Александр Мишкин

ПТИЦЫ ЛЕТАЮТ БЕЗ КОМПАСА

Повести

ПТИЦЫ ЛЕТАЮТ БЕЗ КОМПАСА

1

Что и говорить, я очень обрадовался, когда меня назначили летчиком-инспектором. Наверное, все так радуются, когда их продвигают по службе. Командир эскадрильи — и сразу в инспекторы! Масштабы! «Прекрасно, прекрасно!» — говорили пилоты, крепко пожимая мне руку. Я кивал и счастливо улыбался. А как стал прощаться с полком, радость тотчас ушла. Аэродром, где летал, и товарищей, с которыми столько лет был вместе, покидать не хотелось. Родными и близкими они для меня стали.

Приехал в штаб, сел за двухтумбовый письменный стол, и прекрасного ничего не оказалось. Вроде бы вмиг оглох и сила меня покинула. Два телефонных аппарата: красный и белый, и оба с витыми шнурами и с перламутровыми дисками. Кабинет просторный, и потолок высокий. Но простор не тот, и потолок не тот, все не то. Справа от стола — во всю стену окно, над ним каменная плита балкона нависла, и небо видать в пространстве между крышами домов, как на экране телевизора. Нагородили! И тишина — хоть пылесос включай. В этом кабинете я почему-то сразу себя гостем почувствовал. Конечно, так вот просидишь тут с месяц, а потом в часть поедешь опытом делиться, людей будешь летать учить, проверять у них технику пилотирования. Нелогично! Чиновник — и в небо полез!

А бумаг, бумаг: сводки, донесения, бюллетени… Пруд пруди… Перечитываю их, продумываю и перебрасываю слева направо, подлетом.

Теперь я должен понимать эти документы глубже и видеть дальше. В них факты, образы летных законов, которые, как мы привыкли говорить, написаны кровью. Я должен учить летчиков выполнять эти законы. Дело это непростое. Молодежь сейчас на слово не верит, каждый пилот прочность этих установок хочет на собственной шкуре изведать. А шкура-то еще неказистая.

Летчик в небе — вольная птица. Стремительность, большущая высота иногда «кружат» голову, вызывают желание «поиграть» в свою героическую профессию. И тут забываются границы между здравым смыслом и эмоциями. Любая игра имеет свои правила, свои нормы. В футболе, скажем, нельзя играть рукой, а в баскетболе — ногой: за это наказывают. А полет — не игра, он регламентирован суровыми законами. Их нарушение наказывается не штрафным очком.

И все-таки их нарушают. Не думают летчики о своем будущем. Иной позволит снизиться на недопустимо малую высоту. Пройдет-промчится над землей: вот, дескать, я какой! Сокол — да и только! А до сокола ему еще тянуться и тянуться, и неизвестно — дотянется ли? Земля, хотя и круглая, да неровная: не всегда линия полета может дойти до аэродрома…

«Эх, молодость, молодость, — думаю я, перечитывая документы, — всегда ты в поиске, но не всегда ищешь то, что надо. Не терпится… Много желаний. И хочется и колется — нарушаешь и оглядываешься. Тут две опасности: или сам стукнешься, или тебя стукнут. Но с дрожью в руках нитку в иголку не вденешь. Топкая работа…»

Горячие головы! Это как турбины, работающие на максимальных оборотах: если не регулировать подачу нагретых газов — все в щепки разлетится.

Были и мы молодыми, наверное, такими же самыми были. Только теперь смотрим на прошлое с другой высоты, иногда непростительно многое забывая из своей молодости…

Резкий телефонный звонок. Красная коробка! Мои размышления и проектируемые нотации летчикам прерываются. Хватаю трубку.

— Товарищ Стрельников, вот вам первое задание. Поедете в «хозяйство» Потанина, познакомитесь с делами, — говорит мой начальник. — Узнайте там, почему они до сих пор не выпускают самостоятельно в сложных условиях лейтенанта Прохорова. Что мурыжут? По плану он летать должен. А он сидит, проветривается. Если что, проверьте летчика в облаках. Словом, сами на месте решите. Часть эта у нас передовая. Тоже имейте в виду.

Он не сказал, что я должен иметь в виду. Я не спросил и только коротко ответил:

— Слушаюсь, товарищ полковник. — Плотнее прижал трубку к уху и стал машинально собирать на столе бумаги. «Наконец-то, наконец, хоть полетаю. Вместо этой трубки до зуда в ладонях за штурвал хочется подержаться. Постарел я уже здесь лет на тысячу…»

— Я позвонил командиру, чтобы к поезду вам машину подали, — продолжал начальник. — Выезжайте вечерним.

— Понял, понял, — отвечаю с воодушевлением: уговаривать меня не надо — до аэродрома готов пешком идти.

С радостью качу на машине домой, в свою городскую квартиру со всеми удобствами. Она у меня еще мебелью не обставлена. Аля собирается купить полированную, как у людей. Жена не привыкла, чтобы муж ездил в командировки, засуетилась, забегала. Раньше проще было. Аэродром, штаб, столовая — вертишься в гарнизоне в этом треугольнике. А за шлагбаум — только с женой. Так уж повелось: жены летчиков меньше волнуются, когда их мужья идут на большую высоту или за несколько тысяч километров летят по маршруту над пустынной тайгой, нежели едут в мягком вагоне за сотню километров.

— Ты возьми с собой бутербродики с колбаской, проголодаешься там, — советует она.

— Не надо, — отмахиваюсь. — Перекушу где-нибудь.

— В школу зайди, с Олежкой попрощайся, — приказывает жена.

— Ты будто на войну меня собираешь.

Едет со мной на вокзал — провожать. На высшем уровне. Поезд тронулся. Я ухватился за поручни, прошел в тамбур и простоял там, пока проводница не захлопнула тяжелую дверь. Запомнилось, как на перроне стояла Аля грустная, грустная и махала рукой. За нее аж неловко. Может, она что вспомнила?

За окном пошла навстречу тайга. Смотреть мне быстро наскучило, я забрался на верхнюю полку и сразу уснул.

Рано утром я почувствовал, как меня кто-то трясет за плечо. Открываю глаза: проводница с блестящей «птицей» на черном берете.

— Следующая ваша станция, — говорит она и, звякнув связкой ключей, скрывается в дверном проеме.

В окно падает серый свет, мелькают пепельные столбы, вдалеке темнеет лес. Под ногами содрогаются невидимые колеса.

Поезд останавливается. Выхожу из вагона, тихого, еще не пробудившегося. Грохнула подножка, спускаюсь по ступенькам и прыгаю вперед. На этой станции, кроме меня, никто не сходит. На перроне безлюдно. Лишь у приземистого вокзальчика на платформе стоит дежурный в красной фуражке со скрученным в трубочку флажком.

Гулкая дрожь прокатывается по составу, поезд трогается. Я не торопясь шагаю на привокзальную площадь.

У чугунной оградки круглого скверика, под кронами деревьев, шуршащих густой листвой, притулился «газик». Новенький, блестит весь, словно только что вымытый. В кабине сидит шофер, облокотившись на баранку, спит. Фуражка съехала у него на глаза. Стучу по ветровому стеклу. Солдат вздрагивает, трет кулаком помятую щеку, сонно глядит на меня, судорожным движением включает зажигание. Открывает дверцу и спрашивает:

— Вы товарищ майор Стрельников?

— Да, да, — киваю.

Обхожу ревущий мотор и сажусь с правой стороны на сиденье, обтянутое ковровой дорожкой. Шофер дал газ, круто развернул машину и погнал ее по дороге, огибающей поселок. Побежали назад разноцветные заборчики, лоскуты огородов. Бревенчатые домики с голубыми оконными наличниками взбегают на пологий пригорок. Вскоре поселок остается позади, и дорогу сразу обступают крутые сопки. На их вершинах на длинных расписных мачтах зеленью парусов серебрятся пихты. А склоны сквозь звенящие стебли заглохших колючек светятся свежими травами. Сопки то подбегают к дороге, то уходят к горизонту, и тогда голубое марево застоявшегося в распадках воздуха колышется над сизыми от росы просторными лугами.

Водитель хмурый, без фуражки, в открытое сбоку оконце врывается ветерок и полощет его льняные кудрявые волосы.

Видать, в душе он проклинает свою шоферскую судьбинушку: вставать рано приходится. Спрашиваю:

— Что, непривычно так вот: ни свет ни заря?

Шофер оживляется:

— Нет, что вы, товарищ майор, привыкший я к этому. С командиром часто чуть свет на аэродром выезжаем я мотаемся там. Рассвет встречаем. Солнце, говорит, поднимаем. Любит он это. — Солдат говорил заинтересованно, и, видно, он хотел, чтобы и я слушал его с интересом. — Приедем на аэродром, выйдет из машины и стоит, смотрит на сопки, будто их век не видел, ждет, когда солнце вывалится. А я у руля кемарю, мне-то такое не в диковинку, вдоволь насмотрелся. Потом командир по полю, как председатель колхоза, ходит. Ходит и ходит. Иногда цветы собирает, даже венки сам плетет. А иной раз и цветов не видит, ногами топчет. Значит, не до цветов ему ныне, не в настроении. Тут я и не ту скорость держу, не так поворачиваю… — Солдат глянул на меня с таким значением, чтобы я не понял это так, как надо понимать, и добавил — Дел-то у полковника ой-ё-ё сколько!

Потом шмыгнул носом, ловко провел возле него тонким пальцем. Видно, он боялся, что я его перебью, и торопливо продолжил:

— Бывает, что вместе с женой приезжает.

— Командир-то давно в этой части? — спросил я.

Солдат помедлил чуть.

— Мы с ним почти в одно время службу в полку начали, — не без гордости сказал шофер. — Я только машину получил, и тут же Потанин прибыл. Помню, на следующий день мы с ним на аэродром поехали. Полеты тогда намечались. Подъехали к истребителю, вышел командир из машины и Полез в кабину самолета. Запустил двигатель, развернулся — и на взлет. Как только оторвался от земли, сразу вверх. Ну, свечой, конечно, взапуск. Тут же на глазах набрал высоту, прямо над нами. И давай волчком крутиться: вверх-вниз. Такой рев стоял, хоть уши затыкай. И смотреть жутко. Куда там — цирк! И такие трюки! Пилоты и те рты разинули. А я как сел на траву, так и подняться не смог. Инженер, говорят, за это самое… — шофер посмотрел на меня; немного приподнялся с места и, проглотив слово, выдохнул — Держался. Думал, что движок командир запорет, вразнос пустит. Потом, рассказывали, когда самолет сел, инженер лично сам снял пленку самописца, что данные работы двигателя в воздухе записывает, и побежал в лабораторию мараковать. Пленка-то не соврет. Она сразу показала, что командир наш все параметры тютелька в тютельку выдержал.

— Летчикам, конечно, это понравилось? — не выдержал я.

— А то! — обрадованно отозвался водитель. — Кому же такое не понравится? Все сразу поняли, что Потанин может небо одной левой взять. До него так никто не посмел.

Что Потанин отличный летчик, я и без этого знал. Видел его портрет в «Красной звезде», когда ему присвоили звание «Заслуженный летчик СССР». Да и многое другое слышал. Я понимал, что поле? над стартом для Потанина был не просто рисовкой. Летчики — народ недоверчивый: лучше раз увидеть, чем сто раз услышать» Покажи, командир, на что сам способен, а потом с других спрашивай, требуй. Над стартом Потанин и утвердил свое высокое звание.

Шофер прибавил газу. Стрелка спидометра вздрогнула у отметки восемьдесят километров. Воздух завихрился в кабине, зашуршал, зашелестел брезентовый верх машины. К лобовому стеклу черными накрапами липла мошкара. Когда «газик» обогнал заляпанный цементом самосвал, я спросил водителя:

— Машина-то не барахлит?

Солдат с удивлением посмотрел на меня серыми глазами, хитровато прищурился, с достоинством похлопал рукой по рулю и сказал:

— Что вы, товарищ майор! Газик-то командирский, полковника Потанина!

Слева к дороге подбежала каменная, иссеченная ветрами скала, будто стена старой, побитой ядрами крепости. Водитель сбавил скорость. Скала отлетела назад, обочь дороги из мелкого гравия потянулась тихая речушка. Ближний берег ее голубел, а дальний — в кипенной оправе кувшинок — был темный, в нем отражались верхушки деревьев, к которым подступала осока. Речушка свернула в лес. И опять по сторонам, до самого стыка неба с землей — пышное зеленое раздолье.

По днищу машины барабанили мелкие камешки.

«Газик»-то командирский, полковника Потанина…» — отдавалось в сознании.

…Потанин прибыл в училище, куда поступил и я, прямо из строевой части. Он уже имел звание сержанта. Отслужил три года срочную службу, отлетал стрелком-радистом на бомбардировщике и решил учиться на летчика. Высокий, плечистый, форма на нем сидела, словно он в ней родился. Против нас, «зеленых мешков», — с него хоть плакат рисуй, как надо форму носить. Лицо у него обыкновенное, легко запоминается: крупный нос, квадратный подбородок и скулы широкие. Все стянуто мускулами, так что ни одной перегрузке не справиться, не растянуть. А волосы, черные и жесткие, как проволока, всегда дыбом стояли.

Потанина сразу назначили старшиной классного отделения: сержант все-таки, лычки на погонах носит. Если бы, скажем, назначали по знанию теории, то Потанину долго бы пришлось в подчиненных ходить, многие ребята, что прибыли со мной из гражданки, куда лучше его соображали. Аэродинамику самолета, устройство двигателей он знал хорошо, но такие предметы, как математика, больше брал природной смекалкой. То, что он изучал в средней школе, из головы выветрилось за три года полетов стрелком-радистом. В памяти лишь отчетливо сохранился «конус», и то не из области геометрии, а тот, который таскал буксировщик на длинном металлическом тросе, а сержант Потанин лупил по его полотняной кожуре из хвостовой пулеметной установки другого самолета. И бил он без промаха, доказательством тому служила грамота, подписанная командиром соединения, которую он привез из строевой части. А еще Потанин захватил с собой коричневый шлемофон. Уж им-то он хвастался, вернее, гордился, потому что хвастаться перед нами он не любил.

Трудненько пришлось ему с английским языком, с ним он помытарился изрядно, потому что давно даже алфавит позабыл. Правда, рапорт перед началом занятий преподавателю английского языка научился чеканить быстро. Слово в слово запомнил. Начнет чесать — не собьешь. У Потанина, конечно, были преимущества. Он летал, хотя и в хвосте, но на боевом самолете, а мы — на пассажирском, да и то не все. Сержант был сильнее и крепче нас, притом умел выкручиваться из любых положений. Ведь он был уже в полном смысле военным человеком: напористым, беспокойным и очень усидчивым. А мы только и умели драить до блеска бляхи на ремне, «птички» на погонах да вспоминать свое бойкое послевоенное детство. Росли-то мы действительно без должного присмотра, как полевые цветы на аэродроме. Потанин нас внимательно слушал, а о себе рассказывал редко, вроде бы у него в жизни еще ничего такого и не произошло, чтобы можно было рассказать и стать с нами вровень.

Английский язык у нас преподавала Елена Александровна Романова. Совсем еще молоденькая, только институт закончила. Еленой Александровной мы ее, конечно, не называли, такое в училище не дозволено. Она для нас была «товарищ преподаватель». Только сержант Потанин, не стесняясь, звал ее по имени-отчеству. И так это запросто, как равный с ней. Конечно: человек летал, и не важно, что в хвосте.

Однажды Елена Александровна вызвала сержанта Потанина и попросила его продемонстрировать, как он выучил домашнее задание. Потанин кое-как, не разбери-поймешь, прочитал текст по учебнику.

— Теперь переведите, — сказала она.

— Уж это мы оформим, как стишок! — бойко заявил сержант, листая страницы книги.

Он был уверен. На все тексты ребята ему заранее сделали переводы. Но на этот раз он дал промашку. Перепутал листочки — не то стал читать.

— Не из той оперы, товарищ Потанин, — вежливо остановила его Елена Александровна.

Маневр явно не удался. По классу прошел смех. Но старшина ничуть не смутился. Он держался как вполне порядочный ученик: ошибся, дескать, перепутал…

— Найдем и из той оперы, из какой надо. Оформим, — пояснил он, невозмутимо перелистывая свои бумаги. — Вот вам, пожалуйста…

И только он произнес несколько слов, как курсанты опять засмеялись, а Елена Александровна снова остановила:

— Не угадали, товарищ Потанин.

Но старшину остановить было не просто. Он продолжал и продолжал читать. Елена Александровна глядела на него и улыбалась.

Потом кто-то из курсантов помог сержанту разобраться в бумагах, найти текст, который требовался по книжке.

Двойку она ему тогда не поставила. И я впервые не одобрил ее легкомысленный поступок.

— В следующий раз еще вас спрошу, товарищ Потанин, — спокойно сказала Елена Александровна по-русски.

Пожалела. А нас бы не пожалела! К нам она не была такой милосердной! Но Потанин принял это как должное. Сел на место и снова уставился на нее равнодушными глазами, только скулами немного туда-сюда подвигал и затих. А мы глядели на Елену Александровну как на богиню. Красивая она. Высокая, стройная, гордая. Когда она проходила по коридору, держа в руке плетеную сумочку, курсанты плотно прижимались к стенке и смотрели ей вслед, выворачивая шеи. Наверное, в этот момент каждый мысленно шел с ней рядом. Не знаю, как все, а я шел, двигался. Мы ведь тогда были неотразимы. А Елена Александровна делала вид, что не замечает наших курсантских взглядов. Преподаватель! Красота ее для нас была наказанием, а для нее — властью над нами.

Нам нравилась не только ее походка, но и то, как она говорила, как поворачивала голову на высокой точеной шее, как ставила в журнал оценки, будь то даже и двойки. И на доске она писала красиво. Я заметил, когда она поворачивалась лицом к доске и начинала скрипеть мелом, все курсанты чуть-чуть приподнимались со стульев. Вот салаги! Хотя я тоже приподнимался. Трудно было глаз оторвать. Только Потанин сидел на своей «Камчатке» смирно: рослый, он и без того все видел. Мне так хотелось раздобыть фотокарточку Елены Александровны! Не одному мне, конечно, такого хотелось.

