не сидится дома?! И как он столкнулся с Вооружённым Философом – тоже так и останется загадкой. Он будет постоянно лыбиться: обнажать жёлтые от никотина зубы и загрызенные до крови губы. Его правое колено – будет вечно нервно подыматься и опускаться, как будто от этого действия – зависит всё земное движение. На спине у него – ты обнаружишь понтовую ковбойскую шляпу на очень длинной резинке. Он явно каждую секунду будет находиться на грани нервного срыва. Ты будешь благодарить бога за то, что ты – никогда не будешь его девушкой.

Второй не скажет тебе ничего – он будет просто меланхолично глядеть на дорогу в окне, не замечая ничего вокруг. И если Джо Заар – будет типичным представителем тех парней, которые вечно околачиваются вокруг Вооружённого Философа, то этот – редкая находка. Ты скажешь:

– А я вас знаю. Вы – Анри Ботэ – я вас видел по телеку. Моя домовладелица смотрела все передачи с вами. И я – тоже ваш фанат, хоть и видел меньше. Только из-за вас – я телик и смотрел. Вас уже давно не показывают; сколько: год? Полтора?

– Три.

– И вы ещё живы?!

– Лучше бы ты вообще «телик» не смотрел. Я – уж точно не стою потраченного времени. Вряд ли я вообще чего-либо стою.

– Не говорите так! Что с вами случилось?! Наверное, сценарист плохой. Они все не понимают вашего таланта. Не слушайте их; вот они – как раз – и ничто. А вы – гений!

– Меня уволили.

– Тогда и их нужно уволить! Какое они имели право?! Всё телевиденье стало в два раза хуже без вас. Чем вы занимались все эти три года?

– Читал.

Он улыбнётся – и просто отвернётся, игнорируя все последующие твои вопросы. А в лобовом окне перед твоими глазами – мир решит поразить тебя своей бесконечностью.

– А ты кто такой – тебя я не знаю, – только тогда философ зажжёт зажигалку и закурит.

– Это – Серёжа, – скажет Заар, – он писатель с Украины, – чуть погодя, он добавит, обращаясь уже к старику, – ты ведь в войне ещё участвовал, да?!

– Да.

– Какой из войны? – спросишь ты, – они сейчас повсюду.

Главный вопрос: что этот ветеран-писатель забыл здесь? Ты заметишь, что у него нет левой руки.

– Вы все – подонки. Я даже не знаю, что забыл у вас. Да знаете, что… – он говорил голосом бывалого моряка, побывавшего во многих странствиях.

Он ещё долго будет вести этот бессодержательный монолог. Судьба расправлялась со многими хорошими писателями и более худшим способом. Сергей станет рассуждать о последствиях войны, которая тогда перестанет быть интересной даже для жителей его родной страны. До этого момента, в своей жизни ты встретишь только одного писателя – как ни странно – тоже с Украины. Его будут звать Дереш и он пожелает тебе по-украински: «Мудрости простых слив». И вот она – мудрость:

– Заткнись, – скажешь ты.

Сергей тут же замолчит. Ты улыбнёшься и в мыслях поблагодаришь мудрого украинца.

– Вопрос, Сергей, – спросит Вооружённый Философ, – как ты сюда попал? Хоть кто-нибудь знает?

На этот вопрос не найдётся ответа ни у кого.

Перед тобой – будет лежать мир; и ты захочешь его понять и осмыслить. Поколения, жившие до тебя – переживали мировые и духовные революции: развалы империй и старых стандартов. У тебя же – нет ничего. Иногда, бывают такие времени и поколения, на долю которых не выпадает интересных времён. Но ты – будешь молодым. И молодость твоя – будет временем героизма, которую ты будешь вспоминать с особой теплотой все свои последующие года. И вокруг всё стоит на месте – пусть вечно движутся мысли внутри тебя.

Вооружённый Философ выбросит окурок из окна – от него потянет сигаретной вонью. В его глазах – будет дорога; и впереди – то, о чём, возможно, вы будете жалеть. Но жизнь – и так полна невыразимой скуки. И нет сил продолжать так жить. Пора поднять якорь и бросить все силы на путешествия в глубины собственного сознания. Ты не будешь думать о том, что уже позади; ты станешь мечтать о том, что у тебя впереди. А там – закат; и с красотою смерти, сядет солнце.

А затем – будет тихая, бессонная ночь. За окнами – будет дуть ветер перемен. А когда настанет рассвет – никто из вас уже не будет собой.

Вооружённый философ включает музыку. Заиграет “Stressed out”. Ты подумаешь: «Какой ужас».

– Можно переключить на что-нибудь другое?! – спросишь ты, требуя.

– А чего ты хочешь? – Философ достанет свой самсунг, – думая, наши спящие друзья сзади не будут возражать, если мы устроим вечернюю музыкальную церемонию.

Ты подумаешь и спросишь:

– Всё, что хочу?

– Да.

Что бы ты выбрал?! Ты сделаешь свой выбор. Ты подумаешь: «Ну что, ему понравилось?». Вооружённый Философ выглядит довольным.

– Хорошо, – скажет он.

Он включит «Солнце Мёртвых» Славы КПСС.

И под эту музыку – ты станешь размышлять о прошлом Вооружённого Философа. Пересматривая в голове этот совсем не захватывающий фильм под названием «биография одного друга» – ты придёшь к выводу, что всю его историю можно уместить в одну ёмкую фразу: «Он сжигал жизнь, чтобы наслаждаться её сгоранием и понаблюдать в будущем за её финалом». Ничего удивительного в его биографии нет; он интересный человек – этим всё и кончается. Говоря практично – у него нет вообще никакого прошлого; зато – славное настоящее и не менее дикое будущее. Жизни таких людей – стоять дешевле бензина для машин, на которых они ездят; но будут бесценны – потом.

«Джипни» резко остановится.

– Хватит прохлаждаться – всем подъём! Пришло время действовать, буржуи! Мы ещё покажем этим грязным пролетариям!

Трое на заднем сиденье проснутся и выйдут из машины. Ты последуешь их примеру. Они будут идти быстро и решительно за Вооружённым Философом – как будто знают, куда идут. Ты не будешь строить себе подобных иллюзий и спросишь:

– А куда это, собственно, мы движемся?

– Правительство «отнюдь не волшебной» страны, в которой мы живём – террористы. Они собираются бомбить маленький городок на севере только потому, что он решил присоединиться к нашим «любимым» соседям. Я не знаю, как они собираются выкручиваться потом с международными судами в Гааге – но мне всё равно. Я не дам им этого сделать. Если народ решил быть независимым от страны эксплуататора – то это его дело и никто не имеет право ему в этом мешать – да, Сергей?

– Да! – крикнет он, – мы, Украинцы, добились своей независимости – и никто не посмел нам возразить.

– А Донецк? – спросит Анри, – которому я посвятил целых десять минут в своём «Обозревателе»?

– А Донецк – это Украина.

– Так, тихо всем!

Ты подумаешь: когда я буду стариком, я смогу сказать своим внукам: Я предотвратил войну» или: «Я сделал всё – ещё только хуже» – без разницы. Всегда нужно пытаться предотвратить кровопролитие.

– Сартр, ты взял бомбу?

– Я не Сартр – моя фамилия Ботэ.

– А глаз косит как у Сартра. Ты взял бомбу?

– А люди не погибнут, – спросишь ты у темноты.

– Нее, – ответит она, – только испугаются. Самолёты плохо охраняют.

– А как ты узнал об этом налёте? Разве это не секретная информация.

– Когда выпиваешь – и не такое можешь узнать, – ответит он, – будучи пьяным, я купил себе бумажную газету – там и прочитал.

Он засмеётся.

– На самом деле – нужно просто иметь правильных друзей. И так, начали.

Ты подумаешь: молодые и глупые – а уже решили сделать нечто подлинное и безумное. Хорошо слаженное извращение – получается только после многих лет работы. Это же – просто какой-то цирк. Ты посмотришь на лицо Джо – в нём будет – лишь желание славы. Больше ничего особенного. Он будет думать, что справедливо заслужил её. Он хочет награду. Мне хочется крикнуть: если вы боретесь только за справедливость – то остановитесь. Вы всё равно проиграете – и она того не стоит. Она всегда приходит с опозданием, как минимум, на четверть века; и входит не тем боком. Но услышишь ли ты меня – в своём прекрасном будущем?

Всё будет происходит как во сне – но скорее, в кошмаре. Когда это кончится – у тебя появится странное чувство – будто этого и не было. Небо останется таким же тихим; звёзды – как нигде – будут всё так же ярко светить. Что повергает людей на такие поступки? Может, всё дело в этом лунном свете, что будет у вас под головами – он не даст спать лежачим; и будет гнать ходячих.

Взрыв.

Раздадутся крики. Пронесёт в воздухе мысль: «А чего, собственно, в этом хорошего?» – и тут же будет унесена ветром прочь. Ничего, наверное, и не будет в этом хорошего. Но так – будет. И всё. Это правда – и больше ничего сказать нельзя.

Но Джо, всё-таки, скажет:

– Ю-хуу!

– Тише, – станет шептать философ-террорист, – отпразднуем это в безопасности. Они уже ищут нас.

Ходит ошибочное мнение, что тоталитаризм – это когда все сидят в тюрьмах. Тоталитаризм – это когда повсюду – одну посредственности. Когда люди вокруг – не то, что бы не имеют своего мнения – но не способные сказать: «нет». И хорошо, что есть ещё те, кто могут бороться за «нет», говоря: «да». При тоталитаризме – время всегда стоит на месте.

Ты скажешь:

– Нужно вновь запустить время – двинуться в путь. Не важно, что там нас ждёт. Пусть в конце этой дороги из золотого кирпича – нас будет ждать гора металлолома. А может быть – лучший мир. А может быть…

– Да заткнись ты!

Вы: Художник, Вооружённый Философ, южный африканец-бродяга, бывший телеведущий и ветеран войны десятых годов сего века на Украине – будете бежать под лунным светом и под свистом пуль; под лай собак и прожекторы вертолётов. Вы будете спасаться от губительного света; а ваш «джипни» – превзойдёт гоночный автомобиль. И в этой более чем нервной битве – вы выйдете победителями.

– А-а-а-а-а-а-а!!!!

Вооружённый Философ будет гнать со всей скоростью – даже после того, как проявит себя как лучший в мире водитель. Вы увидите – опасность миновала. Не теряя ни секунды – вы выйдете из машины и сожжёте её дотла. А затем – ещё долго будете бежать, пока солнце не встанет на горизонте, припевая:

– Спокойнее, мужики, всё – позади.

– Ребята, – посаженный и тяжёлым воздухом, спросит Вооружённый Философ, – кто надрал задницы этим скотам?!

– Мы-ы-ы-ы-ы, – тихо, едва не валясь с ног, ответят они.

Добравшись до ближайшей деревне – чудом оказавшихся у вас денег хватит на бутылку пива каждому – и на билет на автобус до города. У вас будет полчаса до отправления. И пиво – будет иметь вкус победы. Победы над человеком в целлофановом пакете на голове.

Надрыв Второй

– Один философ древности, его звали Александр Грин, сказал: «Когда-нибудь, тебя позовёт к себе Несбывшееся». А я – философ современности – говорю: «Когда-нибудь, тебя позовут к себе все твои извращения». Дело даже не в сексуальных извращениях – дело в самом человеке; в самой жизни.

Чего никогда не сможет Вооружённый Философ – так это говорить тихо; даже когда он будет находиться в автобусе, он будет рассуждать вслух, делая вид, будто обращается к вам, но на самом деле – ко всем в радиусе ста метров.

Дело закончится всеобщим скандалом среди пассажиров почётного возраста – каковых в автобусе будет больше половины. Но это – ещё дело житейское. Ответный удар по психике бедных старичков нанесёт приведённый в ярость Сергей, вспомнившего все ругательные слова на семи языках – а их будет чуть меньше сотни. Некоторые будут настолько откровенными глаголами, что хоть и были произнесены на лирическом испанском, немецком и китайском – были правильно растолкованы. В конечном итоге, вас вышвырнут из автобуса за семь километров от города. Всё это расстояние – вам придётся преодолевать пешком.

В это время, каждый будет заниматься своим делом: кричать, петь, засыпать на ходу. Пройдёт около двух часов, когда вы дойдёте до живописных окраин. На этом месте, стоя в двух шагах от дома, телеведущий, бродяга и ветеран, забыв все прошлые обиды, ещё несколько минут будут с улыбкой вспоминать вслух события вчерашней ночи – затем, каждый крепко пожмёт тебе руку и Вооружённому Философу – и уйдут.

– Куда они? – спросишь ты.

– Кто знает, – тихо улыбнётся Философ, – у них нет своего дома – нет своего прошлого. Для мира – все они – извращенцы. Вскоре – и мы станем такими же, как и оны.

Вы войдёте в город. На часах – будет полдень. Время кофе. У вас хватит денег только на дешёвую, горькую бурду из пластиковых стаканчиков – но вам не привыкать.

– Я каждую секунду благодарю судьбу, – скажет тебе Вооружённый Философ, когда вы будете сидеть на детских качелях в одном из дворов, – что родился в маленьком городке и реки. Сейчас, такие места – можно встретить, разве что, на старых картах. Моё родную деревню покинули все её жители – моя семья была одной из последних, кто решил бросить всё ради города. Но последние мгновения жизни той деревни – и первые годы моей жизни – были лишены всех бутафорий. Тогда, ещё в детстве, я смог познать, что такое «подлинность» и что такое – «подлинная жизнь». Только позже – я понял, что значит «подлинная смерть» – только, когда я очутился уже здесь, – он указал пальцем в землю, – именно это – и сделало из меня философа. Я – не художник, как ты. Я – слишком серьёзный человек. Меня слишком многое в этом мире волнует: люди забывают о том, что следует помнить – о подлинности вещей, о границах времени. Нет, я слишком серьёзный человек. Но единственное, что делает всех нас – писателей, философов, музыкантов и художников – похожими, это то, что мы – все узники небес.

После этих слов, он скомкает стаканчик и бросил его на землю. Затем. Потом, скажет:

– Та жизнь – научила меня понимать, вижу я перед собой настоящего человека, или бижутерию. Эти трое – Анри, Джо и Сергей – настоящие люди, хоть мы и познакомились с ними всего неделю назад.

– И ты всё равно позвал их на такую операцию?!

Он пожмёт плечами.

– Я сразу вижу, чего хочет человек. Они – хотели этого; я – тоже. Решение очевидно. Что я ещё понял – это то, что каждый из них болен своей болезнью. У каждого из них – свой источник света, который освещает им путь и заставляет двигаться вперёд… А во мне – умер хороший поэт.

– Не такой уж ты и серьёзный человек.

– Возможно. Я ещё плохо разобрался – кто я такой. Но хватит разговоров – нам пора двигаться в путь.

Он встанет с качели и подымит за собой скомканный стаканчик. Затем, вы дойдёте до ближайшей автобусной остановки.

– До встречи.

– Удачи тебе!

Так заканчиваются истории.

И начинаются настоящие проблемы.

Город – это памятник сотен побед; и тысяч горьких поражений – твоих.

Именно таким – он предстанет перед тобой. Взглянув на него с высоты пятидесятого этажа, тебе может показаться, что в его видах – ты можешь различить черты своего лица.

Всем давно уже известно: счастливый брак – бывает лишь в рекламе. Почти всегда – для обоих – это трагедия. Особенно, когда решения принимаются слишком быстро людьми, которые не могут терпеть отказов, унижений и долгих часов ожиданий.

Выйдя из автобуса и вступив на асфальт, ты подымешь глаза на дом Мадам – и увидишь толпы спасателей, полицейский и случайных прохожих. Ты пробьёшься сквозь людскую массу; и среди всей этой суматохи – ты встретишь Фрау-домовладелицу.

– Что случилось? – спросишь ты и в ту же секунду получишь мясистой рукой по щеке – чуть не повалишься на землю не столько от удара, сколько от удивления.

– Ах, ты негодник. Что бы к вечеру и духу твоего не было в моём доме.

– Что случилось? – повторишь ты свой вопрос, но уже в три раза тише, щупая место подлого удара.

– Ты бросил свою жену! Бедная девочка – искала тебя всюду – всех друзей, которые к тебе постоянно заходили, обошла. Никто тебя не видел – никто не знал, где ты. Бедняжка выпила с горя – а всё из-за тебя. Она выпала из окна твоей комнаты – а перед этим, запачкала в ней все простыни. Все простыни! Были бы наши судьи посправедливее – так тебя бы расстреляли. Но ты получишь своё, обещаю! Я выгоняю тебя, – она ткнёт в тебя своим ногтем-пикой, – я выгоняю тебя! Ищи себе другую нору, пёс паршивый!

Она скажет это со всей страстью – полной грудью. Перечить этой женщине – значило бы то же самое, что спорить со смерть. Но ты будешь напуган – и будет из-за чего.

– Но… я живу у вас уже четыре года – и все долги, которые задолжал – отдал; чего нельзя сказать о больше части ваших квартирантов.

Она презренно отвернёт голову. Воистину, нигде на Земле больше не будет таких женщин – одно молчание которых будет повергать мужчин в страх.

– Но я не убивал её – она сама!

У тебя в голове пронесётся мысль: супруги – как механики, которые чинят свой брак, которые с первых мгновений – годен только для коробки для брака. А любовники – не более, чем просто третьи и четвёртые механики. Но тогда – будет совсем не до подобных мыслей.

– Она упала из-за тебя! Нужно было думать прежде, чем на ней жениться. Я бы тоже покончила с собой самоубийством от супружеской жизни с Хорхе – если бы он не убил себя раньше.

Жениться рано – всегда опрометчиво. Возможно, это самая роковая ошибка

– И ты заслуживаешь быть выкинутым вон, если у тебя нет никакой ответственности.

– А что мне делать с моими картинами?

– Теми, что остались?..

– Остались?!

– Твоя жена там живого места не оставила. Конечно, возможно, что-нибудь осталось. А знаешь – ты этого заслужил. И даже не вздумай сказать мне, что нет. Что сможешь унести из своей комнаты – унеси. Всё прочее – я вышвырну прочь, как и тебя. А теперь: вон! Вон! Вон!!!

Ты не успеешь и моргнуть, как окажешься без крыши над головой в большом городе, который неожиданно покажется тебе недружелюбным, холодным и незнакомым. Под ногами у тебя: твои холсты, работы, наброски, эскизы и рисунки – и нужно будет быстро разобраться, что делать со всем этим бесполезным барахлом, таким дорогим для твоего самолюбивого сердца. Денег у тебя останется уже совсем немного – большую часть твоего гонорара Анна потратит перед своим самоубийством. И так: когда тебе покажется, что жизнь – налаживается – в ней настанет лишь ещё больший бардак.

И пора будет снова тебе разгребать его.

И придумать – что, наконец, делать со всем этим?! С картинами, с жизнью – с собой?! Это вечный, безответный вопрос – но на него: либо получаешь ответ, либо – умираешь.

Не то, что бы солнце вдруг станет влажным и перестало светить – но мир покажется тебе другим. Хотя, конечно, к тебе миру нет ни малейшего дела. С равнодушием он будет смотреть, как ты радуешь – так же легко он будет смотреть на все твои страдания и мольбы о пощаде. Тебя – будет готова уже уничтожить любая мелочь.

В галереях, в которых тебя знали и не очень любили, за твои картины предложат меньше, чем стояли холсты.

– Почему?

– Холст – испачкан.

Поэтому, тебе не останется ничего, кроме как самому продавать их. Твои картины могли бы украсить мировые галереи – но ты станешь продавать их за сущие гроши. Ты будешь стоять на площади и предлагать свои услуги:

– Портрет? Пейзаж? Натюрморт? Композиции Кандинского – недорого!

Ты всё будешь стоять и стоять с мыслью, что каждый прохожий сможет бросить в тебя камень – ты не сможешь успокоить сосущую тебя мысль: что делать дальше? Однозначного ответа на этот вопрос, как всегда – нет. Зато, у тебя будет неоднозначный – почти, как европейское кино. Ты поймёшь: тебе пора избавиться от гнетущего тебя груза.

Из миллионов городского населения – только десять тысяч смогут оценить твои работы. Из них – лишь сотни будут готовы это сделать. Из них – всего пара человек смогут реально тебе помочь. И все они, как назло – разбросаны и даже не будут подозревают о твоём существовании.

Какой из этого напрашивается выход?

Мой генерал – дело совсем уж дрянь. Поэтому, избавиться от бездарного – как тогда тебе покажется – груза ты решишь действительно: красиво и достойно. Ты начнёшь развешивать картины – одну за другой – на все выступы, встречающиеся тебе в подворотнях, переходах, улицах, дворах широких проспектов. Ты будешь сеять их всюду, превращая город – в одну огромную картинную галерею, посвящённую лишь одну творцу – тебе. Это – будет самый большой музей искусства на Земле. И хоть по причине ветров, дождей и варварства – просуществовать дано ей будет не долго – тебе хватит того краткого мига, когда о ней можно будет сказать: «Она есть». Всё в этой жизни – делается ради коротких мгновений. Сколько людей будут гнуть спины – и всё ради пары дней человеческого отпуска. И бесполезно будет говорить, что если бы не гнули – то не понадобилось бы отдыхать. Ещё как понадобилось бы. И достойным памятником той красоты, что живёт секунду – и так же быстро умирает – стала твоя миниатюра, которую ты повесишь на одну дворовую стену; а через пять минут – её собьёт баскетбольный мяч. Только деревяшка – и той почти не останется.

Избавившись, таким образом, от всего своего добра – ты получишь достойную награду – свободу и возможность восстановить всё, что так легко потерял. И, возможно – превзойти себя. Ну что ж – беги. Я вижу – у тебя будет на уме парочка ответов на поставленный вопрос.

Что делать?

А вот – что.

Как слепой в картинной галерее, ты пойдёшь на встречу, о которой договоришься по телефону, на жалость выпрошенного у случайного прохожего. Судьба того добряка, одолжившего тебе в наш век свой телефон – останется неизвестной и ветер унесёт её прочь. Но появление этого случайного человека – спасёт тебе жизнь. И вот – ты пойдёшь на встречу к старому знакомому. Ты не будешь осознавать, что происходит вокруг. Разглядывая номера машин, лица прохожих; особенности местной архитектуры и рекламные борды – ты будешь вдыхать дым электронных сигарет и пытаться вспомнить: куда делось послание от ребёнка-тебя – к тебе-настоящему?! Ведь своё детством – как сильно ни будешь стараться – ты так и не сможешь вспомнить. Хоть оно и было – осталось от него – только твоё тело; и больше ничего.

Просто стоит приглядеться получше – и я всё пойму – подумаешь ты.

До человека, навстречу которому ты пойдёшь – останется одиннадцать шагов. Ты забудешь обо всём, о чём думал минуту назад; секунду назад. Этот человек – станет полноправным властелином твоего внимания, твоего воображения и твоих надежд.

Сея совсем незатейливая фигура подаст дружелюбного тембра голос:

– Ну что, дружище, звал меня?

Телефонный номер персоны перед тобой – будет единственным номером, который ты вспомнишь. Человека этого – будут звать Серж Дерьо; но это – только в паспорте. Немало событий из его биографии – не раз заставят его клясться, что это имя не выдумано и что он – не кто иной, как Серж Дерьо.

Школьный учитель; убеждённый холостяк. Убеждённый оттого, что ни одна женщина его на дух не сможет перенести. Да и сами женщины – не очень-то будут нравиться ему. В твоём богатом прошлом – он даже купит у тебя несколько картин. Именно так – через любовь к прекрасному – вы и встретите друг друга; и вам суждено будет стать неплохими друзьями. Правда, ему захочется большего – но ты дашь понять, что ничего он от тебя не добьётся.

Но всё это – будет в прошлом.

Последняя картина, которая останется у тебя – будет небольшим подарком для него. Это будет единорог в клетке, выраженный через проблему мифа в асоциальной, гипсовой среде. Но Серж на ней увидит – только член; всё поймёт, кивнёт и улыбнётся.

– О-о, как мило! Ты позвонил мне только для того, чтобы вручить её мне?!

– Вообще-то, не только… Серж, в общем, можно мне переночевать сегодня у тебя. Я задержусь совсем ненадолго.

– Конечно! А что случилось?

– Меня выгнали из дома. Не спрашивай сейчас, пожалуйста, меня об этом. Это долга история; будет время – расскажу. Я прожил там семь лет…

– Потом расскажешь! Сейчас – нам нужно пойти поесть.

За это – ты и будешь любить Сержа; хоть и как друга. Он – всё поймёт.

– Скоро – стемнеет, – скажет он, сливаясь воедино и гамбургером, – нужно уже идти – мне совсем не хочется возвращаться домой ночью.

Ты кивнёшь; допьёшь свой кофе и встанешь из-за стола. Бросишь взгляд на тёплый интерьер заведения; и без боли в сердце – навсегда распрощаешься с ним.

Дом Сержа – будет ждать вас.

Разоблачение Второе

– К тебе часто приходят меткие мысли? – спросит Серж, на что у тебя не сразу найдётся, что ответить, – когда в моей голове возникают какие-либо образы – я пытаюсь дать им логическое тело, выведенное синей пастой обязательно на офсетной бумаге.

Ты ответишь молчанием – тебе нечего будет сказать.

– Идеи – могут приходить в любое время, в любой ситуации; чаще всего – не в самые благоприятные. Моё умение в том, что я всегда нахожу средства и возможности для реализации письма. Я считаю, что это – можно назвать «настоящим искусством». Ну, по крайне мере – достойным мастерством. Ведь если хоть немного помедлить, то муза – или то, что мы ею называем – попросту испариться; и больше – никогда не вернётся снова.

Он залпом осушит половину кружки с горячим кофе. Затем, он возьмёт в руки ручку.

– А ещё, я люблю долговечные ручки. Сколько их имел – ещё ни одну из них не смог довести до конца. Всегда что-нибудь происходило: я их терял, ломал; один раз даже, случайно, я её сжег. Я никогда не мог полностью её исписать. Мне кажется уже, что когда одна из таких ручек перестанет писать, испачкав десятикилометровой линией гору бумаг, кончится – и моя жизнь. Смешно, правда?

Ещё как, месье Серж. Но ты – ничего не ответишь. Ты будешь делать вид, что случаешь его бесполезные разглагольствования. Ты попытаешь думать о своей несчастной жене и о своей пропавшей сестре; о новых картинах, в конце-то концов. Но не о Серже.

– Я помню ещё, как три года назад, как мы вместе провели лето. Помнишь, как мы тогда гуляли?

– Да.

Конечно же, ты всё будешь помнить. Но в тот момент – тебя будет одолевать невыразимая скука. Серж ещё немного будет смотреть себе в кружку; затем, скажет:

– Я всегда любил готовить кофе себе сам. Я беру джезву. Сорок секунд дожариваю в ней зёрна мелкого помола. Затем, я уменьшаю огонь и добавляю воду. Через минуту – я добавляю щепотку соли – чтобы он имел более выраженный вкус. Я взбалтываю джезву, давая кофе равномерно распространиться по воде. Спустя три минуты, я добавляю три щепотки корицы и делаю то же самое, что и после соли. Затем, ещё один раз снимаю турку с огня – спустя минут пять. После этого – жду, пока он, свистом – не сообщит мне о своём приготовлении. Мне действительно нравится этот кофе – не потому, что его готовлю я, а, скорее, потому, что мне удаётся правильно на практике применить своей опыт. Я готовлю кофе уже больше тридцати лет. Редкие гости говорят, что у меня хорошо получается. Но они – сообразили бы больше, если бы пили его, как я, на протяжении стольких лет каждый день. Я всегда говорил: вкус – приходит с опытом. Так происходит, буквально, во всём: в кофе, в сексе, в работе, в любви. Я прожил уже почти полвека – и я могу назвать себя опытным человеком во всех перечисленных отношениях. Я могу сварить отличный суп – и правильно пожарить рыбу. В своих статьях, я выстраиваю новые модели общества. В свободные от работы часы – я люблю размышлять. О разнообразии миров, о пользе и вреде гороха, о Сталине и об этом стуле.

Тебя охватит невыразимая тоска. Тебе захочется закричать во весь голос: замолчи! Дай мне побыть в тишине! Но ты не скажешь ничего. Ты будешь стараться не слышать. Но этот голос пробьётся к тебе:

– С любовью – то же самое, что и с кофе. Любовный характер человека – это не пустой нарратив, а коэффициент всей его жизни. У всех – он индивидуален – даже больше, чем отпечаток пальцев. Как не одинаковых чашек кофе, приготовленного вручную – так нет одинаковых любовей.

В дверь раздаётся звонок. Тот, кто будет стоять за дверью – войдёт внутрь. Ты обернёшься в его сторону – перед тобой будет стоять мальчик лет тринадцати.

– Это – Анри – знакомьтесь.

Ты скажешь, что рад его видеть – хоть твои чувства будут близки к беспокойству. Ты молча станешь провожать мальчика взглядом. Он же – обратит на тебя лишь мимолётное, незаинтересованное внимание – так, обычно, смотрят на муравьёв в саду. Анри снимет обувь; его ноги – будут не природно белыми. А пальцы на ногах – тонкими и чувственными. Фут-фетишист признал бы в них совершенство – но ты просто взял этот факт в общее представление о нём.

Он медленно прошагает к барабанной установки в углу; наденет наушники и начнёт играть. И хоть в этом шуме ты не услышишь ни мелодии, ни темы – один только ритм – ты подчеркнёшь, что и этого достаточно. Анри полностью погрузиться в музыку, которая будет звучать всё громче и громче. Так будет звучать мир вокруг; ты художник – ты так это услышишь.

Ты признаешь в этом мальчике мастера. Музыка – так близка к живописи. Искусство музыки – её краски. И не важно: сто тысяч фанатов под героином перед тобой – или тесная, одинокая и грязная студия.

Искусство – не имеет границ – нигде.

Когда музыка смолкнет и Анри сложит вместе свои палочки: Серж начнёт громко аплодировать, улыбаясь до висков; а ты, тем временем, заметишь, что за окном – уже совсем темно. Наступит тихая и глубокая ночь; и ваша субмарина – продолжит плыть к неизвестности, вдали от радости, смирившись с философской тяготой долгих дней.

Догадайся – зачем здесь этот мальчик? Ты слишком хорошо знаешь Сержа, чтобы не думать о плохом. Ты заглянешь ему в глаза, а он, тем временем – забудет о тебе.

Тебя не будет здесь. Ты – не из тех художников, что всегда стоят в центре событий и ведут людей за собой. Ты всегда будешь призраком, который, однако, видит лучше всех остальных – насквозь. Ни одна деталь не ускользнёт от тебя – тебя не обманут – тебя даже не заметят. И ни одно из событий вокруг тебя не ускользнёт от кончика кисти, опущенного в краску и оставляющего отражение правды и идеи на холсте. Так – через невидимость и честность – ты будешь познавать мир.

Ты посмотришь на Сержа. Нет, он не покажется тебе сумасшедшим, от которого можно ожидать чего угодно. Он будет внушать окружающим уважение своим острым умом и точностью высказываний и весёлым характером. Ваша дружба – могла бы не прерываться никогда – ведь он был одним из тех людей, рядом с которым всегда чувствуешь себя уверенно. Дело в том, Серж – это Серж. Извращенец. Но он – никогда никого не принуждал – он всю жизнь, до печальной своей смерти во время революции, будет презирать насилие. Но не бояться за этого молчаливого мальчика с белоснежными ступнями – ты не сможешь. Ты почти не будешь отрывать от него взгляда. И в глубине души, ты поймёшь Сержа.

Оба начнут о чём-то перешёптываться. В конце разговора, Серж улыбнётся и подойдёт к тебе:

– Этот парень – просто чудо; он и поэт – наверное, будет не хуже Бродского. Он – сын одной студентки. Весьма неоднозначная особа.

Серж покажется тебе чем-то обеспокоенным.

– Мне кажется, он немного болен. Этой болезнью страдает 70% нашего населения.

Ты вспомнишь, как в былые, славные времена – этот человек пытался превратить своё имя в легенду. Серж однажды покажет тебе шрам от укуса собаки, который получил в Австралии во время перехода по пустыни. Но в тот миг, он покажется тебе – просто извращенцем, которым должен заплатить по всей строгости закона. Однако, как противостоять своим желаниям?!

– Эта болезнь – паталогическая неспособность чувствовать, что всё делаешь верно.

Извращения – всегда находят нас. Они лежат между двумя нижними этажами человеческой души. Первый – это саморазрушение; второй – это самопознание. Но все извращения, разрушения и познания – сводятся к одному: человеку нужна любовь; правда, человек – не всегда нужен любви. Поэтому, так много извращений.

– Я знаю, о чём ты думаешь, дружище, – он посмотрит на тебя.

Ты подумаешь, что ему следовало бы добавить: «Пожалуйста, пойми меня».

– Пожалуйста, пойми меня, – скажет он, – в этом нет ничего отвратительного. У любви – не бывает возраста; главное в ней – близость душ.

Ну, разумеется. Любое извращение – лишь вопрос вкуса.

– Прости, мне нужно выйти, – и он уйдёт.

Ты положишь нога на ногу и станешь глядеть в окно от жизненной. Такова она жизнь – на борту субмарины.

Ты попросишь Анри подойти к тебе.

– Почему ты здесь.

Он сядет.

– Не твоё дело, бомжара.

– Ты знаешь, вообще, что этот человек – немного не в себе. Ты что – собираешь здесь ночевать?! Ты его совсем не боишься?! Ты, вообще, знаешь, к чему это может привести?! Где твоя мама.

Он будет смотреть на тебя, как на последнего идиота.

– Ты нормальный?!

Когда этот вечер вновь возникнет в твоей памяти уже через много лет у самого конца твоей осени, ты не вспомнишь, кто сказал эту фразу: Анри или ты. Но в тот момент – вы будете одинаково безумными. Так что, это и не будет иметь значения.

– Моя мать, наверное, сейчас в какой-нибудь канаве, – ты подумаешь, что этот мальчик немного преувеличивает, – да я – хоть неделю могу дома не появляться – ей будет наплевать. Она этого даже не заметит. Она выгнала из дома моего отца – и я не знаю, где он теперь. Она никогда не бывает дома по вечерам – он вечно нигде нет. Я ненавижу её. Я вообще терпеть не могу девчонок – они все такие.

А кто твои родители?

– Почему я должен быть любящим сыном с такой матерью?! Я не просил себя рожать.

Ты ничего не сможешь сказать в ответ.

– Да чего ты пялишься на меня?! Зачем я тебе нужен?! Чего ты уставился на меня, я тебя спрашиваю?!

Ты подумаешь, что на улице ночевать было бы лучше.

– Хорошо, что всё это – ненадолго. Скоро, она умрёт.

Эти слова, сказанные с ноткой удовольствия, окончательно выведут тебя из себя. Ты не сможешь находиться в этой комнате ни секунды. Ты встанешь и направишься к выходу, сопровождаемый пристальным взглядом Анри.

– Она сама выроет себе яму. Она прыгнет в неё голышом с криком… – услышишь ты затылком.

Ты приведёшь себя в порядок только в коридоре с фиолетово-бежевыми полосками. Ты облокотишься левым локтем на стену. Бедняга – подумаешь ты. Со сколькими ещё жизнь обойдётся так же?!

Добро пожаловать в наш великий, славный мир.

Серж беспокойно посмотрит на тебя:

– Что-то случилось, – а потом, он всё поймёт, – я знаю – он довольно сложный мальчик. Но постарайся и ты понять его. Кофе?

Иногда, ты удивляешься: сколько кофе может выпить человек и не умереть – и даже спать при этом спокойно.

– А-а-а… – соберёшься ты восстановить разговор, – в школе? У тебя, не знаю, есть подружки? Друзья, может?

– Я их – ненавижу, – впрочем, на что ещё ты мог надеяться, – когда я был во втором классе – все завидовали мне – для них я был слишком «красив».

Он будет на грани истерики. Позднее, Серж расскажет тебе историю о том, как однажды в его школе, школьницы постарше заманили Анри в женский туалет, сняли с него штаны и долго смеялись, крича: «Девчонка! Девчонка!». Эти девочки, если верить Сержу, сейчас учатся на университете по курсу «Социальной защиты».

Анри станет плакать в себя. Хуже него тогда – будешь чувствовать себя только ты. Он прижмёт голову к коленям и станет тихо посапывать. Серж откровенно подойдёт и обнимет его.

– Я подарил ему сборник стихов Поля Элюара. Помнишь, Анри.

– Да.

Он скажет после:

– Тогда – я и начал сочинять стихи. Я хотел быть как месье Элюар, – он добавит так же с гордостью, – я очень люблю рок. Любой. Я по-тихому воровал у мамы деньги. Серж немного помог мне – и я смог купить себе барабанную установку. Когда-нибудь, я стану настоящим ударником. Наверное, это моя мечта.

От кофе у тебя начнут трястись руки и дёргаться глаз. Тебе будет сложно сконцентрироваться на рисовании. Ты будешь рисовать портрет рокера в старости. Анри прорвёт на откровения:

– Однажды, после урока физкультуры, я был с другими парнями в раздевалке. Там был один мальчик и… и я представлял его член у себя во рту.

Это болото снаружи и внутри нас. Смотря на портрет рокера, который получится у тебя как-то корявенько, ты поймёшь, что плевать хотел и на Сержа, и на этого мальчика с белоснежными ступнями, и на то, что Серж сделает с ним. Тебе, разве что, будет жаль его; он не любит свою мать и мать – не сильно, видимо, любит его.

Но кем, чёрт возьми, будут твои родители? Как ты вообще появился на этот свет?!

Серж, разогревая очередную чашку кофе, скажет тебе, что однажды Анри стал жертвой побоев. Он был на какой-то вечеринке – Серж сам не сможет сказать, на какой именно – которая была из разряда тех, на которых никто не знает друг друга. Тогда, Анри понравился один мальчик и он попробовал закадрить его. За это, четверо парней постарше избили его. Анри пять недель пролежал в больнице со сломанными костями – его тело навсегда сохранит на себе следы от тех ударов, которые стали символов ненависти и презрения гетеросексуального большинства над геями.

– А что было дальше? – тебе всё это покажется нереальным. Это – как в кино, снятое про кино, в котором герои читают друг другу истории. И эта история в истории – этого мальчика. Какое сострадание он заслужит?!

– Когда я уже полминуты лежал на земле и они были меня уже не в нос и не по почкам – а по ногам и рука – я уже не чувствовал боли. И тогда, когда я лежал в луже собственной крови, я чувствовал, что меня бьёт весь мир.

Ты зарисуешь портрет рокера в старости, а затем – скомкаешь и бросишь в угол. Ты возьмёшь карандаш и листок бумаги – и начнёшь работу заново.

Анри понравится, что ты так усердно работаешь над ним. На самом деле – художник никогда не работает для других. Их природный эгоизм – всегда заставлял трудиться только на себя – во имя искусства, лицом которого они видели себя. Портрет рокера в старости – был ты. Ни Анри, ни Серж – тут не причём. Они вдохновляли тебя своими рассказами. Но всё – только во имя искусства.

– Я, вообще, люблю музыку. Но слушаю я, в основном, то, что другие называет «грустной музыкой». Мне лично – не кажется, что какая-либо музыка может быть по-настоящему грустной или не грустной. Есть хорошая, правдивая музыка – только такую – я слушаю. Может быть – она слишком тяжёлая и непонятная. Но мне кажется, что и мир вокруг нас – такой же, – скажет Анри.

Чёртов портрет. Ты бросишь наполовину выпитую кружку с кофе на пол и разорвёшь портрет на части. Нет, ты поймёшь – нужно рисовать не старость – а молодость. Ты снова возьмёшься за работу – как всегда – непосильную.

– Я много говорил с Анри – читал, одно время, ему разные лекции; я хотел привить ему любовь к литературе. Но потом, я отбросил всё своё интеллектуальное жеманство – я понял, что не просто не интересно то, о чём я ему говорю. Для него – психоанализ и четыре теории развития общества – просто чушь собачья. Я понял, что слушал всё это он слушал – только ради меня. Никогда в жизни, дружище, никогда в жизни я не чувствовал себя так гордо.

Дым будет повсюду. Сначала, он заполнит только кухню; потом – и всю квартиру. Будет казаться, что дом охватил пожар. Но ни у тебя, ни у хозяев дома – не будет никакого страха.

Будет три, или четыре часа ночи. Работа продолжалось. Попытка за попыткой, ты будешь пытаться передать образом свои чувства. Но, видимо, ты сам не поймёшь, что чувствовал тогда.

– Тогда, я впервые сдал экзамены в школе на высший бал. Нет, серьёзно: для меня – это был шок. Я и не мог подумать, что умный. Я просто знал ответы на все вопросы на том листке. Я не знаю как, но кто-то помогал мне. В тот день, учительница похвалила меня. Я вернулся домой и стал писать стихи.

Серж потеряет всякое чувство такта:

– Знаешь, а ведь он онанирует на одного своего одноклассника, – разумеется, он скажет это, когда вы будете стоять вдвоём на балконе и никто, кроме ветра и тёмного города – вас не услышит, – а ты – часто онанируешь?

– Как ты умудряешься быть таким пьяным, когда пьёшь только кофе?! Или ты – просто мудак?!

Серж улыбнётся.

– Я никогда и не имел каких-то завышенных мнений о себе. Прости, если обидел.

У тебя не будет ни сил, ни желания что-либо ему объяснять. При всей твоей благодарности к человеку, который выручит тебя в трудную минуту, его общество будет тебе невыносимо; как и общество почти всех людей на Земле.

– Серж оказался таким же одиноким, как и я, – скажет Анри, за что заслужит лишь твой ироничный и усталый взгляд художника, которому вечно всё мешает работать, – он был единственным, кто понимал меня. Он рассказывал мне разные истории. Знаешь, о жизни: о его жизни и о жизни персонажей из книг. И много – о любви. Ты смотрел «Горбатую Гору»? Я смотрел десять раз. Знаешь, Серж говорит, что к жизни нужно относиться по-философски: «юмор – как шпага; любовь – как щит» – так говорил один француз. Серж постоянно повторял это. Он говорил, что это – очень важно для всех людей – особенно, для геев и евреев в таком враждебном мире.

– А он обо мне что-нибудь рассказывал.

– Конечно. Он однажды сказал, что ты – лучший художник из всех, кого он когда-либо знал.

Ты пожмёшь плечами.

– А почему ты назвал меня «бомжарой» когда мы только познакомились?

– Не знаю, – задумается он, – ты мне, сначала, не понравился. У меня всегда так бывает – мне не очень нравится знакомиться с новыми людьми. А им – не нравлюсь я.

– Но я же к тебе хорошо отношусь. Почему ты думаешь, что другие должны относиться к тебе по-другому?

Ты – художник, а не психолог; так что, лучше не играться с материями, которые тебе неизвестны.

– Не знаю, – ответит он.

– А что ещё Серж рассказывал обо мне? – только в этот момент ты заметишь, что всё это время – Серж стоял за спиной.

– Он говорил, что ты был седьмым, кто разбил ему сердце. Но это – ничего – так ещё он сказал.

– Правильно говорит, дорогуша! – скажет Серж, – в жизни – всегда нужно иметь терпение! И жизнь, однажды, даст тебе то, что ты заслуживаешь.

Когда Серж снова удалится неизвестно куда, Анри скажет:

– Он – самый мудрый из всех, кого я когда-либо видел. Он – намного лучше всех тех глупых и, наверное, выдуманных мудрецов из школьных учебников.

Затем, Серж вернётся. На его лице будет сиять всё та же улыбка, будто та – никогда и не слетала с его губ.

– Я хочу спросить тебя, – начнёт он на повышенных, смешных тонах, – хочешь ли ты присоединиться к нам? Ну, ты понимаешь.

Ты ненадолго оторвёшь грифель карандаша от бумаги и скажешь решительно:

– Нет.

– А ты будешь нам мешать? – Серж испытующе поднимет брови.

Серж знает, что за то, что он собирается делать по законам ваше страны будет предусмотрено – минимум три года тюремного заключения. Так что, пустив тебя в свой дом именно в этот день – он показал, что доверяет тебе одну из самых важных и опасных его тайн.

– Нет – не буду. И ничего никому не скажу. Если вы оба этого хотите – то просто оставьте меня в покое.

– Люблю тебя, дорогуша, – расцветёт он, – а диван – вон там. Кровать – только одна.

Он покажет пальцем на угол у книжного шкафа.

– Если передумаешь – ты всегда сможешь присоединиться к нам.

Анри и Серж скроются за дверью. Ты возьмёшь наушники и телефон Сержа. Разблокировав его – ты включишь музыку на максимальную громкость и постараешься не замечать ничего, что происходит вокруг.

Что ждёт тебя завтра?

Перед сном, ты будешь слушать правдивую музыку. Ты посмотришь на гору набросков. На столе – будет лежать последняя, самая правильная твоя работа.

Её тоже нужно будет уничтожить – подумаешь ты – но не сегодня. И медленно, под электронные аккорды, ты уйдёшь в сон. За окно – медленно будет подыматься солнце.

Побег Первый

Под утро, ты увидишь, застывши в дверях: два всадника лежат в обнимку друг с другом; любя, хоть и нельзя им быть вместе. Ты увидишь: человек, который вполне мог стать Иисусом-социопатом – станет простым извращенцем. И свою болезнь – он называет «любовью». Болезни нужно лечить. И лучше лекарство от любви – это сама жизнь.

Ты соберёшься уйти отсюда – тебе будет невыносимо находиться в этом доме ещё хоть секунду. Ты оставишь записку: «Henri, sois un homme» что будет значить: «Анри, будь мужчиной» или: «Анри, будь человеком». И ты даже не потрудишься в этой записки объяснить, что всё это значит.

Перед своим уходом ты подумаешь, насколько низко может пасть человек и даже не подозревать об этом. Наоборот, со страстью падающих с обрыва мышей леммингов, он хочет показать миру, что нечего стыдиться самого себя. Лучше держать свои болезни и свои неврозы у всех на виду – и пусть никто не смеет что-либо возразить – ведь это природно. Упасть и всё равно быть над всеми – быть Сержем.

Ты задержишься ещё в этом доме – тебя перехватят у самой двери и предложат чашечку кофе; ты не сможешь отказаться. Серж будет стоять в бордово-полосатом халате у плиты и варить свой обыденный кофе. Под его халатом, скорее всего, не будет ничего. Анри и не посмотрит на записку, лежащую на подоконнике. За окном: будет играть безымянный оркестр тысячи кондиционеров высотных домов; водопроводных труб, гудения утренних пробок и завываний восточного ветра. Раньше, когда города были пустыми, люди понимали под словом «город» совсем иное, что чувствуем мы сейчас. Для нас – город давно уже стал нашим собственным, внутренним миром. И как бы далеко мы от него не уехали – наши мрачные улицы – всегда будут с нами. Так что, нет смысла никуда убегать – это лучшая в мире тюрьма.

Музыка погрузит тебя в состояние далёкого внутреннего созерцания. Это – невозможно будет сказать словами – об этом будет преступлением писать. Поэтому, ты просто будешь чувствовать эту секунду; и в ней – будет вся, долгая и короткая твоя жизнь.

Серж будет поедать мрамор голого тела мальчика голодными глазами: шею, руки, живот, ляжки, колени, щиколотки. Он поставит три чашки на стол и поочерёдно вольёт в них кофе. Ты попытаешь больше не смотреть на Анри; зато он – будет пристально вглядываться в тебя. Ты упорно будешь делать вид, что не замечаешь этого. Ты сделаешь последний глоток кофе на голодный желудок – ты погрузишься в усталое, бездумное состояние. Тебя со всех сторон окружат извращения – но ты упорно не будешь их замечать.

Вокруг: будет стоять тишина. И тут, ты чувствуешь, как колено Анри, сидящего напротив тебя, начинает медленно выпрямляться. Его пятка мягко ляжет тебе между ног, а пальцы расслабятся на животе. Ты схватишь его ногу и грубо отбросишь от себя. Затем, ты вскочишь с места и крикнешь в лицо Сержу – в сам воздух этой квартиры:

– Я – ухожу. Больше – вы меня не увидите.

Уже у самой двери, ты скажешь Сержу:

– Спасибо тебе за ночлег, – и добавишь, – но я надеюсь, что никогда не стану таким, как ты.

– Я тоже – очень долго на этой надеялся, – ироничной улыбнулся он и помотал головой, – но человек – обречён, рано или поздно, становиться тем, кого в молодости так презирал.

– В жопу!

С этими словами – ты со всей силой захлопнешь дверь, эхо от удара которой – разнесётся по всем бесчисленным этажам жилой башни. Дверь ударится так сильно, что отлетит обратно к тебе. Ты возьмёшь её за ручку, потянешь вниз и мягко закроешь за собой.

Затем – ты спустишься по лестницу вниз; выйдешь во двор. На языке – у тебя останется горький вкус крепкого кофе. Такой вкус – имеет ветер, когда жизнь наполняется ничтожной беспомощностью. Поэтому – чёрный кофе – это самый правдивый напиток.

Ты не захочешь «переходить улицу с закрытыми глазами». Ты подумаешь, что было бы неплохо попытаться сделать то, чего хотел когда-то добиться Серж. Но ты – так и не сумеешь. Ты окажешься недостаточно хорош.

Тебя окружат многоэтажки. Здесь – количество историй на квадратный метр – зашкаливает. Здесь – живут самые разные личности, единственное сходство между которыми – будет лишь то, что все они люди. И все они – хотят счастья. Их истории – бытовые. Они переполнены до краёв той жизнь, от которых даже обладателей самых стойких желудков потянет, прикрывая рукой рот, выйти из комнаты. Они все живут в двух шагах друг от друга – и не знают друг друга в лицо. И почти все они – невероятно одиноки. Они хотят украсить свою жизнь; сделать из жёлтого – зелёный. Но в этих поисках чёрного лебедя – слишком большой риск стать белой вороной. Это – как идти по канату над обрывом – нельзя слушать то, что тебе кричат в спину и в лицо.

Люди всегда рискуют на этом пути. Ты увидишь, как Серж свалится вниз. И падая, он будет улыбаться. Ты проводишь его взглядом, покачаешь головой, траурно опустив голову. «Раньше, это был хороший человек» – подумаешь ты.

Сумасшедшие люди. Запах чёрного кофе с сигаретами. Хорошо, что есть люди, предпочитающие кофе с молоком и книжками.

Ты устанешь. Ты будешь на грани глубокой депрессии – а это яма, из которой куда сложнее вылезти, чем попасть. Ты поймёшь, что пора выбираться из этой окраины гетто – и двигаться ближе к центру. Но тебе уже давно пора понять: в этом мире – тебе ничего не дадут сделать просто так. Тебе не дадут даже спокойно сойти с ума – или проснуться однажды счастливым.

К тебе подъедет машина; из неё выйдут два пингвина-тигра в тёмных очках. Ты решишь: сопротивляться – бесполезно. И это уже будет означать – что ты стал мудрее. Они мягко посадят тебя на заднее сиденье и окружат с обеих сторон. Тем временем, водитель быстро сорвётся с места.

– И что вам от меня надо? – спросишь ты, хоть и будешь догадываться, что тебе на это скажут

Но вместо вежливого ответа – тебе несильно дадут кулаком в живот; а вместе с этим ударом – и понять, что ты здесь – не вправе задавать вопросы. Слишком мала мушка – тратить на неё золото слов. И остаток дороги – вы проедете молча, в относительно дружеской атмосфере. Ты будешь искоса поглядывать в окно, пытаясь разглядеть, куда вы едете. Но ты – так ничего и не поймёшь.

Вы остановитесь; выйдите из машины. Краска за краской, мазок за мазком выведут контур этой мрачной и захватывающей картины. Прошлое – всегда может вернуться оглушающим эхом и разорвать тебя в клочья; особенно, если это – твоё дикое, бунтарское, забытое прошлое.

Детство – ты будешь вспоминать как ад. Ты боялся секса, боялся чувств, боялся жить – это нормально; так воспитывают «хороших» детей. Эта жизнь покажется тебе похожей на долгие годы на борту подводной лодки – такая же душная, скучная, без всякой альтернативы. Она будет той частью твоей книги извращений, которую нужно было – как можно скорее проскочить. Ты – устанешь от всего этого городского чистоплюйства.

И тогда, сидя на кресле и ожидая появления Его – ты будешь содрогаться каждую секунду; и ты вспомнишь, как из компании старика Иисуса и его мальчиков апостолов – ты попадёшь в общество Вооружённого Философа; и его банды, конечно же (пусть земля им будет пухом). А также: компанию Сержа и Ражаева. Отношение с местной мафией у вас будут «так себе». Этого – уже достаточно, чтобы всю жизнь прожить в домах, где не спрашивают имя при поселении; и привыкнуть, идя по улице, оглядываться по сторонам.

В подвале: будет мокро, сыро, грязно – всё в лучших традициях туземцев. Для неокрепших умов – этого уже достаточно, чтобы мысленно попрощаться с теми, кого когда-либо знал. Но ты-то понимаешь – всё только начинается.

Тебя уведут из подвала. Через железную дверь – ты попадёшь в кабинет в викторианском стиле, в котором вполне мог заседать покойный мистер Чемберлен. Ожидая, пока за тебя возьмутся всерьёз, ты будешь разглядывать красиво сделанные корешки неразрезанных книг. И вот, в кабинет войдёт Он. Крёстный отец – интеллектуал и духовный наставник всего криминального мира столицы – твой старый добрый знакомый. Он начнёт:

– Давно не видел тебя, сволочь. Хотел спрятаться от меня?! Забыл, кто я?!

Ты увидишь это так: ты резко бьёшь парня сзади тебя в живот. Выхватываешь у него из кармана пистолет. Стреляешь в его напарника, в него самого. Затем, быстро расправляешь со всеми в этой комнате – включая его. Затем, отстреливаясь, выходишь из здания, угоняешь машину, садишься в самолёт и уезжаешь на Кипр, где они не достанут тебя, возможно, целую неделю.

Но ничего из этого – не произойдёт.

– А ты помнишь, с чего всё это начиналось?

О, да. Конечно же, ты будешь помнить. Такое – забыть невозможно.

– Ты тогда здорово меня выручил – но я уже отблагодарил тебя. Я помог тебе дважды – и за тобой – всё ещё должок. Думал, я забуду?!

Он засмеётся. Ты подумаешь, что этот парень – окончательно сошел с ума. Он резко оборвёт собственный смех:

– Где деньги?! Нет?! А что ты дашь мне вместо них?

Ты опустишь глаза.

– Нет?! Как жаль. Но ты ведь понимаешь, что тебе придётся заплатить.

Ты поймёшь только: на этот раз – твоей будет жизни грозить настоящая смертельная опасность.

– Стой! Подожди… Дай сказать.

– Ну?

– Вспомни старые времена. Помнишь, как тогда было весело, а? Я могу ещё тебе здорово пригодиться – ты же знаешь, каким я могу быть полезным. Позволь помочь. Позволь мне вернуть долг – какой прок тебе от мёртвого меня? Давай…

– Отпусти меня?! – захныкает он, – я тебе – ещё пригожусь.

Затем, он и его цепные захохочут в полное горло.

– Вот что, – скажет он, немного приведя себя в порядок, – я дам тебе ещё один шанс – последний – по старой дружбе. Тебе повезло – у меня сегодня хорошее настроение. Если поработаешь на меня – так и быть – забуду про долг. Иногда, я должен показывать должникам, что я способен на сострадание и на понимание – но не бесплатно. И запомни, – он выдержит театральную паузу, показывая на тебя своим жирным указательным пальцем, как дулом пистолета, – если попробуешь предать меня или подвести – можешь даже не просить о жалости.

Он выстрелит из своего пальца – прямо тебе в сердце – ты почувствуешь уголку у себя в груди.

– Я наткну тебя на булавку, как бабочку в своей коллекции. Я засуну твои яйца тебе в рот и повешу тебя на твоих же кишках – это понятно?!

– Да, – пропищишь ты.

– Вот и славненько! – он улыбнётся, дружелюбно сложив руки, – приятно работать с разумным человеком.

Приятно, иногда, поговорить с таким же кретином, как и ты сам – подумаешь ты.

Новый король вольного народа смог бы убедить любого, что Земля плоская. Он будет представлять собой смесь британского лорда, американского джазмена, Ганнибала Лектора и уличного хулигана. Это диковинная смесь проявит себя в самых неожиданных его качествах. Он будет казаться спокойным, но вывести его из себя сможет любая мелочь. Каждый нерв в его теле и всю многогранность своего характера – он положит в беспощадной борьбе за власть. Перед тобой – будет человек, управляющий самим ветром, дующим в городе по утрам и вечерам.

Судьба свяжет тебя с ним в твои мятежные годы. Вы станете вроде «партнёров по интересам». Он – многому сможет тебя научить. Но время пройдёт – и ни один нерв на его лице не дрогнет, проводя лезвием ножа по твоему горлу. Холодная сталь – ты почувствуешь её. Город – был его маленьким царством; и никто не сможет и шагу сделать в нём без его на то воли. У него – будет слишком много врагов – больше, чем смог бы вынести любой; и самым грозным из них – будет он сам. Он, лишённый права личности, целью своего существования поставить – получение власти. Эта жажда заставляет людей с миллионами в карманах копить на еде и одежде – откладывая всё больше и больше денег.

Люди живут мало. Люди, обладающие властью – живут ещё меньше. И тот, кто стоит надо всем – вызовет тогда у тебя – только чувство жалости и презрения. Ты снова увидишь падение. Тебя вновь позовёт к себе извращение. И честный вор – король переулков – сам станет тем, с кем поклянётся бороться до самого конца. Так – бывает с каждой революцией. И катастрофа падает с неба за катастрофой, оставляя после себя – только одну маленькую возможность: улыбаться, блаженно закрывая глаза на всё, что происходит в мире, в жизни; вставляя в уши наушники.

Ctrl+C – Ctrl+V.

Тебя выведут из логова короля вольного народца. Вдохнув полной грудью свежего воздуха, с которым ты уже успел попрощаться, ты услышишь грубый, прокуренный сигаретами голос у себя в ухе:

– Без шуток!

Ты повернёшься в сторону пингвина-тигра и кивнёшь. Да и какие тут могут быть шутки?! Ты посмотришь на его обозлённое, серьёзное лицо, которое никогда в жизни не улыбнётся. У тебя в голове пронесётся смелая мысль: а что, если бросить ему лёд за шкирку? Жизнь можно было бы отдать, чтобы посмотреть тогда на удивлённое выражение его лица. Наверное, соверши ты это, его раскрытый от недоумения рот – был бы последним, что ты увидишь в этой жизни.

Тебе дадут пистолет.

– Умеешь пользоваться, щенок?

Ловким движением руки – ты снимешь пистолет с предохранителя на раме и скажешь:

– Пистолет «Colt» – одна из самых старых моделей. Конструкция Браунинга, автоматика с коротким ходом ствола, запирание на верху ствола двумя боевыми выступами, кнопка-фиксатор для магазина, калибр 45-APC, имеется курковый УСМ с открытым курком одинарного действия. Классика – но мне нравится. Могли бы, конечно, вооружиться моделями и получше, – ты выстрелишь в ближайшую каменную стену, оставив дырку ровно по центру кирпича, – хотя – и такой сойдёт.

Никогда не следует сомневаться, что уличные художники и таксисты нашего тысячелетия – не умеют обращаться с ручным оружием – это может оказаться последней ошибкой. Пингвин поражён; он не скажет ничего, слегка опустив нижнюю губу и широко раскрыв глаза.

Подойдёт ещё несколько человек. Все вместе – вы сядете во вместительный джип. И только один из вас осмелится наставлять других, как тем лучше выполнять свою работу, которой они зарабатывают себе на жизнь. Вы заедете в бар выпить перед делом. Это, как известно, может затянуться на часы, пролетающие как секунды. Бар был особым – в такие никогда не попадут случайные зеваки. Бар будет называться «Forte liberté»; перевод не такой внушительный: «сильная свобода» или «сила свободы». Название будет нарисовано зелёной краской печатными буквами на изуродованной старостью стене. Ты сможешь начертить у себя в голове следующий указатель, как найти бар головорезов: от площади Победы №3, что в восьмом округе, продолжать двигаться на север по улице Виктора Гюго, а затем свернуть в переулок Огюста Родена и перейти к улице Замкнутой – дойти до самого конца, переходящего в маленькие, полуразвалившиеся дома – чтобы не заблудится: идти можно по любой из тамошних улиц, кроме улиц Сартра, Камю и Достоевского – они приведут вас в тупик, из которого вряд ли удастся выбраться. Чтобы попасть в бар: вам необходимо будет убедиться, что все таблички с названиями улиц пропали и что вас окружают лабиринты закрытых гаражей, возможно, когда-то кому-то принадлежавших. К бару будет вести асфальтированная дорога. Если прохожие в тех местах вас не знают или сочтут, что вы ведёте себя подозрительно, или наоборот – скорее всего, они попытаются убить вас. Когда вы увидите жёлтый флаг с зелёным черепом – можете не сомневаться – вы на месте. Описанная стена чёрного цвета с зелёными печатными буквами – будет прямо за углом. Это – и будет столица никем непризнанной, но существующей республики свободы – которая никогда не щадит своих врагов. Власти знают о существовании этого места, поэтому расставили вокруг всего района лабиринтов заброшенных гаражей – угрожающие таблички, чтобы не допустить рокового пересечения границ.

В баре будет сидеть много народу. Лысый бармен с татуировками на всём теле и сделает тебе Лонг-Айленд. Ты встретишь здесь несколько старых знакомых, которых ты так старался забыть. Но большинство – будет совершенно незнакомые тебе люди; удивительные, весёлые и дикие. Ты будешь смотреть на этих людей и понимать: в этом – смысл их жизни. Ты будешь смеяться вместе с ними. Пить вы будете очень мало. Один бывалый старик, с которым тебе удалось завязать приятную беседу, расскажет тебе и нескольким своим кентам историю:

– Одна бабища рассказывала мне, как её ебал этот, что ли, ёбаный писатель. Не знаю; она – та ещё шлюха. Но этот писатель её чем-то смог, всё же, закадрить – и она дала ему бесплатно. Завела она его к себе домой и начала всё сама без прелюдий. Она говорила, что он был таким ласковым и так громко стонал, что ей самой даже захотелось дать ему денег, представляете?! А тут их идиллию разрушил наш старый-добрый старина Арнольд, который тогда эту бабищу своей считал. Он только вернулся с завода с цветами, какими-то, вонючими. Да и говорит: «Эт чё такое, ну ё ё мать вашу!». А писатель этот так и подскочил и кричит на весь дом: «Ты же говорила, что нам никто мешать не будет!». А Арнольд, чтобы успокоить его, схватил того за яйца и вывел в гостиную. И говорит такой: «Ты чего на бабу кричишь, мудила?!». Вы знаете Арнольда – убить может. Но в тот вечер, чёт, сказал: «Ну, раз бабу мою – того; то давай, значит, и меня попробуй – драться будем». А парень – нюни распустил. Обе руки между ног держит. Чуть не плачет, молит о пощаде. Ну, Арнольд видит, что перед ним – не мужик. Да и бабища кричит ему, чтобы мальчика не смел трогать. Ну – и пожалел он его. Дал тому одеться, достал две бутылки водки и сказал: «Пей». А мальчик – понравился Арнольду, отвечаю. Никогда не слышал, чтобы он вёл себя так. Он спрашивает у него: «Чем занимаешь?». «Пишу» – отвечает. «А что пишешь – сказки, что ли?». «Нет, – говорит, – не сказки, а истории о жизни и о любви». «Сказки, значит», – махнул на того Арнольд. А бабища уже – в говно водкой напилась; на пол валится, смеётся, бьётся руками и ногами. Арнольд усаживает её к себе на колени и говорит то, что мы когда-нибудь сможем увидеть на обложках книги года: «Есть два вида мужчин: те, кто носят платки в костюмах, чтобы вытирать слёзы бабам; и те, кто носит их, чтобы вытирать летящие ему в лицо плевки». И бабищу тогда – вырвало прямо на Арнольда. А писатель тогда – остался у них на всю ночь. И всю ночь этот придурок слушал и записывал, как Арнольд жалуется на свою дуру бабищу. Представляете? А потом – он ушел. Они с Арнольдом, вроде, корешами стали. А бабища та – не знаю где; мы в пивнушке встретились – она давала дёшево. Оказалось, у нас есть общие знакомые. Нужно будет у Арнольда поспрашивать, когда встретимся.

Вы станете играть в карты. Один старик, слегка подвыпивший, будет наблюдать за игрой, комментировать, шутить и рассказывать посаженным от постоянных дешёвых сигарет голосом:

– Грабили мы, однажды, мужика одного. Он был не простой – миллионером был. В его доме – сигнализация, которую наш Лёха мог за минуту отключить через компьютер. Обычно, мы выходим на такие дела втроём-вчетвером; но тогда – пошли только я и Ив. Когда мы вошли в квартиру, значит, начали мы брать всё ценное, что под руку попадалось – как всегда. Он не должен был появиться там ещё минимум часа два. Но, что ли, совещание какое-то у него раньше закончилось, то ли что другое – но, значит, заходит он в квартиру – а там: мы с мешками. Он в панике – мы в панике. Никто не знает, что делать; а делать – надо. И тогда, Ив, придурок, достал пистолет и давай стрелять по этому мужику. А он – ловкий. Четыре раза увернулся и убежал куда-то. Достаю я, значит, свой пистолет и идём мы искать его. Раньше – можно было как-нибудь договориться; но теперь – придётся его прикончить, – подумал я. А домишко у него большой – найти не смогли. Подумали тогда: да ну его нафиг – пора уносить ноги, значит, оттуда. И тут: он выпрыгивает из ниоткуда с кухонным ножом и бьёт прямо меж рёбер Иву. Я стреляю – но он прикрылся братаном моим и пули его только поцарапали, может. Он бросил в меня труп и поднял с пола выпавший пистолет. А я падаю и роняю свой. Всё – думаю – конец мне. Но вижу – живой. А затем – смотрю: а у мужика руки дрожат. Он смотрит на Ива – тот истекает кровью, мёртв уже. Говорю: не убивай, давай договоримся. Поднимаю руки и медленно встаю. Он смотрит на меня – чуть не ревёт – и держит пистолет вот так: двумя руками. Мужик бросает пистолет на пол – и тот падает – и тот падает на колени и начинает плакать как ребёнок; кричит – на весь дом слышно. Ну, поднял я, значит, пистолет. Ну, вот так его и прикончил. Потом, всё что смог – взял. Ушел.

