Три короткие истории из жизни сыщиков (сборник)

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

Преображение сыщика

На самом деле историй в этой книге не три, а гораздо больше. И ее название – всего лишь эхо небольшого рассказа Чарльза Диккенса, написанного в 1850 году. Звезда литературы викторианской эпохи, в чьих книгах есть все: увлекательный сюжет, яркие герои, интриги, любовь, житейские драмы и преступления, а главное – обостренное чувство времени, Диккенс неспроста обратился к образу сыщика. На то были веские причины.

В конце XVIII – начале XIX столетия этот персонаж – и в жизни, и в литературе – выглядел, мягко говоря, неважно. Выходец из социальных низов, ищейка, доносчик, шпион, мелкий мздоимец и зачастую шантажист, раболепно прислуживающий сильным мира сего, – вот его примерный портрет. Однако уже к середине XIX века кое-что изменилось: одна за другой страны Западной Европы создавали сыскные подразделения полиции, одновременно возникали первые частные детективные агентства.

Не последнюю роль в преображении фигуры сыщика в общественном мнении сыграли два выдающихся человека – Франсуа Видок и Алан Пинкертон. Видок – уголовный преступник и дуэлянт, прозванный «королем риска» и «оборотнем», – в 1810 году предложил свои услуги французскому правительству, мотивируя это тем, что только настоящий преступник способен одолеть преступника. Он стал первым главой французской «Сюрте» – управления национальной безопасности, а в 1833 году организовал первое в мире частное «Бюро расследований». Франсуа Видок по праву считается «отцом» профессиональных частных детективов. За время его работы в «Сюрте» уголовная преступность во Франции снизилась едва ли не вдвое. Ну, а в 1850 году – как раз тогда, когда Диккенс писал свои «Три короткие истории», – в США сыщик и разведчик Алан Пинкертон создал «Национальное детективное агентство Пинкертона» с его легендарным девизом – «Мы никогда не спим».

С тех пор детектив, наделенный незаурядным интеллектом, проницательностью и уникальным знанием жизни, стал не только почтенной фигурой, но и героем великого множества литературных произведений. В конце концов, всякое расследование, в особенности успешное, – это завершенный сюжет, полный тайн, опасностей, случайных прозрений и игры ума.

В этом томе серии мы представляем четырех авторов, и у каждого из них особый взгляд на роль детектива-расследователя.

Повесть Артура Конан Дойла «Знак четырех» (1890), как и другие его рассказы, где главным героем неизменно становится гениальный Шерлок Холмс, создана «между делом» – писатель был занят романом «Белый отряд» и неохотно откликнулся на просьбу американского издателя как можно быстрее написать эту повесть для британского издания журнала «Lippincott’s Monthly». Сегодня «Знак четырех» – классика мировой детективной литературы, ее «золотой фонд», часть мифа, которым окружено имя великого сыщика.

Уилки Коллинз, автор знаменитых романов «Лунный камень» и «Женщина в белом», опубликовал новеллу «Попался, который кусался» в 1858 году. Читатель получил несложную, но изящно построенную детективную историю, в которой нет «закрученного» сюжета и многоходовых интриг, зато неуклюжесть неопытного сыщика придает сюжету почти водевильную окраску. Казалось бы – похищено каких-то 200 фунтов, а какой накал страстей!

Томас Хэнши, писатель и актер, – уроженец Нью-Йорка. В начале ХХ века в англоязычном мире широкой известностью пользовался цикл его романов и рассказов о блестящем лондонском детективе Гамильтоне Клике, прозванном «человеком с тысячью лиц», поскольку одним из основных методов его работы было изменение собственной внешности. Ряд произведений Томаса Хэнши о лондонском сыщике написан в сотрудничестве с женой Мэри, а всего на счету супругов – более 150 детективных романов и рассказов. И «Страшная веревка» – один из лучших.

Ну а Диккенс… Великий мастер может позволить себе иронию даже тогда, когда речь идет об очень серьезных вещах. К тому же ирония эта особого свойства – чисто английская, и разглядеть ее не так-то просто.

Детектив тем и хорош, что таинственные происшествия и загадки рано или поздно раскрываются, столкновения справедливости с беззаконием завершаются бесспорной победой справедливости и за всем этим стоит фигура сыщика – будь он профессионал, частный расследователь или любитель, вынужденный исследовать необыкновенное происшествие в силу острой необходимости. Именно этого «трехликого» героя вознес на пьедестал XIX век, и с тех пор он не покидает страницы книг, а также кино– и телеэкраны по всему миру.

А. Климов

Артур Конан Дойл. Знак четырех

Глава первая Наука делать выводы

Шерлок Холмс взял с каминной полки пузырек, вытащил из аккуратного сафьянового чехла шприц, длинными белыми нервными пальцами приладил тонкую иглу и закатил рукав на левой руке. Какое-то время он задумчиво смотрел на свое мускулистое предплечье, густо покрытое крохотными следами от прежних уколов, потом ввел иглу в вену, надавил на маленький поршень и с долгим удовлетворенным вздохом откинулся на спинку бархатного кресла.

Уже много месяцев три раза в день я был свидетелем этого действа, даже привык, но ни в коем случае не смирился. Напротив, пагубная привычка моего друга раздражала меня все больше и больше, мысль о том, что мне не хватает решительности протестовать, не давала мне спать спокойно. Сколько раз я обещал себе поговорить с Холмсом начистоту, но что-то в его характере, какая-то особенная бесстрастность, невозмутимость, делала его человеком, в обращении с которым ни о каких вольностях не могло быть и речи. Его огромный талант, безупречные манеры и прочие многочисленные достоинства, с которыми я был знаком не понаслышке, заставляли меня чувствовать неуверенность в себе и отбивали охоту вступать с ним в спор.

Не знаю, что подействовало на меня в то утро, то ли лишний бокал бургундского за завтраком, то ли приступ отчаяния, но я вдруг почувствовал, что больше не могу сдерживаться.

– Сегодня у вас что? – спросил я. – Морфий или кокаин?

Холмс оторвался от старой, набранной готическим шрифтом книги и вяло поднял на меня глаза.

– Кокаин, – сказал он. – Семипроцентный… раствор. Не хотите попробовать?

– Благодарю покорно, – резко сказал я. – Мой организм еще не окреп после Афганистана, лишние нагрузки ему ни к чему.

Моя горячность его рассмешила.

– Возможно, вы и правы, Ватсон, – улыбнулся Холмс. – Наверное, вещество это имеет пагубное физическое воздействие. Однако при этом происходит такая мощная стимуляция и очищение мозга, что побочные эффекты можно не принимать во внимание.

– Но подумайте только, – вскипел я, – какую цену вы за это платите! Может быть, мозг ваш, как вы говорите, и приходит в возбужденное состояние, но в организме-то от этого происходят неестественные, нездоровые процессы, в том числе и усиление обмена веществ, что в конце концов может закончиться постоянным упадком сил. А о том, какая потом наступает реакция, вы забыли? Нет, игра эта не стоит свеч. Ради минутного удовольствия вы рискуете навсегда утратить свой великий дар. Помните, сейчас я говорю не только как друг, но и как врач, который в некотором роде отвечает за ваше здоровье.

Холмс нисколько не обиделся. Наоборот, с видом человека, расположенного к разговору, он соединил кончики пальцев и уперся локтями в ручки кресла.

– От долгого простоя, – сказал он, – мой мозг восстает. Дайте мне загадки, предоставьте работу, найдите самые сложные шифры или самые запутанные головоломки, и я окажусь в своей стихии. Тогда мне больше не понадобятся искусственные стимуляторы. Но скучное размеренное существование я ненавижу. Мой мозг требует работы. Именно поэтому я и выбрал себе такую профессию… Вернее, создал ее, поскольку во всем мире я такой один.

– Единственный на весь мир частный детектив? – удивился я.

– Единственный на весь мир частный детектив-консультант, – уточнил мой друг. – В криминалистике я – последняя и высшая инстанция. Когда Грегсон, Лестрейд или Этелни Джонс заходят в тупик (а это, кстати сказать, их обычное состояние), дело выносится на мой суд. Я, как эксперт, изучаю факты и высказываю мнение специалиста. И за свою помощь я ничего не прошу. В газетах мое имя не гремит. Лучшей наградой для меня служит возможность применить на практике свои своеобразные таланты. Да вы и сами могли видеть, как я работаю, вспомните дело Джефферсона Хоупа.

– Это точно, – поддержал я его. – Никогда в жизни я так не удивлялся, как тогда. Я даже описал эти события в небольшой повести и выпустил ее под несколько странным названием «Этюд в багровых тонах».

Холмс уныло покачал головой.

– Я как-то брал в руки эту брошюру. Если честно, не могу вас похвалить. Дедукция является точной наукой или должна быть таковой, и относиться к ней нужно серьезно, без лишней чувствительности, как это сделали вы. Представьте себе, что кто-то вплел романтическую историю или любовный треугольник в пятый постулат Эвклида. У вас получился примерно такой же результат.

– Но ведь в деле Джефферсона Хоупа действительно присутствовала романтическая история, – запротестовал я. – Я же не мог исказить факты.

– Некоторые факты нужно было опустить, или, по крайней мере, им следовало уделить не так много внимания. Во всем этом деле единственным заслуживающим упоминания пунктом была та любопытная цепочка логических выводов, которая привела меня от следствий к причинам, в результате чего преступление и было раскрыто.

Признаться, меня сильно огорчила эта критика, тем более что повесть-то я написал специально, чтобы сделать Холмсу приятное. Кроме того, его эгоистичная уверенность в том, что каждая строчка моего сочинения должна была быть посвящена исключительно ему и его методу, меня порядком раздражала. За годы, проведенные на Бейкер-стрит, под одной крышей с Шерлоком Холмсом, я не раз замечал, что за взвешенным характером моего друга и его вечной привычкой поучать скрывается тяга к тщеславию. Но я решил все-таки не высказывать эти мысли вслух. С отрешенным видом я стал массировать раненую ногу. Когда-то в нее угодила пуля, выпущенная из афганского джезайла, и, хоть я и не утратил возможности ходить, при каждой перемене погоды рана сильно болела.

– Недавно я стал работать и на континенте, – немного помолчав, сказал Холмс, набивая свою старую вересковую трубку. – На прошлой неделе ко мне за консультацией обратился Франсуа Ле Виллар, который, вы, наверное, слышали, с некоторых пор считается одним из лучших детективов Франции. Он наделен кельтской смекалкой, но ему не хватает практических знаний в очень многих областях, а без этого он не сможет развиваться дальше. Дело касалось одного завещания, и в нем было несколько довольно любопытных особенностей. Я указал Виллару на два похожих случая, происшедших в Риге в 1857 году и в Сент-Луисе в 1871-м, что и подсказало ему верное решение. Вот письмо с благодарностью от него, которое я получил сегодня утром.

Мой друг бросил на стол помятый листок бумаги с иностранными водяными знаками. Я пробежал глазами сие послание, изобилующее восторженными словами, пересыпанное всевозможными «magnifique», «coup-de-maître» и «tour-de-force»[1], свидетельствующими о неподдельном восхищении француза.

– Похоже на письмо ученика наставнику, – заметил я.

– О, Виллар переоценивает мою помощь, – отмахнулся Шерлок Холмс. – Он сам достаточно талантлив. У него есть два из трех необходимых идеальному сыщику качеств. Он умеет наблюдать и делать выводы. Единственное, чего ему не хватает, – знания, а это дело наживное. Сейчас он переводит на французский мои работы.

– Ваши работы?

– А вы разве не знали? – рассмеялся Холмс. – Да, признаюсь, есть такой грех. Я написал несколько монографий по техническим вопросам. Например, «Об отличиях между пеплом различных сортов табака». В этой монографии я описываю сто сорок видов сигарного, сигаретного и трубочного табака. Издание снабжено цветными иллюстрациями. Тема эта постоянно всплывает в уголовных судах, поскольку табачный пепел может иметь огромное значение как улика. Вот, скажем, если вам точно известно, что какое-то убийство было совершено человеком, курившим индийский табак, это ведь наверняка уменьшит поле для поисков. Опытному глазу разница между черным пеплом индийского трихинопольского табака и белыми хлопьями «птичьего глаза» видна так же, как разница между капустой и картошкой.

– Ваше умение замечать мелочи всегда меня поражало, – заметил я.

– Я просто понимаю, насколько они важны. Еще я написал монографию о том, как читать следы, где упомянул и об использовании гипса для снятия слепков. Есть еще одна любопытная работа о влиянии профессии человека на форму руки, снабженная литографиями отпечатков рук кровельщиков, матросов, резчиков коры пробкового дерева, композиторов, ткачей и шлифовальщиков алмазов. Мои работы имеют огромное практическое значение для детективов, относящихся к своей профессии как к науке… Последняя – особенно в тех случаях, когда нужно опознать труп или выяснить, чем раньше занимался преступник. Однако я вас уже утомил рассказом о своем увлечении.

– Вовсе нет, – искренне возразил я. – Мне это очень интересно, особенно потому, что я имею возможность наблюдать применение этих знаний на практике. Но вот вы только что разграничили умение наблюдать и умение делать выводы. Однако наверняка одно в какой-то мере предполагает другое.

– Не совсем так, – сказал Холмс, устраиваясь поудобнее в кресле и выпуская густое голубоватое кольцо дыма из трубки. – Например, я вижу, что сегодня утром вы побывали в почтовом отделении на Уигмор-стрит, но лишь благодаря умению делать выводы я узнал, что вы ходили туда за тем, чтобы отправить телеграмму.

– Верно! – воскликнул я. – И то, и то в точку! Хотя, если честно, я совершенно не понимаю, как вы об этом догадались. Решение сходить туда пришло мне внезапно, и я никому об этом не рассказывал.

– Это было просто, – улыбнулся он, видя мое удивление. – Настолько просто, что тут и объяснять нечего. Хотя этот пример действительно служит хорошей иллюстрацией того, где проходит граница между умением наблюдать и умением делать выводы. Я видел, что к вашей подошве прилип маленький красноватый комок земли. Прямо напротив почты на Сеймур-стрит ремонтируют дорогу, там сняли покрытие с тротуара и разбросали землю, так что зайти в здание, не наступив на грязь, почти невозможно. Земля в этом месте имеет красноватый оттенок, который, насколько мне известно, больше нигде в округе не встречается. Вот то, что дало мне умение наблюдать. Остальное – результат логических размышлений.

– И как же вы пришли к выводу, что я посылал телеграмму?

– Ватсон, я же все утро просидел напротив вас. Если бы вы писали письмо, я бы это заметил. В ящике вашего стола, который вы забыли задвинуть, я вижу блок марок и толстую пачку почтовых открыток. С какой еще целью вы могли ходить на почту, если не для того, чтобы послать телеграмму? Отбросьте маловероятные объяснения, то, что останется, и будет правдой.

– В этом случае все действительно так, – подумав, согласился я. – Но, как вы сами говорите, случай этот был простейшим. Вы не сочтете меня навязчивым, если я предложу вам задачку посложнее?

– Напротив! – сказал Холмс. – Это избавит меня от второй дозы кокаина. Я с радостью возьмусь за любую задачу, которую вы мне предложите.

– Вот вы как-то говорили, что на любой вещи, которой человек пользуется ежедневно, остаются отметины и опытному наблюдателю они могут рассказать все о ее владельце. Недавно ко мне попали вот эти часы. Не могли бы вы сказать, кто был их предыдущим владельцем и каковы были его привычки?

Я передал ему часы, признаться, не без внутреннего ехидства, поскольку считал, что ничего у него не получится, и думал, что это станет моему другу хорошим уроком за тот менторский тон, которым он иногда разговаривал. Он взвесил часы в руке, внимательно осмотрел циферблат, открыл заднюю крышку и изучил механизм, сначала невооруженным глазом, потом через мощную линзу. Я едва сдерживал улыбку, видя, с каким печальным лицом он захлопнул крышку и вернул мне часы.

– Сказать почти ничего нельзя, – заметил Холмс. – Часы недавно побывали в мастерской, их там почистили, что лишило меня главных оснований для выводов.

– Вы правы, – сказал я. – Их почистили перед тем, как послать мне.

Мысленно же я обвинил своего друга в том, что он воспользовался самым очевидным и неубедительным предлогом, чтобы оправдать свой провал.

– Хоть результаты моих исследований и оказались неудовлетворительными, кое-что я сказать все же могу, – произнес он, устремив в потолок отсутствующий взгляд. – Поправьте меня, если я в чем-нибудь ошибусь. Насколько я могу судить, часы эти раньше принадлежали вашему старшему брату, а он унаследовал их от отца.

– Об этом вы, несомненно, догадались по буквам «Г» и «В», выгравированным на задней крышке?

– Верно. С буквы «В» начинается ваша фамилия. Судя по дате, часы изготовлены почти пятьдесят лет назад, гравировка была сделана тогда же, то есть часы принадлежали человеку старшего поколения. Подобные вещи обычно передаются по наследству старшему сыну, который чаще всего носит то же имя, что и отец. Если не ошибаюсь, отец ваш умер много лет назад, следовательно, часами владел ваш старший брат.

– Пока все правильно. Что-нибудь еще можете добавить?

– Брат ваш был человеком неряшливым… очень неряшливым и легкомысленным. У него была возможность хорошо устроиться в жизни, но он не сумел ею воспользоваться, жил в нищете (правда, деньги у него время от времени водились), потом начал пить и умер. Это все, что мне удалось установить.

Я вскочил с кресла и стал, прихрамывая, нервно ходить по комнате, негодующе стискивая кулаки.

– Как вам не стыдно, Холмс! – воскликнул я. – Не думал, что вы можете опуститься до такого. Вам кто-то рассказал о судьбе моего несчастного брата, а теперь вы делаете вид, что узнали все это только что. Неужели вы надеетесь, что я поверю, будто вы все это узнали по его старым часам! Это жестоко и, честно говоря, попахивает шарлатанством.

– Дорогой доктор, – мягко сказал Холмс, – прошу, примите мои извинения. Рассматривая это дело как абстрактную проблему, я забыл, насколько близка и тяжела для вас может быть эта тема. Но, уверяю вас, до того, как вы показали мне эти часы, я даже не знал, что у вас был брат.

– Так каким же чудесным образом вы умудрились обо всем этом узнать? Все, что вы рассказали, до малейшей детали, – истинная правда.

– Мне просто повезло. Я всего лишь выбирал наиболее правдоподобное объяснение тому, что вижу. Я и не думал, что все так совпадет.

– То есть это была не случайная догадка?

– Нет-нет. Я никогда не полагаюсь на случайные догадки. Это порочная привычка… разрушительная для навыков логического мышления. Вам все это показалось странным только потому, что вы не имели возможности наблюдать за ходом моих мыслей, к тому же не замечаете частностей, на основании которых строятся общие выводы. Вот, к примеру, я начал с утверждения, что ваш брат был неряшливым. Стоит присмотреться к нижней части корпуса часов, и вы увидите не только две вмятины, но и многочисленные царапины, появившиеся от привычки носить другие твердые предметы (например, монеты или ключи) в том же кармане. Не так уж сложно догадаться, что человек, который так легкомысленно относится к часам за пятьдесят гиней, скорее всего, не отличается аккуратностью. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что раз человек получил в наследство столь дорогой предмет, то и само наследство было немаленьким.

Я кивком дал понять, что согласен с его выводами.

– Работники английских ломбардов очень часто, принимая часы, выцарапывают иглой на внутренней стороне крышки номер квитанции. Это намного удобнее, чем клеить ярлык, так номер не потеряется и его невозможно подменить. Через лупу я сумел рассмотреть на крышке не меньше четырех таких номеров. Вывод: ваш брат часто оказывался на мели. Второй вывод: иногда ему случалось разбогатеть, иначе он не смог бы выкупить часы. И наконец, взгляните сами на внутреннюю сторону крышки, туда, где находится отверстие для ключа. Видите тысячи царапин вокруг отверстия? Это следы от ключа. Скажите, трезвый человек может так промахиваться? Ни у одного пьяницы вы не найдете часов без подобных отметин. Когда выпивший человек заводит часы на ночь дрожащими руками, ключ оставляет такие царапины. Что же тут таинственного?

– Теперь все ясно как божий день, – сказал я. – Простите, что отнесся к вам так несправедливо. Мне бы следовало больше доверять вашим удивительным способностям. Могу ли я узнать, в настоящее время вы расследуете какое-нибудь дело?

– Нет. Отсюда и кокаин. Я не могу без умственной работы. Зачем вообще жить, если не нужно думать? Посмотрите в окно. Видите, как желтый туман сгущается на улицах и обволакивает унылые серые дома? Что может быть более скучным и материальным? Скажите, доктор, какой смысл обладать силой, но не иметь возможности ее применить? Преступления стали неинтересными, жизнь нудной. В мире не осталось ничего, кроме скуки.

Я уже открыл рот, чтобы ответить на сию тираду, но тут раздался решительный стук в дверь и в комнату вошла наша квартирная хозяйка с медным подносом, на котором лежала визитная карточка.

– К вам юная леди, – обратилась миссис Хадсон к моему другу.

– Мисс Мэри Морстен, – прочитал он. – Хм! Такого имени я не помню. Попросите юную леди войти, миссис Хадсон. Не уходите, доктор. Я бы хотел, чтобы вы остались.

Глава вторая Суть дела

Мисс Морстен вошла в комнату уверенно и непринужденно. Это была юная леди со светлыми волосами, невысокого роста, стройная, в идеально сидящих перчатках. То, как мисс Морстен была одета, не оставляло сомнения, что она обладает прекрасным вкусом. Однако в наряде ее чувствовалась скромность и простота, что наводило на мысль о стесненных обстоятельствах. На ней было шерстяное платье сдержанного серого цвета, без отделки и плетений, на голове – небольшой тюрбан того же неброского оттенка, оживленный лишь маленьким перышком сбоку. Нельзя сказать, что лицо девушки было прекрасным или имело идеальную форму, но смотреть на него было приятно, тем более что большие синие глаза ее излучали доброту и одухотворенность. Я побывал на трех континентах и видел женщин разных рас и национальностей, но нигде не встречал лица, которое бы так откровенно говорило об утонченной натуре и чутком сердце. Когда мисс Морстен села на стул, предложенный Шерлоком Холмсом, я не мог не заметить, что у нее дрожат губы и трясутся руки, что указывало на крайнее внутреннее волнение.

– Я пришла к вам, мистер Холмс, – сказала мисс Морстен, – потому что вы однажды помогли моей хозяйке, миссис Сесил Форрестер, распутать одну семейную историю. Ваша отзывчивость и мастерство произвели на нее огромное впечатление.

– Миссис Форрестер? – задумчиво повторил мой друг. – Да, помню, я немного помог ей. Но дело это было совсем не сложным.

– Она так не считает. Но мое дело вам простым не покажется. Я не могу себе представить что-либо более странное и необъяснимое, чем положение, в котором я оказалась.

Холмс потер руки, в глазах его блеснул огонек. Не вставая с кресла, мой друг подался вперед, и его чисто выбритое ястребиное лицо приняло выражение глубочайшего внимания.

– Изложите суть дела, – коротко, по-деловому произнес он.

Мне показалось, что мое присутствие может смутить посетительницу.

– С вашего позволения я уйду, – сказал я и поднялся с кресла, но, к моему удивлению, девушка жестом затянутой в перчатку руки остановила меня.

– Если ваш друг останется, – сказала она Холмсу, – он окажет мне неоценимую услугу.

Я вновь опустился в кресло.

– Я коротко изложу факты, – продолжила мисс Морстен. – Мой отец служил в Индии. Когда я была еще совсем маленькой, он отправил меня домой, в Англию. Моя мать умерла, и родственников здесь у нас не было, поэтому отец отдал меня в хороший пансион в Эдинбурге. Там я оставалась, пока мне не исполнилось семнадцать лет. В 1878 году отцу, который был старшим офицером полка, дали двенадцатимесячный отпуск и он отправился домой. Из Лондона он прислал мне телеграмму, в которой сообщал, что добрался благополучно, и просил меня приехать поскорее в гостиницу «Лэнем», где он остановился. Помню, что послание его показалось мне очень душевным, мне так приятно было осознавать, как сильно он меня любит. Приехав в Лондон, я отправилась в «Лэнем». Там мне сказали, что капитан Морстен действительно у них остановился, но прошлой ночью он куда-то ушел и до сих пор не вернулся. Я прождала его весь день, но он так и не появился и никаких вестей от него не было. Вечером по совету управляющего гостиницей я обратилась в полицию, и с ее помощью уже на следующее утро во всех газетах вышло объявление об исчезновении моего отца. Но это не дало никакого результата и с того самого дня я больше о нем не слышала. Он так спешил домой, хотел отдохнуть здесь, набраться сил, а вместо этого… – Девушка закрыла лицо руками и сдержанно всхлипнула, прервав свой рассказ.

– Назовите точную дату. – Холмс открыл свою записную книжку.

– Исчез он третьего декабря 1878 года… Почти десять лет назад.

– А его багаж?

– Остался в гостинице. Но среди его вещей не было ничего, что хоть как-то могло бы подсказать… Кое-какая одежда, несколько книг и довольно большая коллекция всяких редкостей с Андаманских островов. Он служил там офицером в части, охранявшей тюрьму.

– В Лондоне у него были друзья?

– Я знаю только… майора Шолто, с которым они служили в Тридцать четвертом бомбейском пехотном полку. Майор вышел в отставку незадолго до приезда отца и поселился в Аппер-Норвуде. Я, конечно, к нему обратилась, но он даже не знал, что его армейский товарищ приезжал в Англию.

– Весьма любопытно, – заметил Холмс.

– До самого интересного я еще не дошла. Около шести лет назад, если точнее, четвертого мая 1882 года, в «Таймс» появилось объявление на имя мисс Мэри Морстен. В нем говорилось, что в моих интересах откликнуться на него. Ни имени, ни адреса указано не было. Я тогда только устроилась гувернанткой к миссис Сесил Форрестер. Она мне и посоветовала напечатать свой адрес в колонке объявлений. В тот же день мне по почте пришла маленькая картонная коробочка, а в ней была жемчужина, очень большая и красивая. Ни письма, ни какого-либо объяснения не прилагалось. С той поры каждый год в один и тот же день я получаю точно такую же коробочку с точно такой же жемчужиной и не имею ни малейшего понятия о том, кто их шлет. Я отнесла жемчуг ювелиру, и он сказал, что это редкие и очень дорогие жемчужины. Вы и сами в этом можете убедиться.

Она раскрыла плоский коробок и показала шесть самых изумительных жемчужин, которые мне когда-либо приходилось видеть.

– То, что вы рассказали, очень интересно, – сказал Шерлок Холмс. – Еще что-нибудь необычное с вами происходило?

– Да, и не далее как сегодня утром. Поэтому-то я и приехала к вам. Я получила вот это письмо. Если хотите, можете сами его прочитать.

– Благодарю вас, – сказал Холмс. – И конверт, пожалуйста. На штампе указано «Лондон, S. W.», дата – седьмое июля. Гм! На углу отпечаток мужского большого пальца… Может быть, его оставил почтальон. Бумага дорогая. Конверт по шестипенсовику за пачку. Этот человек следит за своей канцелярией. Адрес не указан. «Будьте сегодня в семь часов вечера у театра “Лицеум” у третьей колонны слева. Если боитесь, можете привести с собой двух друзей. К вам отнеслись несправедливо, и я хочу исправить это. Не обращайтесь в полицию. Если сделаете это, ничего не получится. Доброжелатель». Должен вам сказать, это действительно довольно любопытная загадка. Как же вы намерены поступить, мисс Морстен?

– Я хотела просить вас помочь мне.

– Что ж, конечно же я пойду с вами. Отправимся вместе, вы, я и… А почему бы и нет, доктор Ватсон. Ваш корреспондент пишет, что вы можете взять с собой двух друзей. Мы с доктором уже работали вместе.

– Но согласится ли он? – как-то проникновенно сказала мисс Морстен и робко посмотрела в мою сторону.

– Я буду искренне рад помочь вам! – горячо воскликнул я.

– Вы оба так добры, – сказала она. – Я живу уединенно, и у меня нет друзей, к которым я могла бы обратиться. Если я заеду за вами в шесть, это будет не поздно?

– Хорошо, только не опаздывайте, – сказал Холмс. – Еще один вопрос, мисс Морстен. Скажите, этот почерк тот же, что и на коробках, в которых присылали жемчужины?

– А они у меня с собой, – сказала она и достала несколько листов оберточной бумаги.

– Вы просто идеальный клиент, чувствуете, что может помочь делу. Давайте посмотрим. – Он разложил листы на столе и быстро, но внимательно осмотрел каждый. – Почерк изменен. На всех, кроме последнего, – наконец вынес Холмс свой вердикт. – Но очевидно, что это писал один и тот же человек. Видите, «е» везде написано неразборчиво и отдельно от остальных букв, а конечная «s» имеет закругленный хвост. Сомнений нет. Мисс Морстен, я бы не хотел, чтобы у вас появились ложные надежды, но этот почерк не напоминает почерк вашего отца?

– Совершенно не похож.

– Я так и думал. Что ж, ждем вас в шесть. Если позволите, эти бумаги пока останутся у меня. У меня еще есть время подумать над этим делом, сейчас только половина четвертого. Au revoir[2].

– Au revoir, – сказала наша гостья, сверкнув ясными глазами, спрятала коробочку с жемчужинами за корсаж и ушла.

Стоя у окна, я наблюдал, как она торопливо идет по улице, пока ее серый тюрбан со светлым перышком не растворился в мрачной толпе.

– Какая симпатичная девушка! – сказал я, поворачиваясь к своему другу.

Он уже успел снова разжечь свою трубку и теперь сидел с полузакрытыми глазами, откинувшись на спинку кресла.

– В самом деле? – нехотя оторвался Холмс от своих мыслей. – Я не обратил внимания.

– Какой же вы сухарь! – воскликнул я. – Иногда мне кажется, что вы не человек, а просто счетная машина какая-то!

Он усмехнулся.

– Чрезвычайно важно, – сказал мой друг, – не допускать, чтобы личные качества человека влияли на ход ваших мыслей. Для меня клиент – лишь отдельная единица… один из факторов, составляющих проблему. Эмоции мешают работе, не дают мыслить четко и логично. Самая красивая женщина, какую я когда-либо видел, была повешена за то, что отравила троих своих детей, рассчитывая получить за них страховку, а самый уродливый мужчина, которого я знаю, – филантроп, потративший почти четверть миллиона на лондонских бедняков.

– Да, но в этом случае…

– Я не делаю исключений. Исключения опровергают правила. Вам не приходилось изучать характер человека по его почерку? Что вы скажете об этом?

– Написано разборчиво, ровно. Должно быть, это человек деловой, с характером, – предположил я.

Холмс покачал головой.

– Посмотрите на высокие буквы, – сказал он. – Они почти не выступают из строчек. Вот эта «d» выглядит почти как «a», а эта «l» – как «e». Уверенные в себе люди всегда выделяют высокие буквы, каким бы неразборчивым ни был их почерк. Строчные «k» он пишет по-разному, хотя в прописных буквах чувствуется самоуважение. Мне нужно уйти, Ватсон, хочу навести кое-какие справки. Вам я посоветую пока почитать вот эту книгу… Это одно из величайших произведений, когда-либо написанных. «Мученичество человека» Уинвуда Рида. Я вернусь через час.

Я сидел у окна с раскрытой книгой в руках, но мысли мои были далеко от смелых писательских фантазий. В ту минуту я думал о нашей посетительнице… Вспоминал ее улыбку, красивый грудной голос, странную загадку, которая вторглась в ее жизнь. Если мисс Морстен было семнадцать, когда пропал ее отец, сейчас ей должно быть двадцать семь. Какой чудесный возраст. В этом возрасте юность перестает быть самодостаточной, жизнь накладывает на человека отпечаток и заставляет его быть более благоразумным. Так я сидел и размышлял, пока в голову мне не начали приходить мысли столь опасные, что я поспешно пересел за свой письменный стол и углубился в последний трактат по патологии. Кто я такой, чтобы позволять себе подобные мысли! Отставной полковой лекарь с простреленной ногой и скудным банковским счетом. Мисс Морстен – отдельная единица, фактор, не более. Если меня ждет мрачное будущее, нужно принять это как подобает мужчине, а не витать в облаках, мечтая о несбыточном.

Глава третья В поисках решения

Холмс вернулся, когда на часах было половина шестого. Он был бодр, энергичен и в прекрасном расположении духа, в общем, находился в том настроении, которое обычно приходило на смену глубочайшей депрессии.

– Дело это вовсе не столь загадочно, – сказал он, принимая из моих рук чашку чая. – Похоже, существует лишь одно объяснение фактам.

– Как? Неужели вы уже разгадали эту загадку?

– Ну, так говорить я бы не стал. Я всего лишь нашел отправную точку, с которой можно начинать строить выводы. Но это даже не точка, это жирное пятно. Мне, правда, пока еще не хватает кое-каких деталей. В общем, только что, просматривая подшивку «Таймс», я обнаружил, что майор Шолто, проживавший в Аппер-Норвуде и служивший ранее в Тридцать четвертом бомбейском пехотном полку, умер двадцать восьмого апреля одна тысяча восемьсот восемьдесят второго года.

– Холмс, вы, вероятно, сочтете меня тупицей, но, если честно, я не понимаю, что нам это дает.

– В самом деле? Вы меня удивляете, Ватсон. Что ж, давайте посмотрим на это под таким углом. Капитан Морстен исчез. В Лондоне есть лишь один человек, к которому он мог пойти: это майор Шолто. Но майор заявил, что не знал о том, что его друг тогда находился в Лондоне. Через четыре года Шолто умирает. Не прошло и недели со дня его смерти, как дочь капитана Морстена получает ценный подарок, через год еще один, потом еще и еще, пока все это не заканчивается письмом, в котором ее называют жертвой несправедливости. О чем может идти речь? Конечно же это как-то связано с ее отцом. А почему подарки стали приходить сразу же после смерти Шолто? Да потому что его наследнику стало известно о некой тайне и он захотел вернуть мисс Морстен то, что, как он считает, принадлежит ей по праву. Можете вы предложить другое объяснение, которое связало бы воедино все эти факты?

– Но что за странная форма восстановления справедливости! И почему наследник этот написал письмо только сейчас, а не шесть лет назад? На какую справедливость может рассчитывать мисс Морстен? На то, что ее отец все еще жив? Вряд ли. Больше ведь она нам ни о чем не рассказала.

– Вопросы, конечно же, еще остались, – задумчиво произнес Шерлок Холмс. – Но наша сегодняшняя вылазка все объяснит. Ага, вот и кеб, пожаловала мисс Морстен. Вы готовы? Тогда давайте скорее спускаться, время поджимает.

Я взял шляпу и самую тяжелую свою трость. Я заметил, что Холмс достал из ящика стола револьвер и положил его себе в карман. Судя по всему, мой друг предполагал, что ночью нас ждет серьезная работа.

Мисс Морстен куталась в темный плащ, ее милое лицо было спокойно, но бледно. Она не была бы женщиной, если бы это странное дело, ради которого мы собрались вместе, не тревожило ее. Впрочем, держалась она молодцом и с готовностью отвечала на все вопросы Шерлока Холмса.

– Майор Шолто был очень близким другом папы, – сказала девушка. – В письмах отец постоянно о нем упоминал. Они с папой командовали военным отрядом на Андаманских островах и многое пережили вместе. Кстати, в письменном столе у папы нашли странную бумагу, которую никто не сумел прочитать. Я не думаю, что это что-то важное, но решила, что вы, возможно, захотите взглянуть на нее, поэтому захватила ее с собой. Вот она.

Холмс бережно развернул сложенный лист и расправил его на колене, после чего принялся самым внимательным образом рассматривать через увеличительное стекло.

– Бумага изготовлена в Индии, – прокомментировал он, водя над документом складной лупой. – Какое-то время она была приколота к стене. Чертеж на ней – это часть плана какого-то большого здания с многочисленными залами, коридорами и переходами. В одном месте стоит небольшой крестик, нарисованный красными чернилами. Над ним карандашом приписано: «3,37 слева», надпись выцвела. В левом углу – интересный значок, похожий на четыре стоящих рядом крестика, соединяющихся концами, рядом грубыми и неровными буквами написано: «Знак четырех. Джонатан Смолл, Магомет Сингх, Абдулла Хан, Дост Акбар». Нет, признаюсь, я не вижу, как это связано с нашим делом. Хотя документ явно важный. Его бережно хранили между страницами книги, так как обе стороны листа одинаково чистые.

– Да, мы нашли бумагу в записной книжке отца.

– Сохраните этот документ, мисс Морстен, он может нам пригодиться. Я начинаю подозревать, что дело это намного глубже и сложнее, чем я полагал вначале. Мне нужно это обдумать. – Холмс откинулся на спинку сиденья, и по сдвинутым бровям и отсутствующему взгляду я понял, что он напряженно думает. Мы с мисс Морстен стали вполголоса разговаривать о нашей поездке и о том, чем она может закончиться, но Шерлок Холмс хранил упорное молчание до конца пути.

Был сентябрьский вечер, около семи часов, но огромный город уже сделался хмурым и неуютным. На землю опустился густой туман, то и дело срывался дождь, и над раскисшими улицами низко нависли грязные серые тучи. Фонари на Стрэнде превратились в редкие тусклые блики, бросающие рассеянный мерцающий свет на скользкую мостовую. Желтый блеск витрин с трудом пробивался через густой и душный от влаги и человеческих испарений воздух на запруженные людьми улицы. В бесконечном мелькании освещенных блеклым светом лиц было что-то зловещее, потустороннее. В узком коридоре света возникало то хмурое, то веселое, то озабоченное, то жизнерадостное лицо. Как весь род людской, они появлялись из темноты на свет и снова исчезали во мраке. Я человек не впечатлительный, но пасмурный тоскливый вечер и мысли о странном деле, которое привело нас сюда, вызывали у меня тревогу; настроение испортилось. По тому, как держалась мисс Морстен, было видно, что она испытывает то же самое. Только Холмс не поддавался всеобщему унынию. У него на коленях лежала открытая записная книжка, и время от времени он вносил в нее какие-то цифры и заметки, подсвечивая себе карманным фонариком.

Улицы у боковых входов в театр «Лицеум» уже были заполнены людьми. К парадному входу подъезжали кебы и кареты, оттуда высаживались мужчины в белоснежных накрахмаленных манишках и дамы в бриллиантах. Экипажи тут же с грохотом отъезжали в сторону, уступая место следующим. Едва мы пробились к третьей колонне, возле которой должна была состояться встреча, как к нам подошел невысокий смуглолицый юркий человек в костюме кучера.

– Вы – мисс Морстен? – спросил он.

– Да, я – мисс Морстен, а эти джентльмены – мои друзья, – сказала девушка.

Он окинул нас проницательным взглядом.

– Прошу прощения, мисс, – строго произнес незнакомец, – но мне дано указание взять с вас слово, что никто из ваших спутников не служит в полиции.

– Даю вам слово, – сказала она.

Он громко, по-разбойничьи свистнул, и один из беспризорников тут же подогнал к нам экипаж и открыл дверцу. Встретивший нас мужчина взобрался на козлы, а мы заняли места внутри. Как только дверца экипажа захлопнулась, кучер стегнул лошадь и мы бешено понеслись по окутанным туманом улицам.

Интересное получалось дело. Мы не знали, куда и с какой целью нас везут. Либо все это могло закончиться пшиком, что было маловероятно, либо нам предстояло узнать что-то очень важное, на что у нас были все основания надеяться. Мисс Морстен держалась как обычно, уверенно и спокойно. Я пытался хоть как-то развеселить ее рассказами о своих афганских приключениях, но, откровенно говоря, сам до того был взволнован всей этой таинственностью и так хотел узнать, что ждет нас впереди, что истории мои получались немного бессвязными. Мэри по сей день утверждает, что в одном из своих рассказов я упомянул, как однажды ночью ко мне в палатку заглянул мушкет и я пальнул в него из двуствольного тигренка. Поначалу мне удавалось следить, в каком направлении мы движемся, но вскоре из-за быстрой езды, тумана и плохого знания лондонских улиц я перестал ориентироваться и с уверенностью мог сказать лишь то, что едем мы очень долго. Но Шерлока Холмса трудно было сбить с толку. Он бормотал вполголоса названия площадей и извилистых переулков, по которым громыхал экипаж.

– Рочестер-роуд, – произнес он. – Теперь Винсент-сквер. А сейчас выезжаем на Воксхолл-бридж-роуд. Судя по всему, нас везут в сторону Суррея. Я так и думал. Мы заехали на мост. Видно, как блестит вода.

И действительно, мы успели рассмотреть величавую Темзу, в широких молчаливых водах которой отражались зажженные фонари, но экипаж не сбавлял темпа, и скоро мы снова углубились в лабиринт улиц, но уже на другом берегу реки.

– Вордсворт-роуд, – продолжал перечислять мой друг. – Прайори-роуд. Ларк-холл-лейн. Стокуэлл-плейс. Роберт-стрит. Колд-харбор-лейн. Похоже, нас везут не в самые фешенебельные районы.

И в самом деле, мы углубились в какие-то мрачные и подозрительные кварталы. Длинные ряды темных кирпичных домов лишь кое-где на углах уступали место ярко освещенным дешевым пабам. Потом пошли двухэтажные виллы с миниатюрными садиками и снова бесконечные кирпичные дома – щупальца, которыми огромный чудовищный город оплел окружающую его деревенскую местность.

Наконец кеб, выехав на очередную улицу, остановился у третьего дома от начала. Все стоящие рядом дома пустовали, и тот, у которого остановились мы, был таким же темным, только в окне кухни слабо мерцал свет. Однако когда мы постучали, дверь тут же открылась и нас встретил слуга-индус в желтом тюрбане и белых свободных одеждах, перепоясанных желтым кушаком. Было странно видеть столь колоритную восточную фигуру в дверях обычного третьесортного пригородного дома.

– Саиб ждет вас, – сказал он, и в ту же секунду откуда-то изнутри послышался тонкий, писклявый голос.

– Веди их ко мне, китматгар, – закричали из дома. – Веди их прямо ко мне.

Глава четвертая История человека с лысиной

Мы шли за индусом по грязному захламленному полутемному коридору. Наконец он остановился и распахнул одну из дверей с правой стороны. Нам в глаза ударил поток желтого света; в самой середине этого сияния стоял человек. Это был невысокого роста мужчина с непропорционально большой головой и коротко стриженными рыжими волосами, над которыми, словно скала над ельником, вздымался совершенно лысый блестящий череп, отчего голова незнакомца казалась еще больше. Руки его были сложены на груди, лицо находилось в постоянном движении – мужчина то улыбался, то хмурился, и эта смена выражений не прекращалась ни на секунду. Природа наградила его отвислыми губами и выступающими редкими желтыми зубами, которые он то и дело старался прикрыть, проводя рукой по нижней части лица. Несмотря на лысину, он производил впечатление молодого человека. В действительности ему лишь недавно исполнилось тридцать.

– К вашим услугам, мисс Морстен, – все повторял мужчина высоким голоском. – К вашим услугам, джентльмены. Милости прошу в мое скромное убежище. Комната небольшая, но я здесь все обставил по своему вкусу. Это оазис искусства в унылой пустыне Южного Лондона.

Вид помещения, в которое мы вошли, изумил нас. В казавшемся заброшенным доме комната эта выглядела как бриллиант чистейшей воды, вставленный в оправу из меди. Окна были украшены роскошными дорогими портьерами, а стены коврами. Местами края их были отогнуты, чтобы обнажить какую-нибудь картину в изысканной раме или прекрасную восточную вазу. Пол был устлан желто-черным ковром с густым и мягким, как мох, ворсом. Впечатление восточной роскоши усиливали две брошенные поперек него тигриные шкуры и стоявший в углу на подставке кальян. Посередине потолка на почти невидимой серебряной нити висела серебряная лампа в форме голубя. Она наполняла странную комнату не только светом, но и тонким приятным ароматом.

– Мистер Тадеуш Шолто, – представился коротышка, продолжая судорожно улыбаться. – Так меня зовут. Вы, разумеется, мисс Морстен. А эти джентльмены…

– Мистер Шерлок Холмс и доктор Ватсон.

– Доктор! – взволновался он. – А у вас стетоскоп с собой? Можно попросить вас… Не могли бы вы… Меня очень беспокоит мой митральный клапан. Может быть, проверите? Аорта у меня хорошая, но вот митральный клапан, по-моему, барахлит.

Делать было нечего, я выслушал его сердце, но ничего необычного не заметил, кроме учащенного биения, вызванного страхом. Он весь дрожал.

– Похоже, все в норме, – сказал я. – Вам нечего беспокоиться.

– Прошу извинить меня за это волнение, мисс Морстен, – облегченно вздохнув, сказал Шолто. – Но я больной человек и давно уже подозреваю, что этот клапан не в порядке. Как я рад, что мои страхи оказались напрасными! Если бы ваш отец берег свое сердце, он, возможно, был бы еще жив.

Я едва сдержался, чтобы не ударить этого наглеца за то, что он так бесцеремонно и грубо вторгся в столь тонкое дело. Мисс Морстен опустилась на стул, кровь отхлынула от ее лица.

– Я чувствовала, что его уже нет в живых, – прошептала она.

– Я все вам расскажу, – сказал Шолто. – Более того, восстановлю справедливость, что бы там ни говорил мой брат Бартоломью. Я так рад, что вы пришли не одна. Но не только потому, что это ваши друзья. Эти джентльмены будут свидетелями того, что я собираюсь рассказать и сделать. Уж нас-то троих Бартоломью не одолеет. Только давайте не впутывать в наше дело посторонних, ни полицию, ни власти, хорошо? Мы и сами во всем разберемся и все уладим. Ничто так не разозлит Бартоломью, как огласка.

Он уселся на низкий диванчик и стал вопросительно смотреть на нас воспаленными водянистыми глазами.

– Даю вам слово, – сказал Холмс, – что то, что вы расскажете, останется строго между нами.