Тогда я стихи писал. Больше про небо, про птиц, про самолеты, а тут стал писать про любовь: такая полоса на меня нашла. Эти стихи были посвящены Елене Александровне. Целую тетрадь исписал, толстую, общую. Все намеревался прочитать ей свои лирические строчки. Да момента подходящего не подворачивалось. Однажды, после урока, когда все вышли из класса, я набрался храбрости и попросил ее послушать. Елена Александровна охотно согласилась. Так я по ее глазам определил. Торопливо развернул тетрадку и, шевеля губами, пробежал по строчкам. Но тут в класс вошел старшина. Посмотрел на нас, как на заговорщиков, и сказал:

— Курсант Стрельников, идите лучше покурите и не задерживайте Елену Александровну. У нее еще уроки. А ваши, эти самые… как их… — Он замялся, придумывая название моим стихам, но, ничего не придумав, добавил — Стихи ваши подождут, можете их в журнал послать или в стенгазету отдайте.

— Хорошо, хорошо, потом, товарищ Стрельников, — заторопилась Елена Александровна.

— Ясно, товарищ преподаватель, — сдерживая волнение, я чинно поклонился и закрыл тетрадь.

«Стрельников такие стихи в журнал не пошлет. Они хотя и в общей тетради, но предназначены для одной. Елене Александровне стихи понравятся, обязательно понравятся. Дай только срок», — так я успокоил себя.

После занятий курсанты часто собирались в кабинете иностранных языков, чтобы послушать пластинки на английском языке. Для совершенствования речевой дикции. Так уж теперь хотел отработать эту речевую дикцию каждый курсант, будто без нее немыслимо было пилотировать самолет. Все сидели вокруг проигрывателя и, закатив глаза, слушали его скучное бормотание. Но все мы с замиранием сердца ждали, когда проигрыватель «одумается» и польются из него такие мелодии: легенькие, веселенькие. Раздвинутся тогда столы и стулья и… Стоп! Стоп! Я первый приглашаю Елену Александровну на танец! И я уже со стороны окидывал эту пару взглядом, оценивая ее достоинства. Мысленно получалось здорово. Все-таки проигрыватель изобрели не для такой чепухи! Мы терпеливо наблюдали, как по бесчисленным бороздкам черного диска бежала и бежала острая игла. Пластинка бормотала и бормотала, как бормочут люди в далекой и туманной Англии. И какое нам до них дело? Когда пластинка смолкала, чтобы ее перевернули на другой бок, бормотал какой-нибудь остряк-самоучка: иногда в лад, иногда не в лад, но все равно был доволен, что Елена Александровна дарила ему ласковый взгляд.

Однажды я острил больше всех. И ее взгляд часто останавливался на мне. И казалось, что Елена Александровна при этом по-особенному заводила глаза и улыбалась. Всю улыбку, как огонь, я взял на себя. И мне уже становилось немного страшновато. Но я острил и острил. На шутки иногда обижались товарищи, но на них я глядел как сквозь стенку. Только Елену Александровну я видел отчетливо, и от ее взгляда мое сердце гулко стучало. Появилась надежда. Я погладил рукой свернутую в трубочку общую тетрадь со стихами в кармане. Надо немедля их прочитать. Она поймет, поймет, и тогда все…

К восьми часам курсанты стали расходиться. Прибежал сержант Потанин и объявил:

— На переговоры, англичане. Банкет в столовой. Выходи строиться!

Я юркнул за плакат с изображением человеческой гортани с красным языком — наглядное пособие. Плакат висел в углу на подставке с тонкой ножкой. Но подставка вдруг отодвинулась, и передо мной возник старшина класса.

— Вы что, русский язык не понимаете? Вас построение не касается? В прятки играете?

— Касается, касается.

— Вот дуралеи, — проворчал Потанин, — сосут здесь, понимаешь, конфетку через стекло.

Я ничего не сказал такого, потому что «такое» чаще всего приходило на следующий день, а сейчас в мозгах застряли стихи. Маневр не удался. Я вышел из укрытия, небрежно бросил «О’кей!» и побежал на построение.

— Чеши, чеши! — кинул мне вдогонку старшина. И это прямо при Елене Александровне! Вражеский выпад! Но что поделаешь?

После отбоя мы все ложились в постели и наблюдали за тем, как Потанин, как обычно, с «бабьей» сеткой на голове (так он унимал свои непослушные волосы) подходил к турнику, брал в руку двухпудовую гирю и «крестился». Он всегда так перед сном делал.

Глаза Елены Александровны мне стали сниться.

Потанин каждое утро медленно ходил возле строя и придирчиво осматривал форму одежды, будто он сам ее кроил, шил и подгонял на каждого курсанта. Потом громко кричал «Смирно» и, сверкнув медалью за спасение утопающих, которая висела у него на груди, поворачивался налево и вел строй в учебный корпус.

Кстати, о медали за спасение утопающих. Мы сомневались, что сержант мог кого-то вытащить из воды. И наши сомнения подтвердились еще таким обстоятельством. Когда в училище открыли летний бассейн, оказалось, что наш старшина и плавать-то не умеет, глубокого места боится. «Плавать-то нас учит утюг, — смеялись курсанты. — Медаль где-то схапал…»

Когда мы выходили из казармы, Потанин тут же командовал:

— Запевай!

Был у нас один артист с хорошим голосом. Он с радостью подхватывал его приказание. В небо летела песня. Рядом вышагивал Потанин (я еще не видел такой походки). Казалось, что шел он возле строя лишь для того, чтобы от. остальных отличаться. Подпевал он, правда, добросовестно;

Но Москвой я привык гордиться,

И везде повторял я слова;

Дорогая моя столица!

Золотая моя Москва!

Хотя пел часто не в лад, стремительно забегая вперед, но зато громко. Тогда мне думалось, что Потанин, кроме этого куплета, и слов не знает. Да и знать ему незачем: он любую мелодию загубить может.

Когда заканчивалась песня, сержант покровительственно восклицал:

— А ну, подтянись, славяне! Выше голову! Армия всех вас, горбатых, исправит!

Стихи мне так и не удалось прочитать Елене Александровне. Я всегда был в готовности, но и сержант был начеку. Однажды на уроке английского языка Елена Александровна попросила принести с кафедры схемы. Я тут же ринулся выполнять ее приказание. Но Потанин остановил.

— Вы что, товарищ Стрельников, дежурный? — почти вежливо спросил он.

— Нет.

— Тогда и сидите.

Я сел и уткнулся глазами в стол. «Вот мужик, не дает пошевельнуться…» Я готов для Елены Александровны сделать все. Если бы ей потребовалась моя кровь, отдал бы всю без остатка, вместе с мясом. А он не позволил мне принести для нее какие-то паршивые схемы.

И все-таки я обошел Потанина. Раздобыл фотокарточку Елены Александровны. Содрал со старого стенда «Наши отличники», который случайно обнаружил под лестницей у входа в учебный корпус. Повезло! Карточку я промыл под соском умывальника, разгладил и положил в учебник по аэродинамике, с которым я никогда не расставался. И как-то с этим снимком подошел к Елене Александровне.

— Где вы взяли? — удивилась она.

— Военная тайна, — ответил я. — Напишите, пожалуйста, на ней что-нибудь такое, товарищ преподаватель.

Она наклонила свое тонкое лицо к самому моему уху и плавно повела шариковой ручкой. Мягкие локоны ее волос коснулись моей щеки и заслонили глаза. И в этот момент для меня исчезла «товарищ преподаватель». Все исчезло, пропало. Я ослеп. Впервые я был с ней так близко, впервые слышал ее дыхание, чувствовал запах волос. Боже мой, и про стихи позабыл.

— Пожалуйста! — сказала она тихо, но отрезвляюще.

— Спасибо! А где вы будете в воскресенье? — совсем осмелел я.

— В драматическом театре. А что?

— Так, ничего! Спасибо!

«Всего вам доброго, Стрельников. — Е. Романова», — прочитал я на обратной стороне фотокарточки.

Уж коли доброго, то…

С веселой и бойкой силой расплескалось по тайге малиновое солнце. Лучи его яркими кружочками пробивались между деревьев, дробились и множились, играя на стеклах машины. Мы подъезжали к гарнизону. Лес стал редеть, разбегаться врассыпную. Слева у дороги росли редкие тополя, кипевшие густою листвой. В промежутках просматривалось широкое летное поле, усеянное красными цветами, словно веснушками. На обочине, у взлетной полосы, шумел, маялся работяга трактор — аэродромщики приводили свое хозяйство в порядок. На другом конце поля стояла плечистая, со стеклянной блестящей головой вышка КДП — командно-диспетчерского пункта. За перелеском на взгорке беспокойно распахивали небесную синеву антенны локаторов. Крутились они без передыху, как наша Земля-матушка. Все такое родное и близкое! Ведь тут и была суть всей моей жизни, в этой мощной, необъятной шири. Вот он мой дом без стен и потолка! Небо, по-видимому, тем и заманчиво, что в нем нет ни конца ни края!

Да, я уже успел порядком соскучиться по тому ровному и устойчивому ритму, который в моей душе и мыслях определялся словами «военный аэродром».

У ворот машина остановилась. Солдат с медным от солнца лицом поправил на голове фуражку с голубым околышем и, сощурившись, посмотрел в кабину. Потом, четко козырнув, поднял полосатую жердь.

Мы въехали в городок. По сторонам навстречу побежали белые домики. Городок как городок: тихий, спокойный. До поры до времени только. Все они такие тихие и спокойные, пока спят. «Газик» остановился возле щедро напудренного известкой здания.

— Гостиница, товарищ майор!

Я решил переждать здесь до начала рабочего дня. А куда пойдешь? На квартиру к Потанину? Неудобно, Вдруг не признает. А если и признает? Не в гости ведь приехал. Лучше, конечно, начать с установленной формы.

Меня разместили на третьем этаже, в большой комнате с двумя широкими кроватями, разделенными массивным дубовым шифоньером и круглым столом, покрытым красной бархатной скатертью, на его середине возвышался графин с надетым на горлышко граненым стаканом. В два обширных окна щедро вливался солнечный свет и, гуляя по комнате, отражался в зеркале, стоящем на тумбочке, в никелированных трубочках кроватей. Надо было, как говорят техники, навести марафет: умыться, побриться, погладиться. Все-таки в часть прибыл инспектор! Но это, так сказать, сторона формальная, а у меня была и другая…

Открыл портфель. Сверху лежал большой целлофановый пакет. Это Аля положила-таки свои бутербродики. Вообще-то к месту пришлись — проголодался, под ложечкой засосало. Может, к ощущению голода еще и примешивалось какое-то сомнительное и неопределенное чувство от предстоящей встречи? Я водил по лицу жужжащей электрической бритвой, глядел на свое отражение в зеркале и жевал хлеб с колбасой. Какими вкусными были бутерброды! «Предусмотрительная у меня жена. Умница!» — подумал я, и рука моя остановилась. В душе что-то повернулось, поворочалось, вроде бы пытаясь снова прилечь, только поудобнее. Я вспомнил Потанина, но тут же отогнал назойливые мысли.

Побрился, умылся, отгладил воротничок у рубашки. Из репродуктора, висящего на стене, послышался бой Кремлевских курантов. Эхо гулко и торжественно прогремело в пустой комнате. Открыл окно. Свежий таежный дух защекотал ноздри.

Я надел фуражку и вышел на улицу. По привычке глянул вверх: небо было чистое, с легкими текучими облаками, солнце уже работало вовсю. У здания штаба с кумачовым лозунгом толпились люди: летчики, техники. Над ними кудрявились сизые дымки: перекур перед построением. Постучав в дверь с табличкой «Командир части», я вспотевшей ладонью обхватил никелированную скобу.

Потанин, широко расставив локти, сидел за столом, склонившись над бумагами.

— Майор Стрельников! — представился я и провел скользкими горячими ладонями по брюкам.

Командир сомкнул кисти рук в узел, еще ниже опустил голову и сказал:

— Ей-богу, боюсь ошибиться! Ты, Сергей?

— Ну, конечно! Кто же еще?

Потанин откинулся на спинку кресла. Встал. Качнулся. И пошел на меня по-медвежьи. И я на него также. Наши физиономии были глупы от радости. Вмиг сгинуло то напряжение, которое ворочалось и копилось в душе с самого утра. Приятно встретиться с однокашником, не видевшись столько лет! Даже неважно, в каких отношениях был ты с ним в училище. Существенно то, что с ним вместе учился летать, в одном ателье шил первую офицерскую форму. Все остальное забывается, исчезает, как инверсионный след от самолета. Но это я понял только сейчас, именно сейчас, глядя на сияющее лицо Потанина.

Мы часто вспоминаем тех курсантов, которые после выпуска из училища быстро пошли вверх по служебной лестнице. О таких мы узнаем из приказов, газет и при встрече друг с другом. Одни говорят о них с гордостью, другие — с завистью. Тут важно, кто говорит, каков он сам и как сложились дела умного. Но редко можно услышать о тех выпускниках, которые так и остались молодыми, потому что в один из летных дней линия их полета не дошла до аэродрома. Не дошла потому, что они были пилотами молодыми и не хотели признавать никаких летных правил и норм, даже пренебрегли законом всемирного тяготения… Ни гордости тут и ни зависти…

— Мне позвонили. Говорят, Стрельников, Стрельников. А сколько этих Стрельниковых на Руси? Сколько их в авиации?! Видишь, вот и встретились! Родина-то наша ого-го! А все равно встретились. Наверное, оттого, что большинство нас, военных, обтекают страну, ходят по краешку, по границе. Ну, садись, садись! — говорил Потанин, заполняя кабинет басом.

Лицо Потанина покрупнело и погрубело малость, как бы солиднее, прочнее стало. Подбородок сгладился, скулы выровнялись. Волосы такие же жесткие, только проволочки в них появились алюминиевые — поседел. На широких плечах — погоны с изумрудным зеленым блеском и на каждом — три крупные звезды, привинченные плотно, надежно, как гайки на обшивке самолета.

— Давай-ка рассказывай, как живешь-можешь? — Полковник поглядел в упор, лукаво прищурился и сразу стал похож на прежнего Потанина, старшину класса.

Зазвонил телефон. Полковник неторопливо взял трубку.

— Нет, нет, — резко сказал он, глядя в потолок, — в отпуск и не думай. Что же это получается, по старинной присказке: солнце жарит и палит — в отпуск едет замполит… Так дело не пойдет. Традиции я чту, но не такие. Понимаю, что тебе надо сложные условия. Да, да… понимаю, понимаю, что тебе их в бой вести. В этом ты прав. Но прежде чем пилотов в бой вести, надо их летать научить, а так ведь они до сражения попадают. Ничего, ничего… — Потанин сухо усмехнулся. — Вот вместе молодежь на крыло поднимать будем. Инструктором тебя задействую. А потом ведь молодежь без замполита заскучает. Это в соображение возьми.

Потанин долго слушал не перебивая, а потом, неудовлетворенно поморщившись, пояснил:

— Константин Григорьевич, речь-то не о тебе. Тебе нужны облака, вот поедешь в санаторий и любуйся ими, сколько душа пожелает. За твою летную подготовку у меня голова не болит. Птицу за крылья не хвалят. Да, да… Будь здоров…

Кабинет у командира небольшой, уютный. Посредине — столы, расставленные буквой «Т», в углу сейф, от него во всю стену — книжная полка. На ней мемуары военачальников в толстых коленкоровых обложках теснят тоненькие книжечки с инструкциями. От окна до двери — схема-график летной подготовки пестрит разноцветными отметками квадратов и треугольников. Макеты самолетов, сувениры выставлены на столе, сейфе, книжной полке.

Потанин положил трубку. Еще раз глянул на нее с каким-то недоверием. Покачал головой. Улыбнулся, обнажив золотые зубы. Но улыбнулся не оттого, что ему стало весело. Меж густых бровей отчетливо прорезалась суровая складка. Широкие плечи расслабленно опустились. Он, видно, хотел крепко выругаться, но сдержался. Спокойно сказал:

— Замполит у меня — отличный летчик, а вот политработник бескрылый. Молодежь к нам пришла, это что свежую кровь в часть влили, размешивать теперь надо. А у него будто особая группа крови — в отпуск просится. Ему, видите ли, нужны низкие облака, «минимум». О себе печется. Значит, не думает о других… Да-а, — протянул он задумчиво. — Сложная это проблема. Раньше ведь в авиацию комиссаров из кавалерии, из пехоты брали — и ничего. А сейчас такие замполиты в авиации по меньшей мере бесполезны. Ей нужны такие политработники, чтобы сердце у них всегда в небо просилось, а душа — к людям. Пойди найди такого. Он летчик, тут и весь сказ, — заключил Потанин. Видно было, что эта проблема волнует его давно и над ней он думал не раз.

— Не сразу Москва строилась, — успокоил я. — Найдутся и такие.

— Найдутся, конечно, — подтвердил командир и, погладив ладонью телефонный аппарат, спросил — Проверять нас будешь, инспектор?

— Помогать, если по форме-то…

— Помогать? Ох вы, помощнички, помощнички, — вздохнул полковник.

— Послали, Виктор Иванович, первая командировка, — почему-то виновато признался я и взял папироску из пачки «Казбек», которая лежала на столе.

— Скорее погонять, а не помогать. Наверное, с лейтенанта Прохорова приказали летные характеристики снять? Так, так. Знаю, знаю… План подавай…

— Это, так сказать, попутно. Слетаю и с Прохоровым, посмотрю.

— Ты, пожалуйста, ничего такого не думай, — замялся полковник. — Проверяй, помогай, подгоняй. Просто я сам не знаю, что мне делать с этим Прохоровым. И жалко и… На вот посмотри. — Виктор Иванович подцепил со стола летную книжку, обернутую в толстую желтую бумагу, сильно потертую на уголках, взвесил на ладони, покачал из стороны в сторону и протянул мне — Документики уже подготовили, комэск старается.