Вот такая она – «сила свободы». Тебе всё станет противно. И от этого – уже не убежать.

Вы поедете на ограбление какой-то богатой четы. Простое дело. Можно будет даже подумать, что жизнь вора – не так уж плоха. Во всяком случае: ни в какое сравнение не идёт с бытом многих гениальнейших художников, о которых не пишут статей; чьи работы никогда не выставят в музее. Ты подумаешь: да, возможно, это – не так уж и плохо. Но тебе – так нельзя. Не из-за каких-либо высокоморальных убеждений – пусть детям читают о них сказки. Твоя причина, куда будет проще – тебя тошнит. Это будет длиться слишком долго, чтобы продолжать это терпеть. И воровское ремесло – не лекарство от неё. А всё, что останется делать – это продолжать искать то, что сможет помочь тебе вновь почувствовать себя спокойным. И в конце, когда не придёт время показывать карты – на стол упадут игроки.

«И всё, что казалось вечным – станет старьём, в сравнение с нами» – реклама нового смартфона.

Самое яркое пламя погаснет. Погаснут и фонари – улицы окунуться во тьму. И, все твои чувства, от восторга до страха, когда вы остановитесь перед нужным вам домом – ты забудешь.

Вы входите. На пол! На пол! Обыскать! Где драгоценности?! Вот они! Собирайте!

Клоунские одежды – клоунские маски. Ты станешь сгребать драгоценные камни, золотые браслеты и кольца в грязный мешок. Ты будешь делать это без всякого адреналина – ты будешь смиренно выполнять свой долг, как бухгалтер в офисе. Твои коллеги – будут делать тоже самое. Это – странная работа. Смешно то, что именно она – больше других будет напоминать реальную жизнь.

Тебя будет тошнить. Ты не сможешь этого выносить. В конечном итоге, даже если это будет грозить тебе смертью – ты всегда поступишь по-своему.

Ты стреляешь. Убиваешь тех, вместе с которыми смеялся одного за другим. Когда ты ещё будешь учиться в школе, тебя спросят: «Смог бы ты убить человека, который ничего тебе не сделал?». Ты ответишь: нет. И много лет – ты будешь искренне верить в это. Все верят. А потом, годы спустя – ты убьёшь пятерых человек; и бровь твоя – так и не шелохнётся.

Кровь будет на всём. Женщина начнёт кричать в истерике. Ты скажешь:

– Вот чего стоят ваши деньги.

Кровь и золото – они повсюду. По всему дому, по всему городу. Ты бросишь пистолет на пол. Возьмёшь другой. Извращения – повсюду. Все твои товарищи – будут мертвы. Ты посмотришь на их тела – ангелы без крыльев. Их предал Бог, в которого они так верили.

Когда-нибудь, ты прочитаешь сказку о Питере Пене. Это был мальчик, который не хотел взрослеть. Он собрал банду ребят – таких же, как он – и сражался со злобным пиратом. Потом – он полюбил одну девочку – но это не важно. Ведь однажды – он повзрослел – хоть об этом и предпочитают молчать. И когда это произошло – он почувствовал себя преданным.

И каждый из них перед своей смертью – почувствовал себя взрослым Питером Пеном.

Кем они могли стать – думал ты, заряжая пистолет – поварами, журналистами, инженерами, учителями? А кем они стали?! Кучей мяса со свинцом в груди с остановившимся сердцем. И подумаешь, что они – ни в чём не виноваты. Но ни малейшего угрызения совести – ты так и не почувствуешь. Когда-нибудь – ты нарисуешь это чувство. Но в тот момент, когда ты выйдешь из дома – ты будешь бежать.

Мир покажется тебе более жестоким, чем ты когда-либо сможешь представить вновь. Его переполнят лишившиеся крыльев ангелы. И никто из них не будет свободен – все они будут делать то, для чего их выберет судьба.

Уже будут слышны сирены.

Ты будешь бежать – ты забудешь обо всём.

Ты хочешь жить. Ты будешь валиться с ног. Тебе будут кричать в спину. Ты будешь чувствовать, что не можешь сделать больше ни шагу. Затем – побежишь ещё быстрее.

Этот мир, даже такой жестокий, стоит того, чтобы ради него бороться. Ты свернёшь за угол. Затем за другой. Ты будешь прятаться. Переведёшь дыхание – и снова будешь бежать. Ты достигнешь того предела, когда человек уже не может сделать ни шагу. Ты услышишь звуки погони у себя за спиной. И побежишь ещё быстрее. Ты – не супер герой. Ты – всего лишь художник; даже не самый хороший. Но ты будешь побеждать. Ты отобьёшь себе ещё немного жизни – заслужишь это право. Но надолго ли? Ведь со всех сторон – тебя окружают враги.

Тебе не будет где спрятаться – у тебя не будет крыши над головой. В кармане – останутся лишь жалкие гроши и бесполезный телефон. Ты – в бегах. Тебя будет искать мафия и полиция. Тебе не будет где от них прятаться. Можешь считать – твоя жизнь кончилась.

Ты можешь получить лишь небольшую отсрочку. Ты будешь хотеть жить – любой ценой. Но ради чего? Ради кого? Кто ещё у тебя останется? Конечно!

Ты должен найти сестру; она – последнее, что будет у тебя. Когда твоих родителей не станет – ты ничего не получил от них – и ничего не будешь хотеть. Но ты не должен потерять последнее, что осталось от твоей маленькой семьи…

Иногда, с человек происходит чудеса – я верю в это. Ты можешь полететь в космос и увидеть нашу маленькую планету; ты можешь стать величайшим в мире художником; стать президентом республики; посвятить свою жизнь завариванию чая в маленькой деревушке на горе у самого края изведанного мира; или встретить его в тот момент, когда больше всего будешь нуждаться в нём.

Ты услышишь шаги за спиной, приближающиеся к тебе. Ты подумаешь – это конец. Но ты – будешь готов сражаться за свою жизнь. Ты будешь готов принять свой конец героически. Но битва за твоё будущее – так и не настанет

В тот момент, когда ты меньше всего будешь ждать этого – русский придёт на помощь.

– Какого хрена ты забыл здесь, дорогуша? – скажет олигарх Монро Владимирович Ражаев, появившийся из ночной темноты в районе маленьких баров и клубов, где ты будешь надеяться спрятаться.

Ты узнаешь его акцент из ста тысяч показушно неграмотных русских.

– Слава богам, – чуть не закричишь ты, едва сдерживая слёзы, чуть не падая на колени.

Он слегка смутиться.

– Ты зашел очень далеко от дома, старик. Как тебя вообще занесло в этот богом забытый конец города?

– Долго рассказывать, – скажешь ты, более-менее приведя себя в порядок, – у меня больше нет дома. И меня ищут очень опасные люди. Я знаю – это только мои проблемы. У тебя своих хватает – ведь с компанией не всё хорошо правда?

– Да, но мы выкрутимся.

– Тебе есть чем заняться. Но всё равно хотел бы попросить тебя дать мне переночевать у тебя сегодня.

Он серьёзно посмотрит тебе в глаза.

– Твоя жизнь в опасности?

– Кажется, да.

Он улыбнётся.

– Вот и славненько! Переночуешь у меня. Больше чем сейчас – у меня всё равно врагов не будет. Может, мне удастся совершить хоть одно доброе дело в жизни. Пойдём.

Всегда, последнее, что остаётся – это друзья. Но так мало людей, у которых они действительно есть.

Ты решишься спросить:

– А что ты здесь делал?

– Ох – это уже не важно. Я как раз собирался домой.

Он выдержит паузу.

– Впрочем, если тебе интересно – техносекс.

– Что?

– Техносекс. Это как секс – только в виртуальной реальности. Есть тут один очень интересный клуб. Знаешь, весь мировой прогресс работает только на одну глобальную индустрию – индустрию удовольствий; не важно, садизм это или мазохизм, эгоизм или альтруизм – всё одно наслаждение. Тебе тоже следует как-нибудь попробовать. Мир очень изменился за последние двадцать лет. Жаль, конечно, что мы, как всегда, пропустили это. Нам всё – одна и та же рутина… Но поговорим об этом позже. А пока – садись в машину.

Он посадит тебя внутрь BMW с золотыми надписью на дверях: «RaJaEw». Монро крикнет что-то водителю и вы тронетесь с места. Тебе покажется, что впервые за невероятно долгое время – ты можешь вздохнуть с облегчением. Ты будешь верить этому человеку – Монро не раз проявит себя как хороший человек, не смотря на все его странности. У тебя – ещё будет цель. Тебе есть ради чего жить – ради своей семьи; ради искусства. И ты почувствуешь ту самую невыносимую лёгкость бытия, о которой сказано так много слов; но которую можно только ощутить. Твоё тело будет переполнять желание двигаться вперёд; а в твоей душе – ты вновь почувствуешь ту искру, которая даёт тебе право называть себя художником.

И как никогда – ты почувствуешь себя молодым.

Ты почувствуешь себя сильным. И всё – благодаря ему.

Всемирное Движение №2

Месье возненавидеть свою жизнь. Он будет много смеяться, заниматься любовью по нескольку раз в день и так ни разу и не испытать на себе венерические заболевания. Он будет жертвовать на искусство деньги, которых у него не нет; и всегда находить выход из любых обстоятельств, как бы ни выпали карты. Он сможет говорить о чём угодно и с кем угодно. Он будет хвалить тех, кого завтра сровняет с грязью. Его лицемерию не будет предела. Он будет ненавидеть и презирать всех и каждого – даже тебя; всех, кроме одной.

Но есть тайны, которые тебе не удастся разгадать никогда.

– Так всё же – что произошло? – спросит Монро, когда вы снова попадёте в пробку и задержитесь, как минимум, часа на полтора.

Повсюду будет ночь. Повсюду будут враги. Кто знает – удастся ли тебе дожить до завтра. Так что – почему бы не доверить всего себя последнему, кто может тебя защитить?!

– Я не даже не знаю, – ты попытаешься найти правильные слова, – знаешь, мне хотелось бы это забыть – правда. Я хочу думать, что меня просто хотят убить.

– Но ведь это не совсем так?!

– Я убил много людей, – скажешь ты, – я убил их и даже не жалею об этом. Поэтому, давай просто забудем об этом. Честно – я очень ценю твою помощь. Но о некоторых вещах – я просто не могу говорить.

Машина будет стоять на месте. Ночь будет тихой. В соседней машине ты видишь, как одинокий водитель в строгом костюме, от скуки, будет смотреть хентай. Ты понаблюдаешь за ним немного; затем, повернёшь глаза в сторону звёзд, которых нет.

– Бодлер сравнивал память с полимпсентусом, – скажет месье, – это такой листок пергамента, на котором пишут текст, стирают его, затем пишут новый. Это – очень просто. Если тебе не понравилось что-то – пиши поверх бесполезного текста – полезный.

– Тебе легко говорить – ты не убивал людей.

– Все мы – убиваем людей – но не всегда знаем об этом. Ты даже не представляешь, скольким судьбам я переломал хребет – просто, от скуки. А чем это лучше убийства?!

Его Лицемерие повернёт голову в другую сторону. Ты уставишься в одну точку спереди тебя.

– Жить – это как писать масло. Что-то не нравится – можно стереть, – скажешь ты, – но я – больше люблю акварель. А ты?

– Карандаши, – скажет он, не повернув головы.

– Что-то случилось?

– Скучно. У меня много дел, дорогуша. Не ты один счастливчик, которого я подобрал с дороги.

Он достанет свой ксиоми и начнёт что-то энергично набирать. Ты тоже достанешь телефон – ты будешь смотреть на него, но не увидишь ничего – только чёрное зеркало.

– А зачем тебе это нужно?

Монро оторвётся от своей работы.

– Я же говорил – я меценат искусства. Много ли шедевров было бы у нас, не будь таких людей, как я – кто-то должен держать этот мир на своих плечах. К тому же – это позволяет мне чувствовать себя кому-нибудь нужным – это здорово успокаивает совесть.

Он вновь примется за работу. Тем временем, гул машин и горечь ночи – весь мир превращали в одну сплошную метафору.

– С каждым новым воспоминанием – мы всё больше меняем сюжет, – ночные пробки на каждого будут действовать по-разному, – многие люди привыкли думать, что память – предельно логична и правдива. Часть воспоминаний – мы сочиняем сами. Я вот – придерживаюсь мнения, что человек произошел от эволюции вида, который в свою очередь произошел от союза свиньи и обезьяны. Многие со мной не согласны – но я стою на позиции человеческих воспоминаний – о тех временах, когда мы были детьми свиней и обезьян.

Ты не поймёшь ни слова из того, что он скажет. Вооружённый Философ часто будет говорить подобные вещи – и ты научишься поддерживать такие разговоры с помощью прыжков с темы на тему. Ты ответишь Монро:

– Свиней?! Я не знаю. Мне противны свиньи. Я однажды видел их – нос на уровни задницы…

– Рыло.

– Прости, что?

– У свиней рыло, нос – какая разница – на уровне задницы. Жить так: в загонах, нюхая друг друга, спариваясь у всех на виду и со всеми подряд – что это за общество такое?!

– Общество, в котором царит свободы и равноправие.

Ты ненадолго застынешь, пытаясь осознать то, что сказал Монро. Затем, улыбнёшься и начнёшь хохотать, подпрыгивая на месте, чуть не падая с сидения. Монро будет смотреть на тебя и тихо посмеиваться, прикрывая ладонью рот.

Он откроет окно и достанет вейп. Выдыхая дым в ночь, Монро скажет в пустоту:

– Если мы так легко можем менять своё прошлое по своему усмотрению: происходить одновременно из глины, от обезьян и от обезьян со свиньями одновременно – то можем ли мы так запросто менять настоящее?

Ответа на его вопрос – не будет. За окном будут только дома и машины с ветром внутри них. Не будет ничего, на чём Монро смог бы задержать взгляд. Он не станет смотреть на что-то конкретное – он будет вглядываться вглубь себя; и не будет моргать. Воздух в городе – наполовину будет состоять из пепла. Ты будешь смотреть на Монро и спрашивать себя: «Какого хрена? Вот какого?!».

Вы доберётесь до его дома лишь под самую глубокую ночь. Будет так поздно – что уже рано. Облака превратятся в капельки воды и станут падать вам на головы. Это будет то самое время, когда город сделает небольшую остановку, чтобы отдохнуть. Ведь что и говорить – города работают не двадцать четыре, а всего двадцать три с половиной часа в сутки. Уже не ночь – ещё не утро. И в это время – ты решишь для себя, что начинаешь новую жизнь. Небо будет синим.

Водитель подаст своему боссу зонт и тот раскроет его – как всегда – невыносимо изящно.

– Так ты идёшь – или так и будешь стоять здесь, как дурак? – крикнет тебе Ражаев.

Знал ли ты до этого, что такое аромат утренней автобусной остановки? Что такое пустая дорога – без всякого движения? Это время, когда не машины, не людские ноги – а сам их мир движется вперёд. И когда ты остановился – больше шансов разглядеть то, куда летит этот мир.

– Иду, – крикнешь ему ты.

Тебе покажется, что это – именно то, что ты так долго искал: созерцание мира и исследования его границ. В конце-концов – больше ли смысла во всём остальном?!

Монро зайдёт внутрь – ты будешь идти следом. В этот миг – зазвонит телефон. Каждую клетку твоего тела переполнит ужас – ты подумаешь, что это конец. Кто ещё может звонить тебе так рано, кроме мафии, которая уже рядом. Трясущимися руками – ты подымишь трубку.

– А-алло?

– Привет. Прости, что так рано. Ты дома?

– Н-нет. А кто это?

– Да это же я – Вооружённый.

– Чёрт! – крикнешь ты на всю улицу.

– Тот ещё! Я проходил мимо твоего дома – хотел попросить тебя открыть дверь. Мне хочется в туалет.

– Старый чёрт, – ты высыплешь на него все известные тебе ругательства; тем временем – он будет смеяться. И в смехе, доносившегося с той стороны – ты услышишь музыку нового мира.

– Ладно, пока, дружище.

– Давай.

Ты бросишь трубку первым. И кинешь её со всей силы. Ты развернёшься и уйдёшь в сторону дома Ражаева раньше, чем упадёт телефон. Он разобьётся об асфальт – но ты этого даже не заметишь.

Разоблачение Третье

Первым, что увидит входящий – будет огромный табличка со словами: «Le lieu de rencontre pour les poets».

– Место встречи поэтов, – переведёт Монро, – посмотри – как здесь красиво.

– Жопа моя красивее, – раздражённо скажешь ты.

Монро улыбнётся и испытующе посмотрит на тебя.

– Не спорю, – улыбка соскользнёт с его лица так же быстро, как и появится, – но пойдём дальше.

Ты словишь носом запах нового мира. Он у тебя будет заложен насморком, но отдельные, сильные ароматы – ты уловить сумеешь. В нём – будет что-то непостижимое, что не словишь ни глазом, ни носом, ни языком – даже таким длинным, как литературный. Это – будет то, что поставит целью себя разгадать – за что ты примешься немедленно, наточив карандаш и раскрыв скэтчбук. Но как нарисовать Всё – посреди Ничего? Всегда – посреди Никогда?

Так и будет выглядеть место встречи поэтов – снаружи и внутри.

– Я уже говорил, что со всех сторон – нас окружают извращения? – донесётся до тебя эхо Ражаева, стремительно отдалявшегося от тебя, – не только сексуальные – но и социальные, – он будет подыматься вверх по винтовой лестнице, – но этот мир таков, что если есть извращенцы – то должны быть и нормальные. На этом поприще – бесконечному числу извращений – противостоит аристократия. Часто, нас самих называют извращенцами – но это не так, – последние слова он произнесёт воинственным шепотом, который будет громче его обыкновенного голоса, – разумеется – я говорю не про раздутых буржуа; к своре которых я сам, не скрою, отношусь. Я говорю про таких как ты – аристократия духа, от цинизма и лицемерия которых – таят льды Антарктиды. Аристократ – это человек, который может противостоять пошлости, в каких бы формах она перед ним не представала. Он будет сражаться с ней везде: на консервном заводе, в королевском дворце, на животных рынках, в зале заседания нобелевского комитета, ювелирных магазинах и студенческих поликлиниках, на швейцарских озёрах и на свалке пищевых отходов, – примеры так и будут литься из его рта и покажется, что им не будет конца – какая пошлость, подумаешь ты, – эти люди – один из немногих способов бороться с человеческой дикостью. Я – Монро Владимирович Ражаев – хоть и не аристократ – верный и отважный рыцарь света, который до последнего доллара поклялся бороться с человеческим невежеством и примитивностью…

Дальше, Монро сбавит шаг, позволяя тебе приблизиться к Его Святейшеству. Ты больше будешь обращать внимания не на его беспрерывный поток слов – настолько бессмысленны, что уши вянут вслушиваться в их суть – ты будешь обращать внимания на предметы вокруг тебя. Тем временем, Монро подойдёт к концу своей невыносимой, вводной лекцией в мир аристократии:

–…так и был создан «Орден Неистовых Поэтов» или ОНП. Наши недоброжелатели называют нас «Орденом Поэтов и Союзных Язвителей» – только для того, чтобы составить аббревиатуру ОПИСЯ. Но это так – просто для общего развития. Когда ты слышишь ОНП или ОПИСЯ – это всё про нас. Нашим главным достижением есть то – что мы существуем. И уже этим – даём на орехи всем прочим извращенцам.

Только вздыхать – всё, что можно будет сделать после этих услышанных слов. И почему я должен их слушать? – подумаешь ты.

Тишина. Ничему в мире ты так не удивлялся, как ей. В комнате, заставленной до потолка книгами, не раздастся ни звука, пока ты не скажешь:

– Серьёзно?! – чуть не добавив: ты замолчал?!

– Именно так, – ответит он.

Дальше, всё будет происходить как в тумане. Ещё секунду до этого – ты будешь крепко стоять на ногах; а после этого – твоё тело упадёт в объятия Морфея и ты перестанешь воспринимать мир, как единое, нерушимое целое. Ты почувствуешь себя стоящим на самом кончике – в любой момент готовый сорваться.

Ты чуть не упадёшь; но Монро вовремя придёт тебе на подмогу и усадит в диван.

– Что – опять? – спросит он.

– Не знаю, – только и найдёшь, что ответить ты.

Глаза смотрели прямо, но видели всё как в аквариуме.

– Дамы и господа – позвольте вам представить нового рыцаря нашего ордена – мой друг Художник.

Эти слова приведут тебя в чувства. Ты упадёшь лицом себе в ладони, пытаясь спрятаться от внешнего мира; но безуспешно.

– Эй, эй; очнись, – закричит Монро, – ты видишь меня? Сколько у меня пальцев?

Ты будешь чувствовать себя как никогда хорошо – но не нужно признаваться в этом другим.

– Со мной – всё в порядке, – скажешь ты, подымая голову, – всё в порядке.

Ты разглядываешь людей, вошедших в комнату.

Из них – ты узнаешь только одного. Лолол Лололович – звезда местной богемы будет сидеть прямо напротив тебя и дружественно улыбаться. Ты подумаешь: что меня затянуло сюда? Разве будет тебе дело до тех глупостей, которыми занимаются эти люди?

– Знакомься, – Монро сделает вид, что ничего не произошло, – это Василий.

Огненные волосы, татуировка дракона на щеке, щегольской свитерок и чёрная ручка за ухом – это он назовёт Василием.

– Очень приятно.

Он пожмёт тебе руку и одарит улыбкой, от которой растаяло бы даже самое холодное сердце. На секунду, тебе даже захочется ему понравиться – ты был бы рад видеть его своим другом. Но ничего хорошо из этого не выйдет – и ты не станешь строить себе иллюзий.

Ты встанешь со своего места и плавно перейдёшь на свободное, одинокое кресло – поближе к графину с коньяком. Тогда, тебе останется только выяснить, что будет дальше – и к чему всё это тебя приведёт.

– Это – Станислав Коров, – Монро поставит ударение на второй слог, – он поляк. Он дирижер симфонического оркестра; так же отличный пианист и композитор – ты наверняка о нём слышал раньше.

Абсолютная противоположность Василия – Станислав. Элегантность и манерность, и скромность в одном коктейле. Его легко можно было спутать с капельдинером Гайдном.

– Гашваро Имре, – Монро произнесёт это имя жирным, как гуляш, голосом, – он приехал сюда из Будапешта только три года назад – и уже стал местной звездой. Ты тоже, наверняка, где-то слышал это имя.

Ты подумаешь: как же много людей я знаю – и даже не подозревал об этом. Тебе захочется первым начать поглощать жидкость из графина рядом с тобой – на уютном газетном столике.

– А это, – Монро укажет пальцем в сторону девушки, – художница. Настолько скверная и бездарная, что её можно назвать первым гением нашего века – Мюриэль, – он ещё долго будет смаковать её имя, – Мюриэль – скажешь хоть слово?

Вместо ответа – он запустит в Монро книгой. Увернувшись, Ражаев спрячется за спинкой стула как за щитом и скажет:

– Это – лучше любых слов. Спасибо.

Девушка кивнёт и прошепчет ровным, чистым голосом:

– Не верьте тому, что говорит этот дурак. Я сама не знаю, что забыла здесь – но рада снова вас всех видеть. Надеюсь, это продлиться ненадолго – потому что Монро, видимо, не скоро успокоится.

Тебе понравится эта девушка. Ты скромно будешь поедать её глазами из-под своего угла; какая она без одежды? Какой она выйдет на бумаге?

После этого, ты будешь слушать Монро вполуха. Тебя не будут интересовать прочие шатуны, которые соберутся в тот день в большом зале с книжными полками. Всё своё внимание – ты посвятишь этой девушке. Она будет красивой – ты любишь таких. Что-то в чертах её лица – напомнит тебе о той фигуре, фотография которой – всегда будет у тебя в кармане – вот она. Она – будет той единственной спасительной веточкой, за которую ты будешь держать во всех своих долгих странствиях по реке жизни – сказал бы поэт. Но ты – просто видишь красоту; это – тебя и спасёт.

Но сделаешь ли ты первый шаг?

Когда Монро замолчит – в зале вновь на какое-то время установится мёртвая тишина. Ты заметишь, что вещи – окружили тебя со всех сторон. Книги, вазы, мёртвые цветы, пустые места на полках. Гости одновременно полезут в карманы и достанут сигареты – каждый свои; Монро призовёт всех угощаться. Один ты – не будешь курить – это покажется тебе лишним. Ты выдохнешь, разве что, облако персикового дыма из вейпа Василия – но этим и ограничишься.

Собравшиеся гости разделятся на группы по два-три человека и будут сплетничать о том, о сём. Что такое искусство? У кого лучше издать новый сборник стихотворений? Где можно выгодно продать картины? Чем вы питаетесь? – фасолью. Я слышал – в супермаркете “Les Parisian” акция… Кто-то будет говорить по-русски, кто-то: по-английски, по-немецки, по-французски и на суахили. Про последних: ты поймёшь лишь то, что ничего не понимаешь – и это более чем тебя устроит.

Стулья, книги, столы, статуэтки, картины – всё будет одно, как и люди здесь. Всё это смешается в один сплошной водоворот мыслей и смыслов, достигнув того самого качества – когда ты забываешь, что просто – смертный.

Улыбка Мюриэль в твою сторону под звон бокалов с шампанским – вы будете здесь и останетесь живы; что в этой жизни покажется тебе тогда невозможным? Разве что – скрыть покрасневшие щеки. Вас окружат вещи коричневого цвета, контуры которых – сотрёт алкоголь.

Натюрморт с какао и хлебом будет висеть на стене. Вазы, лимоны, шумные поэты, чьих слов ни разобрать, ни понять. Так может длиться бесконечно долго. Ты не станешь слушать их разговоров.

Японец джазмен по имени Му попросит Мюриэль спеть. Ты злобно покосишься на него. Твоя новая подруга скромно откажется. Но все подхватят идею – они прервут свои бесконечные разговоры и закричат все в один голос:

– Песню! Песню! Песню!

– Я рисую лучше, чем пою.

Но все продолжат настаивать и в конце-концов – она согласится.

Все предметы застынут в воздухе. Глаза и уши – все будут направлены только в одну точку – на неё. Вот-вот должен будет раздаться ядерный взрыв; если и не для всех – то для тебя. Он должен будет снести весь этот город, здание, бандитов, убийц, философ и художников, заполонивших этот город. Но вместо смерти – будет музыка. Когда она идёт на спад – вступает мягкая женская вокальная партия. Затем – Мюриэль начнёт петь – и весь мир исчезнет…

Она поёт на французском: «Под небом Парижа – родилась эта песня…» – о седых философах, миллионах зевак и о любви, которой не будет конца, пока стоят небеса – дождливые или разукрашенные в радугу.

Когда музыка смолкнет – все ещё долго, секунды три, не смогут прийти в себя. Что-то точно произойдёт – ничто в мире так не поражает как красота. Приговор к казни через катарсис – вот что можно прочесть на их лицах. А затем – последует волна бурных аплодисментов. Она собьёт Мюриэль с ног – так, что она чуть не упадёт. И тут – её поможешь ты.

Но что будет дальше?

А дальше – после всего – будет не смерть, но брат её – сон. Мозги превратятся в кашу. И всё, что будет нужно вам всем – это покой. Ражаев проведёт тебя в спальню – ты не заметишь, как уснёшь. А когда ты проснёшься – на боку твоей кровати будет сидеть голая она. Во рту у неё будет сигарета; а на шее и на груди – следы твоих губ.

Побег Второй

Ты зайдёшь в лифт. Он двинется с места. Одна из его стен – полностью будет сделана из стекла. Тебе нужно будет подняться на верхний этаж. Лифт будет покорять метр за метром – а перед тобой: раскинется панорама на город зеркальных дворцов, бетонных башен и кирпичных трущоб. Ты достанешь свой новый айфон – последняя модель – и включишь на полную громкость песню Сиксто Родригеса «Sugarman». Ты будешь смотреть на город и чувствовать себя мятежным интеллигентом, живущим в далёком Кейптауне чуть ли не полвека назад. Музыка – это мрамор времени. Тебе не нужно будет произносить лишних слов – просто смотреть на город и слушать песню о нём. Красота будет вокруг.

Но когда ты выйдешь на крышу – извращения снова набросятся на тебя. Ты подойдёшь к самому краю. Включишь «You Can’t Get Away», будешь смотреть вниз и улыбаться. Когда песня доиграет до конца, ты отойдёшь от края и ляжешь на холодный бетон – и крышей тебе будет только небо.

Ты зайдёшь в кофейню. Напротив тебя – будет сидеть Мюриэль. Твоя жизнь лишиться сюжета и станет ещё одной историей, которая сотрется из памяти даже её героев. А для художника – нет ничего страшнее.

Ты заглянешь в глаза ей – по ту сторону холста. Ты возьмёшь в руки мастихин и покончишь с этим уродством. Затем, возьмёшь кисточку и примешься исправлять ошибки. Ты попытаешь подавить извращения внутри себя. В твоём творчестве наступит розовый период. Критики со всех сторон будут расхваливать твои произведения, набивая им цену. Величайшие художники современности, на которых раньше ты мог только ровняться, станут посещать твои выставки и пожимать тебе руки. Только однажды, когда ты будешь прохаживаться по залам музея современного искусства – ты увидишь, как какой-то старик в потрёпанном пальто из прошлого века десять минут будет вглядываться в одну из недавнишних твоих картин. Он повернёт голову, заметив, что ты наблюдаешь за ним. Затем, плюнет на пол и скажет:

– Этот тип – не настоящий художник.

И уйдёт, ограничившись одним выставочным залом из двенадцати.

До конца жизни – ты будешь его помнить. И до конца жизни – ты будешь пытаться доказать самому себе, что этот старик – ошибался.

Ты будешь рисовать вместе с Мюриэль и открывать ваши общие выставки; ходить на её концерты – водить её в рестораны. По ночам вы не будете спать – вы будете заниматься самыми увлекательными исследованиями, которые только посильны для слабого человеческого существа. Стоны, вопли и вмятины на кровати, диване, полу. Всё остальное время – ты будешь работать; каждый день, пытаясь воссоздать свой шедевр. Но каждый раз – тебе будет не хватать какой-нибудь детали. Останется только – выбросить твою работу в список произведений искусства и продолжить поиск.

Ты заработаешь много денег – но это не тем, что нужно будет тебе. Ты примешь их – но без радости от выполненного долга. И тем не менее – ты будешь чувствовать себя почти счастливым.

Но в один момент – всё может измениться

Ты признаешь своей девушке в любви; она признается тебе. Но на самом деле – вам обоим будет всё равно. Никогда не стоит портить хорошие дружеские отношения такой бесполезной штукой, как любовь. Вы придёте к этому выводу одновременно, когда будете шутить и сплетничать на фоне огней квартала всемирно известных отелей – и оба вы промолчите об этом.

Ты поведёшь Мюриэль в одну из своих мастерских – ты покажешь ей свою последнюю работу, над который ты трудился не жалея чашек с кофе и красок – никак не меньше нескольких дней. Она скажет то же самое, что и всегда:

– Это шедевр.

Ты покачаешь головой.

– Почему тебе так не нравятся мои картины?

– Я же сказала – это шедевр!

– Этого – не-до-ста-точ-но – недостаточно, – по слогам выговоришь ты, пытаясь ей это донести.

– Кхм, – вздохнёт она, – какой же ты зануда. Ты видел мои последние работы?

И так без конца. И почему ты выберешь себе этот путь в жизни?

Однажды, когда ты бросишь из школу, ты будешь мечтать о собственной кофейне. Тебе удастся открыть её только спустя пять лет – когда тебе уже придётся бриться. Ты будешь работать по четырнадцать часов в сутки без единого выходного. Сколько бы трудностей и идиотов ни встало на твоём пути – ты будешь работать и добиваться своего. И, наконец, ты сумеешь открыть третью кофейню своей сети – а это уже будет означать победу. Тебе может показаться, что многие года крови и пота – были не напрасны. Поначалу, ты действительно будешь так думать. Но потом – ты поймёшь, что это – не твой путь. Ты продашь бизнес, который приносит довольно приличный для кофейни доход. Ты бросишь всё, ради чего готов был потерять всё – и только ради одного – чтобы быть художником. Нужно было много раз споткнуться и облажаться, чтобы понять, чем ты действительно захочешь заниматься до самого конца твоей бесполезной жизни – что будет нужно только для тебя. И ты – станешь художником. Хоть и останешься ещё совсем ребёнком – с бородой и грубым кадыком под подбородком. Потом – ты будешь вспоминать то, как было тебе тяжело делать свои первые шаги. Ты будешь знаменит. Посмотри на свою девушку.

Будет непонятно только одно. Ты будешь смотреть на мир с крыши под музыку семидесятых годов прошлого века и думать: «Как это вообще возможно: я живу – и мафия до сих пор меня не укокошила?!». И всем нам – стоит задуматься над этим вопросом.

Хоть вы с Мюриэль – и будете часть так называемого ОНП или аристократии духа – вы поставите перед собой единственную цель: сражаться с тоской и дикостью этого мира. Только это, покажется многим – и будет удерживать вас так долго вместе, несмотря на бесчисленные измены и скандалы, которые так любят художники.

Наверное, – станешь думать ты, обнимая Мюриэль, – каждый, кто решит сражаться с извращениями – сам станет одним из тех, кто будут делать их сильнее. Единственное, чем можно победить пошлость – это не замечать её – этого она не вынесет. Извращениям нужно внимание – без неё они быстро увядают, как цветы в пустыне.

На очередное собрание ОНП придёт всего несколько человек. Монро окинет вас печальным взглядом.

– Мы несём потери, – с горестным вздохом протянет он.

У Монро – никогда ничего не получится. Он станет самым неудачливым человеком из всех, кого ты когда-либо будешь знать. В то же время – он будет очень богат. «Богатый человек – это всего лишь упрямый неудачник» – будет говорить он. После собрания, ты скажешь Мюриэль, что задержишься ещё ненадолго. Ты поцелуешь её в щёку и она уйдёт. Вы останетесь с Монро наедине. Он не минуту выйдет из комнаты и вернётся с двумя чашками изумительного кофе. Вы будете сидеть так несколько часов, вспоминая былые времена. От души посмеявшись над старой шуткой, понятной только близким друзьям, ты скажешь:

– Монро, – ты переведёшь дух после смеха, – я давно хотел тебе это сказать.

– Говори, дорогуша, – он искренне улыбнётся, – какие между нами могут быть секреты?

– Я не хочу больше быть знаменитым художником, – улыбка спадёт с твоего лица, – я не хочу больше быть членом ОНП. Я не хочу участвовать во всех тех фестивалях. Я не хочу больше ходить на все эти богемные встречи, где собираются всякие богатые посредственности, которые называют себя художниками. Настоящие художники – живут в бетонных домах и каждое утро ездят на работу в забитом вагоне метро или стоят под проливным дождём на остановке, дожидаясь маршрутки. Многих – такая жизнь ломает. Художников – она делает сильнее и помогает найти себя. Так я нашел себя. И я хочу снова продавать свои работы на улице и пить дешёвый кофе по скидке для артистов в кафе «Ротонда» или «Де Фльор».

Монро ничего не ответит. Он станет молча смотреть на тебя в течение трёх минут – редко, когда Ражаев будет молчать так долго. Затем, в его кармане раздастся мелодичный щелчок. Ражаев достанет свой ксиоми и просмотрит сообщение. Ещё минуту – он будет читать его. За два часа до этого – вы будете смеяться и веселиться. Но всё – так быстро изменится…

Монро бросит ксиоми твою сторону. Ты едва успеешь увернуться. Телефон пролетит над тобой, ударится об стену – от него останется только куча мусора. Монро подскачет с места. Он подбежит к книжным полкам – и начнёт грубо разбрасывать их в разные стороны. Драгоценные и редкие книги он будет рвать всеми десятью пальцами и двадцатью восьмью зубами. Редкие вазы будут разбиты. Монро толкнёт шкаф, битком набитый книгами. Он упадёт – от него останется только гора сломанных досок и униженных книг.

Ты ничего не сделаешь, чтобы его остановить. Наверное, ты будешь последним человеком в мире, который постарается его понять – и сделает это. И встанешь, подойдёшь к Монро – положишь руку ему на плечо и скажешь:

– Пока.

И уйдёшь. Монро останется один.

После этого – ты вернёшься в свой новый дом. Тебя встретит Мюриэль.

– Курьер только что привёз ужин. Тебе разогреть?

Ты не скажешь ни слова. Ты набросишься на неё и станешь шаг за шагом стаскивать с неё и с себя одежду – шаг за шагом.

– Ладно, – только и скажет она, – разогреем еду позже.

В следующую секунду – поцелуй заткнёт вам обоим рот.

Тишину фабрики искусства будут разрывать – только страстные вздохи. Вы не будете торопиться – в каждом вашем движении будет желание растянуть это мгновение подольше. Вы погрузитесь в пороки с головой – и они перестанут для вас существовать. Вы просто полюбите друг друга – и пусть другие будут называть это извращением. Да что они на самом деле понимают?! Разве объяснить им, что между возвышенным и грязным – столько же, сколько между любовью и ненавистью. Один шаг – так сделай же его – и извращение станет слаже. Всегда приятны две вещи: сливаться с волной – и идти против неё.

Ты уже здесь – среди извращений. Но не обращай внимания на этот текст – смотри в глаза своей любимой, сожми руки у неё на шее. Дотронься до её души.

Через несколько часов – ваши силы угаснут. Вы будете просто лежать, обнимая друг друга, медленно погружаясь в сон во мраке. Только боги знают истинный вкус любви. И тогда – ты почувствуешь, что как никогда – подошел близко к богам. Ты подумаешь: только ради этого – и стоит жить.

Но как художник – может быть счастлив? Чтобы быть великим – ему необходимо страдать. Что он есть – как не вся людская грусть под маской?

Ваши вздохи перейдут в резонанс дыхания двух тел, которым не о чём говорить – не о чём спрашивать друг у друга.

– Это было – невероятно, – едва произносит она со вздохами и упадёт на спину, выставив грудь к небу.

Она кое-как подымится – ты останешься лежать. Она возьмёт в руки сумочку и достанет сигареты. Лучше них – только сигареты после секса. Она сядет на пол, чиркнет зажигалкой, закурит и выдохнет облако дыма в лунную темноту комнаты. Будет глубокая ночь. Ты захочешь говорить – но не найдёшь в себе слов.

Оба вы – будете одиноки. Одиночество, – подумаешь ты, – живёт друг в друге. Поодиночке – оно чахнет и наконец – гибнет. И нет ничего печальнее, чем – одиночество в одиночестве – оно имеет в себе всю боль слова «всегда», смешивая её с тоской «никогда».

Ты подползёшь к Мюриэль и положишь свою голову ей на колени. Тебе захочется раствориться в этом моменте – когда она нежно начнёт перебирать твои волосы. Почувствуй себя вечностью.

Но ты – фатально конечен. И, ещё молодой – уже чувствуешь себя стариком. Даже после стольких побед и наслаждений – посмотри на свою жизнь: что о ней можно сказать? В ней – ничего не произойдёт. В ней – не будет магии. И всё, что останется – наблюдать не за мыслями, а преследовать чувства.

Всё это – извращение. Слишком человечное. Ты будешь страдать.

И то, что другие – будут страдать сильнее, чем ты – ровно ничего не будет значить. У тебя – будет только то, что будет у тебя. И тебе – станет больно от этого не меньше, чем от пустого живота. Но, правда – так легко говорить, когда в банке – полный бак бабла.

Ты не захочешь того, что имеешь – ты это и не заслужишь. И ты – всё глубже будешь падать в извращения.

С верхнего этажа будут доноситься мелодии молодого композитора. Музыка, одиночество и любовь – всё станет одним целым. И останется – только красота вокруг. А если покажется недостаточно – всегда можно сделать её своими руками.

Ты встанешь с пола и включишь свет. На тебе – по прежнему не будет одежды; на ней – тоже.

– Что ты делаешь? – спросит она.

– Молчи, – заткнёшь её ты, – я хочу сделать этот мир красивее – я нарисую твой портрет.

Она игриво улыбнётся и примет позу.

– Давай, покажи мне больше страсти.

Она будет танцевать, петь, говорить телом.

– Ещё, ещё больше, давай…

Листок за листком – ты будешь откидывать в сторону.

– Этого – мало; мне нужно больше…

Ты станешь работать так, будто от этого – будет зависеть твоя жизнь. И ты – превзойдёшь самого себя. Ты не сможешь нарисовать больше ни одной картины – если сейчас не нарисуешь то, чем мог бы гордиться. Несколько часов беспрерывной работы – пройдут для тебя как пара минут. Наконец, ты сможешь перевести дух и вытереть пот со лба. Ты берёшь конечный результат своей работы в руки – никогда ты не занимался любовью с таким усердием. И вот он – результат. Ещё один шедевр. Ты покажешь его той единственной, кто увидит его. Она внимательно всмотрится в него, улыбнётся и спросит:

– А… а кто это?

Ты посмотришь прямо ей в глаза.

– Как… это же ты!

– Я?!

Это скажет та, которая увидит все твои работы. Увидит все – но, видимо, не поймёт ни одной.

– Это шутка?! – она разозлится, – что это за пятно с сиськами?! Я действительно выгляжу так?

– Говоря откровенно – любой прохожий видит именно это.

– То есть, – она перейдёт на крик, – все, кто хоть когда-либо видел меня – видели пятно с сиськами? Подожди… Почему у меня пять сосков?!

– Ну-у-у… это метафора.

– Чего?

– Пяти сосков.

Она схватит свой рисунок и разорвёт его на мелкие куски. Затем, возьмёт все сделанные тобой наброски – и начнёт беспощадно кромсать их ногтями и зубами.

На рисунке будет изображен кусок мяса с лицом, курящим сигарету; и ногами, застывшими в безумном танце извращений. Ты не раз обратишься к этой теме; но Мюриэль больше – никогда этого не увидит. Ты сумеешь сохранить только один набросок, спрятав под его под шкафом.

Вашей любви придёт конец.

Позднее, Монро, попивая бокал с бордо, будет задумчиво разглядывать «Портрет Мюриэль» – набросок, ставший окончательной версией. Он будет смотреть на него минут пять, а после – скажет:

– Знаешь, а ведь она не совсем похожа на неё.

– Ерунда, – ответишь ты, бросив быстрый взгляд на картину, – вскоре, она сама будет похожа на свой портрет.

– Так или иначе – в нашем маленьком обществе – она ещё долго не появится. Пора бы начинать поиски новых членов.

– Сначала – тебе стоило бы прибраться в «месте встречи поэтов».

Монро осмотрит свой зал: горы мусора, облезлые обои, поцарапанные станы, разорванные книги, разбитые статуэтки и вазы – их никто так и не уберёт после погрома, который устроит Монро.

– Да, пожалуй, – задумчиво ответит Ражаев, всем своим видом показывая, что пребывает сейчас в совсем другом месте.

– Зачем ты вообще делаешь это? – задашь ты вопрос, который долго будет тебя интересовать, – ты ведь понимаешь, что все люди, которые приходят к тебе – извращенцы, а не аристократы.

– Все мы – в той или иной степени – извращенцы. Нормальность – противоречит жизни.

Он опустит глаза.

– Понимаю ли я это?! О да, прекрасно пониманию, – он посмотрит прямо тебе в глаза и улыбнётся, – я – просто люблю искусство. К тому же, мне интересно узнать – что произойдёт дальше. Мне всегда нравилось сводить самых разных людей вместе и смотреть, что они будут делать – я играю в это ещё с детства.

Тебя начнёт тошнить от Ражаева – да кем он вообще себя возомнил?!

Ты молча встанешь и выйдешь из кабинета. Монро крикнет тебе вслед:

– Эй, милый, подожди!

И потом, когда ты закроешь дверь:

– Я тебя обидел?!

Нет. Тебе он надоесть. Один и тот же человек – очень быстро перестанет тебя интересовать. Поэтому – у тебя будет много знакомых, но совсем мало друзей.

Ты пойдёшь на автозаправку; купишь там канистру бензина. Ты вернёшься к себе в студию, все стены которой будут заставлены полотнами, а пол – красками, кистями и мольбертами. И обольёшь всё бензином, чиркнешь зажигалкой – бросишь её и убежишь.

Ни одна твоя работа – не переживёт самого жестокого из критиков – тебя.

Ты нарисуешь ещё много картины; но в тот день – твоё творчество понесёт невосполнимые потери. Впрочем, кроме нескольких работ, ты никогда не будешь считать, что твоё творчество – достойно жить.

Ты почувствуешь себя героем. На самом деле – ты будешь сумасшедшим.

И первым, что ты сделаешь, когда вернёшься домой – будешь рисовать. Ты попытаешь выразить храбрость через цвет. Это – будет самая эпическая твоя картина. Впрочем – все картины героические; они пытаются победить смерть.

Спустя несколько часов, когда с делом будет покончено, ты выйдешь на улицу и застанешь свою студию, окружённую пожарными. Ты пройдёшь мимо, быстро потеряв к этому всякий интерес. Чёрный дым – станет символом твоего триумфа над своим кошмаром.

В голове у тебя будет играть «Ода к радости» Бетховена. Ты будешь улыбаться и чуть не подпрыгивать от счастья. В тот день – ты потерял сотни миллионов долларов и всеобщее уважение. Скорее всего, тебя признают психически больным и приговорят к принудительному лечению; а единственным твоим оправданием будет: «Иногда, человек срывается».

Ты снова будешь бедным художником; никому не нужный – вольный делать всё, что хочешь.

Но что будет первым, что ты сделаешь в новой главе истории своей жизни?

Первым делом – ты отправишься в кафе «La Rotonde», в которое часто будешь заходить во времена своей мятежной юности. Теперь, ты вернёшься сюда уже взрослым человеком – и снова станешь молодым.

Там – всегда будет бурлить жизнь. Хозяин будет протирать стаканы, глядя в зал за официантами, разносившими подносы с луковым супом, вином и кофе – и стараться их не уронить на головы какому-нибудь писателю, философу или художнику – что у них не всегда будет получаться.

Почти у каждого из посетителей на столе будет чашка кофе и сигарета во рту – по которой будет не сложно определить социальное и финансовое положение гостя. Некоторые – будут сидеть по углам и играть в карты; некоторые – станут скрывать свои лица под вчерашними газетами; некоторые – будут что-то писать в школьных тетрадках или на салфетках – и не обращать ни на кого внимания.

Когда-то давно, ты любил сидеть здесь до закрытия, растягивая чашку с кофе на восемь часов, пользуясь любовью хозяина кафе к искусству. Но к тому времени, когда ты придёшь сюда – давно уже пройдут те времена, когда ты жил у Сеньоры – и не знал, что будешь есть завтра. В те времена – ты будешь рисовать, чтобы не умереть с голоду. Ты сядешь за столик и будешь думать о своей жизни.

Знаешь ли ты свою историю? Никто её не знает – потому что мы начинаем проживать её с середины. История становится историей, когда её повторяют – раз за разом.

В те времена – ты мог рисовать на всём; лишь бы рисовать – и неважно чем. Кофе – не много чем хуже чёрной акварели. Ручки и карандаши – лишь бы оставались следы на бумаге.

Ты подойдёшь к свободному месту у барной стойки и крикнешь:

– Ги, виски мне!

Времена пройдут – и только старик Гийом останется здесь: будет делать кофе и разливать виски.

Этот старик – сделает для искусства больше многочисленных меценатов и артотропов тем, что позволит себе роскошь налить бедному художнику чашку кофе с молоком – не слишком часто, чтобы не наглели, но и не слишком редко, чтобы не дать беднягам окоченеть в холодной зимней столице с холоду. Он нальёт тебе полный стакан виски – ты благодарно кивнёшь, отметив, что старик Ги – как всегда угадал с его вкусами и финансовым положением. Ги случайно бросит взгляд на гостя, сидящего в углу и потягивавшего трубку. Ги скажет тебе:

– Я вижу, что наша знаменитость снова здесь и может, наконец, расплатиться по счёту.

Ты смущённо опустишь глаза и потянешься за кошельком. Достанешь оттуда восемь купюр по сто протянешь Ги. Тот возьмёт их, пересчитает и улыбнётся.

– Если честно, никогда не думал, что ты хоть когда-нибудь расплатишься – да что там – такие деньги когда-нибудь будешь держать в руках.

– Я держал и побольше, – смущённо признаешься ты.

– Не суть, – он дружески улыбнётся, – зачем, на самом деле, пожаловал – никогда не поверю, что только для того, чтобы расплатиться.

– Я – снова на мели, – заговорчески прошепчешь ты.

– Новостями в мире искусства – я не интересуюсь уже пятнадцать лет; с тех пор, как они – стали вылезать из меня вместо дерьма.

– Понимаю, – продолжишь ты, – но, может быть, ты знаешь кого-нибудь, кому нужен опытный художник – в прошлом очень талантливый и знаменитый?

– А что с тобой случилось?

– Я совершил, как это называется – «большую глупость».

– Ты жалеешь?

– Нисколько.

Ги снова покосился в многострадальный угол.

– Знаю я одного. Многие люди и получше тебя – не могут найти себе работу и дохнут от голода и комплексов. Ты этого не особо и заслуживаешь – но я помогу тебе. Вот этого типа, – он указал на курильщика с трубкой в углу, – я в последнее время вижу часто. Говорят, что он верует людей для какой-то работы – в политических целях, я бы сказал. Он сидит здесь для того, чтобы найти нужных ему людей. Я не рекомендую его своим друзьям и людям, за которых я хоть сколько-нибудь переживаю. Но ты, если готов – можешь попробовать.

– А ты точно не знаешь, кто он?

– Новый Троцкий, я бы сказал. Времена сейчас не тихие – я готов поставить на революцию. Если ты готов – вперёд.

Ты опустошишь свой стакан залпом и сойдёшь с барной стойки. Ты направишься к столику в углу. Ты сядешь за столик, даже не спросив разрешения уже сидящего за ним. Ты сделаешь вид, что уже пьян и готов на всё; на самом деле – ты будешь абсолютно трезв и станешь запоминать каждую пролетающую в голове мысль.

Что будет дальше? – подумаешь ты.

– Я слышал, вы вербуете работников. Что ж, я готов предложить свои услуги вашему делу – за хорошую плату, разумеется. Всего лишь…, – начнёшь ты, но тебе не дадут закончить.

– А вы знаете, в чем вам предстоит заниматься? – деловым тоном поинтересуется незнакомец.

Одной этой фразы хватит, чтобы ты сразу понял, что имеешь дело с профессионалом. Его нельзя поставить в неловкое положение; он сможет ответить на любой вопрос – таких людей невозможно победить. Но это – только пробудит внутри тебя азарт и волю к борьбе. Ты – всё ещё будешь полон уверенности, что этот мир – безраздельно принадлежит тебе; и что ты – диктуешь здесь правила. Ты возьмёшь в руки чашку с ещё горячим кофе и в один глоток допьёшь его. Ты скажешь ему:

– Честно говоря – понятия не имею. Но это – меня и не интересует. Я готов выполнить любую работу, которую прикажете. Но в делах искусства – мне нет равных нигде, – ты стукнешь чашкой об стол, – вы можете поручить мне подметать полы – и потеряете, возможно, одного из передовых героев вашего дела, – возможно, ты и сам не будешь догадываться, до какой степени будешь пьян, – я – лучший художник своего времени. И я готов…

– Я знаю вас. Так же, я мне известно, что вы – действительно талантливый художник. Вы – звезда всех аукционов, в той или иной степени связанных с искусством… Но с чего вы решили, что вы нам нужны.

Ты выдержишь паузу, глядя прямо ему в глаза. Он – будет смотреть на тебя.

– Я – этого не решал. Решили – вы. Вам нужен художник больше, чем вы нужны художнику. Я – всего лишь предложил свои услуги. Можете взять кого-нибудь другого – но он никогда не справится с тем, что могу я.

– Знаете, – он улыбнётся и в его тоне послышится отдалённое восхищение, – вы – действительно тот, кого я искал. Да, наверное, вы – нам подойдёте. У нас – уже хватает рабочих рук и фанатиков, готовых ради идее на всё – но вот людей по-настоящему творческих и умных – никогда ни у кого не хватает. Вы – именно тот, кто нужен революции. К тому же – вы фигура знаменитая; поэтому…

– Перейдём к делу.

Ты никогда не будешь вслушиваться в пустую болтовню: ни трезвым, ни пьяным. Но – Фортуна ещё не отвернулась от тебя – и ты снова побеждаешь. Лишившись своей старой жизни – ты сразу найдёшь новую. Ты – будешь горд и доволен собой. Ты почувствуешь, что твоя сестра – Жанна – уже где-то рядом. Да – вот-вот все карты упадут на стол и не останется ни единой тайны. Вскоре, ты попадёшь в место, которое с гордостью сможешь называть «своим домом».

Но тогда – ты даже не будешь подозревать, какие трудности ждут тебя впереди.

– Как вы относитесь к политике, – он наклонится поближе к тебе.

Ты – никогда раньше не думал о таких глупостях; поэтому – решил быть как можно откровеннее:

– У меня – нет никаких взглядов или мнений по этому поводу. Конечно, если это как-нибудь касается меня – я тут же начинаю что-то спрашивать, вести себя странно и делать то, что в трезвом уме – никогда бы делать не стал. Но в дела, на которые я никак повлиять не могу – я предпочитаю не влезать.

– Знаете: а ведь вы – абсолютно правы. Почти все простые люди – делают примерно то же самое, что и вы. Политика – интересует их ровно в той степени, в которой она касается их. Мне кажется – вы хорошо понимаете простых людей – мне это нравится; нам это подойдёт. Официант! Пива мне и моему другу! – гарсон кивнёт и быстро удалится, – мне очень повезло: мои родители – очень любили меня и позволили мне заниматься тем, что мне нравится. Я – единственный ребёнок в семье. Всё, что я имею в жизни – я добивался сам.

Ты увидишь человека, который точно так же как и ты – будет считать мир своей собственностью. Тебя это насторожит.

– Но, в отличие от меня, многие люди – крайне зависимы от своих семей. Я знал одного человека – идейно, он был анархистом и презирал закон; но учился он на юридическом. Когда я узнал об этом, я спросил: «Почему?», а он ответит: «Мама так сказала – я ведь её так люблю; она так страдала за меня».

Официант принесёт два бокала пива. Он исчезнет так же быстро, как и появится – в бесконечных образах и шумных разговоров «La Rotonde».

Он сделает первый глоток и продолжит:

– Та же система – работает в отношении между государством и его гражданами. Если в сильных странах – малый бизнес процветает – то есть, процветает самостоятельность; то в слабых странах – он гибнет и увядает. Почему? Да потому, что когда человек получает полную независимость от окружающих – у него автоматически появляется собственное мнение. А людей с собственными мыслями – очень сложно держать в узде. Прогрессивные державы идут на это – потому что они знают – в этом прогресс и процветание. Наша же страна – пытается всеми силами придушить самостоятельность; и всё больше и больше частных предприятий вынуждено закрываться из-за истребительных налогов или из-за так называемых «рейдерских захватов», которые не то, что не подавляются – наоборот – поощряется правительством. Ему выгодно, чтобы страну населяли бесправные рабочие – любой бунт со стороны которых, можно будет придушить угрозой понизить зарплату на пару копеек. Люди перестают бороться за себя – даже когда у них есть такая возможность. А это – уже похоже на диктатуру. Мы и глазом не успели моргнуть, как вокруг – оказались одну сплошные посредственности, не имеющие собственного мнения. Но ещё год назад – со всем этим – ещё можно было мириться. А потом, – тут он драматически понизит голос и сощурился, – пришел П. Эта пиявка – высасывает из страны последнюю кровь. Вскоре – всем нам будет не всё равно – а ведь что может быть страшнее! Я помогаю одному человеку организовать, возможно, последнюю независимую оппозиционную партию в стране. Нашей целью является: реформы, на фундаментальном уровне меняющие экономическую и социальную жизнь страны. Но вас – это мало касается. Нам – нужен художник, который помог бы нам призвать людей обратить внимания на проблемы общества. Ведь живопись, поэзия, музыка – это всё не пустые слова. Тридцать лет назад, как я помню, родители многих моих друзей приходили в ужас оттого, какую музыку слушают их дети. И ведь они были не единственными – все взрослые люди того поколения приходили в ужас оттого, что будет с миром, дети которого слушают нечто настолько ужасное. А выросло – прогрессивное поколение людей, двигающее сейчас Америку и Европу вперёд. Поэтому – нам и нужны такие люди, как ты – вы создаёте эпохи. Искусство – куда опаснее пистолета, если уметь правильно им пользоваться. И ты – будешь одним из тех, кто поможет нам выразить революционную идею.

– А почему вы думаете, что когда, – тут ты презрительно понизишь голос, – П уйдёт – обязательно станет лучше. Произойти может всё, что угодно. А революция – всегда сильный удар, прежде всего, по экономике страны и по самим людям.

– А вы – действительно многое понимаете. Но вы – не поняли меня до конца. Целью нашего движения – является не гражданская войны, которая может привести к ещё большему разгрому, чем сейчас. Мы хотим совершить социальную эволюцию, путём политической революции. Мы – за модификацию, а не разгром власти.

Ты знаешь – часто, это – одно и то же. Но ты не скажешь ничего.

– Кажется, я понимаю, о чём вы. Так или иначе, будь вы хоть нацистами, коммунистами или людоедами – я с вами.

Он протянет тебе руку.

– Это – лучше любых договоров – слово честного человека.

Ты пожмёшь её. Вы допьёте своё пиво. Затем – закажите ещё одно. И целый вечер – вы будете говорить о политике и о новом обществе. Ты – откроешь для себя много нового.

Когда вы выйдете из кафе, ты скажешь, что не знаешь, где тебе переночевать. Он ответит, что это – не проблема; и, конечно же, партия предоставит своему новому председателю культурного сектора жильё. Ты почувствуешь, что с этого момента – твоя жизни никогда не станет прежней.

Надрыв Третий

Дом стоял на окраине ночи – и двумя этажами тянулся к земле; третьим – к луне. Стены его покроются трещинами и в любую секунду – он мог обрушиться. Но каждый кирпич в нём – будет склеен невидимыми нитками – и простоит ещё сто лет после того, как кости твои обглодают черви. Дом будет тёмно-зелёного цвета, как хвойный лес после дождя – а дожди на этом краю города идти будут часто.

Первый этаж – будет скрываться под лесом граффити и надписей, которыми местные подростки – будут выражать свою сущность. На стёклах – вечно будут висеть жалюзи – и никто посторонний так и не узнает, что внутри; только ночью, сквозь щели будет проглядывать слабый жёлтый свет.

Дом был незаметен; но он – будет резко отличаться от всех своих соседей приземистым видом, своим внутренним уродством и необъятной старостью. Он – первый появился здесь; ещё в те незапамятные времена, когда северная окраина города, называвшаяся Космосом – была простым болотом и никто не мог предвидеть, что оно – станет частью столицы.

Мальчишки окрестных дворов верили, что в этом доме – живёт приведения его бывшего хозяина; а хитрые риелторы предлагали десятипроцентную скидку на квартиры, окнами выходившими на дом.

Его – никто не любил. Но именно здесь – родится революция – среди сырых досок и среди стен, с сотней слоёв надписей на них.

И когда ты впервые попадёшь сюда – это будет твой дом.

Ты долго будешь думать, что это – просто такая шутка; что не тебя – просто не могут поселить в такую развалину. А когда ты узнаешь, что жить будешь не один, а ещё с полудюжиной гражданских активистов-националистов – ты чуть не упадёшь в обморок. Но, чудом предотвратив своё падение, ты – смиришься со своей судьбой, искренне веря, что могло быть и хуже; хоть и сам ты – прекрасно будешь знать, что ещё хуже – просто быть не могло.

Они – назовут себя «¡Libertad!»; они – будут говорить, что хотят справедливости. Ты – станешь их рабом. Но – будешь счастлив.

Космос – самый удивительный из районов – будет притягивать тебя своей внутренне красотой, которую он не станет показывать кому попало – даже собственным жителям. Здесь – ты увидишь нечто призрачно родное: и то, что было до всех нас – и то, что останется после.

Всё здесь – будет пропитанно безысходностью. Девять из десяти выросших здесь – станут наркоманами и хрониками, расхаживающими по улицам с бутылками и заточками; и их – можно будет понять – стоит только вдохнуть сам воздух этих домов, ржавых заборов и собачьих будок, заросших травой; столетние качели и вечная тоска по несбывшемуся – по мечтам, о любви, по человеческому достоинству… Так мало людей, родившихся здесь – которых можно будет назвать «людьми».

Но один из десяти – станет великим художником; и когда тебя спросят: «Откуда ты берёшь всех этих призраков?» или: «Как рождаются все эти пугающие образы, от которых слёзы стынут на глазах?» – ты ответишь: «Я просто вышел из дома».

Ты будешь на кухне, когда удивительное существо появится на пороге. Оно – твоя уборщица – внешностью будет чем-то средним между двумя полами. Покажется, что эта бедняжка – всю жизнь была старушкой и уже более семидесяти лет моет полы чужих квартир. Но под её убогим видом – будет скрываться удивительный и острый ум. В былые свои годы – она закончит аспирантуру и станет доцентом на факультете философии Национального Университета, с блеском защитив работу по Ортеге-И-Гассету, на основе которых напишет ещё несколько научно-популярных книг. Но после выхода на пенсию – это удивительное существо сможет найти работу – только в сфере технически-обслуживающего персонала. Удивительное существо – будет счастливо каждому новому дню; и её частые приходы – скрасят унылые дни твоего пребывания в этой норе.

Ты предложишь удивительному существу присесть и отдохнуть; но она – лишь вежливо поблагодарит и убежит себе прочь. Она проскользнёт мимо двух твоих сожителей: Адольфом и Бенитто. Они оба зайдут в кухню в стиле «постсоветский диструктивизм» – и вы останетесь вчетвером: Адольф, Бенитто, Ты и Василиск.

Василиск – будет сосать у тебя под ложечкой – ни на секунду не давая забыть о себе.

Адольф – будет рисовать что-то карандашом в изрисованном до дыр скэтчбуке, не вынимая изо рта сигареты, выпрошенной у других товарищей по идее.

Бенитто – предпочтёт вейп, поэтому к этой изъеденной мхом кухне – будут уместны прилагательные «дымная» и «лаймовая». В руке у итальянца – будет книга Хемингуэя «По ком звонит колокол» первого советского издания этого автора – с жёлтыми страницами и серой обложкой с золотыми буквами «Эрнест Хемингуэй».

Ты – будешь жарить стейк с грибами и луком, придающими мясу вкус. И в тот момент, когда жирный кусок свинины окажется у тебя на тарелке – Адольф проткнёт его своей вилкой и заберёт к себе. Между вами начнутся перепалка, конец которой положит Бенитто, разделив мясо между собой, тобой и Адольфом. Потихоньку – ты начнёшь понимать, что такое – коллективизация.

Ты будешь есть свой кусок с невозмутимым видом аристократа – не особо замечая, что происходит вокруг. Поев, но не наевшись, ты нальёшь полную кружку крепкого кофе из гейзерной кофеварки. Адольф крикнет:

– Я люблю с сахаром!

– Я – себе.

– Отлей мне.

Придётся отлить. Но к такой жизни – быстро привыкаешь, если ничего не хочешь от этого мира, кроме красоты. Ты выглянешь в окно в наружность – и, не моргая, выпьешь свой горький кофе. И только тогда заметишь, что весь мир – чёрно-белый; а цвета – не для нас.

Тебе удастся изменить себя; ты начнёшь верить в бога и принимать кокаин. Неподалёку от дома, где тебе придётся жить с Бенитто и Адольфом, и заниматься искусством – будет ещё одно двухэтажное здание. На первом этаже – будет секонд-хенд и магазин женской обуви; на втором – церковь. Ты будешь ходить на второй этаж каждое утро в десять часов – между завтраком и первой дозой. В религии – ты найдёшь дыхание вечности – столь же божественное и мистическое, сколь тоталитарное.

– Знаете, – скажет Адольф, когда вы вместе будете сидеть на кухне, – иногда, я просто не понимаю смысла нашей революции. Загляните в историю – от них всегда одни только беды. К тому же, мы неправильно её ведём. Чем мы вообще занимаемся? Изучаем внешнюю и внутреннюю политику? Что мы делаем?! Мы – только действием всем на нервы.

Бенитто устало выдохнет облако пара.

– Если насчёт политики – то она влияет почти на все сферы человеческого быта; и ей – нужно заниматься.

– Зачем это нам?

– Чтобы разобраться в причинно-следственных связях бытовых проблем и примерно понимать, как следует их решать.

– Как?

Бенитто промолчит с минуту; затем, скажет:

– Допустим, тебе нужно сменить газовую колонку – а это действительно проблема. Газовые службы нашей страны – просто мафия. Во-первых: мы не имеем право делать это сами – быть мы хоть тысячу раз мастерами в этом деле. Во-вторых: рабочие, которым и так нужно отвалить дофигиша бабла – не начнут ничего делать без так называемого «проекта», за который тоже нужно платить, но никакой необходимости в этом – нет. Зачем нужны эти «проекты»? Чтобы проектировщики без денег и дела не сидели – вот зачем. В-третьих: мы не можем сами купить новую газовую колонку – это сделает за нас заботливая газовая служба, за что возьмёт «умеренный» процент. Вопрос: почему так происходит? Как мировая политика воздействует на чёртову газовую колонку? Всё дело в некомпетентности института политологии в нашей стране, учёные которого – понимаю в политике не больше моего – вероятно, даже меньше. Всё дело в газовых корпорациях, имеющих влияние на всех мировых лидеров. И, разбираясь в политике и зная о своих правах – мы можем протестовать – чем имеем шанс что-либо изменить. Газовая колонка – всего лишь метафора; пример, один из многих, того, что нашему обществу – грозить скорый распад, если оно не изменится. Политика – влияет на всё – на качество туалетной бумаги, свежесть воздуха и даже – на слив воды в унитазе.

Адольф – будет поражён. Но только не ты – ты прекрасно будешь знать цену подобным глупостям. Ты едва сможешь сдерживать смех.

– Смотрите завтра к «теории заговора» – «Как Черчилль влияет на слив воды в вашем унитазе?», – скажешь ты.