Я молча кивнул в знак согласия.

– Чудесно! Чудесно! – воскликнул Шолто. – Не хотите ли бокал кьянти, мисс Морстен? Или токайского? Других вин я не держу. Открыть бутылочку? Нет? Ну что ж, тогда, я надеюсь, вы не станете возражать против табачного дыма, вернее, мягкого расслабляющего аромата восточного табака. Видите ли, я немного волнуюсь, а лучше всего меня успокаивает кальян.

Он приладил трубку к массивному сосуду, и в розоватой воде весело забегали пузырьки. Мы втроем уселись перед ним полукругом и, подперев головы руками, приготовились слушать. Странный человечек с огромной блестящей головой, нервно попыхивая, приступил к рассказу.

– Решив встретиться с вами, – сказал он, – я мог указать свой адрес, но побоялся, что вы не выполните моей просьбы и приведете сюда нежеланных гостей. Поэтому я позволил себе устроить нашу встречу так, чтобы сначала вас проверил мой слуга Вильямс. Этому человеку я полностью доверяю. Он получил от меня указание тут же возвращаться домой, если что-то покажется подозрительным. Прошу меня простить за эти предосторожности, но я человек возвышенных, можно даже сказать рафинированных вкусов, а может ли быть что-либо более неэстетичное, чем полицейский! Любые формы грубого материализма мне претят. Я редко сталкиваюсь с вульгарной толпой и, как видите, живу в мире красивых вещей. Знаете, я бы даже назвал себя покровителем искусств. Искусство – моя слабость. Вот этот пейзаж – подлинник Коро. Какой-нибудь ценитель, возможно, и усомнится, что это Сальваторе Роза, но что касается вон того Бугро, тут двух мнений быть не может. Я неравнодушен к современной французской школе.

– Извините, мистер Шолто, – сказала мисс Морстен, – но вы меня пригласили, чтобы что-то сообщить. Уже очень поздно, и мне бы хотелось, чтобы беседа наша была как можно короче.

– Нет, это вряд ли получится, – возразил Шолто, – потому что нам еще нужно будет съездить в Норвуд к моему брату Бартоломью. Если мы приедем все вместе, тут уж он не отвертится. Бартоломью злится на меня за то, что я взялся за это дело. Вчера вечером мы с ним сильно повздорили. Вы себе представить не можете, каким ужасным человеком он становится, когда сердится.

– Если нужно ехать в Норвуд, не лучше ли отправиться туда прямо сейчас? – вставил свое слово и я.

Шолто так расхохотался, что у него даже уши покраснели.

– Ну уж нет, – утирая слезу, сказал он. – Не знаю, что скажет Бартоломью, если я привезу вас к нему раньше времени. Сначала я должен вас подготовить, рассказать, что нас связывает. Во-первых, я должен вам сообщить, что мне самому не все известно. Все, что я могу, – это изложить факты, рассказать то, что знаю.

Мой отец, как вы, наверное, догадались, – майор Джон Шолто. Он служил когда-то в Индии. Около одиннадцати лет назад он вышел в отставку, вернулся в Англию и поселился в Аппер-Норвуде в усадьбе Пондичерри-лодж. В Индии он разбогател и привез с собой очень большую сумму денег, огромную коллекцию редких драгоценностей и целый штат слуг-индусов. Все это позволило ему купить дом и жить в роскоши. Мой брат-близнец и я были его единственными детьми.

Я прекрасно помню тот шум, который поднялся после загадочного исчезновения капитана Морстена. Подробности мы прочитали в газетах. Мы с братом знали, что капитан был другом нашего отца, поэтому свободно обсуждали при нем это дело, и он тоже участвовал в разговоре, строил догадки, пытался понять, что могло произойти. Мы тогда и представить себе не могли, что для него это вовсе не было загадкой, что он был единственным в мире человеком, который точно знал, что случилось с Артуром Морстеном.

Нам, правда, было известно, что над нашим отцом тяготела какая-то тайна… какая-то опасность. Он ужасно боялся выходить из дому один и платил двум профессиональным боксерам, чтобы они выполняли в Пондичерри-лодж роль привратников. Вильямс, который привез вас, – один из них. Когда-то он был чемпионом Англии в легком весе. Отец никогда не рассказывал нам о причинах своего страха, но больше всего он боялся человека на деревянной ноге. Однажды он даже выстрелил из револьвера в одноногого человека, который, как выяснилось позже, был безобидным торговцем, собирающим заказы. Пришлось заплатить ему большую сумму, чтобы дело это не получило огласки. Мы с братом полагали, что это не более чем причуды старика, но события показали, что мы ошибались.

В начале 1882 года отец получил из Индии письмо, которое просто потрясло его. Он вскрыл письмо за обеденным столом и прямо там же чуть не лишился чувств. От удара он так и не оправился и через несколько месяцев умер. О том, что было в письме, мы не узнали, но, когда он его читал, я успел заметить, что это была недлинная записка, написанная неразборчивым почерком. Отца уже много лет мучила увеличенная селезенка. Болезнь его резко обострилась, и к концу апреля нам сообщили, что надежды на спасение нет и он хочет передать нам свою последнюю волю.

Когда мы вошли в его комнату, отец лежал, весь обложенный подушками, и тяжело дышал. Он заставил нас закрыть дверь, подойти к кровати и встать с обеих сторон. Потом, взяв нас за руки, он произнес речь, и голос его дрожал от волнения и боли. Я попытаюсь повторить сказанное им дословно.

«Есть только одно обстоятельство, – сказал он, – которое не дает мне покоя в эти последние минуты. Это несправедливость, допущенная мной по отношению к дочери несчастного Морстена, оставшейся сиротой. Это проклятая жадность, которая всю жизнь была моим главным пороком, лишила бедную девочку сокровища, а ведь оно принадлежит ей по праву, по крайней мере его половина. Хотя сам я им никак не воспользовался… Вот какая глупая штука алчность. Сама мысль о том, что я обладаю этим сокровищем, была для меня так упоительна, что я просто не мог заставить себя поделиться с кем-то своим богатством. Видите эту жемчужную диадему у бутылочки с хинином? Хоть у меня и разрывалось сердце, когда я это делал, но я приготовил ее, чтобы послать дочери Морстена. Вы, дети мои, передадите ту часть сокровищ Агры, которая должна принадлежать ей. Но не давайте ей ничего, даже этой диадемы, до тех пор, пока я не умру. Я знаю людей, которые были уже одной ногой в могиле, но все же выздоравливали.

Я расскажу вам, как умер Морстен, – продолжил он. – У него много лет было плохо с сердцем, но он от всех это скрывал. Я один знал об этом. Когда мы с ним служили в Индии, удивительное стечение обстоятельств дало нам в руки огромное богатство. Я привез сокровища сюда, в Англию. Когда приехал Морстен, он первым делом направился ко мне за своей частью. Он пешком пришел сюда со станции, и тут его встретил мой верный Лал Чоудар, которого уже нет в живых. Мы с Морстеном поспорили о том, как делить сокровища, дело даже дошло до криков. Взбешенный Морстен вскочил с кресла, но вдруг лицо его посерело, он схватился за грудь и повалился на спину, да так, что угодил затылком прямо на угол того самого ларца, в котором лежали сокровища. Я подошел к нему, наклонился и, к своему ужасу, увидел, что он мертв.

Не помню, сколько я просидел над его телом, пытаясь понять, что теперь делать. Первое, что мне пришло в голову, – это, разумеется, обратиться за помощью. Но я не мог не понимать, что все решат, будто это я его убил. Умер он во время ссоры со мной, на голове у него была глубокая рана – все это свидетельствовало против меня. К тому же, если бы началось официальное расследование, пришлось бы рассказать и о сокровище, чего мне совершенно не хотелось. Морстен говорил, что ни одной живой душе не известно, куда он поехал. И я решил, что будет лучше, если этого так никто и не узнает.

Я все еще сидел в задумчивости, но вдруг поднял глаза и увидел, что в дверях стоит слуга, Лал Чоудар. Он тихонько зашел и закрыл за собой дверь на задвижку. “Не бойтесь, саиб, – сказал он. – Никто не узнает, что вы убили его. Давайте спрячем тело так, чтобы его никто не нашел”. “Я не убивал его”, – сказал я, но Лал Чоудар покачал головой и улыбнулся. “Я все слышал, саиб, – сказал он. – Слышал, как вы ссорились, слышал звук удара. Но уста мои запечатаны. Все в доме спят. Давайте вместе унесем его”. И эти слова заставили меня решиться. Если мой собственный слуга не верил в мою невиновность, разве мог я рассчитывать, что мне поверят двенадцать олухов на скамье присяжных! Той же ночью мы с Лалом Чоударом избавились от тела, и уже через несколько дней все лондонские газеты трубили об исчезновении капитана Морстена. Вы видите, что в том, что случилось, я не виноват. Вина моя в том, что я, можно сказать, похоронил не только тело, но и сокровище и решил, что доля Морстена теперь принадлежит мне. Вы должны будете исправить это и передать долю Морстена его дочери. Наклонитесь ко мне поближе, я скажу вам, где искать сокровище. Оно спрятано в…»

В эту секунду его лицо жутко изменилось. Глаза безумно округлились, челюсть отвисла, и он закричал. Этот крик я не забуду до конца своих дней. «Не пускайте его! Ради всего святого, не пускайте!» Мы с братом разом повернулись к окну за нашими спинами, на которое смотрел отец. Из темноты на нас глядело лицо. Мы увидели белое пятно в том месте, где к стеклу прижался нос. Лицо было заросшее, с бородой и круглыми дикими глазами, которые горели неимоверной злостью. Мы с Бартоломью ринулись к окну, но человек исчез. Когда мы вернулись к отцу, его голова склонилась на грудь, а сердце уже не билось.

В ту же ночь мы обыскали сад, но не обнаружили никаких следов вторжения, кроме одного небольшого отпечатка ноги на клумбе под окном. Если бы не он, мы решили бы, что это дикое злобное лицо нам вообще померещилось. Однако скоро было получено еще одно, на этот раз более серьезное доказательство того, что творится что-то неладное. Утром мы обнаружили, что окно в комнате отца распахнуто, все шкафы и комоды открыты, а на груди у покойного лежит клочок бумажки, на котором кривыми буквами написано: «Знак четырех». Что значит эта фраза и кем был наш ночной гость, нам так и не удалось узнать. Ничто из вещей отца как будто не пропало, хотя в комнате все было перерыто. Само собой разумеется, мы решили, что эти происшествия как-то связаны с тем, чего отец боялся всю жизнь, но все это для нас по-прежнему загадка.

Маленький человек замолчал, чтобы вновь зажечь погасший в кальяне огонь, и с полминуты в задумчивости молча пускал углом рта дым. Всех нас захватило это удивительное повествование. Мисс Морстен, слушая рассказ о том, как умер ее отец, побелела как мел, я даже испугался, что она упадет в обморок. Но выпив стакан воды, который я налил ей из графина венецианского стекла, стоявшего на маленьком столике в углу, девушка быстро пришла в себя. Шерлок Холмс сидел, откинувшись на спинку стула, с отстраненным выражением лица и полузакрытыми глазами, в которых, однако, то и дело поблескивал огонек. Глядя на него, я не мог не вспомнить, что всего несколько часов назад мой друг сокрушался по поводу скуки и отсутствия интереса к жизни. Уж эта-то загадка заставит его попотеть, тут ему придется напрячь все свои силы. Мистер Тадеуш Шолто обвел нас по очереди глазами, явно довольный впечатлением, которое произвел его рассказ, после чего продолжил, попыхивая непомерно большой трубкой.

– Вы, конечно же, понимаете, – сказал он, – как взволновал нас рассказ отца о сокровище. За несколько недель, даже месяцев поисков мы с братом перекопали весь сад, заглянули под каждый кустик, но так ничего и не нашли. Больше всего нас огорчало то, что отец умер как раз в тот миг, когда собирался рассказать, где спрятано сокровище. О размерах богатства мы могли судить по диадеме с жемчужинами, которую он передал нам. Из-за нее мы с Бартоломью, кстати, немного повздорили. Жемчужины явно были очень дорогими, и моему брату очень не хотелось с ними расставаться. Скажу вам по секрету, Бартоломью характером очень напоминает отца. Он считал, что, если мы отдадим ожерелье, это может породить слухи и у нас возникнут неприятности. Я добился лишь того, что он позволил мне узнать адрес мисс Морстен и разрешил отсылать ей по одной жемчужине в определенные промежутки времени, чтобы она не нуждалась.

– Это очень великодушный поступок, – с жаром сказала наша клиентка. – Вы поступили очень благородно.

Маленький человечек лишь отмахнулся.

– Мы были вашими своего рода опекунами, – сказал он. – Так что обязаны были так поступить. Хотя Бартоломью не был с этим полностью согласен. Мы люди и так небедные, мне лично большего и не надо. К тому же вести себя так низко по отношению к девушке – просто некрасиво. У французов есть на этот счет прекрасная поговорка: «Le mauvais goût mene au crime»[3]. В общем, несогласие наше дошло до такой степени, что я решил подыскать себе отдельное жилье, поэтому и уехал из Пондичерри-лодж, прихватив с собой китматгара и Вильямса. А вчера я узнал, что произошло нечто очень важное: сокровище нашлось. Я сразу же связался с мисс Морстен, и теперь нам остается только съездить в Норвуд и потребовать нашу долю. Вчера вечером я рассказал Бартоломью о своих намерениях, поэтому он нас ждет, хотя и без нетерпения.

Мистер Тадеуш Шолто замолчал и теперь сидел на своем роскошном диване, подрагивая от волнения. Мы тоже молчали, пораженные неожиданным оборотом, который приняло это загадочное дело. Первым очнулся Холмс.

– Сэр, вы правильно вели себя от начала до конца, – сказал он, вставая. – Возможно, мы могли бы в качестве небольшой благодарности пролить свет на то, что еще остается непонятным вам. Но, как недавно заметила мисс Морстен, уже поздно и лучше завершить дело, не откладывая его в долгий ящик.

Наш новый знакомый бережно свернул трубку кальяна и вытащил из-за гардины очень длинное, отделанное тесьмой пальто с каракулевыми манжетами и воротником. Хоть вечер был теплый, он застегнул пальто на все пуговицы и довершил свой наряд, надев кроличью шапку с опущенными ушами, которая скрывала всю его голову, кроме заостренного подвижного носа.

– Здоровье у меня хрупкое, – сказал Шолто, когда мы по коридору двинулись к выходу. – Приходится его беречь.

На улице нас ждал кеб, видно, поездка наша была предусмотрена заранее, потому что, как только мы заняли места в экипаже, возница тут же хлестнул лошадей.

В дороге Тадеуш Шолто болтал без умолку. Его тонкий голос даже перекрывал стук колес.

– Бартоломью умен, – рассказывал он. – Как, по-вашему, он догадался, где спрятаны сокровища? Он пришел к выводу, что они находятся где-то внутри дома. Поэтому высчитал объем строения и измерил все до последнего дюйма. Мой брат выяснил, что высота здания – семьдесят четыре фута, но, сложив высоту всех комнат и потолков, которые он узнал, просверлив в них сквозные отверстия, Бартоломью увидел, что цифры не сходятся. Куда-то пропали четыре фута! Они могли находиться только под самой крышей, поэтому он отправился в самую верхнюю комнату и пробил в оштукатуренном потолке дыру. И что вы думаете? Там оказался крохотный чердак, о котором никому не было известно. Прямо посередине на двух балках и стоял ларец с сокровищами. Он спустил его через дыру в потолке, и теперь все это богатство стоит у него в комнате. Бартоломью подсчитал стоимость драгоценностей, вышло не меньше чем полмиллиона фунтов.

Услышав эту гигантскую цифру, мы в изумлении переглянулись. Если мисс Морстен получит свою долю, она из бедной гувернантки превратится в одну из самых богатых женщин Англии. Конечно же, меня, как преданного друга, такая новость должна была обрадовать, но, к стыду своему, должен признаться, что на душе у меня начали скрести кошки, а сердце в груди словно налилось свинцом. Я выдавил из себя несколько слов поздравлений и всю оставшуюся дорогу сидел мрачнее тучи, понурив голову и пропуская мимо ушей болтовню нашего нового знакомого. Шолто был ярко выраженный ипохондрик, и я смутно помню, что все это время он рассказывал мне о своих болячках и умолял поведать о составе и воздействии на организм многочисленных шарлатанских снадобий. Некоторые из них он даже носил с собой в кожаном мешочке. Надеюсь, в его памяти не отложились те рекомендации, которые я давал ему по дороге, потому что Холмс впоследствии рассказывал, что я советовал Шолто не принимать больше двух капель касторового масла, поскольку это очень опасно для организма, и настоятельно рекомендовал употреблять в больших дозах стрихнин в качестве успокоительного. Как бы то ни было, когда кеб резко остановился и кучер спрыгнул с козел, чтобы открыть нам дверь, я вздохнул с облегчением.

– Вот, мисс Морстен, – сказал мистер Тадеуш Шолто, подавая руку нашей клиентке, – это и есть Пондичерри-лодж.

Глава пятая Трагедия в Пондичерри-лодж

Было уже почти одиннадцать, когда мы достигли конечного пункта нашего ночного путешествия. Пропитанный влагой городской туман остался позади, и ночь теперь казалась намного приятнее. Дул теплый западный ветер, по небу медленно плыли тяжелые облака, иногда открывая взору яркий месяц. Было еще достаточно светло, но Тадеуш Шолто снял с экипажа один из фонарей, чтобы осветить дорогу.

Пондичерри-лодж стоял в глубине парка, обнесенного высокой каменной стеной, которая сверху была утыкана осколками стекла. Обитая железом узкая дверь была единственным входом на территорию поместья. Наш провожатый подошел к ней и как-то по-особенному постучал, так иногда стучат почтальоны.

– Кто там? – раздался из-за двери сердитый хриплый голос.

– Это я, Мак-Мурдо. Могли бы уже и запомнить, как я стучу.

Послышалось сопение, какое-то бряцание, скрежет ключа в замочной скважине, и тяжелая дверь медленно отворилась. Мы увидели невысокого мужчину с очень развитой грудной клеткой. Он высунул голову в дверной проем и, щурясь на яркий свет фонаря, стал недоверчиво нас осматривать.

– Это вы, мистер Тадеуш? А кто это с вами? Насчет них мне хозяин указаний не давал.

– Не давал? Странно. Вчера вечером я говорил брату, что приеду с друзьями.

– Он сегодня вообще не показывался из своей комнаты, мистер Тадеуш. Поэтому я ничего не знаю. Вам прекрасно известно, что я должен строго соблюдать правила. Вас пропустить я могу, но друзьям вашим придется остаться здесь.

Такого никто не предвидел. Тадеуш Шолто растерянно оглянулся на нас.

– Как вы можете, Мак-Мурдо? – сказал он. – Если я говорю, что это мои друзья, вам этого должно быть достаточно. К тому же здесь юная леди, она не может оставаться на улице в такое время.

Но бдительный страж был непреклонен.

– Мне очень жаль, – твердо сказал он. – Эти люди могут быть вашими друзьями, но не быть друзьями хозяина. Мне хорошо платят за то, чтобы я выполнял свои обязанности, и я буду их выполнять. Никого из ваших друзей я не знаю, поэтому не пущу.

– Ошибаетесь, Мак-Мурдо, знаете, – вдруг раздался веселый голос Холмса. – Вряд ли вы могли меня забыть. Помните любителя, с которым четыре года назад вы провели три раунда во время своего бенефиса в Элисонс-румс?

– Неужто это мистер Шерлок Холмс?! – присмотревшись, взревел бывший боксер. – Это ж надо! Как я мог вас не узнать? Вместо того чтобы стоять в тени, вам нужно было провести свой знаменитый встречный апперкот, я бы больше вопросов не задавал. Да, надо было вам стать боксером, у вас ведь настоящий талант. Если бы вы захотели, то достигли бы пика славы.

– Вот видите, Ватсон, если я не преуспею на других поприщах, есть еще одна научная дисциплина, которой я могу заняться, – рассмеялся Холмс. – Уверен, что наш друг больше не станет держать нас на холоде.

– Входите, сэр, входите… И вы, и ваши друзья, – засуетился привратник. – Прошу меня простить, мистер Тадеуш, но у меня очень строгие указания. Я должен быть полностью уверен в ваших друзьях, прежде чем пускать их.

Сразу за неприступным забором начиналась извилистая, посыпанная гравием дорожка, которая вела к большому дому. Неинтересная серая громадина была почти вся в тени, кроме одного угла, залитого лунным светом, и освещенного окна мансарды. Размер строения, его мрачность и царившая вокруг мертвая тишина произвели на нас гнетущее впечатление. Похоже, даже Тадеушу Шолто стало не по себе: фонарь в его руке закачался и начал поскрипывать.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он. – Наверное, произошла какая-то ошибка. Я совершенно точно сказал Бартоломью, что мы приедем сегодня, а свет в его комнате почему-то не горит. Даже не знаю, что и сказать.

– Он всегда так охраняет дом? – спросил Холмс.

– Да, это он перенял у отца. Понимаете, мой брат ведь был любимчиком, и иногда я начинаю думать, что отец рассказывал ему намного больше, чем мне. Окно Бартоломью вон там, наверху, куда падает лунный свет. Там светло, но, по-моему, внутри свет не горит.

– Не горит, – сказал Холмс. – Но я вижу свет в маленьком окошке у двери.

– А, это комната экономки. Там живет старая миссис Бернстоун. Она-то нам все и расскажет. Вы, наверное, задержитесь пока здесь, а то, если и ее о нас не предупредили, а мы войдем к ней все вместе, она может испугаться. Но тише! Что это?

Он поднял над головой фонарь, и рука его задрожала, отчего круги света запрыгали и закачались вокруг нас. Мисс Морстен сжала мою ладонь, и мы с тревожно бьющимися сердцами прислушались. Со стороны большого черного дома в могильной тишине послышались заунывные, печальные звуки – горестный, надрывный плач испуганной женщины.

– Это миссис Бернстоун, – прошептал Шолто. – Кроме нее, женщин в доме нет. Ждите здесь. Я вернусь через минуту.

Он подбежал к двери и постучал своим условным сигналом. Мы увидели, что ему открыла высокая старуха. При виде его она даже покачнулась от радости.

– О, мистер Тадеуш, это вы! Я так рада, что вы приехали! Я так рада, мистер Тадеуш!

Она повторяла эти слова, пока дверь не закрылась и ее голос не превратился в приглушенный монотонный шум.

Проводник наш оставил нам фонарь. Холмс поводил им из стороны в сторону, окинул цепким взглядом дом и большие кучи перелопаченной земли на прилегающем участке. Мы с мисс Морстен стояли рядом, и я сжимал ее ладонь в своей. Какая все-таки удивительная и непостижимая штука любовь: совсем недавно мы даже не знали о существовании друг друга, ни одно нежное слово еще не было произнесено, и ни один ласковый взгляд не озарил наши лица, а руки наши сами по себе потянулись друг к другу. Позже я об этом много думал, пытаясь понять, почему это произошло, но в ту минуту мне показалось совершенно естественным повести себя именно таким образом, а Мэри потом часто рассказывала, что и ей какой-то неуловимый внутренний голос подсказал искать во мне утешение и защиту. Итак, мы стояли, взявшись за руки, и, несмотря на невеселые обстоятельства, в наших сердцах был покой.

– Какое странное место! – сказала мисс Морстен, оглядываясь по сторонам.

– Похоже, здесь собрались все кроты Англии, чтобы порезвиться. Нечто подобное я видел на одном холме у Балларата, где работали старатели.

– Здесь причина та же, – вставил Холмс. – Эти следы оставлены золотоискателями. Не забывайте, они шесть лет искали здесь сокровища отца. Неудивительно, что земля выглядит как гравийный карьер.

В это мгновение дверь распахнулась и из дома, вытянув вперед руки, выбежал Тадеуш Шолто. На лице его был написан ужас.

– С Бартоломью что-то случилось! – закричал он. – Мне страшно! Мои нервы не выдержат этого. – Он и впрямь чуть не рыдал от страха, а на его дергающемся бледном лице, выглядывающем из большого каракулевого воротника, было беспомощное выражение испуганного ребенка.

– Мы зайдем в дом, – коротко и твердо сказал Холмс.

– Да, конечно, идемте! – воскликнул Тадеуш Шолто. – Я уже ничего не понимаю.

Он провел нас в комнату экономки, расположенную слева от входа. Пожилая женщина ходила по своей комнате взад и вперед, испуганно заламывая руки, но вид мисс Морстен, похоже, несколько успокоил ее.

– Боже, благослови ваше милое спокойное личико! – воскликнула старуха, истерично подвывая. – Смотрю на вас, и мне легче становится. Я столько вынесла за этот день!

Наша спутница нежно погладила миссис Бернстоун по худой натруженной руке и прошептала несколько ласковых утешительных слов, отчего бледные щеки экономки снова порозовели.

– Хозяин заперся у себя и не отвечает, – объяснила она. – Он любит побыть один, поэтому я весь день прождала, когда он выйдет, но с час назад уже начала волноваться, не случилось ли чего. Я поднялась наверх и посмотрела в замочную скважину. Вы должны пойти туда, мистер Тадеуш… Вы должны пойти посмотреть сами. Я знаю мистера Бартоломью Шолто уже десять лет и видела его и веселым, и грустным, но такого лица у него никогда не было.

Шерлок Холмс взял лампу и отправился наверх, поскольку у Тадеуша Шолто зуб на зуб не попадал от страха. Он был так напуган, что у него подкашивались ноги и мне пришлось взять его под руку, чтобы он не упал по дороге. Пока мы поднимались, Шерлок Холмс дважды останавливался, доставал из кармана лупу и внимательно осматривал отметины на циновке из кокосового волокна, устилавшей лестницу вместо ковровой дорожки, хотя мне они показались простой сбившейся в комочки пылью. Холмс медленно переступал со ступеньки на ступеньку, освещая себе дорогу лампой и бросая по сторонам пытливые взгляды. Мисс Морстен осталась внизу с испуганной экономкой.

Третий лестничный пролет вывел нас в длинный прямой коридор, с огромным индийским гобеленом на стене справа и тремя дверьми слева. Холмс все так же медленно двинулся вглубь коридора, тщательно все осматривая, мы же шли следом за ним, и наши длинные черные тени стелились за нами по полу.

Мы остановились у самой дальней двери. Холмс постучал, но ответа не последовало. Тогда он попытался открыть дверь и нажал на ручку, но оказалось, что дверь была закрыта на широкую мощную задвижку: мы рассмотрели ее в щель, поднеся лампу. В замке торчал ключ, но был повернут, поэтому замочная скважина оставалась наполовину открытой. Шерлок Холмс нагнулся к ней и тут же со вздохом отпрянул.

– В этом есть что-то дьявольское, Ватсон, – сказал он. Никогда еще я не слышал, чтобы мой друг говорил таким взволнованным голосом. – Что вы на это скажете?

Я нагнулся, посмотрел в скважину и чуть не закричал от ужаса. Вся комната была залита лунным светом, каждый предмет освещало желтое призрачное сияние. Прямо на меня смотрело лицо. Оно словно висело в воздухе, потому что все, что было за ним, оставалось в тени. И это было лицо… нашего друга Тадеуша. Та же блестящая лысина, те же короткие рыжие волосы на висках, та же бледная кожа. Но только какая-то страшная улыбка застыла на нем, неестественная и напряженная ухмылка, которая в этой спокойной освещенной луной комнате производила куда более жуткое впечатление, чем любая гримаса боли или бешенства. Этот лик так походил на физиономию нашего нового друга, что я оглянулся, чтобы убедиться в том, что Тадеуш Шолто на самом деле стоит сейчас рядом с нами. Только после этого я вспомнил, что как-то в разговоре он упомянул, что они с братом – близнецы.

– Это ужасно! – сказал я Холмсу. – Что теперь делать?

– Дверь придется взламывать, – ответил он и навалился на нее плечом, надеясь выдавить замок. Что-то хрустнуло, дверь скрипнула, но не поддалась. Тогда мы вместе навалились на нее изо всех сил, и на этот раз она с неожиданным треском провалилась внутрь. Мы оказались в комнате Бартоломью Шолто.

Помещение было оборудовано под химическую лабораторию. На стене напротив входа на полочке в два ряда выстроились склянки с притертыми пробками. Рабочий стол был заставлен бунзеновскими горелками, пробирками и ретортами. В углу в плетеных корзинах стояли бутыли с кислотой. Одна из них, похоже, протекала или лопнула, потому что из-под нее вытекал ручеек какой-то темной жидкости и в воздухе стоял резкий запах смолы. У одной из стен комнаты посреди груды обломков штукатурки и дранки стояла приставная лестница. Над ней в потолке зияло отверстие, небольшое, но достаточно широкое, чтобы через него мог пролезть человек. Рядом с лестницей валялся небрежно смотанный клубок веревки.

За столом на деревянном стуле сидел полностью одетый хозяин дома. Голова его склонилась на левое плечо, на губах застыла загадочная, наводящая ужас улыбка. Тело его было холодным как лед и окоченело. Он был мертв уже много часов. Мне показалось, что не только лицо, но и все конечности Бартоломью Шолто были перекручены и вывернуты самым невообразимым образом. Рядом с его рукой на столе лежал интересный, похожий на молоток инструмент – тонкая коричневая палка с каменным набалдашником, прикрученным крест-накрест грубой веревкой. Тут же лежал клочок бумаги, на котором были нацарапаны какие-то слова. Холмс взглянул на него и передал мне.

– Взгляните, – сказал он, многозначительно двинув бровью.

В свете фонаря я прочитал, содрогнувшись от ужаса: «Знак четырех».

– Боже мой, что все это значит?! – воскликнул я.

– Это значит, что здесь произошло убийство, – сказал Холмс и нагнулся над телом. – Ага, я так и думал. Вот, полюбуйтесь!

В коже над ухом мертвеца торчало нечто, напоминающее длинный темный шип.

– Это что, шип? – спросил я.

– Да. Можете его достать. Только осторожнее, он отравлен.

Я взялся за колючку двумя пальцами, и она удивительно легко вышла из тела, почти не оставив следа укола.

– Для меня все это – настоящая тайна, – сказал я. – И чем дальше, тем загадочнее она становится.

– Напротив, – возразил Холмс. – Дело проясняется с каждой минутой. Мне не хватает лишь отдельных фрагментов, чтобы сложить общую картину.

Оказавшись в кабинете, мы почти забыли про нашего друга. Он все еще стоял у выломанной двери – живое воплощение ужаса – и, заламывая руки, тихонько скулил. Внезапно Тадеуш громко и как-то жалобно вскрикнул.

– Сокровище пропало! – сказал он дрожащим голосом. – Они похитили сокровище! Через эту дыру Бартоломью спустил ларец в кабинет. Я сам ему помогал. Я – последний, кто видел брата живым. Прошлой ночью я оставил Бартоломью здесь. Спускаясь по лестнице, я слышал, как он запирал дверь.

– В котором часу это было?

– В десять часов. А теперь он мертв. Приедет полиция, они же решат, что это я убил брата. Точно, так и решат. Но вы же так не думаете, джентльмены? Вы же не думаете, что это сделал я? Если бы это я его убил, разве привел бы я вас сюда? О боже! О боже! Я знаю, я сойду с ума! – Шолто всплеснул руками и даже притопнул ногой, трясясь как в лихорадке.

– Вам нечего бояться, мистер Шолто, – утешил его Холмс, положив руку ему на плечо. – Послушайтесь моего совета: поезжайте в участок и сообщите полиции о том, что произошло. Скажите им, что готовы оказать любое содействие. Мы будем ждать вашего возвращения здесь.

Маленький человечек послушно повернулся и ушел. Из темноты коридора раздались его одинокие шаги.

Глава шестая Шерлок Холмс дает урок

– Итак, Ватсон, – сказал Холмс, азартно потирая руки. – Мы на полчаса предоставлены сами себе. За это время нужно все успеть. Как я уже говорил, дело почти сложилось в общую картину. Только не нужно быть слишком самоуверенными. Каким бы простым ни казалось дело, есть вероятность, что в действительности оно намного глубже.

– Вы называете это дело простым? – изумился я.

– Разумеется, – сказал он с видом профессора медицины, излагающего азы науки студентам. – Сядьте где-нибудь в углу, чтобы не наследить. А теперь за работу. Во-первых, как они попали внутрь и как ушли? С прошлой ночи дверь не открывалась. А как насчет окна? – Он поднес к окну лампу и стал, осматривая раму, комментировать увиденное вслух, однако скорее обращался к самому себе, чем ко мне. – Так, окно закрыто изнутри. Рама прочная. Боковых петель нет. Попробуем его открыть. Водосточных труб вблизи не видно. До крыши не добраться. Но все же у окна кто-то побывал. Вчера прошел небольшой дождь. На заросшем плесенью подоконнике отпечаток ноги. А вот круглое пятно грязи, вот еще одно такое же, но уже на полу, а вот и еще у стола. Посмотрите, Ватсон! Очень любопытные следы.

Я посмотрел на комок грязи четкой круглой формы.

– Это не след ноги, – сказал я.

– Для нас это нечто намного более ценное. Это след от деревянного протеза. А вот на подоконнике, видите, след подошвы ботинка. Тяжелого ботинка с широким железным каблуком, а рядом – отпечаток деревяшки.

– Человек на деревянной ноге?

– Именно. Но здесь побывал еще кто-то… Очень умелый и ловкий помощник. Доктор, вы не могли бы определить высоту этой стены?

Я выглянул в открытое окно. Луна все еще освещала этот угол здания. До земли было добрых шестьдесят футов. Как я ни всматривался, ни малейшей трещины в кирпичной стене, ничего такого, что могло бы послужить упором для ноги, мне увидеть не удалось.

– Но по такой стене совершенно невозможно взобраться! – сказал я.

– Без помощи – да. Но представьте, что наверху находится ваш друг, спустивший для вас вот эту хорошую прочную веревку (которая сейчас лежит в углу), привязав один ее конец к вон тому большому крюку, вделанному в стену. Тогда, если вы достаточно ловкий человек, вам не составит труда даже с деревянной ногой вскарабкаться по стене до окна. Уходить вы будете, разумеется, тем же путем. Когда дело сделано, помощник поднимает веревку, отвязывает ее от крюка, закрывает окно, защелкивает его изнутри, а сам уходит тем же способом, которым попал сюда. Как малозначимый факт нужно будет отметить, – продолжил Холмс, пробуя на ощупь веревку, – что наш одноногий друг, хоть и прекрасно лазает, не моряк. Руки у него не загрубевшие. Через линзу видно несколько пятнышек крови, особенно они заметны у конца веревки, из чего я делаю вывод, что он спускался по ней с такой скоростью, что даже содрал кожу на ладонях.

– Все это так, – сказал я. – Но это только запутывает дело. Что это за непонятный сообщник? Каким образом он проник в комнату?

– Ах да, сообщник, – задумчиво повторил Холмс. – Это личность примечательная. Он вносит в это дело неожиданную интригу. Я думаю, что сообщник этот открывает новую страницу в истории преступности в нашей стране… Хотя параллели можно проследить в некоторых преступлениях, совершенных в Индии и, если мне не изменяет память, в Сенегамбии.

– Так как же он проник внутрь? – повторил я свой вопрос. – Дверь заперта, до окна не добраться. Он что, через дымоход пролез?

– Камин слишком узок, – покачал головой мой друг. – Эту возможность я уже проверил.

– Тогда как же? – настаивал я.

– Вы просто не хотите применить мой метод, – с укоризной сказал Холмс. – Сколько раз я повторял вам, что, если отбросить все невозможное, то, что остается, и есть правда, какой бы невероятной она ни казалась. Мы знаем, что он проник внутрь не через дверь, не через окно и не через дымоход. Также нам известно, что в комнате прятаться он не мог, поскольку здесь просто негде укрыться. Так как он проник в комнату?

– Через дыру в потолке! – воскликнул я.

– Ну разумеется. Через дыру в потолке. Если вы посветите мне лампой, мы продолжим осмотр наверху… В тайнике, где были найдены сокровища.

Холмс взобрался по лестнице и, ухватившись руками за балку, ввинтился в узкое отверстие. Оттуда, лежа на животе, свесил руку, взял у меня лампу и держал ее, пока я поднимался следом.

Помещение, в котором мы оказались, было около десяти футов в длину и около шести в ширину. Полом служили балки, дранка и штукатурка, так что ступать приходилось с бревна на бревно. Потолок сходился посередине двумя наклонными плоскостями и, очевидно, был внутренней стороной крыши дома. Никаких предметов мебели здесь не было, на полу толстым слоем лежала накопившаяся за годы пыль.

– Вот то, что мы ищем. – Холмс положил руку на покатую стену. – Это лаз на крышу. Если открыть люк, мы сможем выйти наружу, прямо на крышу, она достаточно покатая, чтобы по ней можно было пройти. Через этот люк преступник номер один и проник внутрь. Посмотрим, не оставил ли он следов.

Холмс опустил лампу низко к полу, и в этот миг я во второй раз за этот вечер увидел удивленное, даже немного растерянное выражение у него на лице. Когда я рассмотрел то, что так поразило моего друга, у меня у самого мурашки забегали по коже. Весь пол был покрыт отчетливыми отпечатками босых ног… Размер их был вполовину меньше следов обычного человека.

– Холмс, – выдавил из себя я. – Это страшное преступление совершил ребенок.

Мой друг уже пришел в себя.

– Я на секунду растерялся, – сказал он, – но это и неудивительно. Меня подвела память, иначе я должен был это предвидеть. Здесь мы больше ничего нового не узнаем. Давайте спускаться.

– Так что вы скажете про эти следы? – взволнованно спросил я, когда мы вновь оказались в комнате Бартоломью Шолто.

– Дорогой Ватсон, попробуйте сами немного поразмышлять, – несколько раздраженно ответил Холмс. – Вам мои методы известны. Воспользуйтесь ими, сравним наши выводы, это будет поучительно.

– Не могу придумать ничего такого, что объяснило бы все эти факты, – признался я.

– Не огорчайтесь, скоро вам все будет понятно, – нетерпеливо, словно желая от меня отделаться, обронил Холмс. – Вряд ли здесь можно найти еще что-нибудь важное, но я все же посмотрю. – Он вытащил из кармана лупу и рулетку и стал проворно лазить по комнате на четвереньках, измеряя, сравнивая, осматривая деревянный пол, едва не касаясь его своим длинным тонким носом. При этом маленькие темные, глубоко посаженные глаза Холмса блестели, как у настороженной хищной птицы. Его движения были стремительными, четко выверенными и бесшумными, что делало его похожим на хорошо натасканную гончую, разыскивающую след, и в ту минуту мне подумалось, каким страшным преступником он мог бы стать, если бы пустил свою энергию и ум против закона, а не на его защиту. Изучая кабинет, Холмс все время что-то приговаривал себе под нос, но потом неожиданно радостно вскрикнул.

– Нам определенно везет, – сказал он. – Теперь можно не сомневаться, что дело пойдет. Преступник номер один имел неосторожность вступить в креозот. Вот, видите в этой зловонной лужице отпечаток края его крошечной ноги? Вещество вытекло через трещину в бутылке.

– И что нам это дает? – спросил я.

– Теперь найти его будет очень просто, – удивился моей недогадливости Холмс. – У меня есть на примете одна ищейка, которая по такому следу дойдет хоть до края земли. Если обычная свора охотничьих собак может пройти по едва заметному запаху животного через все графство, как вы думаете, сколько будет идти специально натренированная собака-ищейка по такому резкому запаху, как этот? Для сравнения можно представить себе этот вопрос в виде пропорции. Ответ будет… О, а вот и официальные представители закона.

Внизу послышались тяжелые шаги и громкие голоса, с грохотом захлопнулась входная дверь.

– Пока они не пришли, – обратился ко мне Холмс, – попробуйте мышцы на руках и на ногах этого бедняги. Что скажете?

– Они твердые как камень, – ответил я.

– Вот именно. Они сведены сильнейшей судорогой. Намного более сильной, чем обычное rigor mortis[4]. А вместе с этим перекошенным лицом и гиппократовской улыбкой, или, как называют ее в старинных книгах, «risus sardonicus»[5], на какие мысли это вас наводит?

– Смерть от сильнодействующего растительного алкалоида, – сказал я. – Столбняк вызвало какое-нибудь вещество, похожее на стрихнин.

– Та же идея пришла в голову и мне, как только я увидел перекошенное лицо Бартоломью Шолто. Оказавшись в комнате, я первым делом постарался найти, каким способом яд попал в кровь. Вы сами видели, как я обнаружил шип, неглубоко засевший в кожу у него на голове, и именно с той стороны, которая была повернута к отверстию в потолке, когда Шолто сидел прямо. Теперь посмотрите на шип.

Я очень осторожно взял шип и поднес к фонарю. Это была длинная острая черная колючка, на кончике которой поблескивал след какой-то густой жидкости. Тупой конец ее был подрезан ножом.

– Это похоже на английское растение? – спросил Холмс.

– Как будто нет.

– Имея в своем распоряжении столько фактов, вы просто обязаны сделать правильные выводы, Ватсон. Однако приближаются регулярные части. Вспомогательные силы теперь могут бить отбой.

Пока он говорил, в коридоре раздались гулкие шаги, и в следующую секунду высокий дородный мужчина в сером костюме тяжело шагнул в комнату. У него было болезненно-красное лицо, над толстыми щеками из-под опухших век поблескивали внимательные глазки. Сразу за ним появились полицейский инспектор в форме и по-прежнему трясущийся Тадеуш Шолто.

– Это еще что такое?! – воскликнул толстяк хрипловатым голосом. – Кто это? Почему в доме людей как кроликов в садке?

– Неужели вы меня не помните, мистер Этелни Джонс? – спокойно поинтересовался Холмс.

– Конечно же помню! – просипел он. – Мистер Шерлок Холмс, господин теоретик. Как же вас не помнить. Разве забудешь, как вы всех нас поучали и наставляли в том деле о бишопгейтских драгоценностях! Да, это правда, после того разговора мы действительно вышли на верный след, но теперь-то вы уж должны признать, что произошло это скорее благодаря случайной удаче, чем вашим подсказкам.

– Это было очень простое дело.

– Что это вы скромничаете? Не надо относиться к своим успехам так пренебрежительно… А что у нас здесь? Ай-ай-ай, как скверно-то! Но будем полагаться на твердые факты… никаких теорий. Хорошо, что я по другому делу случайно оказался в Норвуде. Я как раз был в участке, когда туда сообщили о том, что здесь произошло. Отчего, по-вашему, умер этот человек?

– По-моему, это и так очевидно, – сухо обронил Холмс.

– Конечно, конечно. Нет, ну нельзя, разумеется, отрицать, что иногда вы попадаете в десятку. Но вы только посмотрите! Дверь, насколько я понимаю, заперта, а сокровищ на полмиллиона как не бывало. А что окно?

– Закрыто, но на подоконнике есть следы.

– Ну, если окно было закрыто, следы эти не могут иметь отношения к делу. Чтобы это понять, не надо быть семи пядей во лбу. Он мог умереть от удара… Хотя драгоценности-то пропали… Ха! У меня появилась версия. Знаете, порой у меня бывают озарения. Так, выйдите-ка на минуту, сержант. Вы тоже, мистер Шолто. Ваш друг может остаться… Что вы на это скажете, мистер Холмс? Вчера вечером Тадеуш Шолто, по его же признанию, был у своего брата. Брат умирает от сердечного приступа, и Тадеуш Шолто, воспользовавшись случаем, уходит, прихватив с собой сокровища. Ну как?

– А после этого труп поднимается и очень предусмотрительно закрывает изнутри дверь.

– Хм! Да, с этим пока не все ясно. Давайте рассуждать здраво. Этот Тадеуш действительно был с братом, между ними действительно произошла ссора. Это то, что нам доподлинно известно. Брат его умер, а драгоценности пропали, это мы тоже знаем. После того как Тадеуш ушел, брата его живым никто уже не видел. Кровать не тронута. Сам Тадеуш очень взволнован. Вид у него… прямо скажем, не самый опрятный. Как видите, я плету сеть вокруг Тадеуша и она затягивается.

– Вам известны еще не все факты, – сказал Холмс. – Вот этот шип, судя по всему отравленный, торчал у покойника за ухом, след от него до сих пор виден. На столе лежал этот клочок бумаги с надписью. Рядом находился сей любопытный каменный инструмент. Это как-то согласуется с вашей версией?

– Подтверждает ее во всех отношениях! – напыщенно воскликнул детектив. – Весь дом забит разными индийскими редкостями. Тадеуш принес сюда эту штуку и, если шип действительно отравлен, пустил его в ход, как обычный преступник. Бумажка – это какой-то его фокус… Для отвода глаз, скорее всего. Остается единственный вопрос: как он отсюда выбрался? Ах да, ведь есть еще дыра в потолке.

С удивительным для такого грузного человека проворством детектив вскарабкался вверх по лестнице и протиснулся в отверстие. Сразу после этого его восторженный крик сообщил нам, что он обнаружил лаз на крышу.

– Может быть, он что-то и найдет, – пожал плечами Холмс. – Изредка у него случаются озарения. «Il n’y a pas des sots si incommodes que ceux qui ont de l’esprit!»[6]

– Вот видите! – сказал Этелни Джонс, спускаясь по лестнице. – Голые факты лучше, чем какие-то там теории. Моя версия подтвердилась. Там есть люк, ведущий на крышу, и он приоткрыт.

– Это я его приоткрыл.

– В самом деле? Значит, вы его тоже видели! – Это, похоже, несколько огорчило детектива. – Ну да ладно, это ничего не меняет. Теперь мы знаем, как этот господин ушел. Инспектор!

– Да, сэр, – донеслось из коридора.

– Попросите мистера Шолто войти… Мистер Шолто, я должен поставить вас в известность, что все, что вы скажете, может быть использовано против вас. Именем королевы я вас арестовываю по подозрению в убийстве вашего брата.