Я перелистал несколько страниц. Училище Прохоров закончил то же самое, что и я, только намного позже. Поглядел на фотокарточку: мальчишка мальчишкой. Неужели и мы были такими? Я остановился там, где лежала закладка. Летная характеристика инструктора на Прохорова: «Летать любит, летает с большой охотой и желанием. В сложной обстановке не теряется, принимает грамотные решения. По приборам в закрытой кабине летает отлично. Смелый, дерзкий. Недостатки характера: вспыльчив, самолюбив. Морально устойчив…»

Вспыльчив, самолюбив… Хорошо это или плохо? Недостатки это или достоинства? Смелый, дерзкий — это, выходит, хорошо. А может ли дерзкий и смелый человек быть размазней? Летчик без самолюбия, что веник без прутьев…

Мои размышления прервал Потанин.

— Как, Сергей Петрович, сразу в облака с Прохоровым полетишь? Или как? — спросил он, и его загорелая рука скользнула по плановой таблице, которая лежала на столе.

— Нет, зачем торопиться? С летчиком надо как следует познакомиться, все уточнить. Может, и под колпаком слетать. Видишь, вот инструктор пишет: по приборам летает отлично, — постучал я пальцем по летной книжке.

— Это верно, Сергей, — вроде бы обрадовался Потанин, — торопиться не будем. Куда торопиться? Прохоров… — Он, забрав в пальцы крутой подбородок, немного подумал. — Яшин все жмет. Прохоров эскадрилью назад тянет, она у него отличная. Рапорт на Прохорова сочинил. Говорит, лучше перевести его на работу полегче. Комэску ведь тоже нельзя не верить. А я книжку летную Прохорова посмотрел и… засомневался. Да и дела эти у него еще… Устояться надо парню… В нашем деле и жалеть нельзя и не жалеть нельзя. Яшин докладывал, что куролесит он на посадочном курсе, финтифлюшки выделывает.

Сам понимаешь, как пробивать облачность вниз: нет земли, нет земли, а потом вдруг земля, как блюдо на трех китах — прямо в зубы. И… полон рот земли… Собирался с ним полетать, да вот… — Потанин замялся, и мне показалось, что он чего-то недоговаривает, вроде бы даже чувствует свою вину перед этим летчиком. — Словом, полетай, проверь, посмотри. Но заранее летчика из него не придумывай. Списывать пилота с летной работы — для государства накладно. Но что поделаешь? Рано пока говорить об этом. Яшин, конечно, мог завозить, задергать, тебе такое чувство хорошо знакомо.

Я захлопнул летную книжку лейтенанта Прохорова и осторожно положил на краешек стола.

Да, такое чувство мне до боли знакомо.

…Тогда у курсантов была радостная пора. Вылетали самостоятельно на учебных самолетах. И после полета, по установившимся традициям, именинник вынимал из комбинезона пачку «Казбека», купленную заранее в магазине военторга, и угощал товарищей. К пачке за длинноствольной «казбечиной» весело тянулись все: кто курил и кто не курил — традиция.

Я «Казбек» не покупал. Мне он не нужен был. Курил «Приму», а угощать… Куда уж там угощать! Вывозную программу я «выгреб» до донышка, а выпускать самостоятельно меня никто не решался: смелости ни у кого не хватало.

Трудно сказать, с чего такая карусель закрутилась. Может быть, с первого показного полета, вернее, с первого разворота. Когда инструктор оторвал самолет от земли, а потом положил его в левый крен, мне вдруг не по себе стало, неловко сидеть, нескладно. Стараясь сохранить свое тело вертикально, я прижался к правому борту. Не хотел вовсе. Самопроизвольно получилось, будто магнитом притянуло. И тут сразу услышал по радио:

— Что вы, ванька-встанька? Куда жметесь? Из кабины выпасть боитесь?

Выпасть я не боялся. Кабина железная, крепкая. Тело ремнями прикручено. А что сплоховал — верно. Снова накренился вместе с самолетом, прижался острыми лопатками к спинке сиденья. Но инструктор, видать, уже сделал приговор: «Из этого салаги ничего не получится…»

Инструктор у нас был так себе, работал без желания. Он и сам говорил: вы, дескать, ошибок делаете много, а вот он сделал одну-единственную, что остался в училище инструктором.

Ругал он меня, как только включалось радио, и до тех пор, пока не выключалось. Метода у него была нехитрая: гнем — не парим, сломаем — не тужим. Гнул он, конечно, в зависимости от материала. А я, видать, был очень сырым. К перебору указаний инструктора я быстро привык. Радио включаю и трясу головой — вон все из ушей. А инструктору не нравилось, когда я головой тряс.

— Что вы трясетесь? Что трясетесь? Самолет мне расшатываете!

— Надоело. Не успеваю на русский язык переводить.

А он раскручивается пуще прежнего… На полную громкость голос включает.

На предварительной подготовке к полетам он меня даже не спрашивал, как что делать. Знал, что на словах для меня построить эту «коробочку» все равно что из спичек квадрат сложить. Все это я назубок выучил. Я сидел, слушал и на ус наматывал. А в воздух с инструктором поднимался последним. Обычно заруливал самолет и за хвостом красная ракета небо чертила. Так и выбрал вывозную программу. Инструктор представил меня на контроль к командиру звена. Перед вылетом я услышал такой разговор.

— Ну, что за птица? — спросил командир звена у инструктора.

— Ой, не говорите! — махнул тот рукой. — Мухолов!

Напряжен до предела. Труп трупом. Легче медведя научить.

Характеристика яркая и четкая: на Луну не примут. Хотя после нее командир звена не прочь был меня туда и отправить. Зачем учить мухоловов? Пусть лучше они своим делом занимаются. Бывает ведь так. Для одного человека, чтобы составить свое мнение о книге, надо прочесть ее от корки до корки, а для другого — достаточно и короткой аннотации на эту книгу. Командир звена тогда и воспользовался «аннотацией».

Полетели. И только самолет отделился от земли, как слышу голос командира звена в наушниках:

— Скорость, скорость смотрите.

Голос не такой нудный, но все-таки… Глянул на прибор скорости. Качнул раз-другой ручкой управления — стрелка стала на место.

— Высота, за высотой смотрите.

Вот, черт, высоту упустил. Гоню стрелку вариометра в набор высоты. Перебрал малость — скорость стала падать.

На первых порах такое случается. Самолет идет устойчиво, ровно, так уж его конструктор отрегулировал. Но вот начинает вмешиваться в управление курсант, и стрелки приборов, вроде бы увидев перед собою неопытного пилота, со страху разбегаются. Особенно когда курсант очень и очень старается, хочет показать такое совершенство, которого он еще не достиг. «Гоняется-гоняется» за стрелочками приборов и не поймет: что они ему показывают? А они ему показывают, что выгонят скоро этого курсанта из училища.

— А обороты? — опять спросил меня командир звена.

«Сам вижу… Обороты… обороты… Нá вот, прибавлю тебе оборотов…» — огрызнулся я мысленно и двинул сектор газа вперед.

— Шарики-то надо в центре держать, — подсказывает вторая кабина. Не кричит, говорит спокойно. А мне плевать, как он говорит. Ошибка на ошибке. Сижу как побитый, живого места на мне нет, весь перебинтован — и руки и ноги. Куда такому самостоятельно?

«Ах, шарик! Шарик-шарик, где ты был? На Фонтанке…» В отчаянии пихаю одеревенелой ногой педаль. Шарик бежит на место, но место свое проскакивает и забивается в угол.

«Действительно, мухолов…» — говорю я себе. Я тогда не знал названия атому чувству. Но это был не страх. Позднее, читая психологию, я узнал, что такое состояние курсанта называют «летной застенчивостью». «Красивое, поэтическое название», — сказал я тогда. А командир звена после полета сказал другое:

— Выпускать самостоятельно вас нельзя. Не могу просто. Уверен, напортачите. Пусть командир эскадрильи решает.

Я и сам был убежден, что он меня не пустит. Куда там? «Вот уж с комэском-то я слетаю», — пообещал я себе и опустился в кабину самолета, в котором уже сидел командир эскадрильи. Его курсанты любили, он многих выпустил самостоятельно. Может, и я полюблю.

После взлета ни звука: значит, все идет как по маслу. Я сразу приободрился, свободно на парашютном ранце подвигался. Хорошо-то как на душе. Зона техники пилотирования под крылом, а командир молчит. Такого еще не было, даже неприятно от этой дурной тишины. Я уже было хотел пилотаж выполнять. Но тут почувствовал: голова моя затряслась, задергалась, вроде бы ее электрическим током ударило. Оглянулся. Перед глазами разгневанное лицо командира эскадрильи, в руке он держит провод от моего шлемофона с колодочкой, которая, видать, отсоединилась, когда я ерзал на парашюте. «Так вот почему тихо было, я комэска не слышал… Это ж надо! И что мне так не везет? В самом начале полета. Теперь хвостом назад не пойдешь, на место не станешь, не повторишь. А-а, хоть заповторяйся…»

Подключил колодочку, а успокоиться не могу. Досада в горле боком стала, не проглотить никак.

Полез на петлю Нестерова, Тут комэск меня и спрашивает:

— Осматриваться за вас кто будет?

«Забыл осмотреться — новая досада, а еще и та не проглочена. Да чего уж осматриваться, если без радио летел и не чухался… Какой из меня летчик?» Для проформы покрутил головой, как лошадь, которую намереваются ухватить за морду. Пошарил по небу глазами — пусто Кругом. С таким настроением не то чтобы узреть в белесом небе капелешный самолет — мать родную не сразу разглядишь.

— Крен, крен уберите…

Говорит командир уже спокойно, вежливо. Излишне тут интеллигентничать. Разгневанное лицо комэска уже насмерть напугало. В жизни не забуду.

«Да, вижу, вижу крен! Уберу! Могу руки и ноги убрать. Не нужны они мне. Инвалидом стал», — злюсь я на себя, на подсказку командира и на весь белый свет. Сличаю линию горизонта с размахом крыльев, вывожу самолет из крена. «Ну как же это меня угораздило с этой связью? И чего ерзал? На иголках, что ли, сидел?» Идут и идут мысли, тяжелые, словно под конвоем, даже слышно, как кандалами гремят. В этот момент горизонт под хвост самолета ушел, я ослабил ручку, и машина моя зависла вверх животом. Управление стало вялым: штурвал от борта до борта ходит, будто все расцепилось разом. Штопор, значит! Только этого мне и не хватало! Тоже, уши развесил: связь, связь. Вот тебе и связь! Но штопора не вышло. Комэск зашуровал ручкой и педалями. Я только закачался в кабине, словно мне искусственное дыхание делали. Самолет клюнул носом, строптиво покачался и бултыхнулся вниз.

— Пилот называется! — пробурчало радио. — С меня хватит, домой пошли.

«Доконал и этого…»

Подвел я машину к земле, но сажать не пришлось. Командир сам посадил. Даже чуть-чуть «скозлил» — злость с умением не в ладах.

— Нет, мил человек, — сказал он, вылезая из кабины. — Я еще летать хочу, а вы штопорить норовите. На том свете не полетаешь, хоть на сто метров вместе с самолетом в землю сыграешь. Если самостоятельно в штопор сорветесь и к земле пойдете — вам не позавидуешь.

«Что же тут завидного?»

— Объема внимания у вас не хватает. Нет, нет… — поморщился он, — я летать хочу.

Комэск махнул рукой и пошел в кусты, которые находились на краю аэродрома…

Гляжу ему вслед и не могу сдвинуться с места, к аэродрому прирос. «Он, видите, летать хочет, а я не хочу будто. Я тоже хочу, но у меня пока не получается. Объема внимания не хватает? А у самого-то много этого внимания? Человека не видит». Конечно, мое внимание еще не расширилось до того, чтобы разом видеть все приборы. Я, наверное, гляжу на них, как на толпу девушек, — замечаю только ту, которая мне больше нравится.

Оставалась последняя инстанция — инспектор училища по технике пилотирования. Правда, надеяться на эту инстанцию — дело гиблое. Против меня уже три голоса. Но человека можно лишить всего, кроме надежды. Утопающий и за соломинку хватается.

В тот день я ждал прилета инспектора, ждал своего часа. Белесое небо было натянуто туго, высоко пестрели тонкие облачка, точно накрапы плесени. Солнце пекло беспощадно. Мозги мои совсем расплавились, безразлично стало: с кем лететь, куда лететь, зачем лететь? Можно на чертовой колеснице с самим Ильей пророком в тартарары. Ждал, маялся на старте. Обидно — хоть по траве катайся. И горем поделиться не с кем, у всех свои заботы. Подошел Потанин. Потоптался на месте. Хотел что-то сказать, но не сказал. Но меня и не надо утешать, сам знаю, что гусь свинье не товарищ. Лучше уж в собственном соку вариться.

А вот из-за абрикосовых садов показалась черная точка. «Он!» — с тревогой думаю я, и от слепящего солнца аж глаза слезятся.

Самолет приземлился, подрулил к командному пункту, летчик вылез из кабины и размашистой походкой направился к руководителю полетов. Вскоре по лестнице спустилась целая делегация: инспектор, командир звена, комэск и сзади — инструктор.

Подхожу к ним. Руку бросаю под висок:

— Курсант Стрельников!

Инспектор глядит на меня, как на столб, который неожиданно возник на дороге: не сбить, не объехать.

— Здравствуйте, товарищ Стрельников, — говорит и выпрямленную ладонь тянет, будто пистолет в живот направляет.

— Здравия желаю!

— Как самочувствие? — спрашивает.

— Плохое, — отвечаю. Понимаю: жаловаться тут бесполезно — для порядка спрашивает.

— Чего так?

«Вот человек… Зачем прикидывается…»

— Что же вы, не знаете? Откуда оно возьмется, самочувствие? С неба, что ли, упадет? — говорю. Гляжу нахально: мне терять нечего.

— Летать хотите?

— Кто ж летать не хочет?

— Ничего, не у вас одного так было… Успокойтесь…

Улыбается. Улыбка мне показалась ехидной. И с виду — пижон: форма наглажена, сапоги начернены до блеска, духами «Белой сиренью» пропах. Тогда я к запаху керосина и бензина имел большее доверие. Они вроде бы душу очищали. А духи на аэродроме не к месту, людей расслабляют. Потом офицеры долго стояли, шутили, смеялись. Горя у них — ни в одном глазу. Может, даже надо мной смеялись. Втихую: летать, мол, захотел, дурень этакий.

«Пусть смеются. Мое дело маленькое. Пусть отчисляют. Подумаешь, и без самолетов не умру. Не все же летают, люди и по земле ходят, и ничего. Поступлю в институт, хотя бы в рыбный. Буду тюльку ловить. Теперь все одно куда: в рыбный, нефтяной, хлопчатобумажный… Что зря икру метать? Жизнь вон какая длинная. Она и не с таких пух-перо берет. Хватит, перегорел, перемучился, у меня тоже должно быть самолюбие. «Мы смело в бой пойдем…»

С детства в моей душе жило небо. Памятна была и другая картина: как высоко в гору вполз уж, а потом шлепнулся на землю и твердо оказал: «Рожденный ползать— летать не может». Ждал, что инспектор напомнит мне эту крылатую фразу. В авиации у некоторых товарищей она в большом почете: изрек и — баста, думать не надо. Что и говорить, были у нас тогда такие «буревестники».

— Садитесь в самолет! — приказал мне подполковник и сам опустился во вторую кабину, как в прогулочную байдарку.

Да, летчиками становятся сильные, одаренные люди. Но неужели мой ум всего лишь способен понимать эту истину? И ничего нормального не придумать в ответ? Соглашаюсь и лезу в кабину. Обречен ведь, а лезу. Лезу, как кролик к удаву. A-а, все равно, можно напоследок и с самим Змеем Горынычем на качелях покачаться. Иду, как к расстрелу приговоренный.

Перемахнул через борт, рухнул в чашку сиденья, подпоясался ремнями, пристегнул шнур шлемофона к бортовому радио. Запустил движок и почувствовал какое-то волнение, чего-то не хватало. А чего? Черт побери, наушники молчат. Говорят, одна беда не приходит. Беды идут коллективами, как шишки сыплются. Догадался: шнур у шлемофона оборван, видать, комэск тогда перестарался. Где тонко, там и рвется. Иголки из парашюта закололи, ужом я тут завертелся, заерзал, хотя и ремнями привязан. Вот казнь! И все равно — не все равно.

— Не торопитесь, — спокойно говорит подполковник. — Шлемофон возьмите у товарищей.

— Найди шлемофон! У меня шнур оборвался! — кричу механику во все горло, стараясь луженую глотку движка перекричать.

Он, сделав ладони рупором, гаркнул в сторону, где стояли курсанты:

— Дайте шлемофон, братва!

И тут я вижу, как от группы отделился Потанин и во всю прыть бежит к нашему самолету. Он на ходу снял шлемофон и протянул его мне.

— Надевай, счастливый! — крикнул он с гордостью, даже с какой-то торжественностью: дескать, бери и приумножай! «Вот, гусь!»

Быстро подсоединил шлемофон и слышу:

— Делайте все так, как вы будете делать, если полетите самостоятельно. Про меня забудьте. Меня в кабине нет, — предупредил инспектор.

Представить такое, конечно, не просто. Стараюсь представить, стараюсь перемудрить свою совесть.

Даю по газам. Замелькала, пошла назад трава с желтыми подпалинами. Это и есть та самая трын-трава!