Адольф и Бенитто повернут головы в твою сторону – и взорвутся смехом. Ты будешь смеяться вместе с ними. Ты поймёшь – что все эти разговоры про политику – лишь часть одной большой игры, которую придумали люди с хорошей фантазией, чтобы избавится от скуки. Тогда – всё станет ясно.

Бенитто опрокинет чашку с кофе и та упадёт на пол. Адольф достанет спиннер и станет возбуждённо его запускать.

Следующие дни – будут серыми. Ты будешь засыпать на ходу и проводить в кровати по двенадцать часов в сутки. В остальное время: ты будешь наматывать круги по Космосу, говорить с удивительным существом, что-то писать, что-то рисовать (но вяло) и пить так много кофе, что заботливый Адольф спросит:

– Сколько ты выпил за сегодня?

На что ты ответишь:

– Ровно столько, сколько нужно, чтобы прожить этот день.

Адольф – совсем немного времени будет проводить в четырёх стенах – он постоянно будет где-нибудь пропадать. Однажды, от скуки, ты решишь проследить за ним. Окажется, что минимум четыре часа в сутки Адольф будет пропадать в интернет-клубе, играя в игры. По вечерам, его можно будет найти в компании сомнительных типов, в которой он будет смеяться громче всех и пить за троих. Он будет шляться вокруг дешёвых баров и на парковках супермаркетов. Собственно, чем ему ещё заниматься? Ему – нужно будет направить куда-нибудь свои силы; иначе – все они пойдут на саморазрушение. Всё, что остаётся – это разрушать придуманные другими виртуальные реальности и прожигать свои дни, шатаясь между революцией и бутылкой.

Но Адольф – единственный из всех своих друзей – будет по-другому смотреть на мир. Ему – он будет не безразличен; он захочет его понять.

Он каждый день будет покупать Бенитто бутылку колы, надеясь, как подумаешь ты, что Бенитто назовёт его не просто «товарищем», а другом; и что когда-нибудь – он сможет заслужить уважения итальянца.

Бенитто – будет совсем другим. В руках у него – то и дело будет труд какого-либо немецкого философа или французского литератора. Он расскажет тебе, что в школе его не научили ничему – даже писать. Читать – его научила сестра; дальше – он дал себе всё сам. Он будет любить любую литературу, прекрасно зная все лучшие качества того или иного жанра. Он будет есть больше вас с Адольфом вместе взятых; и в рукопашном бою с лёгкости бы одолел троих бойцов. Революция – была единственной его любовью. Иногда, ты будешь думать – почему ни у Бенитто, ни у Адольфа – нет девушек; почему они совсем ими не интересуются? А потом, ты вспомнишь, что и для тебя девушка – худшее, что только могло бы быть; она – добила бы тебя, мокрого места не оставив от твоей больной психики.

Тем временем, твоя жизнь пойдёт своим кругом.

Дозы кокаина: одна днём и одна вечером. Походы в церковь и много разговоров про религию с братьями и сёстрами христовыми; и ещё больше – про политику с братьями Бенитто и Адольфом; всё это – будет твоей серой реальностью. Здесь не будет места улыбкам. Здесь – тебе больше будет хотеться спать.

Бенитто спросит тебя:

– Что там по плакатам.

Ты ответишь:

– Я обратился к «кам беку» – символом нашей революционной пропаганды…

– Политической компании и социальной акции.

– …политической компании – будут постеры а ля «советик юнайтед» – дизайн типа Соколова, Добровольского, Брискина, Старчикова и Завьялова (авторы популярных советских агитационных плакатов) – только выражающих идеи нашей революции. Я уже готов представить некоторые свои проекты на рассмотрение во время очередного съезда партии.

– Понятно. Хорошая идея – так держать. А что насчёт твоих дружков из богемы – они поддерживают нас?

– Я сам их не поддерживаю. К тому же – с этим всегда всё очень сложно. Люди искусства либо невосприимчивы к политическим идеологиям, либо фанатичны до предела, когда человек сходит с ума и даже идею свободы превращает в теорию рабства.

– Мы должны воздействовать на СМИ, а в частности – на интернет, – вставит свои пять копеек Адольф, – я заходил на «YouTube» – наши идеи действительно подхватили многие популярные блогеры. Но вскоре, я вам обещаю, о нас будут говорить по всем новостям – целый день.

– А на кого мы работаем? – спросишь ты.

– На одну влиятельную персону, – покачает головой Бенитто, – иначе – мы бы никогда не стали угрожающей оппозицией, чтобы нас начали замечать.

– А о нас говорят?

– Повсюду, – ответит Адольф, – к тому же, эта «влиятельная персона» – даже собирается участвовать в выборах мэра. Если она победит – нас ждёт большой прогресс. Ещё год назад – мы были простой организацией с размытой идеологией и арендуемым «местом встреч» не верхнем этаже какой-то многоэтажки. И посмотри на нас теперь: мы – настоящая партия.

– Подожди… «Она»? – у тебя возникнут туманные подозрения; но может ли такое быть?

– Да – наш лидер – женщина. Я – не сексист, но не очень люблю об этом говорить, – смущённо прошепчет Бенитто.

– А её имя, случайно, не Жанна?

– Да… А откуда ты знаешь? Я, вроде, не успел тебе ничего сказать.

Ты достанешь из внутреннего кармана фотографию Жанны и покажешь ему.

– Эта женщина?

Он внимательно всмотрится в неё.

– Не знаю. Кажется, да, хоть здесь – она лет на десять моложе. У неё не такие длинные волосы; да я и представить себе не могу, чтобы она – так широко улыбалась… А, впрочем – это вполне может быть её портрет, – он подымит глаза на тебя, – зачем ты носишь с собой фотографию «леди со стальными яй…»?

– Это – точно она.

– Очень похожа – не более. А откуда она у тебя?

Ты вздохнёшь; косым взглядом заметишь, что Адольф держит руку на пистолете.

– Это – моя пропавшая сестра. И, видимо – не без вести…

– Ты шутишь!

– К сожалению – нет.

Ты протрёшь ладонью глаза.

– Мне самому кажется, что такие совпадения – невозможны, однако…

У Бенитто зачешется затылок – первый жест растерянности, который он выкажет за несколько месяцев вашего знакомства.

– Я всё равно не могу поверить.

– А каково мне? Я не говорю, что мне плохо, но я думал, что моя сестра в опасности. А она, оказывается, справляется лучше некуда – и даже не спешить сообщить об этом своему единственному брату! И зачем ей нужен я в её, так называемой, партии.

– Не знаю… Может, это такая разновидность заботы или благодарности за… не могу поверить, что сейчас говорю с братом «леди со стальными яй…», – Адольфа перебьёт Бенитто:

– Так или иначе – у нас много работы.

Ты встанешь из-за стола и перед уходом объявишь:

– Мне нужно развеять мысли – прогуляться.

Ты уйдёшь, не закрыв за собой дверь.

За ней – за каждым углом – тебя будут ждать призраки в масках, выплясывающие ритуальные танцы повседневности. В этих местах: будут жить люди, которые помнили приход европейцев, чей визит – изменил всё. Над ржавыми трубами, горами окурков и мёртвых растений – пролетит песня невидимого трубача; и его песня об утерянном – эхом отзовётся в твоих ушах. А ответит ему – аккордеон – самый печальный инструмент на Земле. Музыка – будет повсюду.

Если в центре города – соберутся все его отбросы – то окраины заполнят беженцы из дикого, преступного и шумного мира. Здесь почти никогда никого не убивают и очень редко грабят – только если сам напросишься. Окраины – давно перестанут быть маргинальным миром – и превратятся в поле экспериментов.

Неудивительно, что именно здесь зародится движение «¡Libertad!», стремившееся всё изменить. Они выросли среди маргиналов, ставших бандитами, чтобы противостоять преступности. Ты не будешь их бояться – ты узнаешь, что им – следует тебя опасаться. Ты боялся совсем другого – того, что будет сковывать и заставлять спать сном мёртвого все двенадцать часов – страх стать одним из них и потерять свою искру. Тот самый огонёк, который приходил к тебе на помощь в трудную минуту – и от которого заводилось пламя в твоей душе.

Всеми силами – ты будешь желать подавить в себе извращение. Но однажды, ты поймёшь – что был живым извращением среди них всех. Монро сказал бы: «Твоя природа – всегда придёт за тобой – где бы ты ни был, кем бы ни стал – тебя призовут к себе извращения». Ты поймёшь: всё то, с чем ты борешься – неотвратимо станет частью тебя. Извращения – часть этого мира. А значит – в них можно найти невероятную красоту. Люди любят извращения; для них это – как мораль в аппетитном жире. Но чем тогда можно их назвать?

Заросшая густой травой, пыльная дорога – приведёт тебя к бару. Вокруг него: компании вейперов, горы окурков и презервативов. И много – много дыма. Это – хорошо – за ним не видно будет неба. А при серой крыше над головой – тебе всегда будет легче переносить депрессию.

Мир – будет таким.

Ты легко привыкнешь к нему и станешь относиться ко всему холодно и спокойно. В конечно счёте – ты станешь художником; а значит – примешь реальность – и попробуешь передать её в цвете.

Ты зайдёшь в бар. Он будет кутаться в темноте как в одеяле, пытаясь скрыть своё уродство. В нём будет грязно и будет плохо пахнуть. Но, в конечном итоге, он будет соответствовать своему названию. Неоновая вывеска снаружи и внутри – будет гласить: «Кофейник «VIE»»; с французского – жизнь. Кофейник, в меню которого – кофе будет стоять в самом нижнем углу и называться просто «кофе». На самом деле, от кофе – в нём будет только запах; да и тот – слишком летуч. Поэтому, лучше всего будет заказать здесь – дорогую выпивку; а если раскошелится и угостить соседа – можно будет получить говорливого и внимательного, когда нужно, собеседника.

В баре играла шумная музыка из массивных колонок – так что подслушать чьи-либо разговоры, кроме своих – не представлялось возможным. Именно это свойство сделает «Кофейник «VIE»» – лучшим местом для встреч или для одиноких вечеров. Здесь всё насквозь пропахнет дымом от сигарет, фруктовым паром и и несвежей блевотины; повсюду будет витать запах сломанных костей и судеб, которыми мир наделил детей нового, «лучшего» тысячелетия. И только старый бармен по имени Фриц – уже топтал эту землю ещё в двадцатом веке.

Но всё это – тебя мало будет беспокоить. Этот вечер – ты захочешь провести в компании экзотических зелий, вызывающих беспамятство; и провести такой вечер так, как ты того захочешь – можно будет только здесь.

Это – будет наша великая депрессия – начало нового тысячелетия, которое мы пропустили, потому что ещё не родились. Оно – единственное, которое мы увидим своими глазами. Самое светлое, самое великое и самое бесполезное – где мы чувствуем себя ненужными. Ведь что нового мы можем сделать для этого мира? Ведь даже повторить двадцатое столетие – мы будем не в силах. А что выпадет на наш век?

Ты станешь пить свой коктейль из алкогольных слёз и ободришься чувством оптимизма. Громкую музыку сменит экспериментальный электро-эмбиент, родившийся в этих развалинах; в сердцах и душах их обитателей. Но из руин – вырастут новые города; и у всех нас – будет шанс стать лучше. И наши дети будут лучше нас. Но пока – лишь безмолвное, человеческое молчание и песни без слов в исполнении акустической гитары. Но вдруг, среди пустоты и всех этих жутких людей, собравшихся здесь – возникнет тихий, приглушённый женский голос. Он будет чистым – каким никогда не станет это место. Прекрасный.

Он шёпотом споёт свою песню под волну звуков гитары, ударных и ди-джей установок: о любви и о тоске по ушедшим временам. Невозможно понять, что это, если не услышать эту музыку своими ушами – в баре, среди пустырей, гаражей и серых бетонных домов – рождённых из той самой материи, из которой родилась пустота. Музыка – это солнце во времена темноты; и тьма – днём. Голос девушки сменит игра фортепиано. И затем – они будут петь вместе, пока оба голоса не растворятся в наступающей тишине.

Ты допьёшь последние капли странного коктейля. Бармен Фриц, родившийся ещё в далёком двадцатом веке, удивлённо скажет:

– Ещё никому не удавалось выпить целый стакан «Лунного света» и остаться живым! Парень, с тобой всё в порядке?

Ты не ответишь ему. Вместо слов – встанешь и убежишь в уборную. В спину – тебе будут смеяться бармен и ещё несколько посетителей. Миновав дверь – ты окажешься в царстве зловония. Ты чудом пронесёшь свою рвоту до унитаза; но дальше – не сможешь ждать ни секунды.

Ты станешь чистым, хоть это – будет не совсем приятно.

Туалет своим видом напоминал ад, и вместо таблички на входе: «Пользуйтесь презервативами», стоило повесить надпись: «Оставь надежды».

Стоит только пронестись этим мыслям у тебя в голове – как ты заметишь, до чего грязным будет этот унитаз. Тебя захочется вырвать ещё раз; но ты сдержишься. Ты услышишь смех в соседней кабинке.

– Ах, ещё один новичок! Привыкая к жизни, брат.

Он выйдет из неё специально для того, чтобы пожать тебе руку и поздравить с тем, что ты достойно пройдёшь испытание «Лунным светом». Ты посмотришь на него и не поверишь своим глазам.

– Джамир?

Индус вытаращит на тебя глаза.

– Офигеть! Брат – и ты здесь?! Глазам свои не верю, – для пущей уверенности он протрёт их, – да, это – ты, христианский чёрт тебя подери!

Тебя успокоит тот факт, что даже для старых знакомых: ты – это просто – ты.

– Да, как ни странно, это – я.

– В какую задницу тебя занесло?!

Ты оглянешься вокруг.

– В космическую.

Он улыбнётся и нездорово захихикает.

– Давай поскорее выберемся из этой дыры.

Когда вы выйдете из бара – во всём городе уже давно будет ночь. Она проникнет во все глубокие углы и закоулку – и нигде нельзя будет спрятаться от неё. В домах будет пропадать свет и гаснуть лампочки – люди будут теснее прижиматься друг другу и чаще смотреть по сторонам. И если в прочих районах этого городе – люди сумеют приручить себе стихию тьмы; то здесь: окружающий мир – по-прежнему будет сильнее человека.

От Джамира будет пахнуть дерьмом и дешёвым куревом. Он – будет совсем не похож на всех тех индусов, которых ты встретишь в своей жизни. С первого взгляда – он будет производить самое отталкивающее впечатление. Но кто будет судить по нему – обязательно ошибётся.

Интеллигент с грубыми руками – будет самым неутолимым художником из всех, кого ты когда-либо встретишь. Покажется, что питается солнечным светом – иначе никак невозможно будет объяснить то, как много он может работать и как мало есть.

Свою жизнь – он посвятит анимации.

Чтобы снять одну минуту мультфильма – нужно выполнить около тысячи кадров; примкнув к старой школе – каждый кадр Джамир разрисовывал вручную, сам. Почти всегда – эту работу исполняет армада из сотен и тысяч художников. Джамир – будет всегда работать один.

Он работал не ради денег; гонорары, конечно, у него были огромные – но они просто растворялись во времени между работами. Если, обычно, люди получают зарплату раз в месяц, то Джамир – будет получать её раз в три-четыре года. Больше – ничем он заниматься не сможет. Разве что, когда ему совсем не будет что есть – он согласится участвовать в создании рекламных роликов. Получаться у него будет неплохо – особенно оригинальная реклама Coca-Cola. Ему предложат работать в Японии за неплохую зарплату, но он откажется.

Он приведёт тебя к серому девятиэтажному дому. Он заведёт тебя в свою маленькую квартирку на самом верхнем этаже. Лифт работать не будет – вам придётся подыматься пешком. Весь твой путь по лестнице: ты будешь читать любовные признания, оскорбления, бессмыслицы на мёртвых языках и каракули. Их будет так много, что на некоторые участки стены придётся отбеливать, чтобы заново разрисовать надписями. Джамир покажет тебе свои следы на стенах: в большинстве своём – острова рисунков среди моря надписей. Он скажет тебе, что даже пожилые женщины его подъезда участвовали в росписи стен – настолько это будет увлекательным и романтическим занятием.

Наконец, Джамир откроет перед тобой свою зелёную дверь.

За ней – не сад – а маленькое помещение. Тесная студия, где он на экране с подсветкой будет вырисовывать кадр за кадром. Его фильмы – будет длиться: по пятнадцать-двадцать минут. Чтобы сделать их: нужно потратить сотни и тысячи часов утомительной и однообразной работы. Над одной секундой – ему придётся работать три-четыре дня – когда как. На тот момент, когда ты встретишься с ним в последний раз: его вклад в искусство – составит шесть короткометражных фильмов, с общей продолжительностью в один час, сорок минут и тридцать три секунды. Чтобы сделать их: ему придётся потратить двадцать пять лет жизни.

– Я – последний в своём деле. По крайне мере, я не слышал, чтобы где-нибудь в мире продолжали рисовать мультики вручную – всё теперь делают компьютеры, – скажет он тебе.

Ты познакомишься с ним, когда в одном из киноклубов будут показывать его фильм и представлять автора. С тех пор – пройдёт три года. Всё это время – он будет работать над очередной короткометражкой по заказу японцев; к тому времени – он почти закончит её.

– Я очень рад, что откопал тебя в том сортире, – засмеётся он, – мне жутко одиноко. И мысли ко мне приходят, порой, довольно мрачные – что не идёт на пользу моей работе. Порой: я целыми днями не могу рисовать. Тогда: я выхожу на улицу и брожу по ним так долго, чтобы по возвращению домой – сесть и рисовать, пока у меня хвати сил. Люди, обычно, восторгаются произведениями искусства, вывешенными в музеях, показываемых в кинотеатрах или стоящих на их полках – и редко задумываются: «Как это создавалось?». Ведь самое красивое в этом мире – вышло из грязи и бедности. И часто – их шизофрении. Александр Грин написал свои «Алые Паруса» – самую знаменитую свою работу – лютой русской зимой, тяжело болея, в полуразрушенном доме; в месте, где не бывает сказок. Пикассо, Дали, Джек Лондон и Диккенс – провели половину своих творческих жизней на чердаках – и создавали такие прекрасные вещи. Я – создаю сказки из жестокой реальности, дикости, холода и грубости. Моё искусство – это противостояние жизни и времени, в котором нам так «повезло» жить, понимаешь?

Ты кивнёшь – ты действительно поймёшь его.

– Иногда: я просто задумываюсь о жестокости времени. Помнишь, как сказал Сократ – что-то вроде: «Неосознанная жизнь – не стоит того, что бы быть прожитой». Да и – чего и говорить: и осознанная – не бог весть что.

Вы сядете. Он поставит перед тобой кружку с индийским чаем; ты сделаешь один глоток из вежливости и решишь, что больше никогда в жизни не будешь пить подобную гадость.

– Позволь дать тебе один тривиальный, но важный совет, – скажешь ты, – посмотри на людей там – внизу. Большая, шумная компания; каждый из них – одинок. Поодиночке – они ничего из себя не представляют; потому – и жмутся к толпе. Но мы-то – сильнее всех их вместе взятых, раз уж стали художниками. Я никогда не встречал таких упорных людей – которые смогли бы выдержать весь этот труд в одиночку, – ты кивнёшь в сторону экрана с кадрами, – не нужно зависеть ни от кого. Ты – достаточно сильный, чтобы быть самодостаточным и не зависеть ни от кого. У тебя есть сила быть одиноким; у меня бы так – никогда не получилось. Но ты способен быть… не знаю – глубоким – как-то так. И, впрочем, ты – всё это знаешь без меня. Не знаю, из-за чего я вообще это начал. Просто, час от часу: напоминай себе, кто ты такой и что ты делаешь в этом мире; тебе, если и не станет легче – хотя бы откроется какая-то часть правды.

– Да, спасибо, – улыбнётся он.

Он откроет окно: достанет сигарету, чиркнет зажигалкой, закурит. Он будет смотреть на жилые, панельные дома и долго молчать о чём-то. Выкинув окурок из окна, как злейшего врага, он нальёт в два стакана виски, взглянув на твою полную кружку с чаем.

– Знаю: настоящий индийский чай – очень специфичен. Но, думал, тебе понравится. Не важно – перейдём к делу.

И он поставит стакан с виски перед тобой. Хорошие дела начинаются – подумаешь ты.

– Знаешь, почему я отказался работать в Осаке?

Ты сделаешь первый глоток виски.

– Не совсем.

– А я бы просто не смог там работать, – скажет он, почти в один присест, опустошив целый стакан, – там слишком… стерильно, знаешь?! Все эти тёмные виды вокруг: заброшенные здания, глухие переулки и ночные бары нашего города – всё это делает меня. Только здесь – я могу работать – хоть я и несчастлив. Порой, человек отказывается от счастья и благополучия, чтобы иметь возможность творить. Я ведь создаю маленькие миры – в них есть: плохие парни, хорошие парни, красавицы, уродцы, рыцари… Я уже много лет живу в этом мире – и в том мире, которым вижу у себя в окне.

– Если честно, посмотрев, как ты живёшь: может показать, что ты – никогда и не был счастлив.

– Тут я с тобой поспорю. Это сложный вопрос: я получаю от своей работы наслаждение – но в этом ли счастье? Здесь нет каких-либо границ – потому: можно рассуждать об этом часами, так ни к чему и не прейдя. Но я – не хочу быть сложным. Я покажу тебе своё счастье.

Он встанет, громко стукнув стаканом с виски о стол. Он подойдёт к экрану, возьмёт свой карандаш и начнёт рисовать, уверенными движениями мастера. Цветные пятна в тёмных тонах – приобретут черты предметов интерьера бедной лачужки японского крестьянина. Внутри дома – будет гореть огонь, на котором будет стоять чайник. У костра: будет сидеть мальчик, смотревший испуганным взглядом и огромную тень вороны за дверью. Ещё через несколько минут – рисунок будет готов. Джамир загрузит его в память и освободит экран для следующего кадра.

– Вот это – и есть моё счастье – магия. И я – очень счастливый человек. К мультфильмам я отношусь максимально серьёзно. В каждом из них, даже в самом детском и наивном – лежит древняя мудрость и метафора. Чтобы выжить во тьме – человеку нужна красивая история. И я чувствую себя нужным, если узнаю, что какой-нибудь мой фильм вызвал смех у детей. Значит, я помог кому-то пережить ещё один день; а это уже значит, что всё было не напрасно.

Ты посмотришь на его работы.

– А что в твоей работе самое важное? – спросишь ты, пересматривая архивы старых мультиков.

– Детали, – ответит, – в любой работе: важнее всего – детали. Я могу много часов убить на какую-нибудь мелочь, которую из тысячи человек – заметит только два-три. И всё равно: детали – важны. В них – вся красота. И этому – я готов посвятить жизнь.

За окном: будет падать снег.

– Снег? – удивиться Джамир, – середина весны! Небесная Канцелярия окончательно сошла с ума.

Ты не скажешь ничего. Ты – будешь смотреть на безмолвие снега, умирающего, стоит ему только приблизиться к земле.

Ты одним глотком допьёшь виски и повернёшь голову в сторону Джамира; тот – примется за работу. Эта маленькая комнатушка художника-аниматора – станет настоящим оазисом света гениальности и чистоты посреди клоак Космического района. Даже серые здания и заросшие дворы – покажутся необычайно красивыми под снегом и морозной тишиной.

Ты выглянешь в окно. В твоей голове пролетят мысли: как прошла твоя жизнь? Это место – лучшее для таких мыслей. Ты посмотришь на Джамира, на снег, на небо, на дома. Ты погрузишься в медитацию. В голове у тебя, на фоне магических сутр, родятся образы и ощущения, который ты не испытывал до этого момента никогда.

Спустя малую бесконечность – ты откроешь глаза; ты обнаружишь, что прошло, от силы, три минуты.

Этот мир – всё ещё вокруг тебя. Он есть – он требует, чтобы ты выразил его через себя на бумаге. Ты достанешь блокнот и сделаешь пару набросков. Ты окажешься на шаг ближе к самому гениальному из твоих шедевров.

Тем временем: мир продолжит жить…

Всемирное Движение №3

– Разговоры о твоих гениально-скандальный картинах витают над городом, как дирижабль, полный мочи, – скажет тебе пьяным, прокуренным голосом (лже)генерал Блез, тихо посмеиваясь.

Для (лже)генерала Блеза – это нормально – так говорить. Он станет утверждать, что не всегда был такой бессовестной тварью, как сейчас. По его словам, он – был одним из лучших поэтов своего времени; и что время – виновато в его порочности. Правда это; или ложь – всё равно хуже человека, чем (лже)генерал Блез – во всём городе найти будет невозможно.

(Лже)генерал Блез – после «дамы со стальными яй…» – был самым важным представителем сильнейшей оппозиционной партии в стране. Он будет толстым, седым, низкорослым мужчиной в странной шапочке с голубиным пером; его сможет рассмешить даже показанный ему указательный палец. Больше всего Блез будет любить: джаз, ром и людскую боль – свою, чужую; телесную, душевную – всё равно. Его тело – будет всё в порезах, шрамах и ожогах. Более жестоких людей – ты не встретишь даже в рядах крёстных отцов мафии. И в то же время: с первого взгляда, он покажется тебе смешным, добрым старичком – хоть и с коричневыми от сотен и тысяч выкуренных сигарет пальцами. Это впечатление развеется уже через семь минут, когда (лже)генерал Блез ударит парнишку официанта между ног за то, что тот слишком громко поставит перед ним стакан с ромом. Тот – удалится с отчаянием на лице. У тебя возникнет чувство, что это ты – чуть не лишил бедного студента его достоинства.

Тёмный бар под землёй. Свет в нём – будет исходить только от кислотных прожекторов. Здесь не будет женщин моложе двадцати семи; а среди мужчин: только ты выпьешь меньше четырёх двухсот граммов виски. Бар, в котором ты ни разу до этого не побываешь. Впрочем, чтобы посетить все заведения, имеющие столики, в этом городе, наведываясь по три бара за день – придётся потратить десять лет; а к тому времени – откроется ещё больше новых.

Блез будет заливаться пьяным смехом, не выпуская из рук ягодицы какой-то девчонки, стакана рома и сигары изо рта; таких людей – Земля создаёт только раз; и только для того, чтобы уничтожить последние искры морали. Он закидает тебя обещаниями, сделать из «лучшего в мире революционного художника» главного цензора новой страны, которая восстанет из пепла старого мира.

Ты – почти ничего не скажешь. Почти весь вечер: ты – будешь молчать. В голове у тебя пронесётся мысль: я – всего лишь рисовал то, что видел; и что хотел увидеть на месте гор мусора. Тебя унесёт в неведомые дали музыка джазовой группы молодых японцев со страны чудес, под именем Хонсю – они будут играть в старом стиле, но от этого – не менее волшебно. Джаз – не музыка толстых; это – музыка дыма и усталого, чистого сознания.

Он охмелит твою душу без алкоголя. Блез – подавится собственным смехом. Джаз – был повсюду. Кто-то в тёмном углу – уже вовсю предастся извращениям. Ты – будешь внутри этого мира; и мир – будет внутри тебя.

Извращения. Чем можно оправдать человеческий поступок? – подумаешь ты. Эти вопросом задавался не один философ; но ответ на него – найдёшь ты: под дымкой джаза, в праздничном смокинге и с пьяной красоткой под рукой. Ответ на него был столь прост, что ты невольно засмеёшься от счастья и мыслей, что хоть этот мир и невозможно спасти, место для радости – в нём всё ещё будет. Ответ на него – был таков: ничем. Ничем – кроме искусства; кроме красоты. И становится ясно то, что путь к красоте и цивилизации – лежит через море извращений, настолько человеческих, что только пулей можно будет избавиться от них.

И что делать дальше? Жить. Ведь жизнь – не настолько плоха, как о ней говорят. В ней: есть место всему. Так выпьем же вина, товарищи, за культурный террор Революции!

Слышен звон. Второй. Ты сделаешь глоток и попросишь прощения – тебе будет нужно отлучиться по делам первой важности. Уединившись, ты выплеснешь всё содержимое твоего желудка в самый важный предмет на этой Земле. Когда ты почувствуешь, что твой живот – пуст – ты ляжешь на пол, тяжело вздыхая от облегчения. Ты услышишь музыку – прекрасное пение, под которое – создавался этот мир. Ты засмеёшься в одиночестве, потому что ты будешь знать: это пение – услышит лишь тот, у кого благородное, чистое сердце; тот, у кого совесть – не чиста – и на душе лежит камень – услышит: лишь смыв воды в бардачке унитаза.

Так родится наш мир.

Чего действительно добивается революция? Лёжа на полу туалета, ты вспомнишь фразу одного неизвестного философа: «Борьба определяет человека. С чем он борется – тем он является». Ты подумаешь: значит ли это, что если человек борется с диктатурой, то сам он – стаёт диктатором? Кто борется с тараканом – тот таракан; кто борется со львом – тот лев; кто борется с несправедливостью – становится несправедливым. Тогда – как же, всё-таки, можно оправдать человеческий поступок? Можно ли, действительно, что-либо оправдать?

Ты встанешь с пола, помоешь руки и выйдешь из комнаты задумчивости с невозмутимым видом – будто ничего и не произошло. Ты вернёшься обратно в зал – туда, где будет джаз. Ты захочешь остаться с музыкой наедине.

Это – будет момент ностальгии человека нового тысячелетия, испытывающего тоску по временам, в которых никогда не жил. Мерзкое время. Хотя, так можно будет сказать о любом периоде в истории. А ведь когда-нибудь, наше настоящее – будут называть «старыми добрыми временами» – подумаешь ты и засмеёшься. Ты поймаешь себя на мысли, что в последнее время – слишком часто смеёшься – по тридцать-сорок раз в день. Наверное, потому что происходящий вокруг тебя кавардак – всё больше и больше будет напоминать собой выступление клоунов в цирке уродов в прошлом веке. Те времена – назовут «век писателей, войн и научных открытий». А как назвать время, в котором пришлось жить нам? Писатели – станут графоманами; а наука – обратит своё внимание к человеку и его внутреннему мир. А войны – превратятся в бойни. И что останется?

В зале голоса звучали в ужасающий диссонанс, переходивший в резонанс и обратно: один звуковой поток, подобно стрел – пронзал присутствующих, проходил сквозь них и устремлялся дальше. Куда не ступи – ты услышишь поздравления и похвалу от людей, которых впервые в жизни увидишь; и тебе придётся отвечать улыбками тем, кого ты никогда раньше не видел и не знаешь – улыбаешься ли ты ангелу или сатане.

Твоей сестры – виновницы мероприятия – здесь не будет. Звездой программы – будет (лже)генерал Блез, который выступит перед присутствующими в своей неповторимой манере, умудрившись фразу «Товарищи, победа близка!» растянуть на полтора часа. Как только его воинство подняло кулак, (лже)генерал Блез закончит свою пламенную речь пискливыми словами:

– Слава Стране!

Все хором подхватят:

– Смерть врагам! Умрём за неё!

Как будто какая-либо в мире страна – стоит того, чтобы за неё пролилась – хоть одна слеза.

Стоящий рядом с тобой низкорослый молодой человек с улыбкой, по-дружески толкнёт тебя в бок:

– Понимаю: вам Страна – до одного места – я всё понимаю; но поймите и вы: для нас Страна – то же самое, что и искусство. А когда человек что-либо действительно любит всем сердцем – он готов умереть за это! Моё имя Альфред; я – поэт.

Он протянет тебе руку; ты, нехотя, пожмёшь её.

– Я не хочу умирать за искусство, – скажешь ты, – я хочу: жить ради него. Но Страна – не стоит даже этого.

– После революции – всё изменится – увидите!

– Верю. Но станет ли лучше?

Ты выйдешь из бара. В спине тебе – Альфред бросит:

– Вы же сами работаете на революцию! Кто создал все эти плакаты? На чьей в стороне?

Ты сможешь сказать лишь то, что уже много раз повторял: ты будешь рисовать только, что видишь и что чувствуешь – поэтому – ты промолчишь.

После таких праздников, обычно, мало-мальски образованному человеку: хочется выкурить сигарету, напиться до потери сознания шампанским, закидаться кокаином и заесть всё это сосисками. А, к сожалению: ты – образованный – мало-мальски. Но никакого такого желания – ты не испытаешь.

Ты выйдешь на улицу. Здесь: будет царить глубокая ночь; с неба: будет падать снег. Только фонари и рекламные вывески будут напоминать, что наше печальное человечество – окончательно ещё не вымерло.

Ты заметишь слившийся с мягким покров ночи женский силуэт в куртке и с сигаретой между указательным и средним пальцем. Она пристально будет наблюдать за натюрмортом снежной тишины; а пачка с Мальборо – всё будет пустеть и пустеть. Ты подойдёшь к ней поближе, чувствуя, что на своём пути – не одинок.

– Если вы будете продолжать курить в том же духе – ваша молодая жизнь на этом и кончится, – скажешь ты для того, чтобы начать разговор; и не важно: с какой ерунды начинать.

Она выдохнет в атмосферу облако дыма; и начнёт смеяться, опустив голову, упорно не поворачиваясь в твою сторону.

– Жизнь, – иронически протянет она и засмеётся, – знали бы вы, что я думаю про неё.

Она отбросит окурок, испачканный вишнёвой помадой и потянется за новым. Она выдохнет облако дыма, которое моментально исчезнет.

– И что же вы о ней думаете? – спросишь ты.

Она по-прежнему будет смотреть в снежную тишину, не поворачивая головы.

– Для кого-то: жизнь – это болеро – мягкое вступление, развитие звука с неизменной темой, которая длится до самого конца, становясь лишь всё громче – уравновешенная, счастливая жизнь, – скажет она, повернув к тебе голову, – для кото-то: жизнь – это партия в покер – каждый делает ставки; кто-то идёт ва-банк, кто-то блефует, кто-то пасует; кто играет по правилам, кто надеется на удачу, а кто – на туз в рукаве. Каждый готовит своё суфле.

Она засмеётся.

– А что для вас – жизнь?

– Не знаю. Наверное, партия в покер – и я надеюсь на свою удачу.

– Правда? Что ж; но это всё – не про меня. Моя жизнь – это сперма подростка, онанировавшего, а затем – спустившего зелье жизни в унитаз.

– А вы не скупитесь на метафоры.

– Как и вы на глупые замечания. Простите, я вас где-то уже видела. Вы, случайно, не тот «великий» художник, о котором все говорят?

– Мало ли таких – возможно, вы меня с кем-то путаете.

– Нет: именно вы нарисовали все те агитационные плакаты.

– Да, я. Но я – лично – о себе другого мнения.

– Так, кто вы?

Ты, было, откроешь рот, чтобы ответить ей на вопрос именем существительным, висевшим у тебя на языке, но быстро вылетевшим у тебя из головы. Вместо него, ты скажешь:

– Не знаю.

Она бросит очередной окурок на землю – к остальным – где к тому времени образуется уже небольшой холмик; и быстро потянется за следующей. Она будет смотреть на тебя яркими, как кончик сигареты, глазами, пристально изучая тебя. Ты неловко отведёшь глаза, не сумев выдержать тяжесть её взгляда. До этого момента: все будут отводить взгляд от тебя. Но внимание этой женщины (демона?) – будет выглядеть в десять раз страшнее угрожающего лица Мухаммеда Али перед боем.

Она бросит на асфальт сигарету с алым поцелуем, не докурив её.

– Сколько вы выкуриваете в день? – спросишь ты.

– Три пачки.

– И вы всё ещё живы?

– Сама в шоке.

Вы оба тихо засмеётесь.

– А вы, – спросит она, – уверены, что живы?

Ты заглянешь прямо в её широко раскрытые глаза.

– Уверен ли я, что жив?

– Да.

– А разве сейчас: я не стою перед вашими глазами?!

Она щелкнет пальцами в сторону квартала богачей. Он будет через дорогу от здания с красными кирпичами, подвал которого – будет служить вам «баром Революции».

– Люди, которые живут там – тоже, в какой-то степени – стоять передо мной. Как и те коммунисты, которые сейчас веселятся там – внизу. Все они думают, что живы. Но все они, в равной степени, кем бы ни являлись – стали частью этого «natura morte» – мёртвой природы. И никто даже не задаёт себе вопрос: «А что потом?». Ведь, если вы не знали, «Libertad» хочет получить «свободу» – победу – но мало кто имеет представление о том, что будет после.

– Почему вы называете их коммунистами? Они, вроде, правые.

– А я всех дураков и революционеров, которые могут навредить и себе, и другим – называю коммунистами.

– Символично.

– А вы что думаете: что они будут делать после того, как выиграют?

– Я – всего лишь художник. У меня: совсем другие проблемы. Политика и всё, что с ней связано – меня совсем не интересует.

– И, тем не менее: это вы нарисовали все те плакаты.

– Только человек, который не зависит от идеи – может выразить её в полной мере с точки зрения искусства и истины. Тот, кто нанял меня – хорошо знал это и совсем не был дураком. Он, наверное, тоже здесь – внизу – правда, я его там не видел.

– Меня всегда интересовало: какой смысл несут все эти постеры? В смысле, они ведь значат не только то, что на них нарисовано, верно? Извините, я не предложила вам сигарету.

– Ничего, я не курю.

Ты тяжело вздохнёшь. Видимо, это – будет время, когда тебе придётся раскрыть тайну своей политической рекламы.

– Все мои мемы, – скажешь ты, – сводятся до одного простого принципы. Скажем образно: я говорю людям, численность которых мы возьмём за 100%, что и только 15% из них – индивидуальности; я обращаюсь, правда, не столько к людям, сколько к их сознанию – но не важно. А все остальные, кто не попал в эти 15% – серая масса, которая не имеет собственного мнения и существующая только ради оборота денег и так далее. 85% услышавших меня – подумает, что именно они входят в те избранные 15%. А те, кто действительно входит в них – засомневаются: действительно ли они – индивидуальны и независимы. Моей же основной задачей дальше: является убедить 85% в том, что они правы; и в 15% в том, что правы они. Разделить их и завладеть ими по-отдельности, предложив первым доказательства, а вторым – возможный способ исхода, чтобы они не мешали революции. Грубо говоря: именно так это и работает. Дело – не хитрое – если разобраться; но действенное. Именно поэтому, меня и называют «гениальным художником»; хоть мне и кроме своих плакатов – есть чем гордиться. Вы видели мои работы, выставленные в постоянно экспозиции в национальном музее современного искусства?

– Нет.

– Если будет интересно – загляните – там нет плакатов; там – я настоящий. А за всё остальное – я просто беру гонорар; и оплачиваю им штраф за то, что существую.

– Но вы же не бедный человек! Как вы можете продолжать соглашаться на такое?!

– Честно: я плохо разбираюсь в этом: бедный я – или богатый.

Ты добавишь:

– Но вы – правы. Чем больше я общаюсь с самыми разными людьми; чем больше у меня связей – тем сильнее мне хочется уехать из города в какой-нибудь всеми забытый город в горах, где идёт снег. Но слава – это как наркотик – как у вас сигареты; я не могу остановиться… А почему вы так много курите?

– А почему вы говорите с людьми, которых считаете глупыми и которых ни во что не ставите? Зачем вы слушаете их разговоры, учувствуете в собраниях и ходите на их вечера?

– Я не знаю? – пожмёшь плечами ты и грустно улыбнёшься, – может, вы меня просветите?

– Я курю, чтобы заглушить внутреннюю боль. Вот и всё. Я никогда никому не говорила этого вслух – даже себе. Возможно – вы знакомы и поддерживаете связь с таким количеством людей по той же самой причине – чтобы у вас не оставалось времени на самого себя? Многие художники так делают – в этом всё их искусство. Я читала, когда-то, книгу Даниэля Нюи посвящённую этому вопросу, но по-прежнему – совсем в этом не разбираюсь. Знаете, я часто задаюсь вопросом: что мы значим по-отдельности – когда независимы от социума? Я спрашиваю себя про затворников: мы ведь думаем про них, что они – одиноки, напуганы и несчастны. Может быть, им – просто не нужны люди, чтобы чувствовать себя счастливыми или полноценными – им хватает и того, что у них – есть они. Я бы так – никогда не смогла. Возможно, затворники – куда счастливее нас. Сейчас, наверное, они смеются над нами в своих тёмных углах.

Она достанет новую сигарету. Ты скажешь:

– У меня – несколько иное мнение; но в целом – я согласен с вами. Вы действительно не хотите немного повеселиться в баре? Не с правыми «коммунистами» – а со мной.

– А вам, зачем это?

– Я думал, как-нибудь, если мы переживём эту ночь – вы согласитесь однажды поужинать со мной. Или сходить на выставку. Я покажу вас несколько своих картин. Возможно, когда-нибудь, нарисую вас. А когда-нибудь, возможно, даже узнаю ваше имя.

– Последнее – вы вряд ли когда-нибудь узнаете. Это – большой секрет. И всё же: скажите – зачем вам всё это нужно?

– Ну, – ты смущённо улыбнёшься и отведёшь глаза, – вы мне немного понравились – вы очень умная; с вами можно приятно поговорить. И, кажется, я люблю вас.

– Это вы – только сейчас говорите. Вот увидите меня утром без макияжа, как я ем бутерброды – сразу разлюбите.

– Мне тоже говорят, что я ем как свинья.

– Бутерброды, – скажет она, – я ем с соусом; а он – вытекает. И ем я его так, что кажется, будто он есть меня.

– Значит, мы будем есть пиццу. Или зубную пасту. Или консервы. Хоть умру с голоду или попаду в больницу от гастрита – а всё равно не скажу ни слова, кроме того, что ем так же, как моя любовь.

Она выплюнет сигарету и засмеётся детским смехом.

– Вы сами поняли, что сказали? Я – ничего не поняла.

– Я тоже. Пойдёмте?

Она подымит глаза в небо, из пустоты которого – вам на головы – будет падать снег. Безлунное, беззвёздное небо. И над вами – пронесётся звезда, падающая вниз, оставляющая за собой след из космической пыли. Впервые в жизни – ты своими глазами увидишь комету. Восхитительное зрелище – всемирное движение, стремящееся к смерти. Ты подумаешь: как же эта звезда, на которую мы загадываем свои желания – похожа на нас. На лице у тебя – проскользнёт детская улыбка. Всё – метафора.

– Что ж, – скажет она, – ради такого случая – можно немного повеселиться.

Она спрячет пачку «Мальборо» глубоко в карман куртки.

– Тогда, вперёд.

Ты увидишь: она – будет улыбаться.

Внутри: все будет охвачены праздничной эйфорией, смысла в которой будет не больше, чем в расчёсывании лысого – но возможно ли будет это доказать?

Продолжительное пребывание в этой толпе, захваченной патриотической волной, сможет привести к вынужденному самоубийству единственного другого, среди одинаковых. Но вас – будет двое – и ничто не сможет вас сломить. Тогда – вы будете существовать – только друг для друга.

И каково будет открытие, что два, абсолютно незнакомых человека – могут быть счастливы в самом сердце обезумевшей толпы.

Эту ночь: вы проведёте в долгих дискуссиях, слыша друг друга – через слово, из-за шума, исходившего от тысячи голодных поросят, не нашедших места у материнского вымя.

А под утро: когда всех будет уже клонить ко сну – и шум, и гам стихнут – вы тоже замолчите. Вы оставите толпу и уединитесь в комнате счастья. И долго будете любить друг друга в какой-то коморке с окном, глядящим на восток. И из-под красно-синих облаков вдали – подымится новое солнце.

Так и нужно прожить жизнь: каждую неделю переживая её по-другому; каждый день – проводя под новой звездой…

Разоблачение Четвёртое

Месье Пьер Жобе будет любить: китайские иероглифы, финики, фламандские натюрморты и персидских котов. Месье не будет любить: лысых людей, масло льна и подтяжки для штанов. О первых четырёх вещах: он сможет говорить часами – содрогаясь и задыхаясь; а если злоупотреблять тремя последними – можно будет в буквальном смысле – попасть на рога. Он будет страдать многочисленными неврозами, полные названия которых знал, разве что, только добрый доктор Альцгеймер.

Он будет сидеть напротив тебя, смотреть тебе в глаза и посёрбывать капучино из чашки. В такие моменты, тебе захотеться сознаться в тройном убийстве, чтобы тебя посадили в тюрьму для особо опасных преступников, где таким людям как Пьер – тебя не достать. Ты словишь себя на мысли, что твой творческий ум превращается в гнилое яйцо уже через несколько минут после общения с Пьером.

– Так вот, – начнёт он, – не суй это в рот! – закричит он, моментально приведя себя в порядок, – пардон – иногда со мной такое бывает – говорю, то есть, кричу всякие вещи – бессознательно. Знаете, как это бывает – когда твой внутренний мистер Хайд рвётся наружу.

– Да, конечно, – кивнёшь ты, – только Хайд – был более гуманнее. А вам – действительно нужно лечиться. Я совершенно серьёзно – у вас проблемы.

Он элегантно взмахнёт рукой, дескать, как устал я от всего этого; он слегка приподнимет свой третий подбородок.

– Пустяки, – пропищит он, – так, о чём я? Скажи, я тебе скажу. Ах, да: у китайцев есть такой красивый иероглиф с кучей палочек, который означает «благодарность, которой император одаривает лучших придворных художников». Нет – я совершенно серьёзно! Ваша последняя работа – на вкус как финик и прекрасна как фламандский натюрморт. Просто прелесть! И я готов приобрести её за…

Он напишет цифру за бумажной салфетке и протянет её тебе.

– Ну, что вы думаете?

Глядя на клочок бумаги, весь исписанный нулями, ты скажешь:

– Знаете, как-то маловато.

Он нервно засмеётся, поправляя воротник.

– Засунь её себе в жопу! – закричит он на всё кафе, затем, сделает жест «mea culpa» и добавит, – извините, но больше – я действительно дать не могу. Иначе, у меня будут проблемы. А ваша работа – действительно хороша. Я повешу её у себя в кабинете.

– Повесил бы, – поправляешь ты, – так правильно говорить.

– Я могу дать вам ещё сколько скажете, – прошепчет он, – но в документах – мы должны указать – именно эту сумму. Так, мы договорились.

Ты вздохнёшь.

– Ладно, по рукам.

Вы подымитесь со своих мест, чтобы пожать друг другу руки.

– Вынь это! Вынь! Что с тобой? – закричит Пьер и поправит себя, – приятно иметь с вами дело.

На лбу у него выступят капельки пота.

Интересно, – подумаешь ты, – как он закончит свою жизнь? Наверное, задыхаясь и содрогаясь, он будет биться в конвульсиях в своём золотом кабинете, среди фламандских натюрмортов и картин современных художников; и будет умолять вынуть что-то. Хотя, кто знает.

– Я, наверное, кажусь вам странным, – скажет он, со всей возможной для этой фразы гордостью и надменностью, – о, я – далеко не всегда был таким. Ты слышишь?! Суй дальше! Я был молодым – и уже тогда – глубоко погрузился в омут человеческого горя и страдания. Я и сейчас – вхожу в него всё глубже и глубже. В «Libertad» я вступил только из-за их активной помощи нуждающимся, которую они оказывали десять лет назад. Всунь! Всунь! Действительно, много что изменилось с тех пор. То ли дело раньше: когда могло пройти хоть сто лет – и ничего не измениться. Лет с двадцати – я помню – я хотел безвозмездно помогать другим, даже лысым; ведь было уже понятно – бедным я не стану никогда. А взамен – я получил только страдания, головные боли и бессонницу. Меня осуждают все, кому не лень – надо мной смеются – даже такие уважаемые люди, как вы, сейчас. Я не жалуюсь, нет. Глубже, тварь, глубже! Я – просто восхищаюсь вашими работами. Ими – но не вами. Простите, но вы – как и большинство гениальных художников – просто наглая, надменная тварь, извините. Трах! Трах! Трах! Но на ваших полотнах: я вижу отпечаток вечности. У моего отца был один друг – он жил во Франции, но родом был из Праги – он говорил: «Работы художника – должны быть его личностным поиском в хронологическом порядке». Вы можете представить, кем был бы Пикассо, если бы начал лепить скульптуры после своего розового периода? О, да, сучка! Всунь! Сунь! Высунь! И я ценю вас, как человека, картины которого через десять лет – будут стоить в десять раз дороже. А-на-ки-та-ка! И как художника, который посвятил столько лет тяжелому труду искусства; вы уже почти подошли к концу ваших поисков, не так ли?

– Я сам, пока, не знаю этого. Но спасибо вам, месье Жобе.

– Знаете, а ведь я – поэт. Цвай! Драй! Фиа! Фюнф! Уже двадцать лет. Правда: уже долго – я ничего не мог написать. Но сейчас: я работаю над большой сосательной поэмой.

Ты попробуешь представить, на что это будет похоже.

– В ней, – продолжит месье, – я попытаюсь, с помощью порядка слов, выразить духовный упадок человека. Правда, мне нужно больше времени. Знаете, поэзия – она ведь рождается из рутины серых дней, бесконечно уходящих вдаль. Мне говорят, что в следующем году – я вполне смогу получить Нобелевскую Премию Мира. Я буду кричать: «Всунь! Всунь! Всунь!» на всё Осло! Знаете, в детстве: я был очень несчастен. Настоящим воином милосердия – может стать лишь человек, переживший много горя; а предназначенное, взамен, для него счастье – разделить поровну между теми, кому можно помочь; и пытаться не думать об остальных, до кого рукам никак не дотянутся. «Libertad» – глубже, глубже суй, скотина – организация, на которую мы работаем – изменилась до неузнаваемости с тех пор, как я в неё вступил. Увы: не в самую лучшую сторону. Нас ждёт крах, если они придут к власти. Поэтому, я заявил о своём выходе из партии. Когда патриотизм заходит слишком далеко, – он скривит лицо и застонет; приведя себя в порядок, он продолжит, – он становится нацизмом. И из-за дикостей нескольких сумасшедших – под обвинения попадает целая нация. Вам следовало бы прислушаться к моим словам. Зря, очень зря, что люди часто пренебрегают ценными истинами в потоке слов таких невротиков, как я. Извините, кажется, я заговорился. Наверное, мне уже пора. Я зашел сюда на несколько минут, чтобы поговорить с вами. Я шел по золотой дорожке, ведущей к горе дерьма.

Он встанет и уйдёт. Ты закажешь себе ещё чашку кофе и будешь думать, почему твоё искусство не ценят и не интересуются обычные люди – почему оно представляет какую-то ценность только для таких людей, как Пьер? Наверное, это – самая тёмная из сторон жизни художника, 80% которой – состоит из коммерции.

Однако ты подумаешь, что между Пьером и тобой – есть одна общая черта – вы оба коллекционируете мнения и взгляды на этот мир. Ты будешь долго собирать их, надеясь, что сложив их в одном уравнении – ты сможешь получить полную картину мира. Но среди них – не было похожих. А если взять все высказывания великих об этом мире – станет ясно – в целом, никто ничего о нём не знает. И ты, и Пьер – к тому моменту уже давно поймёте э то и успокоитесь.

Ты подумаешь: а какой мир глазами этого сумасшедшего, так напомнившего мне меня, если бы судьба сложилась бы иначе? Он будет занимать чужими проблемами; но кто разберётся с его собственными?

Ты вытрешь рот салфеткой, оставишь на столе пару скомканных, мелких купюр, встанешь и уйдёшь. Чем богаче ты будешь становиться – тем беднее ты будешь выглядеть для окружающих – это и будет вся горькая правда о твоём артистическом заработке.

Отвратительно будет смотреть на мир таки, каким он предстанет перед тобой. Страна расколется на две части. Методы революции – отнюдь не назовёшь «мирными» или «эволюционными». Тебя не будет покидать чувство, что ты – связался не с теми людьми. Да что там – ты давно уже будешь подозревать это – просто не захочешь видеть очевидного. Тогда – ты заглянешь под маску Либертада и увидишь под ней – чудовище с острыми клыками. Как же печальна и невозможна борьба со всем этим варварством.

У тебя будет машина; ты купишь её, чтобы ездить на ней за покупками. Но выйдя из дому, чтобы направиться в кафе на встречу месье Жобе – ты решишь оставить машину и поехать на метро. После этой встречи – ты решишь пройтись пешком; а если устанешь – проехаться автобусом. Тебе больше не нужно будет жить на Космосе – ты купишь себе небольшую квартирку поближе к центру. В офисе Либертада – тебе нужно будет появляться только несколько раз в месяц; остальное время – ты сможешь полностью посвятить искусству и богемным тусовкам.

Идя по улицам, заваленным снегом – ты увидишь безымянную бизнесвумен, спешащую куда-то, не замечая ничего вокруг. Увидишь подростков, заливающих водку в бутылку с водой. Троих детей, лет десяти, с сигаретами между красных губ. Группу активистов, с флагами Либертада. Трансвеститов, курящих в сторонке, откуда они будут смотреть на мир. Пробку машин и грубый говор отовсюду. Толпы людей – будут шнырять вокруг по самым разным делам; и каждого из них – будет своя уникальная историю, которую ты никогда не узнаешь. Они отгородятся от внешнего мира заборами – откуда их будет невозможно достать.

Ты пройдёшь мимо мест, где прошло твоё детство. Ты поймаешь себя на том, что не сразу узнал их. Ты поймёшь, что невозможно будет вернуть то, что когда-то было. Ты вспомнишь свои старых друзей; ты поймёшь, что жизнь – всегда: жестоко отнимает самых старых и лучших друзей.

Даже на снегу – ты будешь ходить бесшумно. Ты – будешь незаметен. Тем, кто случайно обратит на тебя внимания – ты покажешься самым обычным, спокойным, порядочным и уравновешенным человеком. Но переступив порог своей пустой квартиры и оглянувшись вокруг – ты закроешь за собой дверь, упадёшь на колени и во всю глотку закричишь, пряча лицо за ладонями, скрывая его не от чужих глаз, которых не будет, а прячась от себя самого.

Но как творец – может быть счастлив? Счастливый человек – никогда не станет поэтом или художником. Настоящее искусство – создаётся из страданий. Творчество – это способ бороться если не со злом, то хотя бы с никчёмным собой. Такие дела.

Возвращаясь домой по вечерам – ты сможешь часами бросать теннисный мячик в стену, находясь при этом в тысячи разных мест – но только не в своей квартире, только не на этом диване, не у этой стены, не с этим мячиком. Вся твоя жизнь – это грёзы наяву. Ты будешь учиться им с детства; они станут частью тебя, когда тебя будут называть «молодым человеком»; они станут частью твоей жизни, когда ты станешь художником.

Ты выглянешь в окно и увидишь людей, для которых тебя нет: ты не человек; ты даже не предмет.

Когда ты проголодаешь: ты пойдёшь на кухню и полчаса будешь листать книгу шеф-повара с иллюстрациями экзотических блюд с неповторимым вкусом. А затем – ты вскипятишь воды и зальёшь ей миску с лапшой быстрого приготовления со вкусом курицы.

Так смогут проходить дни, недели…

Часы и секунды сольются воедино, пронизывая пространство копьём вечности; и время перестанет существовать.

Ты перестанешь считать себя последним другим среди одинаковых; скорее – мертвецом, который больше жизни и смерти – будет бояться забвения.

Ты доведёшь себя до того, что будешь целыми часами бродить по улицам с фотокамерой в руках, снимая терабайты информации, по стоимости, приближающейся к пустоте. Выйдя на улицу, ты сможешь встретить человека, которого видел сотни раз, но на которого впервые посмотришь; и если это – незнакомая тебе девушка – ты сможешь абсолютно бесцеремонно подойти к ней и сказать:

– Привет, – и добавить, – я – тот самый художник, о котором ты, возможно, слышала, а возможно и нет. Как твоё имя? Хочешь пойти со мной на свидание?

И если тебе не дадут между ног или не пошлют ко всем чертям, пригрозив расправой в первые несколько секунд – ты уже будешь считать себя победителем.

Если это – незнакомый тебе мужчина – ты сможешь сказать ему:

– Здорова, парень, – и добавить, – я – тот самый художник, картины которого вокруг, но которых ты не замечаешь. Хочешь выпить со мной в баре? Я угощаю.

Мужчины станут соглашаться почти всегда. Но больше – ты никогда их не увидишь.

Ты сможешь, шутки ради, сказать парню про свидание; а девушке – про выпить в баре – и посмотреть что из этого выйдет. Совмещать не совмещаемое в одной пробирке и смотреть, взорвётся ли оно сразу или через пять секунд, какого цвета будет дым – станет основным твоим занятием. Всё остальное время – ты посвятишь искусству. Так и будешь жить: рисовать, снимать всё вокруг, оставляя за собой десятки тысяч фотографий и разговаривать с незнакомцами, задавая им одни и те же вопросы:

– О чём ты мечтаешь?

– Что тебе нравится?

– Что ты ненавидишь?

– Чем ты хотел заниматься в детстве?

– Чем занимаются твои друзья?

– Чем ты гордишься?

– Кем бы ты хотел быть?

– Ты счастлив?..

Вопросов будет много. Сами вопросы – будет куда важнее, чем ответы на них.

Однажды, тебя спросят:

– Зачем ты это делаешь.

И ты найдёшь, что ответить:

– Я считаю, что наше общество, в связи с многими предрассудками, стесняется заводить новые знакомства без всяких предлогов. Я – хочу общаться с разными людьми.

Ты – будешь самым одиноким человеком на Земле. У тебя не будет друзей; только тысячи знакомых. Ты не будешь нормальным человеком – никто никогда не назовёт тебя таковым. Ты и не был им никогда.

Когда месьё Пьер придёт забрать свою картину, он даст тебе денег, которых хватит, чтобы погасить твой непомерный кредит в банке в одну выплату; молодая девушка банкир будет так удивлена, что сначала подумает, что ты ограбил банк и сразу после твоего ухода – позвонит в полицию – где её успокоят, сказав, что ты – знаменитый художник и что для знаменитых художников резкое обогащение за один день – обычное дело.

Забрав его деньги, ты скажешь месьё Жобе, что деньги – тебе вовсе не нужны; что тебе – их девать уже некуда. Поэтому, забрав их, ты предложишь Жобе взять себе в подарок любую картину, которая ему понравится в твоей новой мастерской.

– Берите, пока можете, – посоветуешь ему ты, – вы ведь знаете, что произошло с моей прошлой студией?!

– Знаю. Поэтому, ради искусства – я приму ваш щедрый подарок.

Он остановит свой выбор на скромной миниатюре, предпочитая её большим, мощным полотнам на полстены. Перед уходом, ты спросишь его:

– Почему именно эту картину?

– Мне показалось, что она – больше всего похожа на меня. Я бы нигде и никогда не смог бы её достать; и мне нравится иметь себя, нарисованного вами, у себя в кармане. Когда я закончу свою поэму – вы будете одним из первых, суй, сука, суй то, кто прочитает её. Спасибо.

К месьё Жобе – привыкают не один месяц, иногда – не один год.

– Спасибо. Я чувствую, что я – наконец-то самый счастливый. Корова, труп, засунь то глубже! Человек на Земле! Удачи вам!

Он – действительно покажется тебе самым счастливым из всех, кого ты встречал за последний год.

Через два дня – ты узнаешь, что месьё Пьер Жобе отправился в Тибет, где совершил самоубийство, прыгнув с горы с криками: «Суй это глубже, счастье!..» – это будут последние его слова. Но тогда, когда он ещё будет жив, он скажет тебе, что всегда хотел умереть счастливым. Он умер так, как никогда не смог бы жить – не помогая этим никому, вдалеке от горя и проблем, среди гор, и магии, которую никогда не сможет постичь своим умом человек.

Ты подумаешь, что это – не такая уж и плохая идея – убить себя в Гималаях, среди видов, трогающих сердце и волнующих душу; умереть с мыслями, что помог стольким людям, но себя – спасти не сумел.

Он – умрёт; а ты – останешься жить.

После сообщения о смерти месьё Жобе – последует перечень социальных акций поддержки, организованных и спонсируемых покойным. Его назовут «Героем Года» – во внеочередной раз – это звание заслужит человек, которого принято в обществе называть «сумасшедшим».

Партии «Libertad» – будет не хватать «самого щедрого и отзывчивого человека нашего времени» и «власти, которые довели этого несчастного до самоубийства – поплатятся за всё; ведь месьё Жобе – умер за всех нас!».

К мыслям о самоубийстве в состоянии эйфории – тебя подтолкнут соблазнительный взгляд платяного шкафа с хорошим крюком для вешанья; так же – бурные разговоры стульев о качественной древесине, на журналы про которую – у тебя будет подписка.

Ты почувствуешь, как сходишь с ума. Божественное время.

Ты вспомнишь про девушку, вместе с которой, какое-то время, был счастлив в той кабинке в баре, что в подвале – во время внеочередного съезда партии. Ты отроешь в горе бумаг салфетку с номером её телефона и бросишься набирать его со своего смартфона – потому что она – будет единственным человек, рядом с которым ты будешь чувствовать себя счастливым; и не одиноким. Может быть, хотя бы её удастся напомнить тебе, что ты – человек? Он возьмёт трубку и спросит, кто говорит.

– Дорогуша, это я. Извини, что так долго не звонил – но я всё это время думал о тебе. Давай, может, встретимся как-нибудь, выпьем кофе или пива, или рома, или неважно чего. А?

Ты всегда будешь таким – кого отымел – в того будешь по уши влюбляться; и ничего с этим – нельзя будет поделать.

Девушка по ту сторону трубки кивнёт – ты почувствуешь это всеми своими органами – но не ушами. Она добавит к молчанию:

– Да. Хорошо.

Ты обрадуешься, что наконец-то избавишься от скуки и отвращения с помощью человека, который сам испытывает и скуки, и отвращение.

В кафе ты придёшь на полчаса раньше неё. Пройдёт два часа. И она, с сотней пропущенных от тебя на телефоне, будет здесь.

– Прости, я съел два наших ужина, – скажешь ты, – и выпил четыре наших кофе, бутылку вина и рома. И ещё кофе. Я – больше не могу. Поэтому, если хочешь, я возьму тебе кофе с собой и мы уйдём отсюда – как можно дальше.

Она улыбнётся и кивнёт.

Когда вы выйдете из кафе, она спросит тебя:

– Так, что случилось?

– В моей жизни ничего не происходит. Я ждал тебя целых два часа – и они прошли как сон без сновидений. Что вообще происходит вокруг? И что нам с этим делать? Понимаешь?

Она вздохнёт.

– Ты – не первый и не последний, кто страдает этим. Вечно: люди страдают всякими тупыми кризисами. Вот я, например – я не могу иметь детей. Про сирот и суррогатных матерей – даже не говори в моём присутствии; всё это – такая лажа. Вот – почему я так много и курю, – она достанет сигарету и чиркнет зажигалкой, – вот поэтому.

– Ох, прости меня, я не знал.

– Не разыгрывай сцен – всё в порядке. Я не говорю, что мои проблемы – чем-то лучше твоих, потому что я больше страдаю и прочее. Тот факт, что миллионы людей во всём мире – где-то в другом полушарии – страдают больше, чем ты, успешный, знаменитый и богатый художник – ещё не означает, что ты намного счастливее их; возможно – только менее несчастен. Понимаешь, о чём я говорю? У каждого свой камень на душе; и вообще – счастливых людей – нет. Есть – только мы и те, кто лучше притворяются. Так что, меньше парься по этому поводу. Ты художник – вот и твори; занимайся искусством, хоть в этом и нет никакой пользы для других – тебе это поможет. А если время уходит от тебя, как песок сквозь пальцы – то это, возможно – даже к лучшему; может быть, так – будет потом легче его понять.

Ливень. Мириады капель воды будут беспощадно падать с небес – и только для того, чтобы упасть вам на головы. Ты укроетесь под навесом одного кофейного киоска, под которых от погоды будет скрываться ещё четыре с половиной человека. Вы закажите по чашке кофе: латте и еспрессо. В это время – погода окончательно сойдёт с ума: за стеной воды невозможно будет разглядеть конца вытянутой руки, а оставленные праздными владельцами велосипеды – будет просто сдувать и уносить в неизвестность. Вы будете пить кофе и думать: «Выживем или всё-таки нет?». Все будут молчать, содрогаясь от стихии – даже молодая девочка бариста по ту сторону окошка. И латте не найдёт лучшего времени, чтобы спросить у еспрессо:

– Слушай… а давай жить вместе? У меня и комната свободная есть… если хочешь.

Четверо с половиной человек и твоя спутница уставятся на тебя. Ты глубоко вдохнёшь, мысленно терзая себя за такой необдуманный поступок. Тебе не было неловко перед незнакомыми людьми, которых ты приглашал на свидание, впервые встретившись с ними – но перед ней – тебе будет неловко говорить о таких вещах. Тебе захочется выйти из-под навеса, чтобы тебя ветром сдуло прочь отсюда – чтобы не пришлось выносить этих пронзающих насквозь взглядов.

– Давай, почему бы и нет, – скажет она, быстро потеряв всякий интерес, отворачивая голову.

Четверо с половиной человек тихонько хлопают в ладоши, поздравляя тебя. Ты сделаешь вид, будто тех – не существует.

Когда дождь немного стихнет – вам удастся добраться до твоего дома – промокнув до нитки, износив ноги и растеряв последние силы. То, что произойдёт с тобой – будет ни радовать, ни огорчать; у тебя не то, что бы не будет никаких мнений по этому поводу – ты просто устанешь. И мир, и жизнь вокруг – покажутся такими знакомыми и давними, что потеряют всякий смысл, повторяемые до бесконечности. И, кажется, ты на миг приблизишься к тайне этой «игры в бисер».

А с Либертадом, показавшим своё истинное лицо, неотличимое от свиного ануса – ты решишь завязать навсегда. И с ним, и со своей сестрой, которая тогда – совсем перестанет быть последней колонной, удерживающей в равновесии хрупкое здание, под названием: «твоя история». В тот вечер, измученный до смерти – глядя на свою новую любовь, лежащую голой на твоей кровати – ты найдёшь в себе силы взять краски и кисти, и встать у холста. Ты сделаешь пару мазков; затем – ещё. Ты будешь работать несколько часов. Затем – ты посмотришь на свою работу усталыми, измученными глазами, пытаясь понять, что вышло у тебя на этот раз.

Будет тихо и темно – часы остановятся и перестанут отбивать время. А значит – всё будет дозволено. Ты свалишься на пол и заснёшь. В комнате – останется только картина; и этот мрак.

Побег Третий

Действительно ли ты будешь тем, кем всегда хотел быть?