– Вот видите! Я же говорил! – запричитал несчастный человечек, страдальчески заламывая руки и переводя взгляд с Холмса на меня.

– Не беспокойтесь, мистер Шолто, – сказал Холмс. – Думаю, мне удастся снять с вас обвинение.

– Не надо слишком много обещать, мистер теоретик, не надо, – резко сказал детектив. – Сделать это может оказаться сложнее, чем вы думаете.

– Я не только сниму с него обвинение, но и в качестве подарка назову вам имя и приметы одного из двух преступников, которые вчера вечером побывали в этой комнате. У меня есть все основания полагать, что зовут его Джонатан Смолл. Это необразованный человек, небольшого роста, подвижный, вместо правой ноги у него деревянный протез, стертый с внутренней стороны. У его левого башмака подошва грубая, с тупым носком, каблук стянут железной скобой. Это мужчина средних лет, очень загорелый, бывший каторжник. На одной из его ладоней сильно содрана кожа. Эти данные могут вам пригодиться. Что касается его сообщника…

– Ах, еще и сообщник! – насмешливо протянул Этелни Джонс, хотя было видно, что точность и четкость описания произвели на него впечатление.

– Это довольно необычная личность, – сказал Холмс, поворачиваясь к двери. – Надеюсь, что очень скоро я смогу познакомить вас с этой парочкой. Ватсон, на два слова.

Пройдя по коридору до лестницы, мой друг сказал:

– Неожиданные обстоятельства заставили нас забыть о первоначальной цели нашего путешествия.

– Я как раз тоже об этом подумал, – ответил я. – Нехорошо оставлять мисс Морстен в этом злополучном доме.

– Да, вы должны отвезти ее домой. Она живет с миссис Сесил Форрестер в Лоуэр-Камберуэлле, это не очень далеко отсюда. Я буду ждать вас здесь, если вы вернетесь. Или, может быть, вы хотите отдохнуть?

– Что вы! Пока я не узнаю что-нибудь еще об этом удивительном деле, я, наверное, не смогу отдыхать. Я всякое видел, но сегодняшняя череда поразительных неожиданностей, признаюсь, меня просто ошеломила. Раз уж я зашел с вами так далеко, теперь мне хочется узнать, чем закончится это дело.

– Ваше присутствие будет очень кстати – мы с вами проведем собственное расследование. Пусть этот Джонс сам разбирается в своих версиях. Когда отвезете мисс Морстен, отправляйтесь в Ламбет на Пинчин-лейн, к дому номер три, он стоит прямо на берегу Темзы. В третьем доме по правой стороне живет таксидермист Шерман. В его окне вы увидите ласку с зайчонком в когтях. Постучите, передайте старику Шерману от меня привет и скажите, что мне срочно нужен Тоби. Тоби вы привезете с собой в кебе.

– Это, надо полагать, собака?

– Да. Полукровка, но с необычайно развитым нюхом. Я предпочту иметь в помощниках Тоби, а не армию лондонских полицейских.

– Что ж, тогда я привезу его! – воскликнул я. – Сейчас час. Если удастся раздобыть свежую лошадь, я вернусь к трем.

– А я пока, – сказал Холмс, – попробую что-нибудь узнать у миссис Бернстоун и слуги-индуса, который, как сказал мне мистер Тадеуш, спит в соседней мансарде. Потом пойду к великому Джонсу перенимать опыт и слушать его грубоватые колкости. «Wir sind gewohnt, dass die Menschen verhöhnen, was sie nicht verstehen»[7]. Гете всегда краток и точен.

Глава седьмая Случай с бочкой

Полиция прибыла на место преступления в кебе, на нем я и повез мисс Морстен домой. Как и подобает истинной леди, пока рядом с ней находилось существо более слабое, чем она сама, которое нуждалось в ее поддержке, мисс Морстен держалась уверенно и невозмутимо. Когда я снова увидел ее, она старалась успокоить мирной беседой разволновавшуюся не на шутку экономку. Но, сев в кеб, мисс Морстен сразу же как-то обмякла, а потом разрыдалась. Я понял, как тяжело ей дались события этого вечера. Позже она говорила мне, что тогда я показался ей холодным и замкнутым. Она не догадывалась, какая борьба в ту минуту шла внутри меня, каких сил мне стоило сдерживать себя. Переполнявшие меня сочувствие и любовь рвались наружу, стремились к мисс Морстен, как моя рука к ее руке тогда в саду. Я чувствовал, что годы безмятежной жизни, проведенные рядом с ней, не помогли бы мне понять ее милое отважное сердце так, как это сделал сегодняшний тревожный вечер. Но две мысли удерживали меня от того, чтобы открыться ей. Во-первых, мисс Морстен была слаба и беспомощна, нервы ее были истощены. Признаться в любви в такую минуту значило воспользоваться ее положением. Но, что еще хуже, она была богата. Если поиски Холмса увенчаются успехом, она унаследует огромное состояние. Честно ли, благородно ли будет, если не очень успешный доктор, случайно оказавшись рядом с девушкой в трудную для нее минуту, воспользуется этим? А что, если мисс Морстен решит, будто я – заурядный охотник за богатыми невестами? Я не мог допустить такого. Эти сокровища Агры превратились в непреодолимую преграду между нами.

Было почти два часа ночи, когда мы добрались до дома миссис Сесил Форрестер. Слуги уже давно легли спать, но саму миссис Форрестер так заинтересовало письмо, полученное мисс Морстен, что она не ложилась, дожидаясь ее возвращения. Дверь открыла сама хозяйка, опрятная женщина средних лет, и для меня было настоящим удовольствием видеть, как нежно она обняла за талию мисс Морстен, и слышать, как по-матерински ласково миссис Форрестер приветствовала мою спутницу. К мисс Морстен в этом доме явно относились не как к слуге, а как к другу, которого ценят и любят. Я был представлен, и миссис Форрестер с искренним волнением пригласила меня зайти в дом и рассказать о наших приключениях. Однако мне пришлось отказаться, сославшись на важность своего поручения. Но я пообещал приезжать к ним и рассказывать о том, как продвигается расследование. Отъезжая в кебе, я оглянулся. До сих пор мне вспоминаются две изящные женские фигурки, стоящие рядышком на крыльце, полуоткрытая дверь, свет, льющийся из коридора через цветное стекло, барометр на стене и блестящие металлические прутья, удерживающие лестничный ковер на ступеньках. Как тепло сделалось у меня на сердце при виде этого мирного английского дома. Но, вспомнив, в какое страшное дело мы оказались втянуты, я снова встревожился.

Чем больше я размышлял над этим, тем ужаснее и загадочнее казалось преступление. Сидя в кебе, громыхающем по освещенным газовыми фонарями притихшим ночным улочкам, я восстановил в памяти последовательность невероятных событий. Все началось с исчезновения капитана Морстена, по крайней мере, теперь это уже было понятно. Его смерть, посылки с жемчужинами, объявление в газете, письмо… Со всем этим мы разобрались. Однако это привело нас к куда более таинственной и трагичной загадке. Индийские сокровища, непонятный план, обнаруженный среди вещей Морстена, странное происшествие, смерть майора Шолто, вновь найденные сокровища и последующая смерть того, кто их отыскал, поразительные обстоятельства убийства, следы, экзотическое оружие, записка на столе с теми же знаками, которые были на карте капитана Морстена… Все это казалось настоящим лабиринтом, в котором человек менее одаренный, чем мой сосед по квартире, мог просто заблудиться, потеряв надежду когда-либо найти выход.

Пинчин-лейн оказалась рядом обтрепанных двухэтажных кирпичных домишек в нижней части Ламбета. Мне пришлось долго стучать в дверь третьего дома, прежде чем меня услышали. Наконец за занавеской загорелась свеча и из окна на втором этаже высунулось лицо.

– Убирайся прочь, пьяный бездельник! – закричало лицо. – Еще раз прикоснешься к двери, я открою клетки и спущу на тебя сорок три собаки.

– Мне хватит и одной, за этим я и пришел, – ответил я.

– Убирайся! – громыхнуло сверху. – Клянусь Господом Богом, у меня в мешке гадюка и я сброшу ее на твою пустую башку, если не прекратишь стучать.

– Но мне нужна собака, – крикнул я в ответ.

– Я не собираюсь спорить! – отрезал мистер Шерман. – Теперь стой на месте и не двигайся, потому что на счет «три» я сбрасываю гадюку.

– Но мистер Шерлок Холмс… – хотел объяснить я, но не успел, поскольку слова эти возымели на сварливого таксидермиста магическое действие. Окно тут же захлопнулось, и через какую-то минуту я услышал, как отъезжает в сторону засов.

Дверь открыл высокий худой старик с покатыми плечами и тонкой сухой шеей. На носу у него были очки с голубыми стеклами.

– Друг Шерлока Холмса всегда желанный гость в моем доме, – сказал мистер Шерман. – Входите, сэр. Только не подходите к барсуку, он кусается. Что, негодник, решил взглянуть на джентльмена? – Это было адресовано горностаю, который просунул головку между прутьями своей клетки и хищно поблескивал красными глазами. – Змеи не бойтесь, она совершенно безопасна. У нее вырваны ядовитые зубы, поэтому я выпускаю ее поползать по комнате, чтобы она ловила тараканов. Не принимайте близко к сердцу, что я вам немного нагрубил вначале. Спасения нет от местной ребятни, взяли, понимаете ли, моду стучать в дверь посреди ночи и убегать. Так чем я могу помочь мистеру Шерлоку Холмсу, сэр?

– Ему нужна одна из ваших собак.

– А, наверное, Тоби.

– Да, Тоби.

– Тоби живет в седьмом номере слева, вот сюда пожалуйте. – Он, держа в руке свечу, медленно пошел вдоль клеток с самыми разнообразными животными. Робкий мерцающий свет отражался в десятках глаз, наблюдающих за нами из каждого угла, из каждой щели. Даже у нас над головой, на балках, сонно переминались с ноги на ногу важные совы, потревоженные нашими голосами.

Тоби оказался уродливым длинношерстным созданием с болтающимися ушами, помесь спаниеля и ищейки, коричневой с проседью масти и вдобавок с кривыми неуклюжими лапами. После некоторого колебания пес принял из моих рук кусочек сахара, который дал мне старый натуралист, и, закрепив таким образом союз, посеменил за мной к кебу.

Всю дорогу Тоби вел себя вполне смирно. Было три часа, когда я вернулся в Пондичерри-лодж. Бывший боксер Мак-Мурдо, как оказалось, был арестован по подозрению в соучастии. И его, и мистера Шолто уже увели в участок. Узкую дверь в стене, окружающей поместье, охраняли два строгих констебля, но, когда я назвал имя детектива, меня вместе с собакой пропустили.

Холмс стоял на крыльце, засунув руки в карманы, и курил трубку.

– А, привезли! – воскликнул он. – Хороший пес, хороший. Этелни Джонс уже ушел. Когда вы уехали, он развил здесь бурную деятельность. Арестовал не только нашего друга Тадеуша, но и привратника, и слугу-индуса, и даже экономку. Во всем доме кроме нас находится теперь один сержант, он наверху. Оставьте собаку здесь, давайте поднимемся.

Мы привязали собаку к ножке стола в прихожей и пошли по уже знакомой лестнице наверх. В комнате все было так же, как до моего ухода, только труп накрыли простыней. В углу стоял сонный сержант, прислонившись плечом к стене.

– Одолжите мне ваш фонарь, сержант, – обратился к нему мой друг. – Теперь завяжите этот кусок бечевки у меня на шее, чтобы он висел на груди. Благодарю вас. Теперь мне придется снять туфли и носки… Ватсон, будьте добры, захватите их с собой, когда пойдете вниз. Я собираюсь полазать по крыше. И обмакните мой носовой платок в креозот. Спасибо. А теперь поднимитесь на минуту со мной на чердак.

Мы по очереди пролезли в дыру. Холмс снова осветил следы на пыльном полу.

– Ватсон, посмотрите внимательно на эти отпечатки, – сказал он. – Не замечаете ничего необычного?

– Ну, они принадлежат ребенку или женщине небольшого роста, – сказал я.

– А кроме их размера?

– По-моему, они похожи на любые другие человеческие следы.

– Ан нет. Смотрите. Вот отпечаток правой ноги. Теперь я поставлю рядом с ним свою ногу. Какая разница бросается в глаза?

– У вас пальцы прижаты друг к другу, а тут пальцы растопырены.

– Именно. Это самое главное. Запомните это. А теперь не могли бы вы подойти к окну и понюхать низ рамы? У меня в руке платок, поэтому я останусь здесь.

Я сделал то, что он просил, и тут же уловил сильный запах дегтя.

– Туда он поставил ногу, когда выбирался из дома. Если даже вы учуяли его след, думаю, Тоби это будет и вовсе несложно. Теперь ступайте вниз, отвяжите собаку и смотрите выступление великого Блондина.

Когда я вышел из дома, Шерлок Холмс уже был на крыше и очень медленно полз по ее коньку, напоминая огромного светлячка. На какое-то время он скрылся из виду за трубами, но потом появился снова, после чего перебрался на другую сторону и я опять потерял его из виду. Когда я обошел вокруг здания, Холмс уже сидел на карнизе.

– Это вы, Ватсон? – крикнул он.

– Да.

– Это то самое место. Что это за черная штуковина подо мной?

– Бочка для воды.

– Крышка на ней?

– Да.

– Никакой лестницы рядом не видно?

– Нет.

– Черт бы побрал этого акробата! Тут запросто можно шею себе сломать. Мне придется спускаться там, где он поднимался. Водосточная труба выглядит довольно прочной. Ну, была не была.

Послышалось шарканье босых ног, и фонарь медленно пополз вниз по стене. Потом Холмс легко спрыгнул на бочку и с нее на землю.

– Идти по его следу было нетрудно, – сказал он, надевая носки и туфли. – Там, где он прошел, черепица была сдвинута с места. Преступник так спешил, что обронил вот это. Как принято говорить у вас, медиков, это подтверждает диагноз.

Мой друг протянул мне небольшую сумочку, сплетенную из разноцветных стеблей и украшенную несколькими дешевыми бусинками. По форме и размеру она немного напоминала портсигар. Внутри лежало полдюжины длинных темных шипов, острых с одной стороны и закругленных с другой, как две капли воды похожих на тот, который поразил Бартоломью Шолто.

– Это смертоносное оружие, – сказал Холмс. – Осторожно, не уколитесь. Я рад, что они попали ко мне, потому что это, скорее всего, весь его запас. Теперь можно не бояться, что одна из колючек в ближайшее время продырявит кожу вам или мне. Я бы предпочел пулю из винтовки «мартини». Ватсон, вы готовы совершить шестимильную пробежку?

– Конечно, – ответил я.

– А ваша нога такую нагрузку выдержит?

– Выдержит.

– Ну что, старина Тоби? Молодец, молодец. Нюхай, Тоби, нюхай. – Он сунул смоченный в креозоте платок под нос потешному существу со смешным хохолком на голове, и Тоби, широко расставив лапы, принюхался с видом истинного ценителя, наслаждающегося букетом лучшего марочного вина. Потом Холмс далеко отшвырнул платок, привязал к ошейнику прочную бечеву и подвел собаку к бочке с водой. Тоби тут же несколько раз громко и нетерпеливо тявкнул, уткнулся в землю носом и, высоко задрав хвост, бросился бежать по следу, увлекая нас за собой. Поводок натянулся, мы едва поспевали за проворным псом.

Небосклон на востоке уже начинал светлеть, и в холодном предрассветном полумраке мы могли различать окружающие нас предметы. Массивное квадратное здание с черными глазницами окон и высокими голыми стенами одиноко и мрачно возвышалось за нашими спинами. Наш путь лежал прямо через участок перед домом, через канавы и ямы, которые были здесь на каждом шагу. Все это место, покрытое бесчисленными кучами земли и чахлыми уродливыми кустами, имело вид тоскливый, зловещий, что как нельзя лучше сочеталось с происшедшей здесь трагедией.

Дойдя до стены, окружающей участок, Тоби устремился вдоль нее, возбужденно повизгивая, пока не остановился на углу рядом с молодым буком. Там, где соединялись две стены, несколько кирпичей раскрошились и на их месте остались выемки, вытертые и закругленные у наружного края, словно ими часто пользовались как ступеньками. Холмс, взобравшись на ограду, взял у меня собаку и бросил ее на землю с другой стороны.

– Здесь отпечаток руки одноногого, – сказал он, когда я поднялся к нему. – Вот, видите, небольшое пятнышко крови на белой штукатурке. Все-таки нам ужасно повезло, что со вчерашнего дня не было сильного дождя! Запах будет держаться на дороге, хоть и был оставлен двадцать четыре часа назад.

Честно сказать, у меня возникли некоторые сомнения на сей счет, когда я подумал о том, сколько за это время здесь прошло людей и проехало экипажей, но вскоре мои страхи развеялись. Тоби ни разу не замешкался и не сбился с пути, уверенно шел вперед, смешно перебирая лапами. Запах креозота явно был резче всех остальных запахов на дороге.

– Не подумайте, что я рассчитываю добиться успеха в этом деле, полагаясь только на случайную удачу с креозотом, – сказал Холмс. – Я собрал данные, которые позволят мне найти преступников и другими способами. Но тот, которым мы заняты сейчас, самый простой из них, и, поскольку фортуна сама дает нам его в руки, не воспользоваться им будет просто глупо. Кстати, благодаря этому обстоятельству норвудское дело вышло из разряда чисто логических задач, каким оно мне одно время представлялось. Если бы не столь очевидная улика, я мог бы получить признание за его раскрытие.

– Неужели вам не хватает признания?! – воскликнул я. – Уверяю вас, Холмс, сейчас я восхищаюсь вами даже больше, чем когда вы работали над делом Джефферсона Хоупа. Эта тайна кажется мне еще более загадочной и непостижимой. Как, например, вы смогли так точно описать человека на деревянной ноге?

– Ну что вы, дружище! Это было совсем не трудно. И я не скромничаю. Все предельно просто. Два офицера тюремной охраны узнают тайну спрятанных сокровищ. Англичанин по имени Джонатан Смолл рисует им карту. Если помните, именно это имя было написано на плане, принадлежавшем капитану Морстену. От своего имени и от имени своих товарищей он его подписывает… «Знак четырех» – такое громкое название он придумал. Воспользовавшись этим планом, офицеры находят сокровища, и один из них привозит их в Англию. Можно предположить, что он не выполнил при этом какого-то оговоренного заранее условия. Почему же Джонатан Смолл сам не завладел сокровищами? Ответ очевиден. На плане стоит дата, совпадающая с тем временем, когда Морстен близко общался с заключенными. Сокровище не попало в руки Джонатана Смолла, потому что и он сам, и его товарищи были каторжниками и не могли выйти из тюрьмы.

– Но это всего лишь догадки, – сказал я.

– Нет. Это единственно возможное предположение, объясняющее все факты. Давайте посмотрим, что произошло потом. Майор Шолто живет тихо и спокойно, несколько лет храня у себя сокровища. Потом он получает письмо из Индии, которое пугает его до полусмерти. Что могло быть в этом письме?

– Сообщение о том, что подельники, которых он обманул, вышли на волю.

– Или сбежали. Это более вероятно, потому что он наверняка знал срок их заключения и не удивился бы. Как же он поступает? Старается оградить себя от одноногого человека на деревянном протезе. Заметьте, от белого человека, потому что однажды он по ошибке принимает за него белого торговца и даже стреляет в него из пистолета. Итак, нам известно, что на плане стоит имя только одного белого. Остальные трое либо индусы, либо магометане. Поскольку среди них белый только один, мы можем с уверенностью утверждать, что человек на деревяшке и Джонатан Смолл – одно и то же лицо. У вас есть что возразить?

– Нет, все логично и понятно.

– Теперь давайте поставим себя на место Джонатана Смолла. Посмотрим на это дело его глазами. Он приезжает в Англию, имея перед собой две цели: вернуть то, что считает принадлежащим себе по праву, и отомстить человеку, который его предал. Он узнает, где живет Шолто, вполне вероятно, устанавливает связь с кем-то из слуг. Мы с вами не видели дворецкого, которого зовут Лал Рао. Миссис Бернстоун, кстати, дает ему далеко не самую лестную характеристику. Однако Смоллу не удается выяснить, где спрятано сокровище, поскольку это не было известно никому, кроме самого майора и его верного слуги, который умер. Неожиданно Смолл узнает, что майор при смерти. Опасаясь, что тайна сокровищ умрет вместе с ним, Смолл мчится к дому, проходит через охрану и пробирается к окну спальни умирающего. Проникнуть внутрь ему помешало только присутствие сыновей Шолто. Обезумев от ярости, Смолл той же ночью все-таки попадает внутрь и в надежде найти хоть какой-нибудь документ, связанный с сокровищами, перерывает все бумаги, после чего оставляет напоминание о своем визите в виде «знака четырех» и уходит. Несомненно, Смолл и раньше думал о том, что, если ему удастся убить майора, он оставит на его теле этот знак как символ того, что это не обычное убийство, а некий акт правосудия с точки зрения четырех связанных общим делом товарищей. Самые необычные и причудливые примеры подобного поведения довольно часто встречаются в анналах криминалистики и обычно дают бесценную информацию о преступнике. Я понятно рассказываю?

– Да, вполне понятно.

– Итак, как же мог поступить Джонатан Смолл в этой ситуации? Ему оставалось только одно: тайно наблюдать за поисками сокровищ. Возможно, он уезжает из Англии и возвращается лишь изредка. Потом тайник на чердаке обнаруживают, о чем ему тут же становится известно. И снова у нас возникает подозрение, что здесь не обошлось без помощи кого-то из обитателей дома. Джонатан на своей деревяшке не в состоянии самостоятельно добраться до комнаты Бартоломью Шолто, поэтому он приводит с собой весьма примечательного помощника, который помогает ему преодолеть эту преграду, но при этом вступает босой ногой в креозот, в результате чего на сцену выходит Тоби, и один отставной военный хирург с простреленным пяточным сухожилием совершает утреннюю пробежку.

– Но преступление-то совершил не сам Джонатан, а его помощник.

– Совершенно верно. И, если судить по следам, которые он оставил в комнате, Джонатан был крайне недоволен тем, что это произошло. К Бартоломью Шолто он неприязни не испытывал и предпочел бы просто связать его и воткнуть ему в рот кляп. Смолл не хотел лезть в петлю. Но ничего изменить уже было нельзя, у его сообщника проснулись дикие инстинкты, и яд сделал свое дело. Джонатан Смолл оставил уже знакомый нам «знак четырех», спустил сундучок с сокровищами на землю и по той же веревке слез сам. Такова, насколько я могу судить, была последовательность событий. Что касается его внешнего вида, то, разумеется, он должен быть мужчиной средних лет и, конечно же, раз Смолл отбывал наказание в таком жарком месте, как Андаманские острова, кожа у него должна быть очень смуглой. Его рост легко высчитать по длине шага, к тому же нам известно, что он носит бороду: его волосатость бросилась в глаза Тадеушу Шолто, когда он увидел Смолла в окне. По-моему, больше мне добавить нечего.

– А помощник?

– Ах да! С ним тоже все понятно, но скоро вы сами все узнаете. Как все-таки легко дышится утром! Видите вон то розовое облачко? Правда оно похоже на перо какого-то гигантского фламинго? Красный краешек солнца уже показался над лондонской облачной грядой. Его свет сейчас видят тысячи добрых людей, но я готов поспорить, что никто из них в эту минуту не занят более странным делом, чем мы с вами. Какими ничтожными кажемся мы с нашими жалкими амбициями и желаниями по сравнению с силами, управляющими мирозданием! Вы закончили Жана-Поля?

– Почти. Я снова взялся за него после Карлейля.

– Это все равно что, идя вдоль ручья, дойти до озера, из которого он вытекает. Жан-Поль как-то очень тонко и глубоко заметил, что истинное величие человека заключается в понимании собственной ничтожности. Это подразумевает, что умение сравнивать и оценивать само по себе является доказательством внутреннего благородства. Рихтер дает богатую пищу для размышлений. Вы пистолет с собой не взяли?

– У меня трость.

– Что-нибудь в этом роде нам может понадобиться, когда мы доберемся до их логова. Джонатана я оставлю вам, но если его сообщник будет шалить, придется его пристрелить. – Говоря это, Холмс достал из кармана револьвер, зарядил в него два патрона и сунул обратно в правый карман пиджака.

К тому времени Тоби уже вывел нас в пригородные районы. Какое-то время мы бежали по шоссе, ведущему в Лондон, вдоль выстроившихся рядами вилл, но теперь снова оказались в черте города. Рабочие и докеры были уже на ногах, неряшливого вида женщины раскрывали ставни и подметали ступеньки у входа. В расположенных на углах улиц пабах уже начался трудовой день, оттуда то и дело выходили сурового вида мужчины, вытирая рукавами бороды после утреннего возлияния. Бродячие собаки потягивались и провожали нас удивленными взглядами, но наш несравненный Тоби не смотрел по сторонам. Он продолжал бежать, уткнувшись носом в землю, время от времени нетерпеливым тявканьем давая понять, что запах становится сильнее.

Мы пересекли районы Стрэтем, Брикстон, Камберуэлл и теперь, окольными путями пройдя на восток от Кеннингтонского стадиона, оказались на Кеннингтон-лейн. Люди, которых мы преследовали, шли довольно странным зигзагообразным маршрутом, очевидно, специально чтобы запутать следы. Они никогда не выходили на широкую улицу, если параллельно с ней шла боковая. В начале Кеннингтон-лейн преступники свернули налево, пройдя через Бонд-стрит и Майлс-стрит. Там, где последняя выходит на Найтс-плейс, Тоби неожиданно остановился и стал топтаться на месте, задрав одно ухо и опустив второе, выражая крайнюю степень собачьей нерешительности. Потом принялся бегать кругами, время от времени стыдливо поглядывая на нас, словно ища сочувствия.

– Что это с собакой? – нахмурился Холмс. – Они не могли сесть в кеб или улететь отсюда на воздушном шаре.

– Может быть, они на какое-то время здесь останавливались? – предположил я.

– О, слава богу, он опять взял след! – с облегчением воскликнул мой друг.

И действительно, в очередной раз обнюхав все вокруг, пес вдруг бросился вперед, причем с такой скоростью, какой до сих пор еще не развивал. Похоже, запах теперь чувствовался намного сильнее, потому что Тоби даже не опускал нос к земле. Он изо всех сил мчался вперед, чуть ли не вырывая из рук поводок. По блеску в глазах Холмса я понял: он считает, что цель уже близка.

Теперь наш путь шел по Найн-Элмс. Миновав таверну «Белый орел», мы наткнулись на большой дровяной склад «Бродерик и Нельсон». Здесь до крайности возбужденный пес бросился через боковые ворота на территорию склада, где пильщики уже были заняты своим делом, пробежал по усыпанной стружками и опилками дорожке, свернул за угол, промчался между двумя поленницами и наконец с ликующим лаем запрыгнул на большую бочку, все еще стоявшую на ручной тележке, на которой ее сюда привезли. Высунув язык и моргая блестящими глазками, Тоби переводил взгляд с меня на Холмса, словно ожидая похвалы. Стенки бочки и колеса тележки были измазаны темной жидкостью, и в воздухе стоял тяжелый запах креозота.

Мы с Холмсом удивленно переглянулись, а потом одновременно захохотали.

Глава восьмая Боевой отряд с Бейкер-стрит

– Что теперь? – отдышавшись, спросил я. – Тоби утратил свою непогрешимую репутацию.

– Он действовал в меру своего разумения, – сказал Холмс, снимая пса с бочки и выводя со двора. – Если принять во внимание, сколько креозота возят по Лондону в наши дни, неудивительно, что мы пошли по ложному следу. Сейчас, когда начали заготавливать древесину, его используют особенно много. Бедного Тоби нельзя винить.

– Наверное, теперь нам придется вернуться к главному следу.

– Да, и, к счастью, далеко возвращаться не нужно. Теперь понятно, что так озадачило собаку на углу Найтс-плейс. Просто запах там расходился в разные стороны. Мы выбрали неправильный путь. Теперь остается только один вариант.

Когда мы привели Тоби на то место, где он совершил ошибку, пес, описав большой круг, устремился в новом направлении.

– Главное, чтобы теперь он не привел нас туда, откуда приехала эта бочка с креозотом.

– Я об этом подумал. Но, видите, он не сходит с тротуара, а бочку должны были везти по дороге. Нет, теперь-то мы на верном пути.

Тоби вел нас в сторону реки, через Бельмонт-плейс и Принсис-стрит. В конце Броуд-стрит он устремился прямо к воде, где был маленький деревянный причал, запрыгнул на него и подбежал к самому краю. Там пес остановился и, скуля, посмотрел вниз на темную воду.

– Нам не повезло, – сказал Холмс. – Здесь они сели в лодку.

Неподалеку на берегу было несколько яликов и лодок, мы подвели Тоби к каждой из них. Он старательно все обнюхал, но следа, как видно, не почуял.

Рядом с грубой пристанью стоял небольшой кирпичный домик с деревянной вывеской у окна на втором этаже. Большими печатными буквами на ней было написано «Мордехай Смит», ниже была приписка: «Прокат лодок. Почасовой и на день». Еще одна надпись над дверью извещала о том, что в наличии имеется паровой катер. Большая куча кокса на берегу это подтверждала. Шерлок Холмс медленно огляделся по сторонам, и на лицо его наползла туча.

– Плохо дело, – мрачно сказал он. – Эти ребята оказались хитрее, чем я думал. Они обрубили след. Должно быть, все было продумано заранее.

Он направился к домику и уже почти подошел к двери, когда она раскрылась и из дома выбежал курчавый мальчонка лет шести. Следом за ним вышла полная краснолицая женщина с большой губкой в руке.

– А ну-ка вернись, Джек! – закричала она. – Живо иди мыться. Вернись сейчас же, паршивец. Если придет отец и увидит тебя в таком виде, он нам задаст.

– Какой милый мальчуган, – быстро сориентировался в ситуации Холмс. – А какие румяные щеки! Послушай, Джек, ты что-нибудь хочешь?

Маленький проказник на миг задумался.

– Хочу шиллинг, – сказал он.

– Может быть, ты хочешь что-нибудь получше, чем шиллинг?

– Два шиллинга, – подумав еще, ответило юное чудо.

– Ну что ж, хорошо. Лови! У вас чудесный сын, миссис Смит.

– Благослови вас Господь, сэр. Да, он хороший мальчик, хотя я едва с ним справляюсь. Особенно когда мужа по нескольку дней не бывает дома.

– Так его нет? – расстроенно сказал Холмс. – Как жаль. А я как раз хотел поговорить с мистером Смитом.

– Он ушел еще вчера утром, сэр. И я вам честно скажу, я уже начинаю волноваться. Но, если вы хотели взять напрокат лодку, может быть, я вам помогу?

– Я хотел взять паровой катер.

– Вот те на! Так он как раз на катере-то и уплыл. Поэтому, сэр, я и волнуюсь. Коксу-то в нем хватит только до Вулвича и обратно. Если б он поплыл на барже, это другое дело, я б тогда и не подумала волноваться. Он уж сколько раз по работе аж до самого Грейвсенда доплывал, даже оставался там на несколько дней, если много дел было. Только что толку от катера, ежели он без коксу-то!

– Мистер Смит мог пополнить запас на любой другой пристани.

– Ясное дело, мог, только не стал бы. Я много раз слыхала, как он жаловался, что там три шкуры дерут. Да и этот одноногий мне не нравится. Видели б вы, какая страшная у него рожа, да и разговаривает он как-то не по-нашему. Чего он вообще тут околачивался, ума не приложу!

– Одноногий? – сделал удивленное лицо Холмс.

– Да, сэр. Такой загорелый, с обезьяньей мордой. Вместо ноги у него деревяшка. Он несколько раз приходил к моему мужу и вчера явился спозаранку. И, что самое интересное, мой-то, похоже, ждал его, потому что катер был уже под парами. Прямо скажу вам, сэр, ох, не нравится мне все это!

– Ну что вы, дорогая миссис Смит, – пожал плечами Холмс. – Не нужно так волноваться. Может быть, это вовсе и не одноногий приходил ночью. Я не совсем понимаю, почему вы в этом так уверены.

– Голос, сэр. Я узнала его голос. Такой густой и тягучий. Он постучал в окно… Часа три было. «Хватит спать, приятель, – говорит. – Пора в караул». Ну, мой старик разбудил Джима, это мой старший, и они ушли вместе, не сказав мне ни слова. Я слышала, как деревяшка стучала по камням.

– А что, этот одноногий был один?

– Не могу точно сказать, сэр. Я никого другого не слышала.

– Прошу прощения, миссис Смит. Мне был нужен катер, и мне очень рекомендовали ваш… Как он называется?

– «Аврора», сэр.

– «Аврора»? Так это не старый зеленый катер с желтой полосой на борту, очень широкий в корме?

– Да нет. Он не шире остальных катеров на реке. Наш черный с двумя красными полосками, его еще недавно покрасили.

– Спасибо. Надеюсь, скоро мистер Смит вернется. Я поплыву вниз по реке и, если вдруг увижу «Аврору», передам вашему мужу, что вы волнуетесь. Так вы говорите, у катера черная труба?

– Нет, сэр. Черная с белой полоской.

– Ах да, конечно! Это борта черные. Всего доброго, миссис Смит… Ватсон, вон лодочник на ялике. Сейчас мы переправимся на другой берег.

– В общении с такими людьми, – сказал Холмс, когда мы расположились в ялике, – главное – чтобы они не подумали, что то, что они говорят, может иметь для вас хоть какое-то значение. В противном случае они захлопываются, как створки устрицы. Самый верный способ узнать то, что вам нужно, – это сделать вид, что их слова вам безразличны.

– Что ж, теперь мы знаем, что делать дальше, – сказал я.

– И что бы предприняли вы?

– Я бы нанял другой катер, спустился по реке и нашел «Аврору».

– Дорогой Ватсон, это неимоверно сложная задача. «Аврора» эта могла причалить к любой пристани на том и другом берегу до самого Гринвича. Ниже моста существует целый лабиринт причалов, который тянется на мили. Если вы возьметесь проверять их все, у вас на это уйдет несколько дней.

– Значит, нужно обратиться за помощью в полицию.

– Нет. К Этелни Джонсу я обращусь в самом крайнем случае. Он не такой уж плохой человек, и я не хочу ставить ему палки в колеса, но только это дело я намерен довести до конца самостоятельно, раз уж мы зашли так далеко.

– В таком случае можно дать объявление. Попытаться что-то узнать у владельцев пристаней.

– Это еще хуже. Наши молодчики узнают, что мы идем за ними по пятам, и уедут из страны. Думаю, они сделают это в любом случае, но пока будут уверены в том, что им ничего не грозит, торопиться не станут. Как раз здесь неукротимая энергия Джонса может быть нам на руку. Его версия наверняка уже обошла все газеты, и наши беглецы думают, что все пошли по ложному следу.

– Как же мы поступим? – спросил я, когда мы высадились на берег недалеко от Милбэнкской тюрьмы.

– Возьмем этот кеб, поедем домой, перекусим и поспим часок. Следующей ночью спать нам тоже, скорее всего, не придется. Кебмен, остановите у почты. Тоби мы пока оставим, он еще может пригодиться.

Мы подъехали к почтовому отделению на Грейт-Питер-стрит, откуда Холмс отправил телеграмму.

– Знаете, кому я сейчас телеграфировал? – спросил мой друг, когда мы продолжили путь.

– Даже не догадываюсь.

– Помните бейкер-стритский сыскной отряд, который помогал мне в деле Джефферсона Хоупа?

– Разумеется, – рассмеялся я.

– Сейчас как раз такой случай, когда их помощь может оказаться бесценной. Если они не справятся, я использую другие ресурсы, но сначала мне бы хотелось попробовать этот вариант. Телеграмму я послал своему чумазому лейтенанту, Виггинсу. Надеюсь, он со своей ватагой явится к нам еще до того, как мы закончим завтракать.

Было уже около половины девятого утра, и я начинал ощущать последствия ночных волнений. Я с трудом держался на ногах, мысли в голове путались, все тело ныло от усталости. Меня не подбадривал азарт, который придавал сил моему другу, и дело это я не воспринимал как абстрактную логическую задачу. Что касается смерти Бартоломью Шолто, ничего хорошего о нем я не слышал, поэтому особой ненависти к его убийцам не питал. Другое дело сокровища. Они, или их часть, по праву принадлежали мисс Морстен. Пока оставалась хоть малейшая надежда вернуть сокровища, я готов был посвятить этому всю оставшуюся жизнь. Конечно же, если я разыщу их, мисс Морстен, скорее всего, станет недосягаемой для меня. Но грош цена любви, которую могут омрачить подобные мысли. Если Холмс хочет разыскать преступников, у меня есть во сто крат более веские причины найти похищенные сокровища.

Ванна на Бейкер-стрит и полная смена одежды прекрасно освежили меня. Когда я спустился в нашу комнату, завтрак уже был на столе, а Холмс разливал в чашки кофе.

– Вот, полюбуйтесь, – с улыбкой сказал он, указывая на раскрытую газету. – Неутомимый Джонс и вездесущие журналисты уже все разложили по полочкам. Но вы, наверное, и так сыты по горло этой историей. Давайте сначала примемся за яичницу с ветчиной.

Я взял газету и прочитал короткую заметку, озаглавленную «Загадочное происшествие в Аппер-Норвуде».

«Прошлой ночью, примерно в двенадцать часов, – писала “Стандард”, – в своем кабинете был найден мертвым мистер Бартоломью Шолто, проживавший в Пондичерри-лодж, Аппер-Норвуд. Обстоятельства указывают на то, что он стал жертвой убийства. По имеющимся у нас сведениям, на теле мистера Шолто не найдено ран или других следов насилия, но бесследно исчезла ценная коллекция ювелирных украшений работы индийских мастеров, которую он унаследовал от отца и хранил у себя в кабинете. Тело было найдено мистером Шерлоком Холмсом и доктором Ватсоном, которые прибыли в дом с мистером Тадеушем Шолто, братом покойного. По счастливому стечению обстоятельств в норвудском полицейском участке находился мистер Этелни Джонс, известный инспектор Скотленд-Ярда, и уже через полчаса прибыл на место преступления. Опытный сыщик тут же взялся за поиск преступников. Благодаря его сноровке и энергии уже арестованы брат покойного, Тадеуш Шолто, экономка миссис Бернстоун, дворецкий-индус, которого зовут Лал Рао, и сторож-привратник по фамилии Мак-Мурдо. Можно с уверенностью сказать, что вор или воры были хорошо знакомы с расположением комнат в доме, поскольку технические знания и умение подмечать мельчайшие детали, которыми знаменит мистер Джонс, помогли ему доподлинно установить, что злоумышленники не могли проникнуть в комнату мистера Бартоломью Шолто через дверь или окно. Преступники прошли по крыше и через слуховое окно влезли на чердак, сообщающийся с кабинетом, в котором было найдено тело. Сей факт служит подтверждением того, что это было не простое ограбление, воры не шли наудачу. Активные и своевременные действия блюстителей закона показывают, насколько в подобных случаях важно присутствие на месте преступления человека решительного, наделенного острым умом. Напрашивается мысль, что дело это послужит подтверждением правоты тех, кто считает, что наши полицейские силы должны быть более децентрализованными, что позволит сделать работу следователей более оперативной и эффективной».

– Великолепно, не правда ли? – полушутя сказал Холмс, поднося к губам чашку кофе. – А что вы на это скажете?

– То, что мы с вами сами чудом избежали ареста.

– Это точно. Я не поручусь за нашу безопасность, если у Джонса случится еще один приступ активности.

В этот миг громко звякнул колокольчик на входной двери, и тут же послышался протестующий и взволнованный крик нашей хозяйки миссис Хадсон.

– Господи, Холмс, – привстал я с кресла, – они и впрямь решили взяться за нас.

– Нет, нет. Не все так плохо. Это нерегулярные части. Боевой отряд с Бейкер-стрит.

На лестнице раздался быстрый топот босых ног, послышались звонкие голоса, и в следующую секунду в комнату беспорядочной толпой ворвалась дюжина юных уличных оборванцев. Несмотря на столь внезапное и сумбурное появление, в их поведении были заметны некие зачатки дисциплины. Они выстроились в ряд и замерли, выжидающе глядя на нас. Вперед вышел один из них, самый высокий. Он явно был немного старше, чем остальные. Нельзя было без смеха смотреть, с каким важным видом это маленькое чучело обратилось к Холмсу.

– Получил ваше послание, сэр, – отчеканил он. – Собрал всех. Три шиллинга и шесть пенсов за билеты.

– Держите. – Холмс протянул ему несколько серебряных монет. – В будущем они будут докладывать вам, Виггинс, а вы мне. Я не хочу, чтобы ваша орда еще раз вторглась в дом подобным образом. Но хорошо, что вы все услышите мои инструкции. Я хочу найти паровой катер, который называется «Аврора», он принадлежит Мордехаю Смиту. Это черный катер с двумя красными полосками на бортах, труба тоже черная, но с белой полоской. Находится катер где-то на реке. Один из вас должен дежурить возле причала Мордехая Смита, чтобы сообщить мне, если катер вернется. Остальные разделятся и прочешут оба берега. Как только что-то узнаете, сообщайте мне немедленно. Все ясно?

– Так точно, начальник, – сказал Виггинс.

– Оплата та же, плюс гинея тому, кто найдет катер. А это аванс на день вперед. Теперь за работу!

Холмс выдал каждому мальчику по шиллингу, они бросились вниз по лестнице, и через секунду я увидел в окно, как беспризорники высыпали на улицу.

– Если катер на воде, они его найдут, – сказал Холмс, раскуривая трубку. – Они пройдут куда угодно, все увидят и услышат. Думаю, до конца дня они его разыщут. Нам пока остается лишь ждать результатов. Мы не можем идти дальше по следу, пока не найдем либо «Аврору», либо Мордехая Смита.

– Думаю, Тоби доест эти остатки. Вы ляжете отдохнуть, Холмс?

– Нет. Я не устал. Видите ли, я устроен по-особенному, не так, как все люди. Не помню, чтобы работа меня когда-либо утомляла, хотя безделье выматывает меня полностью. Я собираюсь покурить и обдумать это необычное дело. Предстоящая задача видится мне чрезвычайно простой. Людей на деревянной ноге не так уж много, а помощник одноногого – личность вообще уникальная.

– Опять этот помощник!

– Я не собираюсь держать в тайне то, что мне о нем известно… По крайней мере от вас. Но сначала вы должны сделать собственные выводы. Итак, вспомним факты, которые у нас имеются. Миниатюрные следы, пальцы, которые никогда не знали обуви, голые ступни, каменный топор с деревянной ручкой, необыкновенная ловкость, отравленные шипы. О чем все это говорит?

– Дикарь! – воскликнул я. – Может быть, это один из тех индусов, которые были в компании Джонатана Смолла?

– Вряд ли, – сказал Холмс. – Как только я увидел странное оружие, мне тоже пришла в голову эта мысль, но отпечатки ног заставили меня изменить мнение. На полуострове Индостан живут невысокие люди, но они не могли оставить такие следы. У индийцев длинные и узкие ступни. Магометане носят сандалии, и большие пальцы на ногах у них сильно отстают от остальных, потому что ремешок чаще всего проходит именно в этом месте. Такие шипы могут быть выпущены только одним способом – из трубки. Ну что, откуда родом наш дикарь?

– Из Южной Америки, – неуверенно сказал я.

Холмс подошел к книжной полке и достал увесистый том.

– Это первый том выходящего сейчас географического справочника. Его можно назвать самым достоверным источником сведений на сегодняшний день. Заглянем. «Андаманские острова. Расположены в Бенгальском заливе в 340 милях к северу от Суматры». Гм! Что еще? Климат влажный, коралловые рифы, акулы, Порт-Блэр, каторжные тюрьмы, остров Ратленд, тополь… Ага, вот: «Аборигенов Андаманских островов, вероятно, можно считать самой низкорослой расой на земле, хотя некоторые антропологи оспаривают эту точку зрения, называя самыми невысокими людьми африканских бушменов, американских индейцев-копателей или аборигенов архипелага Огненная Земля. Средний рост не достигает четырех футов, а часто и ниже того. По характеру это злобные, замкнутые и упрямые люди, хотя, если удастся завоевать их доверие, они становятся преданными друзьями». Обратите на это внимание, Ватсон. А вот еще, послушайте: «Природа наделила их отталкивающей внешностью: большой, уродливой формы головой, маленькими злыми глазами и искривленными чертами лица. Ладони и ступни у них удивительно небольших размеров. Они до того непокорны и агрессивны, что все усилия британских властей, направленные на то, чтобы подчинить их, не принесли успеха. Моряки с кораблей, проходящих мимо Андаманских островов, больше всего боятся потерпеть там кораблекрушение, потому что аборигены не щадят спасшихся, убивают их дубинками с каменными наконечниками или отравленными стрелами. Часто эти убийства заканчиваются актами каннибализма». Надо же, какие милые, дружелюбные люди! Правда, Ватсон? Если бы этот коротышка мог действовать по своему усмотрению, все могло бы закончиться еще хуже. Думаю, что Джонатан Смолл и сам был не рад, что ему пришлось воспользоваться помощью этого дикаря.

– Но как Смолл заставил его помогать себе?

– Вот этого я не знаю. Хотя, поскольку нам известно, что Смолл приехал в Англию именно с Андаманских островов, не так уж удивительно, что он привез с собой тамошнего аборигена. Не сомневаюсь, что скоро нам все станет понятно. Послушайте, Ватсон, вы же чертовски устали. Ложитесь прямо здесь на диван. Посмотрим, удастся ли мне вас убаюкать.