Самолет оторвался от земли и перешел в набор высоты. Вернее, это я его перевел. Стрелки приборов стоят не шелохнувшись. Но я не стараюсь вовсе: что зря из кожи лезть? Перед смертью не надышишься. Я же не агрегат-самописец, потерял я уже и стыд и совесть. Представляю, что один в кабине и мне все до лампочки. Стрелки приборов больше не дрыгаются, сами стали послушными. И радио молчит. Пора осматриваться. Делаю змейку: отвороты влево и вправо. Небо чистое. Шарик на месте, и радио молчит. Молчание — золото. Времени свободного хоть отбавляй — думай, сколько влезет. Радио молчит. Может, колодочка опять отсоединилась? Оглядываюсь. Трогаю пальцами шнур. Нет, на месте. Подполковник руки на борт кабины положил и глядит не на приборы, а куда-то в пространство. Взор у него такой равнодушный-равнодушный. И от этого у меня вроде бы кресло стало помягче. Спокойно спрашиваю:

— Разрешите по касательной — в зону?

— Давайте, давайте по касательной, — отвечает он, явно подчеркивая свою безучастность ко всему происходящему. «Я и забыл, что его нет в кабине».

Даю, даю… И все идет хорошо. Но не слишком ли хорошо? Не слишком ли спокойно? Неужели такое бывает? Непривычно! И тут злая уверенность собирает во мне воедино все силы, и от этого мысли становятся четкими и обостренными: нет, мы еще покажем…

Перед выполнением задания в зоне опять делаю отвороты змейкой. Шею вытягиваю на полную длину, остервенело кручу головой — осматриваюсь.

— Справа под нами самолет! — докладываю с диким азартом.

— Верно, верно, молодец, — соглашается инспектор и сердито бросает в эфир: — Почему тридцать шестой оказался в нашей зоне? Безобразие!

«Вон какой строгий… И ругаться может…»

На тридцать шестом должен был лететь командир эскадрильи с курсантом из нашей группы. Плановая таблица мне до буковки знакома. «Осматриваться надо! Объема внимания не хватает!» — мысленно упрекнул я комэска. А тридцать шестой уже рванул в свою зону.

— Выполняйте задание! — приказал подполковник.

Сделал я глубокие виражи, переворот через крыло, петлю Нестерова. Радио молчит, а самолет таким родным и послушным стал, с охотой откликается на любые мои желания. Не верится. Выполняю комплекс — набор фигур сложного пилотажа. Инспектор молчит. Вывел самолет в горизонт и глянул в зеркало, которое висит у меня над макушкой. Подполковник сидит, как в саду на лавочке. Поймал мой взгляд и говорит!

— Молодчага!

— Че-го? — переспросил я.

— Отменно, говорю, получилось. Молодец. На посадку пошли.

Я ликовал. Действительно, чувствовал себя на седьмом небе. Вот оно, оказывается, какое седьмое небо! Я готов был сделать все что угодно. Я самый смелый, самый решительный человек на земле и в воздухе! Я — рожденный летать! Разве смог бы спокойно прожить без Стрельникова пятый океан?

Машину посадил сам и так посадил, что комар носа не подточил бы. Зарулил самолет на заправочную линию. Убрал обороты и медленно, со смаком потянул красную ручку стоп-крана. Двигатель тяжело и сочувственно вздохнул и смолк. Его ритмичный перестук продолжал еще в голове биться. Я легко расправил спину, но только начал было отстегивать привязные ремни, как над головой услышал грозный голос инспектора:

— Отставить! Сидите в кабине! Мешок!

Я вздрогнул, сжался в комок: опять что-то не так сделал. Был «мухоловом», теперь «мешком» стал. Если уж не повезет, так не повезет.

Но оказалось, что последнее слово касалось авиационного механика, к нему подполковник обращался, чтобы он принес мешок с песком, который укрепляли в задней кабине, когда выпускали курсантов самостоятельно. С мешком не менялась центровка самолета.

Подполковник, наклонившись к самому моему уху, так, что я даже запах духов уловил, сказал:

— Давайте сами, Стрельников, только повнимательнее. Стрелки приборов должны быть там, где они должны быть. — Посмотрел без улыбки, просто, по-мужски и дружески похлопал по плечу: — Ни пуха ни пера!

— Хорошо, товарищ подполковник! — заторопился я. — Понял, товарищ подполковник! Спасибо, товарищ подполковник! — захлебывался я. Но все-таки не забыл, послал в уме его к черту.

Механик приволок чучело, закрепил за инструкторское сиденье. Потом порывисто задышал у головы, перегнулся через борт кабины, схватил мою руку и пожал ее так, будто в тиски закрутил.

— Валяй, Сергей, справляй свой праздник! — улыбнулся он и щелкнул сдвижной частью фонаря, и так громко, словно в спину выстрелил. Прыгнул на землю. Упал, но ловко перевернулся, вскочил, подбежал к плоскости и, вытянув руку, показал мне направление для выруливания. Механику надо бы в ответ сказать что-то хорошее, да разве он услышит.

— Даю!.. Мы смело в бой пойдем…

Неужели сам? Это было неправдоподобным, невероятным, фантастическим. Я тороплюсь, жадно глотаю ртом воздух. Стараюсь сократить процедуры подготовки для взлета, втиснуть все в память, которая до отказа забита горестными обидами. Надо побыстрее разобраться, составить в голове порядок, последовательность действий, что за чем идет. Сейчас мне это уже не все равно. Быстрее, быстрее. Начальство всполошится: «Где этот Стрельников?» — «В кабине сидит». — «Что он там не видел?» — «Лететь собирается». — «Ишь, чего захотел». Не дозволят. Выкинут из кабины, как котенка выкинут. Запрашиваю разрешение на выруливание. Разрешают. Запрашиваю разрешение на взлет. Разрешают. Фантастика! Может, не мне? Оглядываюсь: задняя кабина пуста и рядом самолетов не видно. Не верится. Ударил себя рукой по ноге: «Это я, самолет!» И даю по газам. Машина бежит и бежит. Колеса крутятся и крутятся. Но долго больно, скорее бы отрывался. Ух, оторвался… Квадраты полей вниз пошли. Пошли, пошли, милые… Теперь не выкинут. Если бы сейчас я сам выпал из кабины, меня бы даже инструктор пожалел. Искренне пожалел. Если бы я был «труп трупом», меня бы давно пожалели.

Теперь я один в небе! Один, мать честная! Неужели и впрямь я когда-то боялся инструктора? Да никогда такого не было! Свой человек! Зачем же его бояться? Летать научил. Помучился он со мной!

Беззвучно рубят лопасти винта упругий воздух. А солнце ошалело бьет прямо в глаза. Горизонт расступился, расширился. Не видать ни конца ни края у нашей земли. Раньше-то в ширь ее разглядывать некогда было. Все на приборы таращился и дальше своего носа ничего не видел. Сейчас один! Ручку хочешь от борта до борта гони и режим держи: плюс-минус — сколько хочешь! Никто не пыхтит в затылок. Никто тебе не указ. Сам себе командир и начальник! Нет, доблесть летчика — делать все по-людски безо всяких свидетелей. Тут уж наглеть нельзя, товарищ Стрельников! Главный прибор у летчика-истребителя — его совесть. Правда, у меня сейчас есть свидетели, они на земле стоят, глазеют. Знаю: товарищи волнуются, переживают. Потому что за каждого из них я тоже тревожился. Сейчас надо сделать такую посадку самолета, каких этот учебный аэродром за свою жизнь не видывал.

Обо всем забываю: и про чертову колесницу, и про рыбный институт. Развороты выполняю точно: хоть транспортиром меряй. Аэродром как на ладони. Зеленое поле, слева торчит вышка СКП. Планирую. Впереди на горизонте ярко сияет солнце, и сопки в его лучах пылают алыми знаменами.

Подвожу самолет к земле, прижимаю к летному полю. Выравниваю. Аэродром выпрямляется. И струится, струится, течет весь узеньким ручейком. Плавно тяну на себя ручку и чувствую, как весь сжимаюсь и в нитку вытягиваюсь. Только бы раньше времени не тюкнуться колесами, не «скозлить»… Нет, нормально, ужо зеленая травка зашепталась с резиновыми колесами. Порядок!

Небо переплыл! С соломинкой переплыл! Вот радость-то, вот победа! Так, наверное, радовались солдаты, когда форсировали Днепр.

Выключил мотор. А из кабины вылезать не хочется. Привык к ней, акклиматизировался. Посидел малость, чтобы дух перевести, расстегнул ремни, поднялся и прыгнул на земную твердь. Слегка пошатывает, а вокруг все плывет в каком-то радужном тумане. «Вот и я прилетел! О-го-го-го-го-о-о!..»

У домика с лучистым флагом собрался народ, как на митинг. Только в медные трубы не дуют. Вижу черную массу и поблескивающие глаза летных братьев. Иду к ним и чувствую тяжесть во всем теле, трясутся поджилки, а внутри все горит жарким огнем. Полет выжал из меня все соки, выдавил всю сырость. Сырым я был материалом. По задубелым ногам моторно стреляют кузнечики, в зеленой траве празднично машут лимонными крыльями бабочки. Чем ближе подхожу, тем меньше в теле равновесия. Все улыбаются, тискают руки, тянут за плечи, а я не сопротивляюсь — сил нет сопротивляться. Я понимаю, что рядом — настоящие, верные друзья, что им можно довериться и они могут положиться на меня, я не подведу, потому что всех очень и очень люблю. Мне хочется сказать, что у меня, ребята, дела идут хорошо, а сейчас пойдут еще лучше. Только инструктор смотрит на меня своими широко расставленными глазами с удивлением, будто на пришельца с того света.

— Помог мой шлемофон-то! — говорит Потанин. — Скидай, хорошенького помаленьку.

Снимаю шлемофон, протягиваю ему, а он мне сует в бок новенькую коробку папирос в жесткой упаковке.

— Держи «Казбек» и угощай всех, по традиции так положено. Потом отдашь.

Мне вроде бы и брать неловко, совестно, но традиция…

Протягиваю раскрытую пачку папирос товарищам, а сказать ничего не могу. Губы спеклись, тугой горячий комок подступил к горлу. Я всем телом напрягся, наверное, все видели, как я напрягся. Я сильно опасался, что меня подведет голос.

«Мальчишка, сопляк, молокосос…»

Сейчас этот случай вспомнил, пережил заново, даже не пережил, а прожил, побыл тем, собой.

2

Вечером, после предварительной подготовки к полетам, весь личный состав вышел на стадион. Состоялся футбольный матч между двумя эскадрильями. Здесь было так заведено: в нападении — летчики, в защите — техники, а вратарем обязательно командир эскадрильи. Играли живо, весело, с задором, бегали до седьмого пота. У кромки поля на белом ящичке с красным крестом рядом с носилками сидел дежурный врач. Хотя за всю игру ему на поле выбегать не приходилось. Такой матч, конечно, по телевизору не увидишь. Тут никто не ждал пасовки — за мячом бегали все, гурьбой. От земли мяч отрывался редко, все время путался у игроков под ногами. Порой было трудно разобраться: кто в какие ворота его гонит? Но футболисты разбирались отлично. Лица у всех были твердые, решительные, непреклонные. Хотя от детей они отличались лишь ростом. Голы в ворота забивали часто. Но игроки при этом не прыгали от радости, не обнимали, не целовали «именинника». Все бежали к центру, и каждый футболист был полон чувством собственного достоинства — он тоже не зря парился. Если возникала какая-либо заминка, то судья в белой нейлоновой рубашке и голубых спортивных брюках с белыми лампасами тут же усмирял ретивых игроков, наводил порядок. Главным судьей был полковник Потанин. Видно, поэтому и скучал на краю поля без дела дежурный врач. Потанин носился от ворот до ворот с приклеенным к губам жестяным свистком, устанавливая справедливость, удерживая участников от нарушения спортивных правил. Чувствовалось, с каким трудом выдерживали игроки эти правила, потому что каждый был полон решимости во что бы то ни стало победить.

А ведь хорошо, когда авиационный командир молод. Руководить таким лихим коллективом и не быть вместе с людьми — значит оставаться всего лишь символом, свидетельством почета. Летчик должен быть молодым, отважным, непоколебимым в минуты опасности, командир — дальновидным, опытным. Но авиационный командир — еще и летчик, ему присущи все его достоинства, кроме… молодости…

Потанин глянул на секундомер, вознес над головой руки, опустил их, скрестил на груди и дал протяжный свисток. Матч закончен! Игроки на мгновение замерли, а потом стали лениво снимать мокрые майки и медленно расходиться по стадиону. Виктор Иванович подошел ко мне разгоряченный и сердитый.

— А этот Яшин только знаменитую фамилию носит, а в воротах стоять не умеет, — возмущался он. — Дыра дырой.

— Какой Яшин? — не понял я.

— Да вон наш комэск, что десять голов пропустил. По боевой подготовке эскадрилья передовая, а по футболу в лиге отстающих. Копошится в сетке.

Выходит, это и есть тот самый Яшин, в эскадрилье которого служит лейтенант Прохоров. С ним-то волей-неволей придется встретиться. И сразу вспомнилось, как Яшин бросался на мяч, когда тот уже проскакивал в ворота. Потом он неторопливо вынимал из сетки присмиревший мяч и при этом как-то угловато и нескладно смеялся: «Гы-гы-гы». Движения у него медлительны, экономны, даже мешковаты.

— Да вон он, Яшин, со своим адъютантом стоит, — кивнул в сторону Виктор Иванович.

Возле зеленой дощатой трибуны стоял небольшого роста, коренастый майор — доблестный вратарь. А рядом с ним — капитан, почти такой же, как и его командир, крепыш. Он старательно обмахивал комэска махровым полотенцем, будто боксера, который только что бился на ринге.

Потанин расправил упругую грудь, изогнул спину, положил ладони на траву. Тело его взметнулось легким полукружьем и враз распрямилось. Постояв на руках, он резко опустил ноги. Лицо залилось горячей кровью. Подошел к скамейке, взял золотые наручные часы. Это, видать, и есть тот самый подарок командующего. Широко расставив локти, он пристегнул ремешок. На каждое его движение чутко откликались мышцы на груди и руках.

«Здоровенный… Небо-то — одной левой берет…»

— Бежит время, Сергей, — с досадой заметил Виктор Иванович. — Вот какие баталии мы тут разворачиваем. И комбинации у нас ненаигранные. Боже упаси. Творческие комбинации.

— Не боишься, Виктор, что судью на мыло?.. — в шутку спросил я.

— Э, — усмехнулся он. — Ничего! Пусть попробуют… А бегать-то, Сергей, надо. Ох, как надо. От пилотов отставать нельзя. Медвежьей шерстью обрастешь, — уже задумчиво произнес он. — Тут на стадионе откровенный разговор с юностью происходит. Тянусь. Вон даже в библиотеку регулярно бегаю и стихи читаю. Тоже, чтобы от молодежи не отстать. Знаешь, однобокий летчик с креном летает. — Он поскреб пальцами серебристый висок, вроде что-то припоминая. — Слушай, а с английским языком у тебя как? Ты в училище этот предмет, будь он неладен, крепко волок. А сейчас? — спросил он.

— По-анкетному: читаю и пишу со словарем.

— Тебе такое непростительно, — серьезно упрекнул Потанин. — А я осилил английский. Ты еще и стихи пописывал, увлекался. Помню, помню.

— Баловался, — признался я.

— А сейчас?

— Так, иногда… Для души…

— Летчику надо уметь и стихи писать. Обязательно надо. Завидую я тебе. Только стихи получаются понятные или как?

— Вроде бы понятные.

— Я это к чему спрашиваю? Читаешь иные современные вирши и ни черта не поймешь. Наплетено-наплетено. Ну ни уму ни сердцу. Зачем такие стихи? Помнишь, у Александра Сергеевича Пушкина:

Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя,

То, как зверь, она завоет,

То заплачет, как дитя.

Вот картина! Свежая! Прямо перед глазами стоит. Погодка не в порядке. Дальневосточная пурга. Можно сказать, полетов не будет! — засмеялся он и, положив мне руку на плечо, добавил: — Ладно, пошли, а то мы одни здесь остались.

Мы медленно пошагали к воротам стадиона. Шли молча, но видно было по лицу Виктора Ивановича, что мысли о литературе его еще не покинули.

— А другие стихи читаешь, — нарушил он молчание, — ну бред какой-то! Не понимаю, куда же эти самые критики смотрят? Смешно: выпустят книгу, а потом начинают бить ее и в хвост и в гриву. Раньше-то что думали? Вот я слетаю на спарке с пилотом, если не увижу у него должной техники пилотирования — самостоятельно не выпущу. Хоть тут убей!

— Нельзя же, Виктор Иванович, так упрощенно подходить к литературе, — возразил я. — Ты на стихи смотришь со своей колокольни, а точнее — с командно-диспетчерского пункта. Поэты нам нужны всякие и разные. Читатель разберется, найдет истину.

— Почему же он должен искать ее? Писатели обязаны подавать читателю истину на тарелочке с голубой каемочкой, а не стараться его запутать. Писателей называют инженерами человеческих душ. Инженерами, понял? А если бы мой инженер так паршиво готовил мне технику к полету, я бы его в три шеи выгнал. А он у меня по сравнению с такими писаками — классик! Да, да, — подтвердил он. — Первого класса! Это, правда, формально, на деле он еще выше.

— Опять ты поэзию о гайками сравниваешь? Поэзия открывает нам такие ощущения, которые мы не чувствуем, не понимаем. Она заставляет думать, в конце концов.

Мы вышли из ворот стадиона. К дороге подкатил газик. Из дверцы высунулась белая голова водителя. Потанин, не глядя, махнул рукой:

— В гараж поезжайте!

Газик весело фыркнул, развернулся и помчался по дороге. Виктор Иванович остановился и, в упор поглядев на меня, спросил:

— Зачем же заставлять? А? Больно ты умным стал. Выходит, я кроме военной академии еще и литературный институт должен кончать для осмысления твоих невидимых ощущений? Под ремнем заставлять! Ну, даешь! — раскипятился Потанин. — Спорить тут нечего. Мы говорим о непримиримости двух идеологий, а сами подчас навстречу атомному бомбардировщику посылаем бумажных голубей. Один писака засомневался: был ли залп на крейсере «Аврора», другой утверждает, что никакого боя у деревни Дубосеково не было. Эти ощущения ты считаешь новыми? Давай спорить. Дед у меня Зимний брал, а под Дубосеково — отец был ранен. Что и говорить, напороли некоторые наши хрестоматы. Героический подвиг народа с трагедией перемешали, божий дар с яичницей спутали. Я бы таких писак, знаешь… Елкина мать! — хотел сказать Потанин что-то по-честному, но не сказал.