Напротив тебя: будет сидеть карлик вагнеровского роста и примерно таких же амбиций. Как ты узнаешь вскоре, его будут звать – Бернар.

Бернар – будет любить маленьких лошадок, молочные коктейли и велосипеды с низким сиденьем. Бернар – не будет любить, когда кто-нибудь не возвращает долг, жёлтый цвет и джипы.

Он подложит себе под причинное место три подушки, чтобы составить мнимую видимость одинакового роста со своим собеседником. Но его маленькие ножки, лежавшие почти ровно, позорно будут выдавать его.

Несмотря на маленький нос, клоунскую одежду и по-младенчески лысый череп – этот человек – будет опаснее самого дьявола. Ты догадаешься, зачем этот человек назначил тебе встречу; лучше было бы оставаться в неведении. Ты будешь всеми силами пытаться скрыть страх.

Ему принесут стакан молока. Он опустошит его в два глотка – меньше, чем за полминуты – и громко стукнет пустым стаканом по столу, как судья молотком, вынося приговор. Этот жест – окончательно приведёт тебя в ужас – и ты будешь еле сдерживаться, чтобы не кричать о помощи, которой не будет. Его маленькие, мефистофельские глазки – будут смотреть вглубь тебя. Доброжелательным, но в то же время – угрожающим голосом он скажет:

– Знаете, почему вы до сих пор живы?

Ты сглотнёшь ком в горле и попытаешь сохранить остатки спокойствия. Ты ответишь, что ни одно живое существо на этой планете – не знает точного ответа на этот вопрос. Сохранять чувство юмора перед лицом смертельной опасности – умение избранных. Твой собеседник улыбнётся, размыкая молочные губы, выставляя напоказ маленькие, но острые – как у акулы – клыки.

– После того, как вы уложили целую бригаду шестёрок моего босса – тот требовал, чтобы ещё до утра ваша голова была у него на столе. Вы помните, как убили тех людей? Мне не важно – почему вы это сделали: из-за денег или других каких-то причин – не важно. Но мне принесло неописуемое удовольствие смотреть на выражение его лица, когда он узнал об этом: честное слово – будто всю его семью уложили. Он кричал, что сам хочет содрать с вам кожу – правда, этому не суждено было случиться. На следующий день – он скоропостижно скончался от злости. По крайне мере, это – официальная версия. Вы – очень везучий человек; вы предали босса в самое подходящее для этого время – во время переворота. В любом случае – его убили – и даже не знаю, кто это сделала?

Бернар оглянется по сторонам.

– Неважно, – продолжит он, – в любом случае – я на вас зла не держу. Напротив: мне вы – даже нравитесь. Я читал о ваших последних успехах в мире искусства. Мне было очень интересно с вами познакомиться, – с его лица исчезнет улыбка и примет более серьёзное выражение, – мне угрожает смертельная опасность. Многие считают несправедливым, что место босса, управляющего уже столько лет – занял именно я. Они смеются смеяться над моим ростом! Пока что – я не знаю, кто именно угрожает мне; но вы ведь понимаете – король умер, да здравствует король. И так: снова и снова. Я не боюсь смерти. В конечном итоге: она – это всего лишь прямая линия, стремящаяся в бесконечность, на экране кардиографа; и она – куда длиннее, спокойнее и интереснее кривой линии жизни. В этих вопросах – я – философ. Не смерть, а забвение – вот, что меня больше всего пугает.

Он замолчит. Напряжённая тишина продлиться несколько минут, пока ты вполголоса не поинтересуешься, при чём здесь твоя скромная творческая фигура. Бернар изобразит удивление.

– Вы не догадываетесь?! Вы же художник – не так ли? Так нарисуйте мой портрет. Но не простой. Это – должен быть шедевр. Я не хочу, чтобы вы просто изобразили моё лицо. Я хочу, чтобы вы нарисовали душу. Я знаю – только вы можете это сделать. Я слышал, что хоть вас и поносят на каждом углу – многие художники считают вас одним лучших современных художников нашего времени. Я хочу, чтобы мой портрет – был вашим величайшим шедевром. Я хочу, чтобы он висел на фронтовой стене в выставочном зале, названом в вашу честь. Я – хочу этого. И хочу, чтобы вы согласились. Иначе – вы знаете, что я могу сделать со своей властью; но меньше всего хочу этого. Я сделаю вас богатым и могущественным. Для вас – я не пожалею ничего. Но вас же не это интересует, правда? Вы хотите создать шедевр – я знаю это. Так создайте же его! Согласны?!

Ты и так будешь не бедным; у тебя и без того будет целый склад шедевров. Но рассудив, что отказывать новому боссу мафии, с которой у тебя и так – всегда были напряжённый отношения – ты решишь, что разумным решением будет согласиться. К тому – мафия будет ценной поддержкой, если вдруг партия, из которой ты уйдёшь – резко сменит свою милость на гнев и решит избавиться от своего вчерашнего героя.

– Согласен, – ответишь ты решительно.

– Чудесно, – выдохнет он, не сильно удивившись.

Он протянет к тебе свою маленькую ладонь, чтобы скрепить договор крепким мужским рукопожатием. Не без усилий – ты сделаешь всё так, как полагается.

– Я хочу, чтобы вы начали рисовать его так быстро, как это только возможно. И я очень надеюсь, что вы меня – не разочаруете.

– Да; дон Бернар, насчёт оплаты…

– Оплаты?! Да, конечно же, я заплачу столько, сколько скажете. Что, правда – я не думал, что вы заговорите об этом сразу – я думал, вы не такой алчный.

– Деньги – мне не нужны, дон Бернар.

– Правда?! И что же вам нужно?

– «Libertad» – с испанского «свобода». Мне нужна свобода от неё.

– Свобода от свободы?!

– Вы знаете, о чём я говорю. Я состою в оппозиционно-революционной партии, из которой намереваюсь выйти. Понимаете, её возглавляет моя сестра, которая несколько лет назад пропала. И вот, оказывается, что она зря времени – не теряла. Не знаю, какие извращённые планы у неё на мой счёт – и меньше всего хочу узнать. Я надеюсь, что вы поможете мне защитить себя, если эти сумасшедшие потребуют объяснений.

– Но… разве вы не можете просто оттуда уйти? – от удивления, покажется, что Бернар растеряет всё своё красноречие.

– Дон Бернар, я занимаю там одну из главенствующих ролей. Я не мальчик на побегушках, который может просто уйти в любое время. Если я открыто заявлю, что хочу оставить партию – это будет значить, что я против их идеологии. А это – нанесёт огромный удар партии; они потеряют очень важную для себя фигуру. Они же назовут меня предателем! А это – очень опасные люди, дон Бернар. И мне – нужна будет ваша защита.

– А зачем вам покидать партию?

– Я и вступил в неё по нужде и по глупости. Теперь: я не хочу иметь никакого отношения к тому, что происходит в стране. Я не хочу ни за что отвечать, я не хочу ничего решать. Я просто хочу: женится, уехать из города в какой-нибудь живописный городок на краю мира и до самой смерти – растить детей и писать картины. А пока я в партии – мне не дадут этого сделать.

– Кажется, я понимаю вас. Тогда, очень хорошо, что вы сказала нам. Конечно, мои люди сделают всё возможное, чтобы вас поменьше беспокоили во время работы. Но вы ведь понимаете – я смогу защищать вас всю жизнь, ведь ваша – будет наверняка длиннее, чем моя. Я не знаю – смогу ли я дожить до конца года. После этого – надеюсь – вам не потребуется моя помощь. Несколько людей, конечно, могут охранять вас всё время – но хватит ли этого?

– Спасибо. Мне это очень поможет.

– Тогда, вы можете хоть сегодня разорвать все те тёмные делишки, которые вы ведёте с Либертадом; сегодня же – и приступаете к работе над портретом. Я не буду ограничивать вас во времени – я знаю, что настоящим шедеврам нужно время, чтобы созреть. Но постарайтесь и не слишком затягивать. Я хочу войти в вечность в виде образа чистого воплощения духа.

Он опустит глаза на какое-то время, чтобы остаться наедине со своими мыслями; затем, он добавит:

– Я буду приходить к вам через день, чтобы вас было, с кого писать. Я приду завтра.

– Хорошо, я живу…

– Я знаю, где вы живёте, – многозначительно перебьёт Бернар, улыбаясь: с одной стороны – доброжелательно, с другой – настораживающе.

Он повернётся в сторону двух горилл, стоящих у него за спиной.

– Проводите господина художника домой. А вам, – он вновь повернётся к тебе, – я советую – обзавестись молоком – я его обожаю.

Ты встанешь со стула и направишься к выходу в сопровождении двух своих новых, молчаливых друзей. Бернар – совсем не будет казаться опасным; и в то же время – безобидные по нашему бытовому опыту люди – порой оказываются настоящими левиафанами.

Вернувшись домой и оставшись в одиночестве, ты решишь, что это – самое подходящее время для того, чтобы выпить кофе и хотя бы на пару минут почувствовать, что ты живёшь самой обыкновенной жизнью, без националистов-фанатиков и без карликов-мафиози.

Кофе – будет волшебным.

Сделав последний глоток и убедившись, что на дне осталась только гуща – ты со звоном опустишь чашку на блюдце. Ты решишь немного прогуляться, пока твоя любовь не вернулась домой.

На улице будет чад – того же цвета, что и жители одноименно республики. Он окутает весь город: и полицейских, переодетых в старушек и переходивших дорогу; детей, смешивающих водку с тархуном; водителей, кричащих: «баран, скотина!» во все стороны. И свет – будет отбиваться от каждой снежинки, смешанной с грязью, комами, лежащий на земле – будет прожигать тебе глаза до слёз в свете закатного солнца; и ты – будешь ходить по улице, прикрыв ладонями глаза, будто потерявшая честь девушка в далёкой восточной деревне. И будешь думать про себя: я люблю снег, но боже – как я его ненавижу! Вот такая – солнечная и снежная – будет стоять погода.

Люди – всегда так мало придают значения погоде – но боже – половина наших решений будет зависеть от неё. Да и вообще – как можно выйти на улицу, когда там: царит такой кошмар?!

Но ты – будешь любить этот мир таким, каким он есть – хоть и крича и завывая от жалости к нему. Ты будешь думать, что он – несчастен – что все старания, желания и мечты людей – ничтожны. И что все умрут забытыми под одним и тем же небом. Но ты – всё равно будешь любить его; хоть и из последних сил, глядя вокруг.

А здесь: будут люди с унылыми лицами мировых посредственностей, что будут идти по никому, даже им, неведомым делам – и вносить свою лепту в создание атмосферы усталости от цивилизации; это – и будет всемирное движение. Будет казаться, что вокруг – не происходит ничего особенного; всё – продолжает вертеться по известным всем законам с такой же унылой формулировкой, что и всё вокруг.

Но ты поймёшь: на самом деле – под декорацией рутины – будет скрываться тайная война, неизвестно кем начатая, с неисчислимым количеством жертв.

Если бы люди знали хотя бы треть того, что происходит у них под носами – они пришли бы в ужас – они закатили бы глаза и отвернулись. И прежде всего из-за того, что их картина мира – рассыпалась в прах. Ты будешь отличаться от многих тем, что тебе будет нравиться треск линз, через которые ты будешь смотреть на мир. Её – нужно будет менять. И всю жизнь ты проживёшь, каждый день – меняя свои мнения. Ты покоришь все вершины – кроме одной – себя, которого ты никогда не сможешь понять.

Ты поймёшь в тот момент – ты никогда больше не будешь таким, как прежде.

Небоскрёбы из стали и стекла – величественные монументы, возвеличивавшие момент соединения; мёртвая зелень лип, клёнов и каштанов; праздные разговоры, доносившиеся из еспрессо-баров и обрывки которых – будут доноситься до твоих ушей бессмыслицей, но в которых для других – смысла будет больше, чем в единой теории пространства и времени – и всё это составит тот натюрморт, серая краска которого говорит за себя: «это – делается вот таки – и никак иначе».

Это – будет тот мир, воздух которого будет отдавать ароматом никотина, кофе, персиков и бензина – твой мир, в котором тебе так посчастливится родиться, мой малыш – и придётся жить.

Ещё тысячи раз – ты будешь проходить этот проспект и тысячи раз ещё пронесётся у тебя в голове эта мысль – и на вкус она будет, как дорогая подделка и дешёвая сигарета, сжатая между двух пальцев бессловесного поэта.

Ты позволишь себе каждую неделю менять стиль одежды. В тот день – на тебе будет плащ. Ты – ни в чём не будешь знать постоянства.

Настанут сумерки – трещина между миров – ты часто будешь говорить эту фразу про себя. Когда трещина сомкнётся – ты войдёшь в свой дом – будет ночь. Ты сделаешь ещё один кофе, заменяя им и алкоголь, и наркотики – ты скажешь себе: скоро – всё станет, как нужно – и тогда: я снова смогу убежать.

Всемирное Движение №4

На руках её – порезы; но с тобой – она будет улыбаться.

Вначале, она будет милой; но затем – она станет твоей девушкой. Она – будет смотреть на тебя, почти с жалостью, что сильно оскорбит чувство твоего собственного достоинства. Человек высокомерны – воспринимает любой вид физического и/или психического насилия – как вызов, который нужно принять и преодолеть.

Жалость – единственное исключение; она – убивает всяческое желание сопротивляться. Твоя искра, побуждавшая тебя сражаться – начнёт угасать. В твоём внутреннем море – начнётся продолжительный штиль. Любовь – это всегда – трагедия. И найдётся ли тот, кто смог бы понять тебя и посочувствовать?!

Люди высоких чувств и широкого полёта – гордые и полные ощущения собственного достоинства – так часто оказываются глубоко неуверенными в себе и полными абсурдных комплексов. В такие моменты – противостояния – не избежать.

– Да что случилось?! – спросишь, утверждая, ты – в твоём внутреннем море танкер с нефтью потерпит крушение, – в последнее время – ты ведёшь себя как-то странно; мне это – не нравится.

Он достанет сигариллу, чиркнет зажигалкой и закурит – впервые за несколько дней ты увидишь, чтобы она курила. Какими короткими покажутся тебе тогда те несколько счастливых дней, когда вы жили в мире и согласии, среди незаконченных холстов. Ты поймёшь: счастье, доставшееся слишком просто – не может длиться долго.

– Да что ты вообще понимаешь?! – с истерикой в голосе спросит, утверждая она.

В тот момент – губительной ссоры тебе удастся избежать: только с помощью унизительных извинений и обещаний; объятий, поцелуев и поглаживаний.

После страсти, лёжа рядом с её обнажённым телом, получив дозу счастья в мозг, в награду за хорошо выполненную работу – ты поймёшь, что всё с твоей новой любовью – может оказаться таким же, как и с Анной или Мэрилин – бесконечно разными и такими похожими.

Но на этот раз – больше всего – ты будешь бояться всё потерять.

Ты посмотришь на стену; тебе захочется пройти сквозь неё. Твоя новая любовь, которая, как окажется – будет любить мягких и милых животных – выскажет вслух пришедшую ей в голову мысль о необходимости завести кота. С этими словами – она заснёт.

Находясь на грани восприятия миров – ты закроешь глаза – и провалишься в сон. После этого – обычный мир исчезнет. Дальше – лежит граница реальности, которую можно только почувствовать, но до которой – так сложно дотронуться.

Под утро: ты будешь ещё в полудрёме; ты напишешь: «Человек живёт на краю известного; катается на аттракционах, пьёт молоко и сопротивляется людскому варварству, с нетерпением дожидаясь конца света». Это – будет всё, что ты сможешь вспомнить о жизни, которую ты проживёшь той ночью. Ты решишь каждое утро записывать то, что тебе приснилось, чтобы никогда не забывать о своих путешествиях в иные измерения.

Раздастся звонок. Твоя новая любовь проснётся и нервно спросит, кого к вам занесло так рано.

Тебе придётся идти через всю квартиру, преодолевая самые немыслимые препятствия только ради того, чтобы открыть дверь – и никого за ней не обнаружить. Ещё несколько секунд ты будешь вглядываться в свистящую пустоту коридора; затем – когда ты решишь уже закрыть дверь, ты услышишь:

– Кхм… я здесь!

Ты посмотришь вниз и обнаружишь Бернара, который, не спрашивая твоего разрешения, пройдёт в дом и станет требовать молока, критически рассматривая всё вокруг, вынося каждой пылинке на стене смертный приговор. Успокаивая негодующую девушку, ты принесёшь боссу мафии молоко и попросишь сожительницу одеться, и какое-то время не показываться.

– Извините, импресарио, что так рано, – начнёт Бернар, устраиваясь поудобнее на высоком стуле, – мне просто кажется, что вам будет легче работать в своей мастерской; однако, я не хотел бы подвергать ваш дом лишнему риску, с которым связано моё присутствие здесь. Поэтому, я сделал так, чтобы о моём визите к вам сегодня знали только четыре человека во всём мире, помимо меня: вы, ваша девушка и два самых верных мне человека, которым я с лёгкостью в сердце смог бы доверить свою жизнь; что я и делаю. Ума – как у блохи; зато верности – больше, чем у лучше собаки… Можете начинать.

Он встанет со стула и положит стакан с молоком на пол; затем – вернётся обратно и примет сложную на для описания позу. Ты возьмёшь в руки кисти и краски; подойдёшь к холсту и начинаешь, возможно, самую трудную и напряжённую работу, которую тебе когда-либо придётся исполнять. Бернар будет обладать редким даром долгое время сохранять неподвижность; разговаривать, подымая, при этом – только верхнюю губу. Чем больше ты будешь слушать его разговоры и смотреть на него – тем больше ты станешь понимать его и уважать; в какое-то время, ты поймёшь, что такое настоящая мафия. Тебе станет жаль их; но ты начнёшь по-настоящему уважать этих людей.

Бернар скажет одной верхней губой:

– У Платона есть диалог – «Софист» – ну, вы, конечно же, читали. В нём философ упоминал проблему разновидностей мировосприятия. Их всего две: эйказия и фантазия. Первое – восприятия мира рационально, передавая в сознание реальные объекты и образы, используя пять известных органов чувств. Второе – лунная сестра эйказии – фантазия – являет собой искажённую передачу, но всё тех же объектов и образов. Об этом рассуждал Кант и ни раз задумывался Шопенгауэр – старые философы очень любили готовые истины, в которые всегда можно найти что-нибудь новое; а если этого найти не удаётся – достаточно перевернуть её вверх ногами и убедить и себя, и других в том, что это – правда. Слова Сократа, записанные Платоном, являлись фундаментальной парадигмой всей западной мысли до тех пор, пока великий умница Карл Густав Юнг не созвал в начале прошлого века братию самых выдающихся учёных, философов и психологов того времени, чтобы найти те нити, которые связывают западную культуру и философию с восточной. Будучи самым талантливым из учеников Фрейда, у Юнга тоже умелся целый ряд последователей и подражателей. Один из них, хоть и был самый робким и скрытным, посмел, однако, выдвинут свою точку зрения на конференции Юнга. В своей длинной речи, во много раз превысившей лимит, этот мальчик отрицал существование и эйказии, и фантазии как таковых. Он выдвинул, обоснованную десятком весьма сомнительных доказательств, теорию существования единого пространства, которому дал незамысловатое название – «imagener» – единство воображения, воображающего и… воображаемого. Тут проглядывается характерная разница между «воображением» и «фантазией». С точки зрения молодого философа – не существует явной границы между такими явлениями, как зрение, обоняние, вкус и сновидения; таким образом: идеи, предметы, физические явления и наваждения – имеют равные права называться не только существующими, но и реальными; все они – познаются в imagener. Очень сомнительная теория, как на мой взгляд.

На какой-то миг – его верхняя губа замрёт, о чём-то усердно раздумывая.

– Ну, вот, к примеру: вы можете потрогать свет? Конечно, в обычном состоянии – человек не способен сделать это. Всё дело в том, что имеющиеся у нас органы чувств – слишком плохо развиты, чтобы познать и прочувствовать этот мир целиком. Мы не можем ощутить многое из того, что нас окружает – мы слишком малы для этого. Я точно не знаю, что по этому поводу думал тот молодой философ, впоследствии, написавший много книг, но умерший в полной безвестности; но у меня есть теория, что существуют люди, которые подошли ближе к действительному восприятию мира и эмоций – во всех смыслах – они чувствуют сильнее и качественнее… у нас даже есть название для них…

Он снова замолчит; только тогда ты заметишь, что всё это время – он ни разу не моргнул.

– Сумасшедшие…, – наконец скажет он.

Он сможет вести такие монологи часами напролёт, пока ты терпеливо будешь работать над его фигурой, оттачивая детали. На самом деле – ты почти не будешь слушать его. А когда твоему телу нужен будет отдых от невероятной физической и психической нагрузки, и ты будешь делать перерывы на чашку кофе – ты заметишь, что, не сходя с места, монологи об искусстве и восприятии плавно, но уверенно перейдут в рассуждении о кулинарии; от той – к стереометрии, истории, мировой литературе и психиатрической теории.

Какая-то часть тебя – будет жалеть о том, что не может насладиться движением мировой мысли, доказывающей единство всех наук, ведя повествование обо всём, не говоря, в сущности, ничего нового. Настоящее словесное искусство.

Другим частям тебя – будет не до того – все они целиком посветят всего себя работе. Наконец, ты устанешь. Ты заявишь ему, спустя восемь часов изнурительной работы:

– Всё, на сегодня – хватит.

Бернар выкажет истинное недоумение.

– Уже?! Я только настроился на серьёзную работу.

– Когда мне нужны были деньги, я за пару долларов за пять-десять минут рисовал портреты людей на улицах и в кафе. Эти рисунки – не стояли, на самом деле, ничего. Если вы хотите настоящий шедевр – времени потребуется в сотни раз больше. А в больших проектах – важен ритм. Я могу несколько дней подряд рисовать вас, пока не скажу, что не исчерпал себя и не откажусь от работы. А так – буду рисовать вас недели и месяцы, стирать и начинать заново, каждый раз делая всё лучше – пока не добьюсь идеальной картины.

Бернар улыбнётся:

– Ничего другого – я и не ожидал услышать, маэстро.

Он спрыгнет со стула. Тебе – будет трудно перестать воспринимать его, как говорящую статую. Но ты устанешь до того, что едва сможешь стоять – не то, что мыслить. Ты вытрешь пот со лба, помоешь руки и упадёшь в кресло.

– Когда я был снайпером, – скажет Бернар, – я находился в неподвижном состоянии, бывало, сутками. Часто я думал бросить всё и попытаться отступить на базу. Но я не сдавался – я добивался всего; я был неуязвим. Дураки не воспринимали меня всерьёз из-за маленького роста; но какое это имеет значение, когда у меня в руке винтовка?! Всё равно: те, кто смеялись надо мной – давно мертвы – по той или иной причине.

На этом месте – он странно улыбнётся.

– Вы были снайпером?

– Когда был молод. Какое-то время – на Донбассе; в после – в Сирии. Но об этом – я расскажу вам в следующий раз. Чтобы качественно изобразить человека – нужно хорошо его знать, не так ли? Когда вы закончите свою работу – вы, наверное, будете уже знать меня лучше меня самого. О витающих у меня в голове мыслях, сливающие в один поток все мировые дисциплины – вы, кое какое, представление уже имеете. К биографии – мы перейдём чуточку позднее. А пока – не хотите ли прогуляться? Скоро вечер – лучшее время, чтобы развеять мысли после такой однообразной работы.

Ты неуверенно пожмёшь плечами. Ты не знал раньше, что лидеры мафии – могут спокойно гулять по улицам; но рассудительно – промолчишь. Ты подумаешь: почему бы и нет? Страх перед этим человеком – окончательно развеется. Останется только нечто, медленно переходившее в редкую форму восхищения.

Вы выйдете на улицу. Ты будешь еле передвигать ноги из-за долгой и (если честно) не очень плодотворной работы. Бернар же – шагать будет очень быстро. Но, в целом, двигаться вы будете с одинаковой скоростью.

Ты будешь плохо представлять его образ целиком. Чем глубже ты будешь погружаться в него – тем размытие он будет казаться. Дойдёт и до того, что, даже смотря на него в упор – ты будешь видеть лишь размытое пятно. Ты повернёшь голову на него и поймёшь: попроси тебя кто-либо описать его – ты не смог бы сделать этого. Максимум – ты сказал бы, что он – карлик; и что у него – лысый череп. И больше – ничего.

Зато, ты получишь возможность совершенно по-новому взглянуть на знакомые тебе ещё с юности здания. Дома – ни один из которых не походил на другой – переливались всеми оттенками оранжевого и жёлтого, представляя собой единство всех стилей и разновидностей гротескно-фантомной архитектуры. Это – будет магия; та самая, которая происходит вокруг нас каждый день, но которую мы не замечаем.

Люди в странных одеждах кислотных тонов, зелёные очки на их глазах и их странные выкрики друг к другу – всё это предстанет перед тобой в совсем иной форме, чем та, с которой ты привыкнешь сталкиваться каждый день. Они будут полны того чувства и той энергии, которой будет полон каждый булыжник, каждая песчинка от окраин – до самого центра.

В последнее время: город живёт и спит не спокойно. Его мучают кошмары, которые приходят к жителям в тот момент, когда они более всего уязвимы – в тот час, когда они всё спит. Внезапно – эротические, сюрреалистические и просто приятные сны – оборачиваются в единых для всех кошмар. Видения такой силы, что увидев их и чудом проснувшись – думаешь: «Приснится же такое!».

Люди станут избегать открытых разговоров об этом. Высказаться они смогут только перед лучшими друзьями и психологами, работы у которых станет в разы больше; а выслушивая их – слышащий будет молчать, грустно осознавая: «Мне ведь снится то же самое; и я – не знаю, что делать».

Не думать о пережитом в другой реальности кошмаре – они не смогут; и, невольно, откроют ему путь в реальный мир. Что-то страшное грядёт. И когда время настанет – ни город, ни тот маленький мир, которые построили для себя его жители – никогда уже не будет прежним. Страх перед будущим можно будет поймать носом – его запах будет витать в небе над городом. Он смешается с ароматом кофейных зёрен, дешёвого пива, старой штукатурки, мокрых дорог и бензина, став единым целым с ними.

Никто не будет знать, когда это произойдёт: через одиннадцать минут – или через сто лет. Но это – будет – и никто не останется в стороне. Мир – должен будет измениться. Кто не признает этого – будет обречён на поражение, потому как противен самой природе.

Откуда будет исходить угроза? Со стороны Либертада? Со стороны мафии? Со стороны власти? Всё это – будет не так уж важно.

По всему городу: будут ходить люди в военной форме. Их можно будет увидеть повсюду: во дворах, в метро, в кофейнях и барах, в переполненных автобусах и супермаркетах; единственное, что будет успокаивать жителей – это то, что солдат не будет оружия. Все они будут ходить с пакетами магазина «Клевер», что должно было внушить мирному населению вкус повседневной рутины и успокоить его. Не многие знали, что в этих пакетах – были пистолеты и коробки с патронами. Бернар – будет знать – и с ненавистью смотреть в спины проходящим солдатам.

– Военных здесь теперь больше, чем воров, – слегка преувеличит Бернар, – такое чувство, будто в стране уже несколько лет идёт война и к нашей столице движется многочисленная армия врага; и что наше правительство, даже перед лицом катастрофы, хочет сохранить всю информацию в тайне.

Ты – ничего не скажешь в ответ; только посмотришь вверх – на серое небо.

Страх будет витать в воздухе как пух летом, среди тополей. И поверить в то, что началась война – будет совсем не трудно. Город – и без того ставший пристанищем самых немыслимых извращений – потихоньку начнёт становился местом, где даже самому себе нельзя до конца доверять.

Бернар внезапно остановится напротив башни с дирижаблями и подымит голову вверх. Тебе тоже придётся остановиться, хоть и больше всего тебе будет хотеться пройти мимо этого места, будто его и нет вовсе.

– Скажите, маэстро, вы когда-нибудь летали на воздушных кораблях? – спросит Бернар.

Ты откроешь рот, собираясь уже что-то ответить, но застынешь на месте – так как один их воздушных монстров прямо у тебя на глазах подымится в небо. Только тогда ты, понизив голос, скажешь:

– Нет, ни разу.

– А я – родился в воздухе. На седьмом месяце беременности, когда моя мама летела с моим отцом из Киева сюда – у неё внезапно начались схватки. Мне не хотелось ждать ещё два месяца – я хотел родиться как можно быстрее, – он улыбнётся, как будто вспоминал лучшие времена своей жизни, – когда мои родители покинули так насточертевшую им восточноевропейскую страну – их было двое; когда они приехали в этот город – их было уже трое. Повезло, что на борту был молодой акушер – ни то, возможно, ни меня, ни моей мамы – давно не было бы в живых. Хотя, про маму не знаю – она всегда была сильной женщиной.

У тебя в голове, невольно, пронесётся мысль: один знаменитый учёный как-то сказал, что для полного психического здоровья ребёнка – во время его родов должна царить полная тишина. Любой случайный звук во время одного из самых важных процессов в жизни человека – может обернуться ужасными последствиями. На борту такого монстра, как дирижабль – это было бы невозможно. Вывод напрашивается сам собой. Что же сейчас творится у него в голове?

Вы подымитесь на самую вершину Башни Дирижаблей – туда, откуда воздушные корабли отправляются в плавание. Бернар укажет на один небольшой кораблик.

– Этот – мой.

Позднее, он расскажет тебе удивительную историю о том, как ему удалось купить дирижабль и организовать всё так, чтобы он мог стоять в одном месте с патрульными дирижаблями полиции, которая, как известно – его злейший враг.

Но пока вы будете стоять там – Бернар медленно, с чувством, приблизиться к своему кораблю и подымится на его борт. Он жестом пригласит тебя присоединиться. Тебе придётся впервые в жизни подняться на борт чудовища, которое ты так долго боялся, и которое так старался не замечать.

Когда летающий замок подымится в небо, сравнившись со шпилями самых высоких башен города, на которые раньше ты мог смотреть только как муравей смотрит на верхушку дерева, Бернар скажет:

– Надеюсь, импресарио, вы не сочтёте меня слишком сентиментальным, – тогда его голос притихнет и станет более скромным, – у таких как я – не может быть друзей – только подчинённые, шестёрки, которых в любой момент – не жаль пустить в расход. Поэтому, всё, что я делаю – я делаю только ради себя. Я хочу, чтобы вы поняли одну вещь: если для того, чтобы спасти ноготь мизинца моей левой ноги – мне придётся сбросить вас вниз отсюда – я, не задумываясь, сделаю это. И надеюсь, что вам – это более чем понятно; было бы крайне неразумно с вашей стороны строить в голове какие-либо воздушные замки.

Ты совсем не удивишься тому, что он скажет. Ты сухо кивнёшь, дав понять, что тебе всё – понятно. Но что и говорить: ты немного расстроился. Ведь кроме Вооружённого Философа и Монро Ражаева – у тебя никогда не было до того момента настоящих друзей. И каким бы опасным для жизни ни были бы ваши отношения с Бернаром – тебе захочется до самого конца видеть в этом низкорослом, циничном убийце своего друга и защитника. Что и говорить – тебя всегда будут привлекать всякого рода – сумасшедшие. Извращения проглотят тебя без соли.

– Мне всё больше кажется, что время, в котором мы живём – слишком прозаично; в нём – так мало поэзии, которая смогла бы перевернуть всё вверх дном, – станет размышлять вслух Бернар, пока ты будешь наблюдать уносящиеся вдаль городские пейзажи и обросшие гнилью времени серые башни, тянущиеся к небесам, – мне кажется, что современные и усатые литераторы – забыли то, что было известно охотникам, земледельцам и рыбакам тысячи лет назад. Знаете: как вечером у костра, после утомительного дня, за стаканом чего-нибудь горячительного, рассказать хорошую историю, немного приукрасив действительность выдумкой и слегка поэтичным языком, под лёгкую музыку, создающую волшебную атмосферу легенды, которая может случиться с каждым – стоит только покинуть свою пещеру – и отправиться в удивительное путешествие за золотым руном или в поиск конца света. Мир перестал быть волшебным, когда две с половиной тысячи лет назад греки не открыли, что Земля – круглая. Раньше: этот жестокий мир, где на каждом шагу человека поджидает опасность – казался более поэтическим, мистическим, полным смыслов, которые ещё предстояло открыть. Наша Земля – стара. Я многое бы отдал, чтобы снова почувствовать её молодой. Современности – чертовски не хватает этого чувства – легенды. А что есть современная легенда? Современная история? Вот, оборачиваясь назад, импресарио, что вы можете сказать о прожитых вами страницах.

На секунду – ты задумаешься.

– Ничего особенного, – ответишь ты, вспоминая всё, что с тобой произошло, – побеги, извращения, скитания, бедность, страх, признание, богатство, снова извращение, любовь и отвращение, – ты снова сделаешь небольшую паузу, – но куда бы я не пошел – со мной всегда есть моё искусство. И как бы тяжело мне ни было – оно спасает меня. Но в целом – жизнь, как жизнь – мало чем отличающаяся от быта самого обычного человека. И если вы говорите про необходимость вновь ощутить подъём культуры и почувствовать себя героями легенды, – ты посмотришь вниз – прямо в глаза одному из самых опасных людей в городе, – сначала – нужно стать самым обычным человеком. Чтобы был ренессанс – сначала, должен быть декаданс. А Славные и романтические времена – всегда наступают внезапно.

Бернар улыбнётся, будто ты был его учеником, который, наконец-то выучил урок.

– Да, – скажет он, – я тоже замечал, что в истории, час от часу – происходят моменты неистового выброса энергии. Это было в Египте – в третьем тысячелетии до нашей эры – с его невероятным подъёмом. В пятом веке до нашей эры – это произошло и с греками и их демократией, философией и культурой. В двенадцатом веке – в Европе возникновением готики; и в Аравии – с их необъяснимым прорывом в области искусства и науки. В пятнадцатом веке – с Европейским Возрождением. В двадцатом веке… И всё это – происходило за считаные десятилетия – в течении одной человеческой жизни. Но, как это всегда бывает: после бури – настаёт штиль. Когда славные времена кончаются – люди забывают то, чего они достигли и с каким трудом это им далось. Зато потом – общество снова делают скачок; и так – без конца. Это – и есть история – переходящие друг в друга циклы. И знаете – между всеми этими циклами – существует закономерность; таким образом – можно предсказать, когда общество сделает очередной скачок и когда снова окажется в яме. После прогрессивной эпохи – общество долго время пребывало в упадке; согласно мое теории: новый пик людской силы – произойдёт… в наше с вами время – в середине первого века третьего тысячелетия. Знаете, ведь я – родился в самом его начале – я никогда не жил в двадцатом веке. А вы? Кажется, тоже нет, хотя и не знаю, сколько точно вам лет.

– Я тоже. Но, вы – правда считаете, что в наше с вами время – общество сделает тот шаг, который подымит его на более высокий уровень развития?

– Да, именно так я и считаю.

– Наверное, когда это произойдёт – книга, которую мы пишем вместе с вами – не просто изменит стиль письма, но и перепутает все нити, связывающие сюжет в ней. Кем же мы будем после этого? Ведь точно – не собой. Прозаическая поэзия – перейдёт в поэтическую прозу?

– Да, именно так, – натянет Бернар улыбку до ушей, от переполнившего его восторга.

– Но признайтесь: вы ведь – ничего так не боитесь, как этого, – внезапно осмелеешь ты, – и я вам нужен только для того, чтобы преодолеть свой ужас, перед которым, вместе с вами – содрогается весь город, если не всё человечество. Вы – на самом деле – боитесь нового. Знайте: я – не боюсь. Великие открытия совершают единицы – отважные, готовые пойти на риск. Двадцать первый век – начало третьего тысячелетия – будет веком духовных открытий. Заметьте: тройка – она ведь так похожа на два открытых круга, креплённых вместе – 3 – небо и земля; и человек между ними; и их единство. Оно – будет духовным, или – не будет вообще. И, дон Бернар, я тоже хотел, чтобы вы знали: я – создам третье тысячелетие; и начну делать это – прямо сейчас.

Твой собеседник пронзит тебя взглядом, котором карлик в доспехах смотрит на голого великана – но так ничего и не скажет в ответ. А затем: улыбнулся и громко рассмеялся.

– За такое, – скажет он, – убить вас – мало; поэтому – живите. Это – и будет вашим наказанием за вашу дерзость, импресарио.

Небесный корабль будет бороздить серые облака до ночи, после чего – спуститься обратно на землю, где к тому времени – давно уже царила тьма.

Разоблачение Пятое

«Из человека можно сделать жандарма, но можно ли сделать из человека – человека?» – прочтёшь ты надпись на стене. А ниже: «Оставание на месте – это стремление сохранить то, что давно уже мертво; но куда идти, если не стоять не месте?». Ты несколько минут будешь стоять перед этой странной стеной, о чём-то раздумывая, а затем – пойдёшь вперёд.

Твоя девушка снова начнёт курить. Она почти не будет говорить; а на все твои попытки завязать разговор – будет отмахиваться огненным взглядом.

В это время – кончится последняя стадия твоего интереса к религии. Религия и Бог – начнут выводить тебя из себя. Однажды, ты скажешь одному старшине:

– Если бы я мог ругаться – ты был бы уже послан, нехорошесть ты такая. Но я не могу – мы ведь в боговой церкви, бог тебя возьми, Мариин ты отрок!

Ты больше никогда не появишься в церкви на втором этаже. Ты изменишься до того, что когда кто-нибудь рядом произнесёт слово «Бог» – у тебя будет учащаться пульс, а в животе начинать тошнить.

Один день – ты будешь заниматься портретом Бернара и слушать его речи; другой день – ты будешь пробовать себя на прочность, хватаясь за каждую безумную идею, приходящую к тебя извне. Но твой мозг – покажется тебе практически бесполезной вещью.

Свободное время ты будешь проводить вместе со своей странной любовью, отказывающейся называть своё имя. Вы будете чаще держаться за руки, обнимать и целовать друг друга, чем заниматься любовью. К ней будут приходить её странные друзья – все в трауре; она будет о чём-то говорить с ними. А затем – они уйдут. Ты будешь встречаться со знакомыми уличными художниками и нередко проводить с ними ночи, бегая по улица в поисках хорошей стены для самых недолговечных в мире работ.

Вы станете далёкими друг от друга. Ваши отношения – сложно будет назвать таковыми. Многие на вашем месте – уже давно расстались бы. Но вы – будете продолжать жить вместе – на удивление всем, даже себе самим.

И тогда, в те немногие часы, которые вы можете посвятить друг другу, она будет стоять, опустив голову на твоё плечо. Она будет смотреть на ещё одну надпись на старой кирпичной стене. Ты прочитаешь слова, собранные в строчки и вырванные из чужой реальности:

«и мы так боимся вдвоём

неизвестно какого прозрения

а может уснуть на ладонях

своих… не жалей – я вру…

гори… не стесняйся… не думай

что больше нет времени

ведь как оказалось я так же

тебя люблю»

И снизу надпись:

«не ссы»

Новое время – заставляет появляться новых поэтов. Здесь – обитает та тонкая красота, что лежит за пределами всяких смыслов. И человек, который никогда не знал двадцать первого века – никогда бы не смог увидеть то, что скрывалось между этими строчками.

Душа шестнадцатилетней поэтессы, плохо выучившей пунктуацию, робко строча свои наивные строчки, с головой со звенящей в ней пустотой – в своём маленьком блокнотике с красивым принтом на обложке.

Твоя любовь поцелует тебя в щеку. Ты поцелуешь её в губы. И где здесь будет страх? Где несовместимость характеров? Будет только ваша любовь. И уж это – точно.

И в тот момент – ты поймёшь одну важную вещь: ты больше не будешь хотеть встречаться с другими людьми. Они – нужны были тебе, только как таблетки от самого себя; ты прятался от своего нутра в других. Теперь – ты утонешь в своей любви. И в ней – ты будешь спокоен. Ты полностью посвятишь себя искусству. Ты станешь старше.

Ты возьмёшь её под руку; и вместе – вы направитесь в ночь, всё глубже погружаясь в романтику городских окраин.

Молодой художник и его безымянная любовь – по ту сторону изгороди, за границей обжитого ими мира – увидят футбольное поле, со всех сторон окружённое мрачными башнями, с глазами, безнадёжно и отчаянно глядящими в ночную пустоту. За этими зданиями, построенными по принципу паразитической тавтологии – «Ctrl+C; Ctrl+V» – выраженными сами через себя – будет пустыня. Те, кто пересекут её, скажут, что за ней – на сотни километров простирается море, впадающее в мировой океан. Но ты – никогда не имел желания удостовериться в этом на собственном опыте, хоть и возможностей у тебя будет – что ни день, то сотня. Это – слишком далеко – совсем иной мир.

На футбольном поле – не смотря на ночь – вовсю будет кипеть жизнь. Парни с голыми, мускулистыми икрами – от семнадцати до двадцати лет – будут играть в футбол, громко выкрикивая в ночную пустоту свойственные их возрасту ругательные фразы и междометия.

Вы ненадолго застынете на месте, тщательно вглядываясь в траекторию полёта мяча. Со всех сторон, вместе с вами, за игрой тоскливо будут наблюдать тысячи пустых глазниц окон, с ресницами из тор и бровями кондиционеров. Это – будет не просто игра. Это – будет метафора самой жизни. Это – будет схватка – за честь и славу. С древних времён: животные всегда решали, кто сильнее – с помощью поединков. Люди многому научились у своих младших братьев, носящих рога, шкуры и клыки. Но они отличаются от своих предков тем, что все вопросы чести – решают с помощью игры.

А мяч, как покажется, ни на секунду – не будет стоять на месте. Все силы, что были заложены в молодых мускулах и телах – будут положены на его пинания согласно правилам, которые никто никогда не говорит вслух. Гол пойдёт за голом. Удар за ударом. Победа – будет прыгать из рук в руки. И над всем эти – единственный главный зритель – серебряный диск луны. Покажется, что игроки – пинают и гонят по полю вовсе не мяч – а саму младшую сестру солнца.

Загорелый мальчик с обнажённым торсом поставит мускулистую ногу на солнце ночи. Затем – он резко перейдёт в атаку, поигрывая телом, преодолевая препятствия. Он останется один – окруженный множеством врагов, почти без шансов удержать своё серебряное солнце и забить им гол. Но с помощью обманных манёвров и пользуясь всеобщей усталостью – он будет обходить врага за врагом – сам он покажется неистощимым. Даже ребята, гораздо старше него – бессильно упадут на колени, упустив свой шанс.

И вот – он окажется один на один с вратарём. Времени у него – секунды две-три – после чего солнце ночи окажется в ногах неприятеля. Он не станет раздумывать – он будет действовать. Его кожа будет красной от циркулирующей по всему его телу, через вены и артерии его микрокосмоса, крови. Тело будет мокрым от пота – подует ночной ветерок – он точно простудится. Но – не сейчас.

Он подымит колено, взмахнёт ступнёй и ударит со всей силой и ловкостью, что останутся у него в теле. Луна попадёт в ворота. Вратарь упадёт на землю, отчаянно пытаясь остановить непредотвратимое. Но будет уже поздно. Победу одержит не команда парнишки – он один будет героем этой ночи. Он упадёт на колени – на голую землю, исцарапав себе всю кожу.

Луна исчезнет. Это – будет победа дня над ночью.

Вы снова превратитесь в людей, перестав быть немыми привидениями, ни на что не способных, кроме как – наблюдать бесконечное течение времени – и его стремительный уход в некуда.

Небо станет синим. Весь мир снов – будет синим.

Вы двинетесь с места и зайдёте в первый попавшийся круглосуточный бар – не такой, какой вам хотелось бы – но других не будет. Вы сядете за стол. Она – достанет сигарету. Закурит, сделает глоток пива и скажет шепотом одному тебе:

– Волшебно.

После этого – ты ещё долго не будешь решаться нарушить молчание, разбавленное приглушенной музыкой пустого бара, обвешенного охотничьими трофеями, сломанными музыкальными инструментами и эротическими картинами. Всю внимание будет обращено к властелину одиночества – к телевизору.

–…и у другим новостям, – прозвучит у тебя в ушах, – лидер оппозиционной фракции, известная как Жанна Шварц, была приговорена к двенадцати годам тюремного заключения, за организацию террористических акций, в последнее время прошедших по стране и вызвавших волнения среди мирного населения. Партия «Либертад», до этого момента – возглавляемая «королевой террористов» – получила статус террористической организации и была объявлена вне закона.

– Жанна? – переспросит у тебя твоё одиночество, – она ведь – твоя сестра, не так ли?! Разве, твоя фамилия – Шварц?!

– Нет. Она изменила фамилию, чтобы никто не мог докопаться до его прошлого. Все люди, болтающиеся среди опасностей – так делают.

– Так или иначе – с твоей партией покончено навсегда. Можешь больше ничего не бояться. Это – тотальный разгром. Настало наше время.

Ты грустно улыбнёшься и покачаешь головой.

– Возможно, это и так – но только на пару месяцев. Когда Жанна выйдет из тюрьмы – через два-три месяца – всё начнётся сначала. Только теперь – она будет более опытна. И на этот раз – у неё всё выйдет. То, что Либертад проиграл сегодня – значит лишь то, что завтра – Либертад победит. Когда во время выборов её сторонники одержат победу – Жанна придёт к власти над странной, свергнув все старые режимы. И тогда, как бы плохо мы ни жили сейчас – начнётся настоящий ад.

– Ты говоришь так, будто уже видел это, – с насмешкой в голосе скажет твоя страсть.

– Видел и не один раз – в учебнике истории.

Ты допьёшь своё пиво и скажешь, обращаясь ни то к своей девушке, ни то к самому себе, ни то ко всему миру:

– Рано или поздно – но наша страна получит то, что она по-настоящему заслуживает: богатство, влияние, уважение, не коррумпированных политиков, культурную нацию. Наш с тобой город – обязательно, однажды, станет центром мировой политики и вторым Нью-Йорком. Да, это будет. Но пройдёт году – вряд ли мы доживём до того момента. Да и какой ценой мы всё это получим…

Пока ты будешь вести рассуждения о будущем своей страны, ведущий продолжит сводку мировых новостей – сухим, монотонным голосом, от лица всех равнодушных и слепо исполняющих свои обязанности: насилия, ураганы, загрязнения, убийство, война, голод, порча пресной воды, потерянное поколение, детский рынок рабов, воры людских органов, народ, слепо восхваляющий своего диктатора, истребившего четверть населения своей страны.

Ты не станешь его слушать – потому что будешь заранее знать наперёд всё, что он сможет сказать.

Но какой-то бородатый мужчина в белой футболке и чёрных штанах, одиноко попивавший виски в углу и всё это время – внимательно глядевший в экран глазами, полными страха и боли – одним ловким движением руки достанет кольт, и выстрелить прямо между глаз ведущему, заставив того замолчать. Затем – всадит в экран ещё три пули, окончательно разорвав его на части.

Все девушки в баре, кроме твоей – завизжат от ужаса, а мужчины свалятся на пол, прикрыв головы руками. После третьего выстрела – мужчина с густой бородой отшвырнёт пистолет в сторону. Сожмёт зубы.

Он упадёт головой на стол и начнёт медленно пошатывать плечами, издавая стонущие звуки, прикрыв от стыда лица ладонями. Немногие – увидят его слёзы.

Ты и твоя девушка, опомнившись от страха – поймёте, что только что произошло.

– Бедный человек, – скажешь ты, – слишком многое его трогает – всё рвёт его на части. Слишком хорошим людям – нет места в нашем мире.

Кофе с сигаретами. Затем – двойная порция виски без льда. Только так – можно будет дожить до конца этой ночи – стакан за стаканом. Вы будете говорить обо всём на свете – не замолкая. И покажется, что у вас ещё есть время; что ещё есть надежда на то, что всё будет…

Домой вы придёте только к полудню. Скоро – должен прийти Бернар. Твоя любовь, хоть и устанет до потери чувств – понимающе уйдёт из дому, чтобы не мешать вам работать.

Когда он сядет на предназначавшийся для него стул – он снова начнёт свои разговоры о множественных вселенных и о свойствах разных видов горчичных зёрен. Ты высосешь из пальца десятки набросков, намечая контуры его величественной и низменной фигуре на чистовой работе, заранее понимая, что ты – всего лишь намечаешь границы, которые пересекать нельзя. А плотной чёрное пятно с лица Бернара, которое тебе всё никак не удавалось правильно изобразить – упорно не спадало.

Ещё много часов, потраченной впустую, работы.

Когда ты объявишь, что на сегодня хватит, он осмотрит твои рисунки и станет довольно кивать головой.

– А вы изменились, – скажет он, глядя на собственную фигуру, зеркально выраженную через грифель карандаша, – в чём причина? Я всё никак не могу этого понять.

– Я не так часто наблюдал за собой, – ответишь ты, – чаще – за другими. Вот изменения и накапливаются, вываливаясь однажды изнутри настоящей революцией во всех красках.

Он засмеётся.

– А вы стали более красноречивым, – и добавит, – как я.

Последняя фраза – тебе понравится меньше всего.

Бернар уйдёт. А вскоре – его заменит твоя таинственная любовь. Ты упадёшь головой на её колени, пока та будет держать в руках кружку с горячим шоколадом.

– Давай уедем, – скажешь ты, – я так больше не могу. Я умираю.

– Ты же не любишь путешествовать.

– Я тебе такого не говорил.

– А разве любишь?!

– Я не знаю!!! – почти в отчаянии закричишь ты, – я не знаю точно. Но я – теперь совсем другой человек. Я – больше не тот молодой, революционных художник, который сражался за своё признание. Мне оно совсем не нужно. Я хочу просто прожить эту жизнь, каждый день, рисуя твои портреты. Я не хочу больше современного искусства и новых смыслов – я хочу тебя.

Она будет гладить твои волосы. Ты пролежишь в тишине пару минут и, затем, продолжишь:

– Я ещё не до конца разобрался в себе. Но одно – я знаю точно – я больше не смогу выносить этот город.

– А как же твой заказчик?

– Я поговорю с ним. Я не считаю, что босс мафии – такая уж большая проблема. Я скажу ему, что мне нужно расслабиться. Мне нужно будет сделать ещё одну попытку изобразить его, когда я его не вижу, но смотрю, к примеру, на водопад, или на капли дождя. Уверен: он поймёт и отпустит.

– Хорошо-хорошо. Но ты уже подумал – куда ты хочешь поехать?

Ты пожмёшь плечами, весело и безумной улыбаясь:

– Далеко, – пропищишь ты, – а затем – ещё дальше!

Она ласково и нежно станет перебирать твои волосы.

– Ты думаешь, что там – нас оставят в покое? – как с наивным ребёнком, медленно проговорит она, – ты действительно веришь, что у нас всё получится? Жизнь – слишком печальное место, чтобы в нём – всегда всё получалось.

– Я хочу попробовать.

Ты добавишь:

– В конечном итоге – что ещё остаётся?!

Встав с её колен и подойдя к окну – ты увидишь, что небо и чад над серым городом стремятся раскрасить мир под цвет тех старых и добрых фильмов середины прошлого века. Он – и без того будет похож на тягучее желе, в котором – только чудом ещё сохранится солнце. Мир, в котором ещё будет доноситься звуки: крики, смех, призывы: «Покупай!».

Город, будто, бросит тебе вызов: «Хочешь избавиться от меня?! Спастись, убежать?! Можешь попробовать, глупец…».

Ты сморщишь брови и ответишь ему в том же тоне. Ты скажешь, что не собираешься сдаваться, сходить с ума и прочее, что делают люди, когда становятся бессильными. В эту битву – ты вступишь ещё очень давно. И вскоре – настанет время решающей схватки.

Побег Четвёртый

Вот он – парень в кафе за столиком напротив.

Знаешь, а ведь в нём умрёт великий спортсмен, который смог бы принести твоей стране золото на Олимпиаде. И всё потому, что когда он в детстве рассказал о своей мечте своему лучшему другу, тот сочувственно сказал ему, что великих спортсменов – и так уж – слишком много; и что ему – никогда не пробиться. Теперь – он топ менеджер. Он будет пить еспрессо с тремя ложками сахара и думать: «Как я ненавижу свою работу! Но, хотя бы, платят хорошо. И всё же, почему я тогда отчаялся?! Теперь, уже слишком поздно». Он ошибётся. Слишком поздно – не бывает никогда. Но как ему об этом напомнить?

Вот она – официантка, которая поставит перед тобой чашку кофе и которую ты неловко попытаешься закадрить, получая лишь дружелюбные улыбки в ответ.

Ты даже не сможешь представить, как хорошо она умела играть в детстве на фортепиано. Развивая и дальше свои таланты, ей суждено было бы стать великой исполнительницей… Но родители не дадут её мечте сбыться и отправят её на юридически, где она проучится пять лет. Затем – она возненавидит закон и пойдёт работать в ресторан, в знак протеста людской дикости. Теперь, она официантка.

Вот он – старик за соседним столиком – хоть он и вовсе не старик.

Ему будет всего сорок семь. Он уже двадцать пять лет, как будет работать в офисе. Ну, знаешь – тик, так, так, так – изо дня в день, из года в год, из жизни в вечность. Бедность, как он думал, его миновала – хоть она и не была уготована ему. В нём умер талантливый писатель, которому суждено было открыть новые материки мысли в необъятном океане литературы. У него уже было пара романов и множество новелл. Но никто не захочет брать его рукописи: «Ну, знаешь, сейчас – все пишут. Да и кому интересна твоя писанина, Извас?». На этом – всё и кончится для маленького Изваса. Как же ему захочется быть свободным от самого себя. А ведь получив сорок отказов, он упустил сорок первого издателя, который согласился бы опубликовать его. И с этого бы всё могло начаться… Но этим всё и закончилось.

Это – очень печальная кофейня. На кого в ней не брось взгляд, все здесь: музыканты, художники, поэта и бизнесмены. И в то же время: официанты, клерки, техники, продавцы обуви. И все свои таланты они зарыли в землю, чтобы хоть немного понравиться этой земле, со всеми своими уродствами и извращениями. Да что и говорить, эта кофейня – как маленькая копия нашего мира – повторяет его в точности и служит для того, чтобы обслуживать всех, кого попало. По земле будут ходить миллионы тех, кто мог бы сделать этот мир лучше, но не сделали – ничего – за что им можно будет сказать «спасибо», так как они и не сделали его ещё хуже.

А вот, среди них – ты. Ты добьёшься всего, что захочешь. Ты никогда не боялся бедности, неудач, одиночества и непонимания. Ты достиг всего в одиночку. Единственное, что тебе так и не удастся вырвать из мясистых лап жизни – это счастье. И тогда – ты будешь вынужден бежать. Идти вперёд уверенным шагом, оглядываясь назад лишь за тем, чтобы убедиться в том, что ты правильно идёшь; ведь так красиво горят мосты, когда смотришь на них через плечо. Но затем – только вперёд. Ты не станешь трусом. Ты не робкого десятка – хоть и сам поймаешь себя на том, что боишься. Ты просто будешь знать, что поражение – неизбежно. А лучший полководец всегда тот, кто знает, когда настало время отступать.

Другие – будут считать тебя трусом. Ты и сам – имеешь право так считать. Но когда настанет время – только дурак не признает очевидного, что последняя надежда – это побег.

Ты сбежишь из проклятого кофейника домой. Настанет время улетать. Но – ты слишком боишься побега. Ты пойдёшь в киоск и купишь пачку снаффа – нюхательного табака. Ты придёшь домой и раскроешь её. Возьмёшь горстку коричневого порошка с ментоловым запахом и вдохнёшь её. Первое время будет щипать, но затем – всё пройдёт. В комнате будет полумрак; глаза твои будут расслаблены. Ничего серьёзного не произойдёт – просто мысли станут яснее, а сознание – спокойнее. Это действует, скорее, как плацебо. Ты смиришься с самим собой. Вдохнёшь ещё несколько дорожек. Останется – только ждать, что же будет дальше. И наконец, появится то правдивое чувство, что изменился не мир, но ты сам. Чем дальше ты зайдёшь – тем сильнее результат – тем острее чувствительность. Это – будет очень похоже на алкогольное опьянение, но во многом – прямо наоборот. Помутнение пройдёт – и покажется, что всё стало даже более отчётливым, чем в реальности. Ты почувствуешь себя в гармонии с окружающим миром. Тебе захочется прилечь и расслабиться. Ты почувствуешь, что победишь страх. В твою голову перестанут приходить мысли. Ты и не будешь им рад. Ты захочешь быть и ничего более. Ты поймёшь, что этот мир – стоит того, чтобы жить в нём и ощутить его. Хоть это и лучше делать без помощи потусторонних веществ.

Ты станешь старше. Но ты не станешь умнее.

Ты выбросишь остатки табака, соберёшь вещи и, перекачиваясь из стороны в сторону, направишься к кораблю.

Извращения перейдёт в контратаку. Они уже будут здесь.

С собой в дорогу ты возьмёшь с собой только лучшие наброски портрета босса мафии, несколько эскизов других своих работ; и свою любовь, посыпанную надеждой и слепой верой в себя и своё будущее. Это – и будет твой ход конём. Последнее оружие, с помощью которого – можно будет победить.

– Дирижабль ждёт, сэр, – прокричит проводник.

Ты не сможешь больше медлить. Твоя любовь – уже на борту и смотрит тебя сверху вниз – с палубы воздушного монстра. Ты же – в последний раз вдохнёшь тот пьянящий городской воздух, со всей таблицей Менделеева в нём. Больше – медлить нельзя. И ты подымишься на борт, наперекор всем своим страхам. Действия табака пройдёт. И ты снова почувствуешь себя слабым и пугливым. До чего жалка человеческая натура, что ей нужна помощь растений, чтобы сделать лёгкий шаг ногой.

Воздушный шар с современными двигателями нового поколения и оборудованием, не дающим людям совершать ошибки прошлого в управлении дирижаблей – поднялся в небо – к другим, таким же, как и он, бороздящим небо. Пробки и шум город останутся там – внизу – вместе со всем твоим прошлым. И это – действительно, будет твой триумф. Город шарлатанов, убийц, воров, технократов и художников – растворится вдалеке, повторяя судьбу прошлого, неизменно гибнущего в памяти.

Вот и всё.

Так легко, как окажется – избавиться от всего, что раньше составляло неотъемлемую часть твоей истерической жизни, вечно недовольную: политикой, искусством, людьми, своим ничтожеством. Но ты – это будет означать всего лишь «ты». А за границами этого маленького слова – будет лежать только ветер, не говорившего про себя ни «я», ни «ты», ни «он», ни «они». Может быть, хоть тогда, ты найдёшь покой. Хоть и это, как и всё остальное – всегда зависело, и будет зависеть только от одного тебя.

Ты уйдёшь с обзорной площадки, вдоволь насладившись городскими пейзажами, впадающими в пустыню. На стене из перекрашенного под дерево металла – будет написано чёрным фломастером: «Лучшие идеи – всегда чужие» и снизу: «Кроме этой». У тебя в голове пронесётся мысль, что действительно – все, даже лучшие твои работы – были до этого момента лишь повторением украдены тобой у кого-то мыслей. Любая картина – это фотография, пусть и «анти». Ты поймёшь свою цель – нужно будет выйти за рамки всего и создать картины, не выражающую даже мысль. Но как это сделать, оставаясь мыслящим?

К тебе пойдёт твоя любовь, заранее довольная предстоящими событиями.

– Если честно, то я никогда не бывала за чертой города.

– А я был. Однажды, мы с моим старым другом Вооружённым Философом на машине ехали правительственные самолёты подрывать.

Она недоуменно посмотрит на тебя, ожидая разъяснений.

– Долгая история, – отмахнёшься ты, – как-нибудь потом расскажу. К чему нам прошлое?! Оно – проиграло это битву. Давай, лучше, подумаем о будущем.

– Весёлая, наверное, была молодость у моего художника, – игриво скажет она, – знаешь, а ведь я никогда раньше не занималась извращениями над землёй.

– Почему извращениями?! Мы же от них бежим. Ты, наверное, хотела сказать: «Я никогда не занималась любовью над землёй».

Он тяжело вздохнёт, улыбнувшись:

– Как скажешь, – и добавит, прижавшись всем телом к тебе – хоть, то, что я с тобой сделаю – ничем, кроме «извращений», назвать нельзя будет. Извращение – это лишь то, что выпадает из понятия нормы. А поскольку, с философской точки зрения, норма – это всего лишь обман, то получается, что все наши действия – извращения…

– Продолжай! Я сейчас взорвусь, – возбуждённо скажешь ты.

– …когда понимаешь это – так легко становится жить, – закончит она и ещё раз поцелует тебя.

– А теперь – оставь свою философию. Я – хочу быть только с тобой. И хочу, чтобы ты – была только со мной.

– Ты же знаешь, что этого – не будет никогда. Хотя, забудем и будущем. Ведь всё, что у нас осталось, любимый, это – только сейчас. Ну что, проверим ещё раз, что «художники могут всю ночь»?

– И всё утро.

Вы, целуясь, запрётесь у себя в каюте и будете любить друг друга. Я буду стараться не подсматривать. Но я слышу, что вам – хорошо.

– Следуй жизнью, любимый, – скажет она, выдыхая дым от сигарет после секса, сидя к тебе спиной, – оставь существования.

– Это – такая у тебя эйфория?

– Это – такая у меня душа.

Что здесь можно будет возразить?!

Ты закроешь глаза и упадёшь головой на плечо своей любви. И отдашься сну. Ей же – останется только глядеть во тьму, наслаждаясь одиночеством и бессилием. Но и её бессонница, постепенно – начнёт сдавать позиции. Её веки станут тяжелее этого дирижабля – тяжелее планеты – а значит, они мягко и легко опустятся вниз. После этого, у происходящего – не останется свидетелей. Только лазурно-алый абажур облаков на рассвете, проносящийся с ними наравне – замечал, как вокруг дирижабля парят ваши детские сны. И все они будут на один лад:

– Преследовать жизнь!

– Последняя надежда – это побег.

Надрыв Четвёртый

-…Возьмём, к примеру, бабочку, – скажет тебе твой новый собутыльник, по имени Бо, – с виду – красивое создание с крыльями, на котором Создатель биологическим карандашом вывел сложные и восхитительные узоры. Истинная красота природы – думают многие. Но стоит лишь поймать её, приглядеться повнимательнее, осмотреть со всех сторон – и ты увидишь противное насекомое – такое же, как и все остальные. Крылья и узоры – всё ещё есть; но теперь к ним прибавилась и противная человеку физиология членистоногих. Та же история и с мечтами. Да и со всем, что происходит в нашей жизни. Мы строим планы. Иногда, нам даже кажется, что мы можем увидеть то, что будет. Но когда приходит время присмотреться к этой бабочке… мы видим – всего лишь очередное насекомое.

– И что – разве нет никаких надежд снова увидеть эту бабочку – бабочкой – даже после того, как она стала насекомым? – неожиданно оживишься ты.

– Насекомым – она была всегда. Другое дело – можно сделать так, чтобы нас это больше не смущало.

– Как?

– Быть довольным тем, что имеем, – придёт к выводу Бо, – все извращения – вырастают из неудовлетворения собой.

Снова они, – подумаешь ты, – хоть когда-нибудь вы оставите меня в покое?!

– Однако, – продолжал твой пьяный собеседник, слегка пошатываясь из стороны в сторону, – человек – никогда не доволен тем, что он имеет – в особенности – собой, – тебе всё время будет казаться, что выпив столько, сколько Бо, человек может умереть в любую секунду, и ты будешь ждать, что вот-вот Бо прервёт сам себя на полуслове, чтобы упасть и с достоинством погибнуть, но он продолжит, – если у нищего – нет возможности не думать о пропитании – его это будет волновать сильнее, чем присутствие у него девушки или хороших друзей. Однако у представителя высшего или среднего класса – обладателя завидного ума – потребность в общении будет на порядок выше, чем довольство своим достатком. И так далее. Чем человек умнее – тем сильнее его внутренняя драма. Ведь хороших людей – найти гораздо труднее, чем кусок хлеба, что бы там не считали те, кто его не имеет. Возможно, многим покажется, что страдать от одиночества – лучше, чем страдать от голода. Но ведь человек имеет то, что имеет. У каждого – своя собственная внутренняя трагедия, друг мой! И в этой трагедии – не гибнет даже хор – потому что его нет. И каждый недоволен своим счастьем. Из этого – и рождаются извращения. Кто были те рыбы, что первыми вылезли на сушу? Смелые Вечно недовольные извращенцы. Они покорили сушу и нас вместе с ней. И сейчас – потомки недовольных рыб выпивают дрянной спирт на борту летающей лодки в середине третьего тысячелетия.

– А если найдётся тот, кто будет всем доволен?

– Они уже есть! Патологоанатомы – видят их каждый день. Тот, кто всем доволен – ничего не хочет изменить. Кто ничего не хочет – тот либо мертвец, либо лжец. Их ненавидит сама старая сука Земля, которая так любит всякие уродства и извращения. Они – скучны; они – слишком идеальны для неё. Только у извращенцев – есть право жить; только у них – есть право творить историю, какой бы они ни была.

– Дурак ты, Бо, – покачаешь головой ты, – видишь ли, история – либо неправдива, либо скучна. Зачем она сейчас, когда есть instagram, Facebook, twitter, etc.? История проиграла эту битву. Всё, что происходило, происходит и будет происходить – есть только сейчас.

Ты добавишь:

– Моя девушка – вообще говорит, что нужно остановить существование и следовать за жизнью.

– А разве ты не знал, что следовать за жизнью – значит быть полным извращенцем?!

– Чёрт возьми! Чем больше я об этом говорю, чем больше думаю над этим – тем меньше понимаю. Мне всё время кажется, что ты имеешь ввиду сексуальные извращения.

– Ты чего – меня за пидора держишь?! – обиженно стукнет кулаком по столу Бо, – разумеется – нет! Я говорю о той энергии, которая двигает этот мир вперёд и о силе, которая заставляет его меняться. Извращения – это удар в морду и писателю, что пишет нас, и читателю, что читает. Извращение – это то безумное, что удивляет нас и поражает, и заставляет сердце биться сильнее. Извращения – это чёрная дыра, в которой исчезает и материя, и свет, – тебе покажется, что Бо так возбудиться, что даже протрезвеет, – извращение – это то, что несовместимо с нормой – это то, что самое интересное и в жизни, и в книжках, и это то, ради чего, собственно, мы и живём, и читаем их. Сексуальные извращения – слишком предсказуемы – оттого, ближе к норме и недостаточно извращённы. Настоящую аномию, – его левый глаз истерически задёргается, когда правый глаз – сохранит хладнокровие и продолжит пронзительно смотреть на тебя.