Холмс достал из угла скрипку и, когда я растянулся на мягких подушках, начал играть какую-то тихую, медленную и очень красивую мелодию… Несомненно, собственного сочинения, поскольку у него был настоящий дар импровизатора. Я смутно помню, как, засыпая, смотрел на его худые руки, открытое лицо и плавно скользящий смычок. Потом меня подхватило спокойное море звуков и я перенесся в мир грез, где на меня смотрела мисс Мэри Морстен.

Глава девятая Разорванное звено

Проснулся я под вечер, свежий и полный сил. Шерлок Холмс сидел в той же позе, в которой я его видел до того, как мои глаза закрылись, только скрипку он отложил и теперь был поглощен чтением книги. Когда я пошевелился, он покосился в мою сторону, и мне показалось, что лицо у него напряженное и хмурое.

– Спали вы крепко, – сказал Холмс. – Но я все равно боялся, что наш разговор вас разбудит.

– Я ничего не слышал, – ответил я. – Что, есть новости?

– К сожалению, нет. Должен признаться, я удивлен и разочарован. Я ожидал, что к этому времени буду знать что-то определенное. Только что приходил с докладом Виггинс. Он сказал, что никаких следов катера найти не удается. Это очень скверно, потому что сейчас на счету каждый час.

– Я могу чем-то помочь? Я прекрасно отдохнул и готов не спать еще одну ночь.

– Нет, нам пока остается только ждать. Если мы уйдем, то можем пропустить сообщение, что опять вызовет задержку. Вы можете заниматься своими делами, а я буду на посту.

– Тогда съезжу-ка я в Камберуэлл к миссис Сесил Форрестер. Она вчера просила держать ее в курсе.

– К миссис Сесил Форрестер? – В глазах Холмса мелькнули веселые искорки.

– Ну и к мисс Морстен тоже, разумеется. Они очень хотели знать, как продвигается расследование.

– Я бы не стал рассказывать им все, – сказал Холмс. – Женщинам нельзя доверять… Даже лучшим из них.

Я не стал ввязываться в спор, хотя сия сентенция мне ужасно не понравилась.

– Я вернусь через пару часов, – обронил я, уходя.

– Хорошо. Удачи! Но, раз уж вы едете на другой берег Темзы, может, вернете Тоби? Вряд ли теперь он нам понадобится.

Я взял с собой собаку, заехал на Пинчин-лейн и вернул ее старику, добавив полсоверена за услугу. В Камберуэлле я нашел мисс Морстен несколько уставшей после ночных волнений, но ей не терпелось послушать мой рассказ. Миссис Форрестер тоже была полна любопытства. Я рассказал им все, что знал, смягчив, однако, некоторые самые страшные подробности трагедии. Так, повествуя о смерти мистера Шолто, я обошел вниманием способ, которым он был убит, и не упомянул об орудии убийства. Впрочем, несмотря на все недомолвки, рассказ мой все равно взволновал и удивил леди.

– Как романтично! – воскликнула миссис Форрестер. – Обойденная судьбой девушка, несметные сокровища, чернокожий каннибал и разбойник на деревянной ноге вместо традиционного дракона или коварного графа.

– И два странствующих рыцаря-спасителя, – добавила мисс Морстен, посмотрев на меня ясными глазами.

– Мэри, а ведь ваше будущее зависит от того, будут ли найдены эти сокровища. Что-то вы и не рады как будто. Только представьте, каково это – быть такой богатой и знать, что весь мир у твоих ног!

Сердце мое радостно забилось, когда я увидел, что подобная перспектива не привела мисс Морстен в восторг. Даже наоборот, она равнодушно тряхнула гордо поднятой головой, словно ей это было безразлично.

– Я беспокоюсь о мистере Тадеуше Шолто, – сказала она. – Все остальное неважно. Мне кажется, что он все время вел себя достойно и благородно. Наш долг – снять с него это ужасное и несправедливое обвинение.

Камберуэлл я покинул вечером. Было уже довольно темно, когда я добрался домой. Книга и трубка моего товарища лежали рядом с его креслом, но сам он исчез. Я поискал записку, но ничего не обнаружил.

– Мистер Шерлок Холмс, надо полагать, ушел? – обратился я к миссис Хадсон, когда она пришла опустить шторы.

– Нет, сэр. Он был у себя в комнате. Знаете, сэр, – понизив голос, прочувствованно сказала она, – меня очень волнует его здоровье.

– Почему же, миссис Хадсон?

– Ну, он как-то странно ведет себя, сэр. После того как вы ушли, мистер Холмс принялся ходить по комнате туда-сюда, туда-сюда, я даже устала слушать его шаги. Потом я услыхала, как он направился в свою комнату, что-то бормоча, и каждый раз, когда звонил дверной колокольчик, он выскакивал на лестницу и кричал: «Кто там, миссис Хадсон?» А теперь мистер Холмс закрылся у себя в комнате, но я все равно слышу его шаги. Надеюсь, он не заболеет, сэр. Я попробовала сказать ему что-то про успокаивающее лекарство, но он так на меня глянул, что я не помню, как из комнаты вылетела.

– Не думаю, что есть причины для волнения, миссис Хадсон, – сказал я. – Я видел его в таком состоянии и раньше. Просто сейчас у него в голове засело одно небольшое дело, которое его очень волнует.

Я постарался успокоить нашу достойную хозяйку. Но мне самому порой делалось тревожно, когда посреди долгой ночи до меня то и дело доносился приглушенный звук шагов Холмса, и я начинал думать, каким тяжким испытанием для его мозга были эти часы вынужденного бездействия.

К завтраку Холмс вышел уставший и измученный, с нездоровым румянцем на щеках.

– Что ж вы себя так изводите, старина? – спросил я. – Ночью я слышал, как вы ходили.

– Я не мог заснуть, – ответил он. – Это чертово дело не идет у меня из головы. Невыносимо осознавать, что теперь, когда нам все известно, дело застопорилось из-за такого пустякового обстоятельства. Я знаю, кто преступники, знаю, какой у них катер, знаю все, но не могу двигаться дальше. Я подключил к работе других агентов, использовал все доступные мне средства. Оба берега реки были осмотрены вдоль и поперек, но безрезультатно. Муж миссис Смит так и не вернулся. Напрашивается вывод, что преступники затопили судно, хотя все указывает на то, что они не стали бы этого делать.

– Или миссис Смит направила нас по ложному следу.

– Нет, думаю, эту версию можно отбросить. Я навел справки, катер с таким описанием действительно существует.

– Так, может, он просто уплыл из города?

– Я учел и эту возможность. Поисковая группа прочешет берега до самого Ричмонда. Если сегодня я не получу новостей, завтра сам возьмусь за дело, но тогда уже искать буду не катер, а людей. Но я уверен, сегодня мы обязательно что-нибудь узнаем.

Однако Холмс ошибся. Ни от Виггинса, ни от остальных агентов вестей не было. Почти все газеты написали о норвудской трагедии. И везде главным подозреваемым выставляли бедного Тадеуша Шолто. Ничего нового из этих статей мы не узнали, кроме того, что дознание было назначено на завтра.

Вечером я съездил в Камберуэлл, чтобы рассказать о наших неудачах двум леди. Вернувшись, я застал Холмса в подавленном, мрачном настроении. Он почти не отвечал на мои вопросы и чуть ли не весь вечер занимался каким-то таинственным химическим анализом, для которого требовалось греть реторты и дистиллировать воду. Закончилось это тем, что по комнате пошла такая вонь, что я уже готов был бежать на улицу. Далеко за полночь я все еще слышал, как он позвякивает пробирками, продолжая заниматься своим «пахучим» экспериментом.

Рано утром я, вздрогнув, проснулся и, к своему удивлению, увидел, что Холмс, наряженный в грязную матросскую робу и бушлат, стоит у моей кровати. На шее у него болтался грубый красный шарф.

– Я отправляюсь на реку, Ватсон, – сказал мой друг. – Я просчитал все и вижу только один выход. Уверенности в успехе нет, но попытаться стоит.

– Я пойду с вами! – воскликнул я.

– Нет, от вас будет больше пользы, если вы в качестве моего представителя останетесь здесь. Я сам иду с неохотой, потому что еще есть вероятность, что новости придут в течение дня, хотя Виггинс вчера совсем пал духом. Я хочу, чтобы вы вскрывали все письма и телеграммы. Если будут новости, действуйте согласно ситуации по своему усмотрению. Я могу на вас положиться?

– Конечно.

– Боюсь, что со мной связаться вы не сможете, потому что я пока сам не знаю, куда меня занесет. Но, если повезет, вернусь я скоро и не с пустыми руками.

До обеда вестей от Холмса не было. Однако, раскрыв «Стандард», я увидел, что дело получило развитие. «В отношении аппер-норвудской трагедии, – говорилось в заметке, – у нас появились причины считать, что дело это еще более запутанное и загадочное, чем показалось ранее. Вновь открывшиеся обстоятельства позволяют установить то, что мистер Тадеуш Шолто никоим образом не мог быть причастен к убийству. Он и экономка миссис Бернстоун вчера вечером были освобождены из-под стражи. Насколько нам известно, полиция получила в свое распоряжение новые улики, указывающие на истинных преступников, к розыску которых со всей присущей ему напористостью и проницательностью уже приступил мистер Этелни Джонс. В любой момент мы ожидаем новых арестов».

«И на том спасибо, – подумал я. – По крайней мере, добряк Шолто теперь вне опасности. Интересно, что это за новые улики? Хотя, скорее всего, полиция в такой форме признает свои ошибки».

Закрыв газету, я бросил ее на стол, но тут мое внимание привлекло одно объявление в рубрике «Разыскиваются». Привожу его дословно:

«Помогите найти. В прошлый вторник от пристани Смита около трех часов ночи уплыли на паровом катере “Аврора” (борта черные с двумя красными полосками, труба черная с белой полоской) и не вернулись Мордехай Смит и его сын Джим. Тому, кто сообщит миссис Смит на пристань Смита или по адресу Бейкер-стрит, 221-Б какую-либо информацию о местонахождении Мордехая Смита и катера «Аврора», будет выплачена награда в размере 5 фунтов».

Объявление явно дал Холмс – об этом свидетельствовал адрес, указанный в нем. Мне это показалось весьма ловким ходом, поскольку, если объявление попадет на глаза преступникам, они решат, что таким образом миссис Смит пытается разыскать своего пропавшего мужа.

Это был длинный день. Всякий раз, когда раздавался стук в дверь или на улице слышались торопливые шаги, я думал, что это либо вернулся сам Холмс, либо кто-то пришел по его объявлению. Я пытался читать, но мои мысли возвращались к этой странной загадке и отвратительной злодейской парочке, которую мы разыскивали. А что, если в выводы моего друга вкралась ошибка, неточность, думал я. Может быть, он стал жертвой какого-то гигантского самообмана? Возможно ли, что его гибкий и дальновидный ум выстроил столь необыкновенную версию на основании ошибочных предпосылок? На моей памяти Холмс никогда не ошибался, но ведь и самый холодный разум может иногда допустить ошибку. Скорее всего, он просто перемудрил, предпочел странные, даже невероятные объяснения, хотя под рукой были более простые и банальные. Хотя, с другой стороны, я сам видел улики и слышал доводы, на основании которых выстроилась его версия. Восстановив в памяти всю длинную цепочку обстоятельств этого странного дела, многие из которых можно было бы назвать непримечательными, я вынужден был признать, что, даже если Холмс и ошибся, истинное объяснение должно быть не менее невероятным и даже фантастическим.

В три часа дня в прихожей раздался трезвон колокольчика, через секунду я услышал властный голос с официальными нотками, и, к моему величайшему удивлению, в комнату вошел не кто иной, как мистер Этелни Джонс. Однако теперь он мало походил на того бесцеремонного и нагловатого любителя поучать, каким был, когда так уверенно принялся за дело в Аппер-Норвуде. Джонс был подавлен, его лицо выражало смирение, взгляд был робкий, даже извиняющийся.

– Добрый день, сэр, добрый день, – сказал детектив. – Мистера Холмса, похоже, нет дома?

– Да, и когда он будет, не знаю. Может быть, вы его подождете? Присаживайтесь. Хотите сигару?

– Спасибо, не откажусь, – сказал он, вытирая лицо большим красным платком с узором.

– Виски с содовой?

– Полстакана. Жарко что-то сейчас, да и волноваться приходится постоянно. Вы знаете мою версию этого норвудского дела?

– Да, помню, вы ее высказывали.

– Э-э… Пришлось ее пересмотреть. Я сплел такую сеть вокруг мистера Шолто, а он взял и выскользнул через дыру. Ему удалось предоставить железное алиби. С той минуты, когда он вышел из комнаты брата, его постоянно кто-то видел, и, выходит, это не он лазил по крышам и чердакам. Дело это очень темное, и на кон поставлена моя профессиональная честь. Небольшая помощь мне бы сейчас не повредила.

– Все мы порой нуждаемся в помощи, – заметил я.

– Знаете, сэр, ваш друг мистер Шерлок Холмс – удивительный человек, – заговорил Джонс хриплым доверительным голосом. – Ему нет равных. Такой молодой и такой опытный. Я, честно говоря, ни разу не слышал, чтобы какое-то дело оказалось ему не по плечу. Конечно, методы у него своеобразные и слишком уж легко он сочиняет свои теории, но в целом, думаю, из него вышел бы отличный сыщик Скотленд-Ярда, что бы там ни говорили другие. Утром я получил от мистера Холмса телеграмму, и, как я понимаю, у него есть какие-то новости по этому делу. Вот она.

Детектив достал из кармана бланк и протянул его мне. Телеграмма была послана из Поплара в двенадцать часов. «Немедленно приезжайте на Бейкер-стрит, – говорилось в ней. – Если я к этому времени еще не вернусь – ждите. Иду по пятам убийц Шолто. Если хотите участвовать в завершении дела, вечером можете присоединиться к нам».

– Отлично! Значит, он снова взял след, – сказал я.

– Так он тоже ошибался! – тут же повеселел Джонс. – Что ни говори, а даже лучшим из нас случается сесть в лужу. Конечно, это может быть ложной тревогой, но я, как офицер полиции, обязан реагировать на все сигналы. Однако, по-моему, там кто-то пришел. Может, это он?

На лестнице послышались тяжелые шаги, сопровождавшиеся громким сопением и покряхтыванием, словно поднимавшемуся человеку было неимоверно трудно дышать. Пару раз он останавливался, должно быть, чтобы отдышаться, наконец добрался до двери и шагнул в комнату. Внешность его соответствовала издаваемым им звукам. Это был старик в моряцкой робе и старом бушлате, застегнутом под самое горло, с кривой спиной, трясущимися ногами и астматическим дыханием. Он стоял, опершись на толстую дубовую палку, и плечи его поднимались, когда он силился втянуть в легкие воздух. Шея и подбородок у него были обмотаны широким разноцветным шарфом, поэтому лица его я разглядеть не смог, видел только внимательные темные глаза под кустистыми белыми бровями да седые бакенбарды. В целом он производил впечатление бывалого моряка, которого вот-вот доконают годы и безденежье.

– Что вам, любезный? – спросил я.

Он обвел комнату медленным, по-стариковски суровым взглядом.

– Мне нужен мистер Шерлок Холмс, – сказал незнакомец.

– Его нет, но все, что вы хотели сказать ему, можете сообщить мне.

– Мне нужно переговорить с ним самим, – заупрямился он.

– Я же вам говорю, его сейчас нет, я за него. Вы по поводу катера Мордехая Смита?

– Да. Я знаю, где эта посудина. И знаю, где люди, которых он ищет. И где сокровища. Я все знаю.

– Так расскажите мне, я все передам.

– Мне нужно переговорить с ним самим, – с типичным для очень старых людей раздражением в голосе повторил моряк.

– Что ж, тогда вам придется его подождать.

– Еще чего! Чего это я буду тратить весь день на вашего мистера Холмса? Если его нету дома, пусть сам ищет то, что ему надо. И можете так на меня не смотреть, я вам ни слова не скажу.

Он повернулся к двери, но дорогу ему преградил Этелни Джонс.

– Одну минуту, папаша, – сказал детектив. – У вас есть важная информация, и просто так вы не уйдете. Хотите вы того или нет, но вам придется дождаться возвращения нашего друга.

Старик сунулся было в обход, но дюжий инспектор прислонился спиной к двери, и наш гость понял, что сопротивляться бесполезно.

– Хорошенькое у вас обращение! – вскипел он и стукнул палкой о пол. – Я пришел сюда, чтобы поговорить с джентльменом, а вместо этого вы двое набрасываетесь на меня, задерживаете. Да я вообще первый раз вас вижу!

– Мы ничего вам не сделаем, – попытался успокоить я его. – За потраченное время мы вас отблагодарим. Садитесь на диван, долго ждать не придется.

Старик с угрюмым видом проковылял к дивану и уселся, подперев голову руками. Мы с Джонсом вернулись к нашему разговору и сигарам. Но тут совершенно неожиданно в комнате раздался голос Холмса:

– Могли бы и мне сигару предложить.

Мы так и подскочили на своих стульях. Прямо рядом с нами с довольной улыбкой на лице сидел Холмс.

– Холмс! – поразился я. – Откуда вы взялись? А где старик?

– Здесь, – сказал он и показал на большой пучок седых волос. – Вот, пожалуйста, парик, бакенбарды, брови, все остальное. Я знал, что неплохо загримировался, но не думал, что сумею вас провести.

– Ну и ну! – восхищенно вскричал Джонс. – Да вы настоящий актер! Гений! Какой кашель натуральный! А какие трясущиеся ноги! Да такие ноги стоят десять фунтов в неделю! Хотя ваш блеск в глазах я все-таки заметил, заметил! А ведь вы от нас не ушли, верно?

– Я в таком виде работал весь день, – сказал Холмс, раскуривая сигару. – Дело в том, что меня уже слишком хорошо знают в криминальной среде и начинают узнавать в лицо… Особенно после того как наш друг доктор Ватсон взялся выпускать обо мне рассказы. Так что на тропу войны я теперь могу выходить только в гриме. Вы получили мою телеграмму?

– Да, поэтому и пришел.

– Как продвигается ваше расследование?

– Зашло в тупик. Двух задержанных пришлось отпустить, а против двоих оставшихся нет улик.

– Не расстраивайтесь, вместо этих двоих мы дадим вам других. Только для этого вы должны выполнять мои указания. Всю официальную часть возьмете на себя, но действовать будете так, как скажу я. Согласны?

– Полностью, если это поможет мне взять преступников.

– Прекрасно. Тогда, во-первых, мне нужен хороший полицейский катер, паровой. В семь часов он должен ждать меня у Вестминстерской пристани.

– Это легко организовать. Там всегда дежурит один катер, но я еще на всякий случай протелефонирую, чтобы все было готово.

– Еще потребуются двое крепких мужчин на случай сопротивления.

– Двоих-троих посадим в катер. Что еще?

– Когда поймаем молодчиков, у нас окажется и ларец с драгоценностями. Я думаю, мой друг будет счастлив отвезти его юной леди, которой по праву принадлежит половина этих сокровищ. Пусть она первая его откроет… А, Ватсон?

– Я сделаю это с огромным удовольствием.

– Вообще-то это нарушение норм, – с сомнением в голосе покачал головой Джонс. – Ну да ладно. Это дело и так одно сплошное нарушение норм, поэтому, думаю, можно будет закрыть на это глаза. Но потом сокровище необходимо будет сдать властям до окончания следственных действий.

– Разумеется. Это несложно. Еще одно. Я бы очень хотел услышать кое-какие объяснения по этому делу от самого Джонатана Смолла. Вы знаете, что я люблю выяснять все до конца. Не возражаете, если я поговорю с ним в неофициальной обстановке здесь, в нашей квартире, или в любом другом месте, когда он будет арестован?

– Что ж, вы – хозяин положения. У меня пока нет даже доказательств того, что этот Джонатан Смолл вообще существует. Но, если уж вы его поймаете, не вижу причин отказать вам.

– Понятно все?

– Совершенно. Еще указания будут?

– Да, я настаиваю, чтобы вы остались у нас на обед. Он будет готов через полчаса. У меня есть устрицы, несколько куропаток и небольшой выбор белых вин. Ватсон, вам еще не приходилось оценивать мои достоинства домашней хозяйки?

Глава десятая Конец островитянина

Обед прошел в веселой обстановке. Холмс, когда хотел, мог быть прекрасным рассказчиком. И в тот вечер он был в ударе. Я еще никогда не видел его таким возбужденным. Он сидел как на иголках и беспрестанно болтал на самые разные темы: миракли, средневековая керамика, скрипки Страдивари, цейлонский буддизм, военные корабли будущего. Причем рассуждал обо всем этом так, будто изучал каждую тему в отдельности. Искрометный юмор Холмса указывал на то, что тревога и уныние предшествующих дней наконец остались позади. Этелни Джонс, как оказалось, в минуты отдыха был весьма общительным и веселым человеком с замашками бонвивана. Мне тоже передалась веселость Холмса, и сердце у меня радовалось при мысли о том, что скоро с этим делом будет покончено. Во время обеда никто ни разу не упомянул о причине, собравшей нас вместе.

Когда со стола убрали, Холмс посмотрел на часы и наполнил три бокала портвейном.

– За успех нашей маленькой экспедиции! – сказал он и, осушив бокал, добавил: – Пора. Ватсон, у вас есть пистолет?

– Старый армейский револьвер в столе.

– Лучше возьмите его с собой. Надо быть готовым ко всему. Слышу, к двери подъехал кеб. Я вызывал на шесть тридцать.

Было начало восьмого, когда мы добрались до Вестминстерской пристани. Катер нас уже ждал. Холмс окинул его критическим взглядом.

– Что-нибудь указывает на то, что это полицейский катер?

– Да, вон та зеленая лампа на боку.

– Снимите.

Изменение было внесено, мы поднялись на борт, и катер отчалил. Джонс, Холмс и я заняли места на корме. Кроме нас на катере были еще четыре человека: один стоял у руля, один следил за топкой, еще двое крепких полицейских сидели на носу.

– Куда плывем?

– К Тауэру. Скажите своим людям, чтобы остановили у Джейкобсонс-ярда.

Наш катер явно был очень быстроходным. Он обгонял длинные груженые баржи так легко, словно они стояли на месте. Когда мы без труда обошли речной пароход, Холмс довольно улыбнулся.

– С такой посудиной от нас на реке никому не уйти, – сказал он.

– Нет, не думаю. Есть катера более быстроходные, чем наш, но их немного.

– Нам придется потягаться в скорости с «Авророй», а она считается одним из самых быстрых катеров на Темзе. Ватсон, я пока расскажу вам, что к чему. Вы помните, как меня раздражало то, что столь незначительное обстоятельство застопорило все дело?

– Да.

– Так вот, я решил дать своему мозгу отдых и занялся химическими опытами. Один из наших великих политиков сказал как-то, что перемена занятия – это лучший отдых. И был прав. После того как мне наконец удалось разложить углеводород, я вернулся к делу Шолто и снова все обдумал. Мои мальчишки обыскали реку вдоль и поперек, но так ничего и не нашли. Катера ни на причалах, ни на верфях не было, и обратно он не вернулся. Но и затопить его, чтобы замести следы, преступники, скорее всего, не могли, хотя, если бы другие гипотезы не подтвердились, пришлось бы рассмотреть и этот вариант. Я знал, что этот человек, Смолл, достаточно хитер, но до преступного гения ему далеко: таковыми обычно становятся люди образованные. Потом я подумал: раз он довольно долго жил в Лондоне (у нас были доказательства того, что за Пондичерри-лодж велось постоянное наблюдение), вряд ли он сорвется с места немедленно, ему потребуется какое-то время, хотя бы день, на сборы. По крайней мере, это было вероятнее всего.

– Почему вы так решили? – спросил я. – Смолл ведь вполне мог уладить все свои дела заранее.

– Не думаю. Должно быть, ему очень важно иметь укромное место, где можно прятаться, и Смолл не станет его бросать, пока не будет полностью уверен, что оно ему больше не понадобится. Меня беспокоило другое. Джонатан Смолл, скорее всего, догадывался, что необычная внешность его спутника, как бы он его ни маскировал, может вызвать пересуды или даже указать на их связь с норвудским делом. Он достаточно умен, чтобы это понимать. Преступники покинули свою штаб-квартиру под покровом ночи, и вернуться Смолл, вероятнее всего, намеревался до того, как станет светло. По словам миссис Смит, катер они взяли не раньше трех часов ночи. В это время года светает около четырех, примерно в это же время люди начинают выходить на работу. Поэтому, решил я, далеко преступники уплыть не могли. Они хорошо заплатили Смиту, чтобы он помалкивал и держал катер наготове до их окончательного исчезновения, и поспешили в свое логово вместе с ларцом. Дня через два, узнав, что об их деле пишут в газетах, и убедившись, что никто не напал на их след, где-нибудь в Грейвсенде или в Даунсе они бы под покровом темноты сели на корабль, на который наверняка заранее купили билеты, и отправились бы в Америку или в колонии.

– А как же катер? Они же не могли прятать его у себя дома.

– Это верно. Я пришел к выводу, что катер, хоть и сделался невидимым, должен находиться где-то рядом. Тогда я поставил себя на место Смолла и взглянул на это глазами человека его уровня развития. Он, вероятно, посчитал бы, что отправить катер обратно или держать его у причала слишком опасно – вдруг полиция вышла на их след. Как же Смолл мог скрыть судно от посторонних глаз и в то же время всегда иметь его под рукой? Я задумался: а как поступил бы я? И в голову мне пришел только один способ. Я завел бы катер на какую-нибудь верфь или док и на скорую руку изменил бы что-нибудь в его внешнем виде. Потом катер можно было отогнать поближе к своему логову. Все! В новом обличье «Аврору» никто не узнает, и в то же время она всегда под рукой.

– Как просто!

– Беда в том, что как раз такие простые вещи легче всего упустить из виду. Как бы то ни было, я решил действовать, взяв за основу эту версию. Под видом безобидного старого моряка я сразу же приступил к поискам. Я обошел пятнадцать доков – и ничего. Но в шестнадцатом – доке Джейкобсона – узнал, что два дня назад одноногий человек привел к ним «Аврору» с просьбой проверить руль. «Все с ее рулем в порядке, – сказал мне мастер. – Да вон она, видите, с красными полосками». И именно в эту секунду, что бы вы думали, в мастерскую входит Мордехай Смит, пропавший хозяин катера. Он был сильно пьян. Я бы его, конечно, не узнал, но он громко выкрикнул свое имя и название катера. «Сегодня к восьми должна быть готова, – заплетающимся языком сказал он мастеру. – К восьми, запомни. Со мной будут два джентльмена, которые не станут ждать». Они ему явно хорошо заплатили, потому что у него были полные карманы денег. Перед тем как уйти, Смит всем рабочим дал по нескольку шиллингов.

Я незаметно шел за ним, пока он не свернул в паб. Тогда я решил вернуться в док. По дороге я случайно встретил одного из своих мальчишек и оставил его наблюдать за «Авророй». Он будет стоять на берегу и помашет нам платком, когда они заведут мотор. Мы же станем дожидаться их на воде, и я не знаю, что может помешать нам взять и преступников, и сокровища.

– Неизвестно, те ли это люди, которых мы ищем, или нет, но запланировали вы, конечно, все очень здорово, – сказал Джонс. – Если бы я командовал парадом, я бы просто послал полицейский наряд в Джейкобсонс-ярд и схватил голубчиков, как только они туда явятся.

– И напрасно бы потратили силы и время. Этот Смолл – парень не промах. Он наверняка сначала пошлет туда своего человека и, если что-то будет не так, заляжет на дно еще на неделю.

– А ведь вы могли проследить за Мордехаем Смитом, и он привел бы вас прямо к ним, – сказал я.

– В этом случае я потерял бы день. Даю сто к одному, что Смит не знает, где они живут. Пока ему хорошо платят и есть чем промочить глотку, он не станет совать нос в чужие дела. Указания они посылают ему в записках. Нет, я обдумал все варианты, и этот самый лучший.

Пока продолжался этот разговор, наш катер несся под многочисленными мостами, перекинутыми через Темзу. Когда мы проплывали мимо Сити, последние лучи солнца скользили по кресту на куполе собора Святого Павла. Когда мы добрались до Тауэра, уже наступили сумерки.

– Это Джейкобсонс-ярд, – Холмс указал на лес мачт и снастей, покачивающихся у берега со стороны Суррея. – Медленно курсируйте вдоль этих лихтеров, они нас скроют. – Он вынул из кармана ночной морской бинокль и какое-то время всматривался в берег. – Мой часовой на посту, – заметил Холмс, – но платка пока не видно.

– А что, если отойти чуть дальше вниз по течению и устроить засаду там? – вошел в азарт Джонс. Мы к этому времени все уже были как на иголках, даже кочегар и полицейские, которые очень плохо представляли себе, что ждет нас впереди.

– Рисковать нельзя. Мы не знаем наверняка, как они себя поведут, – ответил Холмс. – Конечно, девяносто из ста, что они поплывут вниз по течению, но полной уверенности в этом нет. С этого места мы можем наблюдать вход в мастерскую, оставаясь невидимыми для них. Ночь будет не темная, здесь полно фонарей. Нужно оставаться здесь. Видите, вон сколько людей у того газового фонаря.

– Это рабочие из мастерской расходятся по домам.

– С виду – толпа грязных забулдыг, но мне кажется, что в каждом из них теплится маленькая искорка бессмертного огня. Глядя на них, этого не скажешь, но тем не менее это так. Странное все-таки существо человек!

– Кто-то назвал его «животным, наделенным душой», – заметил я.

– У Уинвуда Рида есть прекрасное высказывание на эту тему, – произнес Холмс. – Он сказал, что один человек – это неразрешимая загадка, а толпа – математическая достоверность. Например, невозможно предсказать, как поведет себя отдельно взятый человек, но когда собирается вместе определенное количество людей, можно с определенной долей уверенности спрогнозировать их действия. Люди, составляющие группу, могут меняться, но процент вероятности всегда остается тот же. Так говорит статистика. Но не платок ли это? Точно, там мелькает что-то белое.

– Да, это ваш мальчишка! – закричал я. – Я отчетливо его вижу.

– А вот и «Аврора»! – воскликнул Холмс. – И мчится, как дьявол! Эй, кочегар, полный вперед! Следуйте за тем катером с желтым фонарем. Черт побери, никогда себе не прощу, если они окажутся быстрее нас!

Катер незаметно выскользнул из дока и проплыл за двумя-тремя небольшими судами, поэтому успел набрать скорость до того, как мы его увидели. Теперь же он на огромной скорости буквально летел по воде, держась ближе к берегу. Джонс, глядя на «Аврору», мрачно покачал головой.

– Очень быстро идут, – сказал он. – Боюсь, нам их не догнать.

– Мы должны их догнать, – процедил Холмс. – Эй там, внизу! Подбросьте угля, покажите, на что способно ваше судно! Мы должны догнать их, хоть бы для этого нам пришлось сжечь свой катер.

Теперь мы шли прямо позади преступников. Топка гудела, мощный двигатель свистел и громыхал, как большое железное сердце. Заостренный нос разрезал воды реки, оставляя слева и справа две расходящиеся волны. С каждым усилием двигателя наш катер подскакивал и вздрагивал, словно живое существо. Единственный горевший у нас на носу желтый фонарь длинным мерцающим лучом освещал нам путь. Прямо впереди размытым пятном на воде темнела «Аврора», бурлящая следом за ней пена указывала на неимоверную скорость. Мы проносились мимо барж, торговых судов, словно ветер, обгоняли их то справа, то слева. Нам что-то кричали из темноты, но «Аврора» неслась все дальше и мы не отставали.

– Больше угля! Поднажми! – покрикивал Холмс, заглядывая в машинное отделение, при этом его взволнованное лицо с орлиным носом озарялось густым красным светом. – Еще пару, еще!

– Кажется, понемногу догоняем, – сказал Джонс, не сводя глаз с «Авроры».

– Точно, догоняем, – кивнул я. – Еще пара минут, и они будут у нас в руках.

Но именно в эту секунду, как на зло, между нами вклинился караван из трех соединенных вместе барж. Столкновения удалось избежать лишь благодаря тому, что наш рулевой резко сбавил скорость и круто повернул штурвал, и, пока мы огибали баржи и снова набирали скорость, «Аврора» отдалилась от нас уже на добрых двести ярдов. Однако ее все еще хорошо было видно. Густые туманные сумерки уже начинали превращаться в ясную звездную ночь. Котлы работали в полную силу, наше хрупкое суденышко дрожало и трещало под напором невероятной энергии, которую они вырабатывали. Мы, как выпущенная из ружья пуля, пронеслись мимо Пула, оставили позади Вест-Индиа-докс, проплыли нескончаемый Дептфор-рич и обогнули Собачий остров. Размытое пятно впереди теперь снова начало обретать изящные очертания «Авроры». Джонс направил на нее наш поисковый фонарь, так что мы даже смогли рассмотреть людей на ее палубе. Один человек сидел на корме, склонившись над каким-то черным предметом, зажатым между коленями. Рядом с ним лежал бесформенный темный ворох, больше всего похожий на свернувшегося ньюфаундленда. Румпель держал какой-то мальчик, и на фоне полыхающей топки я смог различить старого, обнаженного по пояс Смита, который яростно забрасывал в огонь уголь. Должно быть, сначала они еще сомневались, преследуем ли мы их, но когда увидели, что мы так долго не отстаем и повторяем все их зигзаги и повороты, им все стало понятно. У Гринвича мы отставали от них примерно на триста шагов. У Блэкуэлла расстояние между нами сократилось до двухсот пятидесяти шагов. В своей суматошной жизни я во многих странах преследовал самых разных животных, но никогда еще не испытывал такого всепоглощающего азарта, как во время этой сумасшедшей гонки по Темзе. Расстояние между нами сокращалось постепенно, ярд за ярдом. В ночной тиши нам было слышно даже, как натужно гудит и лязгает их машина. Человек на корме сидел на прежнем месте, что-то перебирая, и то и дело посматривал на нас, словно измерял расстояние. Мы были все ближе и ближе. Когда между нами оставалось не больше четырех корпусов, Джонс крикнул, чтобы они остановились. Оба катера неслись на бешеной скорости. Мы выплыли на широкий участок реки. С одной стороны растянулась низина Баркинглевел, с другой раскинулись тоскливые Пламстедские болота. Услышав крик Джонса, человек на корме вскочил и, изрыгая проклятия громким хриплым голосом, замахал над головой сжатыми кулаками. Это был высокий, могучего телосложения мужчина. Он стоял, широко расставив ноги, и я увидел, что, начиная от бедра, у него вместо правой ноги был деревянный протез. Во время его гневного крика непонятная груда, лежавшая на палубе рядом с ним, зашевелилась и вдруг превратилась в маленького чернокожего человечка с большой уродливой головой и копной спутанных взъерошенных волос. Никогда еще я не видел таких крошечных людей. Холмс уже держал наготове свой револьвер, а теперь, при виде этого злобного создания, и я достал свой. Уродец был замотан во что-то похожее на темное пальто или одеяло, которое оставляло открытым только его лицо, но и одного этого лица было достаточно, чтобы лишить сна того, кто увидит его впервые. Больше всего оно походило на лик не знающего жалости жестокого хищного животного. Маленькие глазки горели недобрым огнем, между толстыми губами виднелись зубы, которыми уродец лязгал с неистовством зверя.

– Если он подымет руку – стреляйте, – тихо сказал Холмс.

К этому времени мы были от них уже на расстоянии одного корпуса. Казалось, что до тех, кого мы преследовали, можно дотянуться рукой. Белый человек стоял, широко расставив ноги, и продолжал осыпать нас ругательствами, а дикий карлик с ужасным лицом, освещенный нашим фонарем, скалил на нас крепкие желтые зубы.

Нам повезло, что мы так хорошо его видели, потому что он быстрым движением выдернул откуда-то короткую круглую деревянную палочку, чем-то напоминающую школьную линейку, и поднес ее к губам. Наши револьверы громыхнули одновременно. Человечек крутанулся на месте и с каким-то кашляющим звуком, раскинув руки, упал за борт. В разлетающейся белой пене я успел уловить последний взгляд этих злых, беспощадных глаз. В ту же секунду одноногий бросился к рулю и с силой крутанул его в сторону, так что судно, резко повернув, ушло к южному берегу, а мы пролетели мимо, каким-то чудом не зацепив его корму. Разошлись мы всего на несколько футов. Мы сразу же развернули и наш катер, но «Аврора» уже почти достигла берега.

Это было дикое болотистое место. Луна поблескивала в бесчисленных лужах со стоячей водой, из которых торчали чахлые кусты и стебли гниющих растений. Катер с глухим ударом вылетел на илистый берег, задрав нос и почти погрузив корму под воду. Беглец перемахнул через борт, но его деревянная нога тут же погрузилась в мягкую влажную грязь. Напрасно он изо всех сил старался вытащить ногу, вырваться и сделать хотя бы еще один шаг. В бессильной злобе он издал крик и стал свободной ногой бить в жижу, но от этого его протез только глубже уходил в вязкую землю. Когда к берегу подплыли мы, одноногий уже так крепко увяз, что вытащить его нам удалось только после того, как мы кинули ему конец веревки и подтянули к себе, как какую-нибудь гигантскую страшную рыбину. Оба Смита, отец и сын, сидели набычившись в своем катере, но, когда им скомандовали, послушно перебрались к нам на борт. «Аврору» мы стянули с берега и крепко привязали к корме. На ее палубе стоял тяжелый железный ларец индийской работы. Сомнений быть не могло, именно в нем хранились злополучные сокровища семьи Шолто. Ключа не было. Ларец был довольно тяжелым, и мы с трудом перенесли его в наш катер. Медленно двинувшись в обратном направлении вверх по реке, мы стали во все стороны водить фонарем над водой, но тела островитянина так и не нашли. Где-то в темной липкой тине на дне Темзы до сих пор покоятся кости этого странного существа, заброшенного судьбой на наши берега.

– Смотрите. – Холмс указал на люк. – Он все-таки оказался быстрее нас.

Прямо за тем местом, где мы стояли во время гонки, из деревянной обшивки люка торчала одна из тех коротких смертоносных стрел, которые мы так хорошо знали. Наверное, она пролетела между нами в ту секунду, когда мы выстрелили. Холмс, глядя на нее, улыбнулся и беззаботно пожал плечами, но мне, признаюсь, стало не по себе, когда я подумал об ужасной, мучительной смерти, которой нам чудом удалось избежать.

Глава одиннадцатая Сокровища Агры

Наш пленник сидел в каюте и смотрел на поставленный перед ним ларец, ради которого он потратил столько сил. Чтобы завладеть ларцом, ему пришлось ждать так долго. Это был загорелый мужчина с холодным взглядом, грубое смуглое лицо его было покрыто сеточкой морщин и складок, свидетельствующих о долгой работе под открытым небом. Сильно выступающая вперед, заросшая бородой нижняя челюсть выдавала в нем человека, который не привык отступаться от своего. Судя по тому, что его черные вьющиеся волосы были густо покрыты сединой, ему было лет пятьдесят или около того. Когда мужчина был спокоен, лицо его не казалось отталкивающим, но в минуты ярости, в чем я имел возможность недавно убедиться, густые брови и агрессивно торчащий подбородок делали его ужасным. Сейчас он сидел, уронив закованные в наручники руки на колени, и, низко опустив голову, время от времени бросал сосредоточенные взгляды на ларец – причину совершенных им злодеяний. В ту минуту его спокойный суровый облик показался мне скорее печальным, чем злым. Один раз мужчина посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула веселая искорка.

– Что ж, Джонатан Смолл, – сказал Холмс, раскуривая сигару, – мне очень жаль, что все закончилось именно так.

– Мне тоже, сэр, – откровенно признался преступник. – Я понимаю, что мне теперь не отвертеться, но могу поклясться на Библии, что я не убивал мистера Шолто. Это чертов Тонга стрельнул в него одной из своих колючек, будь они неладны. Я к этому не причастен, сэр. Мне было так жалко мистера Шолто, словно он был мой родной брат. За это я отходил маленького дьявола концом каната, но что поделать, исправить-то ничего было нельзя.

– Возьмите сигару, – предложил ему Холмс, – и хлебните из моей фляги, вы насквозь промокли. Как вы могли надеяться, что такой маленький и слабый человек, как это чернокожее создание, сможет побороть мистера Шолто и удерживать его, пока вы будете карабкаться вверх по веревке?

– Вам все так хорошо известно, сэр, будто вы все видели собственными глазами. На самом деле я думал, что в комнате никого нет. Я-то хорошо знал порядки, заведенные там. В это время мистер Шолто обычно спускался ужинать. Врать мне ни к чему. Теперь уж в моих интересах говорить только правду. Так вот, если бы это был старый майор, я сам с легким сердцем раздавил бы его, как крысу. Перерезать ему горло мне было что выкурить сигару. А теперь выходит, что меня будут судить за этого молодого Шолто, с которым я даже никогда не ссорился.

– Вы находитесь в руках мистера Этелни Джонса из Скотленд-Ярда. Сначала он отвезет вас ко мне. Там я попрошу вас рассказать мне все в подробностях. И советую вам говорить начистоту, потому что я надеюсь, что это поможет вам избежать виселицы. Я, пожалуй, смогу доказать, что яд действует так быстро, что Шолто умер еще до того, как вы проникли в его комнату.

– Так и было, сэр. Я сам до смерти перепугался, когда, влезая в окно, увидел его перекошенное лицо и эту жуткую улыбочку. И я не шучу, сэр. Я, наверное, разорвал бы за это Тонгу, если бы он не удрал от меня. Поэтому-то он и потерял дубинку и почти все свои колючки. Правда, об этом он рассказал мне потом. Думаю, именно они помогли вам напасть на наш след. Хотя, как вы нас нашли, я, честно сказать, не могу понять. Да и зла за это я на вас не держу. Но странная все-таки штука получается, – с горькой улыбкой добавил Смолл. – Мне по праву принадлежит полмиллиона, а я первую половину жизни строил волнорезы на Андаманских островах, а вторую, похоже, проведу копая канавы в Дартмуре. Будь проклят тот день, когда я встретился с купцом Ахметом и узнал о сокровищах Агры, которые не принесли своим хозяевам ничего, кроме зла! Купец поплатился за них жизнью, майор Шолто из-за них провел остаток жизни в страхе, мне же теперь до конца дней своих гнуть спину на каторге.

В этот миг в крошечную каюту просунулось широкое лицо и массивные плечи Этелни Джонса.

– У вас тут прямо семейный ужин, – сказал он. – Холмс, я, пожалуй, хлебну из фляги. По-моему, мы должны поздравить друг друга. Жаль, что второго не удалось взять живым, но выбора-то у нас не было. Признайтесь, Холмс, вы все же сильно рисковали. Нам повезло, что мы их все-таки догнали.

– Все хорошо, что хорошо кончается, – сказал Холмс. – Но я и в самом деле не предполагал, что «Аврора» настолько быстроходна.

– Смит говорит, что его катер – один из самых быстроходных на реке и, если бы у них был кочегар, мы бы их ни за что не догнали. Он божится, что ничего не знает о норвудском деле.

– Он говорит правду! – воскликнул наш пленник. – «Аврору» я выбрал только потому, что слышал, что ей нет равных по скорости. В свои дела мы Смита не посвящали, но заплатили ему щедро и пообещали добавить еще, когда доберемся до Грейвсенда, где должны были сесть на «Эсмеральду». Если бы все прошло гладко, мы бы уплыли на ней в Бразилию и там бы нас никто не нашел.

– Что ж, если на Смите вины нет, бояться ему нечего. Ловим мы наших клиентов быстро, но судим по справедливости, – сказал Джонс. Любопытно было наблюдать, как он постепенно входит в роль героя дня, словно это благодаря ему преступник был схвачен. По мелькнувшей на лице Холмса улыбке я понял, что слова самоуверенного инспектора его рассмешили. – Мы подплываем к мосту Воксхолл, – сказал Джонс. – Там мы вас, доктор Ватсон, высадим с ларцом. Думаю, мне не стоит говорить, что, разрешая это, я принимаю на себя очень большую ответственность. Вообще-то так делать не положено, но, как говорится, уговор дороже денег. Однако, поскольку у вас в руках будет находиться такой ценный груз, я обязан послать с вами инспектора. Вы же не пойдете пешком, верно?

– Да, я возьму кеб.

– Жаль, что нет ключа. Можно было бы сначала составить опись. А так вам придется его взламывать. Где ключ, приятель?

– На дне реки, – коротко ответил Смолл.

– Гм! Зря вы это сделали. Можете поверить, если мы сумели вас поймать, то уж сундучок ваш как-нибудь вскроем. Однако, доктор, я думаю, вы сами понимаете, что лишняя осторожность не повредит. Привезете ларец на Бейкер-стрит, мы заедем туда по пути в участок.

Меня высадили рядом с Воксхоллом вместе с широколицым общительным полицейским в качестве сопровождающего. Мы остановили кеб, и уже через четверть часа я стоял с тяжелой железной коробкой в руках на пороге дома миссис Сесил Форрестер. Служанка, открывшая дверь, сильно удивилась столь позднему гостю. Миссис Форрестер сегодня уехала, объяснила она, и вернется, скорее всего, очень нескоро, но мисс Морстен дома, в гостиной. Итак, оставив послушного полицейского в кебе, я, с ларцом под мышкой, направился в гостиную.

Мисс Морстен сидела у открытого окна, одетая во что-то белое, воздушное, с чем-то алым у шеи и на талии. На ее милое, но очень серьезное лицо падал мягкий приглушенный свет лампы, отражался холодными металлическими искорками от роскошных тяжелых локонов. Белая рука покоилась на ручке плетеного кресла, и вся поза и вид девушки говорили о том, что ею овладела грусть. Но, едва заслышав мои шаги, мисс Морстен вскочила с кресла, и по ее бледным щекам разлилась румянцем быстрая вспышка удивления и радости.

– Я слышала, что подъехал кеб, – сказала мисс Морстен, – но решила, что это вернулась миссис Форрестер. Я никак не ожидала, что это вы. Какие новости вы привезли?