Мы снова двинулись с места и шли по широкой аллее молча. Деревья отбрасывали на асфальт длинные ломающиеся тени. По сторонам аллеи стали появляться красочные щиты на крепких чугунных ножках. На плакатах то маслянисто кудрявились облака со стрелами истребителей, то сигары ракет подпирали грузное небо. Эти рисунки вроде бы вернули Потанина к прежнему разговору, и он продолжил:

— Мир наш спокоен относительно, на стыках и швах нет-нет да и заискрится. Варят господа сварщики. Им только «автогены» подавай!

— Спорить не буду, — согласился я. — И спорить с тобой трудно. Ты никаких оттенков не признаешь. — Я глянул на его полковничьи погоны и улыбнулся.

— С оттенками ты, Сергей, к женщинам обращайся, они очень любят это. И вообще ты, как я посмотрю… — Виктор Иванович покачал головой, глянул на меня как на безнадежно конченного человека и пояснил: — Разве с тобой столкуешься, ты сам стихи пишешь. А я в гуле турбины улавливаю журчание всяких там ручейков и шелест девичьих платьев. Там, в небе, все мои ахи и вздохи. — Потанин засмеялся. — Что поделаешь, если у меня так в жизни сложилось. Вначале я узнал, что «Максим Горький» — это такой большой самолет, а потом уж узнал, что это еще и великий писатель. К тому же Горький и эпиграф к инструкции по технике пилотирования придумал: «Рожденный ползать — летать не может».

— Ты тоже придерживаешься этого принципа?

— В каком смысле?

— Ну, не видишь никаких оттенков?

— Как сказать… — споткнулся полковник. — Сформулировано верно.

— Но это ведь общее решение. А мы имеем частный случай.

— Ты на Прохорова, что ли, намекаешь? У Прохорова… Слушай, хватит об этом. Сейчас ко мне пойдем.

Старую знакомую увидеть желаешь? Ты ее хоть помнишь?

— А как же, само собой! Во всяком случае, тут уж без словаря обойдусь, — сознался я и почувствовал в душе робость, непонятную тревогу, сладкий, щемящий укол. В общем-то, верх брало любопытство. Память, память… Хотя память тут уж создать ничего не может, может только разрушить…

— У тебя-то как семейная жизнь сложилась? — спросил Виктор. — Я слышал, что ты на дочери инженера Васильева женился?

Густел закат. Солнце сходило на нет, обрамляя линию горизонта радужной каймой. Лучи его лишь трогали розовыми отсветами макушки деревьев. Высоченные литые стволы золотистых сосен вроде бы поднялись повыше — им было жаль расставаться с небесным светилом. Голоса в гарнизоне раздавались все громче и громче: общий аэродромный шум распадался на звенья. Тишина твердела.

— Да, Аля Васильева стала Алей Стрельниковой, — подтвердил я.

С Алей я познакомился в училище. В тот день я пошел в увольнение в город. Мне надо было купить зубную щетку и пасту. Я избегал весь город, но магазины в воскресенье были закрыты. Ноги стали тяжелыми, и я решил где-то посидеть, передохнуть, а потом сходить в кино. Свернул в сад и сел на первую попавшуюся скамейку. Вначале я как-то не обратил внимания, что на самом ее краю сидела девушка. Она неумолимо свела тонкие брови и читала. Я внимательно оглядел ее: в синий горошек платьице, прямого фасончика, но сшитого ладно. И сама она ладная: лицо по-детски открытое, добродушное, волосы старательно приглажены, глаза большущие в пол-лица, и губы сочные, яркие, в ушах красные камешки.

Меня вроде бы ветром поддуло к ней поближе. Она поджала под скамейку ноги в розовых туфельках на низком каблуке, подняла голову и посмотрела на меня распахнутыми голубыми глазами. Так легко и озорно поглядела, что я не выдержал и сказал:

— Здравствуйте!

— Здравствуйте!

— Часто вы здесь бываете?

— Очень даже.

— Что-то не видел я вас здесь.

— Наверное, вам не везло…

Так мы и разговорились. Говорили о разном: о природе, о погоде, о книгах и писателях, о пустяках в общем. Говорил больше я, а девушка слушала: она удивительно умела слушать. Я иногда плел чепуху, но старался быть умным. Я рассказывал о жизни поэтов и писателей с таким азартом, будто бы моя собственная жизнь меня никогда не интересовала. Толковал о погоде, как дежурный метеоролог перед началом полетов.

— Вы всегда так с девушками знакомитесь? — вдруг спросила она.

— Мы еще не познакомились! — опомнился я и протянул руку.

Девушка в ответ тотчас подала свою маленькую тепленькую ладошку и весело сказала:

— Аля.

— Сергей.

Мы поднялись, как по команде, и разняли руки. Аля роста небольшого, да еще и туфли у нее на низком каблуке. Я глядел на нее сверху вниз. Так я смотрел еще в школе на девчонок и чувствовал свое превосходство. Но сейчас мне захотелось ужаться, стать меньше и ниже, потому что возле нее я казался огромным неповоротливым слоном. Пошли по парку. Я долго не мог унять свою размашистую походку и подстроиться под ее маленькие, легкие шажки. Аля говорила спокойно, приглушенным, ласковым голосом. Мне нравился ее голос, ее неторопливый, сдержанный и доверчивый тон. И стало уже казаться, что эту девушку я знаю давным-давно, словно рос с ней в одном дворе и учился в одной школе. И смотрел на нее свысока, потому что был мальчишкой, а девчонки тогда были все дурами и ябедницами. Я рассказал Але, как носился по городу и искал зубную щетку и пасту. Она глядела на меня с удивлением, ее голубые глаза живо поблескивали, шевелились губы, меняя свой нежный узор.

В кино я так и не сходил. Не заметил, как время увольнения подошло к концу.

На следующий день вечером ко мне подбежал дежурный по эскадрилье и сообщил, что возле проходной меня дожидается какая-то девушка.

— Симпатичная, Серег! — сказал он, подмигивая. — Слышь, Серег, у тебя губа не дура.

Я промолчал, голову сверлила одна мысль: неужели она? Схватил фуражку и стремительно выбежал на улицу. У зеленых с красными звездами на створках ворот, на краю кирпичной дорожки, стояла Аля. Она была в длинном темном платье с белоснежным кружевным воротничком, на ногах туфли на высокой платформе. Она выглядела солиднее, строже и старше. В руке Аля держала прозрачный целлофановый пакет, в нем проглядывались два тюбика пасты и зубная щетка в футляре.

— Возьми, Сережа, — протянула она мне пакет.

«Вот это номер! — растерялся я. — И брать неудобно и не брать нельзя». И все-таки я взял. Взял и торопливо сунул в карман.

— Спасибо, Аля! — замялся я. — А как ты в гарнизоне-то очутилась?

— Мой папа ведь здесь служит, во второй эскадрилье, а ты в первой. Подполковник Васильев.

«Вот оно что…»

Мы с Алей стали встречаться. Аля мне нравилась, но иногда я приходил к ней злым и раздражительным, словно мне чего-то недоставало, что-то и где-то я недоделывал. Однажды я пришел к ней и спросил: «Ты вчера с кем гуляла?» «Я вчера совсем и не гуляла. Я книгу интересную на день у подруги выпросила и весь вечер читала», — не смущаясь ответила она. Мне хотелось ее проверить, но, в чем именно, я не знал. Она видела, что я сержусь, и сержусь совсем без повода, но и при этом она умела оставаться по-прежнему вежливой и спокойной. И мне становилось стыдно за себя. Ответной добротой и лаской я старался оправдаться перед ней, вернуть и восстановить все как было. А что было? В общем-то… Стихи свои я прочитал, переделывая на ходу Лену на Алю. Она внимательно слушала, качала головой и тихо говорила: «Здорово, Сережа! Ты просто Есенин!» Я понимал, что до Есенина мне, как попу до бога, но радовался оттого, что есть рядом человек, который внимательно слушает мои стихи.

Однажды я рассказал Але, как на экзаменах за десятый класс меня хотел провалить учитель по математике. А проваливаться мне никак нельзя было — уже твердо решил стартовать в летное училище. А с трояком по математике и к воротам училища не подпустят. Я взял билет, сел за стол готовиться. Этот учитель решил сам принимать у меня экзамен и опустился на стул рядом. Когда я подготовился, он начал задавать мне вопросы, примеры. Вначале я щелкал их, как орешки, но математик не унимался, подбрасывал все новые и новые. У меня пухла голова, но я не сдавался. «Вот вам последний пример, решите — ставлю пятерку», — сказал он, снял очки и положил их на стол. Я глянул на пример. Сложный! Приказал себе думать. Пример решил, но в правильности не был уверен. Когда математик стал протирать платочком глаза, я взял со стола его очки и спрятал в карман. Учитель похлопал по карманам, прищурился и сказал: «Ставлю вам пятерку с минусом».

Я незаметно оставил на столе очки и вышел из класса…

— И ты мог сделать такое? Ты мог украсть, Сережа? — удивленно расширив глаза, спросила Аля.

— Что же мне оставалось делать?

— Как это что? Попытаться по-честному.

Я покраснел. Але нравилось, когда я краснел. Не знаю, зачем я рассказал ей этот случай. Может, для того, чтобы казаться не таким, каким я был на самом деле. В общем-то плавать на камне я не умел…

— Алю я хорошо помню, — сказал Потанин. — Малышка, шустрая такая. И отца ее, подполковника Васильева, отлично знал. Толковый инженер Петр Иванович.

…Многое Потанин видел, знал, помнил. Многое и я ему рассказал. Но о том злополучном дне, когда я, забыв о свидании с Алей, не чувствуя под собою ног, помчался в драматический театр, промолчал. Я увидел Елену Александровну в раздевалке. Она гляделась в узкое золоченое зеркало и поправляла свою пышную прическу, а рядом стоял сержант Потанин и держал ее плетенную из разноцветных жил сумочку. Он о чем-то ее спрашивал, она спокойно отвечала. Все так же, как в классе, только теперь лицо у сержанта было «не сержантским», оно было доброе и ласковое. А у Елены Александровны — всегда ласковое и доброе. Они и меня не увидели — они потеряли бдительность. И не могли догадаться, что за ними подглядывает тот человек, который всю неделю держал под матрацем парадные брюки и лежал на них не засыпая, когда стрелки часов над головой дневального уже перескакивали за полночь. Я мысленно разговаривал с Еленой Александровной, и разговаривал не по-английски. А теперь вот, закусив губу, пришлось попятиться к выходу и захлопнуть дверь драматического театра с улицы.

Я шел к автобусной остановке, думая о том, что нет счастья на земле, нет его и выше. И тут встретил Алю.

— Здравствуй, Сережа, — сказала она. — Я тебя целый час ждала. Видела, как ты зачем-то в драмтеатр пошел. Какой ты все-таки невнимательный, неискренний, суматошный и… вообще… — нетвердо выговорила она. — Ты всегда меня обижаешь и не видишь этого.

— Вижу, вижу, Аля, — неожиданно для себя признался я.

— Чего же тогда…

Голос ее дрогнул, сорвался. Я впервые в жизни увидел на лице девушки такую горькую печаль. Она отражалась в ее голубых, на миг застывших глазах. Ох, этот взгляд! Он сжимал мне грудь и рвал внутри на куски все самое тонкое, ненадежное. Я боялся шевельнуться, вымолвить слово. Вдруг Аля сейчас разревется? Что могут подумать люди? Не мог же я, курсант с авиационными погонами, обидеть девушку. Аля опустила голову, а потом еще раз подняла, глянула на меня, как бы подтверждая свои мысли, проверяя свое впечатление, резко повернулась и пошла к автобусной остановке. Я стоял дурак дураком. Таким глупым, никчемным и трусливым казался я сам себе. Не хватило у меня ни ума, ни смелости, чтобы догнать ее, повернуть и успокоить. Или я испугался, что Аля выскажет мне всю правду, то, что я знал о себе, настоящем себе, ехидно посмеется над моей погоней за Еленой Александровной? Нет, я не Жалел, что ее встретил. Не жалел нисколько. Когда летчик теряет ориентировку и слышит по радио, как его ругает руководитель полетов, помогая опознать местность, голос с земли летчику кажется очень родным и близким. И злится пилот на себя, что летит он не в ту сторону.

Иногда мы бьемся за счастье и в то же время с убийственной жадностью и жестокостью думаем лишь о себе. А ценить начинаем больше то, что теряем, или когда чувствуем, что вот-вот потеряем.

Долго я тогда спорил со своей неразборчивой душой. Снежный человек! Темнота! Но когда в душе наступали просветления, я писал Але письма, извинялся, просил прощения, но она упорно молчала. Однажды решился пойти к ней с повинной прямо домой. Адрес ее знал хорошо, не раз провожал. Но когда подходил к ее дому, увидел, как из подъезда выскочил сержант Потанин с толстой книгой в руке. «Вот напасть! И здесь он опередил…» Я прошмыгнул мимо дома и завернул в маленький «скворечник» с большой буквой «М». С той поры я совсем возненавидел сержанта Потанина. Всей душой возненавидел.

Выпускные экзамены наш старшина сдавал лучше всех. И, надо сказать, безо всяких шпаргалок. А мы ходили на экзамены в сапогах, голенища которых трещали по швам от набитых в них конспектов. Школьная привычка. Главное-то было в том, что Потанин умел отвечать. Помнится, как он удивил всех при сдаче тактики военно-воздушных сил. На экзаменах тогда присутствовал начальник кафедры полковник Свиридов. И Потанин, рассказывая об одном из воздушных сражений над Киевом, не забыл упомянуть и о том, что здесь получил боевое крещение и сбил первый фашистский самолет Ме-109 наш начальник кафедры, ныне кандидат военных наук полковник Свиридов. Потанин так подробно и в таких красках разрисовал эту схватку, что суровый и непреклонный преподаватель чуть ли не до слез расстроился от воспоминаний. Свиридов расправил плечи и, одобрительно кивая седой головой, довольно улыбался. И, глядя на ветерана, мы уже не сомневались, что Потанин, если даже не ответит на другие вопросы, пятерку себе обеспечил. Мы и то с волнением слушали его рассказ! А сами вот до такого бы вовек недодумались: при ответах больше на книжных героев ссылались. А наша боевая история была тут, рядом! А еще Потанин в заключение сказал, что учились мы здесь почти столько, сколько длилась Великая Отечественная война, и что у нас еще нет ни побед, ни завоеваний, но если коснется — будут и у нас свои достижения… Такие мысли у всех курсантов были. Но обратить их в слова, тем более на экзаменах, решился один лишь Потанин. И полковник Свиридов вышел из-за стола, пожал сержанту руку и твердо заявил:

— Мы на вас надеемся!

И мы без всякой команды почему-то все встали…

Закончив училище по первому разряду, Потанин имел право выбора места службы. И он вдруг запросился на Дальний Восток. «Поеду, говорит, на край своей Родины, каждый день буду встречать восход солнышка…»

«Ну и поезжай, встречай солнышко, а мы вместе с птицами на юг полетим, к Черному морю… Лишен все-таки этот Потанин выдумки и фантазии», — упрекали его молодые лейтенанты.

Но и это тоже были цветочки. Ягодки получились потом, когда мы узнали, что с ним вместе едет Елена Александровна. Они поженились! Елена Александровна Романова стала Еленой Александровной Потаниной. Гром с ясного неба! Не особенно, конечно, с ясного. Но чем же мог приворожить ее Потанин? И тут уже все признали, что тактику он усвоил хорошо: по-умному, талантливо вел осаду, поэтому и одержал победу. От этой вести я вроде бы враз излечился. Вернее, почувствовал, что во мне все кончилось, как кончается горючее на самолете, когда летчик проморгает.

Елену Александровну с Потаниным я увидел на вокзале, когда все разъезжались по строевым частям. Я старался не смотреть на нее, но почему-то видел только ее. Рядом крутился Потанин, то и дело заслоняя ее своими широкими плечами. Лицо у него было совсем спокойное, даже равнодушное. Ни за руку он ее не держал, ни под руку. Он, видно, и не догадывался о том, какое счастье свалилось на его голову.

«Подойти к ним, попрощаться?» — размышлял я, но меня что-то удерживало. Вытащил папироску, бросил в рот, пошарил по карманам — забыл спички. Отступил к каменной ограде, возле которой стоял мужчина.

— Огонька у вас не найдется? — спросил я его не глядя.

— На, бери, — сказал он.

Я повернулся и вздрогнул. Мужчина стоял ко мне боком, скрестив на груди руки с пустыми рукавами, и подставлял свой карман.

— Бери, бери, лейтенант, — подбодрил мужчина. — Руки-то у меня не трамваем отрезало. Таким, как ты, был, только на погонах по одной звездочке.

— Спасибо, спасибо, — заторопился я, вынимая из чужого кармана спички.

Я предложил «коллеге» папиросу, но он отказался: кашель у него от «Казбека». И тут я почему-то вспомнил, что не вернул Потанину пачку папирос, которую он одолжил тогда на старте после самостоятельного вылета. Тут волей-неволей надо идти к ним, только папирос не было.

— Извините, — сказал я мужчине и побежал искать киоск с папиросами.

Со всех сторон меня обтекали лейтенанты с блестящими погонами на плечах. Они важно расхаживали под руку с очаровательными девушками и весело разговаривали, не обращая на меня внимания. Многие курсанты не только научились летать в этом городе, по и успели приобрести себе невест, которые теперь стали их женами и торопятся вместе с ними к новому месту службы, чтобы там сразу свить себе гнездо. Недаром город, где находится наше авиационное училище, называют городом невест летчиков.

Эти дружные пары почему-то волновали, вызывали зависть, что ли. Невесты… невесты…

«А я вот гонялся, гонялся за двумя… Мокрая курица. Стихоплет несчастный. Алю жалко, обидел так…» Пришел сюда от тоски, не мог усидеть в пустой казарме.