Ты покажется, что из его рта вот-вот польётся пена, а в его извращённом уме возникнет желание разорвать тебя на части. Ты уже заранее начнёшь думать, что будешь делать в таком случае. Но этого, к счастью – пока что не происходило.

–…Настоящую аномию – может совершить – только по-настоящему благородный, этичный и во всех смыслах – скромный человек. Можно привести в сравнение Дориана Грея – но он больше сексуальный маньяк. В этом деле – мне по душе больше Ленин, как известно, знатный дворянин, учёный и социолог. Или Энгельс – ещё один коммунист-миллионер. А вот вы – знаете, кто я?

– Нет, – тихо ответишь ты от страха перед своим новым знакомым.

– Я – раньше был школьным учителем, пока не подсел на алкоголь и героин, – взял себя в руки Бо и последнюю фразу – произнёс, понизив голос, – Знаете, что значит «beau» с французского, – спросит урод Бо, – знаете?

– Не знаю.

– Знаете? – продолжит урод.

– Не знаю и знать не желаю.

– Ну и зря, – скажет он и покажется тебе ещё более уродливым.

Он упадёт головой на стол и окунётся в сладкий алкогольный сон, с менее приятным пробуждением, окончив тем самым давешний разговор об извращениях и аномиях. Хоть и его поднятый шпилем вверх указательный палец левой руки – и будет напоминать тебе, что как только его хозяин будет в состоянии – он продолжит свою речь, ставшей, вскоре, названием одной из твоих картин: «Извращения – это двигатель». Что правда, эта картина – будет одной из тех работ, которые ты станешь рисовать – только ради заработка. Ведь вторая самая важная твоя работа в твоей жизни – это портрет Бернара. Ведь первая – ты сам будешь помнить, какая.

Ты возьмёшь Бо за его гордый палец и опустишь его вниз. Затем – ты вернёшься обратно в свою каюту полулюкс.

Там: ты увидишь свою любовь спящей. Ты ласково прошепчешь её на ухо:

– Ты – причина всех моих эндорфинов в крови. Без тебя – я не знал бы счастья.

Ты увидишь, как она улыбается тебе сквозь сон. Уголки твоих губ – тоже медленно направятся вверх. Всё было бы хорошо, если бы твой взгляд не упал на аварийный реактивный рюкзак в углу каюты. Мрачные мысли пронесутся у тебя в голове – но ты быстро прогонишь их.

Наконец-то, ты будешь счастлив.

Но как быстро пролетает счастье, доставшееся так легко.

В этот же миг: в комнату ворвутся несколько огромный мужчин в смокингах. От их грубых движений и угрожающих взглядов – твоя девушка резко проснётся и недоуменно начнёт глядеть по сторонам. Ты попытаешься защититься. Но противники застанут тебя врасплох, одним ловким движением сбив тебя с ног, повалив на пол, скрестив твои руки за спиной и прижав тебя тяжелым коленом.

– Так-так, – ехидно насмехаясь над твоим положением весело проговорит один из них, – вижу: голубки и подумать не могли, что их миленькое гнёздышко может стать лёгкой мишенью для коршунов.

Он засмеётся над своим остроумным сравнением.

– Что вам надо?! – зло прокричишь ты в пол, – знаете, кто я? Меня защищает сам Бернар…

– Именно поэтому – мы и здесь. Видишь ли, дорогуша, дни старого льва – приходят к концу. Это закон природы: сильный съедает слабого – старого сменяет молодой.

– Вы за это поплатитесь. Вы знаете, что весь город находится под Бернаром и…

– Хватит этих пустых разговоров, – грубо прервёт он тебя, – все джентльмены удачи согласились с тем, что Бернару – пору в декрет. Бернар – пришел к власти недостойно – как шакал. Как шакал и подохнет. Мы – гордые люди и не потерпим такого варварства.

Ты засмеёшься от иронии, но никто тебя не поддержит.

– Ладно… ладно… А зачем вам я?!

– Как будто вы не знаете, «импресарио», – легко засмеётся твой собеседник, уловив шутку, которую никто кроме него, не заметил, – хватит задавать глупых вопросов.

Но увидев твой недоумевающий взгляд, он раздражённо закричит:

– Где ключ???

– Какой ключ?!

– Который он прятал у тебя. Не претворяйся дураком – мы знаем, кто ты, художник. Зачем ему ещё было приходить к тебе каждое утро, ещё и заботясь, что бы об этом никто не узнал?! Где он?

– Я просто рисовал его портрет. У меня с собой несколько его зарисовок. Можете посмотреть – у меня нет никакого ключа…

– Это вы всё подстроили. Старый лев решил воспользоваться своим тайным оружием. Не тяните время – вам же хуже будет – как будто мы не знаем, зачем вы покидаете город.

– Я убегаю от своей сестры. Знаете, Жанна – лидер партии «Либертад»…

Страшный человек, с которым тебе придётся говорить, пронзительно засмеётся, заставляя затыкать уши всех находящихся в радиусе десяти метров. Он будто будет атаковать разумы врагов через самый уязвимый к ним путь. Так же резко замолчав и сменив выражение лица на серьёзное и решительное, он щелкнет пальцами и скажет:

– Не хотите по-хорошему?! Так будет вам по-плохому!

Дальнейшего развития событий – ты не станешь дожидаться.

Ловко вынырнув из-под расслабленных объятий громилы, ты так же элегантно проскользнёшь через прочих бугаев, не предвидевших такого поворота событий, а значит, заставленных врасплох.

Схватив реактивный ранец, ты пулей вылетишь из каюты, опустошив ум, терзаясь лишь двумя мыслями: «Как бы выжить?» и «Что делать дальше?» – ты пробежишь по коридору. Незваные гости – быстро будут догонять тебя, крича в спину неразборчивые проклятия на каком-то азиатском языке. По дороге – ты успеешь накинуть на плечи последнюю свою надежду на спасение. Ты подбежишь к краю обзорного мостика. Обернёшься назад – на стремительно догоняющих тебя демонов. Затем, ты перебросишь себя через ограждение.

Несколько секунд – ты будешь находиться в свободном полёте. Но стоит тебе только активировать ранец, как ты взлетишь в небо, держа под контролем немудрённую конструкцию, однако, с угрожающе ограниченным запасом горючего. Ты подлетишь к дирижаблю, стремительно отдаляющемуся от тебя; и ты увидишь людей в смокингах, достающих пистолеты и готовившихся к выстрелу. У одного из них – в руках будет твоя девушка. Она закричит:

– Спаси меня!!!

Они начнут стрелять в тебя.

При всём желании и врождённой смелости – ты не смог бы одолеть нескольких вооружённых громил – хорошо, что ты будешь понимать хоть это. С тяжелым сердцем – ты скроешься за облаками, а затем – медленно станешь двигаться к земле. Только когда почва под твоими ногами станет твёрдой – ты упадёшь на колени, откинув от себя ставший бесполезным ранец и закричишь вслух на самого себя:

– Что я наделал?!

В действительности – ты спасёшь себе жизнь (на долго ли?). Ты сам будешь прекрасно понимать, что не смог бы спасти свою любовь ни с помощью дюжины олимпийских богов, ни даже с помощью десяти тысяч индийских.

Всё кончится довольно трагично; всё произошедшее за этот день – покажется тебе столь невероятным, что ты не испытаешь по этому поводу никаких чувств. Ты поймаешь себя на том, что тебе – абсолютно всё равно, что твоя любовь находиться в руках у самых опасных людей города. В конечном итоге – ты всегда будешь чувствовать себя одним во всём мире.

Тело и ум твои – будут опустошены, как космос. Ты сможешь лишь пустыми, непонимающими глазами осматривать простиравшееся во все стороны поле вокруг тебя. Вся боль утраты – обрушиться на тебя гораздо позже, когда любые действия, даже угрызения совести – будут бесполезными. Но в тот момент – ты будешь идти вперёд, не особо задумываясь, что ищешь там и куда собираешься попасть; с пустыми глазами, с раненным сердцем.

Вечно убегать; вечно скрываться.

Внутри тебя – будет буря из слёз, пока снаружи – будет ясная погода. Как бы больно ни было – тебе придётся признать: ты – можешь только убегать.

А пока – ты будешь идти по этому полю, в растерянном одиночестве, в невиданной тоске; вперёд.

Всемирное Движение №5

Ты сделаешь первые шаги в неизведанный мир. И каждое новое движение – предаст тебе всё больше стойкости; если не телу, то решимости. В то же время, ты испытаешь трепет перед всем, что окружает тебя: перед травой, землёй, камнями и облаками. Подобные чувства настигали раньше пионеров новых земель, когда земля была стара и ещё не изведана.

Конечно, земля под твоими ногами – уже давно будет истоптана, занесена на карты и продаваться в ближайшем киоске по доллару за метр квадратный. Но ты – человек, который всю жизнь проживёт в своём замкнутом мирке; и для тебя – эти земли и чувства будут сравнимы с высадкой на другую планету.

Ты окажешься в маленьком городке. Ты увидишь совсем иных людей. Ты остановишься у какой-то добродушной четы с тремя детьми: двумя мальчиками и девочкой. Ты увидишь, как они живут и тебе сложно будет представить, что это происходит с тобой.

Во дворе из дома – ты увидишь, как мальчик коротает время, совершая самоубийство с помощью водяного пистолета, стреляя себя в рот. После того, как он покончит со всеми своими тревогами в этой жизни, мальчик запрыгнет на мотоцикл дяди и помчит навстречу ещё неизведанному; вода, как кровь, будет стекать по его губам, щекам, шее и подбородку. И ты даже не сможешь представить, что должен чувствовать по этому поводу: ничего, плакать от тоски по утрате волшебства или смеяться над дураком до слёз.

К тому времени – ты уже давно поймёшь, что этот мир – не создан для того, чтобы лучшие из людей чувствовали себя в нём счастливыми и правильными. Всё тебя будет мучать – всё бросать в дрожь и доводить до слёз.

Ты будешь становиться старше с каждой секундой; чем дальше ты зайдёшь – тем сильнее в тебе будет кричать твоя внутренняя трагедия. И от этого – действительно захочется и смеяться, и плакать; а лучше просто сесть и ждать дождя, время которого настанет уже через несколько минут.

И ведь магия – медленно будет проникать в твою жизнь – в твою и во все наши. Но она исчезнет, когда ты вспомнишь про свою любовь и поймёшь, что давно уже пускаешь слёзы вниз. Другие не заметят её, как и всё остальное, что будет происходить вокруг. И тебя – никто не заметит и не обратит своё вечно рассеянное внимание.

Но тебе – будет известна правда. И не важно, сколько сгорит звёзд, а душ будет сброшено в преисподнюю; сколько дел будет заброшенно на полпути, а детские грёзы – отправлены ко всем чертям в тартары – твоя жизнь на этом не кончится; и тебе полезно будет это запомнить. Пусть старый ты – упадёт с того дирижабля и разобьётся вдребезги. Но пусть на землю ступит новый ты – спасшийся от смерти, хоть и потерявший свою странную любовь, как это уже бывало раньше. Но уничтожишь все эти мгновения в слезах дождя забвения.

Ты давно уже будешь знать, что он что-то скрывает. Наконец, покинув его, ты сможешь увидеть это. Наконец, ты сможешь это выразить – пусть и не вслух. Скрывалось: за ним, за домами, за всемирным движением, превращающим город в глагол… Только тогда у тебя появится возможность понять то, что ты видишь. Ты перестанешь зависеть от всех этих извращений. И тебе откроется твоя собственная история. Ты пойдёшь путём осознания этого мира, который лежит за правдой и справедливостью.

Ты поймёшь всё сам.

И если и можно будет как-либо назвать его, то я бы сказал, что это: «любовь к жизни». В ней нет: ни зла, ни добра; ни правильности, ни ошибки – одновременно.

Но ты, конечно же, сможешь использовать какие угодно слова для выражения вечности – уж прости скромного литератора за его наивность и любовь к метафорам. И ты ведь – не очень будешь любить все эти смыслы, замкнутые в строчках, как в тюремных камерах, не так ли?

Действительно – зачем они, когда есть холст, кисти и краски, купленные на последние, что останутся у тебя в карманах. Зачем нужны слова и буквы, когда есть возможность ничего не говорить и всё показывать?! Не буду тебе мешать – я ведь стараюсь как можно меньше встревать в твою жизнь; ведь пресловутая «Игра в бисер» – у каждого своя, верно? И мы играем в неё прямо сейчас, хоть это и выглядит так, будто и ты, и я играем сами с собой, находясь по разные стороны занавеса; и мы будем играть до самого момента, пока не встретимся и не погибнем вместе.

Мне не захочется мешать тебе – ведь я вижу, как много у тебя работы. Поэтому, я просто предпочту испариться, как делал это уже не раз, стоило твоим глазам на краткий миг только уловить мой полёт. Ведь это – будет твоя жизнь – и я здесь совсем не при чём.

Ты посмотришь на холст. И ты, наконец-то, спустя столько месяцев, знаешь, что делать.

Как нарисовать портрет тайного лидера этого мира – человека, настолько высокого, что при желании он смог бы пролезть через собачью дверь?

Как нарисовать мир, который принадлежит ему, восстал против него и уничтожил? – города, затерянного в сонном чаде своих заводов и выхлопных газов машин, которые запечатлены в вечности в дневных снах его поэтов, музыкантов и художников.

Портрет Бернара – должен быть равен самому Бернару и его миру.

Да – ты поймёшь, что нужно делать. Хоть я и знал, как всё будет с самого начала – всегда интересно, какими путями ты придёшь сюда. Так преступай же – чего ты ждёшь?

Ты будешь работать весь вечер. Затем – всю ночь. А под утро – пустота примет свою окончательную форму. Портрет Бернара будет готов; и это – будет вторая по значительности твоя работа, которую ты нарисуешь за свою долгую жизнь. Критики сойдутся во мнениях, что в этом облике есть часть того, что есть в каждом из нас; а общий смысл работы стремится к бесконечности – каждый раз бросая взгляд на эту картину, которая появится в музее современного искусства имени тебя только через полвека – каждый находит часть самого себя. Именно это – и будет великий Бернар.

Ты будешь смотреть на свою работу; у тебя не будет сил отвести от неё глаз. Затем, ты услышишь, как кто-то робко стучится в твою дверь; а затем – ещё более нерешительно – в комнату зайдёт хозяин. Мужчина в клетчатой рубашке с пятнами, сгорбленной спиной, длинной бородой и грустным взглядов предложит тебе остаться здесь, если ты хочешь, так как ты покажешься ему честным, порядочным человеком.

– Можешь работать в моём магазине. Мы уже давно ищем нового сотрудника. Места у нас много и тебе будет комфортно жить здесь.

– Спасибо, – скажешь ты, смущённо улыбнувшись от искренней благодарности, – но я не могу. Меня ждут дела в столице.

Хозяин дома нахмурился.

– Я слышал, что дела там – совсем идут неладно. Многие уезжают оттуда. Вы – первый из тех, кого я видел, хотите попасть туда в такое время.

– А что там?

– Революция, говорят.

Ты вздохнёшь.

– Понятно. Но мне действительно нужно обратно в город. И если вам не сложно, как бы мне лучше добраться туда?

– Я отвезу тебя до окраины на своей машине. Но в город – я не поеду. Говорят: попав туда – оттуда больше не выедешь.

– Я готов. Если можно, прямо сейчас.

– Даже не позавтракаешь?! Леня напекла блинчиков.

– Я не голоден. Я поем на месте.

Хозяин бросит восхищённый взгляд на холст, стоящий на стуле в углу твоей комнаты. После – понимающе кивнёт и жестом позовёт за собой. Ты возьмёшь холст и выйдешь во двор, где заведённая машина распахнёт перед тобой двери.

По дороге – ты станешь рисовать по памяти рисовать портреты каждого их членов приютившего тебя семейства в своём скэтчбуке; чёрным чернилами, используя только прямые линии разных размеров и десятиградусные дуги.

Когда машина затормозит на одной из широких и пустых улицах окраин города, ты вырвешь пять рисунков их скэтчбука и вручишь их водителю в знак благодарности. Тот с радостью примет подарки. Тогда, ты оставишь ему и картину, рассудивши, что вряд ли Бернару теперь она нужна. Хозяин даст тебе немного денег, крепко пожмёт тебе руку, пожелает удачи и затем – исчезнет в пустоте дырявой дороги. Ты же – направишься в город.

Этого короткого путешествия – вполне хватит для того, чтобы ты соскучился за всем, что ты когда-либо знал. Короткий вояж – всё равно приключение. И ты вряд ли будешь делать то же, чем ты занимался, когда был прежним. Да и зачем? Хоть и чувство надорванности в твоей душе – ещё долго не будет покидать тебя.

Впереди – будет дорога. В её конце…

Разоблачение Шестое

Ты подумаешь, что чашка кофе в полночь на кухне «хостела» или современной коммуналки – не такая уж плохая идея. Затем, ты поймёшь, что это – отличная идея, не смотря ни на что – прочь утомительный сон. Ты сделаешь глоток крепкого, чёрного напитка, в который раз перечитывая надпись на стене с потрескавшейся зелёной штукатуркой: «Всё, что было до меня – забудь жизнь – это море – ща поныряем». Надпись настолько же маленькая, насколько загадочная. Ты подумаешь, нужна ли после «забудь» запятая? Наверное, нет.

Вокруг тебя натюрморт: девушка, то ли сомнамбула, то ли полуночник, в одних трусах и безразмерной майке станет закидываться снотворным, запивая его остывшим чаем; она попытается завести разговор с тобой, но ты вовремя поймёшь, что для неё – ты уже снишься, а потому – направишь её обратно в кровать просыпаться обратно в сон.

Ты же в ту ночь – спать будешь совсем мало; впервые сомкнув глаза далеко за полночь – проснёшься на рассвете. Ты усядешься на краю кровати и повернёшь голову в сторону балкона, где будет стоять парень с гладкой причёской, в чёрной футболке и зелёных шортах. Он будет смотреть на рассвет сквозь свои оранжевые очки. «Мне нравится смотреть на небо в них». Конечно, в реальности – оно будет не таким уж и красочным, не настолько уж и завораживающим. Но реальность – это всё, что у тебя останется. Все эти вещи – действия из быта – будут составлять её и угрожать ей тем, что ничего кроме девушки со снотворным в полночь, и парня в очках на рассвете – не будет.

Город опустеет. Люди будут покидать его семьями. Все выходы из города будут забиты машинами, автобусами и пешими беженцами. Но всё, на самом деле – будет не так уж и плохо. Те, кто останутся здесь – мечтатели, романтики, храбрецы и безумцы – не сильно будут отличаться друг от друга.

Затем, ты захочешь совершить открытие. Путь и не научное, но магическое.

Ты выйдешь из «хостела» с единственной целью – наблюдать – как будто иных целей в этой жизни у тебя не останется. Ты скажешь себе, что не вернёшься обратно, пока не поймёшь самого главного и самого очевидного, проскользнувшее у тебя сквозь пальцы; но поймав которое думаешь: «Как это можно было не понимать раньше?!».

Ты окажешься на старом вокзале, где давно уже не будут останавливаться поезда с пассажирами, а стоять будут только углевые составы, прибывшие с севера. В ржавых, старых грузовых вагонах – ты увидишь целый мир, случайно возникший и застывший на застарелой металлической поверхности этих впадин с углём. «Три птицы возвращаются домой в лучах гибнущего солнца»; «огромный маятник мечтает о Фуко в объятиях лунной пустоты»; «голубка поёт песню самоубийце и тот решает всё же…». Все эти абстрактные истории возникнут случайно; и смысла в них будет столько же, сколько воображения и смотрящего, так как кому ржавчина да коррозия; а для кого – необъятные и волшебные миры. Это картины, где холст – мир; краски – мы; а кисти – время.

Все эти образы и смыслы – возникнут у тебя в голове; они выйдут из твоего сознания в процессе самых невероятных размышлениях. Хотя, известно, что ничего не приходит и не возникает в мозгах у людей просто так – ничего само там родиться не может – только новые комбинации из уже виденного.

Возможно, в тот миг – ты станешь сумасшедшим; вполне вероятно, что ты – уже давно таковым был, если зашел уже так далеко в путешествии по страницам своей книги.

Но более вероятно, что ты – всего лишь смотрящий. Ведь другие увидят в разнообразии миров – лишь уродство ржавчины; а ты же – сможешь заглянуть куда дальше. И всё это – люди увидят на твоих превосходных полотнах, заменивших тебе реальность. Люди будут восторгаться ими. Но искусствоведы поймёт: все эти множественные работы – были лишь ступеньками, которые ты преодолевал на пути к своему главному шедевру, потрясшему весь мир. И с каждым днём – ты будешь становиться всё ближе к нему.

Бархатное пёрышко падает на рельсы, где на него уже движет многотонный состав, с разъярённым лицом локомотива. Поезд заглотнёт его своей тяжестью и скоростью. Но лёгкость пера одолеет тяжесть. Оно вылетит из-под вагонов и ветром устремится к небу, невредимым.

Ты будешь наблюдать это куртину. Затем, развернёшься и зашагаешь прочь.

Ты поймёшь, что всё, что тебе нужно – это глоток «Вечной Жизни».

Коктейль «Вечная Жизнь» будут подавать в баре «Камю`изм» на проспекте Гроссесштрассе, 46. В нём: всегда играет громкая музыка, изрядно поднадоевшая старику, живущему этажом выше. Когда ты зайдёшь в бар, он как раз будет заниматься медитацией, пытаясь вспомнить название таинственного предмета, неизвестно как оказавшегося у него в туалете. В голове у старого вдовца, на десять лет пережившего своего внука будет идти ненавязчивая бегущая строка мыслей: «Нечто среднее между молотом Тора и копьём Валькирии – что же это?». В следующий же миг – он широко раскроет глаза и закричит громче музыкантов этажом ниже, окончательно подорвав нервы посетителям, за что хозяин бара попросит своего соседа сверху не шуметь после полуночи:

– Валькирия! Тор! Это же – вантуз – да! О, да! Тор! Валькирия! И вантуз.

В том же баре будет сидеть утомлённый веком учитель истории, с которым ты однажды познакомишься на собрании философского клуба, куда приведёт тебя один раз Вооружённый Философ и куда ты продолжишь ходить по причине бесплатного чая с печеньями, а вовсе не из-за компании сумасшедших, которых – и в остальной твоей жизни будет хватать.

Школьный учитель в соответствующем ему пиджаке – методично, со знанием дела, будет попивать через трубочку молочный коктейль. Напротив него – будет сидеть его непутёвый брат близнец в типичном виде байкера а-ля стереотип, не снимающий тёмные очки даже в подвальных помещениях. В левой руке он будет сжимать горлышко початой бутылки с виски, представляя, наверное, что это курица, которой был намерен свернуть шею; в правой – стимер. Имея идентичные лица (даже идентичную щетину) они будут походить на доброго и злого жителя параллельного мира, случайно встретившие друг друга в этом баре, на названном проспекте, где будут подавать «Вечную Жизнь» и где ты будешь её пить и наблюдать за миром.

Они о чём-то усердно будут перешёптываться между собой. Лишь бы не молчать – быстро догадаешься ты. Сквозь волны японского шугейза, наполнявшего для этих мест пустоту – до тебя будут доноситься неоновым свечением отрывки из странного диалога однояйцовых братьев с полярными судьбами, извращённых обстоятельствами:

–…возможно, большой ошибкой было поворачивать в ту сторону, – задумчиво станет объяснять байкер, – так или иначе – я ни о чём не жалею. Это, попросту – бессмысленно. А если меня и замучает совесть – то я всегда имею при себе вот это, – он театральным жестом продемонстрирует брату стакан с виски, после чего, до дна опустошит его.

После этого героического глотка, победивший в неравном бою свою совесть – станет смотреть на мир вокруг себя так, будто познает истинную его сущность.

– А как там твои ученики? – поинтересуется он.

– Всё плохо, – ответит учитель и поправит свисающие с носа очки, – кофеин, в последнее время – стал одним из крупнейших кулинарных мейнстримов; особенно – среди молодёжи. При этом, со всеми вытекающими последствиями. Смокинг брейки – с которыми я только-только научился бороться – самая меньшая из зол.

– Молодёжь совсем сбилась с пути.

– Так теперь ещё – эти кофе брейки; против них – нет никакой управы. Вот как им противостоять?

– Не знаю; не запрещать же, в самом деле, кофе?

– А стоило бы. Народ становится всё более нервным и меланхоличным. Не зря всю эту ересь в средние века называли «чёрной желчью».

– Ну да. Мои пацаны – дети гаражей – и те нормальнее будут.

– А надписи на стенах! Помнишь граффити с письками, закорючками и каракулями?!

– Ну?

– Так они вымерли! Вместо них, каждый день, как я иду в школу, я читаю красным выведенные строчки: «Кто мы?», «Откуда мы?», «Куда мы идём?», «Кто ты?», «Кто я?». Ты даже не представляешь, как это выводит меня из себя – я на грани нервного срыва.

– Жуть – это современное хулиганьё.

– Я не понимаю: что с этими детьми не так? Они разговаривают со взрослыми, которые лет на двадцать старше них.

– А это не их родители.

– Представь себе – нет. Просто друзья, которые старше тебя в два, в три раза! Они сидят с ними, пьют свой кофе; и ведь девочки – тоже. Они понимают, чем это грозит им?! Я никак не могу понять.

– Это только в этом городе, – покачает головой байкер, – в соседних городах подростки продолжают курить, говорить только со сверстниками и разрисовывать письками все, что видят вокруг.

– Я думаю уже о том, чтобы переехать.

– Сейчас многие так делают.

– И я их понимаю. Вот только не знаю – куда?

– Когда я впервые сбегал из дома – я тоже не знал, куда податься. А потом – как-то само собой всё наладилось. И посмотри на меня теперь, – он широко разведёт руками, чтобы брат мог лучше его разглядеть, – всё лучше, чем продолжать учить этих недоносков, которые направо-налево цитируют Маяковского, парят вейпами, крутят стимеры и пишут на стенах свои ужасные стишки.

Ты давно уже заметишь, как кислотные рисунки, оккупировавшие городские окраины – станут бурной струёй просачиваться в центральные районы. Даже полицейские башни, с их устрашающей архитектурной тавтологией, подверглись непреодолимому арт-обстрелу.

Несмотря на это, ты заметишь вокруг себя атмосферу гнетущего разрыва между центром и окраинами. Их последние сходства превратятся в основные их различая. И там, и здесь – будет царить абсолютная анархия. Полицейские башни, растущие в каждом квартале – окончательно потеряют последние крохи своего влияния и значения. Город, несмотря на всю свою гордыню, станет одиноким и избитым; страдающим от многочисленных неврозов со смещённым центром тяжести.

Его постоянно будут мучать кошмары.

Ты допьёшь свою «Вечную Жизнь» и посмотришь на дно стакана. В нём – будут две тоненькие трубочки. Ты поймёшь, что насладиться вечностью можно только тогда, когда есть с кем её разделить. А сидеть одному за барной стойкой со стаканом в руках – в этом будет гордость – но не будет никакого смысла и человеческого счастья.

Ты выйдешь из бара. По пути – пройдёшь сквозь призраки дворов. Окружённый внутренними лицами жилых домов, космос заброшенных детских площадок откроет перед тобой свои двери. Ты забредёшь в совершенно незнакомый тебе район; и остановишься под навесом одного из киосков, чтобы выпить кофе, послушать музыку и оглядеться вокруг. Ты услышишь разговор двух незнакомцев, стоящих за стойкой кофейного киоска; пьющих еспрессо и дымящих сигареты.

–…так же возможно, что всё это, – он многозначительно взмахнёт рукой, указав на все предметы вокруг, – лишь проекция реальности…

– Что ты хочешь этим сказать?!

– Если ты посмотришь в зеркало – ты не увидишь себя. Ты лишь краем глаза сможешь заметить, как ты выглядишь – всего лишь проекцию твоей внешности. Но это – будешь не ты. Это – пустая оболочка. И всё, что ты можешь увидеть вокруг – та же «натура морта» – антураж, за которым природа прячет свой позор.

– Почему позор?! – возмутиться его собеседник, – мы – живём в лучшем городе на Земле. Нигде, повторяю, нигде ты больше не встретишь такого удивительного места. Здесь – нам платят в три раза больше, чем, – он неопределённо махнёт рукой в сторону, – сам знаешь, где. Разве можно, в таких замечательных условиях, быт чем-то недовольным?!

Он постучит пальцем по сигарете, стряхивая пепел; сделает ещё один глоток остывшего кофе и бросит окурок на землю.

– Зарплаты здесь – отличные. Вот только – заметь, в любом деле есть это вредное «вот только» – вот только ни на что путное эти деньги потратить нельзя. Казалось бы – дают много. Но ведь за продукты берут ещё больше.

– Это да, – печально кивнёт пару раз его собеседник, отводя глаза в сторону.

– Последние деньги уходят на то, что бы забыть, что денег нет – так было всегда; так есть и теперь. И всё равно: в нашей с тобой метафизике – есть что-то проникновенное, что-то настоящее…

– Хрень всё это, – сделает вывод его собеседник, отправляя скомканный бумажный стакан в мусорный бак, – признай.

Тот снова грустно вздохнёт.

– Да.

– Ещё кофе?

Он посмотрит по сторонам: бетон, асфальт, горизонт, с медленно подающим в чёрную пустоту синим небом. Он ответит:

– Да.

И больше – ничего не станет говорить. Его спутник улыбнётся и скажет своему метафизическому другу:

– Это то, о чём мы мечтали. Но не то, к чему мы стремились…

На этой ноте – ты покинешь их и снова собьёшься с пути. Ни с одним из них тебе больше не суждено будет встретиться. Вокруг: всё будет пропитанно теплотой летних ночей, со всей их мягкостью. Дома будут полны спокойствия; небеса затянет вечерней дымкой. Тебе захочется передать всё это словами. Но затем, ты вспомнишь, что ты – не поэт. Тебе переполнит дух. А значит – останется только показать.

Совсем недавно до того – ты решишь покончить со всеми наркотиками, до этого, составляющими обыденную картину твоей жизни. Ни кокаин, ни снафф, ни даже кофеин в больших дозах – больше никогда не попадут тебе в кровь. Ты почувствуешь депрессию. Ту самую, от которой многие сходят с ума и начинают мечтать о виселице. Но ты будешь лечить подобное подобным. И полное отсутствие эндорфинов в сочетании с мрачностью небес – ты перемешаешь со всеми тревогами этого мира. Ты переживёшь депрессию. Но это будет – очень нелегко.

Проходя по давно знакомому тебе кварталу ночью, ты заметишь, что из сотен окон дома – только в одном будет гореть свет. Ты услышишь, как пьяные подростки во всю глотку поют популярные песни, перебивая самих себя матами и пиная ногами пустые бутылки. Но вскоре – их голоса смолкнут. Последний свет в доме погаснет. Ночную тишину будут разрывать лишь надоедливые и шумные моторы редко проезжающих мимо машин. Свет неоновых рекламных вывесок в ночной темноте будет перекликаться с лунным светом, выглядывающим из-за облаков и падающим на смутные силуэты деревьев, кустов, домов, длинных дорог…

Придя домой, ты ещё сможешь созерцать ночных странников, которые смогли найти себе место в этом мире только под луной. Ты – совсем не главный герой этой истории. По крайне мере, в тот миг – ты нисколько не почувствуешь этого.

Старик, который вместо слов сможет издавать лишь какое-то рявканье – да и то у него получится совсем плохо. Его будут и не любить, и не призирать. Он просто будет. Здесь. Всё его лицо займут морщины: странные овраги и курганы непривлекательной даже для мух плоти, больше походившую на ходячую объёмную карту Тибета, чем на избитое временем людское тело. Он всегда будет держаться стойко – даже когда станет валиться с ног. Не останется в этом городе бродяги, который не видел бы его пьяным до смерти; но никто и никогда не увидит его потерявшим достоинство, даже в самые трудные из времён.

Он появится на миг перед твоими глазами. А затем, так же неожиданно и бесследно, исчезнет.

Его место займёт толстяк-полуночник, только что познавший истину; ты поймёшь это по его глазам, излучающим свет мудрости и спокойствия в темноте. Ни один вопрос – не тревожил его. А это – почти, что познать истину. Ты отвернёшься от него; а он – продолжит смотреть в пустое тёмное небо, сколько позволит ему подбородок.

Чёрная фигура с револьвером в руках застынет в проходных вратах, затаившись, дожидаясь чего-то. Может быть, он придёт и по твою душу? Если это так, то волноваться – не уже никакого смысла.

Фигура исчезнет так же быстро, как и появится. Появится другая, которая попытается скрыться от неминуемой смерти. Оставаться не месте – будешь только ты, смотритель. И призрак вновь вынырнет из тени, выпрямив руку. Он будет стрелять разумом и убивать сердцем – а не жалким пистолетом.

Выстрела так и не последует. Очевидным останется лишь то, что история, начала которой ты не узнаешь никогда – только что кончится на твоих глазах.

Есть несколько способов выстроить картину города в своём сознании. Он – будет состоять из извращений – аномий. Он не захочет и не сможет подчиниться правилам, смыслы которых для него – слишком абсурдны. Город состоит из ряда волн, которые ощутить можно впав в некоего рода транс; делать это можно и днём, и ночью – но в зависимости от времени суток – результат будет разным. И в особое время ночи, впавшие в этот транс – смогут прикоснуться в самым сокровенным и интимным уголкам кислотной культуры, в которую медленно, но верно – будет скатываться наша нация.

Многие извращенцы верят, что транс достигается культурой наркотиков; они ошибаются – есть и другой путь. Наркотики ведут к свету в конце тоннеля, который проходит каждый, кто жил когда-либо на земле. Многие не понимают извращенцев. Они сами не понимают себя. Но ты – будешь жалеть их – так как сам когда-то был одним из; и ты, как никто другой, будешь знать – иногда, свет в конце тоннеля – нужно чем-то поддерживать; иначе: пустота и мрак. И если у человека нет сил – держат этот свет нужно хоть чем-нибудь.

Ты снова почувствуешь невыносимую лёгкость всей скуки этого мира. И куда от неё деться?! Можно – только падать вниз, до дна, чтобы оттолкнуться от него и взлететь. Хоть это и будет трудно. Но слабость – слишком дорогая роскошь. Путь истинного извращенца лежит в великой силе преодолевать всякую потустороннюю волю, ходить без костылей, выдерживая вес собственного тела – только своими двумя.

Ты уйдёшь. В твоём окне погаснет свет. В то утро – тебе приснится твой город. Сон, который ты забудешь прежде, чем успеешь записать; но который подарит тебе бесценный краткий миг понимания. Ты испытаешь это чувство в следующий раз – только когда закончишь свой истинный шедевр, глубину которого никто не познает до конца и не сможет повторить ни один художник на Земле.

Но всему своё время. Пока: ты – слишком молод. И пока – у тебя будет ещё шанс свернуть в другую сторону. Но извращения – уже зовут тебя.

Надрыв Пятый

На разных этапах своего пути – те придётся иметь дело с разными людьми

Поль будет сидеть прямо напротив тебя, глядя в некую воображаемую точку у тебя за затылком; о сигарилле между указательным и средним пальцем – он, кажется, совсем забудет. Некоторые люди сочли бы повисшее между вами молчание – неловким; но ты никогда не понимал: что плохого в тишине?!

История о том, как вы встретитесь – совсем не из ряда вон; в какой-то миг, стоя на светофоре между первой и второй улицей, никуда особо не торопясь, ты случайно заметишь кондитерскую, о которой будешь хорошо наслышан из рекламного поста в соцсетях. Ты просто решишь зайти внутрь; в зале: посетителей не будет, а пекарь-кондитер-бариста – окажется твоим старым знакомым по имени Пьер.

Ему нравятся оригинальные идеи; больше всего в этом мире он ненавидит: приторные пирожные и коррупцию. И вся сфера его интересов кончается на сладостях и политике. Правда, ты запомнишь его болтуном; а сейчас – он молчит. Ты начнёшь беспокоиться и прокручивать у себя в голове массу идей для начала разговора. Но боже: как это трудно!

– Ты ведь не коренной житель, – начнёшь ты, сделав глоток кофе, – мы с тобой – давно знакомы; но я не знаю о тебе ничего.

Он улыбнётся.

– Ну, коренной-некоренной – это вопрос философский. Сам я – уже семнадцать лет как штруделя кручу здесь; а родители мои… А, впрочем, родина – она там, где за спиной и в сердце тепло.

Он предложит тебе свои новые конфеты, рецепт которых пришел к нему в позавчерашнем сне.

– Будешь первым дегустатором.

– Надеюсь – не первой жертвой.

– Это – кто знает; возьми.

– А что там внутри? – спросишь ты, подозрительно разглядывая, казалось бы, самый обычный шоколадный шарик.

– Сюрприз, – его заговорческие глазки как-то странно вспыхнут; он вдавит окурок в пепельницу так, будто вместе с ней стирает в прах всех своих конкурентов и коррупционеров, – пробуй, давай.

Одним махом – ты проглотишь её, стараясь не сильно распробовать вкус, прекрасно зная всю творческую извращённость этого сумасшедшего кондитера. Но то, что ты почувствуешь – будет вкусом взорвавшихся у тебя во рту тысячи атомных бомб.

– Ну – и как тебе?

– Даже не знаю, что и сказать, – ты вытрешь рот салфеткой и выпьешь два стакана воды, – это нечто… мощное, убийственное… что это?

– Хрен, – засмеётся он, – добрая порция самого настоящего хрена в шоколаде.

– И ты увидел это во сне?!

– Посмотри на таблицу Менделеева: у меня – далеко не самые параноидальные сны.

– Этим – водку нужно закусывать, а не с кофе в обед медленно покусывать.

– Про водку – это ты вовремя сказал.

Пьер зашел за барную стойку и вышел с бутылкой упомянутого напитка в руках.

– Всё равно – скоро закрываемся и к нам в такое время – точно никто не придёт.

– А если всё равно: кто-нибудь зайдёт за булочкой на ночь?

– С нами выпьет – в обиду не дадим.

Наполняя две рюмки до краёв, кондитер скажет:

– В этом мире – без водки нельзя. Ни то: сколько самого невыносимого мусора прямо на голову свалится. Особенно сейчас: когда вокруг – сплошная неразбериха и люди не знают – доживут ли они до завтра. А если и доживут – не пожалеют ли? Когда несколько дней назад Жанну выпустили из тюрьмы, – на этом месте он перейдёт на шепот, – в эту стерву – будто демон вселился. Её сторонники избивают несогласных с ними прямо на улицах – при людях, дескать, другим в назидание. Не знаю я, конечно же, что это за «Либертад» такой. В моём понимании, демократия должна быть такой: «Я – не согласен с вашим мнением; но я положу жизнь для того, чтобы вы могли его высказывать» – таким должен быть мир; в другом – я жить отказываюсь. Я так решил: сегодня же уволюсь и соберу вещи; а завтра – уеду из города – ну его к чёрту эту столичную жизнь. Все эти демонстрации, теракты и шумы – я долго думал: на какую конфету это похоже? Знаешь, изобретению хрена в шоколаде – я обязан именно нашей глупой революции.

– Да?!

– А каким ещё на вкус может быть наше время?! Ты можешь быть со мной не согласен – но моё мнение таково: я ненавижу революции и ненавижу систему – вот такой я трудный человек. Наша страна, наш город и время, в котором мы живём: всё это – сплошной хрен в шоколаде, который запивать нужно, исключительно, напитком не меньше сорока градусов. Взрыв во рту и кулаком в морду – вот такая вам конфетка.

Ты подумаешь: действительно – какой ещё может быть вкус у всего происходящего?!

– Развитие кондитерства, – продолжит он, – это – как и история искусства, литературы и музыки – это история развития общества. Во все времена: нам – нужно сладкое. И мы, кондитеры, знаем время постольку, поскольку знаем, что нужно людям в нём. Наша цель: дать людям увидеть своё время и дать им его почувствовать на кончике языка.

Таким – будет мир глазами гениального кондитера, который всю жизнь посвятит изготовлению сладостей; сам же больше предпочитая водку с сигариллами. Куда ни глянь – со всех сторон – извращения.

Вы ещё долго будете сидеть и говорить; как правило, в памяти остаётся не содержание разговора, а множество мелких деталей, скрашивающие эти незабываемые моменты – потому что из них твоя жизнь и будет состоять. Всё испортит Вооружённый Философ, бесцеремонно вошедшего и до ужаса напугавшего бедного кондитера.

– Извините, мы уже закрыты, – потупившимся голосом пробурчит он.

Вооружённый Философ сделает вид, будто не услышал этого и сядет радом с тобой. На какой-то момент вновь повиснет неловкое молчание. Кондитер, разучившись моргать, будет смотреть на огромного Вооружённого Философа; тот будет смотреть на тебя. А ты – будешь смотреть на кусок пирога на твоей тарелке, уменьшающийся по мере того, как ты отправлял вилку за вилкой его в рот. Наконец, Пьер просто нальёт гостю водки и попытается забыть о нём; ведь он – будет типичным Пьером и не сможет быстро привыкнуть к новым знакомствам.

Философ окинет взглядом стол и засмеётся.

– А слышал, что у тебя совсем нет денег – как же наш художник собрался расплачиваться за всё это?

– А я пока не знаю. Зато я знаю, что когда уйду отсюда – денег у меня будет более чем достаточно, чтобы купить всё это здание с потрохами и всеми его рабами, правда Пьер?

– Откуда мне знать.

– А ты Вооружённый Философ – что думаешь – я прав?

– Как ты это делаешь? Я думал, ты спросишь меня: как я нашел тебя и всякое такое. А ты: даже не удивился – а как будто всё это время ждал меня. Ты ясновидящий?

– Я – просто по опыту знаю, что стоит мне только засветиться в близости от одного из городских центров, как неприятности, все подряд, сами начнут находить меня. Говори уже, что хотел.

– Только не здесь.

– Почему?

– Слишком много лишних ушей.

Он подозрительно посмотрит на Пьера, у которого от изумления – брови взлетят до ушей. Ты же – громко рассмеёшься.

– Ладно, Пьер, рад был повидаться и спасибо за угощение; но ты видишь – мне действительно нужно бежать. Удачи тебе во всех твоих новых городах.

– И тебе – куда бы этот сумасшедший тебя не завёл.

Вы выйдете из кондитерской. Твой старый знакомый бомж поведёт тебя в неизвестном направлении. Дело будет ближе к ночи.

– Скажи, ты что-нибудь слышал про Даниэля Нюи?

– Нюи? Нюи-Нюи… Нет, но имя – ужасное.

– И не говори. Он писатель. Их сейчас много в городе – понаезжали из разных мест вести хронику упадка; но этот – особенный. Я только недавно познакомился с ним – странный и туповатый чуток, конечно, но и я – не подарок. У него есть главный труд – все жизни, как говорят – это трактат «Об искусственном пути», не слышал о таком?

– Нет. Я совсем мало читаю в последнее время.

– С ним связана одна история. Над трактатом он работал десять лет и объездил на завещанные ему деньги чуть ли не сто стран. Но закончил он его здесь – в какой-то деревне под городом. На следующий день после того, как он поставил точку в своей рукописи, но собрал все сорняки и сухую траву со своего огорода, и сложил их в металлическую бочку. Затем, он её поджёг и в пламя бросил работу последних десяти лет своей жизни; и просто пошел гулять по деревне. Но вечером, сосед, который помогал немного по дому несчастному писателю за символическое вознаграждение – заглянул в эту бочку и среди гор пепла увидел листы нетронутой бумаги. Некоторые фрагменты рукописи – чудесным образом уцелели. Сосед прочёл их там же – и ничего в них не понял, кроме одного – творцу отдавать их нельзя. И он забрал их себе и даже попытался издать.

– И как?

– Писатель вмешался. Оригинал уцелевших фрагментов забрал себе и выпустил ограниченным изданием в несколько экземпляров, которые оставил на книжном рынке, где они быстро разошлись по всему городу и никто не знает где они теперь.

– И что в этом такого?

– Просто интересно – что же в этих рукописях такого. Какое-то время – только о нём и говорили; о нём быстро забыли, но потом пошел слух: он вернулся сюда и выкупил у разорившегося предпринимателя какой-то склад где-то в недрах городского лабиринта. Все кто говорили со мной на эту тему – смеялись, дескать, что творит этот чумачечий?! Затем, на каждой стене, буквально за одну ночь появились надписи: «Приносите книги сюда «…» мы – сделаем библиотеку». Тогда даже я подумал, что он – немного не в себе. Это было три месяца назад. А два месяца назад – Даниэль собрал десятки тысяч книг, накупил для них шкафом и открыл-таки в том складе «Свободную Библиотеку». Люди могут приходить на этот склад и видеть лица таких же извращенцев, как они; брать книги, читать, возвращать и приносить их по желанию. Но для тех, кто решил устроить там сходку – входной билет – одна книга, поставленная на полку.

Он достанет из внутреннего кармана груду листов в старой бумажной обложке – такое раньше называли, вроде, покетбуком.

– Не буду рассказывать тебе об авторе этого шедевра; но поверь: этот роман – гениален. А для тебя я приготовил вот этот. Не художественная литература, но тоже сойдёт.

Он протянет тебе книгу; ты даже не посмотришь на обложку, а только скажешь, заворачивая в очередной тёмный угол, где пахло бензином, стиральным порошком и ещё чем-то мёртвым:

– Звучит, как чья-то наивная мечта.

– Да, однако, которая – ужа стала реальностью. Ты скажи мне три месяца назад, что среди развалин и гаражей вырастет мощнейший в столице культурный центр – я бы сам знаешь, что подумал. Но теперь: этот писатель из мусора строит храм.

– С чего бы это он стал уже писателем? Может, он просто общественный деятель. Что он такого написал, чтобы заслужить звание писателя? Писатели – трактаты не пишут.

Он достанет ещё одну книгу из-за пазухи:

– Посмотри на это.

Ты прочтёшь в темноте: «Конец Времён».

– Странное название.

– Почитай как-нибудь – тебе понравится.

– Уже интересно посмотреть на него.

Вы войдёте в неблагоприятную зону. Вокруг вас: горы токсичных пустырей и домов, непригодных для жизни. И здесь тоже жили люди – в каких-то паре километров от центра города. Всё вокруг – пахло тоской. Вооружённый Философ заметит:

– Именно здесь – рождается искусство.

Хотя – откуда ему будет знать?!

– Первое время, писателю помогал его старый знакомый – выпивали вместе, пока были молодыми.

– И что за знакомый?

Вы будете подыматься вверх по какой-то старой каменной лестнице.

– Ник. Полицейский. А ещё и виртуоз фортепиано и полиглот. А говорил с ним однажды – он владеет датским, мальтийским, сербским и даже молдавским.

– А последняя где вообще?

– Где-то под Украиной. Не знаю точно.

– А – значит в той стороне.

– Именно. Где-то там.

Философ засмеётся.

– Вот видишь: он знает язык страны, находящийся под задницей у неизвестности. Правда, кто-то пустил слух, что Ник сдал чуть ниже среднего тест на IQ. Многие верят, что он специально провалил тест; мне тоже так кажется.

Ты тихо покачаешь головой над наивностью Философа.

– Ну, знаешь, я считаю, что у этого твоего Ника – интеллект, действительно, ниже среднего. Но не будем забывать, что это – нисколько не уменьшает его талантов. Так же не забывай, что, по сути, эти «экзамены» созданы с целью доказать то, что умны те, у кого интеллект такой же, как и у составителей тестов. А ведь все люди – разные – и нельзя запихнуть всю их индивидуальность в рамки каких-то цифр сомнительного коэффициента.

Теперь – смеяться будет уже Вооружённый Философ.

О таких вот странных и отвлечённых вещах вы будете говорить в ту ночь, когда твой Философ приведёт тебя к какому-то складу, чтобы навсегда изменить твою жизнь. Единственную черту, которая отличала это здание от сотен таких же вокруг – ты никогда и не заметил бы, если бы Вооружённый Философ не ткнул твоё лицо прямо в неё:

Здесь – кончается ваш дикий мир

– Это – вместо вывески: «Библиотека», – объяснит Философ.

– Трудно догадаться с первого раза; мне – нравится.

– Пойдём уже.

Вы попадёте вовнутрь. Там: к стенам прижмутся огромные полки с книгами, а посередине, как на автовокзале, будет размещено некое подобие читального зала. Всё это больше было похоже на перемещение в другие миры – один эффект расширения пространства чего стоил – ведь снаружи это сооружение совсем не казалось таким же огромным, как и оперный зал.

Вас встретит странная личность – лет сорока, с первого взгляда. У него будут длинные, чёрные волосы и шляпа.

– Моё имя Даниэль, – представится личность, – я много слышал о вас – не могу поверить, что наконец-то смог увидеть самого загадочного художника в городе.

– Загадочного?!

– Если хоть половина легенд, что ходят о вас правда – то более чем; мы много говорили о вас с Вооружённым Философом.

Ты повернёшь голову в левую сторону – твой спутник пожмёт плечами.

– Да.

– Вам нравится моя библиотека?.. Ой, извините, конечно, присаживайтесь.

Вы займёте места с краю свободного ряда. Ты окажешься посередине: между двумя вооружёнными людьми, которым вряд ли можно доверять. И ты не раз ещё спросишь себя: как вообще сюда попал?! У тебя начнёт сосать под ложечкой.

Даниэль с Философом о чём-то возбуждённо будут спорить, когда к вам подойдёт четвёртое лицо и останется стоять над тобой, перекатываясь с ноги на ногу.

– Ник, – только и сказал он, – много слышал о вас. Очень приятно.

Пожав друг другу руки, Даниэль спросит:

– Философ уже рассказывал вам, зачем мы встретились?

– Нет. Я думал, что мы идём на какую-то вечеринку.

– В каком-то смысле – так оно и есть.

Вооружённый Философ несколько раз искусственно прокашляется.

– Дело в том, – начнёт он, – что твоя сестра – недавно оккупировала городскую мэрию. Это было той искрой, которая окончательно свела весь народ с ума. Демонстранты уже начали строить вокруг центральных районов баррикады – ты был уже там.

– Не успел.

– Центр города, наверное – теперь самое опасное место на Земле. Более-менее спокойно только в этих районах – на окраинах – поэтому мы и собрались здесь. Понимаешь: я не знаю, что эти сумасшедшие такого съели, но они повсюду развесили свои флаги и кричат во все стороны, что началась революция. И на это невозможно больше обращать внимания – даже я не могу. Те полицейские, которые не заявили об отставке, когда увидели, чем всё это кончилось – перешли на их сторону, якобы, защищать народ, а не лжевластей; и попробуй им объяснить, что никакой власти и в помине нет – есть только бунт в чистом виде. А это – всегда катастрофа.

– А что с Бернаром? Мафия тоже взбунтовалась против правительства?

– Бернар – если не умер – засел на дно и сидит там ниже травы, тише воды; и я его – прекрасно понимаю. Наш бандитский мир – тоже переживает трудные времена. Гражданская война началась в “Fort Liberte”; скорее всего, та империя, которую строила наша семья на протяжении стольких лет – развалится, а останутся только мародёры – самые гнусный и подлый сброд. Меня – все вокруг знают; я тоже пользовался уважением Бернара, как и ты – мы с ним тоже много говорили о тебе. Я собрал вокруг себя банду хороших ребят, которым не нравится вся эта игра в революцию. И когда всё это закончится – мне нужно будет восстановить разрушенную империю свободных людей, если угодно.

– Преступников, – поправит Ник.

– А с этим, – он укажет пальцем на Ника, – я связался только потому, что у нас с ним – общие враги и общие цели. Ник у нас – что-то вроде честно полицая, который хочет восстановить порядок. Да, шериф Ник?

– В других условиях, – он улыбнулся, – я бы всех вас под суд пустил. Но Вооружённый Бомж прав – город изолирован от мира и только мы – можем восстановить правосудие.

– А военные? Где они.

– В городе – чрезвычайное положение. Как военные могут войти сюда – на танках?! А если армия взбунтуется?! Гражданская война? Годы разрухи, нищеты и упадка? Всё лучше – но только не это. Военные – не должны войти в город; я уже говорил об этом с представителями власти, которые остались в городе. Мы должные успокоить людей и посадить террористов. Те же цели у Вооружённого; поэтому, мы заключили с ним небольшой договор.

Ник и Вооружённый Философ кивнут друг другу.

– Почему ты привёл меня к полицейскому? – спросишь ты.

– Полковник – не столько полицай, сколько артист, – попытается объяснить Философ, – слышал бы ты, как он играет на фортепиано.

– А вы зачем здесь? – спросишь ты у Даниэля.

– Я? Я – всего лишь наблюдатель. Скорее всего, из этого – выйдет отличная книга, вам не кажется? Писатели, обычно, редко вмешиваются во всеобщую истерику. Я знаком со многими людьми с той стороны – они не знаю, чем я тут занимаюсь. Я – тоже противник всех этих глупостей, которыми в последнее время все вокруг только и занимаются. Поэтому, я помогаю вас; такие дела.

– И каким же боком ко всей этой истории привязан я? – вскрикнешь ты.

– Ты – брат Жанны. Тебе – больше остальных должно быть известно об её логике, поступках и прошлом. Только ты – можешь помочь нам предугадать её действия, – станет разглагольствовать Философ, – я прав? Или я что-то упускаю? Да, чёрт возьми! Разве ты не видишь, что начинается война?!

– Вы хотите, чтобы я взял дубинку и полез на баррикады? Чтобы я стал вашим боевиком?

– Скорее, стратегом.

– Стратегом?! – недоверчиво переспросишь ты, переводя взгляд с одного члена этой странной банды на другого и натыкаясь на многочисленные кивки, – но я же – не военный. Да и с какой стати я должен помогать вам?! Она ведь, не смотря ни на что – моя сестра. По замыслу, всё должно быть совсем наоборот.

– Кто тебе сказал, что есть какой-то замысел, – покачает пальцем у виска Даниэль, – я – что-то о таком не слышал. Мы – действием, исходя из необходимости.

– Если ты не хочешь помогать нам – зачем ты вернулся в город? Ты ведь и сбежал только потому, что предчувствовал такую развязку событий.

Ты вздохнёшь и посмотришь на друга, которого помнил так же давно, как и себя; но который – так и не сумел понять тебя.

– Я говорил, что последняя надежда – это побег. Я верил в это. Я до сих пор считаю, что так оно и есть. Но банда ублюдков-врагов-ублюдка Бернара – похитила мою девушку. Я не знаю, где она теперь. Я оправился от случившегося и думал о том, что бы попытаться найти её. И что-то подсказывает мне, что она где-то тут. Наверное, поэтому и я здесь. Из-за предчувствия.

Все трое непонимающе переглянутся.

– Значит, я ошибся, – сделает вывод Философ.

– Эта ошибка стоила нам дорогу. И как нам теперь победить этих сумасшедших?! Какие у нас шансы?! Пять сотен полицейских да банда босяков – против всей обезумившей толпы.

– Толпа – так же напоминает войско, как груда камней и палок – напоминают дом, – вспомнишь ты слова одного античного философа, – революция моей сестры – анархична. Я и сам раньше был таким и могу её понять. Однако то, чего она хочет – далеко не самый лучший выход из положения в стране. Последняя надежда – это бегство; но мы – не можем убегать вечно, даже от самих себя.

Ты посмотришь себе под ноги.

– Да, я помогу вам, чем смогу. Это – мой город; и я не видеть его таким. Но взамен – вы должны позволить ей уйти.

– Суд решит. Сам я – ничего не решаю, – пожал плечами музыкант, – но я сделаю всё возможное, чтобы люди смогли отнестись к ней спокойнее. Я обещаю, что никто не сможет сделать ей хуже, чем она сама может сделать с собой.

– Тогда – я помогу вас, – решишь ты, – я просмотрю планы бунтов в опасных районах и скажу, что нужно делать. Я составлю стратегию.

– А я – могу предоставить нам убежище, – кивнёт писатель, – они не найдут его. В конечном счёте – это всего лишь библиотека в гараже. Это может быть нашим штабом. Я найду место, где мы можем обговаривать вопросы наедине.

– Из десяти тысяч полицейских – осталось всего пять сотен – последние, верные своему долгу ребята, – скажет музыкант-полицейский, – вместе – мы восстановим мир и порядок.

– А мой свободный народ – будет сражаться плечом к плечу вместе с полицейским – будет хоть, что вспомнить, – засмеётся Вооружённый Философ, – этот город – принадлежит нам. Кто бы мог поверить?!

– Вместе: мы – против террористов. Какие из них революционеры?! Это – просто бандиты, грабящие дома и строящие баррикады на улицах, прикрывая всё это идеологией. Вместе – мы победим.

Все четверо – вы сложите руки в знак нерушимого союза.

Музыкант, Философ, Художник и Писатель вместе… против обезумевшей толпы и вей дикости этого мира.

Сражение Первое

«Научи меня летать» – надпись, которую ты прочтёшь раз семь, написанная на одной из стен библиотеки – она подействует на тебя так же, как и кружка крепкого кофе в полночь, пролитая на лицо. От совершенной скуки – ты будешь долго сидеть и раздумывать над всем глубоким смыслом, заложенным в этих трёх словах – в одной маленькой фразе. Тот, кто сформулирует её – выведет на экран реальности всю свою тоску, запечатанную в слова – будет, однозначно, ещё одним безымянным гением, которых полон этот мир. В голове у тебя: снова будет играть музыка, защищая тебя от реальности, которая, хоть и не хотела того – каждый день будет топтать тебя ногами. Ты даже не заметишь, как начнёшь рисовать – все эти рутинные мелочи, связанные с выведением художественными приборами линий на куске бумаги – слишком много раз повторятся в твоей жизни, чтобы до сих пор заслуживать место в твоём всегда сосредоточенном внимании. По большому счёту: что именно ты рисуешь – не имеет значение; важно само действие, которое шаг за шагом, каковыми мелкими они ни были – ведут тебя к созданию твоей лучшей работы и самой великолепной картины в мировой истории.

Осознав, что работа кончина (хоть она – никогда таковой быть не может) ты станешь разглядывать свой рисунок. Выдохнув, ты почувствуешь то же самое, что и неизвестный, написавший фразу на стене, а после – взглянувший на мир своими новыми глазами.

Музыкант спросит тебя:

– Что ты собираешь делать?

На этот вопрос – у тебя всегда будет один ответ:

– Выживать.

Он засмеётся, даже не желая думать о том, что ты – всегда говоришь серьёзно и не важно, что в сознаниях людей – это воспринимается за шутку. К счастью: ты быстро поймёшь, что приставшему к тебе копу нужно и ответишь правильно:

– Как я понимаю, Жанна уже знает, что главным стратегом в нашей армии – буду я. Уверен, она считает, что сможет предугадать каждый мой шаг, а если у неё это не получится с первого раза – она попытается понять логику моих действий; и рано или поздно – она будет знать, что мы сделаем ещё до того, как идея что-либо сделать возникнет в наших мыслях.

Произнеся этот монолог – ты прислушаешься к себе, оперевшись подбородком в ладонь. Музыкант, тем временем – будет вслушиваться в каждое твоё слово и поедать тебя глазами.

– Так, скажи мне: как обмануть того, кто умнее тебя и кто легко может предугадать ход твоих мыслей? Как одолеть, по сути, настоящую машину – гения, который чуть ли не читает мысли из твоей головы – она ведь всегда знает своих врагов и может точно сказать, что они будут делать, что ей нужно сделать.

– Ты слишком много говоришь.

– Я пытаюсь понять.

Ты сожмёшь и разожмёшь кулак. Твой взгляд – случайно упадёт на пол и с лежащей на нём монеткой. Ты наклонишься и подымишь её. Ты перевернёшь орла на решку – затем обратно. Решение придёт к тебе чуть ли не внезапно.

Случайность – пробежит мысль в твоей голове.

– Ник, – обратишься ты к полицейскому, – мне кажется, что у меня есть идея. Где сейчас Вооружённый?

– В библиотеке – его нет. Террористы собираются вокруг последнего полицейского участка в центральных районах города. Философ со своей бандой, скорее всего, узнав об этом – направились туда, чтобы остановить их. Без хорошей драки – точно не обойдётся – но думаю, что мы победим.

Ты задумаешься.

– А что насчёт остальных участков в центре? Ты можешь показать на карте те, которые уже заняли люди Жанны?

Насколько удивлённый, Ник, всё-таки, раскроет перед тобой карту городу и фломастером пометит крестиками занятые участки.

– А вот эти – наши.

Он обведёт кружками несколько точек на самом краю карты.

Ты бросишь монетку.

«Орёл – все силы бросить на защиту нашего участка в центре; решка – мы делаем ход и, внезапно, нападем на одно из занятых зданий».

Решка. Решение – принято. Осталось только – случайно, наугад, выбрать один из занятых участков и освободить его.

Закрыв глаза, ты укажешь на один из помеченных крестиком участок в центре города.

– Ник, я знаю: тебе будет трудно это понять, но ты должен собрать сто каких-нибудь крепких ребят, чтобы отбить вот этот участок.

Музыкант в недоумении посмотрит на тебя, не понимая – сошел ли ты с ума или пока нет.

– Это невозможно. Я должен быть вместе с Философ и защищать собственность государства. Мы потеряем позиции.

– Зато – получим больше.

– Откуда у тебя такая информация?

Монетка.

– У меня – тоже есть много друзей в этом городе. Я не буду сейчас называть имена.

– Я не буду этого делать.

– Больше некому. Вооружённый Философ – будет держать позиции у нашего участка, не давая подойти подкреплению к вот этому пункту, – ты постучишь пальцем по крестику на карте. – Знаю: тебе трудно это понять. Но ты сам хотел, что бы я был вашим стратегом. Ты должен слушать, что я тебе говорю. Я знаю Жанну – это застанет её врасплох. Делай, что я тебе говорю, либо делай, что хочешь – и сам отвечай за это.

Музыкант заглянет прямо в твои глаза: в них будет уверенность; а в его – только злоба.

– Я позвоню Философу. Скажу всё. Последнее слово – останется за ним, потому что он – рискует больше всех.

Ник достанет рацию и отойдёт на небольшое расстояние от тебя. Он начнёт о чём-то громко спорить с Философом. Даже не слыша слов – ты поймёшь, что Ник – обвиняет его в чём-то. Наконец, выслушав ответ с той стороны, Музыкант положит рацию обратно в карман. Некоторое время он потратит на то, чтобы прийти в себя. Затем, он подойдёт к тебе и скажет:

– Так и быть. Но если из-за тебя мы все окажемся у этой стервы в подвале – последним, что я сделаю в этой жизни – это лично пристрелю тебя, Художник.

– Весь этот театр – обязателен?

Твой спокойный голос добьёт его. Он просто уйдёт, кому-то названивая в рацию – направляясь в сторону склада с оружием.

– Эй, подожди, я хотел ещё кое-что сказать тебе, – крикнешь ты ему в спину.

– Чего ещё?

– Эти ребята, которые будут драться с тобой – ты ведь знаешь, что всем им просто гормоны в голову бьют – они ведь совсем ещё дети. Может быть, они просто не могут найти себе приличную девушку; или у них просто нет друзей, или родители их не любят. Так или иначе – однажды, они поймут, что совершают большую ошибку, когда удовлетворят свою вечную извращённую потребность всё уничтожать. Знаю: сейчас – они наши враги; но только потому что мы – в их глазам стали консерваторами. А молодость – для того и нужна, чтобы бороться с ними. На самом деле: эти ребята – просто запутались и примкнули к первому, кто позвал их, заразил своей идее и заставил встать на баррикады. Но за это – их винить нельзя. Мы – все такие. Все мы – извращенцы; а они – просто устали от рутины. Их жизни просто сложились так; окажись мы в тех же условиях, что и они – сами стояли бы вместе с ними.

– Да. И чего ты хочешь?

Ты тяжело вздохнёшь.

– Не убивай их. Никого. Можешь сломать парочке-другой руку, там, ногу. Но не более того. А лучше – вообще без этого. Просто растолкайте их и займите здание. Нельзя применять насилие над людьми. Особенно – над детьми.

– Ты понимаешь, что они – без малейших сожалений отправят нас на тот свет; и будут всеми силами добиваться того – и без всякого гуманизма.

– Знаю.

– И как ты собрался выиграть войну, даже никого не покалечив?! Я не могу отвечать за них – в ходе дело всякое может произойти. В конечно счёте: они – преступники.

– Они не злодеи – они просто слишком молоды. Когда всё это индонезийское «Соревнование Смеющихся Петухов» кончится – им надо будет вернуться домой, закончить школы или университеты. А когда станут постарше и будут сидеть в своём сером офисе в свой такой же серый очередной день рождения – они улыбнуться и вспомнят все эти времена, как свою «безумную молодость».

– «Когда Марс говорит – Минерва молчит». Ты понимаешь, что мы ведём войну, в которой не выиграть без насилия – здесь нет места гуманизму. Я сам предпочёл бы сейчас играть Шопена со своей женой на каком-нибудь концерте – а не заниматься сейчас всем этим дерьмом!

– У тебя есть жена?! Ты не рассказывал об этом.

– Да есть, – он причмокнет губами, – она уехала из города – я так сказал ей – здесь не безопасно. Поэтому, я хочу, чтобы всё как можно скорее закончилось и она смогла вернуться.

– У вас есть дети?

– Нет. Какие дети в такое время?!

– А если бы были: ты хотел бы для своего сына, случайно вставшего не на ту сторону, такой участи – переломанные руки и ноги, сломанные рёбра, уничтоженное будущее? Они ведь люди – просто забывшиеся. Мы можем спасти нашу страну – но она обречена, если отцы станут убивать собственных детей. А ведь все те, кого ты встретишь – все они твои дети тоже; наша задача – помочь им.

– История говорит об обратном.

– Я знаю: история – ужасна. Но ты – представляешь закон. Ты – должен защищать людей; часто – от их собственной глупости. Будь с ними помягче; в конечном счёте, мы ведь должны показать им, что мы – не такие уж и плохие парни. А знаю – у тебя есть долг. Но каждый раз, подымая дубинку – ты отнимаешь у них самое дорогое, что у них есть и чью ценность они ещё не научились понимать. А ведь все мы боремся ради этого – ради жизни. Не дай ей проиграть.