– Я привез вам нечто лучшее, чем новости, – поставив на стол ларец, торжественно и радостно сказал я, хотя в этот миг на душе у меня скреблись кошки. – Я привез вам то, что стоит всех новостей в мире. Я привез вам огромное состояние.

Она посмотрела на железный ларец.

– Так это и есть сокровище? – довольно спокойным голосом спросила мисс Морстен.

– Да, это то самое сокровище Агры. Половина его принадлежит вам, половина – Тадеушу Шолто. У вас будет по несколько сот тысяч. Только подумайте! Это десять тысяч фунтов годового дохода! В Англии найдется мало девушек богаче вас. Разве это не восхитительно?

Думаю, я несколько перестарался, изображая радость. Мисс Морстен, должно быть, заметила фальшь, потому что брови ее слегка приподнялись и она как-то по-особенному посмотрела на меня.

– Своим богатством я буду обязана вам, – сказала она.

– Нет, нет! – возразил я. – Не мне, а моему другу Шерлоку Холмсу. Я, как бы ни старался, ни за что в жизни не смог бы разгадать эту загадку, которая на какое-то время поставила в тупик даже его аналитический гений. На самом деле в самый последний момент мы их чуть не упустили.

– Доктор Ватсон, умоляю, присядьте, расскажите мне все! – воскликнула мисс Морстен.

Я вкратце пересказал ей события, происшедшие с той минуты, когда я видел ее последний раз… Описал новый метод, примененный Холмсом для поиска, рассказал о том, как была найдена «Аврора», как к нам присоединился Этелни Джонс, о вечерней вылазке на реку и о безумной ночной погоне по Темзе. Мой вдохновенный пересказ мисс Морстен слушала, приоткрыв губы и сверкая широко распахнутыми глазами. Когда я дошел до стрелы, которая чуть было не погубила кого-то из нас, девушка ужасно побледнела, словно готова была лишиться чувств.

– Ничего, – сказала она, когда я вскочил, чтобы налить ей воды. – Уже все прошло. Просто я вдруг поняла, какой ужасной опасности подвергла своих друзей.

– Все уже в прошлом, – успокоил я ее. – Да и опасности-то особой не было. Все, я больше не буду рассказывать вам о плохом, давайте теперь поговорим о приятном. Сокровище ваше, что может быть лучше? Мне разрешили привезти ларец сюда, чтобы вы были первой, кто его откроет и увидит сокровища.

– О, это будет так интересно, – сказала мисс Морстен, но особого восторга в ее голосе я не услышал. Несомненно, она просто решила, что с ее стороны было бы бестактно остаться равнодушной к тому, что добыто такой ценой.

– Какая красивая коробочка, – произнесла она, наклоняясь к ларцу. – Наверное, индийская?

– Да, работа бенаресских мастеров.

– А какая тяжелая! – воскликнула мисс Морстен, пытаясь приподнять ларец. – Она, наверное, немало стоит. А где ключ?

– Смолл выбросил его в Темзу, – сказал я. – Придется позаимствовать у миссис Форрестер кочергу.

На передней стенке ларца была массивная широкая застежка в форме сидящего Будды. Я просунул под нее конец кочерги и с силой надавил как на рычаг. С громким щелчком застежка отлетела в сторону. Дрожащими руками я поднял крышку, и мы застыли от изумления. Ларец был пуст!

Неудивительно, что он был таким тяжелым. Железная отделка стенок, днища и крышки была толщиной две трети дюйма. Вся конструкция имела массивный, прочный и надежный вид. Ларец явно изначально предназначался для хранения драгоценностей, но сейчас внутри его не было ни золота, ни драгоценных камней. Он был совершенно пуст.

– Сокровище пропало, – спокойно сказала мисс Морстен.

Когда я услышал эти слова и до меня дошел их смысл, мне вдруг показалось, что густая тьма, окутывавшая до сих пор мое сердце, вдруг исчезла. Только сейчас, когда сокровище пропало, я начал понимать, насколько оно тяготило меня. Конечно же, это было эгоистично, низко, неправильно, но в ту секунду я не мог думать ни о чем, кроме как о том, что золотой стены, разделявшей нас, больше не существует.

– Слава богу! – вырвалось у меня из самого сердца.

Мисс Морстен, слегка улыбнувшись, бросила на меня быстрый взгляд.

– Почему вы так говорите? – спросила она.

– Потому что теперь я снова могу мечтать о вас, – сказал я, беря ее за руку. Она не отняла ее. – Потому что я люблю вас, Мэри, так, как еще ни один мужчина не любил женщину. Потому что сокровище это, эти драгоценности сковывали мои уста. Теперь, когда их нет, я могу признаться вам, как сильно я вас люблю. И поэтому я говорю: «Слава богу!»

– Тогда и я скажу: «Слава богу», – прошептала она, и я привлек ее к себе. Может быть, кто-то и потерял сокровище, но я уверен, что в ту ночь я нашел богатство, ценней которого нет на всем белом свете.

Глава двенадцатая Странная история Джонатана Смолла

Полицейский, оставшийся в кебе, оказался очень терпеливым человеком, потому что безропотно дожидался меня, хотя, когда я вышел из дома миссис Форрестер, было уже очень поздно. Когда я показал ему пустой ларец, лицо его омрачилось.

– О премии можно забыть, – мрачно сказал полицейский. – Раз сокровищ нет – платить не за что. За ночную работу нам с Сэмом Брауном могло перепасть по десять фунтов.

– Мистер Тадеуш Шолто – богатый человек, – сказал я. – Он наградит вас, хоть есть сокровище, хоть нет.

Но полицейский уныло покачал головой.

– Дело плохо, – сказал он. – То же вам скажет и мистер Этелни Джонс.

Его предсказание полностью исполнилось. Когда я добрался до Бейкер-стрит и показал детективу пустой ларец, он побледнел как смерть. Холмс, заключенный и инспектор только что приехали, поскольку по дороге изменили планы и решили сначала заехать в участок. Мой друг сидел в своем кресле с обычным непроницаемым выражением лица, а Смолл расположился напротив него, закинув протез на здоровую ногу. Когда я продемонстрировал пустой ящик, он откинулся на спинку и громко рассмеялся.

– Ваших рук дело, Смолл? – со злостью спросил Этелни Джонс.

– Да. Я их так припрятал, что вам теперь ни за что их не найти! – торжествующе воскликнул наш пленник. – Это сокровище мое, и если оно не достанется мне, то не достанется никому, я уж об этом позабочусь. Вот что я вам скажу: только четыре человека во всем мире имеют на него право. Это трое каторжников, гниющих в бараках на Андаманских островах, и я. Но я-то знаю, что ни я сам, ни они не сможем им воспользоваться, так что я действовал и от их имени. Мы всегда были связаны «знаком четырех». И я не сомневаюсь, что они поступили бы так же, как я, – выбросили бы сокровище в Темзу, лишь бы оно не досталось родственничкам Шолто или Морстена. То, что мы сделали с Ахметом, было сделано не ради того, чтобы обогатить их. Сокровище там же, где и ключ, там же, где и малыш Тонга. Когда я понял, что ваш катер нас догонит, я спрятал добычу в надежное место. Вам не достанется ни рупии.

– Не нужно водить нас за нос, Смолл, – строго произнес Этелни Джонс. – Если бы вы хотели выбросить сокровища в Темзу, вы бы выбросили их вместе с ларцом, так ведь намного проще.

– Мне проще выбросить – вам проще найти, – сказал Смолл, хитро поглядывая на нас. – Человеку, которому хватило ума выследить меня, хватит ума и поднять железный сундучок со дна реки. Но когда драгоценности разбросаны на расстоянии пяти миль, сделать это будет не так-то просто. Сказать по правде, я чуть не плакал, когда швырял сокровища в воду, но вы нас настигали и я чуть не сошел с ума. Хотя чего о них жалеть? Всякого я повидал на своем веку, и хорошего, и плохого, и научился понимать, что лить слезы над тем, чего уж не вернешь, – последнее дело.

– Все это очень серьезно, Смолл, – сказал детектив. – Если бы вы пошли навстречу правосудию, помогли восстановить справедливость, а не посмеялись над ним таким образом, на суде вы могли бы рассчитывать на снисхождение.

– Справедливость! – рассвирепел бывший каторжник. – Какая справедливость? Кому как не нам принадлежат эти драгоценности? Разве справедливо отдавать сокровища в руки людей, которые не имеют и никогда не имели на них прав? Вы хоть знаете, как они мне достались? Двадцать лет я провел в этом испаряющем лихорадку болоте, днем работая от зари до зари в джунглях, а по ночам сидя на цепи в грязном бараке, когда кругом тучами летают малярийные комары и каждый вонючий чернокожий надсмотрщик считает своим долгом унизить белого, смотрит на тебя как на грязь под ногами. Вот как я заработал эти сокровища! А вы говорите мне о справедливости. Я не хочу, чтобы другие наслаждались тем, что досталось мне такой ценой. Пусть лучше меня повесят десять раз, пусть лучше мне в шкуру воткнут одну из стрел Тонги, но я не хочу сидеть за решеткой, зная, что кто-то другой живет во дворце и купается в деньгах, которые должны принадлежать мне. – Смолл уже не пытался выглядеть благородно-сдержанным, и эта прочувствованная речь вылетела из его уст сплошным стремительным потоком. Глаза его неистово сверкали, а наручники бряцали, когда он в ярости сжимал кулаки. Видя гнев и неистовство этого человека, я начал понимать, почему майора Шолто охватил смертельный ужас, когда он узнал, что этот калека вышел на его след.

– Вы забываете, что нам об этом ничего не известно, – невозмутимо сказал Холмс. – Вашей истории мы не слышали и поэтому не знаем, как оценивать ваши поступки.

– Что ж, вы, сэр, разговариваете со мной по-хорошему. Хоть я и понимаю, что именно благодаря вам у меня на руках эти браслеты, на вас я не в обиде. Все было честно. Если вам хочется выслушать мою историю, пожалуйста, отмалчиваться я не собираюсь. Все, что я вам расскажу, – святая правда. Каждое слово. Спасибо, поставьте стакан вот сюда, поближе ко мне, чтобы я мог дотянуться, когда в горле пересохнет.

Сам я родом из Вустершира… родился недалеко от Першора. Если вы решите туда наведаться, думаю, Смоллы до сих пор там обитают. Мне часто хотелось вернуться, посмотреть, что там к чему теперь, да только для семьи моей я всегда был как бельмо в глазу, и не думаю, что они будут страшно рады меня видеть. Все мои родственники – тихие набожные люди, мелкие фермеры. В деревне их все знали и уважали, и только я один всегда был хулиганом. Но потом, когда мне исполнилось восемнадцать, я избавил их от своего присутствия, ввязался в скверную историю из-за девушки, и от тюрьмы меня спасло лишь то, что я записался в Королевский восточнокентский полк «Баффс», который как раз должен был отправиться в Индию.

Да только солдата из меня не вышло. Едва я научился ходить строевым шагом и управляться с ружьем, как черт меня дернул сходить искупаться в Ганге. Мне повезло, что в ту минуту рядом оказался мой сержант Джон Холдер – он считался у нас одним из лучших пловцов. Как только мы с ним отплыли от берега, на меня напал крокодил. Он отхватил мне правую ногу по самое колено, да так ровно, что иной хирург позавидовал бы. От боли и потери крови я лишился чувств и наверняка бы пошел на дно, если бы Холдер не поймал меня и не оттащил к берегу. После этого я пять месяцев провалялся в госпитале, и, когда наконец смог выйти оттуда с этой деревяшкой, выяснилось, что меня по инвалидности уволили из армии и ни к какому делу я теперь не пригоден.

Вы, конечно, понимаете, что творилось у меня в душе. Мне еще не было двадцати, а я уже превратился в никому не нужного калеку. Но, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Человеку по фамилии Эйблуайт, хозяину плантаций индиго, нужен был надсмотрщик для его кули. Оказалось, что плантатор этот дружит с нашим полковником, который после происшествия в Ганге с участием отнесся к моей судьбе. Короче говоря, полковник посоветовал своему другу взять меня, и поскольку почти все время нужно было проводить верхом на лошади, мое увечье не могло мне помешать. Своей культей я мог крепко держаться за седло. Мне нужно было объезжать плантацию, следить за работающими людьми и сообщать начальству о лентяях. Платили мне хорошо, я обзавелся собственным домиком и начал уже подумывать о том, чтобы остаток дней своих провести там, на плантации. Мистер Эйблуайт был человеком добрым, он частенько заглядывал в мою маленькую лачугу, чтобы выкурить со мной трубку. Понимаете, там, в Индии, между белыми людьми совсем другие отношения, намного душевнее, чем здесь, на родине.

Но и тут счастье мое было недолгим. В Индии началось восстание сипаев. Только что все было тихо и мирно, ни дать ни взять какой-нибудь Суррей или Кент, и вдруг вся страна превратилась в ад кромешный, двести тысяч темнокожих дьяволов словно с цепи сорвались. Но я не сомневаюсь, джентльмены, что вы и так это все знаете… Намного лучше меня, потому что по части чтения я не большой мастак. Мне известно только то, что я видел своими собственными глазами. Наша плантация находилась недалеко от города Муттра у границы Северо-западных провинций. Каждую ночь на небе горело зарево от пылающих бунгало, каждый день через нашу усадьбу шли европейцы, небольшими группами или семьями, с женами и детьми. Направлялись они в Агру, где стояли наши войска. Мистер Эйблуайт был человеком упрямым. Он вбил себе в голову, что все, что творится, не так серьезно и скоро закончится так же внезапно, как и началось. Пока страна пылала в огне, он преспокойно сидел у себя на веранде, потягивал виски и курил сигары. Я и Доусон с женой, которые занимались счетами и управляли работой на плантации, конечно, остались с ним.

Но вот однажды грянул гром. Я тогда ездил на отдаленную плантацию, поэтому возвращался домой поздно. На дне пересохшего ручья я заметил какую-то бесформенную кучу. Мне стало интересно, что это, и я подъехал поближе. Сердце похолодело у меня в груди, когда я вдруг понял, что это жена Доусона, изрубленная на куски. Шакалы и дикие собаки уже успели приложиться к ее останкам. Чуть дальше по дороге я нашел и самого Доусона. Он лежал мертвый, уткнувшись лицом в землю, с пустым револьвером в руке, а рядом валялись четверо сипаев. Я остановил лошадь и стал думать, что теперь делать, но тут заметил густой дым, поднимающийся над бунгало Эйблуайта, и языки пламени, которые начали пробиваться через крышу. Мне стало понятно, что своему хозяину я уже ничем помочь не могу и только сам лишусь жизни, если сунусь туда. С того места, где я стоял, мне хорошо были видны сотни черных демонов в красных одеждах, которые как бешеные плясали и вопили вокруг полыхающего дома. Кто-то из них заметил меня, и тут же рядом со мной просвистело несколько пуль. Тогда я повернул лошадь, что было духу поскакал через рисовое поле и поздно ночью был уже в Агре.

Но, как оказалось, и там было небезопасно. Вся страна превратилась в гудящий пчелиный улей. Выживали только те англичане, которые собирались в группы и могли с оружием в руках защитить свою территорию, остальные превратились в беспомощных беженцев. Восставших были миллионы, а нас сотни, и самое ужасное то, что против нас воевали наши же наемники, пехота, конница, артиллерия, которых мы же сами обучили и которым дали в руки оружие. Они даже трубили в горны наши военные сигналы. В Агре укрылся Третий бенгальский стрелковый полк, немного сикхов, два конных отряда и артиллерийская батарея. Из служащих и торговцев был сформирован отряд добровольцев, в него записался и я со своей деревянной ногой. В начале июля мы выступили к Шахганджу и стали теснить повстанцев, но у нас закончился порох, поэтому пришлось возвращаться в Агру. Со всех сторон к нам приходили самые тревожные вести… Да это и неудивительно, потому что если вы посмотрите на карту, то увидите, что мы находились в самом сердце восстания. До Лакхнау больше сотни миль на восток, до Канпура почти столько же на юг. Вокруг нас была смерть, пытки и насилие.

Агра – большой город, наполненный разного рода индусами-фанатиками и безумными идолопоклонниками, наши люди легко могли затеряться на его узких петляющих улочках. Поэтому наш командир приказал перейти через реку и занять старую агрскую крепость. Не знаю, слышал или читал ли кто-нибудь из вас, джентльмены, об этой крепости. Это очень необычное место… самое необычное из тех, где мне приходилось бывать, а уж я, можете мне поверить, повидал на своем веку всякого. Во-первых, эта крепость просто огромна. Думаю, ее площадь – несколько акров. Она как бы разбита на две части, старую и новую. Наш гарнизон, вместе с женщинами, детьми, продуктами и всем остальным, разместился в новой части, однако и после этого там еще оставалось полно свободного места. Но новая часть – ничто по сравнению с размерами старой части. Однако туда никто не ходил, и жили там одни скорпионы да сороконожки. В старой части было множество огромных заброшенных залов и целый лабиринт длинных извилистых коридоров и галерей, в которых можно запросто заблудиться. Поэтому редко кто отваживался сунуть туда нос, хотя время от времени те, кому было интересно, собирались в группки и ходили там с факелами в руках.

Фасад старого форта омывает река, поэтому с той стороны мы были защищены, но на остальных стенах было много дверей, и их тоже нужно было охранять, как и, разумеется, двери старого форта, в котором располагался наш отряд. Но нас оказалось слишком мало, людей хватало только на то, чтобы дежурить по углам и управляться с пушками. Поэтому приставить надежный караул к каждой из бесчисленных дверей не было никакой возможности. Вместо этого мы организовали хорошо охраняемый форт в центре крепости, а к каждому входу поставили всего по одному белому с двумя-тремя помощниками из туземцев. Я в определенные часы должен был охранять небольшую отдаленную от остальных дверь в юго-западной стене. Мне выделили двух сикхов-пехотинцев и велели, если что-нибудь произойдет, тут же стрелять из винтовки, тогда ко мне на помощь из центрального блока сразу будет послан отряд. Но от главных сил до нашего поста было шагов двести, и чтобы добраться до нас, подмоге нужно было пройти по целому лабиринту переходов и коридоров, поэтому я очень сомневался, что, если на нас на самом деле нападут, они подоспеют вовремя.

Но как бы то ни было, я был очень горд тем, что меня сделали командиром, хоть мой отряд и состоял всего из двух человек. Ведь я сам был желторотым новобранцем, да еще и одноногим. Две ночи я простоял на посту со своими пенджабцами. Звали их Магомет Сингх и Абдулла Хан. Оба они были высокими, свирепыми с виду старыми вояками, которые еще участвовали в восстании против нас у Чилианвалла. Они неплохо знали английский, да только со мной предпочитали не разговаривать. По ночам пенджабцы держались подальше от меня и болтали на своем чудном сикхском наречии. Сам я выходил за ворота и смотрел на широкую извивающуюся реку и мерцающие огни большого города. Гром барабанов и бой тамтамов, крики и завывания повстанцев, обезумевших от опиума и возбуждения, всю ночь не давали нам забыть о том, какие опасные соседи расположились на противоположном берегу реки. Каждые два часа дежурный офицер обходил с проверкой все посты.

Третья ночь моего дежурства была темной и мрачной, шел проливной дождь. Стоять час за часом у ворот в такую погоду было ужасно неприятно. Я несколько раз пытался втянуть в разговор своих сикхов, но попусту. В два часа ночи пришел дозор, и у меня ненадолго поднялось настроение. Поняв, что со своими бойцами поговорить мне не удастся, я достал из кармана трубку и положил на землю винтовку, чтобы зажечь спичку. И в ту же секунду оба сикха бросились ко мне. Один из них схватил мою винтовку и направил мне в голову, второй приставил к моему горлу огромный нож и прошептал, что, если я пошевелюсь, он перережет мне глотку.

Первая моя мысль была о том, что они в сговоре с повстанцами и что сейчас начнется штурм. Если наша дверь окажется в руках сипаев, можно не сомневаться, что крепость падет и с нашими женщинами и детьми поступят так же, как в Канпуре. Может быть, вы, джентльмены, и подумаете, что я стараюсь выставить себя героем, но клянусь, что, хоть я и чувствовал у своего горла нож, я собирался закричать, чтобы поднять тревогу, несмотря на то что понимал: это будет мой последний крик. Но тот, кто угрожал мне ножом, похоже, прочитал мои мысли, потому что, когда я уже открыл рот, шепнул: «Не шумите, крепости ничего не угрожает. На этой стороне реки нет этих собак сипаев».

В его голосе я услышал искренность, к тому же я знал, что после первого же звука он меня порешит, это было видно по его темным глазам, поэтому смолчал и стал ждать, чтобы понять, чего они хотят от меня.

«Саиб, – обратился ко мне тот, что был выше ростом и имел более свирепый вид, Абдулла Хан, – вы или будете с нами заодно, или замолчите навсегда. Дело слишком важное, поэтому мы рисковать не можем. Либо вы поклянетесь на христианском кресте, что будете с нами сердцем и душой, либо этой же ночью мы выбросим ваше тело в канаву, а сами уйдем к нашим братьям в армию повстанцев. Третьего не дано. Что вы выбираете, смерть или жизнь? Даем вам три минуты на размышления, потому что время дорого и все нужно сделать до того, как вернется дозор». – «Как же мне решать? – проговорил я. – Вы же даже не рассказали, чего от меня хотите. Но только я могу сразу вам сказать, что, если вы что-то задумали против форта, лучше режьте меня сразу, и дело с концом». – «Форт тут ни при чем, – сказал Абдулла Хан. – Мы хотим предложить вам то, за чем ваши соотечественники пришли в нашу страну: богатство. Вы можете разбогатеть. Если этой ночью вы присоединитесь к нам, мы поклянемся вам на обнаженном кинжале и произнесем тройную клятву, которую ни один сикх еще не нарушал, что вы получите свою долю. Четверть сокровищ будет ваша. Все честно». – «Сокровище? – сказал я тогда. – Разбогатеть я хочу не меньше вашего, только расскажите, как это сделать». – «Так вы клянетесь могилой отца, честью матери и крестом вашей веры, что не поднимите на нас руки и не предадите нас ни сейчас, ни в будущем?» – спросил Абдулла Хан. – «Клянусь, – ответил я, – но только если форту ничего не угрожает». – «Тогда и мы клянемся, что вы получите четвертую часть сокровищ». – «Но нас же трое». – «Нет. Дост Акбар тоже должен получить свою долю. Пока будем ждать, я расскажу вам все. Магомет Сингх, встань у ворот; когда те, кого мы ждем, появятся, дашь нам знать. Я открою вам эту тайну, потому что знаю, что вы белый, а белые своих клятв не нарушают. Если бы вы были индусом, хоть бы вы и клялись всеми своими лживыми богами, ваша кровь сейчас была бы на этом кинжале, а тело – в реке. Но сикхи хорошо знают англичан, а англичане хорошо знают сикхов. Слушайте же, что я расскажу.

В северных провинциях живет раджа, он очень богат, хотя его земли невелики. Многое досталось ему от отца, но еще больше он скопил сам, потому что живет он тихо и больше любит копить золото, чем тратить. Когда началось восстание, раджа остался верен и льву, и тигру… Не пошел ни против сипаев, ни против англичан. Но вскоре он решил, что дни белых в Индии сочтены, потому что отовсюду до него доходили вести о том, что по всей стране англичан убивают и преследуют. Однако раджа был осторожным человеком, поэтому сделал так, чтобы при любом исходе хотя бы половина его богатств осталась у него. Золото и серебро он спрятал в подвалах своего дворца, а самые дорогие камни и лучшие жемчужины сложил в железный ларец и вручил верному слуге, чтобы тот под видом купца пронес их в Агру, где они должны были храниться до тех пор, пока в стране снова не наступит спокойствие. Так что, если бы победили повстанцы, раджа остался бы при своих деньгах, а если бы верх взяли англичане, у него сохранились бы драгоценности. Итак, разделив свои богатства, он примкнул к сипаям, потому что они тогда уже подошли к границам его земель. Заметьте, саиб, что все его состояние перешло в руки преданных ему людей.

Его прикидывающийся торговцем слуга, которого зовут Ахмет, сейчас находится в Агре, но он хочет попасть в форт. У него есть помощник, мой молочный брат Дост Акбар, который знает его тайну. Дост Акбар обещал Ахмету сегодня ночью показать путь к форту, и выведет он его к нашей двери. Скоро они придут сюда, и мы с Магометом Сингхом их встретим. Место это уединенное, кроме нас никто не знает, что он должен сюда прийти. Мир больше не услышит о купце Ахмете, а сокровища раджи будут разделены между нами. Что вы на это скажете, саиб?»

В Вустершире жизнь человека считается священной и неприкосновенной, но когда вокруг тебя огонь и кровь и ты видишь смерть на каждом углу, все воспринимается по-другому. Мне было совершенно наплевать, будет ли Ахмет жить или умрет, но когда я понял, что могу разбогатеть, сердце мое взволнованно заколотилось. Я подумал о том, как заживу с такими богатствами в Англии и как удивятся мои родственнички, когда я вернусь домой с полными карманами золотых монет. В общем, я уже решил присоединиться к ним, но Абдулле Хану, должно быть, показалось, что я все еще сомневаюсь, поэтому он продолжал увещевать.

«Подумайте, саиб, – сказал он, – если об этом человеке узнает наш командир, его повесят или расстреляют, а сокровища пойдут правительству и никому из нас не достанется ни рупии. Но, раз он попадет к нам в руки, почему бы нам не оставить богатства себе? Драгоценностям будет у нас ничуть не хуже, чем в государственной казне. Все мы станем богачами и большими господами. О том, что здесь произойдет, никто и никогда не узнает, потому что здесь, кроме нас, никого нет. Глупо не воспользоваться такой удачей. Решайте же, саиб, с нами ли вы, или мы поступим с вами как с врагом». – «Я весь ваш», – ответил я. – «Хорошо, – сказал тогда Абдулла Хан и вернул мне винтовку. – Видите, мы доверяем вам, потому что знаем, что вы, так же как и мы, не нарушите слова. Теперь нам остается только дождаться моего брата с купцом». – «Брат знает о вашем плане?» – спросил я. – «Он сам его придумал. А теперь пойдем к Магомету Сингху, будем ждать там».

Ливень не прекращался, потому что уже начался сезон дождей. Небо заволокло коричневыми тяжелыми тучами, было очень темно. Перед нашей дверью проходил глубокий полузатопленный ров, но вода в некоторых местах пересохла, поэтому его легко можно было перейти. Странное было ощущение – стоять бок о бок с двумя дикими пенджабцами под проливным дождем и дожидаться человека, который шел навстречу своей смерти.

Внезапно с другой стороны рва глаза мои уловили проблеск прикрытого фонаря. Потом свет затерялся между кочками, но через какое-то время показался снова. Он медленно приближался к нам.

«Это они!» – воскликнул я. – «Встретите его как положено, саиб, – прошептал Абдулла. – Он не должен ничего заподозрить. Пошлете нас проводить его внутрь, а сами останетесь здесь. Мы все сделаем сами. Фонарь держите наготове, чтобы мы точно знали, что это те, кого мы ждем».

Огонек иногда останавливался, но потом снова начинал приближаться, и вот наконец я смог разглядеть у противоположного края рва две темные фигуры. Я подождал, пока они спустятся вниз по крутому берегу, пройдут по жирной грязи и начнут подниматься к воротам, потом, как положено, строго крикнул: «Кто идет?» – «Друзья», – раздался ответ. Я открыл фонарь и направил на них луч. Первым шел здоровенный сикх с черной бородой почти до кушака. Таких высоких людей я до сих пор видел только в балагане. Второй был низеньким толстым человечком с большим животом и огромным желтым тюрбаном на голове. В руках он держал какой-то тяжелый предмет, завернутый в большой платок. Толстяк весь трясся от страха, руки его ходили ходуном, как у больного лихорадкой, к тому же он постоянно оборачивался то направо, то налево. Глазки у него поблескивали, как у мыши, которая выбралась из своей норки. При мысли о том, что его нужно будет убить, мне стало не по себе, но тут я подумал о сокровищах, и сердце у меня стало твердым как камень. Увидев мое белое лицо, толстяк радостно вскрикнул и подбежал ко мне.

«Защитите, саиб! – задыхаясь, взмолился он. – Защитите бедного купца Ахмета. Я прошел через всю Раджпутану, чтобы укрыться в крепости Агры. Меня грабили, избивали и унижали за то, что я был другом англичан. Будь благословенна эта ночь, когда я снова оказался в безопасности… Вместе со своими скромными пожитками». – «Что у вас в свертке?» – спросил я. – «Железная коробка, – ответил он, – в ней кое-какие семейные реликвии, которые особой цены не имеют, но дороги мне. Мне было бы жалко их потерять. Но я не беден и награжу вас, молодой саиб, и вашего начальника, если он согласится приютить меня в крепости».

Мне все трудней было разговаривать с этим человеком. Чем дольше я смотрел на его толстые трясущиеся щеки и полные страха глаза, тем больнее мне было думать о том, что сейчас мы хладнокровно убьем его. Нужно было кончать с этим как можно скорее.

«Отведите его на главный пост», – сказал я.

Мои сикхи встали по бокам, великан – сзади, и таким порядком они ушли в темноту коридора. Несчастный купец был обречен. Я остался стоять у ворот с фонарем в руках.

Мне было слышно, как они маршировали по пустому коридору, но вдруг шаги стихли, послышались голоса, шум драки, удары. В следующую секунду я, к своему ужасу, услышал топот бегущих ног и громкое дыхание. Кто-то мчался обратно в мою сторону. Я направил луч фонаря в глубину длинного прямого коридора и увидел толстяка с залитым кровью лицом. Он со всех ног бежал к выходу. Огромными прыжками, как тигр, за ним мчался чернобородый сикх-великан, в руке которого блестел нож. Никогда еще я не видел, чтобы человек бегал так быстро, как этот маленький торговец. Он далеко обогнал сикха, и я понимал, что, если ему удастся выскочить за дверь и пробежать мимо меня, он спасется. Мне тогда всей душой захотелось помочь ему, но снова мысль о сокровищах ожесточила мое сердце. Когда толстяк подбежал ко мне, я сунул ему под ноги свою винтовку. Он кубарем полетел на землю, перекувыркнувшись два раза, как подстреленный кролик. Не успел толстяк встать, как к нему подоспел сикх и два раза ударил его ножом в бок. Бедняга не издал ни звука и даже не дернулся, просто остался лежать там, куда упал. Думаю, он сломал себе шею, когда падал. Видите, джентльмены, я держу свое слово, рассказываю абсолютно все, ничего не скрывая.

Смолл замолчал и потянулся скованными руками к стакану виски с содовой, который поставил рядом с ним Холмс. Я, честно говоря, уже испытывал ужас перед этим человеком, и причиной этому было не столько его леденящее душу повествование, сколько то, как спокойно и обыденно рассказывал он об этих страшных событиях. Какое бы наказание ни ждало его, на мою жалость Смолл мог не рассчитывать. Шерлок Холмс и Джонс сидели, сложив руки на коленях, и с интересом внимали рассказу, на их лицах было написано отвращение. Смолл, должно быть, тоже это заметил, потому что, когда он заговорил снова, в голосе его послышался вызов.

– Конечно, дело это скверное, – сказал он, – только хотел бы я знать, кто на моем месте поступил бы иначе, зная, что за твое благородство тебе же перережут глотку. К тому же после того, как толстяк вошел в форт, вопрос стоял так: или он, или я. Если бы ему удалось спастись, все дело вышло бы наружу, меня бы отдали под трибунал и расстреляли. В такие времена рассчитывать на снисходительность не приходится.

– Продолжайте рассказ, – коротко велел Холмс.

– Мы занесли его внутрь, Абдулла, Акбар и я. Хоть торговец и был очень маленького роста, мы его еле подняли. Магомет Сингх остался охранять дверь. Ахмета мы отнесли в то место, которое сикхи приготовили заранее, в глубине здания, там, где одна из галерей выходит в огромный пустой зал с разваливающимися кирпичными стенами. Земляной пол в одном углу просел, и в эту могилу мы и опустили тело купца. Засыпав его сверху камнями, мы пошли назад к сокровищам.

Ларец все еще лежал в пустом коридоре, там, где на толстяка напали первый раз. Это был тот самый ларец, который сейчас стоит открытым на вашем столе. Ключ был привязан шелковым шнурком к резной ручке на крышке. Мы открыли ларец, и при свете фонаря увидели такие сокровища, о которых я читал и мечтал у себя в Першоре, когда был еще совсем маленьким. На драгоценные камни невозможно было смотреть – так ярко они сверкали. Когда глаза немного привыкли, мы высыпали сокровища из ларца и пересчитали. Там было сто сорок три алмаза чистейшей воды, в том числе и алмаз, который, если я не ошибаюсь, называется «Великий Могол» и считается вторым по величине из всех существующих. Кроме того, там было девяносто семь прекрасных изумрудов и сто семьдесят рубинов, но среди них были и небольшие. Еще мы насчитали сорок карбункулов, двести десять сапфиров, шестьдесят один агат. Там была также целая куча бериллов, ониксов, кошачьего глаза, бирюзы и других камней, названий которых я в то время еще не знал. Сейчас-то о камнях я знаю побольше. Помимо этого, там лежало почти три сотни очень неплохих жемчужин, двенадцать из них были вставлены в золотую диадему. Кстати, когда ларец снова попал мне в руки, ее там не оказалось.

Пересчитав все сокровища, мы сложили их обратно в сундучок и отнесли его к воротам, чтобы показать Магомету Сингху. Потом мы еще раз торжественно повторили клятву никогда не предавать друг друга и верно хранить свою тайну и решили до поры до времени спрятать сокровища в укромном месте, чтобы разделить их между собой, когда в стране станет поспокойнее. Уносить драгоценности сразу не было смысла, потому что, если бы кто-нибудь увидел у нас такие камушки, сразу возникли бы подозрения, да и прятать их в новом форте было просто негде. Поэтому мы отнесли ларец в тот же коридор, где похоронили тело, там из стены, которая лучше всего сохранилась, вытащили несколько кирпичей, образовавшуюся нишу углубили, спрятали туда наши сокровища и снова заложили стену. Место мы хорошо запомнили, и на следующий день я нарисовал четыре одинаковых плана для каждого из нас. Внизу я пририсовал «знак четырех», потому что мы дали друг другу клятву, что будем всегда действовать сообща, чтобы ни у кого не было преимущества. Я и сейчас могу положить руку на сердце и поклясться, что сдержал данное тогда слово.

Что ж, джентльмены, думаю, мне незачем вам рассказывать, чем закончилось восстание сипаев. После того как Уилсон взял Дели, а сэр Колин освободил Лакхнау, хребет повстанческого движения был сломлен. В Индию вошли дополнительные войска, и Нана Сагиб дал деру из страны. К Агре подошли летучие отряды полковника Грейтхеда и вышибли из нее мятежников. В стране снова воцарился мир, и мы уже начали подумывать, что пришло время делить добычу, но тут все наши надежды рухнули. Нас, всех четверых, арестовали за убийство Ахмета.

Все случилось так. Раджа доверил свои сокровища Ахмету, потому что знал, что это преданный человек. Но на востоке люди недоверчивы. Что бы вы думали? Раджа послал второго, еще более надежного человека, чтобы он следил за первым. Ему дано было указание не выпускать Ахмета из виду ни при каких обстоятельствах и тенью следовать за ним, куда бы он ни направился. Той ночью соглядатай, оказывается, тоже пришел следом за купцом к форту и, естественно, видел, как тот вошел в ворота. Понятное дело, он решил, что Ахмет благополучно укрылся в крепости, и на следующий день явился туда сам. Однако никаких следов своего подопечного он там не нашел. Это показалось ему настолько странным, что он рассказал об этом сержанту охраны, а тот донес обо всем начальнику. Тут же был организован поисковый отряд, и тело торговца нашли. Получилось так, что как раз тогда, когда мы решили, что все закончилось благополучно, нас схватили и судили за убийство… Троих из нас за то, что мы тогда дежурили у той двери, а четвертого потому, что он пришел в крепость вместе с убитым. На суде о сокровищах не было произнесено ни слова, потому что раджа был свергнут и изгнан из страны и никому до его тайн не было дела. Но убийство есть убийство. Все понимали, что это сделали мы. Троих сикхов пожизненно отправили на каторгу, а я получил смертный приговор, который потом заменили на такой же, как у остальных.

Мы оказались в довольно странном положении. Все мы четверо обречены были гнить на каторге, не имея ни малейшей надежды когда-нибудь освободиться, но при этом нам была известна такая тайна, которая позволила бы всем нам жить во дворцах и купаться в роскоши, если бы только удалось ею воспользоваться. Было невыносимо каждый день терпеть издевательства надсмотрщиков, питаться рисом и водой, зная, что на воле тебя ждет несметное богатство, только руку протяни. Знаете, от этого легко можно было сойти с ума, но я всегда был упрямым парнем, поэтому решил, что не буду терять надежды до последнего.

И счастье улыбнулось мне. Из Агры меня перевели в Мадрас, а оттуда на Андаманские острова, в Порт-Блэр. Белых каторжников там очень мало. С самого начала я вел себя тихо и смирно и скоро оказался на особом положении. В Хоуп-Тауне мне даже выделили отдельное жилье, хижину на склоне горы Харриет, так что у меня появилось время, когда я был предоставлен самому себе. Место это ужасное, зараженное лихорадкой, к тому же наше небольшое поселение со всех сторон окружали деревни диких местных обитателей-людоедов, которые при каждой встрече осыпали нас своими отравленными колючками. Без работы мы не сидели, приходилось копать землю, рыть канавы, сажать батат и выполнять еще уйму других дел, в общем, днем не отдыхал никто, но по вечерам у нас бывало свободное время. Среди прочего я научился готовить лекарства для нашего лекаря и даже перенял у него кое-какие знания. Все это время я ждал случая сбежать. Но от острова до ближайшей земли сотни миль и ветер в тех морях очень слабый или его вообще нет, поэтому шансов на спасение практически не было.

Хирург наш, доктор Сомертон, был веселым и общительным молодым человеком. У него по вечерам собирались другие офицеры, чтобы поиграть в карты. Приемная доктора, в которой я готовил лекарства, находилась в его же доме рядом с гостиной. В стене между ними было небольшое окошко. Частенько, когда мне становилось совсем невмоготу, я тушил свет в приемной и смотрел, как они играют в соседней комнате, слушал их разговоры. Я сам люблю переброситься в картишки, так что наблюдать за игрой для меня было почти то же самое, что играть самому. Играли обычно майор Шолто, капитан Морстен, лейтенант Бромли Браун, который командовал отрядом туземцев-наемников, сам хирург и двое-трое человек из тюремного начальства, бывалые картежники, которые играли хитро и никогда не шли на риск. В общем, компания подобралась теплая.

Скоро я обратил внимание на то, что проигрывают всегда военные, а гражданские побеждают. Заметьте, я не говорю, что кто-то жульничал, просто эти тюремные крысы на Андаманах ничем другим не занимались, кроме как играли в карты, поэтому уже давно досконально выучили приемы друг друга. Остальные игроки за картами просто коротали время и ходили не думая. С каждой ночью военные проигрывали все больше, и чем меньше денег у них оставалось в карманах, тем сильнее им хотелось отыграться. Больше всего усердствовал майор Шолто. Сначала он платил банкнотами и золотом, потом стал писать долговые расписки, причем на немалые суммы. Иногда ему удавалось немного выиграть, и тогда он просто расцветал, но затем неизменно проигрывал, и намного больше прежнего. После таких случаев он весь день ходил мрачнее тучи и не выпускал из рук бутылку.

Однажды вечером майор проигрался даже больше обычного. Я сидел у себя в хижине, когда на дороге услышал чьи-то голоса. Оказалось, что это Шолто вместе с капитаном Морстеном возвращались домой. Оба были порядком пьяны. Эти двое были близкими друзьями, не разлей вода, и всегда держались вместе. Майор сокрушался из-за своего проигрыша.

«Все кончено, Морстен, – говорил он, когда они проходили мимо моей хижины. – Мне придется подать в отставку. Я пропал». – «Да не бери в голову, старина! – сказал Морстен и хлопнул друга по плечу. – Я и сам продулся в пух и прах, но я же не…»

Это все, что я услышал, но этого было достаточно, чтобы я задумался.

Через пару дней, когда майор Шолто прогуливался по берегу, я подошел к нему.

«Я бы хотел спросить у вас совета, майор», – сказал я. – «В чем дело, Смолл?» – поинтересовался он, вынимая изо рта сигару. – «Хочу спросить вас, сэр, – сказал я, – кому следует отдать спрятанное сокровище. Мне известно, где лежат драгоценности на полмиллиона, но, поскольку сам я воспользоваться ими не могу, я тут подумал, что, может быть, будет лучше сдать их властям, вдруг мне за это укоротят срок». – «Полмиллиона?!» – воскликнул Шолто и с подозрением впился в меня взглядом. – «Да, сэр… В драгоценных камнях и жемчуге. И самое интересное то, что истинный владелец богатств объявлен вне закона и поэтому не может получить их обратно, так что первый, кто их найдет, имеет на них полное право». – «Нужно сдать их в государственную казну, – неуверенно, с запинкой произнес Шолто. – В казну».

Но по его лицу я понял, что он уже попался на крючок.

«Значит, вы думаете, сэр, что нужно все рассказать генерал-губернатору?» – с невинным видом поинтересовался я. – «Послушайте, Смолл, во-первых, вы не должны пороть горячку, чтобы потом не пожалеть. Будет лучше, если сначала вы все расскажете мне».

Я поведал ему свою историю, но с некоторыми изменениями, чтобы он не догадался, где все это происходило. Когда я закончил, майор какое-то время стоял неподвижно и молчал, только губы его немного подрагивали, должно быть, Шолто никак не мог решить, как же ему поступить.

«Это очень серьезное дело, Смолл, – наконец заговорил он. – Никому об этом ни слова. Скоро я сам к вам приду».

Через два дня посреди ночи он со своим приятелем капитаном Морстеном заявился ко мне в хижину. С собой у них был фонарь.

«Смолл, я хочу, чтобы капитан Морстен услышал вашу историю от вас», – сказал Шолто.

Я повторил рассказ слово в слово.

«По-моему, похоже на правду, – сказал Шолто своему другу. – Пожалуй, ему можно верить».

Капитан Морстен кивнул.

«Послушайте-ка, Смолл, – произнес тогда майор. – Мы с другом обсудили это дело и пришли к выводу, что тайна ваша все-таки не имеет государственного значения. Это ваше личное дело. Вы, конечно, можете поступать, как вам заблагорассудится. Вопрос стоит так: что вы хотите в обмен на информацию? Мы бы, по крайней мере, могли помочь вам придумать, как распорядиться этими сокровищами». – Он старался говорить спокойно и безразлично, да только глаза у него прямо светились от возбуждения и жадности. – «Ну что же, джентльмены, – ответил я, тоже стараясь не выдать волнения, которое охватило меня, – человек в моем положении может хотеть только одного. Я хочу, чтобы вы помогли выйти на свободу мне и трем моим друзьям. Мы возьмем вас в долю и пятую часть сокровищ отдадим вам». – «Хм! – задумался Шолто. – Пятая часть. Звучит не очень-то заманчиво». – «Каждому из вас достанется по пятьдесят тысяч», – сказал я. – «Но как же мы сможем освободить вас? Вы прекрасно знаете, что это невозможно». – «Вовсе нет, – ответил я. – Я продумал все до последней мелочи. Единственное, что мешает нам сбежать, – это то, что у нас нет надежной лодки и провизии, которой хватило бы на такое долгое путешествие. Но в Калькутте или Мадрасе полно небольших яхт и яликов, которые отлично подходят для наших целей. Пригоните сюда яхту, мы найдем способ попасть на ее борт под покровом ночи, чтобы никто нас не заметил, и, когда вы высадите нас в любой точке индийского побережья, будем считать, что свою часть сделки вы выполнили». – «Если бы вы были один…» – сказал Шолто. – «Либо все, либо никто, – отрезал я. – Мы дали друг другу клятву всегда действовать вместе». – «Видите, Морстен, – сказал майор. – Смолл – человек слова. Друзей он не предает. По-моему, мы можем ему верить». – «Грязное это дело, – ответил на это капитан. – Хотя, как вы правильно говорите, имея такие деньги, нам не придется увольняться». – «Что ж, Смолл, – снова обратился ко мне майор, – думаю, стоит рискнуть. Но сначала, разумеется, мы должны будем убедиться, что все рассказанное вами – правда. Скажите, где спрятан ларец, я возьму увольнительную и на провиантском судне, которое приходит на остров каждый месяц, отправлюсь в Индию, чтобы все проверить». – «Не гоните лошадей. – Чем больше он распалялся, тем спокойнее становился я. – Мне нужно посоветоваться с друзьями. Я же вам говорил, что мы все решаем сообща». – «Бросьте! – воскликнул он. – Какое отношение имеют трое темнокожих к нашему соглашению?» – «Хоть темных, хоть светлых, хоть синих, – сказал я, – они мои друзья, и мы все решаем вчетвером».

Короче говоря, мы снова встретились, но на этот раз я был с Магометом Сингхом, Абдуллой Ханом и Достом Акбаром. Мы еще раз все обсудили и наконец пришли к соглашению. Мы должны были передать офицерам план агрской крепости и указать место в стене, где спрятаны сокровища. Майор Шолто должен был отправиться в Индию, чтобы проверить наш рассказ. Мы договорились, что если он найдет ларец, то оставит его на месте и пошлет на Ратленд яхту с провизией. Мы уплывем на ней с острова, после чего он вернется на службу. Потом капитан Морстен возьмет увольнительную и встретится с нами в Агре. Там мы окончательно разделим сокровища, и он заберет с собой их общую долю. Договор наш был скреплен самыми священными клятвами, которые только можно себе представить. Всю ночь я просидел с бумагой и чернилами, и к утру были готовы две карты, подписанные «знаком четырех»… То есть Абдуллой, Акбаром, Магометом и мною.