Проездные документы мне еще не выписали. Говорили, что мой купец — офицер из части, в которую я должен был ехать, — задержался. Торопиться некуда. Шастаю теперь возле чужого счастья…

Но настоящая любовь мимо не проходит, как не проходит поезд мимо своей станции. Только поезд приноравливается к расписанию, а любовь ни в какие графики не укладывается. Не доходя до табачного киоска, я увидел Алю. Она стояла возле железного столба и глядела на отъезжающих. Я был уверен, что она пришла сюда, чтоб проститься со мной: она такая, именно такая…

«Ввиду опоздания поезда стоянка его сокращается…» — прохрипело у меня над головой радио.

«Вот именно. Ввиду опоздания стоянка и сокращается…» Я забыл про папиросы, вообще забыл, куда и зачем летел. Увидев Алю, я враз сориентировался, точно определил свое место на земле. Куда же это я раньше смотрел? Слепая курица.

Аля! радостно крикнул я. — Ты чего здесь?

— Подруг провожаю. — Глаза ее быстро забегали.

Тут я ощутил потребность что-то немедленно делать, действовать. Действовать смело, энергично.

— Знаешь что, Алечка! — твердо заявил я. — Собирайся и поедем со мной.

Тогда я даже не додумался до того, что она могла отказать, могла не согласиться. Я действовал смело, энергично, а решение такое, видно, у меня созрело давно, только чуточку не хватало тепла и света, чтобы во всю мощь распуститься.

— Куда поедем? — не поняла Аля.

— В часть поедем, служить. Поженимся и… — тут я запнулся. «Поженимся». Слово-то какое неловкое к разговору прицепил. — Ну так, сама понимаешь, навсегда вместе. Не могу я без тебя.

— Ты что, сумасшедший? Так вот сразу? — Она пугливо посмотрела по сторонам, сомкнула губы и вновь с недоверием уставилась на меня. Видно было, как она мучительно сдерживала неровное дыхание.

— Почему бы не сразу?

Она молчала. У меня по телу прокатывался слабый трепет, как у реактивного двигателя, работающего на холостом ходу. Мимо промелькнула фуражка с «крабом», я козырнул, но тут же понял, что поприветствовал железнодорожника.

Аля молчала.

— Говори, Аля, согласна? — почти шепотом произнес я. — Сразу даже лучше.

— Ты шутишь, Сережа? — наконец вымолвила она. — Я ведь пришла, чтобы с тобой навсегда проститься.

— Знаю, — открыто сознался я, — но на шутки у нас времени нет. Надо срочно зарегистрироваться, чтобы по всей форме на тебя проездные документы выдали. В армии так делается. Давай торопиться, пока мой купец не приехал.

— Какой еще купец? Что ты все шутишь? — Она резко подняла голову. Глаза ее застыли.

Мне действительно было уже не до шуток.

— Не шучу я, Аля, понимаешь, не шучу! — Я начал сердиться.

— Боже мой, как же это! Ты любишь, что ли? — совсем по-детски, наивно спросила она и, отвернувшись, кому-то пожаловалась: — Странно все получается…

Губы ее вздрогнули, глаза лихорадочно заблестели. И в этом блеске угадывалась тихая-тихая боль. Боль постепенно уходила. Аля улыбнулась и посмотрела на меня прямо и открыто, очень прямо и очень по-взрослому. Она будто враз переменилась, стала еще лучше, привлекательнее. Я ощущал что-то новое и неопределенное в ней и в себе. И от этого в сердце стучала запоздалая радость. Наверное, не надо было так вот стремительно, с налету объясняться, заставлять ее душу подыгрывать под свою.

Аля взяла меня под руку, и мы медленно пошли по перрону, вдоль здания вокзала. Теперь и я был не один и тоже вышагивал важно. Я глянул на свое отражение в пропыленном оконном стекле. «Ничего, взгляд твердый и надежный!» Поправил одной рукой новенькие золотистые погоны с двумя маленькими звездочками, привинченными возле голубого просвета, подергал за лакированный козырек фуражки с «капустой», сурово сдвинул густые брови к переносице. Теперь все у меня есть для полного счастья.

— Извини, Аля, грубовато как-то получилось, — зачем-то начал я оправдываться.

Аля повернулась ко мне лицом, остановилась, поправила у меня на шее галстук, прошлась ладошками по плечам и тихо сказала:

— Не надо, Сережа.

Я слышал ее частое дыхание, и мне было так хорошо от ее простоты, доверчивой близости. Так бы сейчас прижать ее к груди и расцеловать. Тут, видно, я сделал какое-то неловкое движение, она отстранила мою руку и покраснела. И я покраснел тоже — от избытка вольной крови.

Мы шли, поглядывая друг на друга, молчали и улыбались. Улыбались тому несказанному, что скрывалось за словами. Потом я говорил. Говорил одно и то же:

— Все будет нормально! Нормально все будет!

Аля покорно кивала, слегка помогая мне всплыть.

В загсе оказалось решить дело не просто. Предложили месячную канитель. Подать заявление и ждать. Нам отводили срок на проверку чувств. Так нам объяснила суть этой предварительной подготовки очень привлекательная, приветливая, уже не молодая женщина.

Но мы все уже обдумали дорогой. Зачем нам месяц? А чувства наши прошли должную проверку.

— Месяц — это ведь слишком долго, — сказала Аля.

— Нам надо срочно ехать, — добавил я.

— Поезжайте, а там на месте и зарегистрируетесь. Такие учреждения, как наше, в любом городе есть, — посоветовала женщина.

— Понимаете, нам тогда проездные документы не дадут, — пояснил я.

— А откуда у нас такие деньги? Сделайте нам исключение, пожалуйста, — вежливо добавила Аля.

— Куда от вас денешься? — смягчилась заведующая загсом. — Муж у меня тоже военным был.

Женщина надела очки и сразу стала строгой, а у Али лицо побледнело. У нас стояли штемпеля: у Али в новеньком паспорте, у меня в новеньком офицерском удостоверении личности.

— Будьте счастливы, дети! Честно служите Родине и друг другу! — торжественно благословила нас заведующая и подала нам брачное свидетельство с гербом Советского Союза.

Мы, крепко взявшись за руки, пошли к Але домой. У меня было такое состояние, когда все на свете нравится — и люди, которые шли навстречу с дружескими улыбками, и глазастые дома, поднявшиеся до самых облаков, и воробьиное племя, шумевшее на деревьях. Мне было радостно оттого, что рядом со мной шел человек, который, со всей очевидностью понимая предстоящие трудности, готов ехать со мной «хоть за море-океан». Шли мы медленно, нам хотелось продлить эту невесомость.

— От смеха перевернуться можно! — вдруг сказала Аля, разглядывая брачное свидетельство. — Вышла прогуляться и одновременно — замуж. В этом есть что-то мифическое. Даже в книгах такое не встречала. И что удивительно, Сережа, я захватила с собой паспорт, который никогда не брала. Почему так? — спросила она, протяжно вздохнула, улыбнулась и сникшим голосом добавила: — Маму сейчас обрадуем…

— Боишься?

— Поздно уже бояться.

И только сейчас я понял: Аля ведь совсем девчонка и этот смелый поступок в ее жизни, может быть, самый первый.

Я никогда не видел ее матери, но почему-то представил, как выйдет нам навстречу эдакая толстая женщина, и обязательно в махровом боксерском халате, и сердито скажет: «Ты что, Аля, замуж вышла? За этого дурака? Не смеши людей… Вообрази, что получилось бы, если бы он тебя не встретил на вокзале?»

«А что бы было? Что было?» — стучало в мозгу.

Но мать ее оказалась худенькой и очень простой и доброй на вид женщиной. Когда Аля показала ей брачное свидетельство, она испуганно всплеснула руками и ее ласковые глаза потускнели и наполнились слезой:

— Что же это вы, не могли все по-людски сделать? Свадьбу сыграть, к отъезду приготовиться. Война, что ли? Бомбят вас? Скомкали все. Не по-людски, не по-людски это.

— Не хотим мы с Сережей шумной свадьбы. Без нее лучше, — весело затараторила Аля. — Не обижайся, мамочка, все хорошо будет. — Она поцеловала ее в щеку, а потом подбежала ко мне и крепко обняла за шею, не таясь и не стесняясь.

— Дай бог, дай бог, чтобы все было хорошо, — говорила мать, искоса поглядывая на меня.

А я молчал. Муж объелся груш.

— Ой-ё-ё, и молодежь нынче пошла, все им нипочем, все у них должно быть иначе, — причитала мать.

Она суетилась, бегала из комнаты в комнату до тех пор, пока не пришел муж, подполковник Васильев.

— Хватит тебе, Ирина Сергеевна, — спокойно сказал Петр Иванович. — Вспомни лучше тот день, когда мы с тобой поженились. Аэродром наш фашисты бомбили. Ты, невеста, под огнем пушки у самолетов заряжала, а я, жених, мотор у «лавочкина» менял. И сейчас такая же молодежь, только время другое.

Мать сразу умолкла, притихла, ее лицо снова засветилось такой же доброй и ласковой улыбкой, как и у дочери. Она, застелив стол белой, накрахмаленной до сахарного хруста скатертью, стала готовить праздничный ужин. Замелькали в ее немного дрожащих руках фарфоровые тарелки. Одна тарелка вдруг упала на пол и разлетелась вдребезги.

— На счастье! — торжественно воскликнула мать.

Мне показалось, что она нарочно толкнула тарелку на пол. Таков у русских людей обычай, который стал традицией.

— Любите, детки, друг друга. Только тогда человек чувствует себя человеком, когда умеет по-настоящему любить, — напутствовала она.

— Понятно, мамочка, понятно, — покорно соглашалась Аля.

— Ох, ничего вам еще не понятно.

— Думаешь, ты одна любить умеешь, — хитровато вставил Петр Иванович. — Посмотри на них повнимательнее: они уже взрослые!

Позже я узнал, что мать и отец Али во время Великой Отечественной войны были авиационными специалистами: он — механик самолета, она — механик по вооружению.

Через день мы с Алей уехали к месту назначения. Ход, конечно, я сделал не новый, но поступил так, как положено поступать мужчине и человеку.

Пачку «Казбека» я так и не вернул Потанину. Закрутился, завертелся…

Жили на западе. Хорошо, дружно жили. Вскоре родился сын. Назвали его Олежкой. Рос сын, рос и отец. Леталось мне тоже неплохо. Однажды Олежка взял из шкафа мой старый учебник по аэродинамике, вытащил оттуда фотокарточку Елены Александровны и измалевал ее чернилами. Я не ругал сына за это. Он ведь совсем еще маленький и ничего не смыслил в жизни. Да и зачем мне эта фотокарточка? Ушла из памяти Елена Александровна, вместе с сержантом ушла…

Гора с горой не сходится, а человек…

— Меня, поди, твоя Аля и не помнит совсем, — заметил Потанин. — К подполковнику Васильеву я часто забегал, учебники по материальной части давал он мне, консультировал. С Петром Ивановичем мы раньше были знакомы, в Киевском округе служили, в одной части, до училища еще. А ты в Крыму где-то служил? На Дальний Восток сам попросился или направили? — спросил он, глядя в упор.

— Сам. Решил географию своей страны собственными глазами увидеть да и жене с сыном показать.

— До инспектора комэском был?

— Комэском.

— На новую технику давно переучился?

— Нам с тобой, Виктор, за освоение новой техники одним приказом благодарность объявили. Я, когда увидел твою фамилию, был уверен, что это именно ты.

— Знаешь, а я не обратил внимания, — искренне признался полковник.

— Эскадрилья у меня отличная была, мне и доверили новую технику в первую очередь, — не без гордости заявил я.

И тут мне захотелось рассказать о людях, с которыми служил, породнился духом, как тяжело было с ними расставаться, покидать насиженное место. Муторно сейчас в кабинете, тишина — хоть пылесос включай.

— Ничего, здесь работа интереснее, — словно уловив мои невеселые мысли, успокоил Виктор Иванович. — Погодка здесь шальная, в аккурат для хорошего летчика. Циклоны часто блудят. Нанайцы говорят, что июль еще не лето, а август уже не лето. И учения, как правило, вместе с дождями проходят. Оранжерея для первоклассных пилотов. Ты все еще майором?

— Давно уже послали на подполковника. Нет пока.

— Присвоят…

Мы подошли к подъезду четырехэтажного дома. Постояли возле красного грибка с детской песочницей. Потанин, задрав голову, посмотрел в небо, как бы разгадывая погоду на завтра. Вошли в подъезд, поднялись на второй этаж. Виктор Иванович нажал на плоский матовый клавиш. В прихожей проиграл музыкальный звонок. Спущенным курком лязгнул английский замок. Дверь открылась. Пахнуло духами, ванилью, жженым сахаром. В проеме показалась высокая женщина в роскошном цветастом халате с белым отложным воротником. Это была Елена Александровна! Стройная, статная, немного пополневшая, с милым тонким лицом, с пышной копной вьющихся каштановых волос. Она и не изменилась, эта забальзамированная женщина. «До чего же дурашлива наша память!..»

— Гляди, Лена, кого я привел! Старый знакомый! — представил меня Потанин.

Жена капризно сложила в трубочку губы, пожала плечами:

— Не знаю…

— Да ты что, Лена? — удивился Виктор. — Класс наш училищный вспомни. Стрельников это! Сама пятерки по-английскому ему ставила. Теперь забыла, — неподдельно упрекнул ее муж.

— Правда, правда, не помню.

Она по-детски положила голову на плечо.

— Не помню, Виктор. Понимаешь, не помню, — призналась она, и бровь ее насмешливо дрогнула. Может, мне показалось?

Я стоял у дверей, ждал, пока меня опознают, и чувствовал себя каким-то виноватым.

— Ну как же, Лена?! В одной эскадрилье с ним были, — настойчиво помогал ей припомнить Виктор, будто от этого зависело, впустит она в дом или не впустит.

— Постойте, постойте! — вдруг опомнилась Елена Александровна и сделала несколько шагов назад, вроде бы для разгона своим воспоминаниям. — Курсант Стрельников! Вернее, майор, майор! — притворно замахала она руками, — Это тот самый, который не мог вылететь самостоятельно? Как же, как же, вспомнила. Ой, как, товарищ майор, я за вас переживала, беспокоилась!

«Только это и вспомнила? Что ж, спасибо и на этом, — отдалось в сознании. — А у меня от этой встречи волос на затылке зашевелился и ворот у рубашки, который гладил утром, тесным сделался. Не вылетел самостоятельно, товарищ майор, факт обжигающий! Переживала, беспокоилась…»

Повесив на оленьи рога фуражки, надев мягкие войлочные тапочки в косую клеточку, мы прошли в комнату.

— Гость ко времени, я как раз пирог испекла. Накрывай, Виктор, на стол, — приказала жена и легкой походкой удалилась на кухню.

Потанин засуетился, совсем каким-то другим стал, вроде бы от него что-то убавилось. То он бежал на кухню, то возвращался, расставлял стулья, садился за стол. Но, прислушавшись к звону посуды, снова бежал туда и приносил какую-нибудь тарелку.

На столе появилась запотевшая бутылка шампанского, хрустальные фужеры с толстыми гранеными ножками, румяный пирог, тарелки с лепесточками желтого лимона и ломтиками белоглазой колбасы.

Квартира у Потаниных просторная. В промежутках между коврами леденисто сверкают полы. Стены уставлены полированной мебелью со множеством шкафов и шкафчиков. О такой мебели мечтает моя Аля. От двери до самого угла — большой шкаф-стенка. На верхних полках мерцает позолота корешков книг, внизу — фарфор и хрусталь в застекленной горке. Два массивных мягких кресла, между ними — журнальный столик и голубой торшер на тонком стебле. В углу чугунные гири и гантели.

Со стен, со шкафов смотрела Елена Александровна. Ее портреты в золоченых рамках красовались везде. То она смотрела строго, то весело, то кокетливо. «Товарищ преподаватель!»

Виктор, заметив, что я разглядываю портреты жены, сказал:

— Леночка моя любит фотографироваться, а я это дело не особенно уважаю, правда, вот раньше… — Он загадочно улыбнулся, наклонился к шкафу, открыл нижние створки и достал оттуда толстый альбом с медной узорчатой пряжкой. Быстро полистал его и протянул мне пожелтевшую от времени фотокарточку. На ней был изображен пухлощекий, длинноносый мальчуган в большой фуражке со звездой, в широкой, вздувшейся по бокам полинявшей гимнастерке с погонами, в коротких штанишках и босиком.

— Хорош, хорош! Потанин! — произнес я, не скрывая улыбки.

— Девять лет мне было, — в ответ усмехнулся Виктор Иванович. — Вот уж тогда любил в военной форме фотографироваться, детская слабость. Интересно и то, что в деревне пацаны мне и прозвище дали «Витька-полковник».

— Выходит, ты еще с детства карьеристом стал!

— Выходит, — притворно согласился Виктор. — А это вот моя деревня в прошлом! — торжественно показал он рукой на картину, которая висела на стене возле окна. — Тамошний художник маслом писал. Теперь эту деревню не узнать, таких вросших в землю хибарок с соломенными крышами в помине нет давно. Сейчас все из камня, железом крыты. Человек всегда должен хорошо представлять, как жили его деды и прадеды. Любопытно, когда везли эту картину из деревни, в московском аэропорту милиционер у Лены и спрашивает: «Случайно, не из Третьяковки?» «Из Трофимовки», — я отвечаю. — Виктор засмеялся, смолкнув, раскатисто добавил: — Трофимовка моя, деревенька родная! — Поднявшись со стула, он пошел на кухню. — Хватит, Леночка! Давай за стол!

— Вот и всегда так, все ему побыстрей, все как-нибудь! — совсем без злости сердилась жена, разрезая большой душистый пирог.

— Сколько можно тянуть? Садись, Леночка. Все в норме, — сказал Потанин, взял кусок пирога и положил к себе на тарелку.