Ник наклонил голову, нахмурив брови. Затем, он поднимет глаза на тебя. Ни капли злобы в них уже не останется.

– Я постараюсь, – пообещает он, – ты – хороший человек.

Ты будешь смотреть на карту и подбрасывать монетку вверх, не столько думая о том, что будешь делать дальше, сколько наблюдая за тем, на какой бок упала эта роковая кругляшка из металла, с помощью которой ты вознамеришься выиграть эту войну.

Ник же в это время соберёт офицеров, пьющих кофе из пластиковых стаканчиков; штурмовиков в бронежилетах, шлемах и с пуленепробивными щитами.

– Планы меняются, – скажет он, – мы идём на штурм участка в районе №73.

– Зачем? – спросят сразу несколько штурмовиков из отряда.

– Мы получили информацию о том, что противник – подозрительно дорожит им. Для нас – это очень ценная позиция. Мы должны её вернуть.

– А вам не кажется, что если мы сделаем это сейчас – мы потеряем собственный участок. Может, нам лучше подождать, а сейчас – сосредоточится на помощи…

Музыкант прожжёт того взглядом.

– Ты кем себя возомнил?! У нас – есть только один шанс взять этот участок, пока они не ожидают нашей атаки. У нас нет времени ждать – его нужно брать сейчас. Всем приготовится – у вас минута. Быстро.

Штурмовик опустит голову в знак смирения и раскаяния. Ник, продолжая смотреть на него, добавит:

– И да: огнестрельное оружие – оставьте. Дубинки использовать только в случае угрозы смерти. Они – не хладнокровные убийцы, а всего лишь толпа, которую, однако, нужно успокоить. Всем всё ясно?!

Все присутствующие быстро закивали головами.

– Спрашиваю: ясно?

– Так точно.

– Хорошо. Действуем по плану «Боевая Черепаха». Выдвигаемся. Немедленно.

Вооружённый Философ, стоя во главе своего немногочисленного войска – как и Ник – не совсем поймёт суть твоего плана. Зато он – будет достаточно хорошо знать тебя, чтобы уверенно сказать: тебе доверять – можно. Он будет знать, что удача – на твоей стороне и что к твоим словам – лучше прислушиваться. В обеих руках – он держал нунчаки – не менее смертоносное оружие, чем револьверы. Философ дал себе слово, что в этом бою – не умрёт никто; потому – он будет сражаться вполсилы. Кончики нунчак он обмотал полиэтиленовой плёнкой, чтобы немного смягчить силу удара.

Чтобы немного успокоить нервы перед грядущим боем, он станет проматывать у себя в голове основные идеи французского философа: «Экзистенциализм – это гуманизм» и так далее. Но вот: на горизонте покажется враг, которые только и ждёт того, что бы напасть. Пора забыть о французах и вспомнить древнекитайского мыслителя и полководца.

«То, что армию при встрече с противником делает непобедимой – это правильны бой и манёвр; удар войска подобен тому, как если бы ударили камнем по яйцу: это есть – полнота и пустота» – станет вспоминать Философ те старые добрые вечера, проведённые под небом за супермаркетами с трактатами в руках.

Но и эта книга – хорошо во время мира, а не во тогда, когда вот-вот встретятся два войска. Вооружённый Философ – будет стоять в авангарде и видеть, как забрасывая его людей оскорблениями – толпа, вооружённая разбитыми бутылками, камнями, ножами и палками пойдёт в забросанную атаку. Время вспомнить, что по этому поводу говорили японские мастера смерти.

«Враг идёт на меня: я разобью его или лучше погибну – это путь самурая».

Сначала медленно – а затем смертельно быстро Вооружённый Философ станет махать нунчаками.

– Ни шагу назад, – закричит он, – сегодня: эти молокососы получат по заднице. Надаём им, парни!

У него за спиной – раздадутся возбуждённые крики верных ему воинов; этих парней – Вооружённый Философ подымит из трущоб и грязи. Они – бесконечно уважали и любили своего вожака, который даже в этот опасный момент – стоял к своим друзьям спиной, а к врагам – лицом. Битва будет не равной. Но за него – хоть против самой Преисподней. Ради него – они объединятся с фараонами, которых презирали больше всего в этой жизни, как самых ненавистных своих врагов. А теперь – ни шагу назад.

В голове у Ника, тем временем, будет играть четвёртая часть симфонии «Из Нового Света», которая, как он всегда будет помнить, называлась «Allegro con fuoco». Как ничто иное – она подходила под те чувства, которые он испытывал, когда на улице, в конце которой находился полицейский участок, появилась толпа людей в звериных масках. Он давно перестал мыслить образами – только музыкой. И чувств у него было столько же, сколько музыки на этой земле. «Толпа – так же напоминает войско, как груда палок и камней – напоминают дом» – станет вспоминать он. Он вдохнул; затем выдохнул. Закричал:

– Медленный бег! Анданте!

Отряд штурмовиков тяжело, как и их обмундирование, синхронно, нога в ногу – будут двигаться вперёд. Им навстречу, выкрикивая неразборчивые ругательства, побежит толпа людей в масках зверей.

– Ускориться! Аллегро!

Отряд штурмовиков и враждебная толпа – стремительно будут приближаться друг к другу.

«Их больше раз в пять» – испуганно подумает Музыкант; но тут же отбросит эти мысли. «Кто напуган – наполовину побит» – вовремя вспомнит он. И в тот момент, когда две волны почти соприкоснутся, Ник закричит во всю глотку, выставив щит вперёд:

– Престиссимо! Боевая Черепаха!!!

Отряд штурмовиков – в один миг превратится в шагающую крепость, о стены которой – в дребезги разобьётся беспорядочная толпа, как волны о скалы. Люди в масках окружат маленький отряд со всех стороны: будут бить по щитам и даже запрыгивать на крышу черепахи. Но, в конечном счёте, хорошо обученные, дисциплинированные полицейские разбросают реакционеров во все стороны, будто те были детьми.

Когда черепаха почти достигнет своей цели – здания полицейского участка – Ник обернётся назад и посмотрит на некогда ужаснувшее его войско: всего лишь кучка побитых, плачущих детей со сломанными носами, возомнившие о себе невесть что. Его окутает жалость к своим недавним противникам; ему захочется, что бы весь этот цирк, где взрослые мужчины сражаются с детьми непонятно за что – кончился, как можно скорее. В тот миг – этого хотели все, но никто не мог ничего сделать.

Вдалеке послышатся сирены скорой помощи. У многих из жертв того дня – останутся шрамы на всю жизнь. Но всем им повезло – они сохранили жизни и здоровье. Все. Мало кто в истории был так же благодушен к своим врагам.

«Художник был прав, – станет думать Ник, осматривая поле битвы, – они – просто запутались и чуть не совершили самую роковую ошибку в своей жизни; если бы не он – у них бы не было даже второго шанса. Как бы я жил, зная, что на моей совести: столько впустую потраченных, бессмысленных смертей?!

Развернувшись, Ник начнёт осматривать здание.

Один за другим – демонстранты станут бросаться на Вооружённого Философа; мало кто из тех храбрецов – могли после этого крепко стоять на ногах. Никто не сможет поверить, что этот полный, неуклюжий, похрамывающий бездомный – мог оказаться таким ловким и проворливым. Силы будут заведомо неравны – у людей Философа не будет ни единого шанса. Но благодаря чуду – отряд Вооружённого – сможет выдержать несколько атак подряд. Пятеро человек буду убиты в пыли сражения. Сотни человек – в своих животах увезут машины скорой помощи.

Натирая синяки мазью, накладывая швы на порезы, Философ будет смотреть на своих людей, для многих из которых этот бой – будет последним. Ему было их жалко. Всех. По обе стороны баррикад. Только к себе одному – он не будет испытывать жалости; только горячее, вечное неудовлетворение. И в эту секунду – ты позвонишь ему по рации:

– Философ, ты слышишь, отзовись, дружище?

– Слышу тебя отлично, дорогуша; что случилось?

– Ник сообщил, что полицейский участок в районе №73 – успешно взят. Он сказал так же, что нашел в подвале оружие. И это ещё не всё. Склад с уликами – они превратили в ангар для огромного дирижабля.

– Как ты узнал, что нужно напасть именно на то место, – засмеётся Философ, – там ведь мог оказаться и кот в мешке.

– Да. Честно говоря, кота в мешке я и ожидал. Однако теперь выслушай меня внимательно: я принял решение (бросил монетку), что тебе нужно оставить этот участок.

– Ты шутишь?! – Философ не поверит своим ушам, – нет – ты, определённо, шутишь. Люди погибли за них – с обеих сторон – а ты просто хочешь всё бросить?!

– Скажем так: это будет нашим троянским конём. У меня есть свои планы на этот участок (нет). К тому же, ты сам знаешь, что солдатам, иногда – очень сложно действовать, согласно указаний своих командиров. Но на то я и стратег, чтобы принимать тяжёлые решения. Это как в шахматах: жертвуешь малым, чтобы добиться контроля над игрой. А ведь это – всего лишь игра в извращения; и в ней – мы победим. Попытайся понять: тебе – не обязательно всегда меня понимать. Но ты должен прислушиваться к моим словам. Скажи своим людям, что бы они – отступили от этого участка.

– Ладно, – вздохнёт Вооружённый Философ, глядя на синяки, виновник в существовании которых – лишится двух передних зубов, – я всё понял.

– Спасибо. Мы переходим на отвоёванные позиции – присоединяйтесь к нам. Поверь, Философ: ещё совсем немного и вся эта война – закончится.

– А потом – начнётся другая; в ней: врагами будем уже мы с Ником.

– А до этого – ещё нужно дожить. Не стоит загадывать наперёд. Но, надеюсь, что уж в свои с Музыкантом перебранки – вы меня не втяните. Встретимся на месте.

– До свидания.

Философ отключит рацию и направится к своим людям, чтобы попытаться объяснить им сложившуюся ситуацию так, чтобы окончательно не испортить отношения между бандитами и полицейскими в этой тяжелой войне – вынужденных сражаться вместе.

Через полчаса бурных переговоров, демонстранты, отмывая кровь с одежды, станут свидетелями странного зрелища: Вооружённый Философ и его люди, с таким трудом отбившие их атаку – отступят, хоть ещё долго могли бы держать эти позиции.

– Может, они поняли, кто сильнее? – предложит один из них.

Но в реальном мире – такой догадке – никто не поверит. Ясно было одно: действия их противников – лишены всякого смысла и закономерности. И что теперь: остаётся только пойти в мышеловку, оставленную им в подарок.

Что эти легавые задумали?!

Войско, ещё совсем недавно бывшее уверенным в своих силах – пошатнётся. И главной причиной их страха – была такая лёгкая победа; и которая – вот-вот обернётся сокрушительным поражением.

Всемирное Движение №6

Бросая монетку – ты всегда выбираешь: идти вперёд или назад. Ты будешь действовать по принципу: лучшее решение – самое неожиданное. Ты выигрываешь и проигрываешь битву за битвой, оставляя противника в полном недоумении. Никто не сможет предсказать: сегодня ты поступишь так или иначе; и это заставит всех бояться тебя. Жанна – не сможет тебя понять. Люди – всегда бояться того, что выходит за их рамки представления о мире; и это – их слабое место.

Наблюдая за всем происходящим, ты сделаешь вывод: победа – это случайность; просто многие генералы не решаются этого признать. Они не верят в простую удачу, при этом, оставаясь крайне суеверными. Они надеются на свои манёвры и тактику, когда, по большому счёту, войны выигрываются не потому, что полководцы умны, а потому что их враги – идиоты.

Победить противника, во много раз превосходящего тебя в силе – возможно только благодаря случайности, предвидеть которую – невозможно; но если таковая произойдёт – нужно вовремя понять, что делать дальше. В этом мире происходят чудеса – но никто никак не может этого понять. Никто не сможет тебя победить, если враг будет искать в твоих поступках закономерность, когда твои действия целиком и полностью зависят… от орла или решки.

И все эти мысли – будут крутиться у тебя в голове, когда ты будешь сидеть в одиночестве на диване и смотреть в пустоту, видя в ней поле для игры, в которой выиграть невозможно; а значит – можно делать всё, что угодно. Именно в этот момент: Ник принесёт Вооружённому Философу чашечку американо. Он возьмёт её и начнёт пить. Вкус кофе покажется ему несколько странным. А выпив его до последней капли, он заметит надпись на дне чашки и прочтёт её вслух:

– Поздравляю, вы – отравлены.

Музыкант засмеётся на всю библиотеку, чуть не споткнувшись; а Философ – ещё долго будет недоумённо глядеть, не моргая, на дно чашки и чесать себе затылок.

– Хорошие у тебя шутки, – заметит Философ, едва сдерживаясь, чтобы не ударить трикстера-полицейского по носу.

– А ведь ты – действительно отравлен; как вообще можно пить кофе, мягче двойного еспрессо?!

– А я вообще не пью кофе; только смесь чёрного и зелёного чая, – вставит своё слово Даниэль.

– Вот видишь: есть и такие извращенцы, которые глотают настоящий яд, но делают это настолько элегантно, что это становится традицией целых стран, – скажет Антуан.

Вокруг: сплошные руины и живые памятники упадка. Но даже в такое трудное время найдутся те, кто попросту не заметят происходящего; или сделают вид, что не замечают. Одним из таких людей – будет брат Монро – Антуан Владимирович Ражаев. От него всегда будет пахнуть самыми дорогими духами; ты будешь видеть его только в самой дорогой и модной одежде, верхом на новеньком мерсе; но сам он – будет настолько беден, что даже поесть три раза в день у него не всегда будет получаться. А всё потому, что он – будет критиком искусства, для которого картина будет либо гениальной, либо сырьём для камина.

Он – будет одним из последних людей высокого полёта, кто останется в городе в самый трудные для него времена. Дома многих жителей – будут разграблены, а их имущество – станет собственностью революции. Только дом Ражаева обойдёт эта волна коллективизации стороной, так как большинство из лидеров партии – будут его старыми добрыми друзьями.

Антуан появится, как всегда, неожиданно и в самой лучшей форме. Он крикнет:

– Эй, ребята, можно с вами?!

Старшему брату Монро – будет уже далеко за пятьдесят; но вести себя он будет так, будто он на сорок лет младше и переживает период массированного выплеска гормонов.

Выйдя из библиотеки, вы дойдёте до ближайшего продуктового киоска и остановитесь у него по просьбе Ражаева. По ту сторону прилавка: будет улыбчивый старичок с чёрно-белыми усами. Антуан во всём своём сияющем золотом и долларами наряде, скажет:

– Порошкового супа, пожалуйста.

– Вам на натуральной основе или с глюконатнатрием?

– А в чём разница?

– На второй сегодня у нас акция.

– Тогда его.

– Вам со вкусом монометилгидрозина или Гельвелловой кислоты?

– Мне бы что подешевле.

– Тогда, вам подойдёт классический цианид. Как всегда – десять пачек?

– Да-да, как всегда; сейчас туговато с едой.

– И не говорите, – покачает головой продавец, – все вокруг только то и делают, что бегают туда-сюда и кричат: «Война! Революция!». А мне – что? Мне на работу утром пора. Сегодня вам, Антуан, за счёт заведения – всё равно вы взяли самое ядовитое из всего, что было. Кофе в подарок не желаете?

Сложив в пакет свой порошковый суп и держа пластиковый стаканчик с кофе в руках – Антуан подбежит к вам и спросит:

– А это не трудно – воевать?

– Нет вещей более трудных, – признается писатель, – особенно, когда ничего не делаешь и попросту – умираешь со скуки. Если я переживу это безумие, то вспоминать его буду как кашу из чувства страха и скуки – и снова страха – затем, снова скуки.

– Не хочешь присоединиться к нам в этой войне, Антуан? – неожиданно спросишь ты, уже давно воспринимающий всё происходящее вокруг: взрывы, сирены, крики, развалены, как чью-то нелепую шутку, которой нужно подыграть.

– Мне это неинтересно, – покачает головой критик, – мне больше нравится позиция наблюдателя, если вы понимаете, о чём я говорю, маэстро. Куда интереснее – превратить то, что кому-то сломало всю жизнь – в комедию; и существуют ли иные способы противостоять войне у себя в голове?!

Ты недолго будешь знать Антуана; но этого времени будет достаточно, чтобы понять: только он сам понимает, что он говорит.

– Как вы думаете, мы сможем победить? – неожиданно спросит Ник, переведя разговор на другую тему.

– И ты ещё задаёшь такие вопросы?! Такие, как ты – должны верить в победу, даже когда остаются один на один с тысячью врагов. Когда командир теряет веру в победу – война уже проиграна, – ответит Вооружённый Философ.

– А если честно? Сам-то ты как думаешь?

– Время покажет. Я сделаю всё, что в моих силах.

– Ну, сейчас-то – время точно не на нашей стороне. На данный момент: основной нашей задачей является выбить демонстрантов в площади Мира; там-то – и идут основные бои, как бы иронично это не звучало. Я вижу только один способ: воздух. На земле: они и на квартал не подпустят нас к площади. Только если мы высадимся прямо им на головы – тогда у нас будет шанс разогнать всю эту толпу по домам. А это нужно сделать в ближайшие дни. Даже нет: либо завтра, либо никогда. Вы слышали, что они строят там целую крепость и собирают оружие. Если мы не успеем – конфликт может затянуться на месяцы.

– Или на годы.

– А ведь всё это к чему ведёт?! К тому, что рано или поздно – военные войдёт в столицу, – несколько раз кивнёт Философ, – пока во всём этом безумии не задействованы войска – происходящее ещё можно назвать временными беспорядками. Но когда в город войдут войска и войдёт в силу закон военного времени…

– Именно этого они и добиваются. Они хотят сделать из людей, которые им поверили, мучеников. Ведь что ждёт всех тех, кто сейчас стоит на баррикадах?! И не важно, сколько погибнет. Когда начнётся гражданская война – её будет уже не остановить; каждая провинция объявит себя независимой и начнёт сражаться с соседями за территорию. Всё то, чего мы с таким трудом добивались столькие годы – рухнет за пару дней, – подытожит писатель.

– И что дальше?! – скажешь ты, – мы снова вернёмся в средневековье?! Как все эти люди могут не понимать этого?! И как они могут этого хотеть?! За что они борются?

– Экономика рухнет, – разведёт руками Философ, – мало того, что война – всегда дело затратное; вся чудом уцелевшая за последние годы промышленность рухнет. Про малый и средний бизнес – я вообще промолчу. Место останется только для таких, как я – анархистов. Не знаю, что в этом хорошего; но веселье – нам обеспечено. Может быть, это и к лучшему.

– То есть?!

– Наша страна будет разбита в пух и прах – упадёт так низко, что падать дальше уже не будет куда. С другой стороны, подумайте: как это шанс для будущих поколений на этом пепле построить новую, более лучшую страну! Наше общество – может гнить веками; а может, в один миг, умерев – возродиться вновь.

– Я не думаю, что это возможно. Посмотри на нашу историю: это история сплошных поражений, предательств и нищеты. Уже много раз наши предки думали, что хуже быть уже не может; их потомки доказывали обратное.

Ты посмотришь на монетку у себя на ладони. Орёл.

– И неужели всё это происходит из-за случайности?! Кто мог предвидеть то, что мы найдём дирижабль?! В любом случае: мы должны остановить этих самоубийц. И да, Вооружённый, ты ошибаешься – уничтожить всё до основания, чтобы построить более лучшее общество – не выход. Вспомни то, что на пепле – никогда ничего не растёт.

– Но подумай: даже если мы разгоним демонстрантов «Либертада» – спасёт ли это нашу страну?! Ей бы ничего не угрожало, будь она идеальной и единой. Но наше общество – расколото изнутри. Рано или поздно: нам придётся вновь оказаться в этой ситуации. Если не будет «Либертада» – мы найдём ещё с десяток других причин для конфликта.

– И всё же: мы должны сделать всё, что в наших силах, чтобы спасти наш город. Плохой мир – лучше хорошей войны; я уверен, что если мы сможем объяснить им, что войной конфликт не решить – то мы добьёмся компромисса. Всё – лучше войны; она – самое величайшее из бедствий. Посмотрите на наших соседей: с куда меньшей территорией и потенциалом – они добились значительно большего, чем мы; и о чём мечтает наша молодёжь?! Как можно скорее покинуть нашу страну.

– А ведь мы действительно можем быть лучше; вопрос только в том: что нам мешает?!

– И ещё два вопроса: кто виноват и что делать? – вставит Ник.

На этих вопросах – между вами, ненадолго, повиснет пауза. Все задумаются – никому не будет, что ответить. И вот, подняв голову, ты скажешь:

– Я не знаю, кто виноват в наших бедах и что нам делать со всем этим дерьмом. Но нам мешает то, что мы не солидарны друг с другом. Только стоит появиться тому, у кого есть действительно разумное решение – как целая армия противников набрасывается на него и разрывает на части; они вешают на него ярлыки: «предатель», «сепаратист», «вражеский агент» – они ведь даже не понимают, как глупо всё это выглядит. И всё только из-за того, что самые разумные пути к прогрессу сводятся к одному: прогресс – это когда страны, у которых есть общие цели, пусть даже разные мотивы, сотрудничают и помогают друг другу, а не воюют. В основе любого экономического чуда в двадцатом века – лежит солидарность; и наш народ – должен быть солидарен сам к себе. Люди, которые не могут этого понять – обречены так и оставаться в своём средневековье. Возьмём хотя бы Америку: чего стоит отдельно взятый один штат?! Ровным счётом ничего. Но вместе – они образуют мировую, сильнейшую державу. А ведь штаты – исторически индивидуальны и соперничают между собой. Но они не забывают, что все они – части одного большого целого. Они продолжают помогать друг другу. И когда все жители нашей большой страны – поймут это и полюбят её – на всём континенте не будет страны, более влиятельной и сильной, чем наша.

– Это всё фантазия. Мы обречены вечно вращаться в этом колесе.

– Но это значит только то, что нельзя переставать искать выход. Вспомните: против кого мы сейчас ведём войну? На кого направлены наши пушки?

– Что касается пушек – их, вообще, нужно направлять в небо, чтобы устраивать салют, – засмеётся Музыкант.

– А что нам мешает на день… ладно: даже на пару часов забыть, кто мы такие и за что сражаемся? Вы знали, что во время Первой Мировой войны, где-то на южном фронте, где было мало боёв, немцы и французы договорились между собой, что на одну ночь – они забудут, что солдаты Гинденбурга и Мажино. Вечером – они вышли из окоп и всю ночь танцевали, пили вино, играли в карты друг с другом. А на следующий день: они снова стали стрелять и убивать друг друга. Но даже не смотря на это – на одну ночь – немцы и французы забыли, за каких толстяков они воюют и стали… просто людьми.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Может быть, на один вечер, мы забудем, что между нами стоять баррикады и… просто потанцуем вместе.

Твоё предложение будет абсурдным – все, в том числе и ты – прекрасно поймут это; однако, когда слова будут сказаны, все пятеро переглянутся. Повисшее молчание прервёт Антуан:

– Я уверен, что нет ничего невозможного. То, что ты сказал – невероятно, глупо и невозможно. Но раз это сказал ты – то можно попробовать.

Антуан скажет то, что будут знать все, но никто так и не решится об этом заговорить: люди устанут от войны и больше всего им захочется вернуться к своей повседневной рутине и забыть всё случившееся как дурной сон; но у кого хватит сил встать и сказать: «Хватит!»?! И кто послушает его?!

Ты продолжишь:

– Подумайте: что мешает нам хотя бы на одну ночь забыть обо всём?! Самые удивительные и прекрасные моменты наших жизней – происходят с нами по ночам. И если мы захотим сделать поставить войну на паузу – хотя бы на несколько часов – у нас всё получится.

Вооружённый Философ толкнёт в плечо Ника; тот посмотрит на писателя. Даниэль нахмурит брови и взглядом посмотрит на Антуана. А тот – самый старый из вас – как ребёнок улыбнётся, пожмёт плечами и повернёт голову в твою сторону.

В городе будет пусто; промежутки в реальности наполнятся вашими мыслями. У тебя появится сюжет для следующей картины. И что делать дальше?

А если?..

Ночную пустоту центра городу будет разрывать тусклый, жёлтый свет старых фонарей. Всё замрёт в этой темноте: пустые соборы и их иконы; ступеньки лестниц, двери, их ручки, абажуры окон, их стёкла, горгульи, проспекты с мостовыми, скверы и переулки.

С двух сторон, навстречу друг к другу, из темноты выйдут люди; неторопливо, с недоверием и опаской в каждом шаге. Паранойя и страх будут летать в воздухе. С каждой секундой – людей будет ставать всё больше и больше. И под конец: их будет столько, что станет невозможно уместить всю эту толпу в поле одного зрения; и ни у кого из них не хватит решительности пересечь границу, вставшую между ними. Все как один будут бояться этого – ведь кем они будут, когда последний занавес рухнет?! И каждый взгляд на невидимую стену – будет делать её всё более и более материальной. Позднее, ты посвятишь этому событию картину и назовёшь её «Стена». Она – не была частью этой реальности; всегда, она – всего лишь условность. Любая границы перестают существовать, когда в неё прекращают верить.

Групп будет две: те, кто пришли с окраин и те, кто вышли из центра. Последние, в своём большинстве, будут жителями других городов, уставших от томной жизни глубинок и захотевших изменить свою жизнь, но оказавшиеся не готовыми принять городскую реальность. Первые будут стоять слева; вторые – справа. Ты – будешь где-то между ними; справа от тебя, оперевшись на фонарный столб, будет Вооружённый Философ. Слева: Ник и Антуан. Писатель будет сидеть на корточках где-то в стороне, как всегда, в своей синей рубашке с закатанными рукавами и с вейпом в руке.

И вот: навстречу друг другу, из двух групп, выйдут двое мужчин: капитан полиции и его младший брат из глубинки. Они не ожидали встретиться при таких обстоятельствах, в такое время, в таком месте; но судьба – никогда не спрашивает у маленьких людей их таких же мелких мнений.

Двое мужчин, неожиданно, громко – так, что бы все слышали – засмеются во весь голос над нелепостью сложившейся ситуации. Они подойдут и крепко обнимут друг друга; и совсем неважно то, что один здесь будет для того, чтобы защищать закон, а другой для того – чтобы навсегда покончить с ним. В тот миг – это не будет иметь ровно никакого значения. Это будет реальность – настолько прекрасная, что неотличима от фантастики.

Стена рухнет.

Две толпы бросятся друг другу навстречу в поисках старых знакомых и друзей; или просто для того, чтобы впервые за долгое время почувствовать, что в этом мире – ни у кого нет врагов. И что этой войны – никогда не было. Это – и есть вся суть любого карнавала. Никакой праздник не существовал, если бы не было войны. И эта ночь – будет праздником людей; одним часом всего человечества – огромного и весёлого.

Музыка, заменившая собою тишину – разнесётся повсюду. Каждый желающий сможет вынести на улицу свой музыкальный инструмент и внести свой вклад в мировой шум, выставив свои таланты на дружелюбный суд собравшихся здесь. Но Олимпом музыкальной программы на эту ночь – будет рояль, который десять полицейских на своих плечах вынесли на площадь, чтобы их шеф мог сыграть под светом фонарей для всех, кто согласится слушать.

Вокруг него соберутся и друзья, и враги; Ник будет рад всем, хоть ни единым своим жестом не выкажет этого. Он пройдёт мимо них, сняв офицерскую фуражку и пиджак. Он достанет изо рта жвачку, приклеит её к роялю; разомнёт пальцы, застынет на целую минуту… и только потом его пальцы опустятся на клавиши и ударят по ним со всей силы. Некоторые из здесь собравшихся – с первых тактов узнают «Революционный этюд» Шопена и улыбнутся; но большинству – название произведения, его автор и всё прочее в тот момент – будет до одного места. Они забудут свои имена и что делают здесь – они будут слушать глазами и носами. И музыка – будет той силой, которую не побудить никому. В ту ночь, в то время – «Революционный этюд», сыгранный офицером полиции и одним из лучших пианистов города – взорвёт сердца всех, кто будет жить своим временем, кто будет в ту ночь, в то время здесь. И все пустятся в музыкальный вояж по всему разнообразию миров.

Люди станут выносить из своих домов продукты. Они установят на улицах под чистым небом плиты и будут готовить самые диковинные блюда, которые где-либо можно найти; и которыми станут угощать каждого, кто правильно их об этом попросит. Вчерашние революционеры и либералы сядут за один стол со вчерашними полицейскими и консерваторами, которые единолично соглашались друг с другом в том, что вино из бочек, откупоренных в ту ночь – изумительно. И наевшись, будучи уже совсем «немного» пьяными – они будут рассказывать друг другу удивительные истории, которые произошли с ними и те, которые выдумали сами.

Никто не спросит другого, на чьей стороне он воевал вчера и какие взгляды тот разделяет; разве что, они могли украдкой узнавать лица тех, кого видели по другую сторону баррикад – и тогда обходить их десятой дорогой, делая вид, что попросту не заметили их, не желая портить праздник.

Все эти люди, что сидят на ступеньках с вином и смеются непонятно с чего под тусклым светом фонарей в этот праздник мира – все они будут хотеть одного – что бы всё это, как можно скорее, кончилось; и что бы всё стало, как прежде. Но уже ничего не будет так, как было раньше; к несчастью, это уже стало ясно всем. Кто бы ни победил в этой войне – страна и её народ перейдут на новый этап своей истории, повернуть вспять которую не удастся никогда никому. Революция – всегда толчок к развитию; вперёд или назад – неважно. Это – знак победы извращений, каковым бы исход конфликта ни был. История – ненавидит сторонников старины; она всегда идёт за теми, кто ведёт её к тому, что будет.

Но тот миг – совсем не тот, чтобы думать обо всей этой бесконечной игре частиц. Этой ночью – можно отдохнуть от своих масок, став кем-то другим; для этого и нужен карнавал – чтобы стать собой, забыв о том, кем ты был. Можно размять мускулы лица и вдохнуть, наконец, свежего воздуха свободы. И в тот момент – ты почувствуешь это всем своим телом. Ты будешь пить кофе вместе с Писателем и Философом, пока Антуан будет где-то пропадать, а Музыкант – играть на публику. Вы будете идти втроём по улице, полной весёлого и шумного народа, которые ещё вчера был готов голыми зубами впиться друг другу в глотки. Философ, сопя от смеха и раздражения, укажет на висящие над улицей, через каждые несколько метров, государственные флаги.

– Вот, мне нравится это: вдоль дороги, через каждые несколько метров, висят флаги. Это не даёт мне забыть, в какой стране я живу. Дескать, иду я по улице и думаю: «Стоп, где я?», а потом, подымаю голову вверх, вижу флаг и вспоминаю: «А-а-а!». А потом, снова: «Где это я?», а потом снова голову вверх и: «Ах, да, точно: вот же флаг – значит я в этой стране». Только для таких целей эти флаги, через каждые несколько метров и нужны. Забавное у нас государство; оно говорит нам: «Смотрите в небо, а не по сторонам». Наверное, этим мы и отличаемся от наших соседей; потому что их правительство – говорит своим гражданам наоборот.

Писатель засмеётся и скажет:

– Один мой старый-добрый друг, прочитав однажды мои тексты и услышав мою речь, сказал мне: «Писать – ты можешь, как хочешь; но свою речь, будь добр – сокращай до голого смысла». То же самое – я порекомендую и тебе, Философ.

Твои друзья ещё долго будут о чём-то говорить; только иногда ты будешь вставлять в их разговор свои пару слов. Тебе всегда больше нравилось слушать; особенно, когда половину из пьяного лексикона Вооружённого Философа ты не поймёшь. До тебя доходит смысл только последней части его длинного монолога:

–…И тут я вижу Господа, который говорит мне: «Убей вон ту тёлку; иначе: всё исчезнет!». Ну, я сделал это. А потом, оказывается, что бог-то – был голограммой!

– У тебя в мозгу.

– Точно.

Ты засмеёшься и удивишься тому, что больше не удивляешься ничему.

Вы сможете идти и говорить так в течение множества часов. Время, проведённое в мыслях и разговорах с друзьями – всегда проходит во много раз быстрее пустого, рутинного прозебательства. Ты подумаешь: «Почему люди не могут быть всегда такими же, как сейчас – весёлыми и непринуждёнными? Почему для того, чтобы получить всё самое лучшее в жизни нужно столько страдать?». Наивный вопрос. Но очень важный. Ответ на него ты найдёшь, когда сформулируешь четыре основных закона вечности. Но в тот момент, когда рядом с тобой твои друзья, а вокруг волшебная ночь – ты ещё многого не будешь понимать.

Все собравшиеся здесь – будут извращенцами: до мозга и костей. Им хватило ненормальности, чтобы нарушить ход вещей, науку которых люди ведут с самого начала их истории, и поступить разумно. В извращениях – можно найти для себя спасение и покое; но в то же время – это и омут, в котором умирает последняя надежда.

И беда – не заставит себя долго ждать.

Шум и негодующие крики донесутся эхом издалека, как стук рока в дверь; и с каждой секундой: он будет становиться всё сильнее и сильней, как пламя, которое ветер разгоняет по сухим листьям деревьев в лесу. Танцы сменят драки. Никто не заметит, как это произошло; никто не вспомнит причину, хоть смысл произошедшего – всем будет ясен. В центре карнавала, в нескольких зданиях, начнётся пожар. Люди захлебнуться в безумном насилии и брызгах крови. От триумфа праздной безмятежности – не останется ничего, кроме блеклого пятна в памяти. Люди тогда – снова будут ненавидеть друг друга. И историки ещё долго будут спорить: сколько же в ту ночь на самом деле погибло людей? Десять? Или десять тысяч? Есть ли в этом мире то, чего люди не смогли бы извратить; не смогли бы испортить?

В первые минуты разразившегося безумия – ты не будешь понимать, что происходит. Напуганные люди чуть не собьют тебя с ног; но ты выстоишь и пробьёшься к стене, к которой прижмёшься, как испугавшаяся мышь. Ты и этому посвятишь картины; но в тот миг – ты забудешь даже о том, что ты художник. Всё, что тебе будет хотеться – это просто жить; потому что смерть – она была так близко.

– Ну, чего ты стоишь как вкопанный?! – закричит Вооружённый Философ, нашедший тебя в толпе и яростно размахивая нунчаками, отгоняя других, – время бежать! Здесь оставаться – слишком опасно.

Последняя надежда – это побег.

Маленький отряд полицейских будет отступать с боем под крики вконец уже обезумевшей толпы. Праздник – обернётся трагедией; на смену фейерверкам – придут боевые снаряды. Восторг и ликование сменятся гневом и страхом; а смелая идея – обернётся смертельной ошибкой.

Неужели, их совсем нельзя изменить?! – будешь думать ты, скрываясь от преследователей, – неужели, совсем ничего нельзя изменить?!

До рассвета – будет каких-то несколько минут. Чего только эти люди не пережили за эту ночь?! Наверное, всё же, это будет ошибкой. И кто виноват во всём этом?! Только тот, кто хотя бы на миг поверил, что эту мечту – можно воплотить в реальность так, что бы та не обратилась ужасной трагедией. Через этот этап проходят все грёзы, в один миг ставшие реальность; после такого – начинаешь понимать, куда приводят мечты.

Да, это была плохая идея. – Будешь думать ты, уже в безопасности, в одном из убежищ Даниэля, – но кем бы я был, если бы даже не попробовал?!

Да, – скажешь ты себе, – иногда: нужно проводить самые безрассудные эксперименты; и только для того, чтобы понять: можно делать как угодно, но только не так. Но пока двери не закрылись и пространство перед глазами не превратилось в тупик – пока ещё есть куда идти – всё ещё можно исправить. Можно. Сегодня – я проиграл. Но получится, однажды. Эта война закончится. Однажды, они поймут. Однажды…

Сражение Второе

«…ольше всего меня воодушевил разговор со старым мастером именно абстрактной живописи. Наше знакомство с ним – больше похоже на вырезку из фантастического фильма, в которых сценарист любит использовать сюжетные повороты, кажущиеся, с физической точки зрения, возможными, но в бытовых условиях – невозможные. Однако это произошло со мной, в который раз доказав существование чудес. Он пригласил меня в свою студию и даже позволил наблюдать за процессом его работы. Он несколько часов стоял над полностью изрисованным абстрактным полотном, постоянно меняя цвет того или иного пятна. Я спросил у него: «Зачем вы дорисовываете то, что уже дорисовано?». Он ответил: «Оно – не законченно». «Но это – кажется законченным». «Так можно сказать про любую картину. Можно поставить точку на белом листе бумаги и сказать, что это картина готова; а можно разрисовать Сикстинскую Капеллу и сказать, что это – всего лишь набросок. Пойми: не существует законченных работ. Есть картины, которые мы (художники) от первого до последнего штриха рисуем за час; но продолжаем дорисовывать их в уме всю оставшуюся жизнь». Позднее, за разговорами с другими мастерами, я сделал следующие выводы: так как не существует работ законченных – так не существует и работ незаконченных. Любую картину, особенно абстрактную, можно закончить на любом месте и объявить её завершённой. И чем меньше лишнего будет в ней – тем ближе она будет к идеалу. Идеальная картина – та, которую никто не может начать и никто не может закончить; которую можно сделать какой угодно; которую каждый может дорисовывать всю оставшуюся жизнь. Говоря проще, идеальная картина – это отсутствие картины. Всё, что только можно вообразить – рождается из пустоты. Каждый человек – вносит свой штрих в картину, которую Художник рисует уже миллиарды лет. Старые мастера – пытались запечатлеть этот мир; новые мастера – создали его. Это – поле, на котором художники сражаются с самых древних времён – со времён изобретения искусства Первым Художником. И самым первым творцом в этом мире – был свет и…»

Из трактата Даниэля Нюи «Об искусственном пути»,

Фрагмент, чудом уцелевший после сожжения

Солнечное утро сменится облачным днём. Ни маленькой звезды над нашими головами, ни неба – не будет видно. Всё покроют тёмно-синие тучи, грозившие смениться проливным дождём.

Дирижабль поднимется над стеклянными небоскрёбами окраин и устремится к старому городу в центре. Вооружённый Философ и Ник будут командовать экипажем. Не смотря на протесты со стороны Философа и Музыканта – ты настоишь на том, что бы быть в составе команды на капитанском мостике; как-никак: именно благодаря тебе у консерваторов теперь есть воздушная крепость, с помощью которой – у вас появился шанс победить.

Уже в третий раз ты будешь смотреть на город с высоты полёта облаков. В предыдущее твоё путешествие на дирижабле – это закончилось катастрофой, последствия которой – ещё долго будут преследовать тебя по ночам (ты бросил её; а ведь мог и спасти – мог ведь). Что же ждёт тебя в этот день?

Ничто не будет предвещать беды. Ветер успокоится, город останется всё таким же пустым и тихим, а небо мрачным. Внезапно, на горизонте появится другой дирижабль – точная копия этого.

– Я так и знал, что у них есть запасной, – закричит Вооружённый Философ на весь капитанский мостик, – они знали, что мы будем здесь – они нас ждали. Нужно разворачиваться – отменить миссию! Мы сделали всё, что могли.

– Мы не можем отступить не сейчас, – возразит Ник.

– Если мы останемся – мы погибнем.

– У нас боевой дирижабль – такой же, как и у них.

– Вот только они умеют им пользоваться, а мы – нет! Мы все погибнем и уж точно не сможем их остановить. Нам лучше сражаться на земле.

Ник улыбнётся.

– А вообще: я предвидел подобный исход событий. Всегда нужно быть готовым к сражению. Не волнуйся, Вооружённый, на нашем корабле – есть пушки.

– Откуда?

– У меня есть несколько очень талантливых друзей. Я уже показал своим ребятам как из них стрелять. Если они остались здесь во время беспорядков – уж поверь – они готовы сражаться в воздухе. Единственная проблема: вот бы дождь не пошел – иначе порох промокнет.

– Пороховые пушки?! Это же Трафальгарская битва!

– Это – всё равно лучше, чем кидать в них камнями, – он развернётся, – всем покинуть мостик – нам с Философом предстоит битва.

Философ тяжело вздохнёт, достанет вейп и рацию; сильно затянется и выдохнув огромное облако дыма, скажет:

– Никогда не думал, что окажусь в подобном положении. Однако, умереть на дирижабле – что может быть романтичнее?! Ник, что мне сказать твоим парням?

– Скажи, чтобы стреляли только по команде; и что бы ни нервничали.

– Эй, парни, эти ребята впереди нас – явно не на прогулку собрались. Главное помните: стрелять – только по моей команде и ни секундой раньше. Скоро будет дождь – мы не должны намочить порох. Не подведите: в конечном счёте – наши жизни зависят от вас. Ждать команды.

– Вас понял, сэр, – донеслось из рации.

– До связи.

Философ достанет подзорную трубу и наденет на голову треугольную шляпу. Теперь: он совсем будет похож на капитана воздушных пиратов. Будь у вас ещё один день – он, наверное, и попугаем обзавёлся бы.

Ты иронически улыбнёшься, глядя на него; но Нику – совсем не будет дела до Философа. Расстояние между двумя воздушными кораблями – будет стремительно уменьшаться с каждой секундой.

– Может, покинешь мостик? – наклонится к тебе Вооружённый Философ, вновь затянувшись вейпом, – мне предстоит битва. И если они и будут стрелять – то целиться будут именно в капитанский мостик. Здесь оставаться опасно.

– Ты знаешь меня много лет, Фрэнк, – скажешь ты с решительностью в голосе, – скажи: сколько раз ты убеждал меня рискнуть жизнью?

Философ засмеялся:

– Сбился со счёта после восьмидесятого.

– А в последний раз, когда мы вместе с теми сумасшедшими иммигрантами подорвали правительственные самолёты?! И после этого – ты думаешь напугать меня какой-то точной на горизонте?! Нет, дружище, я останусь с тобой до конца. И если ты умрёшь сегодня – значит, это и мой день; жаль только, что я – не успею уже закончить самую важную работу в своей жизни.

– Я могу дать тебе парашют. Ты можешь выжить. Не стоит так рисковать. Я – уже не тот авантюрист, каким был раньше.

Раздастся взрыв. Вражеский дирижабль откроет огонь; и, кажется, заденет бок вашего корабля.

– Вот видишь: я боюсь за тебя. Я не хочу, что бы погиб такой хороший человек как ты. Всё-таки: уходи.

– Я не уйду. Я не брошу тебя, дружище – что бы ты знал – никогда.

Вооружённый Философ присвистнет, явно довольный твоим ответом. Он выдохнет облако персикового пара

– Якорь мне в задницу! Так покажем этим ублюдкам – чего мы стоим!

Та дашь себе слово: если переживёшь этот день – нарисуешь портрет Вооружённого Философа в этом образе – сумасшедшего капитана воздушного корабля, пьяного от битвы.

Дуэль дирижаблей – начнётся.

– Слушай, – спросит Вооружённый у Музыканта, – а какой, собственно, у тебя план?

– Посмотри, – он даст ему трубку, – они развернулись к нам боком, чтобы давать залпы.

– Да; и что?

– И всё. Наша задача – выстоять перед ними.

– Что?

– Мы – пойдём на таран.

– Ты с ума сошел?! Шанс один из тысячи, что мы на сто метров к ним подойдём! Мы должны вести ответный огонь!

– Так мы долго не протянем, – он развернётся и пристально посмотрит Философу в глаза, – у нас бронированный нос корабля – им его не пробить. И если повезёт: мы сможем подойти достаточно близко, чтобы ударить по ним из всех орудий. Это – наш единственный шанс победить, пойми.

Услышав их разговор, ты подумаешь: планы о портрете Вооружённого Философа, пожалуй, уже можно откладывать до следующей жизни.

Вдалеке послышится шум. Вражеский дирижабль будет давать залп за залпом. Палубу будет качать из стороны в сторону, расстреливая всякий оптимизм на месте. Ты чуть не упадёшь на пол; и всё-таки, спросишь у Вооружённого Философа:

– А если мы не долетим?

– Это, будем честными, куда более вероятно, нежели долетим.

– И что тогда?

– Тогда: мы все умрём, – ответит за него Ник, не поворачиваясь, – если кто на борту верит в бога – самое время молиться.

Ваш корабль медленно, но верно станет приближаться к дирижаблю «Либертада». Ты подумаешь о том, что сейчас – мог бы быть на той стороне, с другим экипажем. Но делать что-либо – было уже поздно.

В это время, пока дирижабль отчаянно будет идти на таран, надеясь только на удачу, пошел дождь. «Либертад», к тому времени, нанёс своим врагам немалый урон. Некоторые части, этого мерзкого корабля полицаев на горизонте – даже загорятся; правда, дождь быстро потушит огонь.

– Ещё несколько залпом и они упадут на землю, – скажет Бенитто Адольфу, – жаль, конечно, того славного парня; помнишь его – он был Художником. Но он – сам избрал свой путь.

– Эм… Бенитто, порох намок. Мы больше не можем стрелять.

– Чёрт, – прошипел сквозь зубы революционер, – только посмотри на них – они ведь еле держат высоту. Ох, был бы у нас ещё хоть один залп… Ладно, хотя бы – они тоже не смогут выстрелить в нас.

– Бенитто, они ведь ещё ни разу не выстрелили. Их пушки скрывают засовы и порох у них – не промок. Так что, теоритически, у них есть ещё один залп.

– Он будет последним для них… Адольф, что они делают?

– Я тоже пытаюсь понять.

– Они, что: не собираются останавливаться?!

– Да, похоже, они идут на таран.

– Это же самоубийство – они все погибнут…

– И мы вместе с ними.

– Сумасшедшие… Что они делают – они всё ближе! Адольф, готовь стыковочные мосты – мы пойдём на абордаж. Посмотрим, какие они в ближнем бою. Мы их сделаем, Адольф.

– Вас понял. Полный вперёд!..

– Смотри-ка, – скажет Вооружённый Философ, – они двинулись с места.

– Кажется, они хотят взять нас на абордаж, – покачает головой Ник.

– Тут-то мы их и накроем! Ручное управление!

Он выдохнет облако вишнёвого пара. Дождь будет идти проливным потоком. Дирижабль противника едва будет виден за стеной воды.

– Приготовиться. Залп – только по моей команде.

– Да, сэр.

– Будет жарко.

Два дирижабля будут лететь навстречу друг к другу со скоростью пешехода. Когда между ними останется меньше ста метров, Философ сделает резкий манёвр штурвалом, поворачивая корабль вправо. «Либертад» никак не сможет этого предугадать; поэтому, они не смогут вовремя ответить на такой манёвр противника. Разве что, Адольф постарается в последний момент повернуть дирижабль влево; но будет уже слишком поздно. Стыковка двух кораблей не состоялась. Два корабля оказались напротив друг друга боковыми палубами, между которыми было не больше десяти метров.

– Огонь из всех орудий! – закричит в рацию Философ так, что и без неё люди на нижних палубах смогли бы его услышать.

Реакция будет мгновенной. Раздастся шум выстрела из всех пушек одновременно. На таком расстоянии: одного залпа – будет вполне достаточно, чтобы отправить вражеский корабль на землю. Дирижабль «Либертада» превратится в груду металлолома, охваченного, который даже дождь не в силах будет потушить. Теперь, все эти люди и тонны мусора, как один – полетят к земле.

– Бенитто, – скажет Адольф, спокойно наблюдая за тем, как дирижабль падает в реку.

– Что, Адольф? – так же спокойно и тихо спросит Бенитто.

– Я люблю тебя, Бенитто.

– Я тоже тебя люблю, Адольф, – вздохнёт капитан.

Это будут последние их слова. Меньше, чем через полминуты, горящая груда обломков столкнётся с водой и пойдёт ко дну вместе со всем своим экипажем, не оставляя последним ни единого шанса уцелеть…

Ты посмотришь на горящие обломки дирижабля. Тебе покажется, что ты слышишь крик тех, кто будет на борту.

– Посмотри на это: разве это не красиво? – скажет Философ.

– Сколько людей было там…

– В сто раз меньше чем тех, кто погиб во время несчастных случаев в полужестких дирижаблях тридцатых.

Он направит облако персикового пара в храм из миллиарда маленьких зеркал.

– Я люблю дождь. Он всегда служил для меня предвестием чего-то нового, – скажет Философ, – вместе с этим дирижаблем, – он неопределённо укажет пальцем вниз, – погибли и все наши последние надежды на гуманное окончание конфликта. Пора принять это как должное. Ты сделал всё, что было в твоих силах. Все мы проигрываем, иногда. Но, я вижу, ты всё ещё упорствуешь.

– Я не считаю, что проиграл, – спокойно ответишь ты, – я по-прежнему верю, что вся эта революция – просто глупое недоразумение; при чём: с обеих сторон. Это – не повод умирать стольким людям.

Вооружённый Философ вздохнёт и посмотрит на тебя, как на ребёнка, которому в сотый раз нужно повторять, что в результате сложения одной единицы и ещё одной – получается двойка. А ты – будешь продолжать говорить, что это – не всегда так.

– Послушай, я ценю тебя как человека искусства. Ты – действительно добился немалых успехов как художник. Но ты по-прежнему отказываешься принимать реальность таковой, каковой она является.

– Я отказываюсь верить твоей реальности.

– Ей всё равно: верит, молятся ей или нет – она будет продолжать существовать. И рано или поздно, она – заставит тебя прислушаться к себе.

– Я не верю, что мир не оставляет за собой ни единого шанса себя изменить – кажется, даже, в Библии это называется «Спасением». Да, я буду продолжать верить, что можно спасти революцию и нас вместе с ней – даже, когда всё будет кончено.

– Спасти революцию?!

– Ты ведь сам понимаешь: нам нужна эта революция – тебе, мне и всем. Мы устали жить под утомлённым солнцем прошлого тысячелетия. Мы с тобой – уже родились в новом. Другое дело – не всё сразу. Сколько с ней ни борись, революция – всегда добьётся своего, потому что даже её противникам может надоесть служить всё время одному и тому же богу.

– Это что-то новенькое. В чём же смысл этой твоей «революции», которую ты сам помогаешь нам подавить?

– Нет, ничего нового в этом нет; всего лишь хорошо забытое старое. Мы можем свергнуть царей – но им на смену придёт ещё худший – люди часто забывают об этом. Поэтому, революции должны происходить в умах, а не во дворцах. Изменить своё собственное сознание – это уже значит плюнуть в лицо режиму и всему старому. Только так можно победить – доказать, что старые идеи – глупы и немодны.

– Так, чего же ты добиваешься?

– Я просто хочу, что бы люди не стояли на месте; этому я и посвятил все свои картины. Я хочу подталкивать их сзади и тянуть спереди.

– Но мир и так не стоит на месте.

– Меняется только внешняя оболочка. Основной механизм – остаётся тем же. Настоящее победа настанет тогда, когда люди перестанут считать себя людьми в том смысле, в котором они произносят это слово сейчас.

– Ты – очень странный. Я всегда знал, что ты – настоящий художник; но то, что ты сказал сейчас… Будь ты писателем или поэтом, я бы предложил тебе написать об этом. Но в живописи… Всё, действительно, обстоит куда сложнее, чем я думал.

– Я нарисую это – революцию. Она победит. Сегодня, я и ты – сделаем всё, что бы этого не произошло. Но через десять, сто лет – она победит. Люди тоже изменятся. Им нужен только толчок. И я верю в них, что бы там ни кричали пессимисты.

– Извращения, – улыбнётся Философ, – только так можно назвать то, чем ты занимаешься; да и собираешься занимать, я вижу, всю свою жизнь. Тебя не изменить.

– Извращения – это тот перевал, через который проходят все новаторы на дороге к изменениям. Без них – нельзя противостоять стереотипам. Извращение – это непохожесть на других; это – желание большего. Наш мир построен на этом порыве. И, однажды, мы сможем изменить мир, изменив себя. Программисты, художники, поэты, биологи, физики, танцоры – все мы хотим этого – большего, чем имеем – это и есть извращение. И мы – все мы – победим.

– А что будет после?

Всегда следует задавать этот вопрос. Но мало кого радует правдивый ответ на него, который даёт нам действительность.

– После: человечество исчезнет. Оно станет слишком совершенным.

– Ради чего?

– Не знаю. Может быть, кто-нибудь более лучший, чем я сможет ответить на этот вопрос. Все мы хотим упадка. Прогресс – это всегда декаданс. Величайшие люди нашего времени, гениальнейшие умы – все они заняты не саморазвитием, а саморазрушением, чтобы из руин можно было построить новые стены. Это и есть определение того, кто может всё изменить – это тот, кто стремится разрушить самого себя; дойти до самого предела – до начальной точки – до апофеоза частиц.

– Хорошо. А теперь, давай подумаем о более насущных вопросах, – вмешается Ник, – наши ребята на земле сообщают, что готовы к атаке. Сейчас, мы летим прямо площадью. Нам уже пора приземляться. Дружище, ты ведь не боец; поэтому – держись подальше от той суматохи, которая вскоре начнётся внизу. Ты ведь понимаешь, что иначе: все твои идеи об извращениях и революции – выбьет из твоей головы какой-нибудь бешеный парень с камнем в руке?

Вооружённый Философ и Ник уйдут, оставив тебя одного на борту. Ты будешь смотреть на полку сквозь капли дождя в окне дирижабля. В голове у тебя – снова заиграет музыка. В какой-то миг: ты перестанешь быть участником событий и станешь простым свидетелем, наблюдающим гибель одной идеи.

Идея родится. Она оставит оболочку кокона и взлетит в небо. Она переживёт свой рассвет и теперь – должна будет ощутить на себе своё падение. Она будет считать, что она – уникальна; что все остальные – хуже неё. Она будет считать себя совершенной. Да, так оно и будет. Но её поставят на место, прижав нож к горлу. И после этого – всегда два возможных варианта развития событий: она сдаётся и умирает; она продолжает бороться и побеждает, после чего – заслуживает место в этом мире и уже ничто не сможет её сбить с ног. Но почти всегда – её враги перерезают ей сонную артерию; она истекает кровью, падает и умирает.

Люди разбегутся по домам, ощутив свою беспомощность; хоть ещё совсем недавно они думали, что они – всемогущи и что в их руках изменить, даже не эту планету – а хотя бы одну маленькую страну, на самом краю цивилизованного мира.

И в какой-то момент, когда всё будет уже кончено, когда последние капли дождя упадут на залитую кровью землю, когда из-за облаков покажется солнце и засияет радуга старым городом; идея почувствует, что умерла и на предсмертном её облике останется ещё след улыбки. В свои последние секунды – ей всё станет ясно и больше никогда не будет страшно. Она поймёт, что мир, который она так яростно стремилась покорить – был всего лишь иллюзией – такой же, как и она. Перед ней раскроются все карты и ей это понравится – такой вариант исхода. Это – лучше, чем всё своё существование бороться за голограмму, по ту сторону прожектора которой – не стоит никто.

Полицейские будут праздновать свою победу под хор из сирен скорой помощи.

– Когда всё это кончится – тюрьмы будут переполнены, – скажет Музыкант.

– А когда и это кончится – тюрьмы не понадобятся, – скажет Вооружённый Философ.

– Это лучше, чем если бы они оставались на воле, – продолжит Ник.

– Если честно, меня не волнует ничего, что произойдёт дальше недели, – скажет Философ, – у меня мозг занят лишь одной проблемой: как прибить эту мушку, сидящую в мэрии и посадить на её место законного толстяка, который будет считаться с моим… нашим мнением.

– Здание городского управления – настоящая крепость, – начнёт Ник, – её стены способны выдержать несколько выстрелов артиллерийского орудия подряд. Если над городом пройдётся смерч – он снесёт все здания, кроме мэрии.

– Однако: в нём много окон.

– Те, что не заделаны металлическими пластинами – будут использоваться снайперами в качестве бойниц. Они будут держать главный вход под прицелом. Толпа зевак – разбежалась; остались только фанатики, которые будут защищать свою чёртову бабу до последнего вздоха. Уверен: они не дрогнут перед нажатием курка. К тому же, мы не знаем: какое оружие есть у них в распоряжении.

– Окна, из которых они будут стрелять – их и погубят. У нас есть несколько ручных миномётов. Достаточно будет только рассчитать траекторию полёта и подойти достаточно близко.

– А сколько наших ребят погибнет при этом?! Идти в лобовую – это выписать смертный приговор молодым парням, у которых вся жизнь и карьера ещё впереди.

– Иного способа взять эту твою «крепость» – у на нет. Прими все необходимые меры предосторожности, чтобы максимально сократить потери; но оставшиеся – это вынужденные жертвы – их ещё называют «героями».

– Лучше быть живым, чем героем.

– Помнишь тот дирижабль, который мы отправили на дно реки? Они – и не живы, и не герои. Может, у тебя есть лучший план.

– Можно… осадить крепость. Голод и жажда – сделают своё дело; они выйдут и сдадутся нам без лишних жертв, выдав нам Жанну со всеми потрохами. Её будут судить и расстреляют… точнее, приведут приговор высшей степени к исполнению.

Ты вздрогнешь от этих слов.

– Для этого понадобится слишком много времени, – заявит министр внутренних дел, – неделя – это максимум. К этому сроку – здание должно снова исполнять свои нормальные функции. Недели – хватит, чтобы подорвать их боевой дух. А затем – вы должны будете последовать плану… вот этого господина и взять здание штурмом. А пока, можно открыто заявить, что революционеры, то есть, простите, реакционеры – террористы, бандиты и государственные изменники – проиграли. В городе: снова царит спокойствие и порядок. Мы уже начинаем набирать новый штаб полицейских и заделывать дыры, нанесённые этим кризисом. Конечно, пока террористы занимают мэрию – праздновать победу ещё рано; но могу вас заверить, уважаемые коллеги, что она – уже у нас в кармане.

Последние слова министр внутренних дел произнесёт особенно громко, подняв вверх сжатый кулак. Ты не особо поймёшь – откуда взялся этот незнакомец, где он был до этого момента и чем занимался раньше. Со всех сторон: будут слышны радостные победные крики. Ты будешь слушать их вполуха. Ты будешь погружён в собственные глубокие и далёкие мысли. Ты посмотришь со всей возможной грустной серьёзностью во взгляде.

Как глупо и пошло бороться за какое-либо доброе дело; за идеал, надеясь, что когда-нибудь достигнешь его. Идеалы существуют не для того, чтобы другие достигали их. Они нужны затем, чтобы сказать: «Я не знаю, каким будет завтрашний день, но он точно не будет таким…». Идея, идеал – всё это одна и та же книга, одна и та же форма извращений.

Всё это так глупо и бессмысленно, – подумаешь ты, – что более идиотским может быть только жертвование жизни ради этого.

Почему люди обязательно должны в конце умереть? Неужели только для того, чтобы понять, что они ошибались; и хотя бы на несколько секунд перед концом почувствовать, что они – живы.

Ты станешь думать о том, как тебе спасти свою сестру. Да, она совершила много глупостей. Но как ты сможешь и дальше смотреть на себя в зеркало, если просто позволишь им убить её?! Решение будет принято окончательно – ты должен будешь её спасти. Для этого – и ты будешь в этом уверен – будет достаточно просто поговорить с ней. Вот только: как это устроить? Мэрию защищают снайперы. Да и если Ник узнает о том, что ты соберёшься сделать – он запросто сможет обвинить тебя в измене и вся твоя жизнь пойдёт прахом. Так, как же это устроить?..

Решение придёт к тебе внезапно. Да, ты точно будешь знать, что нужно делать…

Побег Пятый

– Если не думать о проблеме, – скажешь ты Вооружённому Философу, – если растворять её в потоке других мыслей – может показаться, что проблема решена – что её больше нет. Но ты ведь знаешь, дружище, что это неправда.

Вооружённый Философ, не отводя от тебя взгляда, затянется вейпом так долго, что ты засомневаешься: нажал ли он на кнопку? Затем, он выдохнет облако пара прямо тебе в лицо. Он не успеет рассеяться, как Вооружённый начнёт говорить:

– О чём ты вообще думаешь? Какая ещё проблема?!

– Ваш кофе.

Официант поставит на стол чашку с тройным еспрессо на стол и быстро зашагает прочь. Твоё любимое кафе «Утомлённое Солнце», между окраиной и центром – в тот день покажется тебе необычно мрачным и тёмным.

– Да так, ни о чём.

Ты сделаешь глоток кофе и быстро постараешься сменить разговор на другую тему – на отношения Вооружённого Философа с одной довольно странной барышней, на которую ты бы и не посмотрел, останься она последней девушкой на Земле.

– Да она ведь сумасшедшая.

– Ты тоже. Поэтому, я люблю вас обоих.

Философ засмеётся. Его смех, хоть и будет похож на предсмертный вопль умирающей собаки – всегда будет успокаивать тебя.

А ведь это будет действительно трудная неделя. К счастью: большинство её нюансов обойдут тебя стороной. На несколько дней – ты постараешься полностью посвятить себя новой творческой работе, несколько дней и ночей не выходя из дома, питаясь только тем, что принесёт тебе Философ. Как ни крути – жизнь продолжается и во время, и после революций и прочих несчастий, выпадающих на век людской. Ты начнёшь читать «Чудом уцелевшие фрагменты» Даниэля Нюи, который неизвестно куда исчезнет – впрочем, его никто и не будет искать, так как до самого Нюи, по большому счёту – мало кому будет дело.

Во время одиноких минут безделья, между утомительной работой с цветом – ты будешь смотреть с высока на космос своих упущенных возможностей и с пустым взглядом на окружившие тебя предметы, холсты, кисточки и мольберты, придаваться размышлениям: «Стоит ли это делать?! Стоит ли это делать?! Стоит ли… это сделать!». Но разве можно поступить по-другому?! А вообще: никогда не стоит делать из потраченного в пустую времени – привычку; бесконечные самонакручивания – всегда только во вред. Если продолжать в таком же духе: то ты будешь передумывать по сто раз на дню и так и не перейдёшь от решения к действию. А потом: будет уже слишком поздно. И вот, ты решишься сделать это.

Вокруг: будет тихая, безлунная ночь. Ты медленно подойдёшь к зданию мэрии. Делая шаг за шагом, переставляя две колоны, несущие тебя вперёд – ты будешь молить и выпрашивать, если не у бога, то у самого себя – вдохновения. Без него – не получится ничего; всё в этом мире – стоит на вдохновении. Когда каждый шаг может оказаться последним: мысли о том, что твоё исчезновение заметят или не заметят – совсем вылетают из головы; ты подумаешь: если бы я знал, что умру сегодня от пули – сделал бы я то, что делаю сейчас? Что я оставлю после себя?! Нет, я не могу умереть; но если придётся – то я – уже ничего не боюсь.

Закрыв глаза: ты медленно подойдёшь к главному входу. Твоё сердце всё ещё будет биться; выстрелов – не будет. Ещё секунда: и ты почувствуешь горячую жидкость у себя во рту, почувствуешь то, что твои ноги – больше не могут держать тебя; но этого – так и не произошло. А значит: остаётся только идти вперёд. Даже если твои слова не возымеют никакого действия: пути назад – уже нет.

Ты откроешь глаза: увидишь, что стоишь уже на ступеньках, высеченных из мрамора, перед двумя исполинскими львами, раскрывших рот и смотрящих прямо на тебя. В какой-то миг: твоя жизнь окажется в руках незнакомого тебе человека – ничто не может повлиять на его решение – ни твоё прошлое, ни твоя внешность. Всю твою жизнь – определяет случайность. Жить тебе или умереть – решать не тебе. Сотни факторов повлияют на его решение; но всё это – уже не будет иметь никакого значения – ведь решение уже будет принято, не так ли? И тогда, держа руки вверх, ты поймёшь: твоя жизнь – всего лишь глупая случайность, зависящая от одного движения пальцем.

В этот миг: входные двери откроются. Тебя ослепит яркий свет, доносившийся изнутри. Группа людей схватят тебя и силой потянут внутрь – хоть ты и не будешь сопротивляться. Оказавшись там, ты скажешь в лицо бородачу, смотрящему на тебя сверху вниз как на букашку – со всей решительностью, на которую только будешь ещё способен:

– Я – брат Жанны. Мы должны с ней увидеться – у менять есть к ней разговор. Отведите меня к ней.

Люди в масках переглянутся и засмеются.

– Хаар, – едва сдержит слёзы бородач, – слышь, а почему его сразу не застрелили – этого идиота. Пора исправить ошибки прошлой минуты.

– Обожди, – скажет один из них, – чем слова свои ты докажешь перед нами?

– Отведите меня к ней – она подтвердит.

– А если нет – то что? Что?! Расплачешься?! А если ты шпион?!

– От этого – могут зависеть и ваши жизни. Только представьте: что будет, если Жанна узнает, как обращались с её братом, которого она знала и любила столько лет?!

Серьёзность и сила в твоём взгляде – заставят грозных революционеров замолчать ненадолго и задуматься.

– Откуда тебе знать, что Жанна захочет видеть тебя после всего?! Почему ты не пришел раньше.

– Не имел возможности. Но видеть меня – она всегда будет рада. Можете спросить у неё.

В последний раз переглянувшись с товарищами, бородач примет окончательное решение и небрежным жестом прикажет тебе следовать за ним. Уже перед самой дверью в её кабинет с табличкой «Приёмная мэра» на тринадцатом этаже – бородач ещё раз посмотрит тебе в глаза, заглядывая в самые глубины твоей души. Всё так же недоверчиво – он всё-таки даст тебе дорогу.

Ты войдёшь внутрь. В голове у тебя пронесётся мысль: как же долго я ждал этой встречи?! Какой она будет теперь? Не смотря на всё произошедшее, ты до сих пор будешь помнить Жанну, как ту самую невинную девушку с фотографии у тебя в кармане, на лицо которой ты взглянешь сразу же, как покинешь дом патрона, разорвавшего твою картину. Но женщина, которая окажется перед тобой – не будет иметь с ней ничего общего, кроме имени и воспоминаний, без которых – не было бы её, как и не было бы никого на этой земле:

– Не думала, что нам придётся встретиться при подобных обстоятельствах, – на одном выдохе выговорит она.

В свои сорок – она будет выглядеть за шестьдесят. Морщинистая кожа, трясущиеся руки, опущенные глаза, знавшие не одну бессонную ночь – всё это станет частью её повседневности, ломающей кости и подрывающей дух; но не способной подавить волю этой женщины. Тонны косметики – безуспешно будут пытаться скрыть гибель тела от окружающей; но в первую очередь – от самой Жанны.