Что ж, джентльмены, мой длинный рассказ вас уже утомил, а я знаю, как моему другу мистеру Джонсу не терпится упечь меня за решетку. Я постараюсь вас долго не задерживать. Этот негодяй Шолто уплыл в Индию, но на остров он так и не вернулся. Вскоре после этого капитан Морстен показал мне список пассажиров одного почтового судна, в котором значилось его имя. У майора умер дядя, который оставил ему приличное состояние, поэтому он уволился из армии и уехал в Англию, предав и нас, и своего друга. Потом Морстен ездил в Агру, но, как мы и думали, сокровища исчезли из тайника. Этот подлец Шолто украл их, не выполнив ни одного из условий договора. С того дня у меня осталось лишь одно желание – отомстить. Я думал об этом днем и видел в снах по ночам. Месть для меня превратилась в непреодолимую всепоглощающую страсть. Мне было наплевать на закон, на то, что меня могут повесить. Сбежать с острова, выследить Шолто, вцепиться ему в глотку – вот все, о чем я думал. Даже сокровища Агры теперь волновали меня меньше, чем жажда мести.

Я много раз в жизни принимал решения, и все, что я задумывал, всегда сбывалось. Но миновали годы, прежде чем пришло мое время. Я уже упоминал, что научился кое-чему по медицинской части. Однажды, когда доктор Сомертон лежал с приступом малярии, группа каторжников подобрала в джунглях маленького больного островитянина. Он был очень слаб и ушел от своих, чтобы умереть в одиночестве. Хоть он и был злобный, как змееныш, я взялся за его лечение, и через пару месяцев он почти выздоровел и снова мог ходить. Туземец очень привязался ко мне, даже не захотел возвращаться в джунгли и все время вертелся у моей хижины. Я выучил несколько слов на его языке, и после этого он стал почитать меня еще больше.

Тонга – так его звали – был прекрасным лодочником, у него даже было собственное большое и вместительное каноэ. Осознав, что он предан мне всей душой и готов пойти на все, лишь бы услужить мне, я увидел в этом свой шанс на спасение. Мы с ним договорились, что ночью он приплывет на своем каноэ к старому причалу, которым давно не пользуются и который поэтому не охраняется, и там будет ждать меня. Я дал ему указания взять с собой несколько бутылей из высушенных тыкв с водой, побольше ямса, запастись бататом и кокосовыми орехами.

Бедный маленький Тонга, он был верным другом. В назначенную ночь он пригнал свою лодку к старому причалу. Но случилось так, что как раз в ту минуту там оказался один из надсмотрщиков, жестокий Паштан, который очень меня не любил и не упускал случая поиздеваться надо мной, унизить. Я давно хотел ему отомстить, и тут мне подвернулся удобный случай. Словно сама судьба свела нас, чтобы я мог покинуть этот остров налегке, расплатившись с долгами. Паштан стоял на берегу спиной ко мне, его карабин висел у него на плече. Я поискал под ногами камень, которым можно было бы вышибить ему мозги, но ничего подходящего не нашел. Потом мне в голову пришла неожиданная мысль. До меня вдруг дошло, что можно использовать в качестве оружия. Я сел и отстегнул свою деревянную ногу, потом встал и в три длинных прыжка подскочил к нему. Паштан, правда, успел сдернуть с плеча и вскинуть карабин, но я ударил первый. И сил не пожалел, так что вся передняя часть его черепа ушла вглубь. Вот, видите, на том месте, которым я его приложил, осталась трещина. Мы с ним вместе упали, потому что я не смог удержать равновесие, но когда я поднялся, он остался лежать неподвижно. Потом я залез в лодку, и через час мы с Тонгой были уже далеко от острова.

Тонга взял с собой не только еду, но и все свои пожитки, свое оружие и своих богов. Среди прочего у него было длинное бамбуковое копье и кое-какие циновки из листьев кокосовой пальмы, из них я соорудил что-то вроде мачты с парусом.

Десять дней море швыряло нашу лодку, как щепку, но мы держались и надеялись на удачу. На одиннадцатый день нас подобрало торговое судно, идущее из Сингапура в Джидду, на котором плыли малайские паломники. Это была разношерстная компания, но они обладали одним очень хорошим свойством: им не было ни до кого дела и никто не задавал нам вопросов. Поэтому мы с Тонгой смогли затеряться в толпе.

Если я начну рассказывать вам обо всех приключениях, которые пришлось пережить нам с Тонгой, спасибо вы мне не скажете, потому что просидите здесь до следующего вечера. Мы скитались по всему миру, но всегда что-то мешало нам попасть в Лондон. Только я ни на секунду не забывал о своей цели. Шолто снился мне по ночам. Сотни раз я убивал его во сне. Наконец года три или четыре назад мы попали в Англию. Узнать, где живет Шолто, было несложно, но мне нужно было выяснить, пустил ли он сокровища в оборот или все еще хранит их у себя. Я сдружился с одним человеком, который мог мне помочь… Имени его я называть не буду, потому что не хочу, чтобы еще кто-нибудь, кроме меня, отправился за решетку. Скоро я узнал, что драгоценности все еще у Шолто. Тогда я попытался добраться до него, но он оказался хитрой собакой. Его постоянно охраняли профессиональные боксеры, к тому же с ним рядом всегда были его сыновья и китматгар.

Но однажды я услышал, что он умирает. Я сразу же бросился к его дому, обезумев от мысли, что не смогу своими руками прикончить эту гадину. Пробравшись в сад, я заглянул в его окно и увидел, что Шолто лежит в кровати, а по бокам стоят его сыновья. Я уже готов был вломиться в комнату и попытаться справиться со всеми тремя, но как только он увидел меня, челюсть его отвисла, и я понял, что он умер.

Той же ночью я все-таки проник в комнату Шолто и перерыл все его бумаги, надеясь найти хоть какое-нибудь указание на то, где он спрятал наши сокровища, но ничего не обнаружил. Честно говоря, я тогда рассвирепел, но делать было нечего, нужно было уходить. И тут мне в голову пришла мысль, что, если я когда-нибудь встречусь со своими друзьями-сикхами, им приятно будет узнать, что я оставил какой-то знак нашей ненависти. Поэтому я нарисовал наш «знак четырех», такой же, как на нашей карте, и приколол бумажку Шолто на грудь. Он и в могиле должен помнить о тех, кого обманул и ограбил.

Все это время я жил тем, что показывал бедного Тонгу на ярмарках, выдавая его за чернокожего каннибала. Он ел сырое мясо и танцевал свои воинственные пляски, так что к вечеру у нас собиралась полная шляпа монет. Я по-прежнему следил за тем, что творится в Пондичерри-лодж. Несколько лет там ничего интересного не происходило, кроме того, что сыновья Шолто продолжали искать сокровища. Но наконец случилось то, чего мы так долго ждали: они нашли ларец с драгоценностями. Он был спрятан под самой крышей здания, на чердаке над химической лабораторией мистера Бартоломью Шолто. Я тут же прибыл на место. Но как я на своей деревяшке мог забраться наверх? Однако я знал о люке на крыше и мне было известно, когда мистер Шолто ужинает. И тогда я подумал, что мне поможет Тонга. Я привел его с собой, обмотал длинной веревкой и отправил на крышу. Лазает он как кошка, поэтому ему ничего не стоило добраться до люка. Но, к сожалению, оказалось, что Бартоломью Шолто в тот день задержался у себя в лаборатории, что и стоило ему жизни. Тонга подумал, что, убив его, сделал что-то очень хорошее, потому что, когда я влез в окно, сидел гордый, как павлин. Ох и удивился он, когда я хлестнул его концом веревки и обозвал маленьким кровожадным дьяволом. Ларец я спустил на веревке вниз, потом по той же веревке соскользнул сам, не забыв оставить на столе «знак четырех», чтобы показать, что драгоценности вернулись к тем, кто, по крайней мере, имеет на них больше всего прав. Потом Тонга смотал веревку, закрыл окно и ушел из комнаты тем же путем, которым проник в нее.

Не знаю, что еще мне вам рассказать, джентльмены. Когда-то я случайно услышал, как один лодочник хвалил за быстроходность «Аврору», катер, принадлежащий Смиту, и решил, что такая посудина может нам пригодиться, когда мы будем сматывать удочки. Я познакомился со стариком Смитом и пообещал ему хорошо заплатить, если он вовремя доставит нас на наш корабль. Он, конечно, догадывался, что участвует в каком-то темном деле, но вопросов не задавал. Все, что я вам рассказал, – истинная правда, и уж поверьте, говорю я это не для того, чтобы вас развлечь. Просто я понимаю: в моем положении лучше всего играть в открытую, пусть все знают, как подло обошелся со мной майор Шолто и что в смерти его сына я не виноват.

– Очень занимательная история, – заметил Шерлок Холмс. – Достойное окончание этого интереснейшего дела. Из последней части вашего рассказа я не узнал ничего нового, кроме того, что вы принесли с собой собственную веревку. Этого я не знал. Кстати, я думал, что Тонга потерял все свои шипы, но на катере он все-таки в нас выстрелил.

– Он потерял все шипы, кроме того, который был в его трубке, сэр.

– Ах да, разумеется, – сказал Холмс. – Об этом я не подумал.

– Хотите еще что-нибудь спросить? – любезно поинтересовался пленник.

– Думаю, что нет. Спасибо, – ответил мой друг.

– Ну что же, Холмс, – сказал Этелни Джонс. – Я, конечно, обещал во всем слушаться вас, и все мы знаем, какой вы знаток по части преступлений, но долг есть долг. Я и так уже слишком далеко зашел, ублажая вас и вашего друга. Мне будет намного спокойней, когда наш любитель поговорить будет сидеть в камере под замком. Кеб все еще ждет, и внизу стоят двое полицейских. Я очень благодарен вам обоим за помощь. Конечно же вы будете нужны на суде. Всего доброго.

– До свидания, джентльмены, – попрощался и Джонатан Смолл.

– Смолл, идите первым, – выходя из нашей комнаты, с опаской в голосе сказал Этелни Джонс. – Я не хочу, чтобы вы огрели меня своей деревяшкой по голове, как того господина на Андаманских островах.

– Что ж, вот и закончилось наше небольшое приключение, – сказал я, после того как мы некоторое время молча курили. – Боюсь, что это может оказаться последним делом, в котором я имел возможность изучать ваши методы работы. Мисс Морстен оказала мне честь, согласившись стать моей женой.

Холмс издал тягостный стон.

– Этого я и боялся, – с болью в голосе сказал он. – Извините, но я не могу вас поздравить.

Это меня несколько задело.

– Вы не одобряете мой выбор? – настороженно спросил я.

– Нет, что вы! По-моему, мисс Морстен – очаровательная девушка, к тому же она оказала нам неоценимую услугу в работе над этим делом. У нее явный талант в этой области, вспомните, что из всех бумаг отца она обратила внимание именно на план крепости в Агре. Но любовь относится к области чувств, а все чувственное противостоит холодному разуму, который я ставлю превыше всего. Сам я, пока буду находиться в здравом уме, никогда не женюсь.

– А я надеюсь, – рассмеялся я, – что мой рассудок все же вынесет подобное испытание. Но вы выглядите уставшим.

– Да, предстоящее бездействие уже начинает сказываться на мне. Следующую неделю я буду как выжатый лимон.

– Странно, – сказал я, – как все признаки того, что у другого человека я бы назвал ленью, в вас сочетаются с периодами бурной деятельности и всплесками активности.

– Да, – ответил Холмс. – Во мне живут великий лентяй и неугомонный трудяга. Я часто вспоминаю строки старика Гете: «Schade, dass die Natur nur EINEN Menschen aus Dir schuf, Denn zum würdigen Mann war und zum Schelmen der Stoff»[8]. Кстати, что касается этого норвудского дела. Как я и предполагал, у них действительно был сообщник в доме. Я не сомневаюсь, что это Лал Рао, дворецкий, так что в свой большой невод Джонс все-таки поймал одну рыбу.

– По-моему, это несправедливо, – заметил я. – Вы раскрыли преступление, проделали всю работу. В результате я получил жену, Джонс – славу. Что же остается вам?

– А мне, – сказал Шерлок Холмс, – остается кокаин.

И он протянул длинную худую руку к бутылочке на каминной полке.

Уилки Коллинз. Попался, который кусался

Отрывки из служебной переписки лондонской полиции

ОТ СТАРШЕГО ИНСПЕКТОРА СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ ТИКСТОУНА СЕРЖАНТУ БАЛМЕРУ ИЗ ТОГО ЖЕ ВЕДОМСТВА

Лондон. 4 июля 18… г.

Сержант Балмер!

Настоящим уведомляю Вас, что требуется Ваше содействие в расследовании очень важного дела, которое нуждается в участии опытного сотрудника нашего отдела. Дело о краже, которое Вы в настоящий момент ведете, прошу передать молодому человеку, который вручит Вам это письмо. Посвятите его во все материалы дела на нынешней его стадии. Вы ознакомите его с ходом расследования и с результатами (если таковые имеются) шагов, предпринятых для розыска лица или лиц, укравших деньги. После этого Вы позволите ему самостоятельно прилагать усилия к раскрытию преступления, которым Вы занимались до настоящего времени. Вся ответственность за это дело теперь ложится на него. Успех, если ему удастся его добиться, также будет его единоличной заслугой.

Это что касается распоряжений, которые мне предписано до Вас донести.

Теперь немного конфиденциальной информации об этом новом человеке, которому предстоит Вас заменить. Его зовут Мэтью Шарпин, и он получил шанс одним махом оказаться в нашем ведомстве – при условии, что сумеет им воспользоваться. Вас, разумеется, заинтересует, за что ему оказана такая честь. Я могу сказать лишь то, что у него есть покровители в определенных высоких кругах, о которых нам с Вами лучше вообще не говорить, а если и упоминать, то шепотом, и эти люди очень заинтересованы в его продвижении. Ранее он служил клерком в адвокатской конторе, где и составил о себе непомерно высокое мнение. Помимо этого, он хитер и нечистоплотен. По его собственным словам, он оставил свое прежнее занятие и переходит к нам по собственному желанию и доброй воле. Думаю, Вам будет так же трудно поверить в это, как и мне. Лично я считаю, что ему удалось раздобыть какую-то частную информацию на одного из клиентов своего работодателя, отчего последнему стало довольно неудобно продолжать держать его в конторе, но в равной степени опасно просто уволить. Мне кажется, что этот неслыханный шанс получить работу у нас можно смело расценить как оплату его молчания в будущем. Как бы то ни было, мистеру Мэтью Шарпину предстоит расследовать дело, которым в настоящий момент занимаетесь Вы. Если ему удастся преуспеть, то он как пить дать сунет свой мерзкий нос в нашу контору. Я ставлю Вас об этом в известность, сержант, чтобы Вы остереглись давать этому новому человеку какие-либо основания жаловаться на Вас начальству.

Остаюсь искренне Ваш

Фрэнсис Тикстоун

ОТ МИСТЕРА МЭТЬЮ ШАРПИНА СТАРШЕМУ ИНСПЕКТОРУ ТИКСТОУНУ

Лондон. 5 июля 18… г.

Уважаемый сэр!

Я имел честь получить от сержанта Балмера всю необходимую информацию и хотел бы напомнить Вам об определенных указаниях, данных мне в отношении отчета о моих дальнейших действиях, который мне предписано предоставить на рассмотрение начальству.

Как мне объяснили, цель моих отчетов, которые Вы будете изучать прежде, чем передать их выше, состоит в том, чтобы я, неопытный сотрудник, смог воспользоваться Вашими бесценными советами в случае, если они мне понадобятся (смею надеяться, что я справлюсь и самостоятельно) на любой стадии расследования. Необычайные обстоятельства дела, которым я отныне занимаюсь, не позволяют мне отлучиться с места преступления, пока я не сумею предпринять определенные меры по разоблачению вора, а следовательно, я не могу консультироваться с Вами лично. Отсюда вытекает необходимость записывать различные детали, которые, возможно, было бы лучше излагать устно. Такова, если я не ошибаюсь, ситуация, в которой мы оба на настоящий момент находимся. Я излагаю свои соображения в письменной форме с тем, чтобы между нами с самого начала установилось полное взаимопонимание.

Имею честь оставаться Вашим покорным слугой

Мэтью Шарпин

ОТ СТАРШЕГО ИНСПЕКТОРА ТИКСТОУНА МИСТЕРУ МЭТЬЮ ШАРПИНУ

Лондон. 5 июля 18… г.

Сэр!

Вы начинаете с того, что попусту тратите время, чернила и бумагу. Мы оба полностью отдавали себе отчет в нашей субординации, когда я вручал Вам письмо для сержанта Балмера. Не было ни малейшей необходимости повторять все это в письменном виде. Потрудитесь в будущем использовать письменные принадлежности только по делу.

Есть только три вопроса, по которым Вам необходимо мне писать. Во-первых, Вы должны составить отчет относительно инструкций, полученных от сержанта Балмера, поскольку я хочу убедиться в том, что ничто не ускользнуло из Вашей памяти, и в том, что Вас надлежащим образом ознакомили со всеми обстоятельствами вверенного Вам расследования. Во-вторых, я хочу, чтобы Вы проинформировали меня относительно того, что намереваетесь предпринять. В-третьих, Вы будете ежедневно, а если потребуется, то и ежечасно отчитываться о том, как продвигается расследование (если Вам удастся добиться какого-то прогресса). Это Ваша обязанность. Что касается моих обязанностей, то, когда я захочу, чтобы Вы мне о них напомнили, я уведомлю Вас в письменной форме.

Тем временем остаюсь искренне Ваш

Фрэнсис Тикстоун

ОТ МИСТЕРА МЭТЬЮ ШАРПИНА СТАРШЕМУ ИНСПЕКТОРУ ТИКСТОУНУ

Лондон. 6 июля 18… г.

Сэр!

Будучи весьма немолодым человеком, Вы естественным образом склонны слегка завидовать людям вроде меня, находящимся в расцвете лет и собственных возможностей. С учетом этого мой долг – считаться с Вашими небольшими недостатками и не судить Вас слишком строго. В этой связи и в силу присущего мне благородства я напрочь отказываюсь принимать близко к сердцу оскорбительный тон Вашего письма. Одним словом, я стираю из памяти Вашу неприветливость. Старший инспектор Тикстоун, я Вас прощаю и перехожу к делу.

Моя первая задача состоит в подробном перечислении инструкций, полученных мною от сержанта Балмера. Предоставляю их на Ваше рассмотрение в соответствии с моим собственным пониманием упомянутой информации.

В доме номер тринадцать по Рутерфорд-стрит, что в Сохо, располагается магазин канцелярских принадлежностей, принадлежащий некоему мистеру Йатмену. Он человек женатый, но бездетный. Кроме мистера и миссис Йатмен в доме проживают: молодой холостой мужчина по имени Джей, снимающий расположенную на третьем этаже комнату с окнами на улицу, продавец, который в мансарде, и прислуга, чья кровать стоит в задней кухне. Раз в неделю в дом приходит поденщица, которая помогает упомянутой служанке. Это полный перечень лиц, которые обычно имеют доступ внутрь дома, предоставленного настоящими обстоятельствами в их распоряжение.

Мистер Йатмен уже много лет занимается данным делом, достаточно прибыльным, чтобы обеспечить безбедное существование для человека его положения. К несчастью для себя, он предпринял попытку с помощью спекуляций увеличить размеры принадлежащей ему собственности.

Он вложил деньги в рискованное предприятие, но удача от него отвернулась, и менее двух лет назад он неожиданно для себя снова стал бедняком. Ему удалось спасти совсем немного; остатком его благосостояния стала сумма в двести фунтов.

Хотя мистер Йатмен делал все, что в его силах, чтобы приспособиться к изменившимся обстоятельствам, отказавшись от многих радостей жизни, к которым успели привыкнуть и он, и его супруга, ему не удалось урезать расходы настолько, чтобы начать откладывать деньги с доходов своего магазина. В последние годы его дело пришло в упадок, а прибегнув к услугам дешевого рекламного агентства, он лишь отпугнул многих покупателей. Вследствие этого до самого момента кражи все состояние мистера Йатмена составляли эти двести фунтов, которые удалось спасти после банкротства. Эту сумму он поместил в весьма надежный акционерный банк.

Восемь дней назад мистер Йатмен и его постоялец мистер Джей беседовали о финансовых затруднениях, которые в настоящее время повсеместно мешают торговле. Мистер Джей (который зарабатывает на жизнь, снабжая газеты короткими столбцами новостей о преступлениях, несчастных случаях и разнообразных необычайных происшествиях) сообщил ему о неблагоприятных слухах, касающихся акционерных банков. Слухи, на которые он ссылался, уже достигали ушей мистера Йатмена из других источников, но подтверждение из уст постояльца стало последней каплей. В силу недавних потерь он был подвержен приступам паники, а теперь решил немедленно отправиться в банк и изъять свой вклад. Был уже конец дня, и он едва успел получить деньги до закрытия банка.

Банк выдал ему вклад в купюрах следующего достоинства: одна банкнота в пятьдесят фунтов, три двадцатифунтовых бумажки, шесть купюр по десять фунтов и еще шесть по пять. Изымая деньги в такой форме, он имел цель немедленно вложить их в виде небольших займов под надежное обеспечение в мелкий бизнес местных торговцев; некоторые из них в настоящее время едва сводят концы с концами. Инвестиции такого рода казались мистеру Йатмену самыми надежными и прибыльными из всех, на которые он только мог решиться.

Он принес деньги домой в конверте, лежавшем в нагрудном кармане сюртука, и тут же попросил своего приказчика подыскать небольшую плоскую жестяную коробку для них. В последний раз он пользовался ею много лет назад, но, насколько он помнил, ее размеры идеально соответствовали имеющейся у него сумме. Коробку долго и безуспешно искали, после чего мистер Йатмен позвал жену и поинтересовался, не помнит ли она, где та могла бы находиться. Этот вопрос услышала служанка, поднимавшаяся наверх с чайным подносом, а также собравшийся в театр и спускавшийся вниз мистер Джей. В конце концов коробку отыскал приказчик. Мистер Йатмен спрятал банкноты, закрыл коробку на замок и положил ее в карман пальто. Она выглядывала из кармана совсем чуть-чуть, но тем не менее была видна. Весь вечер мистер Йатмен провел у себя, даже не спускаясь вниз. К нему никто не заходил. В одиннадцать часов он лег спать, а коробку с деньгами спрятал под подушку.

Когда они с женой проснулись на следующее утро, коробка исчезла. Об этом немедленно уведомили банк Англии, но больше об этих деньгах ничего не было слышно.

До этого момента в обстоятельствах дела нет ни малейших неясностей. Все указывает на то, что кража совершена кем-то, кто живет в этом же доме. Таким образом, подозрение падает на прислугу, приказчика и мистера Джея. Первые двое знали, что их хозяин ищет коробку, но не знали, что он хочет в нее положить. Разумеется, было нетрудно догадаться, что речь идет о деньгах. Служанка поднималась наверх за подносом, а приказчик заходил, чтобы отдать хозяину ключи от кассы после закрытия лавки. У обоих была возможность увидеть эту коробку в кармане хозяина и понять, что на ночь он намеревается забрать ее в спальню.

Что касается мистера Джея, то во время дневной беседы об акционерных банках он узнал, что у его лендлорда имеется вклад в двести фунтов в одном из них. Он также знал, что мистер Йатмен попрощался с ним, собравшись снять эти деньги. Спускаясь позднее по лестнице, он также слышал вопрос насчет коробки для денег. Следовательно, ему несложно было сделать вывод о том, что деньги находятся в доме и что их предполагается поместить в искомую коробку. Однако он не имел и не мог иметь ни малейшего представления о том месте, куда мистер Йатмен намеревался положить их на ночь, поскольку покинул дом задолго до того, как коробка была найдена, а вернулся, когда хозяин дома уже лежал в постели. Следовательно, если кражу совершил он, то войти в спальню он мог лишь на основании умозрительных заключений.

Относительно самой спальни: необходимо отметить ее положение в самом доме, а также способы попасть в нее в любое время ночи.

Упомянутое помещение представляет собой самую дальнюю комнату на втором этаже. Ввиду преследующего миссис Йатмен страха перед пожаром и ее опасений заживо сгореть в своей комнате в случае подобного несчастья, ее супруг не имел обыкновения запирать дверь спальни. По собственному признанию супругов, как муж, так и жена спят очень крепко. А значит, ограбить ночью спальню злонамеренному человеку не составило бы ни малейшего труда. Чтобы в нее войти, достаточно повернуть дверную ручку, а чтобы не разбудить спящих в ней людей, хватило бы самой обычной осторожности. Это чрезвычайно важный факт. Он свидетельствует в пользу гипотезы о том, что деньги были украдены одним из жильцов дома, поскольку демонстрирует вероятность того, что подобное ограбление было вполне по силам даже людям, не обладающим бдительностью и навыками опытного вора.

Таковы обстоятельства дела в том виде, в каком они были изложены сержанту Балмеру, когда он прибыл на вызов и начал расследование с целью обнаружить злоумышленника и по возможности вернуть утраченные банкноты. Тщательно изучив все имеющиеся в его распоряжении данные, он не обнаружил ни одной улики, которая бросала бы тень на людей, естественным образом оказавшихся под подозрением. На сообщение о краже они отреагировали так, как это сделали бы совершенно невинные люди. С самого начала сержант Балмер понял, что это дело нуждается в частном расследовании и тайном наблюдении. Он начал с того, что порекомендовал мистеру и миссис Йатмен заявить об их полной уверенности в невиновности людей, живущих под их крышей, а сам принялся изучать все перемещения и привычки служанки, стремясь выведать ее тайны и установить, с кем она водит дружбу.

Трех дней и трех ночей усилий с его стороны и со стороны других людей, достаточно компетентных, чтобы оказать помощь его расследованию, хватило, чтобы убедиться: нет ни малейших оснований подозревать эту девушку в совершении данного преступления.

Затем он применил те же методы к изучению личности приказчика. Изучать личность этого человека так, чтобы он ничего не заподозрил, оказалось гораздо сложнее. Но в итоге все трудности и сомнения оказались вознаграждены относительным успехом. И хотя насчет приказчика полной уверенности в его непричастности к краже, как в случае со служанкой, нет, все же многие аргументы говорят в пользу того, что коробку с деньгами он тоже не брал.

Естественным следствием всех вышеописанных усилий стало то, что круг подозреваемых сузился до постояльца, мистера Джея.

Когда я вручил Ваше рекомендательное письмо сержанту Балмеру, он уже навел определенные справки об этом молодом человеке, и итог оказался далеко не благоприятным. Он ведет в высшей степени беспорядочный образ жизни. Посещает питейные заведения и, похоже, водит дружбу со многими отъявленными мерзавцами. Он влез в долги у всех лавочников, услугами которых пользуется. Не заплатил мистеру Йатмену за квартиру за последний месяц. Вчера вечером вернулся домой навеселе. На прошлой неделе он был замечен в обществе боксера-профессионала. Одним словом, хотя мистер Джей представляется журналистом – на основании своих второсортных статей в газетах, – это молодой человек с дурным вкусом, вульгарными манерами и дурными привычками. До сих пор не удалось обнаружить ничего, что хоть как-то свидетельствовало бы в его пользу.

Выше я изложил то, что узнал от сержанта Балмера, – всё, до мельчайших деталей. Рискну предположить, что Вы не заметите в моем повествовании ни одного пробела, и я думаю, что, несмотря на свое предвзятое мнение обо мне, Вы будете вынуждены признать, что еще никогда на Ваш стол не ложилось более четкое изложение фактов. Далее я должен сообщить Вам, что намереваюсь предпринять теперь, когда дело оказалось целиком и полностью поручено мне.

В мою задачу входит, во-первых, принять расследование на той стадии, на которой его оставил сержант Балмер. У меня нет оснований не верить его утверждению, что на служанку и приказчика силы и время можно не тратить. Таким образом, эти люди отныне считаются вне подозрений. Остается вопрос вины или невиновности мистера Джея. Прежде чем счесть деньги утраченными безвозвратно, мы должны попытаться убедиться в том, что ему об их судьбе ничего не известно.

Таков мой выработанный и получивший полное одобрение мистера и миссис Йатмен план, нацеленный на то, чтобы выяснить, действительно ли именно мистер Джей похитил коробку с деньгами.

Сегодня я намереваюсь явиться в дом под видом молодого человека, подыскивающего себе жилье. Мне покажут комнату на третьем этаже в задней части дома, куда я и вселюсь вечером в качестве жителя глубинки, приехавшего в Лондон с целью найти работу в приличной лавке или конторе.

Тем самым я займу комнату, примыкающую к жилищу мистера Джея. От нее меня будет отделять лишь дощатая перегородка, покрытая тонким слоем штукатурки. Просверлив в ней небольшое отверстие, я смогу видеть все, что будет делать у себя мистер Джей, и слышать каждое слово беседы, случись кому-нибудь из друзей его навестить. Когда бы он ни пришел, я буду занимать свой наблюдательный пост, когда бы он ни покинул дом, я буду следовать за ним. Если ему хоть что-то известно об исчезнувших банкнотах, принятые мной меры, вне всякого сомнения, позволят это установить.

Я не могу знать, что Вы думаете о моем плане наблюдения. Лично мне представляется, что он объединяет такие бесценные достоинства, как дерзость и простота. Эта убежденность позволяет мне завершить настоящий отчет с полной уверенностью в конечном успехе.

Остаюсь вашим покорным слугой

Мэтью Шарпин

ТОТ ЖЕ – ТОМУ ЖЕ

7 июля

Сэр!

Поскольку Вы не почтили ответом мое предыдущее послание, я рискну предположить, что, несмотря на Ваше предвзятое мнение обо мне, моя корреспонденция произвела на Вас благоприятное впечатление, на что я и позволил себе надеяться. Воодушевленный и сверх всякой меры ободренный Вашей благосклонностью, на которую указывает Ваше красноречивое молчание, я приступаю к отчету о том, как мне удалось продвинуть расследование за последние двадцать четыре часа.

Я вполне удобно обосновался в комнате по соседству с жилищем мистера Джея. Спешу поделиться радостью, вызванной тем, что в моем распоряжении оказались две дырки в перегородке вместо одной. Присущее мне чувство юмора подтолкнуло меня к шутливой, но вполне простительной выходке – присвоить каждому из этих отверстий соответствующее название. Одну я назвал подзорной трубой, а вторую слуховой трубкой. Название первой говорит само за себя, а название второй объясняется небольшой оловянной трубкой, вставленной в отверстие и повернутой таким образом, что ее конец почти касается моего уха, когда я занимаю свою наблюдательный пост. В итоге, когда я смотрю на мистера Джея в подзорную трубу, я могу слышать любое произнесенное в его комнате слово посредством слуховой трубки.

С присущей мне с детства прямотой я должен сразу же признать, что оригинальную идею дополнить подзорную трубу слуховой трубкой мне подала миссис Йатмен. Эта умнейшая и культурнейшая из женщин, обладающая простыми, но в то же время утонченными манерами, с восторгом восприняла все мои планы и демонстрирует необычайную изобретательность в их осуществлении. Мистер Йатмен настолько угнетен своей потерей, что не в силах оказать мне какую-либо помощь. Миссис Йатмен, вне всякого сомнения, очень привязана к своему супругу, а поскольку его печальное умонастроение тревожит ее куда больше утраты денег, то прежде всего ею движет стремление вывести его из уныния, в которое он погрузился после кражи.

– Деньги, мистер Шарпин, – сказала она мне вчера вечером, глядя на меня полными слез глазами, – деньги можно вернуть строжайшей экономией и пристальным вниманием к ведению дел. Но ради спокойствия супруга мне очень хотелось бы найти вора. Я, конечно, могу ошибаться, но едва вы вошли в дом, как меня охватила уверенность в успехе. Уж поверьте, если и возможно установить личность ограбившего нас мерзавца, то именно вы будете тем, кто это сделает.

Я с достоинством принял этот милый комплимент в полной уверенности, что рано или поздно сумею доказать, насколько я его достоин.

Позвольте мне теперь вернуться к делу, то есть к моей подзорной трубе и слуховой трубке.

Несколько часов я спокойно наблюдал за мистером Джеем. Хотя, насколько я понял со слов миссис Йатмен, обычно он редко бывает дома, в этот раз он никуда не выходил, что само по себе весьма подозрительно. Далее имею доложить, что в то утро он встал очень поздно (дурной знак, когда речь идет о молодом человеке), да и встав с постели, много времени потратил впустую, зевая и жалуясь самому себе на головную боль. Как и все развращенные молодые люди, он почти ничего не съел на завтрак. Далее он приступил к раскуриванию трубки – грязной глиняной трубки, которой джентльмену должно быть стыдно касаться губами. Выкурив трубку, он достал ручку, чернила и бумагу и принялся писать. При этом он издал стон, природа которого мне неизвестна, – то ли раскаивался в краже банкнот, то ли у него вызывало отвращение его нынешнее занятие. Набросав несколько строк (он сидел слишком далеко от моей подзорной трубы, и мне не удалось разобрать ни слова из написанного), он откинулся на спинку стула и начал развлекаться, напевая популярные песенки. Я узнал «Моя Мэри Энн», «Старая собака Трэй» и несколько других мелодий. Пока остается неясным, не являются ли эти напевы тайными сигналами, с помощью которых он поддерживает связь со своими сообщниками. Закончив петь, он встал и принялся расхаживать по комнате. Время от времени он останавливался и дописывал предложение на лежащем на столе листке бумаги. Прошло немного времени, прежде чем он подошел к запертому шкафчику и открыл дверцу. Я напряг зрение, надеясь на победоносное открытие. Я увидел, как он очень осторожно что-то вынимает из шкафчика. Но когда он обернулся, я понял, что у него в руках всего лишь бутылка бренди! Выпив немного этой жидкости, сей в высшей степени распутный и праздный тип опять лег на кровать. Не прошло и пяти минут, как он уже снова крепко спал.

Целых два часа из его комнаты доносился лишь громкий храп. Вдруг осторожный стук в его дверь привлек меня к подзорной трубе. Я увидел, как он с подозрительной живостью вскочил, чтобы впустить гостя.

В комнату вошел очень маленький мальчик с очень грязным лицом.

– Прошу вас, сэр, они вас ждут.

Затем он сел на стул – при этом его ноги даже не доставали до пола – и мгновенно уснул! Мистер Джей выругался, обвязал голову мокрым полотенцем и, вернувшись к листу бумаги, начал исписывать его с такой скоростью, на какую только были способны его пальцы. Он предавался этому занятию почти три часа, вставая лишь для того, чтобы обмакнуть полотенце в воду и снова обвязать его вокруг головы. Завершив писанину, он сложил листы бумаги, разбудил мальчика и вручил их ему, сопроводив свои действия удивительным высказыванием:

– А теперь, юный соня, поспеши! Если увидишь губернатора, скажи ему, чтобы деньги были у него наготове, когда я за ними зайду.

Мальчик улыбнулся и исчез. Мне очень хотелось проследить за «соней», но, поразмыслив, я счел за лучшее пока не выпускать мистера Джея из поля зрения.

Спустя полчаса он надел шляпу и вышел из комнаты. Разумеется, я надел свою собственную шляпу и тоже вышел. Спускаясь по лестнице, я встретил миссис Йатмен, поднимавшуюся наверх. Она собиралась воспользоваться отсутствием мистера Джея и осмотреть его комнату, как мы с ней и договаривались ранее. Я не мог сделать этого самостоятельно, поскольку вынужден отслеживать все его перемещения. В тот день, о котором здесь идет речь, он прямиком направился в ближайшую таверну и заказал пару бараньих отбивных на обед. Я расположился за соседним столиком и тоже заказал на обед пару бараньих отбивных. Не прошло и минуты, как сидевший неподалеку молодой человек крайне подозрительной внешности взял свой бокал портера и присоединился к мистеру Джею. Я сделал вид, что читаю газету, напряженно ловя каждое слово, как и предписывал мне долг.

– Сюда заходил Джек и спрашивал тебя, – произнес молодой человек.

– Он просил мне что-нибудь передать? – поинтересовался мистер Джей.

– Да, – ответил его собеседник. – Он сказал, если я тебя увижу, передать тебе, что он очень хочет увидеться с тобой сегодня вечером и что в семь часов он заглянет к тебе на Рутерфорд-стрит.

– Хорошо, – произнес мистер Джей. – Я успею к этому времени вернуться.

После этого молодой человек подозрительной наружности, допив свой портер, заявил, что ужасно спешит, попрощался со своим другом (возможно, я не ошибусь, сказав «с сообщником»?) и покинул таверну.

В двадцать пять с половиной минут седьмого – в таких серьезных случаях точное время приобретает особую важность – мистер Джей доел бараньи отбивные и оплатил счет. В двадцать шесть минут и три четверти я доел свои отбивные и оплатил свой счет. Еще через десять минут я уже был на Рутерфорд-стрит. В коридоре я столкнулся с миссис Йатмен, и лицо этой очаровательной женщины было омрачено такой грустью и разочарованием, что у меня даже сердце сжалось.

– Боюсь, мэм, вам не удалось обнаружить в комнате вашего постояльца ничего такого, что указывало бы на него как на злоумышленника, – предположил я.

Она покачала головой и вздохнула. Это был очень тихий, слабый и дрожащий вздох, и клянусь жизнью, он меня чрезвычайно огорчил. На мгновение я забыл о деле и воспылал завистью к мистеру Йатмену.

– Не отчаивайтесь, мэм, – произнес я с подчеркнутой мягкостью, которая, похоже, ее тронула. – Я подслушал загадочный разговор, узнал о тайной встрече и рассчитываю сегодня вечером выяснить кое-что интересное посредством подзорной трубы и слуховой трубки. Я умоляю вас не волноваться, но мне кажется, что еще немного, и нам удастся раскрыть преступление.

Тут мой энтузиазм и преданность делу возобладали над моими нежными чувствами. Я посмотрел на нее… подмигнул ей… кивнул… и ушел.

Снова заняв наблюдательный пост, я увидел мистера Джея в кресле с трубкой в зубах, занятого перевариванием бараньих отбивных. На столе перед ним стояли два стакана, кувшин воды и бутылка бренди. Время близилось к семи часам. Как только часы пробили семь, вошел тип, ранее упомянутый как «Джек».

Он выглядел взволнованным. Более того, он был перевозбужден, что меня очень обрадовало. Охватившее меня предвкушение успеха теплом разлилось по всему моему телу (прошу прощения за столь сильное выражение) с ног до головы. Затаив дыхание, я прильнул к подзорной трубе и увидел, как гость – один из участников этого изумительного дела – сел за стол напротив мистера Джея, то есть лицом ко мне. Если сделать скидку на разницу в выражении их лиц в этот момент, эти два закоренелых злодея были настолько схожи между собой во всех остальных отношениях, что это наводило на мысль об их близком родстве. Возможно даже, что они братья, хотя Джек был почище и получше одет. Я должен признать это с самого начала. Возможно, одним из моих недостатков является стремление всегда и обо всех судить справедливо и непредвзято. Я не фарисей, и там, где я вижу черты, хоть немного искупающие порок, я всегда отдам пороку должное. Да, да, я всегда отдам пороку должное.

– Что случилось на этот раз, Джек? – спросил мистер Джей.

– Разве ты не видишь это по моему лицу? – ответил Джек. – Мой дорогой друг, промедление может быть опасным. Хватит выжидать. Я предлагаю рискнуть послезавтра.

– Так скоро? – в крайнем изумлении воскликнул мистер Джей. – Что ж, если ты готов, то готов и я. Но скажи мне, Джек, ты уверен, что некая особа тоже готова?

Произнося это, он ужаснейшим образом улыбнулся и выделил слова «некая особа» очень сильным ударением. Судя по всему, в деле появился третий злодей, неизвестный мерзавец, также причастный к данному преступлению.

– Давай встретимся завтра, – предложил Джек, – и ты сможешь убедиться в этом сам. Приходи в одиннадцать утра в Риджентс-парк. Жди нас на повороте, ведущем к Авеню-роуд.

– Договорились, – ответил мистер Джей. – Выпей немного бренди с водой. Почему ты встал? Ты что, уже уходишь?

– Да, ухожу, – кивнул Джек. – Дело в том, что я так взволнован и возбужден, что и пяти минут не могу усидеть на месте. Пусть это выглядит смешно, но меня постоянно бьет нервная дрожь. Как бы я ни старался, мне не удается отогнать опасения, что наш план раскроют. В любом прохожем мне чудится шпик…

Когда я услышал эти слова, мне показалось, что пол уходит у меня из-под ног. Можете поверить мне на слово, лишь невероятным усилием воли я сумел остаться у своей подзорной трубы.

– Что за вздор! – с самоуверенностью закоренелого преступника воскликнул мистер Джей. – Нам удавалось столько времени держать все в тайне, так что мы наверняка доведем это дело до конца. Выпей бренди с водой, и ты перестанешь в этом сомневаться, так же как и я.

Джек не поддался на уговоры выпить бренди с водой, настаивая на том, что ему необходимо идти.

– Я лучше прогуляюсь, – пояснил он. – Возможно, это поможет. Не забудь о встрече завтра утром. В одиннадцать часов в Риджентс-парке, поворот на Авеню-роуд.

С этими словами он ушел. Его многоопытный родственник грубо расхохотался и снова принялся за свою грязную глиняную трубку.

Я присел на кровать, дрожа от волнения.

Мне совершенно ясно, что обменять украденные банкноты еще никто не пытался. Могу добавить, что, когда сержант Балмер передавал мне это дело, он также придерживался этого мнения. Каков же естественный вывод из того разговора, который я только что изложил? Очевидно, что сообщники встречаются завтра для того, чтобы соответствующим образом разделить украденные деньги и определить наиболее безопасный способ обменять их на следующий день. Вне всякого сомнения, в данном деле главарем выступает мистер Джей. Вероятнее всего, он возьмет на себя и самую рискованную задачу – обмен банкноты в пятьдесят фунтов. Следовательно, я позабочусь о том, чтобы лично за ним проследить. Завтра я отправлюсь в Риджентс-парк и приложу все усилия к тому, чтобы услышать, о чем будут договариваться преступники. Если они назначат встречу и на послезавтра, разумеется, я должен буду присутствовать и при ней. Тем временем мне необходима помощь двух компетентных сотрудников (на тот случай, если негодяи решат после встречи разделиться), которым придется последовать за двумя бандитами рангом пониже. Справедливости ради замечу, что, если воры покинут место встречи все вместе, я, вероятнее всего, не стану привлекать к слежке своих подчиненных. Будучи от природы очень честолюбивым, я желаю, чтобы все заслуги по раскрытию данного преступления остались за мной.

8 июля

С благодарностью сообщаю об оперативном прибытии двух моих подчиненных – к сожалению, людей с более чем скромными данными. Впрочем, они в любом случае будут действовать исключительно под моим непосредственным руководством.

Сегодня утром мне первым делом было необходимо исключить вероятность каких-либо недоразумений вследствие присутствия в доме мистера и миссис Йатмен двух посторонних мужчин. Мистер Йатмен (между нами говоря, несчастный и слабый человек) лишь покачал головой и застонал. Миссис Йатмен (эта выдающаяся женщина) одарила меня очаровательным взглядом, в котором светился живой ум.

– О, мистер Шарпин! – произнесла она. – Я так огорчена появлением этих людей! То, что вы попросили прислать их вам на помощь, наводит меня на мысль о том, что вы начинаете сомневаться в успехе.

Я подмигнул ей (это так мило с ее стороны, что она позволяет мне это делать, нисколько не обижаясь) и в свойственной мне игривой манере заметил, что она пребывает в некотором заблуждении.

– Я послал за ними, мадам, именно потому, что я уверен в успехе. Я твердо намерен вернуть деньги, не только преследуя личную выгоду, но также ради мистера Йатмена… и ради вас.

Я старательно выделил последние три слова. Она снова произнесла:

– О, мистер Шарпин!

Затем она залилась божественным румянцем и опустила глаза на свою работу. Я пошел бы с этой женщиной хоть на край света, случись мистеру Йатмену умереть.

Я велел своим подчиненным ожидать, пока они не понадобятся мне у ворот Риджентс-парка, выходящих на Авеню-роуд. Полчаса спустя я направился туда собственной персоной, следуя по пятам за мистером Джеем.

Оба его сообщника оказались пунктуальны. Мне крайне неловко об этом говорить, но все же я вынужден сообщить о том, что третий преступник – безымянный мерзавец из моего предыдущего отчета, или, если хотите, таинственная «некая особа» из беседы двух братьев – оказался… женщиной! Хуже того – молодой женщиной! И, что достойно еще большего сожаления, – привлекательной женщиной! Я уже давно борюсь с растущим в моей душе убеждением, что, где бы в этом мире ни затевалось какое-то безобразие, в нем неизбежно оказывается замешана представительница прекрасного пола. После событий сегодняшнего утра я более не могу противиться этому грустному выводу. Я отказываюсь от женщин – за исключением миссис Йатмен, я отказываюсь от женщин.

Мужчина по имени Джек предложил женщине взять его под руку. Мистер Джей расположился по другую сторону от нее. Троица медленно побрела прочь, гуляя по парку. Я двинулся за ними, держась на почтительном расстоянии. Мои подчиненные – также на почтительном расстоянии – последовали за мной.

Я глубоко опечален тем фактом, что к ним невозможно было подойти достаточно близко, чтобы подслушать, о чем они говорят, без риска быть обнаруженным. Я лишь могу предположить, что, судя по их жестикуляции и действиям, они необычайно увлеченно обсуждали какой-то предмет, глубоко интересующий всех троих. Посвятив этому занятию не менее четверти часа, они внезапно развернулись и зашагали обратно – туда, откуда пришли. Это стало для меня полной неожиданностью, но присутствие духа меня не покинуло. Я сделал знак обоим подчиненным продолжать беспечно идти им навстречу, а сам ловко спрятался за деревом. Когда они проходили мимо, я услышал, как «Джек» обращается к мистеру Джею со следующими словами:

– Ну, скажем, завтра утром около половины одиннадцатого. И не забудь приехать в кэбе. Нам лучше не ловить кэб в этом районе. Это слишком рискованно.