— Где в норме? Рубашку застегни. Полковник! Носится по стадиону под свист солдат. Господи, глядеть на тебя стыдно. Футболист! — Жена села за стол, подперев лицо белыми колоннами рук.

Виктор виновато посмотрел на жену и снова подцепил на вилку кусок пирога, донес до своей тарелки, но тут же положил на место — там уже лежал точно такой же.

— Что ты, Леночка, без этого нельзя. Пока силы есть, надо носиться. В движении — жизнь. — Виктор послушно застегнул пуговицы у ворота рубашки. Взял бутылку, покрутил ее крепкой рукой за горлышко. Пробка вылетела с легким хлопком. — Стреляет, значит, медали не зря дают, — заметил он, наклоняя бутылку к фужеру. — Давайте за встречу! Приятная встреча, ничего не скажешь! Почаще бы нам всем вместе встречаться! Верно, Лена?

Жена молча кивнула, посмотрела на меня и взяла со стола фужер.

— Вот так в жизни бывает! Разъехались все в разные стороны и… снова вместе! — со вздохом добавил Потанин.

Елена Александровна кокетливо пригубила фужер, сбив с краев тугую шипучую пену, и тихо произнесла:

— Вы уж извините, мне еще надо тетради проверить.

Встала из-за стола, заученным движением поправила прическу и пошла в другую комнату.

— Она у меня теперь детишек английскому языку учит, еще и в Доме офицеров кружок ведет на добровольных началах, как говорится. А грозная… Одно слово — преподаватель. Училищная привычка осталась, — уже шепотом протянул он. — Ты, Сергей, не обращай внимания, закусывай.

— В семье так и должно быть, Моя в этом отношении тоже такая же, тоже рядом с училищем жила.

— И Аля такая же, говоришь? — почему-то обрадовался он.

— А ты как думал?

Виктор поднялся из-за стола и включил телевизор. На экране хоккеисты азартно рубились клюшками на ледяном поле. Захлебываясь от восторга, кричал комментатор. Потанин до минимума убрал громкость и снова сел.

— Слышь, Лена, а Сергей стихи пишет! Тоже, наверное, ты запамятовала? — повернул он голову в сторону открытой двери. — Помнишь, какие поэмы он тебе закатывал?

— Нет, не помню, Виктор, — послышался ее равнодушный голос.

«Неужели и правда не помнит? Притворяется, конечно, притворяется. А зачем ей притворяться? Подумаешь, курсант, товарищ майор, серый летчик, которого выпустить самостоятельно боялись…» Мне очень хотелось, чтобы все по правде было, легче, когда все по-честному. Ну, что из того, что стихи писал ей, а она мне фотокарточку подписывала? Что из того?

— У тебя, значит, один сын? — спросил Потанин.

— Один.

— Это хорошо. И другой будет. А у нас с Леной нет детишек. Думаем из детдома взять. Правда, Лена? Я говорю, из детского дома сына возьмем.

— Возьмем, возьмем! Чего ж нам не взять! — послышалось из другой комнаты.

— Чего ж нам не взять! — повторил Потанин и сразу подобрел то ли от выпитого вина, то ли от каких воспоминаний. — Мой комендант! — добавил он с достоинством.

Я, конечно, понимал: сказать «комендант» — значит не все сказать. Семейные отношения у Потаниных были хорошие, но совсем не такие, как у нас с Алей. В их взаимоотношениях проскальзывало что-то деловое, формальное. Вначале я думал, что ошибаюсь, но дальнейший разговор подтвердил мои мысли.

— Я, Сергей, не обижаюсь, когда она меня одергивает, к порядку, так сказать, приводит, — продолжил Потанин. — Кто, кроме нее, мне подсказать сможет? Я командир, единоначальник. Кто мне посмеет замечание сделать?

— Выходит, тебя в гарнизоне все побаиваются? — осторожно вставил я.

— Ну, положим, не побаиваются, а… — замялся Виктор Иванович. — В общем-то, иногда срываюсь. И… кто под горячую руку попадет…

Я, не удержавшись, засмеялся.

— Ты не фантазируй, пожалуйста… — Лицо у него стало суровым. — Сам знаешь, требуют план, высокую классность. Скорей, скорей… А без хорошей наземной подготовки в воздух летчика не пустишь. Надо время, а времени не хватает. Сколько всяких бумаг сверху спускают! Сделай то, сделай другое. Разве все успеешь сделать, только на чтение бумаг сколько время убьешь. А в памяти как удержать все? Много всякой всячины сейчас напридумывали: нейлоны, перлоны безразмерные. Мне бы вот сутки безразмерные и память электронную, чтобы людей не дергать, план не гнать, идти постепенно — от простого к сложному. Этого еще ученые не придумали, и им нельзя простить такое легкомыслие. А ты вот смеешься, хотя сам комэском был и знаешь. Теперь вот наверх забрался, начнешь в меня бумагами стрелять: принять зачет по инструкции или по Наставлению по производству полетов. А когда его принимать?

— Знаю я, конечно, Виктор, — согласился я.

— Хорошо, что знаешь, — продолжал Потанин. — Встречал я молодых командиров полков, смелых, решительных. Они бесстрашно швыряли летчиков в облака, когда те еще не дозрели до этого. По принципу — от простого к сложному. И прикрывались они своей смелостью, прогрессом в методике. Другие, дескать, командиры косные, реформаторы. А вот они — передовые руководители-производственники! Но ты ведь не пойдешь сдавать экзамен по китайскому языку, если иероглифов не знаешь?

«Я-то не пойду, а ты английский язык сдавал, когда и буквы позабыл», — мысленно упрекнул я Виктора.

— И ради чего они их бросали? — спросил он и сам ответил: — Ради папахи. В небе овчинку увидели. А там папахи, беспечно сбитые набекрень. Слабый ветерок, и… понесло. Когда их летчики не справлялись — они и разводили руками: овчинка-то выделки не стоила. Такие командиры вспыхивали от короткого замыкания и сгорали. Тут, елкина мать…

— Потанин! Потанин! — послышалось из комнаты. — Выбирайте выражения, не на стадионе.

— Видишь, вот, — шепнул он мне и громко сказал жене: — Выражение вполне подходящее. Елка — самое что ни на есть русское слово. — Потанин уже зажегся, а поэтому не мог не привести до конца свои доводы. — Нет, мы люди земные, не в небе нам жить выпало. С землей мы корнями связаны, а с высотой — сердцем. А сердце-то иногда, как на дереве листок, трепыхается, воздух жидок, и глазам сверху непривычно смотреть. Только птицы без компаса летают. У них память предков в крови: из поколения в поколение птицы оставляют своим птенцам мастерство в технике пилотирования и маршруты, по которым сами летали. Наши деды и прадеды оставили нам наказ — беречь Родину. А как — сами должны домыслить. Надо знать больше, чтобы к полету птиц приноровиться. Если в теории ни уха ни рыла — и не лезь в небо, оно тебя по всем статьям проконтролирует и, если не гож, сбросит к чертям собачьим. Земля — вот мудрая советчица пилота, она летать научит и преданным быть обяжет. Сиди и до седьмого пота долби гранит летной науки или… — Виктор Иванович увлекся и грохнул по столу кулаком. Посуда протяжно звякнула.

— Уберите пары, товарищ полковник! — В проеме во весь рост появилась Елена Александровна. — Господи, расходился тульский самовар. Разве посидишь с ним спокойно? Лучше бы поели, пирог ведь остыл, — улыбнулась она.

— Во, видел? — кивнул он мне. — Извини, пожалуйста, Леночка, — смягчился он и вроде бы сам с неба спустился на землю. — Пирожок вкусный-вкусный, мы его еще успеем, — подмигнул мне, но на землю еще не совсем спустился, спросил: — Вот ты, поди, уже моего комэска Яшина в ретрограды зачислил? А зря, торопиться не надо, Сергей. У летчиков, тем более у командиров, обязательно должна быть некоторая доля недоверия к своим знаниям и тем более к знаниям своих подчиненных. Я, к примеру, если не занимаюсь теорией месяц — переживаю сам, а если не буду заниматься год, уверен, что за меня будет переживать вот она, — показал Потанин на жену.

— Часто ты с такими речами перед летчиками выступаешь? — с подковыркой спросил я.

— Так это же оратор, Демосфен! — махнула рукой жена и пошла на кухню.

— А как же мне не выступать? У меня в части еще закавыка — замполита молодого дали. Я. уже говорил тебе. У него одно на уме — полеты и полеты. А людей организовать не может, не умеет. Надо плакаты — ночью сам пишет. Видел, проходили сейчас мимо, — его работа. Спрашиваю: почему радиоузел молчит? На следующий день слышу его голос из репродуктора. И получается, что все это он вершит для меня. Но главное-то не в том, что сделано, а в том, кем сделано и как. Людей на это поднять надо. Тогда они расти начнут, друг к другу потянутся, и узнаешь их в деле лучше. В том ведь суть политической работы. А «Фигаро здесь, Фигаро там» пусть и останется у французов. И англичане так могут. Словом, нет еще опыта у моего боевого заместителя, прибыл-то он с командной должности.

— Ничего, научится, — вставил я.

— Безусловно, жизнь подскажет. Вот недавно у одного летчика жена собралась домой улетать, с мужем повздорила. Тут мой замполит и развел руками. Если бы, скажем, вражеский самолет появился в нашем небе, он бы и глазом не моргнул — верхом на истребитель, и ракета сделала бы свое дело. А тут ракетой не возьмешь. Такие, брат, пироги, — заключил Виктор, глянул на телевизор и насторожился. — Тихо, тихо, — поднял он руку, — неспокойно что-то на аэродроме, — приподнимаясь со стула, сказал он сам себе. — Видишь, движок запустили, — кивнул он на экран, по которому судорожно забегали, заискрились еле заметные линии из серебристых иголок.

— Виктор! Телефон звонит! Не слышишь?!

— Слышу, Леночка, слышу! Я так и знал!

Потанин стремительно рванулся к двери и, перемахнув через порог, схватил трубку:

— Слушаю, Потанин!

И сразу стал поправлять ворот у рубашки, глазами потянулся к вешалке.

— Понял! Иду! Иду! — резко и отрывисто бросил он в трубку. Потом мне: — Посиди, Сергей, я сейчас. Пару на перехват цели подняли. Мы за разговорами и не услышали.

Он быстро пристегнул галстук, сунул кулак в рукав кожаной куртки и так, повесив ее на плечо, выбежал за дверь. По лестнице дробно застучали каблуки. У подъезда уже нетерпеливо рычал его газик.

Елена Александровна, взбивая волосы, вышла из комнаты. Неторопливо отодвинула стул и села напротив, подперев пухлыми нежными пальчиками подбородок. Она сидела прямо и смотрела на меня с откровенным любопытством, как смотрят учителя на новых учеников. Она смутно напоминала все давнее, уже позабытое. Но ее присутствие меня сейчас почему-то тревожило, выворачивало душу наизнанку. Почему? Непонятно. Так бывает непонятно летчику, летящему в облаках, когда его самолет случайно «подболтнуло» и перед глазами неожиданно разбежались стрелки приборов. Тут важно не поддаться ложному чувству, не думать, что ты летишь с креном или вниз головой, срочно взять себя в руки и точно определить свое положение… Положение в пространстве…

Пить захотелось. Сейчас хватануть бы чего-нибудь покрепче.

— А вы в училище женились? — спросила она.

— Да, сразу после вас.

— А кто она?

— Дочь инженера эскадрильи подполковника Васильева. Виктор знал ее. Алей зовут. И вы знать должны.

Елена Александровна немного подумала и тихо ответила:

— Нет, я не знала, не знала.

«Неужели она и правда не помнит про стихи, не помнит, как подписывала мне фотокарточку? Показать бы сейчас ей эту фотокарточку. Но ее Олежка чернилами измалевал, и выбросили давно. А зачем показывать? Пора бы уже сбрасывать с себя всякую тревогу и выходить из непонятного положения…»

— Очень, очень хорошая у меня жена. Прелесть. Умница, — говорю я и чувствую, что увлекаюсь. И хорошо, что увлекаюсь. Я начинаю понимать свое положение в пространстве, вернее, на этом месте за столом, вдалеке от родного дома. — Она закончила педагогический. Литфак. В школе работает. Сын у меня Олежка в третьем классе учится, круглый отличник. — Я подробно рассказываю Елене Александровне о семье, преодолевая в себе какое-то упрямое чувство. И ощущаю, что гляжу я на нее уже новым зрением и все время сравниваю со своей Алей.

Елена Александровна может выразить себя блистательным образом, умеет все взять от дарованной ей внешности. В треугольнике запахнутого цветастого халата у нее видна нежная ложбинка, от которой трудно оторвать глаза. Это необычайно идет ей. А моей Але нравится одежда с глухой защитой. Иногда она надевает мою летную куртку. Говорит, что очень любит носить ее дома, в ней тепленько и кажется, что она со мной в кабине самолета в обнимку сидит. Выдумщица она, моя Аля. Я глядел на подрагивающие большие ресницы, острые похолодевшие глаза Елены Александровны, в которые, как и раньше, было трудно всмотреться, и видел, что отражали они все чужое и далекое. Почему же тогда ее взгляд выворачивал мою душу наизнанку? У Али совсем не такие глаза. Они у нее крупные, добрые, голубые, точно в них растворилось само небо.

«Мужчины и женщины, как половинки, по всему свету разбросаны. Важно, чтобы эти половинки нашли друг друга. А бывает и так, что сходятся не те половинки, вот тогда они и мучаются всю жизнь — всю жизнь подгоняют квадратную крышку к круглой коробке», — в такие рассуждения я иногда пускался, глядя на счастливые и неудачные семьи, живущие в гарнизонах. «Ведь и меня могла прихлопнуть не та крышка…»

«Мой Потанин, мой Потанин», — то и дело пела Елена Александровна, и по углам ее рта ложились отчужденные складки. Это была она и не она. А скорее — не она, той Елены Александровны, «товарища преподавателя», уже давным-давно на белом свете нет.

«Чей же он еще? Конечно, твой… Твой бывший мальчик, сержант, теперь муж, полковник…» Отношения у них стыкованы плотненько, кругленько, точка в точку. И тут ничего не скажешь, свои половинки.

А вот и Потанин на пороге появился. Легок на помине.

— Дверь-то почему не закрыли? — забасил он.

— Забыли, наверное, — не поднимаясь с места, ответила Елена Александровна.

Я сразу почувствовал радостное облегчение. Кончилась моя роль мученика. Теперь мог свободно смотреть в ее белое лицо с тонкими бровями, на ее прозрачные, подрагивающие на каждом слове ноздри.

— Гостя развлекаешь? — спросил он у жены. — У вас ведь есть что вспомнить.

«Лучше уж не вспоминать…» — подумал я.

— Развлекаю, — наконец улыбнулась она, поднялась со стула и с облегчением добавила: — Пирог ешьте, сейчас я вам чай поставлю. — И удалилась на кухню.

— Контрольная цель прошла, — расстегивая галстук, сказал Виктор. — Пару истребителей поднимали. Вовремя и на заданном рубеже перехватили. Вот видишь, какая у меня петрушка получается? Там мой заместитель по летной подготовке, а все самому приходится. Человек он, можно сказать, с гражданскими мыслями. Приказа ждет, В запас уходит. Не то что ему не веришь, но все-таки… помочь надо. Ну что, допьем, чтобы не выдохлось?

Потанин разлил вино по фужерам. Выпили.

— У меня еще одна загвоздка, — продолжил он и взял с тарелки прямо рукой кусок пирога. — Два моих заместителя не любят контрольные полеты. Оба — асы, понимаешь. Один с опытом, другой с лихостью. Однажды послал я их вместе, чтобы друг у друга технику пилотирования проверили. Прилетели, ругаются: у одного — это не так, у другого — то. Помнишь, как в побасенке? Два командира на «спарке». Один докладывает, что находится на четвертом развороте, а другой, из задней кабины, тоже говорит, что находится на четвертом. А руководитель им по радио подсказывает: дескать, разберитесь, вы же на одном самолете летите. Видишь ли, командиры привыкли только на боевом летать… — Потанин неудержимо расхохотался. — Потом я их сам стал проверять. Они-то у меня сразу поняли, с кем и на чем летят… — Виктор сжал кулак и посмотрел на жену, которая стояла у него за спиной.

— Хватит, хватит, — предупредила она, убирая со стола посуду.

Я хотел сказать, что своим примером Потанин лишь подчеркнул, что в части у него нет единой методики обучения. Если один летчик делает так, а другой — по-своему, значит, оба они не знают, как делать правильно, делать, как установлено. Выходит, каждый командир и от подчиненных требует «своей» техники пилотирования, а не единой для всех. Но я не стал говорить Виктору, в этом надо убедиться.

— А вот это помнишь? — спросил Потанин, любовно разглаживая в руках коричневый, из потрескавшейся от времени кожи шлемофон.

— Как же не помнить? — удивился я. — В нем первый раз самостоятельно в воздух поднимался, когда мухоловом был.

— Во, во! Все мы тогда мухоловами были. Храню, храню. Летную службу в нем начинал. Ветеран! В моем личном музее, — задумчиво произнес он и глянул на картину родной деревушки с покосившимися хатками.

Наверное, нет выше и бескорыстнее курсантской дружбы. Но как она меркнет после окончания училища, отступает назад под напором широкого и яркого начала офицерской жизни! И лишь потом, когда споткнешься раз-другой, пускаешься в воспоминания этой дружбы, возвращаешься к ней, ценишь ее, как самую бескорыстную и самоотверженную. О дружбе, о друзьях-товарищах и на многие другие военные темы мы и проговорили с Виктором за полночь. Потом улеглись спать.

Я долго не мог уснуть. Сердце точно попало в восходящий поток. Подбросило его и неведомо куда понесло, душу холодным сквозняком продувало. И всерьез я думал, что покинула меня застенчивость летная и всякая другая, а вот сейчас постеснялся сказать, что у Потанина в части нет единой методики обучения. А он бы не стал церемониться, в глаза правду сказал, на то он и Потанин, а я Стрельников, товарищ майор…

То я вдруг мысленно ставил рядом с собой Елену Александровну, а она рядом не умещалась, тесно ей было со мной.