– Да, я тоже, – едва улыбнувшись, выдавишь из себя ты.

– Присаживайся. А вы все – можете идти; моей жизни ничего не угрожает. Свободны.

Бросив на тебя гневный взгляд, бородач и его свита, держа наготове пистолеты – покинут кабинет, оставив вас одних.

– И так, – начнёт она, – раз пришел: не молчи. Что заставило тебя рискнуть жизнью и навестить меня? Неужели ради того, чтобы спросить, как чувствую я себя в последнее время?!

Эта её ироническая манера выражаться, которую она не потеряет даже после всего пережитого – сразу успокоит тебя и придаст сил. Ты решишь сказать ей всё так, как оно есть:

– Всё кончено, Жанна, – скажешь ты, – та революция, в которую ты решила поиграть – провалилась. Теперь, ты должна подумать о себе. Ты не можешь оставаться здесь; через пару дней: Ник соберёт отряд штурмовиков и ворвётся в здание.

– Пусть попробует. Его ждёт тёплый приём.

– Вам не выиграть, – покачаешь ты головой, – эти люди разорвут тебя на части только потому, что их взгляды на жизнь не совпадают с их мнениями. Тебе нужно бежать.

– Если бы наша семья была вместе – мне не пришлось бы бежать.

– При чём здесь это?

– Ты – бросил меня.

Её лицо вдруг примет серьёзное и суровое выражение.

– А теперь, значит: ты хочешь, что бы я бросила тех, кто мне доверяет и сдалась этим мерзавцам, превративших нашу страну в свинарник?! Если так, то говорить нам – не о чем. Я не думала, что ты так изменился; настолько продался этим собакам.

– Я не хочу, что бы ты сдалась; это не спасёт тебя. Они собираются приговорить тебя к смерти. Я хочу спасти тебя от них; и от самой себя.

Она рассмеётся.

– В любом случае – это бессмысленно. Куда я пойду?! Я ведь теперь, как-никак – национальный преступник. Меня схватят сразу же – стоит мне только выйти на улицу.

– Выходить тебе точно нельзя; но ты кое о чём забыла.

– О чём же?! Ты что, хочешь, что бы я прошла через портал – сквозь армию полицейских?!

– Ты забыла о дирижабле, – прошепчешь ты, наклонившись к ней.

От удивления её рот и глаза – широко распахнутся.

– Да, – кивнёшь ты, – тот самый дирижабль, который погубил твою революцию и который уже починили, назначив музейным экспонатом – однако, полностью пригодным к применению.

– Но как я до него доберусь?!

– Скажем так: не все в городе ещё отвернулись от тебя. Я знаю людей, которые следят за дирижаблем – с ними можно договориться. А твои союзники в городе – легко смогут доставить его прямо к тебе, да так, что бы Ник и Философ ничего не заподозрили. Приготовления, конечно же, займут немного времени; но когда Ник и его армия ворвутся в здание – их ждёт сюрприз: все его защитники и их королева – давно уже над городом и нет никаких шансов достать их в ближайшее время. Ты можешь улететь далеко на острова – французские, к примеру. Там: тебя уже никто не сможет достать. Ты проживёшь долгую жизнь.

Она внимательно посмотрит на тебя; выдержав паузу, она скажет:

– Я так и не могу понять: на чьей ты стороне? Ты помог мне утроить революцию; потом, предал меня и перешел к этим свиньям. А теперь, когда ты добился того, чего хотел – ты, друг, решаешь спасти меня. Зачем? Я никогда тебя не понимала: чего ты хочешь?

– Мира, – ответишь ты, – этого я хочу; и это – единственное, что я знаю о себе. Потому что я тоже не всегда себя понимаю. Я не хочу, что бы ты умерла; но революция, которую ты устроила – неправильна. Когда ты уедешь в другую страну – обещай мне, что поставишь на ней точку. Не нужно никого свергать. Не нужно менять власть – так ты только сыграешь на руку тем, кто стоит за ним.

– Но…я не могу. Поверь, ты не знаешь, как тяжело мне было на это решиться. И я не могу всё бросить – не сейчас, когда у меня появляется новая надежда. Я могла бы соврать тебе, но…я не хочу. Я так устала… Но я должна сражаться с ними…

– Но не так! Ты хоть понимаешь, сколько людей погибло из-за твоей глупости?! А остальные?! Ты знаешь, сколько горя принесла твоя революция?!

– А что мне оставалось делать?! – чуть не плакала она, – посмотри на нашу страну – она вся насквозь прогнила. Люди в ней – страдают; они бегут от неё, не потому, что не любят, а потому, что в их родной стране для них – нет будущего! Когда я была молодой и пошла учиться на политолога, я думала, что делаю это для того, чтобы понять, кто управляет этим миром. Но теперь я понимаю: я должна его изменить.

– У одного человека: хватит сил лишь на то, что бы изменить себя; но даже это не у всех выходит.

– Ты не понимаешь. Всё, что я сделала: это лишь капля в море зла, в котором мы обречены плавать…

–…И чем быстрее мы доберёмся до дна – тем быстрее вынырнем на поверхность – помнишь это? Разве ты не видишь, что вооружённое восстание против власти – это не выходи; от этого – всё стаёт только хуже.

– Но, что мы можем сделать?!

– Измениться.

– Нам не дадут измениться – нам обрезают крылья, стоит нам только родиться в нашей стране.

– Это – ни у кого не получается сразу; однажды, в один миг, к которому будут стремиться миллионы людей – целые поколения на протяжении столетия – в умах людей произойдёт перезагрузка. Это – настоящая революция. Самое большее, что мы можем сделать для неё – это сами стать лучше. Прошу тебя: хватит гражданских войн. Я знаю: ты хотела как лучше; но твои действия – чуть не вызвали катастрофу.

– Ты хочешь, что бы я перестала бороться?!

– Да нет же. Я хочу, что бы ты просто жила и старалась изменить умы людей; но что бы те не стремились всё разрушить. Мы – должны строить и создавать.

– Понятно, – вздохнёт она, опустив голову, – а ты: что ты будешь делать, когда всё будет кончено?

– У меня ещё есть работа. Я должен закончить свою картину, над которой я верчусь – вот уже почти всю жизнь.

– Ах, да. Ты же художник. И в кого это ты такой пошел?! Наверное, от папы – он всегда был каким-то странным. В любом случае: никогда не понимала, какая польза от всех этих твоих «полотен»; по мне, они все – просто мебель. Но это – твоё дело; ты ведь у нас, как его, этот… герой, да? А меня ведь – никто так никогда не назовёт. Возможно, ты и прав. Но обещать я – ничего не буду. Ах, если бы я могла всё изменить… знал бы ты, как я устала. Спасибо тебе, что дал мне второй шанс – я попробую его не упустить. Я приняла твои слова к сведению; но знай: я – всегда буду бороться против несправедливости.

– А почему бы тебе не бороться за справедливость?!

– Не знаю; наверное, мне ещё нужно будет до тебя дорасти, – улыбнётся она, – нам всем.

Вы попрощаетесь. Ты встанешь, развернёшься и уйдёшь. Путь обратно – будет куда легче и спокойнее. Он пройдёт, как тихий ночной ветер; и вскоре – ты будешь уже у себя дома – ложиться в постель. Закрыв глаза, ты подумаешь: «Что же ждёт её теперь?». Но, так и не получив ответа, ты заснёшь.

Сражение Третье

– Возможно, не стоит тратить жизнь на всё то безумство, которым я наполняю своё время – и в которое я ныряю день за днём; день за днём.

Ник, оторвёт кусок туалетной бумаги от рулона и, сжимая его в кулаке, посмотрит на него как на собственный череп. Даже такая незаметная вещь, как туалетная бумага – может послужить предметом высокого искусства. Однако Ник использует её по назначению. Затем: ещё и ещё. Под конец: он просто тяжело вздохнёт и останется сидеть на своём кресле с бездонной дырой под ним – без всякой цели – просто глядя в стерильно белую дверь перед собой.

– Если бы я точно знал, что умру сегодня, – Ник достанет свой пистолет и снимет его с предохранителя, проверив магазин на присутствие всех патронов, – был бы я доволен тем, как живу?

Он выпрямит руку, приставив пистолет к стенке.

– Стоит ли этот день того, что бы умереть?

Стены – знают ответы на все вопросы; они – лучшие слушатели, которых мы только сможем найти. У них есть только один недостаток – они никогда не отвечают; боги – тоже. Так: какая же тогда разница, с кем из них говорить?!

Ник закроет глаза. Он скажет:

– А теперь – в эту секунду – я досчитаю до трёх и открою глаза. И когда я это сделаю – я больше не буду бояться. Я – не боюсь смерти. Я – живое воплощение храбрости. Другие – умрут в этот день; и я – готов умереть вместе с ними и вместо них. Я – живая храбрость на ногах, в жилете и со щитом. Я досчитаю до трёх: и у меня больше не будут трястись руки. Каждый, кто заглянет в мои глаза – прочтёт в них только железную уверенность. Жизни людей зависят от меня; и я – не подведу их. Я – живое воплощение храбрости; я досчитаю до трёх – и все страхи исчезнут. В этот день – я не имею права бояться. Ночью – пусть все мои страхи вернуться ко мне; но днём – пусть оставят меня, пусть они исчезнут. Я – живое воплощение храбрости. Во мне нет и капли страха. Раз. Два. Три.

Раздастся выстрел. Дверь полицейского туалета вылетит с орбит. Кабинку с Ником внутри – ничего уже не будет отделять от внешнего мира. Музыкант – вернётся в реальность. Он откроет глаза. Вдохнёт. И выдохнет.

– Полковник, сэр, – послышится голос.

Ник встанет; поднимет штаны.

– Все офицеры в сборе и готовы выдвигаться, сэр, – скажет голос.

– Так чего вы ждёте?! – не размыкая зубов, ответит Ник и выйдет из туалета.

Молодой полицейский, лишь на миг взглянувший полковнику в глаза – испугается, так как никогда в жизни он не видел такого взгляда, прожигающего до самых костей. Окажись полковник один на один с танком – и полицейский не сомневался в этом – танк был бы побеждён. Вся сила и храбрость этого мира – будут в этих глазах.

К полудню, собравшееся у мэрии войско начнёт наступление. Все они выстроятся в боевую черепаху и устрашающей крепостью щитов – будут двигаться к цитадели. И стоит только полицейским попасть в поле зрения – как со всех сторон в них полетят пули. До стоящего в авангарде Ник будут доноситься стоны и вопли раненных; но они будут меркнуть в общем шуме боя. Некоторые отряды будут вынуждены остановиться и медленно отступить, подбирая свои раненых. Но троим отрядам – удастся подойти достаточно близко. Они быстро соберут миномётные точки. Одна за другой: мины полетят в окна на разных этажах, превращая те в груды обломков. Кое-где вспыхнет пламя. Некоторые стрелки, с адскими воплями, станут выпрыгивать из окон, с кострами на спинах. Но вскоре, выстрелы прекратились. Здание обрастёт ветвями огня, разваливаясь на части. Ник закричит:

– Забросать двери гранатами!

Под натиском череды взрывов: мощные двери разойдутся и выйдут из орбит. По ту сторону, сквозь занавес из дыма – прямо в лица штурмовиков будет смотреть дуло пулемёта.

– Подходите ближе, твари, – прошипит бородач.

С этими словами, он пустит в отряд полицейских пулемётную очередь из двухсот выстрелов в минуту. Три молодых офицера – погибнут мгновенно, не успев вовремя увернуться и скрыться за щитами; их тела превратятся в мясной фарш, в который раз подтвердив всё абсурдность и жестокость этого мира. Ник будет смотреть на них из-за своего. Он не будет моргать – глаза его будут широко раскрыты, а зрачки сужены. Его руки будут трястись, а волосы встанут дыбом. Но он сделает шаг вперёд; затем – ещё один и ещё, и ещё. Он – будет живым воплощением храбрости; хоть он и будет знать: никогда в жизни он так не боялся, как в те сто семнадцать ударов, которые он измерит по биению собственного сердца в ушах.

Волна огня – должна была не просто сбить его с ног; но разорвать на части его пуленепробивной щит и его самого – превратить в кровавую лужу. Но он – будет продолжать двигаться вперёд: шаг за шагом, удар сердца за ударом. И, наконец, он подойдёт достаточно близко; в этот момент: пули в ленте иссякнут и бородач – уже не успеет её сменить. Один мощный удар дубинки – свалит его с ног; а все последующие – выбьют из него сознание.

Ник отбросит от себя щит и достанет вторую дубинку. В этот момент – на него бросится толпа из десятка боевиков, которые один за другим – станут падать на пол. Из-за его спины к нему подойдёт подкрепление; и начнётся жестокая рукопашная схватка. С первого взгляда: сложно будет определить, кто из двух сторон побеждает. Но исход боя – был уже ясен и предвиден заранее.

Весь в синяках и кровоподтёках, Ник будет шагать к приёмной мэра. Все, кто встанет у него на пути – моментально будут падать на лопатки, под натиском более многочисленных противников, представляющих закон и правосудие. Ник уже сто раз прокрутит у себя в голове, как он бросит эти слова в лицо Жанне: «Вы – арестованы. У вас есть право сохранять молчание». И вот, выбивая дверь, он ворвётся в пустой кабинет и закричит во всё горло:

– Простите, но вы – арестованы!

Он посмотрит сначала направо, потом – налево – и не увидит ничего.

Ник подойдёт к огромному панорамному окну и подымет глаза к небу. Вдалеке – будет виден дирижабль, без сомнения, вылетевший со внутреннего двора мэрии; тот самый дирижабль, который принесёт ему победу.

«Предатели!» – пронесётся у него в голове. В ярости, он выйдет из кабинета, не в силах ничего сделать; ему окажут первую помощь, а вскоре – наградят сразу двумя высшими орденами славы и почёта, которые только можно будет получить в этой стране; но ночью – он проснётся в холодном поту, весь дрожа от страха. Больше – Ник никогда не прикоснётся ни к полицейской дубинке, ни к пистолету, ни к значку офицера. Он заявит об отставке уже на следующий день и всю оставшуюся жизнь проведёт за клавишами фортепиано – хоть больше никогда он не сможет играть так же великолепно, как до этого дня.

О Жанне, улетевшей в тот день на дирижабле – тебе скажут, что она добралась до берегов Мартиники и прожила до глубокой старости, под надёжной защитой в виде трёхполосных флагов Франции. Только дюжине человек во всём мире будет известно, что стоило только летающему кораблю отдалиться от материка, как в него были направлены три наводных ракеты-охотника, созданных гениальными умами только с одной целью – убивать. От самого дирижабля, упавшего на дно океана – останутся только щепки; а от погибшей в тот день на его борту революции и твоей сестры – не останется и того. И никто никогда больше не вспомнит о них.

Спустя несколько минут после окончания штурма – толпа из сотен журналистов пробьёт стену полицейских и устроит на недавнем поле битвы сплошной бедлам, допрашивая, без разбору: и полицейских, и свидетелей, и боевиков, и даже камни, лежащие вокруг. Нику покажется, что самое жестокое сражение – только начинается; он ощутит себя в яме с тысячью голодными волками наедине.

– После двух самых сложных месяцев в истории города, о террористических актах и агрессивных демонстрациях провокаторов – наконец-то можно забыть. Весь город теперь может вздохнуть с облегчением; а всё благодаря героизму нескольких офицеров нашей полиции, в самые трудные времена – проявивших настоящее мужество, с достоинством исполнивших свой долг и подарив нам всем с вами мирное, спокойное небо. А во главе всех этих отважных мужчин – стоял самый мужественный из всех – Ник. И у нас сегодня – есть уникальная возможность задать ему несколько важных вопросов. Здравствуйте, Ник, как вы себя чувствуете после всех этих демонстраций? Вы считайте, что это большой шаг для нашей страны вперёд или назад? С какой другой страной вы бы сравнили нашу? Как сами вы относитесь к ныне действующей власти? Как вам удалось всё это сделать? И под конец: правда ли, что теперь: вы – главный секс-символ не только в нашей стране, но и далеко за её границами? Хотим услышать ваше мнение.

– То, что эти вопросы задаёте вы, молодой человек, – иронично улыбнётся Музыкант, – уже значит, что мы можем считать себя полноценными членами Евросоюза. А про наше «грозное дело» я скажу то, что в руководстве нас стояло четверо: я, Вооружённый Философ, Художник и Даниэль Нюи. Без их помощи – я не думаю, что то, что мы сделали – было бы возможным.

– Какие загадочные имена. Кто они? Можете их назвать или это теперь государственная тайна?

– Нет, не тайна. Философ, он (теперь – великой дон мафии, всё это время использовавший вас для того, чтобы избавиться от конкурентов; именно он, а не полиция – устанавливает законы в городе и нет никого в этой стране, опаснее него) – просто волонтёр, имя которого – ничего не значит.

– Вы упомянули так же некоего Художника. Кто он?

– А ему – я особенно обязан. Он был нашим стратегом. Именно он играл роль мозга во всей нашей антитеррористической операции. И, к тому же, во тяжелые времена – он был голосом разума, сдерживающим нас, всегда дающим исключительно взвешенные и обдуманные решения. Именно благодаря ему: жертвы были минимальными; он спас множество людских жизней и я надеюсь, что город по достоинству отблагодарит его.

– Не сомневаюсь… А как насчёт Жанны?

– Жанна… Жанна… А, мы взяли её под стражу.

– Можно ли на неё взглянуть!

– Это дело – больше вне поля моих полномочий и в здесь – я больше никак не смогу вам помочь.

– Хорошо, Ник. А теперь, ещё один вопрос к вам: вы знали, что Верховный Совет Национальной Безопасности выдвинул вашу кандидатуру на пост Генерала Национальной Полиции – высшее звание, которое может получить полицейский; разумеется, после министра внутренних дел – но ведь вы быстро справитесь и с этим, и, возможно, станете самым молодым министром внутренних дел в истории страны. Что вы об этом думаете?

– Я слышал об этом. И я очень польщён, что все мои начальники в один голос поддерживают меня. Я очень рад оказанной мне честью служить своей стране и её народу. Но я тщательно обдумал свой ответ; и, к сожалению для всех, он будет отрицательным.

На миг, на лице журналиста проскользнёт выражение нескрываемого удивления; но оно быстро пройдёт и молодой человек быстро возьмёт ситуацию в свои руки, хоть она – далеко отличалась от прописанного и обговорённого с самим Ником сценария.

– Как вы прокомментируете принятое вами решение? Что заставило вас отказаться от такой большой почести?

– Видите ли, я всегда мечтал стать музыкантом, но никак не мог решиться. Когда я был в горящем здании, в окружении этих террористов и раненных офицеров, с которыми мы служили вместе и говорили часами напролёт – я понял, что больше не смогу этим заниматься. Конечно, я знаю, что не бывает «бывших копов»; но я хочу попробовать. Музыка – это то, с чем я хотел бы провести остаток жизни; и ничего другого – мне больше не надо.

– Вернёмся, всё же, к беспорядкам. По вашему мнению: «Либертад» развернул полномасштабную революцию?

– Я считаю, что нашим властям – действительно есть, над чем задуматься. Как говорил мой друг Художник: если столько людей готовы уничтожить собственный город и рискнуть жизнями – и всё только ряди того, чтобы не жить под знаменем нашей власти – то, действительно, нашим депутатам есть, о чём подумать на досуге. Ведь в следующий раз – всё может сложиться совсем иначе. Однако я категорически не разделяю мнения оппозиционных активистов. Я считаю, что наша страна должна развиваться постепенно. Важны действия каждого гражданина, ответственного перед своей страной. Я считаю, что у нашей молодой республики – есть будущее; однако путь к нему – будет непрост. И всё же: я верю, что нам удастся преодолеть все трудности. В первую очередь, разумеется, это зависит от политиков и чиновников. Но и от родителей, воспитывающих новое поколение – не в меньшей мере. Прошедшие демонстрации – показатель того, что наш народ – больше не может терпеть свою власть; но народ – сам должен измениться, иначе власть, даже лучшая – ничего не сможет сделать. В этой битве – консервативная политика и модель общества одержали победу – и я доволен этим. Однако я считаю, что эта система – не должна застаиваться, а должна продолжать развиваться, меняясь к лучшему день ото дня. И я верю, что усилия сегодняшних дней – отзовутся эхом, пусть даже через десятилетия – но мы станем могущественной и процветающей страной. Пока что, мы – ещё подростки; но вскоре – мы сможем совершить то же экономическое чудо, которое удалось нашим соседям. Без войны. Без вражды между гражданами страны и ближайшими к нам странами. И нас ждёт величие; так же, как и светлое будущее.

– Так, Ник, простите, но мы не снимаем уже минут пять; но всё равно – спасибо вам большое за интервью. Так, ребята, сворачиваемся, мы должны уже ехать. Вы едете праздновать, Ник?

– Да – с братьями по оружию. Сегодня – чудесный день…

– Ладно. И, да: спасибо вам большое – лично от меня – за всё, что вы сделали для нашего города. Удачи вам.

– Спасибо, вам того же.

Журналисты ушли. Ник ещё какое-то время ходил то взад, то вперёд по площади. Затем, выпил кофе и поехал домой. Там – и он знал это – он наконец-то сможет почувствовать себя спокойным. А значит и счастливым.

Разоблачение Седьмое

Что остаётся после истории?

Четыре бокала столкнутся друг с другом с аппетитным звоном. Война уйдёт. Останется: только веселье.

– За нас, друзья, – скажет Ник, – возможно, мы в последний раз видим всех нас вместе, особенно при таинственной натуре Даниэля, бунтарском настрое Философа и твоём великолепии, Художник. Кто знает, что ждёт нас впереди?! Возможно, мы больше никогда так и не встретимся. А может быть, мы столкнёмся в будущем друг с другом, будучи уже врагами, – Ник похлопает по столу три раза, – но я скажу вам: наше «здесь и сейчас» – я люблю больше любого «где-то там» и «когда-нибудь потом». И именно за этот момент, друзья, пока мы здесь – я предлагаю тост. Забудем на время о будущем и насладимся нашим неповторимым настоящим!

– Улыбочку, – фотограф наведёт объектив нового американского смартфона на вас, – готово!

И после: последовали бурные и возбуждённые аплодисменты. Все фотографии с этого праздника – ты получишь в личном сообщении в социальной сети; но решишь не сохранить их в галерее, а сделать так, как мало кто теперь делает – пойти и распечатать фотографии, которые, когда ты будешь держать их в руках – будут казаться такими живыми.

В голове у тебя будут витать мысли о будущем и о твоих планах на оставшуюся жизнь. Ты примешь то, что назовут «добровольным остракизмом» – то есть, попросту разорвёшь какие-либо отношения со всеми выскочками, понятия не имеющих, что такое искусство и назвавших себя «художниками».

Это – то самое дурачьё, которое собирается в кафе за чашечкой сожжённого капучино, чтобы обговорить цены на масло, холсты, а так же: поговорить о путешествиях на Сногсшибательные острова, о прошедших недавно выставках и о новых проектах. Когда ты будешь ещё молодым художником и будешь творить ради удовольствия и искусства – ты будешь мечтать, чтобы за твою работу платили много денег и что бы её ценили. Только получив признание «великих» – ты поймёшь, что все эти слова – гроша ломанного не стоят. Представь себе: ты в двадцать лет и ты в тридцать – встретятся. Один хочет продать свою работу за миллион долларов; другой – хочет съесть хлеб с ветчинной, нарисовать шедевр и просто лечь спать, зная, что жизнь – прекрасна. Человеку – не нужно путешествовать по миру, совершать подвиги для других, светиться своими достижениями; когда он находит себя и перестаёт крутиться в мировом колесе: весь мир кончается для него одной комнатой. Это – комната, в которой он умрёт с улыбкой.

Удивительно ещё и то, как по мере взросления, у человека отпадает всякая охота иметь с людьми; а особенно – с неприятными.

У тебя будут деньги – совсем немного – но голодная смерть уж тебя-то обойдёт стороной. Ты сможешь делать всё что угодно – бесконечность разнообразия миров откроется тобой. Твои действия будут ограничивать только два вопроса: «Нравится ли мне это?» и «Как можно сделать это ещё лучше?».

В мире много людей, которые умеют рисовать; ещё больше людей, которые просто рисуют. Не очень много тех, кто смог заработать этим себе на замок; но внушительное количество тех, кто просто смог заработать этим себе на хлеб, а иногда даже с маслом. Однако, признай: совсем немного тех, кто работал бы над этим, оттачивая своё мастерство, день ото дня, точно зная, что ему – платить никто за это не намерен; всего себя отдать делу, близкому к фанатизму – и всё это только ради красоты. Она спасёт мир. Правда, это не точно. Так, кем тебя можно будет назвать, кроме как чёртовым сумасшедшим?! Может быть, гением?!

– Дель вина пур тути! – провозгласит Ник.

И в тот момент, когда ты будешь пить вино, великолепие которого огнём пройдёт по всему твоему телу, что только сейчас, когда ты полностью свободен от социума – ты начал отличную жизнь.

– Как ты думаешь, – спросит Даниэль, – что именно привело стольких людей к революции?

– Напиши об этом книгу и сам ответь себе на этот вопрос – так ведь всегда поступают писатели?! Мне-то откуда знать?!

– «Теория разбитого зеркала», – сразу ответит за тебя Философ, – люди охотнее идут на преступления, если вокруг них: атмосфера свалки и декаданса. Если в доме: есть хоть одной разбитое окно, то высока вероятность того, что вскоре – все окна, так или иначе, будут разбиты. Маленькие правонарушения: драки, пьянство, воровство – провоцируют более крупные; а одна маленькая акция протеста против власти – может спровоцировать революцию. Вы когда-нибудь были в Неаполе? Это – самый грязный и, соответственно, самый криминальный город в Италии. Если бы атмосфера там была бы как, скажем, в Милане – люди куда неохотнее шли бы на преступления. Но Неаполь – город, однако, настолько красивый, что равных ему – мало на этой Земле. А учитывая декор нашего с вами места жительства – я удивлён, что революция так припозднилась.

– Чёрт, Философ, да ты пьян!

Философ возьмёт бутылку; нальёт себе треть бокала отменного вина – и начнёт хлебать его из горла, совсем позабыв о существовании собственного бокала.

– Я считаю, – смущённо проговорит Ник, нервно сжимая свою ёмкость для красного напитка, будто тот будет щитом, – что виной всему – был упадок моральных ценностей. Современная молодёжь…

– Современная молодёжь, современная молодёжь! – пискливым голосом перебьёт его Философ, – а ведь во все века представители старых поколений только тем и занимались, облысев, что критиковали и обгаживали сменяющих их детей. Когда они были детьми – их старики делали точно так же. Они думают, что молодые люди – всегда хуже старых. Но посмотрите на окружающие вас небоскрёбы – правда ли, что мы двигаемся в пропасть.

– Ты ведь сам недавно доказывал мне, что двигаемся.

– Не сбивай меня с мысли; я могу доказать что угодно, но это ещё не делает меня правым. Поэтому, заткнись и слушай: люди с морщинистой кожей и со свечами, которые не помещаются на торте – думаешь, они мудрее, только потому только, что прожили дольше?! Да все старики – сплошной первый класс, совсем не знающий ни этой жизни, ни как изменить её. Да что там! Первоклассники – куда лучше них; ведь за ними – стоит будущее. А что ждёт стариков – только могила и впустую потраченное время.

– Однако, без них – не было бы и нашего поколения.

– А это – уже их проблемы. Разве мы просили, что бы нас рожали? Это – только их ошибка; и никто никого любить и уважать – не обязан – это всё ложь!

Ник грозно посмотрит на Философа, опустошившего бутылку.

– Когда-нибудь – ты тоже будешь стариком.

– Надеюсь, что не доживу… Простите…

Он быстро встанет из-за стола и побежит в известном направлении. Через несколько секунд – до всех донесутся совсем неприятные стоны человека, выпившего за единицу времени чуть больше дозволенного.

– Извините, – скажет он, вернувшись, – я – готов продолжить. Дискуссию, имею в виду.

– Ты уверен? Тебе мало? Снова захотелось в гости к белому Джо?! – засмеётся Ник.

Теперь, настанет время Философу поднять скулы.

– Во-первых: в этом заведении – унитазы не белые, а чёрные. Во-вторых: я, всё-таки, считаю, что в душе – всегда останусь молодым, даже когда мне стукнет восьмой десяток. Я – люблю молодость и ненавижу старость.

– Не понимаю, – скажет Даниэль, – какое отношение ваши ссоры имеют к революции; и как вообще мы ко всему этому пришли?!

– Самое прямое, Дэн, – Философ показательно затянется вейпом и выдохнет облако дыма, размером с него, – люди – никогда не могли поладить и договориться друг с другом. В этом: корень всех их конфликтов; когда два умных, по их мнению, человека расходятся во мнениях – жди атомного взрыва. Революции, шизофрении, непонимание: всё это – страницы одной и той же книги, Дэн Найт, подумай над этим.

Когда люди спрашивают, как рождаются книги – ответом на их вопрос является приведённая выше, сложившаяся ситуация.

– А почему ты молчишь?

Все трое обернуться в твою сторону, полностью лишая тебя возможности не говорить. Тебе ничего не останется, кроме как пожать плечами:

– А что мне сказать?! Вы все, вроде как, по делу говорите – мне и вставить нечего. Мне – просто интересно наблюдать за вами; возможно даже – что-то подчеркнуть из ваших споров – в любви и в искусстве – все средства хороши; и под конец: интересно, сколько времени пройдёт и что, в конечном счёте, послужит причиной того, что вы подерётесь?

Философ, улыбнувшись, покачает головой.

– Художник – дело говорит; он, наверняка – самый мудрый и самый опасный из нас.

– Вот только: он ошибся. Мы – не будем драться.

– Говори, – помашет пальцем Философ, – только за себя. Конечно, такие как ты – первыми в драку не лезут, а вынуждают других нанести первый удар. Правда, дружище?

Он повернёт голову к тебе, выставив в сторону Ника свои огромные кулаки. Ты, как всегда, дипломатично пожмёшь плечами.

– Сядь уже, Вооружённый и послушай: мне кажется, Художнику – просто действительно нечего сказать. Он – просто анализирует мнения других, но не имеет собственных. И ещё одна очень странная черта, которую я замечал за тобой, Художник: из малого и большого – ты всегда выбираешь малое – почему?

Ты засмеёшься.

– Я отвечу анекдотом – так будет легче всего. Вот: мальчик заходит в парикмахерскую. Парикмахер, давно знающий мальчика, говорит своим клиентам: «Смотрите: это – тот самый «самый глупый мальчик на свете», о котором я говорил. Из доллара и двадцати пяти центов – он всегда выбирает четвертак. Смотрите». Парикмахер протянул руку к мальчику. В одной был доллар, в другой – двадцать пять центов. «Что ты выберешь?» Мальчик взял маленькую монетку и все присутствующие рассмеялись. Мальчик ушел. Затем, один из посетителей догнал его и спросил, почему из большего и меньшего – тот выбрал меньшее? «Потому что, – ответил мальчик, – когда я возьму доллар – игра закончится». Вот это – и есть моя позиция, Ник. Всё ясно или повторить?

Ник несколько раз кивнёт и покачает головой.

– Мощно.

– Это – принцип homo-gamer, который сформулировал и вывел на четырёх сотнях страницах один финский социолог, – отмахнётся Вооружённый Философ, – я читал об этом. Интересно – но не более того.

Ник покачает головой, сощурив нижнюю губу и пару раз хлопнет в ладоши.

Игры, как социологическое, а не как психологическое явление – вот ещё одна причина революции. Впрочем, не будем забрасывать в далёкий чулан и теорию о том, что само ваше правительство ставит вам подножки и палки в колёса.

Вокруг: будет играть музыка. Темноту будет разрывать – лишь блеклый неоновый свет вдалеке. Музыкант и Философ – вновь начнут о чём-то возбуждённо спорить. Ты мог бы вмешаться и сказать парочку своих слов, но вместо этого – просто обратился к Нику:

– Если кто-то не согласен с твоим мнением – не стоит из-за этого переживать. Тебе не обязательно переубеждать Философа или кого-либо другого – что тебе и не удастся. Тебе, Ник, не обязательно думать о нём: о том, как это неправильно или какой он неправильный. Тебе не обязательно думать о том, что ты можешь ошибаться; тебе необязательно нужно сомневаться в своих собственных взглядах, только потому, что кто-то другой думает иначе.

Вы будете сидеть пьяные и наслаждаться жизнь и победой; а ты – всё будешь говорить:

– Если кто-то высказал тебе своё мнение, просто прими его, как некое мнение другого человека. В мире: огромное количество разных точек зрения – и нельзя переживать из-за каждой.

– Точки зрения – они как звёзды в ночном небе, – скажет Философ, – сияют… Так выпьем же за это.

Ник будет слушать тебя через слово; что и говорить: вино – лучше любых слов.

– Слушайте, – скажешь ты, – кто сам говорил, что у нас есть только это мгновение?! Так, какого хрена мы тратим его на философию?! Кто будет танцевать!

Услышав эти слова, ди-джей переключит музыку с бородатого жирного блюза на зажигательный фокстрот.

Ты выйдешь на танцпол и подойдёшь к одинокого вида женщине, которую видишь в первый раз; ты предложишь ей потанцевать с тобой.

– Я, вообще-то, не одна. Мой парень в баре, – она повернёт голову в сторону бара, выискивая кого-то глазами, – а впрочем, да пошел этот мудак туда, откуда он вылез. Пойдём.

Ты возьмёшь её. И с первых секунд, с самых ранних твоих прикосновений к ней и движений – она поймёт, кто стоит перед ней. И больше – она ничего не сможет сделать. Только отдаться тебе – и полностью оказавшись в твоей власти, она пойдёт за твоими движениями. А ты поймёшь: вся твоя сила и уверенность теперь – зависят от одной неё. С ней – ты мастер; без неё – ничто. И ты – никогда не перестанешь удивляться, какую власть над мужчинами имеют женщины, которые следуют их движениям и идут за ними. Ты поймёшь: какими бы они ни были – женщин нужно опасаться.

Так будет длиться минут двадцать, пока будет играть музыка и продолжаться танцы; и ты – не заметишь ничего, что происходило вокруг. Резко, музыка станет невыносимо громкой. Но даже сквозь этот шум – ты услышишь:

– Это что ещё такое?!!

Её парень – огромный как бык – с разбегу, кулаком, врежется в твоё лицо, приложив к удару всего половину своей силы – но этого будет более чем достаточно, чтобы сбить тебя с ног. Раздадутся крики; но ты их – всё равно не услышишь. Чудом, взяв себя в руки, ты встанешь на ноги, чтобы взглянуть мерзавцу в глаза. Но того быка к этому моменту – уже разорвёт на части тираннозавр – Вооружённый Философ. Ник поможет тебе удержать равновесие и протянет тебе неизвестно откуда взявшийся мешочек со льдом. А твоей партнёрши по танцам, к тому времени – и след простынет. Странно, а ведь на какое-то мгновение, запечатлённое в вечности в виде танца – тебе покажется, что ты был с любимой, которую искал всю жизнь и потерял навсегда. Ты снова вспомнишь тот дирижабль. Ты вспомнишь портрет Бернара. Где он теперь?..

– Всё в порядке, – спросит Музыкант.

– Ник, ты когда-нибудь любил?

– Все, хоть раз в жизни, но любили кого-нибудь – и сильно. Даже если их избранники не знали об этом.

– У меня болит голова.

– Ты выпил лишнего, полез танцевать и подрался – если бы она у тебя не болела, я бы вызвал доктора.

– Скажи, как ты думаешь, одинокий человек в этом мире – сможет ли найти когда-нибудь настоящую любовь?

– Может быть. Но ты, в любом случае, не волнуйся – оно того не стоит.

– Ты говоришь теперь, как чёртов Вооружённый Философ.

– Знаю, тише, я знаю.

Он укачает и убаюкает тебя, как маленького, пьяного ангела.

Музыкант ещё что-то будет говорить и объяснять тебе; но ты – просто не будешь слушать его болтовню, хоть ещё час назад – вслушивался бы в каждое случайно брошенное слово. Как быстро и нелепо меняются люди. Вы выйдете на улицу. Вокруг: будет происходить ночь. Сердце города – уже оправится от безумия толпы и теперь – вновь будет гонять кровь машин по артериям проспектов и улиц. Но самое интересное, лучшее и яркое – как и положено – будет происходить здесь и сейчас. Философ предложит тебе скорую. Ты ответишь, что прекрасно себя чувствуешь и не нуждаешься в помощи душегубов; на что твой лучший друг – просто пожмёт плечами.

Какая-то местная рок-группа, уместившись на одной из множества лавок – будет давать концерт для всех желающих, за скромное вознаграждение, размер которого – определят сами слушатели. Соберётся человек тридцать, которые окружат группу из трёх человек: двух парней с гитарами в руках и сигаретами во рту, и дядечку на барабанах с элегантной сединой и байкерским видом.

– Лучший из них – это ударник, – скажет тебе Ник, – хоть он просто отбивает ритм – партитуры и слова – придумывает именно он. И это у него – действительно получается круто. Странно, ведь он – тридцать лет работал адвокатом, а теперь…

Немножко пьяные, выигравшие войну, завоевав и потеряв красавицу, ночью, попивая крепкий кофе, который даст тебе Вооружённый Философ, со словами:

– Настоящий еспрессо – это допио; настоящий допио – это трипл. Так что, пей настоящий «двойной допио».

Этот напиток – вполне мог послужить топливом для космического корабля. Ты будешь вслушиваться в музыку и шум ветра, которые не услышишь больше никогда и не переживёшь – как и это мгновение.

Той ночью, несмотря на сильную головную боль – ты почувствуешь себя счастливым; а музыка – будет продолжать играть.

Именно так – ты ощутишь эту жизнь. Вполне возможно, что все твои воспоминания; весь твой опыт – просто галлюцинация. Но даже если у тебя никогда не было того, что ты пережил, ты бы не почувствовал гнева, страха или жалости к себе – только спокойствие, с неким скрытым ликованием. Иногда, как будто на пустом месте, у тебя будет возникать настроение – такое особое мироощущение, что ты – капля, частица, падающая с высоты Ниагарского водопада. В этот миг: пространство и время – неотделимы друг от друга, составляя одно единое целое. Каждая секунда твоя – пройдёт, как нечто материальное и неповторимое. Жизнь, как любят говорить некоторые поэта – остановится. Но нет – даже наоборот. Ты почувствуешь каждое её невольное движение. Это не твоя жизнь, а мир за твоей спиной – остановится. Ты увидишь: прошлое, будущее и неповторимое настоящее – сольются в одно целое; ты поймёшь, что так – было и будет всегда.

Ты ускоришься до пределов возможного и станешь двигаться ещё быстрее – ты увидишь застывший, неподвижный свет и фотоны – и станешь двигаться дальше, всё набирая скорость. Ты познаешь бесконечность в абсолютном движении. Как это произошло? И самое главное: как передать это на холсте, чтобы подтолкнуть воображение зрителя к тем ощущениям, которые ты познаешь на себе???

Ты вспомнишь каждый миг истории. Ты разоблачишь этот мир, сняв с него последние маски и одежды. Настанет твой собственный апокалипсис – время, когда будет снят занавес и разоблачены все актёры. В тот миг – у него не останется тайн. У тебя – уже не будет тайн перед собой. Познав себя – как сможешь ты жить дальше? Но ты – проживёшь ещё очень много лет, которые, однако, пролетят так же быстро, как один солнечный летний день, после которого – сразу наступить самая холодная зима.

Что остаётся после истории? Что делать, если жить долго и счастливо – не с кем? Или – это время для новой?..

Ты обнаружишь на себе обеспокоенный взгляд Философа. Он всегда знал, как правильно смотреть, чтобы любые слова – стали лишними; он всегда знал, как правильно говорить с тобой. И одного единственного друга на этой Земле – тебе хватит, чтобы ты почувствовал всю теплоту дружбы, согревающей даже в самые холодные дни. На твоих глазах застынут слёзы – вперемешку с пошлыми, алкогольными – будут идти настоящие – слёзы, маленькие бриллианты искренности. Было бы в этом мире больше таких безумцев, как Вооружённый Философ – в нём бы не было столько сумасшедших; в нём было бы больше места для добра.

– Тебе есть, где жить? Не думаю, что уместно и удобно будет проситься переночевать у Даниэля, который, конечно же, скоро снова куда-нибудь исчезнет; жизнь писателя – сплошное движение.

– Можешь не волноваться за меня. Мне кажется, я повзрослел. Странно, да? Я думал, что взрослеют годами – капля за каплей. А оказалось, что нет. Раз – и всё. До этого – я был ещё таким молодым. Теперь – я старый художник.

Ты опустишь голову вниз, а затем, продолжишь:

– Сегодня – я переночую в отеле. Завтра – буду искать себе квартирку под жильё и новую мастерскую. В свой старый дом – я не хочу возвращаться – лучше забыть о нём и избавиться навсегда, как я поступил с родительским домом – ну, ты помнишь.

Вооружённый Философ кивнёт.

– Я буду рисовать, Фрэнк – но буду делать я это только для того, чтобы не бросать бомбы. У меня – есть один незаконченный шедевр – так что, работа на многие годы в поисках совершенства мне обеспечена. А когда и с ней будет покончено… Что ж, Фрэнк, скажи – это правда была весёлая жизнь.

– Ты, в кои-то веки, начал называть меня по имени, чего я не очень люблю. Но я рад за тебя; я уверен, что ты – со всем справишься. Ты – действительно изменился за это время; ты только начинаешь жить по-настоящему. Удачи тебе.

Он развернётся и уйдёт. Ты останешься стоять всё на том же месте. Ночь продолжалась…

Надрыв Шестой

-…тогда, вопросов больше нет; квартира – ваша. Можно только один вопрос для личного интереса: зачем вам всё это?

Ты снимешь пустую квартиру в центре города с огромным, звуконепроницаемым окном – таким, чтобы внутри не было слышно вечного шума машин и людского крика; а снаружи – не было слышно, что происходит внутри.

Риелтор – молодая и уверенная девушка – скажет:

– Тут, конечно, нужен небольшой ремонт…

– Меня всё устраивает, спасибо.

– Вы точно не хотите просмотреть другие варианты.

– Нет; этот – меня более чем устраивает.

– Тогда, как и говорила, учитывая ваши идеальные банковские счета – квартира ваша.

Она подойдёт к тебе чуть поближе.

– Если у вас есть вещи, которые нужно перевести, у меня знакомый работает в службе доставки – может сделать вам большую скидку; вообще, наша фирма таким не занимается, но для вас…

– Спасибо. Но у меня – нет вещей.

– У вас, вроде, местная прописка.

– Всё верно.

– Я не должна спрашивать; да и вы – не должны отвечать, но… как вы можете иметь такие превосходные во всех смыслах банковские счета, иметь прописку, но не иметь при этом ни недвижимости, ни каких либо личных вещей?! В физическом плане, это – полностью невозможно. Извините, пожалуйста, если я вас обидела; но вряд ли я хоть раз ещё в жизни встречу такого человека, как вы…

– Странного?! На всё есть свои причины.

– Я так поняла, покупать дом вы не хотите?!

– Не люблю покупать недвижимость; кто будет жить здесь после моей смерти?! А ведь намного выгоднее снимать жильё – всегда можно уехать и найти себе что-нибудь получше и поинтереснее.

– В этом вы – совершенно правы, – улыбнётся риелтор, – ладно: что-то я совсем замучила вас всеми своими расспросами и вопросами – уж простите мне – не могу сдержать любопытство.

– Ничего страшного.

– Вам, наверное, хочется отдохнуть. Всю бумажную работу – доверьте мне. Вам вызвать такси до отеля?

– Спасибо, но я – останусь здесь.

– Тут же совсем нет мебели?!

– Скоро появится – мне не так уж много и нужно.

– Как скажете.

Она развернётся и уже у самого выхода развернётся и неожиданно заговорит:

– Я вас вспомнила: вы – тот самый художник, помогавший полицейским во время беспорядков.

– У меня такая запоминающаяся внешность?!

– У меня – всегда была хорошая память на лица.

– Это что-то меняет? Из-за того, что я пенсионер – возникнут какие-то проблемы?

– Нет, – улыбнётся она, – даже – наоборот.

Уже в тот же вечер – ты будешь пить вместе с ней вино. А на следующее утро – ты обнаружишь её у себя в кровати.

Ты никогда так и не поймёшь, что притягивало тонкие женские души к твоей скромной персоне; и почему оттого, чем миллионы мужчин во всё мире мечтают обладать – ты не получишь никакого удовольствия?!

«Куда всё это катиться?!» – грустно подумаешь ты, лёжа голым со спящей девушкой в обнимку после утомительной любви.

Конечно же: ни о каких серьёзных отношения и речи быть не могло. Для тебя она – всего лишь пустышка, которую можно использовать и выбросить без всяких сожалений и укоров совести. У тебя – будет ещё множество таких мини-романов с кем попало и где попало. После очередной студентки, с которой ты познакомишься в кофейне, ты даже начнёшь подумывать: не завести ли тебе тетрадку. Но в конечном итоге – ты откажешься от этой затеи.

Таковой уже – будет твоя одинокая натура степного волка. Но женщины, какими бы бесполезными и глупыми тебе не казались – всегда забирали с собой, оглушительно хлопая входными дверями, какую-то часть твоей души – всё больше и больше делая тебя замкнутым в себе и одиноким. В конечном итоге: ничего, кроме искусства – тебя интересовать уже не будет. Ты будешь взрослым. Ты станешь художником. Ты найдёшь смысл жизни. Но до истинного счастья – тебе будет как до луны.

Спустя годы такой развратной жизни – девушки станут тебе просто неинтересны. Ты вконец отчаешься найти ту, с которой можно было бы по-настоящему поговорить по душам. Может быть, ты не один раз встречал на своём пути таких девушек: в метро, в супермаркете, в галерее, за одиноким столиком в углу – но каждый раз: ты просто будешь разворачиваться и проходить мимо. А дело ты будешь иметь с теми, кто кроме своего тела на ночь и чашки кофе под утро – ничего предложить не смогут. Но ты – станешь убеждать себя, что так и должно быть; и что большего – тебе и не нужно.

Конечно, следуя такому образу жизни – ты наживёшь немало врагов. Первое время, когда ты ещё будешь выходить на улицу больше одного раза в неделю – ты каждые несколько минут будешь ловить чьи-то глаза у себя на плече. И всё это – огромное множество твоих знакомых, которых ты хотел бы забыть и которые с огромным удовольствием хотели бы никогда не знать тебя.

Как художника – тебя удивительно быстро забудут. В твоей жизни – не будет происходить историй: ни тех, которые можно будет рассказать, ни даже тех, которые можно было бы просто вспомнить в какой-нибудь из многих одиноких вечеров. В твою жизнь войдёт магия; ритуалы и обряды одинокой жизни – станут единым целым с тобой.

Ещё через несколько месяцев: от заурядного шизофреника – тебя невозможно будет отличить. Ты станешь много пить. Вокруг тебя – постоянно будут болтаться люди. Ты станешь бисексуалом и будешь наслаждаться и мужчинами, и женщинами в полной мере, выжимая из них все соки; а затем – просто заменяя другими. Твоей природной харизмы – хватит на многих.

Иногда, ты будешь думать, что поступаешь жестоко. Но как бы они сами поступили с тобой? И, к тому же – зачем они тебе?! Зачем тратить на них больше времени, чем это необходимо, чтобы затащить их в постель?

Однажды, ты проснёшься с похмельем; рядом с тобой: будет лежать какой-то парень. Тебе станет дурно – и ты зальёшь его рвотой.

О тебе – будет ходить самая дурная слава, которую только можно представить. И люди – постепенно перестанут цепляться за крючки твоей харизмы. Ты подумаешь, что истощил себя; но на самом деле – ты просто перестанешь быть интересен всем людям, как все люди – уже много лет, перестали быть интересными тебе.

Такое однообразное существование – сложно представить; ещё труднее – вынести. Ты закроешься в своей квартире и совсем не будешь оттуда выходить. Твои лучшие друзья – те, что останутся – три дня подряд будут пытаться тебе оттуда вытащить; пока не сдадутся.

Когда ты выйдешь оттуда – ты поймёшь, что у тебя – больше нет друзей; а солнце в тот день – будет светить как никогда ярко.

Твои рядовые собеседники, чтобы не забыть человеческую речь – никуда не денутся. Но всё останется по-прежнему: пьяные, пустые разговоры без темы, которые могли длиться часами, начинаясь неоткуда и кончаясь ничем. И так день за днём будут уноситься вдаль, пока ты будешь работать, пачкая полотно за полотном, скрывая их от солнечного света.

Однажды, ты встретишь Вооружённого Философа. Вы будете долго гулять с ним, как когда-то очень давно. Вокруг вас будут: старая и новая архитектура, безумный городской трафик, величественные небоскрёбы, уютные кофейни и дирижабли, летающие в небе. В одном из еспрессо-баров – вы станете мешать кофе с коньяком; и такие разговоры по душам – будут для тебя, словно праздник. В такие минуты: ты будешь чувствовать себя абсолютно здоровым – исцелённым от сотен болезней, которые ты придумаешь себе сам.

Выйдя из очередной кофейни, вы – два пьяных друга – будете стоять на перекрёстке, любуясь всем самым прекрасным, чем только мог похвастать перед зрителями центр города. Вооружённый Философ, держа тебя за плечо, будет смеяться, тряся сединой:

– Ты помнишь ты весёлые времена.

Ты кивнёшь:

– Их невозможно забыть!

– Бывало такое, что на меня – набрасывалось сразу десять человек – и не с голыми руками! И посмотри на меня: я всё ещё жив – и в самом рассвете сил. И ни одна тварь в этом мире: ни одна пуля, ни один яд, ни один легавый – меня не достанет. Это – мой город; я – здесь король, – он опустит руку и шагнёт на зебру, убедившись, что впереди горит зелёный свет.

Он повернёт голову в твою сторону:

– Знаешь, дружище, я – настолько счастлив, что мне кажется, что я – буду жить вечно.

И в тот же миг – его собьёт машина.

Под вечер, выйдя из операционной, доктор скажет без лишних церемоний:

– Он умер. Мои сожаления. Вы – его родственник?

Ты вздохнёшь.

– Нет. Друг.

И ты уйдёшь.

Похоронят его – так же без особых церемоний; все будут знать, что он – никогда не любил всех этих показательных представлений для живых.

На поминки пришло всего три сотни человек – включая тебя и Ника; ты не знал всех этих людей – и не особо расспрашивал о них, поскольку помнил, какое социальное положение занимал Вооружённый Философ. В зале будет темно. У большей части мужчин, собравшихся там – вместо волос на лбу – будут татуировки. Невозможно было оглядеть их всех; единственным светом – будут только свечи и их отражения в бокалах красного вина, на вкус – такого же, как и сама смерть. Тишину будут рассеивать только шорох и стук вилок о блюда, и приглушенный звук рояля, играющего тихую, атональную мелодию забвения – такую же, как и сам свет свечи, сияющей во тьме.

Когда музыка стихла, хоть и могла бы продолжаться в таком же тоне ещё много часов, не зная конца – Ник подойдёт к тебе, сядет и начнёт говорить:

– Больше всего, – он возьмёт в руку чернослив, – меня поражает то, что я пережил. Мы давно не виделись, знаю; ты изменился – и я тоже. Но прошлое у нас – остаётся прежним. Вооружённый Философ – был хорошим человеком и я рад, что ушел со службы; потому что иначе – нам пришлось бы быть врагами. Но, а так, завтра: я лечу в Сидней – давать концерт в одном из самых знаменитых оперных театров в мире. У меня впереди – ещё долгая жизнь, в которой – уже не будет места ни для Философа, ни для Вооружённого. Мы с тобой – пережили эту войну; и теперь – будет внимательнее оглядываться по сторонам, переходя дорогу. И нам с тобой, мой друг Художник – приказано жить ещё очень долго.

Однако концерт Музыканта в Сиднее – придётся отменить из-за внезапной смерти исполнителя. Ник – подавится черносливом; его не успеют вовремя спасти и он быстро и благополучно скончается, отрезанный от воздуха. Его тело – упадёт на стол. Ты посмотришь на тело, тщательно прожуёшь свой чернослив; затем – проводишь мертвеца до его последнего приюта на земле живых, в сопровождении сотрудников морга – и вернёшься домой.

На следующий день: ты завесишь свою квартиру холстами. Со стороны, в твоей жизни – больше ничего не будет происходить: вино, одиночество, стихи, картины. Но на самом деле, с этой секунды – каждый день, подымаясь с кровати, ты будешь отправляться в путешествие в другие миры; и каждый день – в разные. И тебе начнёт казаться, что в твоей голове, помимо тебя – живёт ещё одно маленькое человечество, каждый день сменяющее друг друга.

Те немногие, которые увидят тебя в этот период твоей жизни, скажут, что в твоей мастерской: стены залиты мазками, брызгами и подтёкам краски сотен оттенков десятков цветов; что ни на секунду в твоём доме – не прекращает играть музыка. Они будут говорить, что ты как заворожённый сможешь часами слушать «Адажио» Альбиони, а затем – подойти к холсту и работать. Они скажут, что ты – произведёшь на них впечатление человека, которые вот уже много лет, как разучился спать. Ты не потеряешь своё чувство гостеприимства, хоть и утратишь разум. Жорж, сын Антуана, скажет мне, что безумие – пойдёт тебе на пользу; в мастерской Пабло Пикассо он встретит тех чудес, которые откроются ему по ту сторону твоей двери.

– И, к тому же, он – по-прежнему хорошо варит кофе, – заметит Жорж, будто все прочие аргументы – не будут иметь никакого значения.

Если ты и будешь выходить на улицу, то только для того, чтобы немного побродить по парку; и делать это ты будешь только в том случае, если время слонялось уже к отметке «далеко за полночь». Люди, у которых тоже будет странная привычка околачиваться в парках поздно ночью – скажут, что побаивались тебя и старались держаться подальше.

– Скажите, – спросит меня одна из тех личностей, которые бродят ночью по паркам, – а это правда, что он – оборотень и по ночам: ищет, чем бы поживиться?

– Нет. Он – просто познал себя.

Пройдёт двадцать долгих лет; и двадцать холодных зим спустя – ты найдёшь её.

Это произойдёт, как и всё в твоей жизни – случайно. Эта старуха в старомодном платье – будет стоять, прижавшись к колонне оперного театра, не имея денег на входной билет; она будет слушать эхо камерного оркестра: плачь трубы и дыхание виолончели; горе скрипки и надежду флейты. Ты, тяжело переставляя ноги – подойдёшь к ней. Он повернёт морщинистую голову в твою сторону; её ярко-красные губы спросят:

– Кто вы?

– Мне кажется, я понял, как тебя зовут.

Твоя любовь улыбнётся:

– И как же? Ведь помни: у тебя – только одна попытка.

– Аза.

Её брови поднимутся до лба.

– Верно. И как же ты догадался?

– Твоё имя значит тоже – что ты значишь для меня. Ты – моё успокоение; ты – моя стойкость.

– Верно. Это значение моего имени на арабском. Сколько времени тебе понадобилось?

– Двадцать пять лет. Ты не злишься на меня?

– Уже семь лет, как нет. Я забыла, кто ты за это время. Но, кажется, начинаю вспоминать.

– У тебя были другие мужчины?

– Конечно – сотни! А у тебя были другие женщины?

– Тысячи.

– Вот видишь. А пришел ты ко мне – почему?

– Потому что все остальные – в аду и тянут меня за собой.

– Я тоже там; и ничего хорошего со мной – тебя не ждёт.

Вы обменяетесь улыбками. Вы пойдёте гулять по мостовой: пить красное вино и кофе с молоком; танцевать под фальшивую музыку мальчика аккордеониста, который под утро, благодаря вам, смог бы купить себе машину. Твоя девушка, Аза, скажет тебе, что мафиози отпустили её только через три дня после того, как поняли: ты не собираешься договариваться с ними о встрече, на которой устроили бы тебе ловушку.

– Они изнасиловали меня и отпустили; и принялись самостоятельно искать тебя, пока все не погибли в перестрелке.

Аза зажмёт сигарету между ярко-красными, старческими губами в тоннах помады и чиркнет зажигалкой. Вы будете в баре «Утомлённое Солнце», что на перекрёстке. Саксофонист будет выигрывать джазовые мелодии начала старого доброго двадцать первого века. Над вашим столиком будет висеть облако дыма: у Азы – сигаретного, у тебя – вкуса апельсина.

– Когда они меня, всё-таки, выпустили на волю, как какую-нибудь собаку – я выживала, как могла. Мне не очень хочется вспоминать сейчас те времена. Как, впрочем, и всё своё прошлое – до и после короткой жизни с тобой. Ты всегда был каким-то особенным. Что-то было в тебе, что привлекало меня; что исцеляло.

Затем, ты начнёшь рассказывать ей о своей жизни, как ты будешь любить это делать и как нужно рассказывать эту историю, или читать книгу: развалившись на мягком диване, с вейпом в руках, с облаком над головой, со всей своей жизнью за спиной, бесконечностью в сердце и немного пьяной головой.

Когда рассказ окончится, Аза спросит:

– И что потом?

Ты пожмёшь плечами.

– Только воспоминания. Как видишь: я – уже старик. Но я рад, что теперь мы снова можем быть вместе, хоть теперь – и слишком поздно.

Она покачает головой.

– Нет, не можем.

Ты не сразу поймёшь смысл её слов; ты машинально спросишь:

– Почему?

– Вот, почему, – она продемонстрирует тебе пачку сигарет и лежавшую на столе пепельницу, – у меня – рак. И ты прав: у меня, действительно, ничего не осталось, кроме воспоминаний, – она скажет это с такой болью и горечью, что ты, наконец, поймёшь её и спрячешь вейп.

– Раз так, почему ты куришь?

– А смысл? Мне уже всё равно. Я не думаю, что это из-за сигарет; все эти надписи о вреде курения – я всегда считала только дополнительной рекламой. Дело не в курении; просто, мне никогда не нравилась жизнь. Хотя, ладно, вру: совсем недолго я любила её, когда ты был ещё рядом со мной и рисовал. Надеюсь, ты всё ещё рисуешь.

– Конечно.

– Это хорошо, – она потушит сигарету и достанет новую, прокашлявшись, едва держа её дрожащими руками, – я рада, что мы встретились. Но мне – пора идти.

– Куда?! Зачем?! Останься со мной ещё немного – нам ведь так мало осталось.

– Просить меня о нескольких минутах – значит просить меня о нескольких годах, в моём случае.

Она закатит глаза и долго, с наслаждением, затянется. Затем, выдохнет. Ты будешь терпеливо ждать.

– Не могу, – наконец, произнесёт она, – мне – слишком больно находиться рядом с тобой, зная, что в любой момент – могу потерять.

– Так и что?! Это лучше, чем, если не иметь ничего!

– Разве?!

Она потушит сигарету и сделает глоток кофе. Музыкант будет на пике своей виртуозности.

– Куда ты поедешь? – спросишь ты.

– Знаешь, я всегда мечтала увидеть Тибет. Может быть, ещё успею. У меня вылет сегодня утром – через пару часов. Я все деньги, что у меня были, потратила на это путешествие – только в один конец. Видишь, как мало времени у нас осталось.

– Я ждал четверть века, – выдержав паузу, скажешь ты, – ради этого последнего разговора с тобой. Я не хочу тебя снова терять. Я хочу поехать с тобой.

– Нет, – она заглянет тебе в глаза, – разве, этот разговор стоит того, что бы ждать его так долго?

– Стоит. Если бы нужно было бы ждать ещё дольше ради более короткой беседы – я бы ждал.

– А что нам ещё остаётся делать? У тебя есть идеи?

– Полетели вместе.

Она снова покачает головой.

– Ну почему?

– Я еду туда умирать. Я слишком люблю тебя, дорогуша – поэтому, нет. Это – только мой путь; у тебя – есть свой. И не нужно тратить на меня время; лучше, потратить его на искусство.

Она улыбнётся.

– Мы с тобой – такие смешные тупицы. Мы ходим пьяными наугад по лету своей жизни, не считая минуты, не замечая жизни, которая проходит мимо нас, пока не проходит по нам. И вот, уже осень; уже конец нашей зимы. И что нам с тобой осталось? Каких-то жалких пару минут?! И на что мы их с тобой потратим?

Ты пожмёшь плечами, не моргая, не отводя от неё глаз.

– Будем молчать.

И вы будете молчать, поскольку всё, что можно было сказать – уже будет сказано.

Затем, без всяких лишних слов, она потушит сигарету, встанет, поцелует тебя и уйдёт. Вы оба будете знать, что не встретитесь – больше никогда. Мы сможешь проводить её хотя бы до аэропорта – но ты поймёшь, что от этого – будет только хуже. К тому же, в Лхасе, находящейся под игом Поднебесной – тебе делать будет совершенно нечего. То-то и оно.

Спустя какое-то время, ты тоже встанешь, расплатишься по счёту и направишься домой, заранее зная, чем будешь заниматься, когда вернёшься.

У большой умницы Карла Густава Юнга, которого я не имею права не упомянуть, есть хорошая фраза: «Ты – не то, что с тобой случилось, а то, что ты с собой сделал». Так: что ты будешь делать с самим собой?

По дороге домой, на тёмных пустынных улицах, ты встретишь привидение Музыканта. Он будет играть на трубе старую мелодию для невидимых слушателей – они есть, хоть их никто никогда не замечает. Ты подойдёшь к нему; он подмигнёт тебе, но не прекратит играть. Только, когда старая и грустная, как и весь его джаз – кончится – он опустит трубу и ты увидишь, как он искренне улыбается тебе. Ты воспользуешься моментом, оглянувшись вокруг – и начнёшь хлопать – мало ли кто подумает, что ты аплодируешь пустоте и сочтёт тебя за совсем чокнутого; хоть ты таким – уже будешь. А возможно, что на какой-то миг – ты исцелишься от всех болезней, от которых страдает общество и все их больные умы.

– Мы были великанами. Нам играли на трубе и на виолончели. И мы даже не заметили, как с ног нас сбил взмах крылышка мотылька. И кто мы после этого!

Он продудит ля-минорную гамму и скажет:

– На самом деле – есть только два инструмента: это – труба и виолончель.

– Почему только два?

– Труба играет, когда мы рады жизни; а виолончель – когда мы всё, наконец, понимаем и нас переполняет грусть. И оба они – играют вечно и одновременно.

Он снова возьмёт в губы трубу, пристально вглядываясь в какую-то тоску в пустоте. Ты уйдёшь от него – как можно подальше от места, которое переполняют призраки твоего прошлого.

Ты зайдёшь к себе в дом. Подымишься на третий этаж. Ты у себя в мастерской. Повсюду: грязные чашки, льняное масло, кисти, холсты и краски; последние везде: в чашках, в стенах, в воздухе. И в этом мире – тебе придётся жить из месяца в месяц; из года в год. И единственные, кто ещё сможет составить тебе компанию – это привидения. В этой жизни: ничего никогда не произойдёт; тебя ждут только: часы, дни, месяцы, проведённые за бесконечной работой. И ты по-прежнему – будешь никем.

В руках у тебя – кисти; перед глазами – холст; за спиной – космос. Ты перепробуешь все существующие техники и стили; благо – времени у тебя будет предостаточно. От абстракционизма ты вернёшься к импрессионизму и фовизму; а оттуда – к классицизму и барокко. Ты пройдёшь и испытаешь на себе всю эволюцию в искусстве на себе – в обратном порядке. И от эпохи возрождения – ты прыгнешь в двадцать первый век – к прессионизму – к граффити на холстах. Очень странное чувство, когда от классических пейзажей и натюрмортов с портретами – ты перейдёшь к кислотным надписям: «Jesus-666», «Madonna-999» и тому подобным шрифтом, который с первого раза – невозможно прочитать.

Ты поймёшь и прочувствуешь всю живопись, когда-либо существовавшую. Ты поймёшь: каким именно образом у человечества менялось восприятия к тем или иным формам графического извращения; и как варьировалось понятие сакральности. Фламандские натюрморты – картины Дюшана. Парижская богема – Пикассо и Брак. Сезанн и Матисс. Моне. Понял всё. Познал всю глубину бездонной пропасти искусства… Но чего– то не хватало – последнего штриха. Что ещё не познано? Какую картину можно назвать бесконечной? И к какой точке ведёт искусство, когда оно уже погибло?

И пришло время разорвать холст.

Всемирное Движение №7

– Когда я был молодым – у меня была странная мечта, – скажет тебе старик Гарри, – когда стану постарше – думал я – я уеду в Гайану и буду целыми днями лежать в луже, пить ром и слушать уличную музыку.

А ведь ты всё ещё будешь помнить слова Теодора Драйзера, произнесённые юным Каупервудом: «Нужно иметь дело и общаться только с теми, кто богаче и влиятельнее тебя, чтобы превзойти их; на всех прочих же – не обращать внимания». Но только истинный сумасшедший может так поступить – станешь думать ты и выберешь себе в собеседники старину Гарри, которого можно будет слушать часами и ни слова не понимать. Одиночество, порой, бывает невыносимым даже для самых стойких; хоть и некоторые люди, говорят – жить без него не могут.

Гарри, тем временем, будет продолжать вести свой монолог о том, как хорошо было бы сейчас лежать в луже где-нибудь в Гаване с бутылкой рома в руках.

– Зачем тебе это? – внезапно спросишь ты, делая глоток кофе.

За окном кофейни «Утомлённое Солнце» будет проходить митинг подростков-демонстрантов, которые непонятно что кричат на всю улицу и попробуй разбери, что им ударило в голову сегодня. Ведь это так весело: каждый день находить себе повод для голодовки и для пули в лоб.

– Что это снова происходит?

– А ты не знаешь? – удивился Гарри, – тю! Даже я знаю. В одном кинотеатре показывают фильм про один сюжет из жизни святого Антона Четвёртого.

– И что?

– Он там без нимба. Да и вообще: в будуаре с молоденькой девушкой. Искусство, короче говоря. Завтра на этом же месте будет проходить митинг в честь поражения или победы местной футбольной команды – как карты выпадут. А послезавтра: будет рок-фест и снова митинги…

Ты посмотришь на толпу демонстрантов, от слова «демон».

– Их же тут тысячи. Такая мелочь всех их оскорбляет.