Мистер Джей коротко ответил что-то, чего я не расслышал. Они дошли до того места, на котором встретились, и пожали друг другу руки с теплотой – тем более тошнотворной, что это было сделано совершенно вызывающе и у всех на виду. Затем они разделились. Я последовал за мистером Джеем. Мои подчиненные столь же деликатно проследили за двумя другими сообщниками.

Вместо того чтобы привести меня на Рутерфорд-стрит, мистер Джей привел меня на Стрэнд. Он остановился у облезлого здания очень сомнительного вида. Если верить вывеске на двери, там размещалась редакция одной из газет, но, с моей точки зрения, это место обладало всеми внешними признаками притона, занимающегося скупкой краденого.

Проведя внутри всего несколько минут, он вышел, насвистывая и вложив указательный и большой пальцы в карман жилета. Многие сыщики арестовали бы его на месте. Я напомнил себе о необходимости схватить обоих его сообщников и об опасности нарушить намеченные на завтра планы. Я полагаю, Вам нечасто приходится сталкиваться с подобным хладнокровием в столь критической ситуации. Особенно когда речь идет о новичке, которому еще лишь предстоит громко заявить о себе в сыске.

Из подозрительного здания мистер Джей переместился в табачную лавку, где взял сигару и погрузился в чтение журналов. Из лавки он пешком дошел до уже известной нам таверны и заказал отбивные. Я добрался до таверны и заказал отбивные себе. Поев, он вернулся в свою комнату. Поев, я вернулся в свою комнату. Вечером он недолго боролся с одолевшей его сонливостью и рано лег спать. Как только до меня донесся его храп, я ощутил, что меня одолевает сонливость, и тоже лег спать.

Рано утром оба моих подчиненных явились доложить о результатах своей работы.

Они увидели, как мужчина по имени «Джек» попрощался с женщиной у ворот респектабельного с виду особняка неподалеку от Риджентс-парка. Оставшись в одиночестве, он свернул направо и шел, пока не оказался на улице, застроенной жилыми домами, в которых проживают преимущественно лавочники. Он остановился у частного входа в один из домов и отпер дверь собственным ключом. Прежде чем войти, он огляделся и подозрительно всмотрелся в моих людей, лениво бредущих по противоположной стороне улицы. Вот и все, что имели доложить мои подчиненные. Я оставил их у себя на тот случай, если мне потребуется их помощь, а сам припал к подзорной трубе, чтобы взглянуть на мистера Джея.

Он одевался, прилагая все усилия к тому, чтобы уничтожить все следы присущей ему неряшливости. Именно этого я от него ожидал. Проходимец наподобие мистера Джея отлично отдает себе отчет в том, как важно иметь респектабельный вид, предпринимая рискованную попытку разменять краденую банкноту. В пять минут одиннадцатого он в последний раз почистил свою потертую шляпу и в последний раз прошелся хлебным мякишем по своим грязным перчаткам. В десять минут одиннадцатого он уже был на улице и направлялся к ближайшей стоянке кэбов, а я и мои подчиненные неотступно следовали за ним.

Он взял кэб, и мы взяли кэб. Следя за ним накануне в парке, я не услышал, где они договорились встретиться, но вскоре понял, что мы движемся в прежнем направлении – к входу в парк с Авеню-роуд. Кэб, в котором ехал мистер Джей, медленно свернул в парк. Чтобы не возбуждать его подозрений, мы остановились снаружи, и я вышел, намереваясь последовать за ним пешком. Не успел я этого сделать, как преследуемый мною кэб остановился и между деревьев показались два сообщника мистера Джея. Они сели в кэб, и он тут же развернулся и поехал обратно. Я бросился бежать к своему кэбу и велел кучеру пропустить выезжающий кэб, после чего следовать за ним, как и прежде.

Кучер исполнил мое указание, но сделал это так неуклюже, что это не могло не привлечь внимание преступников. Мы ехали за ними около трех минут (возвращаясь по той же дороге, по которой ранее прибыли в парк), когда я решил выглянуть в окно, чтобы увидеть, насколько они от нас оторвались. Как только я это сделал, я увидел две шляпы, высунувшиеся из окон их кэба, и два обращенных ко мне лица. Я упал на сиденье, обливаясь холодным потом. Приношу свои извинения за столь грубое выражение, но других слов, способных описать мое состояние в столь критический момент, просто не существует.

– Они заметили слежку! – пробормотал я, обращаясь к своим подчиненным.

Те изумленно уставились на меня. Мое отчаяние немедленно сменилось крайней степенью негодования.

– Это все из-за кучера, – с достоинством произнес я. – Пусть один из вас выйдет и набьет ему морду.

Вместо того чтобы исполнить мое распоряжение (я хотел бы, чтобы об этом акте неповиновения стало известно наверху), оба немедленно высунулись в окно. Но я не успел выразить им свое справедливое негодование, потому что оба ухмыльнулись и предложили мне тоже выглянуть наружу, сказав:

– Посмотрите сами, сэр!

И я посмотрел. Их кэб остановился.

Где?

У дверей церкви!

Я понятия не имею, какое воздействие это открытие возымело бы на обычного человека. Но, в силу моих глубоких религиозных чувств, меня оно наполнило ужасом. Я часто читал о беспринципности и коварстве представителей преступного мира, но еще никогда не слышал, чтобы троица воров вошла в церковь с целью оторваться от преследования! Мне думается, что в анналах громких преступлений столь святотатственная дерзость не найдет себе равных.

Я выразил свое негодование, сурово нахмурившись в ответ. Мне было нетрудно понять, что происходит в их недалеких мозгах. Если бы я не умел смотреть в корень, то, увидев, как двое хорошо одетых мужчин и одна хорошо одетая женщина входят в церковь в одиннадцатом часу утра в будний день, я, возможно, пришел бы к такому же поспешному заключению, к которому, судя по всему, пришли мои подчиненные. Но дело в том, что внешние обстоятельства не имеют надо мной власти. Я вышел из кэба и в сопровождении одного из своих подчиненных вошел в церковь. Второго парня я послал наблюдать за дверью ризницы. Легче застать врасплох ласку, чем Вашего покорного слугу Мэтью Шарпина!

Мы осторожно поднялись на галерею, обошли орган и выглянули из-за портьеры. И тут же увидели всех троих сидящими на одной из скамей прямо под нами. Да, как бы невероятно это ни звучало, но они сидели на скамье внизу!

Прежде чем я успел определиться с нашими дальнейшими действиями, священнослужитель в полном церковном облачении вышел из двери ризницы в сопровождении псаломщика. У меня даже голова пошла кругом, а перед глазами все поплыло. В памяти всплыли мрачные воспоминания об ограблениях ризниц. Я испугался за прекрасного человека в церковном облачении. Я испугался даже за псаломщика.

Священник встал перед алтарем. Троица злодеев приблизилась к нему. Он открыл свою книгу и начал читать. Вы спросите – что?

Я отвечу вам без малейших колебаний: первые строки венчальной службы.

Мой подчиненный набрался смелости покоситься на меня, а затем засунуть носовой платок себе в рот. Я не удостоил его своим вниманием. Уяснив, что «Джек» является женихом, а Джей исполняет роль отца невесты, вручающего ее мужу, я покинул церковь в сопровождении подчиненного. Обойдя здание, мы присоединились ко второму парню, который дежурил у двери ризницы. Другой человек на моем месте чувствовал бы себя глубоко несчастным и начал бы корить себя за дурацкую ошибку. Но я сохранял полное спокойствие, ничуть не усомнившись в правильности своих действий и выводов. Моя самооценка нисколько не упала. Я счастлив отметить, что даже сейчас, по прошествии трех часов, мой рассудок сохраняет прежнюю ясность и уверенность в скором успехе.

Едва мы с подчиненными собрались у входа в церковь, я сообщил им о своем намерении продолжать следовать за вторым кэбом, невзирая на события, свидетелями которых мы стали. Причины подобного решения я изложу чуть позже. Моя решимость ошеломила обоих. Один из них даже посмел заявить:

– Потрудитесь объяснить, сэр, кого мы преследуем: человека, укравшего деньги, или человека, укравшего жену?

Второй негодяй поддержал первого одобрительным смехом. Оба заслужили официальный выговор, и я очень надеюсь, что они его получат.

Когда брачная церемония завершилась, все трое вернулись в свой кэб, и наш экипаж (предусмотрительно оставленный за углом церкви) снова покатился за ними вслед.

Мы проследили за ними до вокзала юго-западной железной дороги. Молодожены взяли билеты до Ричмонда, оплатив их монетой в полсоверена и тем самым лишив меня удовольствия их арестовать, что я, вне всякого сомнения, сделал бы, расплатись они банкнотой. Они расстались с мистером Джеем, сказав на прощание:

– Запомни адрес: Вавилонская терраса, 14. Ты обедаешь с нами через неделю, считая от завтрашнего дня.

Мистер Джей принял приглашение и шутливо добавил, что поспешит домой, дабы поскорее избавиться от чистого костюма и до конца дня снова наслаждаться своей привычной грязной одеждой. Хочу также доложить, что я благополучно довел его до самого дома, где он в настоящий момент и находится, облаченный в привычную грязную одежду (по его собственным гнусным словам).

Таково положение дел на сегодня, поскольку то, что я позволю себе назвать первой стадией расследования, завершено.

Я отлично понимаю, как охарактеризовали бы предпринятые мною действия люди недальновидные и склонные к поверхностным суждениям. Они стали бы утверждать, что все это время я заблуждался самым нелепым образом. Они заявили бы, что в описанных мною подозрительных разговорах речь шла исключительно о трудностях и опасностях, с которыми сопряжено тайное заключение брака. Они сослались бы на сцену в церкви как на неоспоримое доказательство правильности своих умозаключений. Ну и пусть. Я не стану ничего оспаривать. Но как человек, знающий мир, я задам только один вопрос. Он исходит из самых глубин моей проницательности, и я думаю, что даже самые заклятые мои враги затруднятся на него ответить.

Признавая сам факт заключения брака, я спрашиваю: какие это предлагает мне доказательства невиновности людей, вовлеченных в это тайное предприятие? Лично я таких доказательств не вижу. Как раз напротив, это укрепляет мои подозрения относительно мистера Джея и его сообщников, поскольку дает ясный мотив для похищения денег. Джентльмен, который собирается провести медовый месяц в Ричмонде, нуждается в деньгах. Джентльмен, который задолжал всем своим лавочникам, также нуждается в деньгах. Кто сочтет подобное обвинение неоправданным? Я отвергаю подобные упреки во имя разгневанной Морали. Эти мужчины вступили в сговор и похитили женщину. Почему бы им не вступить в сговор и не похитить коробку с деньгами? Мои суждения основываются на логике несгибаемой Добродетели, и я не уступлю ни дюйма даже самой изощренной софистике Порока.

К слову, о добродетели. Хочу добавить, что я изложил свое видение этого дела мистеру и миссис Йатмен. Логика моих рассуждений поначалу вызвала затруднения у этой культурнейшей и очаровательнейшей из женщин. Я, нимало не смущаясь, признаю, что она покачала головой и пролила слезы, а также присоединилась к мужу, который принялся преждевременно оплакивать утрату двухсот фунтов. Но после того как я подробно все разъяснил, а она внимательно меня выслушала, ее точка зрения кардинально изменилась. Теперь она согласна со мной, что неожиданное обстоятельство тайного брака отнюдь не отводит подозрения от мистера Джея или мистера «Джека», как и от сбежавшей дамы. Последнюю моя милая подруга назвала «отчаянной девицей», но это не имеет отношения к делу. Я упомянул об этом лишь для того, чтобы продемонстрировать доверие, которое сохраняет ко мне миссис Йатмен. Что касается мистера Йатмена, то он обещает последовать ее примеру и постараться ожидать результатов расследования с верой в лучшее.

Теперь, когда обстоятельства дела приняли новый оборот, я ожидаю от Вас совета, а также новых указаний. Я делаю это со спокойствием человека, у которого есть запасной вариант. Следя за тремя сообщниками от дверей церкви до здания вокзала, я руководствовался двумя мотивами. Во-первых, это был мой официальный долг, поскольку я продолжал считать их виновными в совершении кражи. Во-вторых, я делал это из личных соображений, поставив себе цель установить место, в котором собирается укрыться сбежавшая пара, а затем использовать эту информацию в качестве товара, способного заинтересовать родных и друзей юной леди. Таким образом, я в любом случае могу заранее поздравить себя с тем, что не потратил свое время впустую. На тот случай, если начальство одобрит мой образ действий, я уже заготовил план дальнейшего расследования. Если же наверху мной останутся недовольны, я удалюсь с имеющейся у меня информацией, чтобы продать ее благородным обитателям особняка в районе Риджентс-парка. При любом повороте событий мой карман не останется пуст, а мне обеспечена репутация проницательного и необыкновенно наблюдательного человека.

Мне остается добавить лишь одно, а именно: если кто-нибудь осмелится утверждать, что мистер Джей и его сообщники не имеют никакого отношения к похищению коробки с деньгами, я, в свою очередь, предложу этому критику, будь он хоть сам старший инспектор Тикстоун, сообщить мне, кто совершил кражу на Рутерфорд-стрит, что в Сохо.

Упорствуя в этом убеждении, я в то же время остаюсь Вашим покорным слугой

Мэтью Шарпин

ОТ СТАРШЕГО ИНСПЕКТОРА ТИКСТОУНА СЕРЖАНТУ БАЛМЕРУ

Бирмингем. 9 июля

Сержант Балмер!

Как я и ожидал, этот пустоголовый щенок мистер Мэтью Шарпин внес в расследование на Рутерфорд-стрит невероятную путаницу. Дела не позволяют мне покинуть этот город, поэтому я обращаюсь к Вам с просьбой все исправить. Я прилагаю к письму страницы, испещренные каракулями, которые существо по имени Шарпин называет отчетом. Просмотрите их. Когда Вам удастся прорваться сквозь эту околесицу, я думаю, Вы согласитесь со мной, что этот самонадеянный балбес искал вора везде, кроме того места, где он, собственно, находится. Теперь Вам хватит и пяти минут, чтобы определить злоумышленника. Вам предстоит срочно завершить расследование, направить мне отчет по нынешнему адресу, а мистера Шарпина уведомить, что он отстранен от дела в ожидании дальнейших распоряжений.

Ваш Фрэнсис Тикстоун

ОТ СЕРЖАНТА БАЛМЕРА СТАРШЕМУ ИНСПЕКТОРУ ТИКСТОУНУ

Лондон. 10 июля

Инспектор Тикстоун!

Ваше письмо и вложение к нему благополучно доставлены мне в руки. Как говорится, мудрец всегда найдет чему научиться даже у глупца. К тому моменту, когда я одолел бессвязный отчет Шарпина о его собственной глупости, я, как Вы и предполагали, отчетливо увидел свои дальнейшие шаги по завершению и закрытию дела по Рутерфорд-стрит. Уже через полчаса я был в этом доме. Первым, кого я там застал, был мистер Шарпин собственной персоной.

– Вы прибыли, чтобы мне помочь? – поинтересовался он.

– Не совсем, – ответил я. – Я прибыл, чтобы сообщить вам, что вы отстранены от расследования в ожидании дальнейших распоряжений.

– Отлично, – нимало не смутившись, заявил он. – Я так и думал, что вы станете мне завидовать. Это вполне естественно, и я вас не виню. Входите же и будьте как дома. Я ухожу по одному небольшому детективному делу частного характера в районе Риджентс-парка. Пока, сержант, пока!

С этими словами он убрался с моей дороги, сполна оправдав мои надежды.

Как только служанка затворила дверь, я попросил ее известить хозяина о том, что я желаю поговорить с ним наедине. Она провела меня в гостиную позади магазина, и я увидел мистера Йатмена, который в одиночестве читал газету.

– Я по поводу дела о краже, сэр, – произнес я.

Он тут же меня довольно брюзгливо оборвал, это несчастное, слабое и женоподобное существо.

– Да, да, я знаю, – ответил он. – Вы прибыли, чтобы сообщить мне, что ваш на удивление умный молодой человек, просверливший дырки в перегородке на третьем этаже моего дома, совершил ошибку и потерял след мерзавца, укравшего мои деньги.

– Да, сэр, – кивнул я. – Это часть того, что мне поручено вам передать. Но это далеко не все, с чем я явился.

– Вы можете назвать мне вора? – поинтересовался он еще более недовольным тоном.

– Да, сэр, – подтвердил я, – думаю, что могу.

Он отложил газету и со встревоженным и довольно испуганным видом посмотрел на меня.

– Неужели мой приказчик? – спросил он. – Я ради него самого очень надеюсь, что это не он.

– Еще одна попытка, сэр, – ответил я.

– Эта ленивая потаскушка, служанка? – предположил он.

– Она ленивая, сэр, – подтвердил я, – и действительно потаскушка. Я установил это, наведя справки о ней на первой стадии расследования. Но она не воровка.

– Кто же это, черт возьми? – заявил он.

– Я попрошу вас, сэр, приготовиться к очень неприятному сюрпризу, – сказал ему я. – А на тот случай, если вы выйдете из себя, хочу заметить, что я сильнее вас, и если вы позволите себе распустить руки, я могу ненароком вам что-нибудь повредить, только в целях самозащиты.

Он побледнел как полотно и вместе со стулом отодвинулся от меня фута на два или на три.

– Вы попросили меня, сэр, сказать вам, кто взял ваши деньги, – продолжал я. – Если вы настаиваете на том, чтобы я ответил…

– Я настаиваю, – еле слышно пробормотал он. – Кто их взял?

– Их взяла ваша жена, – очень тихо и в то же время очень уверенно ответил я.

Он вскочил со стула, как ужаленный, и с такой силой ударил по столу кулаком, что тот затрещал.

– Спокойно, сэр, – сказал ему я. – Злость вам в этом деле не помощник.

– Это ложь! – закричал он и снова врезал по столу кулаком. – Низкая, грязная, постыдная ложь! Как вы смеете…

Он осекся, снова упал на стул, растерянно огляделся вокруг и наконец разразился рыданиями.

– Когда вы снова будете способны рассуждать здраво, сэр, – сказал я, – вы наверняка поступите как джентльмен и принесете извинения за те выражения, которые вы только что употребили. А тем временем потрудитесь выслушать объяснения. Мистер Шарпин прислал нашему инспектору неслыханно нелепый и смехотворный отчет. В нем он описал не только собственные дурацкие поступки и высказывания, но и поступки и высказывания миссис Йатмен. В большинстве случаев подобный документ отправился бы прямиком в корзину для мусора, но сейчас так вышло, что вздор, который вывалил на нас мистер Шарпин, позволил прийти к определенным выводам. Вот только наш писатель оказался настолько наивен, что так ничего и не заподозрил. Я до такой степени убежден в правильности этого вывода, что уйду в отставку, если окажется, что миссис Йатмен не воспользовалась глупостью и тщеславием этого молодого человека и не попыталась выгородить себя, намеренно направив его по ложному следу. Я заявляю об этом с полной уверенностью, но пойду еще дальше и выражу вполне обоснованное мнение относительно того, почему миссис Йатмен взяла деньги и что она сделала с ними или с их частью. Никто не может бросить взгляд на эту леди, сэр, и не отметить красоту ее платьев и ее отменный вкус в выборе…

Едва я произнес последние слова, как к бедняге, похоже, снова вернулся дар речи. Он оборвал меня так высокомерно, как будто был герцогом, а не торговцем канцтоварами.

– Попробуйте оправдать свою грязную клевету в адрес моей жены как-нибудь иначе, – сказал мне он. – Я только что оплатил счет от ее модистки за прошлый год.

– Прошу прощения, сэр, – произнес я, – но это ничего не доказывает. Мне из собственного профессионального опыта известно, что модистки имеют одну мошенническую привычку. Замужняя дама при желании может иметь два счета для оплаты услуг своей портнихи. Один счет видит и погашает ее супруг, а второй является сугубо частным, и в него вносятся всевозможные излишества, тайно оплачиваемые женой в рассрочку. По нашему опыту, деньги для подобных взносов в основном изымаются из сумм, выделяемых на ведение домашнего хозяйства. Я подозреваю, что в вашем случае оплата тайного счета была просрочена и миссис Йатмен пригрозили судебным разбирательством. Зная о ваших затруднительных обстоятельствах, миссис Йатмен почувствовала себя загнанной в угол. В итоге она оплатила свой частный счет деньгами из вашей коробки.

– Я ни за что в это не поверю, – снова сказал он. – Каждое произнесенное вами слово – это возмутительное оскорбление в мой адрес и в адрес моей супруги.

– Если вы настоящий мужчина, – проговорил я, оборвав его на полуслове, чтобы сэкономить время, – то вы сейчас возьмете оплаченный счет, о котором вы только что говорили, и немедленно пройдете со мной в салон портнихи, у которой обшивается миссис Йатмен.

При этих словах он побагровел, взял счет и надел шляпу. Я извлек из своего блокнота список номеров утраченных банкнот, и мы тотчас вместе покинули дом.

Когда мы прибыли к дому портнихи (обитающей, как я и ожидал, в одном из дорогих особняков Вест-Энда), я попросил о частной встрече по очень важному вопросу с его хозяйкой. Я уже не впервые обращался к этой даме по одному и тому же деликатному вопросу. Едва увидев меня, она послала за своим супругом. Я объяснил, кто такой мистер Йатмен и чего он хочет.

– Это сугубо частный визит? – спросил муж.

Я кивнул.

– И строго конфиденциальный? – добавила жена.

Я снова кивнул.

– Дорогая, ты не возражаешь, если сержант взглянет на твои бухгалтерские книги? – сказал ее муж.

– Нисколько, любовь моя, если ты это одобряешь, – произнесла жена.

Все это время мистер Йатмен был изумленным и несчастным зрителем нашего обмена любезностями, чувствуя себя явно не в своей тарелке. Когда принесли книги, оказалось достаточно лишь взглянуть на страницы, на которых фигурировало имя миссис Йатмен, чтобы убедиться в истинности каждого произнесенного мной слова.

В одной книге находился счет мужа, оплаченный мистером Йатменом, а во второй обнаружился второй счет, также погашенный, причем на следующий день после утраты коробки с деньгами. Упомянутый частный счет составлял сумму в сто семьдесят пять фунтов и несколько шиллингов, накопившуюся за три последних года. По нему не было выплачено ни единого взноса. Под последней суммой значилось: «Уведомлена в третий раз. 23 июня». Я указал на эту запись и спросил у портнихи, имеется ли в виду минувший июнь. Да, это означало «минувший июнь», и, к своему великому сожалению, она была вынуждена признать, что уведомление сопровождалось угрозой судебного разбирательства.

– Я думал, что вы предоставляете хорошим клиенткам кредит более чем на три года, – заметил я.

Портниха посмотрела на мистера Йатмена и прошептала:

– Только не тогда, когда у супруга дамы возникают финансовые затруднения.

С этими словами она указала на счет. Расходы миссис Йатмен после того, как обстоятельства мистера Йатмена изменились, остались такими же несуразно высокими, как и в предшествующий период. Если эта леди на чем-то и экономила, то уж точно не на своей одежде.

Порядка ради оставалось лишь взглянуть на кассовую книгу. Деньги были уплачены в банкнотах, достоинство и номера которых в точности совпадали с купюрами в принесенном мной списке.

После этого я счел за лучшее немедленно увести оттуда мистера Йатмена. Он пребывал в столь жалком состоянии, что я вызвал кэб и отвез его домой. Вначале он плакал и неистовствовал, как ребенок, но я сумел быстро его успокоить. Должен добавить, что, к его чести, когда кэб остановился у двери его дома, он принес мне свои глубочайшие извинения. В ответ я попытался дать ему несколько советов относительно того, как уладить ситуацию с женой. Он, казалось, меня не слышал и начал подниматься по лестнице, бормоча что-то о разводе. Я сомневаюсь, что миссис Йатмен найдет изящный выход из столь щекотливой ситуации. Скорее всего, она устроит ему истерику и, напугав беднягу до полусмерти, вынудит ее простить. Но это уже не наше дело. Что касается нас, дело можно считать закрытым, а вместе с ним подошел к концу и настоящий отчет.

Остаюсь в Вашем полном распоряжении

Томас Балмер

P.S. Я должен добавить, что, покидая Рутерфорд-стрит, я встретил мистера Мэтью Шарпина, вернувшегося за своими вещами.

– Подумать только! – заявил он, с воодушевлением потирая руки. – Я побывал в благородном особняке, и, едва я заикнулся, с чем пожаловал, как меня вышвырнули на улицу. Нападение на меня было совершено в присутствии двух свидетелей, и это сулит мне не меньше сотни фунтов.

– Я чрезвычайно за вас рад, – ответил я.

– Благодарю, – произнес он. – Когда я смогу отплатить вам той же монетой в связи с обнаружением вора?

– Когда вам заблагорассудится, – ответил я, – поскольку вор уже обнаружен.

– Так я и знал, – заявил он. – Я проделал всю работу, а вы явились и присвоили себе все заслуги. Это, разумеется, мистер Джей.

– Нет, – ответил я.

– Кто же тогда? – поинтересовался он.

– Спросите у миссис Йатмен, – посоветовал ему я. – Ей не терпится вам об этом рассказать.

– Прекрасно! Я предпочту узнать это от очаровательной женщины, а не от вас, – обрадовался он и поспешил войти в дом.

Как Вам это нравится, инспектор Тикстоун? Хотели бы Вы оказаться на месте мистера Шарпина? Я, смею Вас уверить, этого точно не хотел бы.

ОТ СТАРШЕГО ИНСПЕКТОРА ТИКСТОУНА МИСТЕРУ МЭТЬЮ ШАРПИНУ

12 июля

Сэр!

Сержант Балмер уже сообщил Вам о том, что Вас отстранили от службы до дальнейших распоряжений. Теперь меня уполномочили добавить к этому, что сыскная полиция в Ваших услугах однозначно не нуждается. Можете расценить настоящее письмо как официальное уведомление о Вашем увольнении со службы.

В частном порядке я могу добавить, что Вас уволили вовсе не потому, что Вы плохой человек. Просто Вы недостаточно проницательны для работы в нашем ведомстве. Если бы нам пришлось привлекать к работе нового человека, мы остановили бы свой выбор на миссис Йатмен.

Ваш покорный слуга

Фрэнсис Тикстоун

ПРИМЕЧАНИЕ К ПРЕДШЕСТВУЮЩЕЙ ПЕРЕПИСКЕ, ДОБАВЛЕННОЕ МИСТЕРОМ ТИКСТОУНОМ

Инспектору не полагается прилагать сколько-нибудь значимые объяснения к служебной переписке. Однако выяснилось, что мистер Мэтью Шарпин покинул дом на Рутерфорд-стрит спустя пять минут после его беседы с сержантом Балмером. Его лицо было перекошено от ужаса и изумления, а на левой щеке красовалось ярко-красное пятно, которое больше всего напоминало результат того, что в народе принято называть ударом в ухо. Приказчик из магазина канцелярских принадлежностей на Рутерфорд-стрит услышал, как он употребил шокирующе грубое выражение применительно к миссис Йатмен, после чего скрылся за углом улицы, продолжая мстительно сжимать кулаки. Считается, что он покинул Лондон с намерением предложить свои ценные услуги провинциальной полиции.

О захватывающей семейной жизни мистера и миссис Йатмен известно и того меньше. Тем не менее установленным фактом является то, что в тот день, когда мистер Йатмен вернулся из ателье портнихи, в дом спешно вызвали доктора. Вскоре после этого местный аптекарь получил рецепт успокоительного средства для миссис Йатмен. На следующий день мистер Йатмен приобрел там же нюхательные соли, после чего зашел в библиотеку с просьбой подобрать увлекательный роман о жизни высшего общества, способный развлечь больную даму. Эти обстоятельства подразумевают, что он счел за лучшее не исполнять свою угрозу и не разводиться с женой, во всяком случае в нынешнем (предполагаемом) состоянии нервной системы этой дамы.

Мэри Э. Хэнши, Томас У. Хэнши. Страшная веревка[9]

Если вам хоть что-то известно об историческом графстве Вестморленд, то вам наверняка знаком его главный рыночный городок Мертон-Шеппард, а если вам случалось бывать в Мертон-Шеппарде, то вы знаете, что помимо внушительной мэрии там имеется лишь одно важное здание, и этим зданием является «Вестморленд юнион банк» – частное предприятие, за которым стоят все богачи округи и клиентами которого являются почти все жители, независимо от их материального состояния.

На это здание вам укажет кто угодно, во-первых, благодаря его импозантному виду, а во-вторых, потому что все, кто обитает в этом графстве, несут свои деньги мистеру Нейлору-Бренту, позволяя ему распоряжаться ими по собственному усмотрению. Видите ли, мистер Нейлор-Брент является управляющим банком, и, не считая того, что о целостности его натуры, о его честности, принципиальности и чувстве справедливости известно всем без исключения, он выступает по отношению к менее зажиточным жителям Мертон-Шеппарда в качестве своего рода исповедника, к которому они обращаются со всеми затруднениями как житейского, так и финансового характера.

Это крупное ограбление произошло, когда сентябрь уже близился к своему завершению, и в тот солнечный день в конце этого месяца мистер Нейлор-Брент мерил шагами тесное пространство своего изящно обставленного кабинета в банке, а на его лице явственно читались следы сильнейшей тревоги. То, что он кого-то ждет, следовало из взглядов, то и дело бросаемых им на расположенные на каминной полке мраморные часы. На основании часов была закреплена серебряная пластина с начертанными на ней именами не менее пятнадцати «благодарных клиентов», деньги которых успешно прошли через руки управляющего банком.

Наконец раздался негромкий стук, и старый согбенный, почти дряхлый клерк отворил дубовые двери, впуская в кабинет осанистого мистера Маверика Наркома, комиссара Скотленд-Ярда, вслед за которым вошел коренастый мужчина ничем не примечательной наружности.

На мужественном привлекательном лице мистера Нейлора-Брента отразилась крайняя степень облегчения.

– Сам мистер Нарком? Я и надеяться на это не смел! – воскликнул он, протягивая комиссару руку. – Я имел удовольствие познакомиться с вами в Лондоне несколько лет назад. Возможно, вы этого не помните?

Невыразительные черты мистера Наркома озарила улыбка.

– О, ну что вы, – любезно ответил он. – Я отлично вас помню. Я решил лично откликнуться на ваше письмо и привести с собой одного из своих лучших сотрудников. Позвольте представить вам моего друга и коллегу мистера Джорджа Хедланда.

– Рад знакомству, сэр. Присаживайтесь, господа, и я сразу же перейду к делу. Вон там очень удобный стул, мистер Хедланд.

Мужчины расположились на стульях, и мистер Нарком откашлялся, готовясь «взять слово» в своей обычной официальной роли.

– Я слышал, – произнес он, – что вам прислали из Лондона исключительно крупный платеж в банковских знаках в связи с вашим новым каналом. Это так, мистер Брент? Надеюсь, что проблема, упомянутая вами в письме, не имеет к этим деньгам никакого отношения.

Лицо мистера Нейлора-Брента заметно побледнело, а когда он заговорил, в его голосе звучала тревога.

– Бог мой, сэр, боюсь, что имеет! – произнес он. – Именно в этом и заключается моя проблема. Все банкноты до единой бесследно исчезли. Все двести тысяч фунтов! Один Бог ведает, как я из этого выпутаюсь, мистер Нарком, но именно так обстоят дела. Деньги исчезли. Все, до единого пенса.

– Исчезли!

Мистер Нарком достал красный шелковый носовой платок и энергично вытер лоб, что служило верным признаком сильнейшего волнения, а мистер Хедланд громко воскликнул:

– Чтоб мне провалиться!

– Вот именно, сэр, – резко отозвался мистер Брент. – Потому что я лишился не только денег, но и своего лучшего ночного сторожа – порядочного, заслуживающего доверия человека…

– Вы его лишились? – перебил его мистер Хедланд. – Что вы хотите этим сказать, мистер Брент? Он исчез вместе с банкнотами?

– Что? Уилл Симмонс? Ни за что на свете! Он не из таких. Тот, кто попытался бы подкупить Уилла Симмонса и заставить его злоупотребить доверием, поплатился бы за это жизнью. Мир не знал более преданного слуги и более замечательного человека. Нет, мистер Хедланд, он мертв, и – мне все еще трудно об этом говорить! – я продолжаю винить себя в том, что поручил ему эту работу. Но, видите ли, в последнее время нас преследовали мелкие кражи. Необъяснимым образом исчезали небольшие денежные суммы, таинственным образом вскрывались и опустошались сейфы. К счастью, всякий раз речь шла о небольших деньгах. Я все время был начеку, но тщетно. Поэтому вполне естественно, после того как во вторник утром прибыл этот крупный депозит, я решил, что на ночь необходимо принять дополнительные меры безопасности, и отправил в хранилище бедного старину Симмонса. Больше я его живым не видел! Когда его обнаружили, он корчился в конвульсиях, а когда к месту происшествия прибыл доктор, старик уже умер. Сейф был открыт, и в нем не оказалось ни единой банкноты!

– Вот уж поистине скверное дело! – покрутив головой, провозгласил мистер Хедланд. – Никаких соображений относительно причины смерти, мистер Брент? Что сказал врач?

Лицо мистера Нейлора-Брента омрачилось.

– Вся загвоздка в том, что он так ничего определенного и не сказал. Заявил, что сторожа явно отравили, но не смог даже предположить, каким образом или каким ядом, если это и в самом деле было отравление.

– Гм, понятно. А что сказала местная полиция? Они уже нашли какие-нибудь улики?

Управляющий покраснел и выдавил из себя принужденный смешок.

– Я должен сознаться, – ответил он, – что местная полиция ничего об этом не знает. Я сохранил кражу в тайне, пока не смог заручиться помощью Скотленд-Ярда.

– Сохранили в тайне такую кражу, мистер Брент! – воскликнул мистер Нарком. – Вот уж точно необычное решение. Казалось бы, когда банк теряет такую крупную сумму денег, да к тому же в банкнотах – самом удобном товаре в мире, – и притом кража сопровождается загадочным убийством, первым делом необходимо призвать стражей закона, то есть, если только не… Понятно.

– Что ж, о себе я этого сказать не могу! – грустно вздохнул мистер Брент. – Вам и в самом деле уже что-то ясно?

– Я бы так не сказал. Но мне нетрудно понять, что если вы готовы возместить убыток, – а выбора у вас, похоже, нет, – то вполне возможно, что вы и сами догадываетесь, кто мог совершить это преступление, и не горите желанием подтвердить свои подозрения.

Мистер Хедланд (он же Клик) посмотрел на друга глазами, в которых светилось восхищение. «Наконец-то он начал пользоваться своей старой башкой! – подумал он, не сводя глаз с сосредоточенного лица комиссара. – Что ж, лучше поздно, чем никогда». Вслух же он произнес:

– Вы как будто читаете мои мысли, мистер Нарком. Возможно, мистер Брент мог бы поделиться с нами своими подозрениями, которые у него, вне всякого сомнения, имеются.

– Бог мой, да вы, мистер Хедланд, почти ясновидящий! – с тяжелым вздохом ответствовал упомянутый джентльмен. – Вы раскопали нечто такое, что было скрыто в самых тайниках моей души. Именно поэтому я и хранил молчание. Мои подозрения, случись мне их озвучить, могли бы… э-э… увлечь этого человека еще глубже в пучину его собственного безрассудства. Взять хотя бы того же Паттерсона. Он мгновенно арестовал бы его без малейшего сожаления.

– Паттерсон? – встрепенулся Клик. – Паттерсон… Где-то я уже слышал это имя. Хотя вряд ли это тот самый Паттерсон – это довольно распространенная фамилия. Я говорю о спекулянте, сколотившем состояние на меди в первый год войны; он затем удалился с награбленным… Простите мне мою прямоту. Не тот ли это Паттерсон?

– Он самый! – взволнованно подтвердил его догадку мистер Брент. – Он явился сюда лет пять назад и купил Маунт-Моррис-Корт – изумительное местечко с видом на весь город. В последнее время он открыл банк, конкурирующий с нашим, и делает все мыслимое и немыслимое, чтобы ослабить мои позиции. Думаю… он делает это, чтобы насолить мне, а также Джорджу. Этот юный глупец набрался наглости и попросил руки его дочери. Хуже того – они вместе сбежали и поженились, отчего неприязнь Паттерсона к нам обоим переросла в жгучую ненависть.

– Гм. Понятно, – пробормотал Клик. – Кто такой Джордж?

– Мой пасынок, мистер Хедланд, – к моему несчастью, – сын моей покойной жены от ее первого брака. Я вынужден с сожалением признать, что он стал причиной смерти матери. Он буквально разбил ей сердце своей беспутной жизнью, и я был только рад предоставить ему небольшое содержание, – что, впрочем, подтолкнуло его к этому несчастному браку, – надеясь навсегда отделаться от Джорджа Баррингтона.

Клик вопросительно вздернул бровь.

– К несчастному браку, говорите, мистер Брент? Но из того, что вы рассказывали минуту назад, следовало, что этот союз был заключен по любви.

– Поначалу это была любовь в чистом виде, мистер Хедланд, – угрюмо отозвался управляющий. – Но, как вам известно, когда в дверь стучится нужда, любовь иногда вылетает в окно, а судя по всему, бывшая мисс Паттерсон бесконечно сожалеет о том, что стала миссис Джордж Баррингтон. В последние пару недель Джордж околачивается у банка, а вчера или позавчера я видел его в баре «Роза и корона», где он пытался возобновить знакомство со стариком Симмонсом. И еще он… он бродил вокруг банка во вторник вечером. Так что теперь вы знаете, почему мне не хотелось давать делу ход. Старик Паттерсон горы бы свернул ради того, чтобы засадить этого юного шалопая, а заодно опозорить и лично меня. Разумеется, я должен попытаться как можно скорее собрать достаточно денег, чтобы возместить пропажу. Совсем другое дело – смерть старика Симмонса. Его убийцу необходимо поймать и привлечь к ответственности, и ради этого я не пожалею никаких денег.

Внезапно его голос сорвался. Он всхлипнул и на мгновение закрыл лицо ладонями. С видимым усилием он взял себя в руки.

– На этот счет мы сделаем все, что от нас зависит, – после продолжительной паузы ответил мистер Нарком. – Конечно же, это большое несчастье. Я бы даже назвал это двойной трагедией. Но я полагаю, что вы можете всецело на нас положиться. Верно, Хедланд?

Клик склонил голову, а мистер Брент благодарно улыбнулся в ответ на доброту и сочувствие комиссара.

– Я это знаю, – с теплотой произнес он. – Можете мне поверить, мистер Нарком, и вы, мистер Хедланд, тоже, я с радостью вверяю вам свою судьбу. Но меня терзают сомнения, притом очень сильные. Я готов побиться об заклад, что все это дело рук Паттерсона, который сейчас надо мной посмеивается.

– Это очень смелое обвинение, мистер Брент, – тихо заметил Клик.

– Но оно подтверждается фактами, мистер Хедланд. Он дважды пытался переманить у меня Симмонса, а в прошлом году предложил моему заведующему канцелярией сумму в пять тысяч фунтов за список наших клиентов.

– Ого! – воскликнул Клик. – Вот он, значит, каков! Не довольствуясь деньгами, заработанными на спекуляциях, он пытается разорить других. После того как его попытка раздобыть список клиентов не увенчалась успехом, он имитирует ограбление и делает ставку на это. Гм! Что ж, возможно, появление молодого Баррингтона – это действительно простое совпадение, мистер Брент. На вашем месте я бы о нем особо не переживал. Давайте вы подробно расскажете мне и мистеру Наркому все с самого начала. Когда было обнаружено тело и кто его обнаружил?

Мистер Нейлор-Брент откинулся на спинку стула и тяжело вздохнул, полируя свои очки в золотой оправе.

– Для столь трагического происшествия, мистер Хедланд, – произнес он, – это событие на удивление лишено подробностей. Я мало что могу вам сообщить за исключением того, что в шесть часов, когда я удалился из банка в мое расположенное наверху частное жилище, я оставил беднягу Симмонса охранять сейф, но уже в половине десятого за мной прибежал патрульный полисмен, оставивший молодого Уилсона с телом. После этого…

Клик поднял руку, заставив его умолкнуть.

– Минуточку, – произнес он. – Кто такой молодой Уилсон, мистер Брент, и с какой стати с телом остался он, а не полисмен?

– Уилсон – это один из кассиров, мистер Хедланд. Он милый юноша, но без особого образования. Похоже на то, что он обнаружил входную дверь в банк незапертой и позвал на помощь патрульного констебля. К счастью, полисмен проходил совсем неподалеку, и они вместе спустились в хранилище. Что касается того, почему инспектор оставил молодого Уилсона с телом, вместо того чтобы послать его наверх за мной… откровенно говоря, до сего момента я вообще над этим не задумывался.

– Понятно. Все же мне кажется странным, что этот парень, Уилсон, прямиком направился в хранилище. Неужели он заранее ожидал убийства или грабежа? Было ли ему известно о поступлении денег, мистер Брент?

– Нет. Он вообще ничего о них не знал. И никто не знал. То есть никто за исключением главного клерка мистера Калькотта, меня и старика Симмонса. В банковском деле, знаете ли, чем меньше говоришь о таких вещах, тем лучше, и…

Мистер Нарком кивнул.

– Это очень и очень мудро! – одобрительно воскликнул он. – В денежных делах осмотрительность прежде всего. И, если позволите мне высказать свое мнение, с учетом не слишком высокого жалованья соблазн иногда может быть слишком велик. У меня самого пара племянников работает в банке…

Он встретился глазами с Кликом, который одним взглядом заставил его умолкнуть, как будто что-то ему сказал.

– Этот Уилсон, мистер Брент, – тихо произнес Клик, – он молод?

– О, очень молод. Я бы не дал ему больше двадцати четырех или двадцати пяти лет. Он прибыл из Лондона с отличными рекомендациями и пока что отлично себя проявлял. Он всеобщий любимчик в нашей фирме, и старик Симмонс тоже был к нему привязан. Если не ошибаюсь, эта парочка часто даже обедала вместе. Одним словом, они были закадычными друзьями. Надо же такому случиться, чтобы старик умер на руках у этого юноши.

– Он, случайно, перед смертью не успел сделать заявление относительно личности убийцы? А впрочем, откуда же вам знать, если вас там не было.

– А вот это мне как раз известно. Молодой Уилсон, который просто убит горем, – все это буквально подкосило его и без того не слишком устойчивую психику, – говорит, что старик корчился и корчился и бормотал что-то о веревке. А потом затих и умер.

– О веревке? – удивленно переспросил Клик. – Он что же, был связан?

– В том-то и дело, что нет. Вокруг не было ничего даже отдаленно напоминающего веревку. Возможно, это были предсмертные галлюцинации или что-то в этом роде. Возможно, бедняга уже был почти без сознания.

– Несомненно. А теперь всего один последний вопрос, и я оставлю вас в покое. Мы, полицейские, знаете ли, ужасные зануды. В котором часу молодой Уилсон обнаружил, что дверь банка не заперта?

– Около половины десятого. Мои часы только что пробили половину, когда ко мне явился инспектор…

– Вам это не кажется немного необычным – то, что клерк в такое время вернулся в банк, – если только он не работал сверхурочно?

Мистер Нейлор-Брент вскинул голову движением, тут же сообщившим Клику, что у него нет обыкновения заставлять своих подчиненных работать сверх положенного времени.

– Он ничего подобного не делал, мистер Хедланд, – несколько резковато ответил он. – Наша фирма весьма скрупулезна в отношении рабочего времени. Уилсон сказал мне, что он вернулся за часами, которые забыл в банке, но…

– Но дверь очень кстати оказалась незапертой, как будто только и ожидала его появления. Поэтому он просто позвал инспектора и прямиком повел его в хранилище. Насколько я понимаю, часы он так и не забрал?

Внезапно мистер Нейлор-Брент вскочил на ноги, на мгновение утратив все свое самообладание.

– Боже мой! Я об этом и не подумал. Проклятье, дружище, теперь вы окончательно меня запутали. Вы ведь не намекаете на то, что этот юноша убил старого Симмонса, верно? Я в это ни за что не поверю.

– Я ни на что не намекаю, – спокойно отозвался Клик, – но я должен рассмотреть ситуацию со всех имеющихся ракурсов. Скажите, мистер Брент, когда вы спустились вниз с инспектором, вы случайно не обратили внимания на сейф?

– Конечно обратил. Более того, боюсь, что я только о нем и думал. Что естественно, поскольку в нем находились двести тысяч фунтов банка Англии, за которые я нес ответственность. Сначала мне показалось, что все в порядке. Затем молодой Уилсон сказал мне, что это он закрыл дверцу сейфа… Почему вы улыбаетесь, мистер Хедланд? Уверяю вас, в этом нет ничего смешного!

Странная кривоватая улыбка, характерная для этого сыщика, на мгновение приподняла щеку Клика и так же стремительно исчезла.

– Да так, просто, – коротко ответил он. – Кое-что на секунду пришло в голову. Так вы хотите сказать, что молодой Уилсон закрыл сейф? Он понял, что банкноты исчезли? Но, конечно же, вы сказали, что он ничего не знал об их существовании. Однако, если они были там, когда он заглянул…

Он замолк, не закончив фразу. Но в этом не было необходимости. Лицо мистера Брента вспыхнуло от волнения.

– Но в таком случае деньги были украдены уже после того, как молодой Уилсон послал инспектора наверх за мной! – воскликнул он. – И мы позволили ему спокойно уйти! Вы были правы, мистер Хедланд, если бы я только исполнил свой долг и сразу сказал инспектору Коркрану…

– Спокойно, дружище, спокойно. Я не говорю, что все было именно так, – с улыбкой прервал его Клик. – Я всего лишь пытаюсь пролить свет…

– И окончательно погружаете все во мрак, уж простите мне мою прямоту, – парировал мистер Брент.