– Нисколько. Ты что – первый день в этом мире или как?! Просто сиди и наслаждайся кофе с ромом, и не обращай внимания на зудящий шум в окне – лучшая жизненная позиция, с помощью которой – я и прожил столько лет.

Тебе захочется закричать на всю кофейню, что ты думаешь обо всём это; но ты, едва раскрыв рот – решишь, что эти ничего не исправишь и просто решишь промолчать.

– И не говори, – прочтёт твои мысли старина Гарри.

За окном будут гореть мусорные баки; толпа молодёжи будет забрасывать какое-то здание камнями.

– А это не опасно?

– Не для нас, дружище.

– Позор.

– И не говори. А самый большой позор – нам, за то, что пока всё это происходит – мы просто сидим и смотрим на это из окон.

Делая вид, что вне пределов кофейни мира не существует, ты сделаешь ещё один глоток кофе. Ты будешь вглядываться в каждую из множества самых бесполезных деталей интерьера, которые – так и будут кричать: «Обрати на меня внимание – деталь я!». Как ни странно, но это – здорово успокаивает. Хотя бы на несколько секунд ты перестаёшь испытывать на своём горьком опыте, что такое «испанский стыд».

– Собственно, ничего не изменилось – я был таким же во время революции «Либертада», помнишь её?

– Конечно.

– В сущности, будь я немного моложе – скорее всего, я был бы вместе с ними – не потому что поддерживаю их, а так. Какой смысл что-либо говорить об их поколении, если мир, в котором мы живём, создало моё?!

Ты вздохнёшь.

– Уверен, Гарри, ты – будешь самым честным, справедливым и рассудительным из всех, кто когда-либо валялся в Гайанских лужах. А теперь, Гарри, прости – я должен идти. Прощай.

Во взгляде, которым он проводит тебя, будет весь старина Гарри: пустые глаза, без грамма тоски, десятки в пустую прожитых лет. Бедные, счастливый Гарри. Впрочем, он всегда был и будет таким.

– Официант, ещё сидра!

Ты скажешь ему:

– Этому человеку – всё за мой счёт.

– Как скажите. Только денег у вас – совсем ничего осталось. Зачем вам всё это?!

– Заткнись и спиши отсюда всё, что надо.

Ты протянешь ему запястье. Он пробьёт по базе штрих-код.

– И всё же?

– Когда-то, я любил его. Молодым был. Сейчас – не знаю. Надоело всё.

Ты выйдешь их кофейни. Но куда теперь идти?

Всё твоё искусство – ты слишком многое возомнишь о нём. Ты будешь думать, что ты – пламя; на самом деле – окажешься искринкой, которой суждено потухнуть от первого дуновения холодного ветра. Сотни таких как ты – просто смяло временем. Ты столько лет потратишь на написание своего шедевра – и где же он?! Тебе можно даже посочувствовать – вот только: кто сделает это? Впрочем, тебе это – и не нужно будет. Свою жизнь – ты проживёшь для себя. И горд останешься ты – только этим.

У тебя заболит сердце. У тебя будет болеть всё тело. У тебя заболит разум – старость никому не в радость. Ты будешь держать руку на груди – там, где сердце. Ты тяжелым шагом дойдёшь до кофейного киоска «Сойкин Кофе». Там: как всегда, тебя будет ждать твой знакомый бариста. Мало кто, дожив до седины, остаётся на месте бариста – никто серьёзно не относится к этому делу. Для молодых людей: кофе – редко искусства и чаще дополнительный заработок. Лишь такой человек, как этот швейцарец – даже за шестьдесят идеально смотрящийся за еспрессо-машиной – могут сделать кофе смыслом своей жизни.

– Добрый вечер, гер Заппа.

– Здравствуй. Рад тебя видеть – давно не появлялся. Тебе как всегда: настоящий еспрессо – допио?

– Я стараюсь вообще пить одну чашку еспрессо в год, в последнее время. Кофе – вредит организму в наши годы.

– Поэтому, я его – почти не пью. Зато приготовить могу лучше всех – ты знаешь. Тогда, ромашковый чай?

– Да, наверное.

Ты протянешь ему своё запястье, чтобы он смог снять с него деньги. Быстро пробив штрих-код, он скажет:

– А вообще: мы – друзья. Могли бы обойтись и без этого.

– Не припомню, что бы ты делал подобные подарки раньше.

– И сейчас не сделал, но всё-таки! Я готовлю кофе – вот уже через две недели – как полвека. И поверь, за исключением одного раза – я никому никогда не делал кофе бесплатно.

– И что же это был за раз?

– Я влюбился. Не хочу вникать в подробности – это слишком длинная история; но тот кофе – был лучшим – и для меня, и для неё.

– Представляю. А мне: почему решил сделать такое исключение?

– Когда ты всю жизнь работаешь бариста, изо дня в день – когда тебе нечего делать и ты пытаешься выбить как можно больше чаевых – ты начинаешь вглядываться в каждое мимолётное движение, которое совершает человек. Ты становишься знатоком тонкой людской натуры. К тому же, на чувственном уровне, у тебя вырабатывается нехилая интуиция; а к ней – всегда стоит прислушиваться. Моя сейчас говорит, что этот раз – наша с тобой последняя встреча. Я знаю тебя много лет и мне очень жаль терять тебя, что бы там с тобой не произошло. И впервые за всю мою долгую карьеру кофейного мэтра – я пью с кем-то чай во время работы. Кофе – это напиток для друзей и для новых знакомых. А чай – скорее – всегда личное.

– Очень приятно. Но всё-таки: с чего это ты решил, что я зашел к тебе в последний раз?! У меня в планах, пока что, нет пунктика умирать, там, или куда-то переезжать.

– Просто чутьё – и не более того. Не обращай внимания; но всегда доверяй своей интуиции. Всегда верь и следуй за тем, что подсказывает тебе твоё бессознательно – романтики называют это «сердцем»; и даже когда то, что оно говорит – кажется абсурдным. Моё бессознательное – настоятельно рекомендует выпить с тобой этот чай; а я – совсем не против.

– Тогда… глоток чая – за бессознательное – за те непредсказуемые обстоятельства, которые вынудят меня больше никогда не встречаться с моим старым другом, который своим изумительным кофе помог сне скрасить не один вечер и который помог мне пережить не одну ночь – какими бы они там ни были.

Вы тихо улыбнётесь и начнёте пить чай. Молча. Каждый в своём мире. Хоть и сказать, и рассказать друг другу вам будет много чего – времени будет слишком мало; и лучшим решением для вас – будет молчать – что совсем не так плохо.

– Спасибо, – скажешь ты, выбрасывая картонный стаканчик в переполненный бак, – мне пора идти. Надеюсь, ты своим кофе – обрадуешь ещё не одну тысячу людей.

– А я надеюсь, что, всё-таки – сможешь взорвать мир своим шедевром. Я верю в тебя, что бы ты там ни делал, – он кивнёт, – удачи.

Ты вернёшься домой измученным. Вокруг тебя: холсты, холсты и краски, краски. Ты никогда, даже в самый тяжёлые минуты своей жизни – не будешь чувствовать себя таким одиноким и таким мелким, как в тот момент. Ты сядешь на грязный, разноцветный от застывшей краски пол и закроешь глаза, прижав к груди колени. Ты вспомнишь свою жизнь.

Школьные годы оставят за собой – только чувство одиночества и обречённости – не разбавленное, а даже подчёркнутое хорошими отношениями со сверстниками. Ты вспомнишь имена и лица всех своих старых друзей и начнёшь думать о том, что вместе с ними успел переделать; но больше – о том, чего всё-таки не успел. Ты вспомнишь свою первую любовь; так же и боль от разочарования – такую же глупую, как и настоящую. Ты вспомнишь, как впервые начал рисовать – и эта секунда определит твою жизнь на многие десятилетия вперёд. Колледж. И снова одиночество в компаниях на пьянках. Апатия. Искусство. Универ. Вооружённый Философ. Ещё больше одиночества. Тебе почти нечего вспоминать о той жизни, кроме того, как организовывал выставку концептуального искусства среди студентов разных институтов. Именно тогда ты поймёшь, что ты – художник – только в том случае, если можешь объяснить картину даже мёртвому зайцу. Выставка пройдёт успешно. Собственно: это всё. Бедность. Искусство. Снова оно. Революция Жанны и её падение. Долгие одинокие годы в поисках шедевра – оно всегда было и будет вечным спутником твоей жизни. Но разве может художник, чёрт бы его подрал, создать нечто, что тронуло бы душу, когда он счастлив?!

Нарисуй, что хочешь, а затем – умри счастливым.

Это – будет философия всей твоей жизни. Будет и есть. Ты возьмёшь весь тот навоз, которым она будет полна – все воспоминания до последнего. Весь твой жизненный опыт. Ты возьмёшь одиночество за горло; весь твой разум – всё твоё вдохновение. Мало кто в этой жизни – по-настоящему любил тебя; и ты любил.

Всю свою жизненную силу и энергию – ты сожмёшь в кулак, в котором ты обнаружишь самую толстую кисть из всех. Ты подойдёшь к чистому чёрному холсту размером с тебя. Ты обезумевшими глазами начнёшь искать краску, схватившись за первую попавшуюся – белую.

Затем: вся сила Земли и Небес – ударит тебя в голову, а затем – в единственную руку. Под впечатлением от Божественного Вдохновения, который только может испытать человек, полвека отдававший ежедневно себя искусству. Ты возьмёшь за яйца весь чёртов двадцать первый век, который ты проживёшь от начала – до самого апофеоза. Сожмёшь в руке всю свою жизнь. Вся сила искусства, сила века и невероятный опыт – окажутся в одной твоей руке. И ты, спустя столько десятков лет, сможешь нарисовать истинный Шедевр Мирового Искусства – который свергнет всё, что было до него. О том, что это произойдёт – будет знать ещё старый твой патрон, разорвавший твою работу.

Сейчас или никогда.

Ты проведёшь по чёрному холсту жирную вертикальную линию белого цвета.

И готово.

И твоя жизнь – уже стала легендой.

Ты упадёшь на пол – вся твоя жизнь – прожита не зря. Ты – найдёшь свой шедевр.

Конечно, любой первоклашка смог бы нарисовать эту линию. Но нет человека в земной истории, который прошел бы к пониманию: «Искусство – не может существовать без этой линии». И никто не сможет прийти к «этому» так, как сделаешь это ты.

Больше – ты не будешь рисовать – в этом не будет смысла. Ты достигнешь своей вершины – и дальше останется только падать. Ты создашь собственный шедевр на пике своего художественного совершенства – и ничего лучше нарисовать ты не сможешь уже больше никогда.

Ты бросишь взгляд на все холсты, испачканные твоими красками и движениями. Как бы одиночество и отчаяние ни одолевали тебя: в искусстве – ты всегда находил утешенье. И больше его нет. Создать шедевр – одно дело; другое – жить с этим дальше. И лучше уже – не создавать нигде ничего никогда никому.

В тот момент: ты – кто угодно; но не художник. Ты всё ещё одинок, гений. Ты всю жизнь проживёшь ради этого момента – только для того, чтобы после понять, что не знаешь – что делать дальше.

И ты покинешь свою мастерскую, зная, что больше никогда в неё не вернёшься.

В голове у тебя будут бесконечно повторять сами себя слова из «чудом уцелевших фрагментов» Нюи: «Самый страшный и ответственный момент настаёт тогда, когда собаке удаётся догнать свою тень; когда осёл срывает морковку с верёвки у него перед глазами; когда монетка падает на ребро».

Невозможное достигнуто, господа; что дальше?

Решив, что в свой дом – ты больше никогда не вернёшься, ты начнёшь понимать поведение Великих после того, как они совершали самые главные открытия в своих жизнях. Они чувствовали, что уже совершили то, ради чего человечество вознесло их на пьедестал гениев. А раз ничего более великолепного, более точного и полезного они создать не в состоянии; раз все их последующие работы – будет повторением предыдущих – остаётся только со скоростью ветра падать вниз с той горы, на которую они так упорно поднимались.

Ты сгоришь до тла – и как никогда раньше почувствуешь приближение собственной смерти – правдивого окончания любой истории. Ни разу, даже во время самого разгара революции – ты не боялся её. Несколько раз ты уже к тому времени испытаешь, что такое стоять за шаг от неё; но каждый раз ты понимал – ты чувствовал, что в этот раз – смерть обойдёт тебя стороной. А в тот момент, когда ты будешь идти по пустынной улицы, чуть не согнувшись в две погибели: каждый мускул твоего тела, каждая паутинка нейронов в мозгу – почувствует приближение конца. И всё же: ты не умрёшь в тот миг – ты останешься жить и сам удивишься этому естественному свойству вещей – не умирать без всяких причин. Вечность даст тебе маленькую отсрочку. И на что же ты её потратишь?

Кажется, ты будешь знать уже – на что.

– Вы раньше уже составляли завещания? – раздастся голос с той стороны стола.

– Что? Кто вы?

И только в этот момент ты осознаешь, что сидишь у нотариуса и что сам к нему пришел. Что ж, этому шарлатану нужно будет ответить, как бы сильно тебе этого не хотелось.

– Извините, задумался. Нет – не приходилось. Я впервые задумался над этим.

– Счастливчик. Сколько вам?

Действительно?!

– Восемьдесят четыре (кажется)…

– У вас есть родственники?

– Нет. Я напишу завещание для своих друзей – для тех, разумеется, кто остался.

– Вы чем-то больны? Вы ожидаете скоро конца?

Странный тебе попадётся нотариус.

– Нет, не болен, – вздохнёшь ты, скрестив разноцветные пальцы на коленях, – но знаю, что скоро умру.

– Понятно. У меня было много подобных случаев. Итак, начнём оформление. Вы уже знаете: что, сколько и кому вы оставите?

– Да, знаю, записывайте.

Короткостриженый, элегантного вида выпускник юрфака, младший тебя больше чем на полвека – приготовит пальцы перед ударом по клавишам, всем своим видом давая понять, что не пропустит ни единого слова. Ты почувствуешь себя школьным учителем перед обалдуем учеником – настолько нелепым покажется тебе твоё положение.

– Всё своё имущество: в виде студии и всех находящихся в ней картин, я завещаю своему другу – артдилеру Жоржу Антуану Ражаеву, чей отец и дядя – Антуан и Монро – всегда поддерживали меня в тяжёлых обстоятельствах; и я надеюсь, что он – не осквернит добрую память о них. Авторские права я, разумеется, оставляю за собой. Однако войти в права пользователя всем моим имуществом Жорж Ражаев сможет только в том случае, если согласится взять на себя все финансовые и организаторские обязанности в проведении моих похорон, описание которых будет приведено ниже и обязательно в исполнении каждого из указанных пунктов. В случае если названное лицо откажется оплачивать ритуальные услуги или проведёт их в несоответствии с ниже поданными указаниями – всё моё имущество должно быть сожжено. Мои похороны должны пройти следующим образом: моё тело должно быть придано кремации, а пепел разделён на две урны. Первой: Жорж должен зарядить одну из двадцати пушек; остальные девятнадцать – должны быть заряжены фейерверками. Жорж должен пригласить и оплачивать счета на время проведения праздника всех художников, поэтов, писателей, философов и музыкантов, которые, после объявления завещания – согласятся принять моё приглашение на мои похороны, коим и является моё завещание – приглашаю всех и обещаю незабываемое веселье! Все принявшие моё соглашение – должны будут собраться вместе на реке Рейн между Германией и Францией, чтобы выстрелить моим пеплом из пушек со стороны Германии в сторону Франции. Вторую урну с моим пеплом: Жорж должен будет переправить на Лукоморье, что находится в Украине и которое описал Пушкин: к острову, за порогами Днепра. Жорж должен подняться в одиночестве на его скалы на рассвете и развеять мой пепел по ветру. После выполнения всех вышеописанных условий: Жорж Антуанович Ражаев – становится полноценным владельцем моего имущества и вправе распоряжаться им, как угодно.

Нотариус взмахнёт рукой и поставит точку, вздохнув с облегчением.

– Интересно вы придумали, – заметит он, – готово. Распишитесь здесь.

Ты распишешься.

– Я лично позабочусь о том, что бы ваша последняя воля была исполнена – можете ни о чём не беспокоиться.

Ты кивнёшь. Пробубнишь какие-то вялые слова благодарности; встанешь, пожмёшь нотариусу руку и уйдёшь.

Ты поднимешь голову вверх и посмотришь на чистое небо. Что даст тебе эта жизнь?! Кто сказал эту глупую фразу, что смысл жизни человека – в его призвании?! Твоё амплуа, которому ты посвятишь всю свою жизнь – опустошит тебя, не оставив ничего взамен, заберёт твою душу. Кто сказал эту глупую фразу, что смысл жизни в любви? Ну, любил ты: каждый раз – восхищённо и страстно. И поймёшь ещё давно для самого себя, что любовь – всегда рушит судьбы обоих: одному её калечит, другому – надрывает разум. Как можно любить, не жалея владеть и подавить?! К чёрту – жить можно и без желаний переломать другому крылья – станешь думать ты. Но тогда: что остаётся?..

Ты обнаружишь себя стоящим у дверей туристического агентства, проверяя остатки своих сбережений.

«Потратить последний деньги на путешествие в восемьдесят четыре года, ни разу, толком, за всё это время не покинув черты города, всю жизнь убеждая себя, что ненавидишь странствия?! Думаю, это – как раз по мне!» – станешь размышлять ты, делая шаг и входя в офис.

– Да, чем могу быть полезна? – встретит тебя улыбкой женщина за компьютером.

Ты начнёшь:

– У меня осталось не так много денег. Я бы хотел на ближайшее время купить себе какой-нибудь поход на две недели в горы.

Она обведёт тебя внимательным и многозначительным взглядом.

– А можно спросить: сколько вам лет?

– Скоро исполнится восемьдесят четыре!

– А вы когда-нибудь бывали в спортивных походах? Или вообще – пробовали себя в пешем туризме?

– Если честно: я вообще не пробовал себя в туризме, – ты смущённо улыбнёшься, – я и за чертой города – не особо и бывал. Всегда, когда я покидал город – что-нибудь взрывалось, кого-нибудь крали или начиналось непредвиденное бедствие.

– Понятно, – кивнёт она, – вижу: вы – человек творческий.

– Как вы догадались?

– У вас руки и одежда в красках.

Она прикроет глаза.

– Вы ведь понимаете, что вам – может стать плохо в горах; и никто вам помочь не сможет. Как у вас со здоровьем? В вашем возрасте – тело уже не может выдерживать тех нагрузок, которые полезны ему в молодости. Это значит, что вы – не можете никуда поехать. Точнее, конечно же, я могу вас отправить; но я не смогу себе простить, если с вами что-нибудь произойдёт. Поэтому, пожалуйста, выберете что-нибудь…

– От чего я не умру?!

– Да.

Она несколько раз клацнет по клавиатуре.

– У нас: большой ассортимент авиа туров в Европу: Адриатика, Лазурный берег…

– Я прожил довольно долгую жизнь – мало кому в нашей стране удаётся прожить дольше. Но: что я могу вспомнить об этой безумно долгой жизни?! А, фигу! Ничего не могу о ней сказать, кроме того, что в ней – не было ничего. И вот сейчас, спустя столько болезненных лет, я хочу что-то в своей жизни изменить. Уже завтра – я буду бояться этого; поэтому – всё должно решиться сегодня или никогда. Никаких завтра – больше для меня не существует. Не нужно ломать те жалкие крохи, что ещё остались у меня в жизни; позвольте мне убедиться на своём собственном опыте – чего я стою на самом деле.

Женщина-агент около минуты будет держать паузу, пристально изучая тебе взглядом.

– Ну, хорошо. Выйдете на улицу и часика два, без остановки, походи вокруг района. Затем, возвращайтесь и посмотрим: можно ли отправлять вас в поход.

Ты кивнёшь, соглашаясь с рассудительностью этой женщины, мысленно понося её последними словами, какие только ты сможешь вспомнить. Спустя назначенный срок, не опоздав ни на минуту, ты вновь окажешься у того же стола, под тем же изучающим взглядом той же женщины – только уверенности и самоуважения у тебя поубавится.

– Ну и что?

– Вы были правы. Какие горы? Какие две недели?! Дайте мне поход с бывалыми туристами в какой-нибудь тихий райончик у ближайшего моря на неделю.

Она улыбнётся и станет похожа на мягкий свитер с явно преувеличенным количеством карманов.

– Рада, что вы так решили. Завтра от нашей турфирмы как раз самый что ни на есть «бывалый» наш турист ведёт группу в пеший поход в один лес у моря с посещением пляжа. Вы пройдёте по местности сто километров за всю неделю похода и несколько дней – пробудете на диком пляже у моря. И цена очень низкая. Походы – это всегда очень бюджетное и выгодное решение. Многие люди вновь открывают для себя пеший туризм, устав от того, что их повсюду возят на автобусах… вы точно уверены, что готовы?

– Безусловно.

– Тогда, распишитесь здесь.

Ты сделаешь так, как она скажет и протянешь ей запястье, чтобы она могла списать необходимую сумму денег. Ты будешь нервничать оттого, что денег может оказаться недостаточно и всё придётся отменить; но операция пройдёт благополучно; и уже через десять минут ты будешь сжимать в руке клочок бумаги, подтверждающий, что ты купил тур и можешь в него поехать.

Из офиса турфирмы ты выйдешь в приподнятом настроении. Незнакомцы, которых ты встретишь на улицах, позже расскажут мне, что прежде никогда не видели «парковое чудовище» таким радостным.

– В тот день, когда я впервые увидел его таким счастливым, – признается один писатель, снимая цилиндр, – я направился в парк; искал его с часу ночи до четырёх утра и так и не нашел. Местные бродяги тоже стали расспрашивать меня: «Куда делось то чудовище, которое пугало нас по ночам?», на что я мог только высказать тем своё скромное мнение непризнанного гения: «Он – стал почти счастливым – перешёл от мучений ожидания к наслаждению от предвкушения; и образ жизни городского оборотня – нашему Художнику больше ни к чему».

Побег Шестой

Путешествия – это всегда новый шанс что-нибудь изменить.

Стоит тебе только оказаться в пять утра в салоне автобуса, которому предстоит ехать шесть часов не по самым лучшим и прямым дорогам в этом стране; вместе с туристами, которые все друг друга знают настолько, что чуть ли не говорят на собственном языке – энтузиазма в тебе поубавится. Уже на половине пути на эту косу, впав в депрессию от однообразных полевых пейзажей за окном: степей, полей, степей, полей – ты начнёшь думать: «Что я забыл здесь?! Верните меня обратно». Но это – будет именно то, чего ты так сильно хотел – и нечего ныть с этого.

Эти мысли оставят тебя, когда автобус сделает остановку возле деревушки Герой. Туристическая машина выпихнет тебя, вышвырнет твой рюкзак и всех туристов вместе и с ним – и тихо уедет прочь, по сути, разваливаясь на части по дороге. В этот миг: тебя охватит чувство отчаянного спокойствия, близкого к нервному тику перед истерикой; и ты даже на какое-то время примиришься с собственной судьбой, почти прекратив проклинать себя за такое фривольное решение. Пообедав остатками от дорожного пайка, ты сделаешь несколько глотков кофе с молоком из термоса какого-то благодетеля, зная, что этот глоток – как последняя сигарета для каторжника.

Затем, ты водрузишь себе на плечи рюкзак, который (по ощущения) будет весить половину твоего собственного веса. Твой туристический руководитель – бывалый хрен, по имени Мишель – взмахнёт рукой и молчаливая колона под тяжестью своего дорожного имущества двинется в путь. Природа вокруг – будет прекрасной; но ни у кого уже не будет сил не только не наслаждаться ею, но попросту повернуть несколько раз голову по сторонам. Колонна растянется на добрые сто метров; а ведь вас будет так много – целых тринадцать, пока что живых, человек.

Многие тяжести дороги переносятся с помощью сна. Некоторые путешественники убеждены, что если тебе приснится дорога, когда ты заснёшь в автобусе – то каким бы рискованным ни оказалось путешествие – в конечном итоге, оно будет удачным и незабываемым.

Твои ноги с тяжестью горы будут перемешаться по песку, со всех сторон окружённому травой; когда-то давно – все эти места были морем. Твой путь, как и положено всем благовоспитанным дорогам – будет знать о тебе задолго до того, как вы встретитесь; и будет рад встречи с тобой, подготовив для тебя: целую кучу испытаний, чтобы закалить размякший характер.

Сперва тебе покажется, что ты несёшь на плечах Эверест. Но неожиданно быстро – он превратиться в довольно терпимый Арарат – дело житейское. Как уже будет сказано: трудно – практически невозможно – наслаждаться видами полей и лесов, когда тебе на спину давит добра половина собственного веса; но ты ведь никогда не искал лёгких путей, не так ли?! И такая мелочь, как переломанный хребет и раздавленные лопатки – никогда не помешает экстремальному эстету насладиться красотой.

За час пути: вы сумеете преодолеть два километра и добраться до маленького солёного озерка с киноварным небом вдалеке на горизонте. Ты сбросишь с себя рюкзак на землю и невиданное наслаждение, наравне с облегчением, заставит тебя забыть о недавно перенесённой тяжести. Наверное, для того она и нужна: для таких незабываемых минут чистоты и лёгкости; хоть и эта цена, на твой скромный взгляд – покажется слишком дорогой. Но, так или иначе: она уже будет заплачена. И теперь: можно просто жить в этом мгновении, время от времени возвращаясь в него и, как это бывает с самыми приятными моментами в жизни – всегда находить в нём утешение.

Но Мишель закричит:

– Минутная готовность!

И вы соберётесь, чтобы после этого маленького перерыва – вновь двинуться в путь. На тебе: снова эта тяжесть; но ты – уже не будешь думать об этом с той обречённостью, как минутой ранее. В голове у тебя: не найдёт себе места ни единая мысль – лишь медитативная усталость, закаляющая дух. У тебя не будет сил стоять на ногах – но ты продолжишь идти, потому что уже не останется сил ни остановиться, ни упасть; небо – всё ещё будет над твоей головой, а значит: и ногам – время двигаться вперёд.

После ещё нескольких остановок и в предвкушении последнего рывка перед ночной стоянкой – тебе покажется, что ты стал частью ландшафта и простоишь здесь ещё десятки, сотни ли тысяч лет; но это наваждение, как подобает быстро рассыпется в прах. И есть – только ты; твой контур стёрт – и сумерки вскоре.

Вы поставите палатку. Некоторые из вас начнут готовить ужин, собирать дрова, разводить костёр. Ты, втайне от других, проглотишь неучтённые – только твои – конфеты, что было непростительным нарушением коммунистического общества походов. А хотя: ты будешь там сам старым и неопытным; разве тебе не полагаются некоторые привилегии?..

Тем временем: ты снова начнёшь замечать у некоторых своих спутников странности. Один из них – будет говорить с деревьями, объясняя, доказывая и рассказывая им что-то шепотом; другой – станет давать предметам своей одежде имена и обращаться к ним на «вы». Однако, самым странным из них – окажется паренёк в свитере в красно-серую полоску и чёрной шляпе, которую он, как станут говорить, не снимает даже перед сном.

Разве костёр, ты начнёшь помогать поварам резать сало и лук, делая это с любовью, и прилагая к этому все свои умения и внимания, что не останется незамеченным и неоценённым. Затем: ты научишь говорившего с деревьями как правильно заваривать чай, чтобы он выварился лучше – а тебе будет известно несколько способов. Ты скажешь ему:

– Чай – это искусство; а искусство – прежде всего – это эмоция.

– Ага!

Несмотря на иронические взгляды, все признаю, что чай – действительно окажется очень хорошим.

Когда солнце окончательно перестанет существовать для всего подлунного мира – суп будет готов. Присев по-турецки напротив костра: ты начнёшь думать, что никогда в жизни не ел ничего вкуснее этой самой простой еды. А все остальные: безумолку смеялись и разговаривали, не забывая при этом тщательно всё прожёвывать. Ведь во время дороги – нет никаких сил ни говорить, ни даже обращать ни на кого внимания; поэтому – для этого и существуют вечера у костра.

Затем: разольют чай. Напиток, который до этого будешь пить чуть ли не чаще, чем воду – покажется тебе совсем незнакомым, будто это – будет твоя самая первая кружка.

Затем: разойдутся ночные тучи. Ты инстинктивно подымешь голову вверх, ожидая увидеть знакомое ещё с детства чёрное покрывало ночного неба. Но твой рот – против твоей воли – раскроется. Тебе захочется кричать и смеяться; но ты окажешься не в силах вымолвить ни звука. Всё небо: будет покрыто молоком бесчисленных звёзд. Мириады созвездий. Ты часто думал до этого: почему о множестве чего-либо – люди говорят: «столько, сколько звёзд на небе», когда их там – четыре, а максимум – пять; или вообще ни одной. Да, ты почти никогда за всю свою долгу жизнь не будешь видеть настоящего звёздного неба; конечно, ты будешь наблюдать это чудо в детстве, но о тех временах ко времени твоего последнего путешествия – забудешь.

Парень, который даёт имена своей одежде, спросит:

– Вы впервые видите, звёздное небо?

– Да.

– И как оно?

– В этом мире – нет ничего прекраснее. Боже мой: если бы я знал раньше – я бы всю жизнь потратил на то, что каждый день – просто выходил бы и смотрел на звёзды; и был бы счастлив.

– Вы ведь – именно тот художник, который участвовал в подавлении революции много лет назад?

– Я думал, об этом уже все забыли.

– Так-то оно так; но всегда находятся те, кто не забывает ничего никогда. В то время – я был ещё совсем ребёнком. Это были страшные времена…

– Какое чёртово дело это имеет теперь: когда вечность перед нашими глазами – и она готова открыть нам себя?! О чём вы вообще думаете?

– В моём шкафу в доме есть пальто по имени Джон; оно говорит, что наше небо – лишь кусочек только одной маленькой нашей галактики. Не пытайтесь познать бесконечность – это говорю я вам. Поменьше произносите вслух слово «вечность»; люди и так сделали ошибку, что придумали его. Нам – никогда не суждено её постичь, – скажет парень, который даёт имена своей одежде тебе – художнику, но ещё и человеку, познавшего вечность и которому нечего будет сказать ему в ответ.

Ты встанешь и выйдешь из круга у костра, как это сделают незадолго до этого несколько самых молодых членов вашей группы. Ты уйдёшь в темноту, где встретишь парня в полосатом свитере и шляпе, молодую девушку в очках и ещё одного парня, который умеет говорить по-болгарски как японец и по-украински как француз; и который только на своём родном языке – говорит как тот, кем он будет на самом деле.

Эти трое станут обсуждать чёрные дыры, пустоту и непостижимость, в которой само время – перестаёт существовать. Но в один миг: они все замолчат и закроют свои спору, и всё для одного – чтобы вместе смотреть на звёзды. Затем, парень в шляпе уйдёт, чтобы занять место у костра и послушать песни, которые, как волшебник из шляпы, станет доставать из своей ветхой тетради Мишель; его пальцы будут бить по гитаре, будто только для этого они и были рождены, а глаза рыскать по строчкам песенника, в поисках нужных им слов. Мишель всегда брал с собой свою книгу песен: на море, в горы и на небо.

Двое оставшихся наедине со звёздами – возьмут друг друга за руки; и будут просто сидеть рядом друг с другом, с застывшими в вертикальном положении головами. Ты вернёшься к костру: единственная гитара – будет переходить из руки в руки, а песни – из глотки в глотку. До тебя донесётся эхо разговора врача с заинтересованными слушателями:

–…вот, по-вашему, для чего изначально был нужен мозг?

– Думать… для мыслей! – выдвинет свою гипотезу парень в шляпе.

– А вот и нифига! Изначальная функция мозга – заключалась в охлаждении крови. Всё прочее – приложилось позже. Вот, у слона: половину обязанностей головного мозга – взяли на себя его огромные уши. Кто из вас замечал: сам слон – серый; а уши у него – красные – от чего?! И дельфины – их мозг больше по размерам, чем у нас; но разве это значит, что они умнее, чем мы?! Всё дело – лишь в охлаждении крови; весь интеллект – это побочный эффект…

– Значит, если у меня ожог, я слышал, нужно прислонить повреждённое место к ушам.

– Вообще-то, самый холодный орган у мужчины – это не уши – а кое-что пониже.

– Ну, я ведь не буду каждый раз прислонять ожог… туда.

– Ну, как хочешь – как знаешь…

Дальше – ты уже не станешь слушать; весь этот трёп – будет не по тебе. В голове у тебя: вновь заиграет музыка – на этот раз – совсем другая; совсем иные смыслы. И отвлекался ты них – совсем ненадолго; и только для того, чтобы послушать рассказы Мишеля о походах, память о которых останется только у него на языке и у слушателей в ушах. Рассказы: о Полярном Урале, о пустыне Сахара, о джунглях Амазонки – со всюду, где он будет и откуда унесёт самое ценное сокровище, которое может взять с собой человек – воспоминания. И кому-кому – но Мишелю – будет, что вспомнить и что рассказать у костра.

Затем: голоса начнут стихать. Костёр станет медленно гаснуть, а туристы – расходиться по своим палаткам: на тринадцать человек их будет четыре. Звёзды станут ещё ярче.

Той ночью: ты будешь спать, как исцелившийся от бессонницы счастливчик – не очень крепко, но с таким наслаждение, которое известно лишь Атласу, ненадолго сбросившему груз неба со своих плеч…

На второй день: вы пойдёте сквозь поля и озёра, против ветра – навстречу молниям. По дороге: вам станут попадаться маленькие хутора – по два три дома – многие из которых окажутся заброшенными. Молнии стрелами будут пронзать горизонт. С неба: острые капли дождя, сносимые ветром – будут падать вам прямо на лицо. Весь мир будет разгневан; а вы – будете двигаться дальше, даже не думая о том, что бы сбавить шаг. Вперёд – и ничто вас не остановит.

Пополнив запасы воды у одного отзывчивого старичка – наверное, последнего, оставшегося здесь – вы примите от него подарок в виде трёх тыкв; ты пожмёшь ему руку и поблагодаришь лично от себя. Дальше: вы пересечёте мелководные, ледяные озёра. Верхняя часть неба над вами – вся будет укрыта плотным занавесом туч. Лишь вдалеке – маленькая полоска заката – полоска света и чистоты – стеной будет стоять против тьмы. Ты застынешь на месте перед этим невероятным зрелищем и почувствуешь себя свидетелем давней битвы между солнцем и грозовыми тучами, стрелявших друг в друга стрелы молний и лучи света. И во время битвы богов: смертные – могут лишь с трепетом взирать на них со дна ямы, в которой живут.

А тем временем: вы выйдете к морю, которое встретит вас шумом, с которым двухметровые волны бьются о скалы. Отойдя от бури немного вправо – вы попадёте в лес, где решите остановиться на ночь. Но стоит вам только начать ставить палатки – как на время затихнувший дождь – вновь упадёт на вас ливнем; не успев заслонить палатку: ваше спальное место – неотвратимо промокнет, обещая вам тяжёлую ночь.

Но смирившись с этим, вы начнёте готовить сладкую тыквенную кашу и чай – хоть и не очень аппетитный ужин – но жизненно необходимый в подобных условиях. Затем, когда два небесных царства подпишут договор о перемирии, так и не сумев друг друга одолеть – вы, наконец, под лучами выглянувшего из-под туч солнца – сможете расслабиться и немного поиграть, развевая тоску.

– Смысл игры следующий, – начнёт объяснять вам дающий своей одежде имена, – один человек загадывает слово и называет его первую букву, но не говорит слово, которое загадал – а держит его в тайне. Задача остальных игроков в следующем: один из них – кто первый успеет – громко намекает на какое-нибудь другое слово, начинающееся с той же буквы, которую произнёс загадавший; но он должен сделать это так, что бы тот, кто загадал слово – не понял, на какое слово вы намекаете. Если кто-нибудь из остальных понял, на какое слово намекает другой, он говорит: «контакт» и они вместе считают до пяти. Если за то время, пока они будут считать до пяти, тот, кто загадал слово и назвал его первую букву – не догадается и не произнесёт всем то слово, на которое намекнул считающий до пяти – те, между которыми был «контакт» произносят одновременно те слова, которые они хотели сказать. Если они оба говорят одно и то же слово: загадавший тайное слово – должен произнести вторую букву этого тайного слова. И дальше: один из игроков уже должен намекнуть на то слово, которое начинается с этих двух букв. Игра продолжается до тех пор, пока загаданное слово – не будет отгадано кем-нибудь; а тот, кто отгадал – загадывает следующее слово и игра начинается сначала. В неё – можно играть бесконечно большими компаниями – не меньше трёх человек.

Несмотря на ужасающую тавтологию и сложность объяснений – на практике: это – окажется очень лёгкая и интересная игра. В неё – можно будет играть и на ходу; но лучше всего – собравшись вместе вечером у костра в лесу, с кружками чая. Эта игра – занимает разум и отвлекает его от телесной усталости. Тебе – она очень понравится. Сложив о себе впечатление среди туристов – молчаливого и загадочного старика – ты, неожиданно для всех, проявишь свою необычайную находчивость и эрудицию.

«Я думал: это – какой-то забитый старик; а он, оказывается, мало того, что умный, так ещё – и в теме!» – пронесётся мысль в головах у многих.

Затем: Мишель отправится купаться, не смотря на погоду; и вернётся с криками: «Идите – смотрите: самый красивый закат в мире – здесь». Вы сорвётесь с места и побежите на опушку леса. И правда: вдалеке красный шар, поджигая облака, утонет в небесном море. Ты попросишь сфотографировать себя – не себе на память, но ради красоты самого момента. На фотографии выйдет: ты, уходящий в поле, повёрнутый к зрителю спиной – двигающийся навстречу гибнущему солнцу.

А после: настанут сумерки – и вы двинетесь обратно в лагерь. Придёт время готовить ужин. Отведав ещё более вкусного супа, чем вчера – ты снова подымишь глаза к небу. А там: тебя уже будут ждать твои звёзды. Девушка и её парень, знающий множество языков – уединятся в темноте вдали от всех; и ты услышишь, как они что-то будут шептать друг другу на ухо. А ты – сидя у костра, снова будешь слушать бардовские песни; в тот вечер – особенно прекрасные. Когда двое вернутся к костру, девушка попросит гитару и, немного разыгравшись, сыграет «And nothing else matter» группы «Металлика»; а парень – будет петь слова.

За тот вечер: произойдёт ещё много приятных мелочей; которые, однако, стоит твоей голове только коснутся твёрдой внутренней поверхности палатки – моментально улетучатся из твоей памяти, оставляя места только для темноты, леса, моря, звёзд… В конечном итоге: память – всегда остаётся важнее всего; но ты – будешь просто наслаждаться всеми этими моментами, прекрасно зная, что вспоминать – тебе будет уже некогда.

На третий день: море встретит вас, как матери встречают блудных сыновей. И вы пойдёте вдоль него – теперь – не зная усталости. Ты почти перестанешь чувствовать невыносимую в первый день тяжесть своего рюкзака, несмотря на то, что вес его – даже увеличился, как и увеличилось количество бутылок с водой в нём. Но ты – войдёшь в ритм этого похода и будешь двигаться к намеченной цели с упорством молодого – будто будешь преследовать собственную смерть. По мокрому песку – у подножия самих волн – ты будешь идти с тем же чувством, с каким шел бы по мраморному полу в храме. А море – будет для тебя, как великолепное полотно кисти какого-нибудь старого мастера; и которое вырвется с холста в реальность.

Мишель объявит небольшой перерыв, чтобы дать своим туристам искупаться в море.

– Скоро: кончится бабье лето; а дальше – купаться будет уже невозможно, без риска после этого свалится на месяц с воспалением лёгких, – объяснит тебе, безо всякой причины, человек, которые будет уметь добывать целительные масла из растений и делать из них целительные мази.

Один за другим: туристы разденутся догола и быстро побегут к воде, светя ягодицами. Только трое останутся на берегу: ты, девушка и парень, который за день до этого – потеряет свою шляпу. Последний – из-за того, что не захочет портить себе впечатления о море, о котором был слишком высоких мнений. Когда все выйдут из воды и девушка, в смущении, отведёт глаза – парень, теперь уже без шляпы, напомнит тебе ни с того ни с сего старую, как само человечество истину:

– Удовольствие от жизни – человек черпает из наших встреч с новым. А потому: нет большего счастья, чем постоянно менять свои горизонты, встречая каждый новый день под иным солнцем.

Ты улыбнёшься; ты скажешь ему:

– Да. Так оно и есть.

Искупавшись, туристы оденутся и вновь двинутся в путь: по дорогам, которые они планировали топтать максимум шесть дней; в путешествии, которое, неожиданно – растянется на целую маленькую жизнь – такую однообразную и такую волшебную.

Пройдя ещё километр по побережью – вы свернёте в лес. Тем временем, после игры в «контакт», от которой мозги после стольких часов превратятся в вату – ты станешь рассказывать единственной в группе девушке то, что поможет развлечь и её, и себя – советско-еврейские анекдоты, с помощью которых – и ты свято будешь в это верить – евреи доносили мудрость своего народа к своему народу и его потомков сквозь стальные стены советской цензуры. А она скажет:

– Вы – такой странный. Я знала многих людей; но таких странных как вы – никогда…

Она резко замолчит, будто вспомнит о чём-то; ты сразу догадаешься, что ей станет стыдно за свои слова и она начнёт мысленно ругать себя последними словами за такую оплошность перед человеком, годящимся ей в праотцы.

– Ничего страшного – я сам это прекрасно знаю, – успокоишь ты её, – я – действительно такой необычный?

– Да, – всё ещё смущаясь, ответит она.

Разницы в годах – никакая дружеская речь не сотрёт.

– В таком случае, – скажешь ты, – мне лучше быть чуть более походим на самых рядовых твоих знакомых; и иметь чуть меньше страданий – это было бы совсем не плохо. Вот только: я не могу.

В этот момент: часы на смартфонах каждого из группы покажут ровно тринадцать часов; и Мишель остановится на привал.

– Лагерь будет здесь!

Позже, член группы, который своим острым ножом от скуки вырезает очень точные фигурки людей из дерева – объяснит тебе, держа в руках кружку чая и нож, мокрый от влажной древесины:

– Завтра: нас ждёт большой переход и лучше нам сегодня отдохнуть, наслаждаясь лесом и морем.

Завтра – вам предстоит дорога обратно; и не будет делать в этот день больших походов, чтобы не ночевать там, где вы к тому моменту – уже были.

Пятеро человек – будут собирать ветки для костра; остальные будут ходить туда-сюда без дела, или разжигать костёр, или нарезать лук, морковь и тыкву на кусочки. Тебе – будет во много раз больше нравиться есть тыкву сырой, чем кашу из неё; потому что последнюю – ты будешь глотать, пытаясь даже не пробовать это варево на вкус. При других условиях – ты даже слушать про тыкву отказался бы; но поход и голод – есть поход и голод, и усталость. К тому же: твоего мнения спрашивать никто не будет; вообще никто – кроме тебя самого.

Закончив с порученной тебе работой – ты станешь прорываться через лес, полный грибов, улито и пауков – к пляжу. Неподалёку, ты обнаружишь пирс, с сидящими на нём рыбаками. Ты направишься к нему. Как будто это будет полвека назад: перелезешь решётку с надписью: «не перелезать» и «проход воспрещён» – и подойдёшь к самому краю пирса, под подозрительными взглядами рыбаков, уже успеющим повесить на тебя ярлык сумасшедшего и самашедшего старика.

– Если топиться решили – вам лучше подождать до вечера, – посоветует тебе один из них, подойдя поближе, – в нашей деревне поверье одно есть: кто топится от горя и несчастья после заката и до рассвета – следующую жизнь проведёт счастливо; а кто после рассвета и до заката – обречён прожить следующую жизнь точно так же. Вы можете не верить мне; но я встречал людей из других городов, которые говорили, что так оно и есть, как я вам сказал.

Ты посмотришь на море и твои, от природы, карие глаза – станут синими. Ты скажешь:

– Спасибо. Но эту ночь – я как-нибудь ещё переживу.

Ты подумаешь: если бы всё было так просто – можно было бы просто утопиться после заката и обнаружить в следующий жизни, что весь этот однообразный кошмар – всего лишь сон, приснившийся младенцу в тот миг, когда он рождался. И ты – снова молодой; ещё далёкий от своего шедевра, а значит – способный с утра до ночи, как в старые времена – творить, не зная усталости, видя в каждом движении кисти по холсту свой собственный мир. Но, прожив столько лет, ты поймёшь: ничего уже больше нарисовать, на что ты не смотрел бы с отвращением – ты больше не сможешь. А разве это – уже не повод плюнуть в лицо жизни, подобно последним романтикам в этом мире?! Это – и есть вся боль и трагедия перегоревших – они взлетают так быстро и так высоко, что падение становится для них смертельным.

И больше: ты не сможешь заниматься ничем другим; разве что – стоять здесь и смотреть на море, которое всю жизнь – будет тебя раздражать, но в этот момент – восхищать. Одной жизни – едва хватит на то, чтобы с горем пополам освоить одно дело; именно поэтому – с выбором профессии следует быть максимально бдительным и осторожным.

И самой большой глупостью в твоей жизни будет то, что ты напишешь шедевр – и не умрёшь сразу после этого. Теперь, ты поймёшь, почему это так. Теперь: ты будешь стоять в собственной тени, в этом мире, полном извращений – на этом пирсе, у этого моря, в этом походе – первым и последним для тебя; и этой жизни – почти достигшей своего конца.

Но в этом «почти» – может уместиться больше, чем многие из нас умудряются заполнить свои мелкие жизни, такие далёкие от того, что о них пишут всякие, кто называет себя писателями.

Ты уйдёшь с пирса, унеся с собой чувство, будто выпил всё это море.

Ты вернёшься в лагерь. Достанешь джезву. Наполнишь её кофе и водой. Затем: поставишь на раскалённые угли мёртвого костра. Это – совсем не то, что готовить на плите. И кто бы мог подумать, что кофе – придётся готовить не меньше получаса (!). Но результат – как тебе покажется – будет стоить того. Вот: кофе, наконец, готов. Те разделишь его между всеми, кем сможешь – каждому достанется по четыре глотка: программисту, девушке и парню, который найдёт себе в лесу новую шляпу и вставит в неё перо.

В этот момент: и без того ужасная погода – перейдёт в новый ливень. Дождь на морском побережье и крепкий кофе, приготовленный на раскалённых углях – разве можно представить себе лучшее сочетание?! Не хватать будет: только хорошей истории и вообще – тёплых разговоров.

А для этого – будет Мишель; а он – будет беречь себя до вечера. Собравшимся у костра: останется только играть во всем уже знакомые игры и просто смеяться. В это время, ты поймёшь, что самым странным в этой компании окажешься не ты – а та, кто назовёт тебя самым странным – девушка.

Во-первых: она – девушка. Во-вторых: она – единственная, кто ещё не проявил свою истинную натуру; стало быть – нормальная. А что может быть более странным, чем нормальность среди людей, так уставших от неё?!

Так незаметно пройдёт день. А на грани между прошлым и будущем – будет ночь. И во время неё, после ужина, ты сваришь в турке для себя чай жасмином. Ты включишь музыку «Placebo» будешь слушать её в одиночестве. А вскоре, ты заметишь, что вокруг костра, из-под тента, станут выходить другие туристы. Они сядут в один круг и станут тихо шептаться между собой о чём-то своём – былом. И нечего будет добавить больше. Только тоска по ушедшему и сладкое предвкушение: что же будет дальше? И только для тебя одного будущее – это тёмный платяной шкаф.

От костра этой ночью – ты уйдёшь последним. Но когда это произойдёт: сон быстро унесёт тебя туда, откуда по возвращению назад – у тебя редко остаются воспоминания.

На четвёртый день: ты будешь как скала, которую ты покоришь – крепок и стоек; и как море, которое покинешь – глубок и спокоен.

Вы сделаете ещё несколько остановок, возвращаясь обратно вдоль побережья – чтобы искупаться в море, пока есть возможность и просто перевести дух. Затем, вы свернёте в обратно в сторону леса и пойдёте сквозь степи, и виднеющиеся там и там – маленькие деревушки в среди высокой травы. Когда вам станет ясно, что идти дальше – не будет больше никаких сил – вы сделаете остановку на обед. Найдя несколько одиноко стоящих деревьев, вы соберёте сухие ветки и разведёте костёр; на него – вы поставите воду для лапши быстрого приготовления и чая с бергамотом.

Бывалый путешественник, побывавший в столицах почти всех стран мира, станет рассказывать:

– Нашей стране – далеко от цивилизации наших соседей. Вот, был я недавно в нашей любимой столице, на гей-параде – как зритель, разумеется. И тут на нас набрасывается толпа – человек триста – и начинает избивать всех подряд: геев, лесбиянок и просто случайно попавшихся под руку прохожих. А ведь голубые – не такие беззащитные, как многие о них думают; так что – драка развязалась грандиозная. А затем: приезжает полиция и начинает валить на землю всех подряд – без всякого разбора. В конечном итоге: трое убитых и тридцать четыре задержанных, которым грозит срок от пяти и больше лет по какой-то статье «хулиганство с тяжёлыми последствиями» или что-то вроде того. Ничего особо страшного, на самом деле, не произошло; для нас – это в порядке вещей; но именно из-за таких случае – мы и несём ярмо «самой худшей для проживания страны для открытых сексуальных меньшинств».

– Обожди, – скажешь ты, подняв руку, – я – всю жизнь прожил в ожидании того, что наш народ – сможет одолеть своего настоящего врага – самого себя. Пока что, за прошедшие полвека – я не увидел никаких существенных изменений. Но когда-нибудь – они будут; просто стоит немного подождать. Возможно, их не будет – даже когда вы доживёте до моих лет; но когда-нибудь…

– Что-то не верится, если честно.

Съев лапшу и чай – вы снова двинетесь в путь. И вы встанете лагерем, не дойдя нескольких метров от самой первой стоянки. И вот: твоя очередь серьёзно взяться за работу. Ты станешь разводить костёр – до тебя дойдёт очередь выполнять обязанности дежурного. И именно тебе придётся готовить суп. В конечном итоге: ты зверски устанешь. Но ты увидишь: тебе удастся накормить двенадцать злых и уставших туристов – сумеешь поднять им настроение и сделать их весёлыми. Ты – будешь доволен собой. И в тот вечер: будет самый прекрасный закат. В ту ночь: музыка – будет играть не смолкая; а горячего чая – будет как в море воды. Но в ту ночь – почти ни одна звезда не выйдет из-за облаков. И именно в ту ночь – на тебя нахлынут все самые печальные воспоминания, и ты ощутишь ту разновидность одиночества и отчаяния, которую среди всех европейский – называют русской.

На пятый день: вы дойдёте до деревни Герой. Им – ты и будешь; твоё тело – как скала, а в плечах и ногах – камень и стальная воля.

Вы проедете на автобусе несколько километров. Затем: выйдете из него, чтобы ещё одну ночь провести в лесу. Лагерь вы разобьёте у огромного дерева – в тени которого с лёгкостью поместитесь вы все. Сложив всю оставшуюся еду в одну кучу – вы начнёте готовить царский обед, после которого – уже вечером – вас ждёт императорский ужин. Роскошная жизнь – она такая. А после: вас ждёт нищенский завтрак и далёкий переезд домой. Но он – тебя уже не коснётся.

После обеда: настанет время безделья. Идти – уже будет некуда – вы окажетесь в самом конце своего пути. Можно: просто до ночи лежать на траве и смотреть на пролетающие мимо облака, играть с уже ставшими для тебя семьёй людьми в хорошо знакомые уже игры. А вечером: ты пойдёшь вместе со всеми ловить рыбу – впервые, за всю долгую свою жизнь. Просидев час у этой жалкой речушки – тебе захочется просто плюнуть в неё и вернуться обратно в лагерь; но внезапно – ты почувствуешь, что твоя удочка – хочет выпрыгнуть из твоих рук. И ты уже будешь знать, что делать.

Говорят, что первая словленная рыба – запоминается на всю жизнь; и правда: такого чувства – ты не испытаешь до того момента никогда. И оно – как и все за эту маленькую, пятидневную жизнь – будет новым и настоящим.

Но затем, парень в шляпе покажет, что твой улов – это самка с икрой и её лучше отпустить обратно. И ты примешь правильное решение – всё равно к тому моменту – другие успеют наловить достаточно рыбы на ужин.

Многие из описания этой маленькой жизни – я опустил, сочтя ненужным; но я мог вообще не сказать ничего из написанных слов, произнеся лишь одну фразу: и пять дней хватит, чтобы испытать больше чувств и переживания, чем миллионы людей испытывают за всю жизнь; а тебе – большего и не нужно будет. Ты – будешь счастлив, как человек; ты – найдёшь искусство в самом своём дыхании. Жить – уже значит творить; жизнь – уже высшее извращение этого мира, а значит – самое прекрасное из искусств. Но я – написал уже слишком много букв; и я устал.

Ты станешь взрослым. Ты будешь художником. И в каждой секунде твоей жизни – будет высшая форма мастерства; а искусство ты начнёшь видеть – в каждом атоме, в каждом вдохе и выдохе.

Этим вечером: после ухи, жаркого и тройной порции сала с чесноком – но перед чаем с печеньем и конфетами – Мишель, перед всей собравшейся компанией у костра – впервые обратит своё внимание на тебя:

– В этом походе: собрались туристы, побывавшие далеко за полярным кругом зимой и прошедшие пустыни Африки летом. Для нас этот поход – просто забава, развлечение на выходные. Но не будем забывать, что среди нас: есть и новички, для которых путь, который мы прошли – довольно трудный; а особенно – для людей в возрасте, которые, как мне сказали – даже ни разу не ходили в поход за всю свою жизнь. И среди нас есть один такой человек, свой первый выход на природу совершивший с нами. Если честно, поначалу – я не хотел брать вас; я боялся, что вам станет плохо и нам придётся делать кучу непредвиденных остановок. Да и вообще: проблемы с людьми вашего почтенного возраста – в данных условиях особенно сложны. Да что там – не хотел – я был в ярости и кричал на Лену, которая сказала мне это и настояла на вашем присутствии здесь. Но теперь я вижу: хоть это – ваш первый поход – вы проявили себя в нём как настоящий турист. За это – на праве старой традиции – предлагаю всем выпить наши праздничные пятьдесят грамм. А вам – я скажу – есть, чем гордиться. Я знаю многих людей, которые и в двадцать не смогли бы сделать того, что сделали вы. Это честь для меня познакомится с таким удивительным человеком. Я всю жизнь в разных походах и могу сказать с уверенностью: когда ты в пути и наталкиваешься на разные недетские трудности – когда от твоего решения, твоей выдержки и решительности зависит судьба всей твоей группы, твоих товарищей – твоё прошлое, всё, что ты пережил и кем ты был – не стоят, ровным счётом, ничего. Важно лишь то, чего ты стоишь в эту минуту и сможешь ли ты себя преодолеть. Конечно, мы не в горах при минус шестидесяти и нам не грозит смертельная опасность; но вашей выдержке – можно позавидовать – и вам, я лично, смог бы доверять. Вы, я уверен, уже смогли убедиться в моих словах. Я скажу вам: в этом походе – вы смогли доказать, пусть и не всем из нас, но себе лично, что вы – можете быть настоящим туристом. Ведь многим из нас – горожанам – кроме походов, да маленьких радостей жизни – и нечего вспомнить из своих жизней. Ведь они – проходят так медленно и так быстро. В них: толком – ничего не происходит. И только здесь – среди подобных себе вечных путников дорог – мы можем почувствовать, что по-настоящему – живы. За вас!!!

– За вас!!!

– За вас всех!

В ту ночь: песня будет идти за песней, а гитара – переходить из рук в руки. Ты тоже будешь петь – впервые за весь поход. Праздник утихнет только ближе к двум часам ночи – когда все, медленно, начнут расходиться по своим палаткам. Костёр погаснет. Ты – останешься один. Под ногами, впереди, сзади – будет тьма; а над головой – звёзды. И ты почувствуешь себя жителем космоса – неотъемлемой частичкой вечности.

В тот миг: ты будешь уже не на Земле – а в безграничной Вселенной.

Ты почувствуешь, насколько ты мал; и насколько – бесконечен…

Разоблачение Восьмое

Ты выйдешь из палатки; и первым, что ты увидишь – будет луна – этот летающий кусок серебряного сыра над нашими сонными головами.

Ты покинешь лагерь и всех его жителей – спящих призраков, имена которых – лишь пустой звук; а правдивы – только их действия. Ты пройдёшь сквозь стену леса. За ней: ты увидишь скалы; а у самих скал – ты найдёшь одинокий дом отшельника, с трёх сторон окружённый лесом, с одной – скалой, и с ещё одной – небом.

Ты подойдёшь к нему и постучишься в дверь.

Молодой человек, которому перевалит за восьмой десяток, откроет дверь. За месяц, что он пробудет в этом доме – ты будешь его первым незваным гостем. Он будет: в чёрном пальто, чёрным шарфом, чёрных штанах; а внутри: чёрная рубашка, и того же цвета душа и совесть. А на лице: улыбка, которую не смогут испортить даже в пустую потраченные годы.

– Заходи – я уже давно жду тебя.

Внутри: будет настоящий бардак. Исписанные и скомканные блокнотные листы, с текстами и рисунками на них; грязные чашки, с остатками в них чая и кофе; горы пустых бутылок из-под пива, виски, рома и прочего; переполненные пепельницы – что-то во всём этом будет настолько родным и близким тебе, что ты даже улыбнёшься, застав весь этот свинарник из которого родится твоя история, Художник.

Хозяин дома поставит стул в противоположную тебе сторону и сядет к тебе лицом, облокотившись локтями о спинку. Он начнёт говорить:

– Когда я решил стать писателем – я уже решил, что готов многие годы прожить в одиночестве; но написать шедевры, за которые мне было бы не стыдно перед собой. Художники – мы все такие – трогаем за душу и живём одинокие жизни.

Он добавит:

– Прости, что не предложил присесть; как ты понимаешь – у меня совсем не часто бывают гости – хоть я и знал, что как минимум один, да появится. Когда в моей жизни произошла самая дикая непогода и я стоял на пороге глубочайшего отчаяния – я остановился и подумал: хватит. Я бросил всё. У меня был друг – Даниэль Нюи. И первым делом – я поехал к нему. Он принял меня, хоть и всегда завидовал мне. Несколько месяцев – я жил у него на даче – далеко за столицей нашей дикой страны на самом краю Европы. Я решил изложить все основные тезисы и принципы творческого пути человека, взяв за основу тысячи биографий творцов всех времён – и всё для того, чтобы смешать их в одну единую формулу – искусственного пути. Мне это нужно было – потому что я запутался в своём собственном творческом самоопределении. Я надеялся, что написание философского трактата на даче друга – будет не просто занятием, заполняющим пробелы во времени; но и лекарством, которым я надеялся излечить себя, объяснив самому себе четыре основных закона вечности.

– Философский трактат?! Что ещё за четыре закона?!

– Не торопись – у нас ещё есть время. Ты ведь знаком с Даниэлем Нюи?

– Конечно.

– И ты ведь слышал о «его» работе «Об искусственном пути»?

– «Уцелевшие Фрагменты», – улыбнёшься ты, – я перечитал их раз десять.

– Так знай: Нюи – ничего подобного не писал; это – был мой труд. И я сжёг его, потому что понял: я ошибся; и никаких ответов на поставленные перед вечностью вопросы – не существует. Есть только вопросы – и я описал это в своей последней главе. Я сбежал от Нюи в Венгрию – мне казалось тогда, что это – хорошая идея. Уже под Мукачевом – мне позвонил Нюи и сказал, что некоторые листы моей работы каким-то чудом уцелели. Я сказал ему сжечь. А он – просто не послушался меня. В конечном итоге: все начали думать, что Нюи – автор этих случайно уцелевших отрывков; а мне – было уже всё равно. Я горел новым романом. И его главным героем – должен был стать ты.

Он сделает паузу. Затем: продолжит:

– Моя книга – должна преследовать идеи, но не доходить до конца – потому что его не существует. Я – устал от буквы «я». И решил рассказать не свою, а твою историю. В конечном итоге: я заперся здесь. У меня были: килограмм кофе, два килограмма чая, три ящика виски, два ящика рома, пять блоков сигарет и тонны сухой лапши и вся бесконечность в придачу. Такой образ жизни – должен был убить меня; но выдавить все соки, ради искусства. Так и появился ты – ты был выкован из страданий и терзаний своего создателя; продукт вдохновения и бессонных часов работы одного одинокого извращенца.

Ты будешь молчать. И я прекрасно тебя пойму.

– Думаю, справедливо, по отношению к тебе будет рассказать конец твоей истории, как считаешь.

Ты слабо кивнёшь.

Я протяну тебе несколько исписанных от руки страниц, которые так и не будут напечатаны. На них ты прочтёшь: «Разоблачение Девятое».

– Конец твоей книги. Он – только твой. Только ты один – можешь решать, как поступить с концом собственной истории. Моё дело – сделано.

Я улыбнусь.

– Ты знаешь: Жорж Антуанович, когда зайдёт в твою студию, начнёт с огромным любопытством разглядывать твои полотна, оставленные ему в завещании. Но когда он подойдёт к твоему шедевру – белой вертикальной линии на чёрном фоне – он упадёт на колени, подняв руки к небу и, чуть не плача, начнёт шептать: «Божественно! Божественно!».

Ты улыбнёшься, а я – не смогу сдержать смеха.

– Истинное искусство, – скажу я, – кончается не на полотне, а в жизни; как и идеальная иллюзия – находит свой конец в реальности. Впрочем, ты ведь и так уже знаешь это.

Когда Казимир нажмёт на кнопку «Off» на экране мирового искусства и мы увидим его чёрный монитор – настанет столетие наваждений. Все работы этого времени – весь постмодерн – будет всего лишь сном одного извращенца. Мир проснётся, когда на смену постмодерну – придёт метамодерн. А он – придёт тогда, когда появишься ты и нажмёшь на копку «On». Экран – снова загорится. И мы – увидим белую линию новой надежды во тьме; мир – откроет глаза. А что будет дальше – не ясно пока никому; но точно известно: ничего уже не будет прежним; и всё – останется неизменным – навсегда. И так – даже интереснее. Эпоха извращений…

– Зачем? – спросишь ты.

Я пожму плечами.

– А зачем мы, люди, вообще играем? Наша игра в бисер – это сами наши жизни; и мы делаем с ними всё, что только пожелаем. И я – играю в эту игру с тобой, дорогуша, с самых первых слов, которые ты услышал, рискнув заглянуть под эту обложку. Но, как и любой уважающий хотя бы самого себя, писатель – не расскажу тебе эту историю до конца; выбор пути – останется за тобой. На самом деле – вся вечность перед тобой, Художник, и ты можешь отправиться в любой её конец. Ты – самое свободная птица из всех, что когда-либо существовали и будут существовать. Но одну единственную карту – я, писатель – оставлю за собой. Это – карта твоего пути. В нашем случае – это пиковый валет. Ты ошибись в направлении. Но, почему ты так напряжён?! Расслабься!

Я нахмурюсь.

– Ты не понимаешь, что происходит?! Так я ведь тоже! Только подумай, каково мне – дописать этот роман! И как я только буду жить после этого?! Знаешь что: нам, как главному герою и писателю, настало время сделать остановку от всех этих глупостей и просто выпить кофе.

Согласно всем измерительным прибором: день нашей смерти – будет холоден и мрачен.

Ты дочитаешь до конца «Разоблачение Девятое» и сам поставишь в нём точку, избавив меня от этой ответственности; герои – сами должны выбирать себе путь, а писатель – просто дать им шанс сделать это.

Ты расскажешь мне обо всём, что произойдёт в твоей жизни; а я, взамен, поделюсь с тобой догадками насчёт того, какой будет твоя следующая.

А под утро: мы вместе будем сидеть на скале у моря, показывая всему миру свои пятки. Море будет биться о скалы – прямо как мы, которые всю жизнь бьёмся лбами о то, чего, на самом деле – нет.

– В своём произведении, – скажешь мне ты, – ты рассуждаешь о действиях и влиянии индивидуума в масштабах вечности; о метаморфозах социальных ценностей в пространстве самопознания; о важности духовной революции социумов и о медленном, но стремительном переходе всех форм жизнедеятельности человека их эпохи постмодерна – в метамодерн. Но в первую очередь, судя по твоим словам, твоя работа – о смерти, любви, искусстве и извращениях. Так, наконец: что такое извращение?

– Говоря о них, – сделаю вид, что отвечаю на твой вопрос я, – я почти никогда не имею в виду сексуальные. Я – хочу любить человека и всё наше общество в целом – со всеми нашими недостатками, которые и делают нас – нами. Но вместе с этим, я хотел бы, что бы каждый человек – восстал против самого себя. Извращения – можно использовать как перила и как лестницу, но и так же и как подножку. Каждое наше действие – в той или иной степени – изменяет всю нашу жизнь. Мы извращаемся – следовательно – живём, а не просто существуем. И оглядываясь сейчас назад – в этот ужасные день – я вижу только путь, усеянный компромиссами; сплошные извращения. Но я – каждую свою секунду и до самой последнее – стремлюсь стать лучше. И я хочу побудить людей к искусству – если удастся; а если нет – то хотя бы самому научится понимать искусство. Я – хочу делать этот мир красивее. Я хочу научиться и попробовать научить людей строить свои собственные жизни из кирпичиков маленьких побед, оставляющих след в вечности; хоть и для неё – все мы пыль. Всю жизнь – мы проживаем в одиночестве, сколько бы любимых ни было вместе с нами; но у нас есть выбора: между пустой комнатой и цветущим садом. И весь мир – вся Вселенная – состоит из частиц – нас.

– Твоя книга – далека от того, чего я хотел бы увидеть. Некоторые фрагменты – мне совсем не нравятся. Почему я так много пью кофе?! Почему я не курю?! В конечном итоге: твоя книга – просто копия тебя самого. Ты – сплошь лицемер. Этот клочок бумаги – заслуживает сожжения.

– Когда это произойдёт – и я моя книга будет гореть – я буду счастлив, честное слово.

Холодный и мрачный день…

После этих слов – ты схватишь меня и сбросишь; и мы – вместе полетим вниз со скалы…

2018

Извас Фрай

Content

Фрай Извас Книга Извращений