– Ну что ж, ничего не поделаешь. Но порой даже сам черт оказывается не таким уж и черным, – отозвался Клик. – Я хотел бы увидеть этого Уилсона, мистер Брент. Если только после перенесенного потрясения он не был вынужден остаться дома.

– О, сегодня он вышел на работу. Вы и глазом не успеете моргнуть, как он будет здесь.

И действительно, в кабинете управляющего очень скоро появился худощавый и бледный молодой человек, в выборе галстуков склонный к кричаще-ярким оттенкам и одетый несколько лучше большинства банковских клерков. Клик обратил внимание на жемчужную булавку, хорошего кроя костюм, и на мгновение на его лице появилось странное выражение.

Молчание нарушил резкий голос мистера Нейлора-Брента.

– Эти джентльмены из Скотленд-Ярда, Уилсон, – отрывисто произнес он, – и они хотят услышать, что именно произошло здесь во вторник вечером. Пожалуйста, расскажите им все, что вам известно.

Лицо молодого Уилсона приобрело странный серый оттенок свежеиспеченного хлеба, и по его телу пробежала дрожь.

– Произошло, сэр… произошло? – заикаясь, выдавил из себя он. – Откуда мне знать, что произошло? Я… Я едва успел туда войти, и…

– Да, да. Мы знаем, когда вы туда вошли, мистер Уилсон, – произнес Клик, – но нас интересует, что именно подвигло вас спуститься в хранилище, когда вы привели инспектора. Ведь на первый взгляд в этом не было ни малейшей необходимости.

– Я услышал крик… во всяком случае…

– Сквозь закрытую дверь хранилища и девятидюймовые бетонные стены, Уилсон? – живо поинтересовался мистер Брент. – Я лично запер там Симмонса, мистер Хедланд, и…

– Заперли его, мистер Брент? Вы сказали «заперли»? В таком случае как туда вошли мистер Уилсон и инспектор?

Молодой Уилсон умоляюще протянул к нему руку.

– Дверь была открыта, – пробормотал он. – Клянусь честью. И сейф был открыт, и… деньги исчезли!

– Какие деньги? – Воцарившуюся на мгновение тишину снова нарушил голос мистера Брента, осознавшего значение только что прозвучавшего заявления.

Вместо ответа юноша опустил голову и закрыл лицо дрожащими руками.

– О, те самые деньги, те самые двести тысяч! Думайте что хотите, сэр, но клянусь, я невиновен! Я не прикасался к деньгам и не прикасался к своему… к мистеру Симмонсу. Я клянусь, клянусь!

– Не клянитесь слишком рьяно, молодой человек, – сурово перебил его Клик. – Как бы не пришлось вам забирать ваши клятвы обратно. Мы с мистером Наркомом хотели бы взглянуть на хранилище и осмотреть тело, если вы не возражаете.

– Конечно. Уилсон, вам лучше пройти с нами, вы можете нам понадобиться. Сюда, джентльмены.

С этими словами управляющий поднялся на ноги, отворил дверь своего личного кабинета и по столь же личной лестнице начал спускаться в расположенное внизу хранилище. За ним шли Клик и мистер Нарком. Замыкал процессию юный Уилсон, необычайно взволнованный предстоящим испытанием. Когда они проходили мимо двери, ведущей в банк и предназначенной для банковских клерков, в нее вошел старик Калькотт и почтительно остановился перед управляющим.

– Прошу прощения, сэр, – произнес он. – Я подумал, что, возможно, вы захотите на это взглянуть.

Он протянул ему пятифунтовую купюру. Мистер Брент взял банкноту и начал пристально ее рассматривать. Вдруг с его губ сорвалось негромкое восклицание.

– А541063! Бог мой, Калькотт, где вы это взяли? Кто..?

Калькотт потер ладони, как будто наслаждаясь обсуждением какой-то пикантной новости.

– Полчаса назад, сэр, это принес мистер Джордж Баррингтон с просьбой разменять.

Джордж Баррингтон! Все члены маленькой группы с изумлением переглянулись, и Клик заметил, что лицо молодого Уилсона на мгновение разгладилось. Значит, мистер Джордж Баррингтон? Вверх по щеке Клика поползла странная однобокая улыбка и тут же исчезла. Группа продолжила спуск по лестнице, несколько оглушенная этим поворотом событий.

Узкий темный коридор вел непосредственно в хранилище. Никто не назвал бы это помещение просторным, но его отличали необыкновенно толстые стены. Подобно большинству хранилищ, оно было сооружено из бетона и освещалось одной-единственной электрической лампочкой, свет которой тускло отражался от серых каменных стен. Вентиляция тут осуществлялась только через ряд маленьких отверстий, около дюйма в диаметре каждое, в основании ближайшей к коридору стены – прямо напротив сейфа. Они были столь крошечными, что, казалось, сквозь них не протиснется даже мышь, если бы ей вдруг этого захотелось. Эти отверстия были расположены так низко, что заглянуть в них было физически невозможно, и хотя Клик тут же отметил их наличие в хранилище, он ничего не сказал и, похоже, почти не обратил на них внимания.

Быстро обведя взглядом помещение, он увидел все, что ему было необходимо. Сейф у стены, тело старого банковского служащего, заснувшего вечным сном и охраняющего хранилище после смерти так, как это не удалось ему сделать при жизни. Клик направился к нему, но вдруг остановился, всматриваясь в то, что напоминало крошечный клочок бумаги.

– Эй! – вырвалось у него. – Вы ведь не позволяете курить в хранилище, мистер Брент? Не то чтобы это могло причинить какой-то вред, но…

– Разумеется, нет, мистер Хедланд, – отозвался управляющий. – Это строго запрещено правилами.

Он бросил свирепый взгляд на молодого Уилсона, который уже снова разнервничался. Этот взгляд окончательно вывел его из равновесия.

– Я не курю, сэр, – заикаясь, пробормотал он в ответ на испепеляющий взгляд управляющего.

– Рад это слышать. – Клик любовно погладил портсигар у себя в кармане, как будто извиняясь за это несправедливое обвинение. – Но я ошибся, это вовсе не окурок, всего лишь обрывок бумаги. Так, чепуха.

Он наклонился, чтобы поднять клочок с пола, и сделал вид, что небрежным движением отбрасывает его в сторону. Лишь мистер Нарком, привычный к проделкам своего знаменитого коллеги, заметил, что тот прикарманил находку. Затем Клик пересек комнату и на мгновение замер, глядя на тело, съежившееся и изуродованное агонией смерти, которая настигла его столь жестоко и загадочно.

Так значит, это и был Уилл Симмонс. Что ж, если по лицу судить о характере, – что в девяти случаях из десяти себя не оправдывает, – то доверие мистера Нейлора-Брента было более чем заслуженным. Строгие правильные черты с плотно сжатыми губами указывали на человека, который никогда не подведет друга и никогда не простит врага. Молодой Уилсон подошел и тоже остановился рядом с Кликом, глядя на тело. Внезапно его сотрясла крупная дрожь, и он закрыл глаза.

Голос мистера Брента нарушил тишину, так часто воцаряющуюся в присутствии смерти.

– Я так полагаю, джентльмены, – тихо произнес он, – что я могу вернуться к себе в кабинет. У меня нынче много важных дел, так что с вашего позволения я удалюсь. Видите ли, банк скоро закрывается, и мне необходимо решить ряд серьезных проблем. Уилсон, останьтесь здесь, с этими джентльменами, и окажите им любую посильную помощь. Проведите их по банку, если они этого пожелают. К работе можете сегодня не возвращаться. С любыми вопросами обращайтесь ко мне, без колебаний.

– Благодарю вас, мистер Брент. Мы будем иметь это в виду, – Клик церемонно поклонился, провожая взглядом управляющего, – но, вне всякого сомнения, мистер Уилсон сможет оказать нам всю необходимую помощь. Прежде всего мы осмотрим тело и сообщим вам о результатах.

Фигура мистера Брента скрылась за дверью, и Клик, мистер Нарком и молодой Уилсон остались наедине с мертвецом.

Клик опустился на колени перед неподвижным телом и тщательно его осмотрел. Самому пристальному изучению подверглись стиснутые руки, но комментировать это он не стал, а лишь несколько раз молча перевел взгляд с этих рук на фигуру молодого кассира, который дрожа стоял рядом с ним.

– Гм, конвульсии, – наконец тихо пробормотал он, и мистер Нарком выжидательно всмотрелся в его лицо. – Должно быть, его отравили аконитом… но каким образом?

Он снова замолчал, устремив мысли в это русло. Если бы мысли можно было видеть, то они показали бы следующее: конвульсии – корчи – мучения – веревка.

Внезапно он обернулся к Уилсону. Его лицо являло собой маску, скрывающую его эмоции.

– Послушайте, мистер Уилсон, – сурово произнес он. – Я хочу, чтобы вы сообщили мне истинную правду. Раз вы имеете дело с полицией, это будет самым мудрым решением, знаете ли. Вы абсолютно уверены, что Симмонс ничего не сказал о причине смерти? Какими были его последние обращенные к вам слова?

– Я умолял его сказать мне, кто с ним это сделал, – дрожащим голосом ответил Уилсон, – но все, что он смог произнести, было: «Веревка… осторожно, веревка… страшная веревка… страшная веревка». А затем он умер. Но вокруг не было никакой веревки, мистер Хедланд, и я и представить себе не могу, о чем говорил мой дорогой старый друг. И даже думать о том, что он умер… умер…

Его голос сорвался, и он умолк. Тогда снова заговорил Клик:

– И вы ничего не видели и не слышали?

– Ну… трудно сказать. Был какой-то звук… еле слышный шепот, шелестящий и высокий… похожий на тихий протяжный вздох. Я подумал, что он мне почудился, и прислушался, но больше ничего не уловил. После этого я бросился к сейфу и…

– Почему вы это сделали?

– Потому что за обедом он мне рассказал о банкнотах и заставил меня пообещать, что я никому о них не скажу, и я испугался, что кто-то их украл.

– Возможно ли, чтобы кто-то подслушал ваш разговор? Где вы обедали?

– В «Розе и короне». – Голос Уилсона снова задрожал, как будто воспоминания об этом происшествии снова повергли его в ужас. – Мы с Симмонсом часто обедали вместе. За нашим столом больше никого не было, да и вообще бар был практически пуст. Неподалеку сидел только старый Рамаджи, темнокожий парень, который держит в городе индийскую лавку. Он тут старожил, но до сих пор почти не понимает английский. Да и вообще, большую часть времени он так накачан опиумом, что, даже если и слышал наш разговор, все равно ничего бы не понял. В тот день он явно не воспринимал окружающее, потому что мой… мой друг Симмонс, я хотел сказать, это отметил.

– Понятно! – Несколько мгновений Клик задумчиво поглаживал подбородок. Затем он втянул носом воздух и небрежно заметил: – Вы все еще любите сладости, верно, мистер Уилсон? Мятные леденцы или анисовое драже, а?

Мистер Нарком от изумления буквально выпучил глаза, а молодой Уилсон залился гневным румянцем.

– Я не такой уж болван, чтобы увлекаться конфетами, – быстро ответил он. – Если я не курю, я уж точно не расхаживаю, посасывая леденцы, подобно маленькому ребенку. Я и в детстве их не любил, и даже не помню, когда я в последний раз пробовал что-то подобное. Почему вы спрашиваете?

– Да так, просто. Это все мои причуды.

Тем не менее Клик продолжал принюхиваться, а затем вдруг с взволнованным возгласом опустился на четвереньки и начал изучать каменный пол.

– Этого не может быть… и все же… и все же я должен быть прав, – тихо пробормотал он, наконец поднимаясь на ноги. – Он сказал «страшная веревка», верно? «Страшная веревка».

Внезапно он направился к сейфу и наклонился, пристально разглядывая ручку и дверцы. В этот момент в хранилище снова вошел мистер Брент. Клик резко развернулся на каблуках и любезно улыбнулся управляющему.

– Вы сумели выделить нам еще немного вашего ценного времени, мистер Брент? – вежливо произнес он. – А я уже собирался подниматься наверх. Тут больше нет ничего существенного. Я осматривал сейф на предмет отпечатков пальцев, и у меня не вызывает сомнений, кому они принадлежат. Я думаю, будет лучше, если мистер Уилсон поднимется с нами и в подробностях расскажет нам, что именно он сделал с деньгами и…

Лицо молодого Уилсона внезапно посерело. Он с силой стиснул перед собой руки и начал дышать тяжело, как выдохшийся бегун.

– Я говорю вам, что их тут не было! – в отчаянии воскликнул он. – Они исчезли. Я их искал и не нашел. Они пропали… пропали… пропали!

Но Клик, похоже, не обратил на него ни малейшего внимания и, снова развернувшись на каблуках, последовал за широкой спиной управляющего. Уилсону ничего не оставалось, как присоединиться к мистеру Наркому. Впрочем, на полпути наверх Клик внезапно остановился и досадливо крякнул.

– Какой же я идиот! – негодующе произнес он. – Я оставил на сейфе свою лупу, а для нас, полицейских, это чрезвычайно важный инструмент. Не беспокойтесь, мистер Брент, просто дайте мне ключи от хранилища, и я сам схожу за лупой. Благодарю вас, я тотчас же вернусь.

Он действительно вернулся спустя всего несколько секунд. Остальные члены маленькой группы едва подошли к кабинету управляющего, когда он буквально подбежал к ним с сияющими самодовольством глазами.

– Вот она, – заявил он, показывая всем лупу. – И еще одно, мистер Брент: я передумал продолжать обсуждать это дело здесь. Самое лучшее, что вы можете сделать, – это отправиться вместе с мистером Наркомом в полицейский участок и получить ордер на арест этого молодого человека. Нет, мистер Уилсон, ничего не говорите, я еще не закончил. И его возьмите с собой. Я останусь здесь и быстро запишу все факты. Это сэкономит мне уйму сил и времени, а потом мы сможем забрать нашего подозреваемого в Лондон, арестованного, как и положено. Я задержусь минут на десять, не больше.

Мистер Брент кивнул.

– Как пожелаете, мистер Хедланд, – сурово произнес он. – Мы немедленно отправимся в участок. Уилсон, вы поняли, что едете с нами? Отпираться бесполезно, парень, вас вывели на чистую воду. Так что проявите присутствие духа и приготовьтесь расплачиваться за содеянное. Я готов, мистер Нарком.

Они без лишнего шума уехали в наспех пойманном кэбе, предоставив Клику, с блокнотом и карандашом в руке являющему собой воплощение надежности и готовности добиваться торжества справедливости, деловито записывать все, что ему было угодно назвать «фактами».

Клик просил всего о «десяти минутах», но прошло почти двадцать, прежде чем старый консьерж выпустил его из боковой двери банка. Разумеется, с мистером Джорджем Баррингтоном, которого он узнал по словесному портрету, совсем недавно предоставленному ему мистером Брентом, он столкнулся по чистой случайности. Но стоило ему проронить несколько слов, как мистер Баррингтон, онемев от изумления, последовал за этим незнакомцем в полицейский участок. И вот это уж точно случайностью не было.

Небольшая группа серьезного вида людей ожидала их появления, но мистеру Наркому хватило одного взгляда на лицо Клика, чтобы шагнуть к другу и взять его под локоть.

– Что ты обнаружил, Хедланд? – взволнованно спросил он.

– Именно то, что я и ожидал найти, – последовал торжествующий ответ. – Теперь, мистер Уилсон, вам предстоит услышать конец этой истории. Джентльмены, хотите увидеть, что я нашел? Вот что. – Он пошарил в просторном кармане своего пальто и спустя мгновение извлек из него похрустывающий пакет. – Банкноты!

– Боже милостивый!

Эти слова вырвались у молодого Уилсона.

– Вот именно, Господь очень милостив даже к грешникам, мистер Уилсон. Мы не всегда заслуживаем все те блага, которые он на нас изливает, знаете ли. Как видите, банкноты найдены, – продолжал Клик, – те самые банкноты, которые были вверены тебе, убийца и презренный вор, невинными людьми, убежденными в твоей надежности.

Продолжая говорить, он одним прыжком миновал застывших в ожидании инспектора и мистера Наркома, неряшливого и потрепанного Джорджа Баррингтона, худощавого, дрожащего всем телом Уилсона и оказался перед внушительной фигурой мистера Нейлора-Брента, который стоял, опершись локтем на высокую стойку инспектора полиции.

Это нападение было столь неожиданным и удивительным, что жертва даже не шелохнулась. Наручники защелкнулись на запястьях управляющего, прежде чем присутствующие успели осознать, что, собственно, произошло.

Затем Клик выпрямился во весь рост.

– Вы спрашиваете, что это значит, инспектор? – произнес он в ответ на торопливый вопрос. – Ошибка? О, разумеется, нет. Никакой ошибки. И наш друг это отлично осознает. Думал сбежать с этими двумястами тысячами, предоставив своему сообщнику отдуваться за двоих. Верно? Или же молодому Уилсону, которого ты тут затерроризировал? Очень изящный замысел, не спорю, вот только вместо мистера Джорджа Хедланда к вам явился Хэмилтон Клик, а ему и не такие задачки приходилось решать.

– Хэмилтон Клик!

Это имя вырвалось одновременно у всех, и даже Брент, как зачарованный, уставился на мудреца, слава о котором разнеслась по всему миру. Надо же было такому случиться, что их дорожки пересеклись именно тогда, когда ему этого меньше всего хотелось бы.

– Да, джентльмены, Хэмилтон Клик. Клик из Скотленд-Ярда. И вам, мистер Уилсон, очень повезло, что сюда явился именно я. Как вы понимаете, перспективы у вас были не радужные. А из-за того, что вы так нервничаете, сгустившиеся тучи были особенно черными. И если бы не сообщник этого мерзавца…

– Сообщник, мистер Клик? – дрожащим голосом спросил Уилсон. – Я… я не понимаю. Кто мог быть его сообщником?

– Не кто иной, как старый Рамаджи, – ответил Клик. – Вы можете найти его, как обычно, обкуренного, в «Розе и короне». Я видел его там всего несколько минут назад. Но только теперь он расстался со своим постоянным спутником… А вот и истинный убийца.

Он сунул руку в другой просторный карман и извлек из него небольшую стеклянную банку.

– Страшная веревка, джентльмены, – негромко произнес он. – Смертельно ядовитая гремучая змея. Пройдет совсем немного времени, и этому джентльмену придется познакомиться с веревкой совсем иного рода. Прикажите его увести, инспектор. Честным людям и смотреть на него тошно.

И его увели – извивающееся злобное существо, напрочь утратившее признаки обаятельной личности, которая так долго околпачивала доверчивую публику.

Когда дверь за ними закрылась, Клик обернулся к молодому Уилсону и протянул ему руку.

– Простите за то, что я вас обвинил, – тихо произнес он и улыбнулся, – но таковы наши полицейские методы, знаете ли. Стратегия – это часть нашей игры. Хотя я поступил низко, причинив вам дополнительные страдания, вы должны меня простить. Вне всякого сомнения, смерть отца была сильным ударом, хотя вы мужественно пытались скрыть ваше родство. Я не сомневаюсь в том, что это было его, а не ваше желание.

Внезапно бледное измученное лицо Уилсона преобразилось, как будто из-за грозовых туч вдруг выглянуло солнце.

– Вы знали? – воскликнул он. – Вы знали? – снова и снова твердил он. – О, мистер Клик, наконец-то я могу говорить. Отец всегда требовал, чтобы я хранил молчание. Он… он хотел, чтобы я был джентльменом, и он тратил все деньги, которые у него были, на мое образование, достаточно хорошее для того, чтобы поступить на работу в банк. Он жаждал денег и стремился сделать все ради того, чтобы улучшить мое положение. И… и когда он рассказал мне о банкнотах, я испугался, что он может не устоять перед соблазном. О! Я знаю, как дурно с моей стороны было даже думать об этом, но он меня боготворил. Я боялся, что он поддастся искушению взять одну или две купюры в расчете на то, что на фоне такой огромной суммы это останется незамеченным. Видите ли, у нас сейчас материальные затруднения, и нам до сих пор приходилось выплачивать долг за мое обучение в колледже. Поэтому я вернулся, чтобы посторожить деньги вместе с ним… и нашел его умирающим… Но как вы узнали…

Он замолчал, а Клик ласково ему улыбнулся.

– По идентичной форме рук, мой мальчик. Я впервые в жизни увидел две пары настолько похожих рук. А затем ваше волнение подтолкнуло меня к догадке… О чем вы хотите спросить, инспектор? Как было совершено преступление и какое отношение имеет к нему вот эта гремучка? Что ж, это было очень просто. Змею поместили в сейф вместе с банкнотами, после чего накапали анисовых капель – змеи их очень любят, знаете ли, – от сейфа до ног старого Симмонса. Дверцу сейфа оставили приоткрытой, хотя в полутьме старик этого наверняка не заметил. Все это я понял со слов Уилсона о «веревке» и о шелестящем звуке, который он услышал. Но мне пришлось изрядно поломать голову, уверяю вас. Когда я снова спустился в хранилище, мистер Нарком, – за лупой, – я отвернул носок бедняги Симмонса и нашел отметину, которую и ожидал там увидеть. Змея вползла по ноге и укусила его.

Почему я заподозрил мистера Брента? Что ж, это было очевидно почти с самого начала. Он так старался бросить подозрение на вас, мистер Баррингтон, и на вас, Уилсон, а в придачу еще и на Паттерсона. Опять же, не вызывало сомнений то, что Симмонс больше никого не впустил бы в хранилище, уже не говоря о том, чтобы позволить кому-то приблизиться к самому сейфу и отпереть его ключами. То, что Брент подходил к сейфу, следовало из оставленных на дверце отпечатков пальцев, которые к тому же благоухали анисовыми каплями. Одним словом, эта история начинала казаться мне все более странной. Анисовый след привел меня прямиком туда, где лежал Симмонс, так что я могу лишь предположить, что после того, как Брент выпустил змею (след, разумеется, был проложен заранее, когда рядом еще никого не было), он, вероятно, стоял и выжидал, пока не увидел, что цель достигнута, и… Откуда я это знаю, мистер Уилсон? Видите ли, он выкурил сигарету. Окурок, который я там обнаружил, был той же марки, что и сигареты у него в портсигаре. Кроме того, он выглядел в точности так же, как пара окурков, лежавших у него в пепельнице.

Это привело меня к выводу о том, что он чего-то ожидал, и как только змея укусила сторожа, он тут же схватил пакет с банкнотами, забыв при этом запереть дверцу сейфа, и поспешил покинуть хранилище. Рамаджи находился в коридоре снаружи и, видимо, свистом выманил змею из хранилища – через вентиляционные отверстия у пола, так что необходимости подходить к телу у него не было. Мистер Уилсон, вы не забыли о том странном звуке, который вы услышали? Скорее всего, Рамаджи сбежал, пока инспектор находился наверху. К несчастью для него, он столкнулся с мистером Джорджем Баррингтоном. Судя по словам этого джентльмена, он позже рассказал Бренту о том, что видел Рамаджи, и все стало предельно ясно.

– Да, – взволнованно перебил его Джордж Баррингтон, продолжая его рассказ своим слабым и несколько несуразным голосом, – мой отчим отказался мне верить и дал мне двадцать фунтов банковскими билетами, лишь бы от меня отделаться. Думаю, он дал мне деньги из украденного пакета по недосмотру. Сегодня утром я разменял одну из купюр в банке. Но я понятия не имел, насколько это важно, пока не встретил сегодня мистера… мистера Клика. И он заставил меня прийти сюда вместе с ним.

Мистер Нарком посмотрел на Клика, а Клик посмотрел на мистера Наркома. Откровенное восхищение в глазах комиссара заставило его улыбнуться.

– Очередная победа глупого старого Скотленд-Ярда, не так ли? – произнес он. – Думаю, нам пора. Мистер Уилсон, нам по пути? Мы проводим вас до дома, если не возражаете. Вы слишком расстроены, чтобы оставлять вас в одиночестве. Всего хорошего, инспектор, и… до свидания. Поручаю это дело вам. Я уверен, что вы и сами знаете, как вам поступить, но на вашем месте я бы посадил это чудовище в человеческом обличье под самый большой замок, который только найдется в вашем участке.

Затем он взял одной рукой под локоть мистера Наркома, а второй – онемевшего от восхищения Уилсона и покинул участок, выйдя на залитую солнцем улицу.

Чарльз Диккенс. Три короткие истории из жизни сыщиков

История I. Пара перчаток

– Это интересная история, сэр, – сказал инспектор Уилд из сыскной полиции, который в сопровождении сержантов Дорнтона и Мита июльским вечером нанес нам еще один поздний визит, – и я подумал, что вам будет любопытно ее узнать.

Это связано с тем убийством молодой женщины Элизы Гримвуд на Ватерлоо-роуд несколько лет назад. Из-за яркой внешности и гордой осанки ее часто называли графиней. Когда я увидел бедную графиню (я был с ней довольно коротко знаком) мертвой, с перерезанным горлом на полу в ее спальне, думаю, вы догадываетесь, какие невеселые мысли полезли мне в голову.

Впрочем, к делу это не относится. На следующее утро после убийства я пошел в тот дом, внимательно осмотрел тело и спальню, где оно лежало. На кровати под подушкой я обнаружил пару перчаток. Это были мужские перчатки, очень грязные, с буквами «ТР» и крестиком на подкладке.

Так вот, сэр, взял я эти перчатки и направился с ними в Юнион-холл. Там я показал их мировому судье, которого назначили на это дело, а тот мне и говорит:

– Уилд, нет никакого сомнения, что эта находка может вывести на что-то очень важное. Вам нужно выяснить, кому принадлежат эти перчатки.

Я и сам так считал, конечно же, поэтому принялся за дело безотлагательно. Перво-наперво я внимательнейшим образом изучил их и заметил, что недавно они побывали в чистке: от них исходил запах серы и канифоли, чищеные перчатки примерно так и пахнут. Я отвез их одному знакомому в Кеннингтоне, который занимается этим делом.

– Что скажете, – интересуюсь, – эти перчатки чистили?

– Чистили, это точно, – отвечает он.

– А кто их чистил, вы не знаете? – спрашиваю.

– Понятия не имею, – говорит он, – но я совершенно точно знаю, кто их не чистил. Это я. Да только во всем Лондоне работает не больше восьми-девяти чистильщиков перчаток – тогда их и в самом деле было не так уж много. Я могу дать вам их адреса, Уилд, и по ним вы определите, кто их чистил.

В общем, дал он мне направление, и стал я ездить, разговаривать, узнавать. Но, хотя все и подтверждали, что перчатки действительно недавно чистили, я так и не смог найти того человека (мужчину, женщину или ребенка), через руки которого прошла эта пара перчаток.

То одного чистильщика не было дома, то другой только что ушел и должен вернуться вечером, то еще что-нибудь, в общем, все это заняло у меня три дня. Вечером третьего дня, проезжая по мосту Ватерлоо с суррейской стороны реки, измотанный и вконец расстроенный, я подумал, что можно не пожалеть шиллинга и сходить в театр: хоть как-то себе настроение подниму. Взял я в «Лицеуме» за полцены билет в партер и сел рядом с очень тихим, скромного вида юношей. Заметив, что я не театрал (а я нарочно таким прикинулся), он назвал мне имена всех актеров на сцене, так, слово за слово, мы и разговорились. Когда пьеса закончилась, мы вместе вышли на улицу.

– Ну что, – говорю, – вы, похоже, человек компанейский, мы вроде как хорошо сошлись, может, не откажетесь, если я предложу пропустить по кружке пива?

А он:

– Это очень любезно с вашей стороны, и кто же от такого откажется-то!

И мы зашли в небольшой паб недалеко от театра, там поднялись на второй этаж, нашли тихое местечко и заказали по пинте портера с элем и трубки.

Покурили мы, значит, выпили по пиву, сидим, приятно беседуем, а этот молодой человек тут и говорит:

– Простите, но мне, пожалуй, уже пора. Мне сегодня еще всю ночь работать.

– Всю ночь работать? – удивляюсь я. – Вы что же, пекарь?

– Нет, – смеется он, – я не пекарь.

– Я так и подумал, – говорю. – Не похожи вы на пекаря.

И тут он сообщает:

– Да, я не пекарь, я – чистильщик перчаток.

Никогда в жизни я еще так не удивлялся, как в тот раз, когда услышал эти слова.

– Что? Чистильщик перчаток? – переспрашиваю.

– Ну да, – утвердительно кивает он.

– В таком случае, – тогда я и достаю из кармана перчатки, – вы можете сказать, кто чистил эти? Так вот, понимаете, тут довольно занятная история. Я намедни обедал в Лэмбете с одной компанией – публика там собралась самая разношерстная, – и кто-то из джентльменов, уходя, оставил эту пару перчаток. И я, понимаете ли, побился с одним знакомым об заклад на соверен, что смогу разыскать их хозяина. Я уже потратил на поиски семь шиллингов, но, если бы вы могли помочь мне, я был бы вам очень благодарен и с радостью расстался бы еще с семью шиллингами. Видите, здесь внутри написано «ТР» и стоит крестик.

– Вижу, – говорит он, – и знаете что? Я очень хорошо знаю эти перчатки. Я видел еще не один десяток таких же.

– Не может быть! – удивляюсь я.

– Может, – настаивает он.

– Так вы в самом деле знаете, кто их чистил? – спрашиваю.

– Еще бы, – говорит. – Их чистил мой отец.

– А где живет ваш отец? – интересуюсь я.

– Да тут за углом, – отвечает парень, – возле Эксетер-стрит. Это совсем рядом. Он вам точно скажет, кому принадлежат эти перчатки.

– А вы можете сходить туда со мной? – спрашиваю.

– Конечно, – соглашается он. – Только не говорите отцу, что встретили меня в театре, а то ему это не понравится.

– О, разумеется!

Пошли мы к его отцу и увидели старика в белом фартуке с двумя-тремя дочерьми. Сидят в передней комнате с целой кучей перчаток, чистят их, натирают чем-то.

– Отец! – говорит молодой человек. – Мой товарищ поспорил, что сможет выяснить, кому принадлежит одна пара перчаток, и я сказал, что ты сможешь помочь.

– Добрый вечер, сэр, – обращаюсь я к старику. – Вот перчатки, о которых говорит ваш сын. Видите, вот здесь крестик и буквы «ТР» на подкладке.

– Вижу, – отвечает он, – и прекрасно знаю, чьи они. Я десятки таких же пар чистил. Они принадлежат мистеру Тринклу, это прекрасный драпировщик, живет на Чипсайд.

– Прошу прощения за любопытство, но вам их приносил сам мистер Тринкл? – уточняю я.

– Нет, – отвечает он. – Мистер Тринкл всегда отдает их мистеру Фиббсу, галантерейщику, у него лавка напротив, а тот уже приносит их мне.

– Что ж, спасибо, не хотите пивка выпить? – предлагаю я.

– С удовольствием! – соглашается он.

И мы втроем – я, старик и его сын – идем в пивную, там за кружкой еще немного болтаем и расстаемся как настоящие друзья.

Было это в субботу вечером, а в понедельник с утра я первым делом отправился на Чипсайд к галантерейщику, в его лавочку напротив мастерской мистера Тринкла, прекрасного драпировщика.

– Мистер Фиббс на месте?

– Да, это я.

– Так это вы послали в чистку эту пару перчаток?

– Ну да, по просьбе молодого мистера Тринкла, вон его мастерская, через дорогу. Да вон он и сам, посмотрите, его в окно видно!

– Это он? В зеленом сюртуке?

– Он самый.

– Прекрасно, мистер Фиббс. Я понимаю, это неприятно, но дело в том, что я – инспектор Уилд из сыскной полиции и нашел вот эту самую пару перчаток под подушкой в спальне молодой женщины, убитой недавно на Ватерлоо-роуд!

– Вот те раз! – удивляется он. – А ведь такой достойный молодой человек! Его отец не вынесет, если узнает об этом.

– Очень жаль, – говорю, – но мне придется его задержать.

– Вот те раз! – снова повторяет мистер Фиббс. – И что, ничего нельзя поделать?

– Ничего, – подтверждаю я.

– Вы хотя бы позволите мне пригласить его сюда, – просит он, – чтобы отец его ничего не увидел?

– Не возражаю, – говорю я, – только извините, мистер Фиббс, но я не могу допустить общения между вами. Если вы попытаетесь с ним заговорить, я буду вынужден тут же вмешаться. Может быть, вы как-то выманите его сюда?

Мистер Фиббс подошел к двери и помахал. Тут же через дорогу в нашу сторону направился элегантный подвижный юноша.

– Доброе утро, сэр, – здороваюсь я, и он мне:

– Доброе утро.

– Позвольте узнать, сэр, – спрашиваю, – вы не знакомы с особой по фамилии Гримвуд?

– Гримвуд, Гримвуд… Нет, – говорит, – не знаком.

– Вы знаете улицу Ватерлоо-роуд?

– Конечно знаю!

– Может быть, вы слышали, что там была убита молодая женщина?

– Ну да, читал в газете. Мне ее было так жаль.

– Вот эту пару перчаток, которые принадлежат вам, я нашел у нее под подушкой на следующее утро после убийства!

Он был ошеломлен, сэр, это было видно. Просто окаменел!

– Мистер Уилд, – наконец заговорил он, – клянусь, я там не был. Я даже никогда в жизни не видел ее.

– Да-да, я вас понимаю, – отвечаю я. – Откровенно говоря, я не считаю вас убийцей, но я обязан взять кеб и доставить вас в Юнион-холл. Хотя, как мне кажется, дело это такого рода, что судья – во всяком случае пока – захочет поговорить с вами наедине.

Было проведено негласное разбирательство, и в результате выяснилось, что этот молодой человек был знаком с двоюродным братом несчастной Элизы Гримвуд и за день или два до убийства он заходил к этому брату и оставил у него на столе свои перчатки. Надо же такому случиться, что вскоре после того, как он ушел, туда зашла и Элиза Гримвуд. Увидев перчатки, она берет их и спрашивает: «Это чье?» – «А, это перчатки мистера Тринкла», – отвечает ее брат. «Они такие грязные, – говорит она. – Наверняка они ему уже не нужны. Я возьму их, отдам служанке, пусть печку ими почистит». И кладет их в карман. А дальше служанка почистила ими печку и, я в этом нисколько не сомневаюсь, оставила их в спальне хозяйки на каминной полке, или на комоде, или где-нибудь еще – неважно, – хозяйка же, зайдя проверить, насколько убрано в комнате, заметила эти перчатки, просто сунула их под подушку, где я их потом и нашел.

Вот такая история, сэр.

История II. Мастерское прикосновение

– Возможно, одну из самых красивых комбинаций, – заметил инспектор Уилд, делая особое ударение на эпитете, как будто намекая, что нам предстоит не слушать интересный рассказ, а восхищаться ловкостью или находчивостью, – провернул сержант Уитчем. Прекрасная была идея!

Как-то раз мы с Уитчемом были в Эпсоме в день скачек, дожидались на вокзале приезда группы щипачей. Во время нашей прошлой беседы я упоминал, что, когда проходит дерби, или какая-нибудь сельскохозяйственная выставка, или приведение к присяге университетского канцлера или там Дженни Линд выступает, – в общем, когда ожидается большое скопление народа, мы обычно встречаем этих голубков прямо на вокзале и отправляем обратно ближайшим же поездом. Правда, в тот раз кое-кому из них удалось нас обвести вокруг пальца: из Лондона они доехали до Уайтчепела, а оттуда, сделав крюк, попали в Эпсом с противоположной стороны и, пока мы дежурили на вокзале, не теряя времени, принялись за дело. Но я не об этом.

На вокзале к нам подошел некий мистер Татт, джентльмен в свое время довольно известный. Сейчас он – что-то вроде сыщика-любителя, довольно уважаемая личность.

– Надо же, Чарли Уилд! – говорит он. – Вы как тут? Выискиваете кого-то из своих старых знакомых?

– Да, как обычно, мистер Татт.

– А не сходить ли нам, – предлагает он, – выпить по стаканчику хереса? И Уитчема с собой берите.

– Нет, – отвечаю, – пока не приедет следующий поезд, нам нельзя отлучаться, но потом – с удовольствием.

Мистер Татт остался ждать с нами. Встретили мы поезд, а потом втроем отправились в его гостиницу. Мистер Татт по случаю скачек был разодет в пух и прах, на рубашке – красивая бриллиантовая булавка, такая штука ему наверняка фунтов в пятнадцать – двадцать обошлась, никак не меньше. В самом деле, восхитительная вещица! Стоим мы, значит, у стойки, пьем херес, уже третий или четвертый стакан, и тут Уитчем как закричит:

– Мистер Уилд, смотрите!

И что бы вы думали, в бар вваливаются четверо щипачей, из тех, которые приехали, как я рассказывал. В следующую секунду смотрим, а булавки той бриллиантовой уже нет! Уитчем – к двери, выход им отрезает, я бросаюсь на этих молодцов, мистер Татт вообще озверел, в общем, тут такое началось! На полу перед баром целая свалка образовалась, вы, наверно, в жизни такого не видели.

В общем, кое-как мы справились с ними (мистер Татт ни в чем не уступает нашим офицерам), взяли всех, никто не ушел. Везем мы их в участок, а там и так уже яблоку негде упасть. Не так-то легко проследить, чтобы и наших молодцов приняли, и никто не улизнул. Наконец оформляем мы их, обыскиваем, но ничего не находим! Что делать? Сажаем их под замок, но у самих-то терпение уже на исходе, едва сдерживаемся!

Я, честно говоря, расстроился очень, что мы проворонили булавку эту, и сказал Уитчему, когда мы втроем с мистером Таттом сели наконец отдышаться:

– Все это без толку. Все равно булавку не нашли, так что браггадоча[10], не больше.

– Ошибаетесь, мистер Уилд! – говорит Уитчем. – Вот она, булавочка!

Открывает ладонь и показывает бриллиантовую булавку, в целости и сохранности. Мы с мистером Таттом так и ахнули.

– Но как, черт подери, она к вам попала? – спрашиваем.

– Очень просто, – говорит. – Я видел, кто ее взял, и когда все мы катались по полу, я легонько прикоснулся к его руке, к тыльной стороне ладони, как это у них принято. Он решил, что это кто-то из его дружков, и передал мне булавку!

Это было красиво. Кра-си-во!

Хотя нельзя сказать, что вся эта история закончилась так же удачно, потому что того парня судили в Гилдфорде на квартальной сессии. Ну, вы же знаете эти квартальные сессии, сэр. Пока эти судьи рылись в парламентских актах, думая, что с ним делать, вы не поверите, он сбежал прямо со скамьи подсудимых! На глазах у всех, сэр, перемахнул через бортик – и давай к реке. Переплыл ее и залез на дерево обсушиться. Там, правда, его и взяли – какая-то старушка заметила, как он на него залазил. Уитчем своим мастерским прикосновением отправил его за решетку.

История III. Диван

– Иногда просто диву даешься, – сказал сержант Дорнтон, – чего только ни делают молодые люди, чтобы и себя погубить, и близких своих заставить страдать. Был у меня такой случай в одной больнице. Прескверный случай с плохим концом!

Секретарь, старший хирург и казначей той больницы пришли в Скотленд-Ярд и рассказали о том, что студентов, которые приходят в больницу, постоянно обворовывают. Все, что оставалось в карманах верхней одежды в раздевалке, почти всегда пропадало. Кражи не прекращались, и, естественно, это не могло не волновать руководство больницы, они очень хотели, чтобы вора нашли и честь заведения была восстановлена. Дело доверили мне, и я отправился в больницу.

– Итак, джентльмены, – сказал я после того, как мы все обсудили, – значит, насколько я понимаю, вещи обычно пропадают из одного помещения.

– Верно, – ответили они. – Из раздевалки.

– Мне бы хотелось, если позволите, осмотреть ее.

Это была большая пустая комната на первом этаже. Несколько столов, скамьи, и на стенах – крючки для шляп и одежды.

– Еще вопрос, – продолжил я. – Вы кого-нибудь подозреваете?

Они ответили, что, к сожалению, да, есть у них один подозреваемый. Грешили они на одного из сторожей. Я тогда им и предлагаю:

– Вы мне его покажите, а я к нему присмотрюсь.

Показали они мне его, какое-то время я за ним следил, потом вернулся в больницу и говорю:

– Нет, джентльмены, это не сторож. Выпить он любит, это да (что весьма прискорбно), но ничего больше. Я подозреваю, что все эти кражи – дело рук кого-то из студентов. Поэтому, раз в раздевалке нет ни чуланов, ни шкафов, принесите туда диван, и я думаю, что смогу изобличить вора. Диван должен быть накрыт ситцевым чехлом, ну или чем-то похожим, чтобы я мог под ним спрятаться и оставаться незамеченным.

Нашли они такой диван, и на следующий день в одиннадцать часов, до прихода студентов, я с этими джентльменами направился в раздевалку, чтобы занять свой пост. Но оказалось, что это был один их тех старых диванов со здоровенной поперечиной снизу, которая запросто могла сломать мне спину, если бы я даже как-то сумел под нее забраться. Отодрать эту штуковину оказалось не так-то просто. Но время поджимало, поэтому мы все вместе взялись за работу и кое-как сумели-таки ее отломать. Потом я залез под диван, лег на живот, достал ножик и прорезал удобную дырку в ситце, чтоб через нее наблюдать. Мы договорились, что, когда все студенты разойдутся по палатам, один из джентльменов зайдет в раздевалку и повесит на крючок пальто, в кармане которого будет находиться бумажник с мечеными деньгами.

Какое-то время полежал я там, а потом начали заходить студенты, по одному, по двое, по трое. Не догадываясь, что под диваном кто-то прячется, они болтали кто о чем и шли наверх. Наконец явился один и явно стал дожидаться, пока остальные уйдут, чтобы остаться в раздевалке без посторонних. Довольно высокий красивый юноша, годов двадцати двух, может, двадцати одного, со светлыми бачками. Он подошел к одному крючку, снял с него шляпу, примерил, повесил на ее место свою, а ту повесил на другой крючок, почти прямо напротив меня. Я сразу понял, что этот мне и нужен и что он скоро вернется.

Когда все студенты были уже наверху, зашел один из джентльменов в пальто. Я указал ему, куда его повесить, чтобы мне было удобнее наблюдать. Он, повесив пальто, ушел, а я заполз обратно под диван и стал ждать.

Через пару часов в раздевалку вернулся тот самый молодой человек с бачками. Он прошелся по комнате, что-то насвистывая, потом остановился, прислушался и стал обходить подряд все крючки, ощупывая карманы висящей одежды. Добравшись до пальто и нащупав бумажник, он так разволновался и так спешил, что даже порвал застежку, открывая его. И вот, когда он распихивал деньги себе по карманам, я стал вылезать из-под дивана, и наши глаза встретились.

Сейчас лицо у меня, как видите, загорелое, но тогда я болел, и оно у меня было жутко бледным да еще и вытянутым, как лошадиная морда. К тому же от двери там сильно сквозило, и я, пока лежал под диваном, замотал голову платком так, что даже не могу сказать, на что был похож. Знаете, этот парень посинел в прямом смысле этого слова, посинел, когда увидел меня вылезающим из-под дивана, и я, честно говоря, не удивился.

– Я – офицер сыскной полиции, – представился я. – Я лежал там с тех пор, как вы утром заходили в раздевалку. Мне очень жаль и вас, и ваших друзей, для которых это, безусловно, станет ударом, но на этом дело закончено. У вас в руках чужой бумажник, а в карманах – деньги. Я вас арестовываю!

Отвертеться у него не было никакой возможности, поэтому на суде он полностью признал себя виновным. Я не знаю, как или когда он достал яд, но, дожидаясь в Ньюгейте вынесения приговора, он отравился.

Когда наш гость закончил свой рассказ, мы поинтересовались, как шло время, когда он лежал под тем диваном в таком неудобном положении, медленно или быстро.

– Видите ли, сэр, – ответил он, – если бы он не зашел туда утром и я не понял бы сразу, что он – вор и непременно вернется еще раз, время тянулось бы очень медленно. Но, раз уж сомнений у меня не осталось, время пролетело почти незаметно.

Примечания

1

Magnifique», «coup-de-maître», «tour-de-force» – блестяще, мастерский ход, проявление таланта (фр.). (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Au revoir – до свидания (фр.).

3

Дурной тон ведет к преступлению (фр.).

4

Rigor mortis – трупное окоченение (лат.).

5

Risus sardonicus – сардоническая улыбка (лат.).

6

«Нет глупцов более несносных, чем те, которые не совсем лишены ума» (фр.).

7

«Более свойственно спеси надутой лаять на то, что превыше ее» (нем.). («Фауст», перев. Б. Пастернака.)

8

«Как жаль, что природа сделала из тебя одного человека, материала в тебе хватило бы и на праведника, и на подлеца» (нем.).

9

Из сборника «Короткие рассказы», декабрь 1919 г.

10

Тюремное заключение на три месяца, как предполагаемым ворам. (Примеч. автора.)

Content

Три короткие истории из жизни сыщиков (сборник)

Преображение сыщика

Артур Конан Дойл. Знак четырех

Глава первая Наука делать выводы

Глава вторая Суть дела

Глава третья В поисках решения

Глава четвертая История человека с лысиной

Глава пятая Трагедия в Пондичерри-лодж

Глава шестая Шерлок Холмс дает урок

Глава седьмая Случай с бочкой

Глава восьмая Боевой отряд с Бейкер-стрит

Глава девятая Разорванное звено

Глава десятая Конец островитянина

Глава одиннадцатая Сокровища Агры

Глава двенадцатая Странная история Джонатана Смолла

Уилки Коллинз. Попался, который кусался

Мэри Э. Хэнши, Томас У. Хэнши. Страшная веревка

Чарльз Диккенс. Три короткие истории из жизни сыщиков

История I. Пара перчаток

История II. Мастерское прикосновение

История III. Диван

Примечания