Случается так вот у молодых летчиков. Взлетит он первый раз в паре ночью. Кругом звезды. Чуть отвлек взгляд от ведущего, так и смешались его бортовые огни со звездами. Крутит летчик головой: где ведущий? И не поймет: кругом звезды. Тогда хватается за самую яркую, сектор газа до упора — и пошел за ней вдогонку. Вот тут и слышит в наушниках: «Куда пошли? Смотрите — справа…» Глянул: ведущий рядом. И чего это я вспомнил? Зачем мыслям слабину дал? Вот как неверно отрегулирован человек! Все забытое вдруг снова всплыло, белой пеной, а всплыло. Зачем? Почему? Да над этим вопросом еще древние греки ломали головы. Не хватало мне еще тут свернуть себе шею.

И я уснул.

3

В летный класс я зашел, чтобы ознакомиться со схемами захода на посадку в системе этого аэродрома. Стены класса от пола до потолка были увешаны схемами и графиками с изображением кудрявых облаков, черных крестиков самолетов, кривых профилей снижения и набора высоты. От окна до окна сталью отливал реактивный двигатель на мощных красных подставках. На заднем столе, придвинутом в угол, я увидел летчика, склонившегося над какими-то учебниками. Заметив меня, он поднялся и представился:

— Лейтенант Прохоров!

«Так вот он каков, этот неудачник!»

— Садитесь, — сказал я, опустившись рядом с ним на стул.

Прохоров сел, машинально сложил учебники и уставился на меня. Он глядел отрешенно, и в то же время в глубине его глаз виделась сухая, цепкая жалость. Наверное, и я так вот еще в училище таращился на инспектора, весь иссякший, исчерпавшийся, будто торопился к своему летному финишу. В этот момент мне хорошо запомнилось лицо лейтенанта: смуглое, с выпуклым лбом и маленькими сердитыми глазами. Воротник шевретовой куртки был ему великоват, и тонкая шея с острым кадыком как-то одиноко торчала из кожаного хомута. Прохоров сутулился, ворот наползал на его длинные волосы и ерошил их, и от этого он походил сейчас на птенца, случайно выпавшего из гнезда. Его вид вызывал во мне чувство сострадания. Не к месту мне сейчас это чувство… Но что поделаешь: наши симпатии чаще отдаются тому, кто напоминает нам самих себя.

— А вы почему не на тренажере? — спросил я.

— Для меня тренажер, товарищ майор… — начал он, вставая со стула.

— Сидите, сидите, — остановил я.

— Для меня, товарищ майор, тренажер, — продолжил он, опускаясь на место, — что мертвому припарки. Притом, я не летаю завтра. Не запланирован. Забыли мою фамилию. Меня-то вы хотите в облаках проверить?

— В облаках-то в облаках. Но, может быть, мы для начала с вами в закрытой кабине слетаем? — поинтересовался я.

— Я не против и под колпаком, как угодно. Формально все это. Мне кажется, дело мое порешенное. Пусть на вертолеты посылают, можно и на дирижабль или лифтером. Командир эскадрильи уже намекал, вроде бы даже рапорт нарисовал. — Прохоров отвернулся к окну и тяжело вздохнул. И во вздохе этом было невысказанное чувство досады, которое и высказать, как я понимал, ему было некому. Ответ такой страшен, с таким настроением не летать, а только на животе ползать. Ударить бы этого Прохорова сейчас по шее, чтобы вернуть к действительности. В рыбный институт ему захотелось? Или в хлопчатобумажный?

— Зря вы так настроились. Давайте слетаем под колпаком, потренируемся. Потом видно будет: в лифтеры или в космонавты? Может, вы летать не хотите?

— Что вы, товарищ майор, да я… — лейтенант замялся, голос его дрогнул, видно было, как он весь напрягся. — Нет, когда я шел в авиацию, прекрасно знал, что у самолетов задней скорости не существует. И в училище у меня все шло хорошо, а тут вот… — Летчик опять сжался до смятения, взгляд его забегал по сторонам, он стыдился своей слабости. По всему было видно, что Прохоров искренен, под искреннего человека подделаться почти невозможно.

— А командир звена с вами летал в облаках? Кто у вас командир звена?

— Капитан Рязанцев. В отпуске он сейчас. Так все равно, командир мой сам еще в облаках с инструкторского сиденья не летает, не подготовлен.

— Ну, ничего, изучайте задание, полетим в закрытой кабине. Я пойду к командиру, он нам разрешит в зону сходить.

— В зону? — почему-то удивился лейтенант.

— Да, сходим в зону, а на посадку зайдем по системе.

— Я готов, товарищ майор, вот у меня конспект, в нем расписано на все случаи жизни. — Лейтенант открыл толстую тетрадь в черном коленкоровом переплете, и его рука поспешно забегала по страницам, на которых цветными карандашами были нарисованы схемы захода самолета на посадку в «слепом полете».

— Хорошо, хорошо, давайте на аэродром, потренируйтесь в кабине, поупражняйтесь в работе с арматурой, особое внимание обратите на порядок и последовательность действий при выводе самолета из непонятных положений, распределение внимания на дублирующие приборы. Только не надо киснуть, нос вешать. Это сейчас главное. Учтите, не у одного у вас так было, подобные случаи в летной практике встречаются.

Мне так и хотелось рассказать Прохорову о своем первом самостоятельном вылете, чтобы успокоить его, не дать укрепиться чувству неуверенности, ощущению неполноценности, слабости. А вдруг не потянет? Нельзя же все сразу выдать авансом. Пока достаточно и фразы, что «не у одного у вас так было». Конечно, это только намек, но и намек инструктора, сказанный вовремя, может успокоить, снять напряжение.

— Понял, товарищ майор, бегу сейчас на аэродром, — оживился Прохоров.

— Постойте, — остановил я лейтенанта. — Тетрадочка вам сейчас нужна будет? Мне бы надо схемы посмотреть.

— Вот эта? — бойко осведомился Прохоров, — Если надо, возьмите, пожалуйста. Эти системы я наизусть знаю, как стишки.

— Хорошо, оставьте, я посмотрю…

У кабинета полковника Потанина стояли два офицера: высокий старший лейтенант в очках-светофильтрах с квадратными стеклами и невысокого роста лейтенант в тупоносых летных ботинках с задранными вверх носками. Я услышал, как лейтенант с понимающей мудростью бывалого мужчины сказал старшему лейтенанту: «Так и режь, Иван, дескать плохая жена, что истребитель, который будет без пилота ночью летать и на чужие аэродромы садиться. Усек? И в бутылку не лезь. Сам знаешь, Потанин…» «A-а, чихал я на все! Прикрывай, Степан!» — махнул рукой старший лейтенант, поочередно протер нога об ногу носки хромовых сапог, показав скошенные каблуки, снял очки и, набычась, постучал в дверь кабинета. Следом за старшим лейтенантом переступил порог и я.

— Товарищ полковник, старший лейтенант Смирнов по вашему приказанию прибыл! — доложил летчик, улыбнулся и сделал еще один вялый шаг к столу. Улыбка шла к его загорелому лицу, шла к его стройной фигуре и летная форма. Смирнов силился стать серьезным, но у него почему-то не получалось — улыбка не слушалась, не сходила с лица.

— Проходи, Сергей Петрович, садись, — плавным выносом руки показал мне Потанин на стул. А сам подошел к двери, прикрыл ее поплотнее, давая этим понять, что разговор будет конфиденциальный. Он снова влился в кресло, подпер подбородок руками, сжатыми в кулаки, и молча глядел на летчика, который стоял перед ним. В открытую форточку с аэродрома доносился раскатистый гул реактивных турбин — техники готовили самолеты к полетам на завтра.

— Очки-светофильтры вы для чего носите? — наконец произнес полковник. — Глаза от стыда, что ли, прячете?

— От солнца, товарищ полковник, — без смущения ответил Смирнов и нехотя сунул очки в брючный карман.

— Так-так, товарищ пилот. — Командир постучал карандашом по столу. — Сейчас Лариса ваша приходила. Значит, ребенка ждете? До каких же пор это будет продолжаться, товарищ старший лейтенант?

— Что — это, товарищ полковник? — неуклюже переступая с ноги на ногу, переспросил летчик.

— Ах, вы не понимаете? — покачал головой Потанин. — А я думал, что вы человек смышленый. До каких пор вы холостяком бегать будете? Когда с Ларисой в загс пойдете?

— Куда торопиться, товарищ полковник? Успею еще. Эта стадия у меня попозже запланирована.

— Что-то стадии у вас шиворот-навыворот планируются. После посадки самолета шасси выпускать собираетесь. Вы давно у Ларисы не были?

— Ровно десять суток, товарищ полковник.

— Десять суток? Не многовато ли? Она далеко живет, что ли? — лукаво прищурился Потанин.

— Недалеко. Все равно времени нет пока, — ответил Смирнов, нижняя губа у него при этом оттопырилась; видно, ему хотелось отвернуться, но он не отворачивался.

— Времени, говорите, нет? Загрузили вас? Понятно, — согласился Виктор Иванович, продолжая испытующе вглядываться в летчика. — А брюки у вас почему так плохо наглажены?

Смирнов насупился, лицо его вроде бы потускнело, он озадаченно опустил глаза, растерянно прошелся руками по бедрам.

— Поглажу, — снова улыбнулся он, но улыбнулся деланно, и такая улыбка совсем не шла к его загорелому и мужественному лицу.

— На это у вас тоже времени не хватило? Так вот, от полетов я вас пока отстраняю, в этой стадии не планирую. Сейчас идите домой, погладьте брюки и марш к Ларисе. В загс ее зовите. Хватит в женихах ходить. Сердцеед! Учтите, подлость в быту, подлость и в воздухе. Все это связано. Уловили?

Полковник взял из большой медной гильзы остро отточенный красный карандаш и нацелился им в плановую таблицу, которая лежала у него на столе.

— Товарищ полковник! — вдруг взмолился старший лейтенант, улыбка на его лице мгновенно исчезла. — Зачем же так несправедливо? После предварительной подготовки поглажу брюки и к Ларисе схожу. И позову ее, хоть куда позову. Долго ли в загс сходить? Дело-то формальное, люблю я ее, давно люблю. Капитально все сделаю.

Карандаш в руке Потанина, будто споткнувшись, упал на стол. Он поднял голову. На лице ни один мускул не дрогнул.

— Что же вы тогда воду мутите? — смягчился полковник. — Давайте расписывайтесь, честь по чести. Мы с замполитом вам квартиру подыщем. Да не забудьте меня на новоселье пригласить. Своим домом теперь заживете.

— Хорошо, товарищ полковник! Не забуду, — согласился летчик, глуповато-рассеянно глянул на меня и, приблизившись к столу, виновато спросил: — А насчет полетов-то как? Оно-то ведь, знаете… — размягченно помялся Смирнов, разводя руками.

— Будете летать. Вы, по-моему, должны в паре с лейтенантом Анохиным на полигоне стрелять по наземным целям? — по-деловому осведомился Потанин и посмотрел в плановую таблицу.

— Так точно, товарищ полковник!

— Анохин, поди, за дверью стоит?

— Барражирует, — снова улыбнулся старший лейтенант. — Ведомый, он и есть ведомый. Куда ему деваться? Ведущего везде прикрывать надо.

— Вот так они везде друг друга и прикрывают, — беззлобно заметил командир, посмотрев в мою сторону. — Закадычные друзья, водой не разольешь. — Потанин произнес эти слова с особым достоинством, видно, он очень хотел, чтобы Смирнов мне понравился, потому что сам ему открыто симпатизировал. Полковник, кашлянув в кулак, как в микрофон, спокойно сказал летчику: — Хорошо, Смирнов, идите. Только о нашем уговоре не забывайте.

— Вовек не забуду, товарищ полковник! — уже совсем веселея лицом, отозвался он и, повернувшись, твердо зашагал по ковру. Дверь закрылась, а за ней, протяжно звякнув, захлопнулась на окне форточка. Стало тихо, даже не слышно, как на улице чирикали воробьи.

«Вот и подогнал Потанин круглую крышку к квадратной коробке… Вот и пусть Смирнов теперь чихает со своим другом», — подумал я и нарушил тишину:

— А не слишком ли ты, Виктор Иванович, этот вопрос упрощенно решил?

Полковник колко глянул на меня, постучал карандашом по столу, как прутиком.

— А как бы ты его решил? Как? Посоветуй!

— Не знаю как, — пожал я плечами. — Но как-то не так. Процедура эта сложная, не знаю, как к ней подступиться. Но думаю, что в таком случае за жабры сразу брать нельзя.

— А я знаю? Сказать-то легко, что не так. А как? Что делать с ним? Конкретно? Помочь молодой паре свить гнездо — тоже наше дело. Молодость я уважаю за то, что этот срок не велик. Будь вечно молодым, но не вечно зеленым. Смирнов — это такой человек, который с большей тщательностью будет подбирать на складе себе шлемофон для полетов, нежели подругу для жизни. Он может жениться и сам не заметить как. В воздухе Смирнов — король, а на земле у него мозги набекрень. Такого приструнить надо, дать возможность подумать, подсказать, наконец. При хороших отношениях с человеком в таких вопросах церемониться нечего. Со Смирновым у нас отношения отменные. Он первый кандидат на командира звена.

— Но силой-то любить не заставишь?

— Заставить нельзя, а научить можно. Если Лариса любит, то и его любить научит. Ручаюсь за это. — Потанин резко поднялся с кресла, подошел к окну и открыл форточку. — Лариса девушка хорошая. В торговом институте учится заочно. Так вот я обойду стороной этот вопрос, не решу его твердо, по-командирски, что она тогда о нас, мужиках, подумает? Все мы, дескать, люди слабые, шаткие и никчемные. Трудно ей с ребенком будет. — Виктор опять сел в кресло, глянул в плановую таблицу и усмехнулся.

— Ладно, посмотрим, — сдался я и, переключившись на другую тему, сказал: — С Прохоровым сейчас разговаривал.

— И что же?

— Планируй меня с ним в закрытой кабине. Начну от простого к сложному — от печки.

— Добро, добро, так еще вернее, — зажегся Потанин и взял карандаш, но прежние мысли, видно, его не покинули, и он продолжил: — Нет, Сережа, не умеют мужчины ценить женской верности и надежности. Природа в нашу сторону здорово распорядилась. Только жаль, что природа приказов писать не умеет. Люби медок, люби и холодок. Хотя и на некоторых женщин управа нужна. Вот и у Прохорова… — вздохнул он и написал в плановую таблицу его фамилию…

Вспомнилось, как в училище Потанин собирал пуговицы. Даже неизвестно, зачем он их собирал. Они у него были разложены по коробочкам, согласно калибру. Над этим его чудачеством мы всегда смеялись. Однако, когда кому-либо из курсантов нужна была пуговица, тот шел к нему на поклон. Потанин никому не отказывал. Доставал из чемодана свои коробочки и спрашивал:

— Какую тебе?

— Вот эту.

— На, бери. Уж такой мелочи для себя припасти не можешь, — обязательно корил он курсанта. — Без Потанина у тебя и штаны бы свалились…

Курсант брал пуговицу, молча и торопливо уходил от старшины. А потом, забывая об этом, вместе со всеми смеялся над чудачеством сержанта.

Сейчас тоже к нему шли люди, только уже не за пуговицами.

4

Перед ужином я зашел в штаб эскадрильи майора Яшина. Встретил меня невысокого роста капитан с круглым румяным лицом, с белыми кудрями, закрывавшими его гладкий выпуклый лоб. Я сразу узнал его — это был тот самый офицер, который на стадионе обмахивал полотенцем вспотевшего Яшина.

— Начальник штаба первой эскадрильи капитан Валиков, — представился он. — Командир с летным составом проводит занятия в классе по практической аэродинамике, летная книжка лейтенанта Прохорова находится в кабинете командира части, — залпом выпалил он.

— Почему вы, товарищ капитан, думаете, что меня интересует только летная книжка лейтенанта Прохорова? — осторожно осведомился я.

— Не первый год в авиации, товарищ майор. Процесс мне знакомый, изучил досконально, — уже по-свойски заговорил капитан. — Когда на летчика приказывают подготовить документацию — предстоит два варианта: повысить или выгнать. Документы — формальность, но и без них нельзя.

— Вот оно как? Мудро! — с подчеркнутым удивлением вымолвил я. — Дайте-ка мне тогда летную книжку своего командира.

Валиков подозрительно глянул на меня, немного замешкался, но тут же приподнялся со стула, открыл шкаф, достал летную книжку, обернутую в такую же желтую бумагу, как и книжка лейтенанта Прохорова, только углы на ней совсем не потерты, и бережно положил передо мною на стол.

— Пожалуйста, вам книжечку, — угловато раскланявшись, произнес он и медленно опустился на стул.

Я перелистал страницы летной книжки до того места, где инструктор оставляет характеристику на курсанта. «Вывозную программу усвоил хорошо. При длительных перерывах в полетах нуждается в дополнительной проверке техники пилотирования. Особенно трудно даются элементы выдерживания направления самолета на взлете… По характеру вспыльчив, самолюбив…»

Стоп, стоп! Такое я уже встречал: вспыльчив, самолюбив. Читал в летной книжке лейтенанта Прохорова… Выходит, коса на камень… У того и другого записано: «Морально устойчив».

Я поднял голову. Передо мной сидел капитан Валиков; наморщив лоб под кудрями, он глядел в упор не мигая.

— Майор Яшин — мой бывший командир звена, — вымолвил он с какой-то особой заинтересованностью, будто решался вопрос не Прохорова, а его самого.

— Ну и что?

— Да так. Яшин уже комэск, а я начальник штаба. Еще повезло, что к Яшину попал. Почти полгода не летал.

— Почему же?

— Было дело, — уклончиво и вроде бы с неохотой отозвался Валиков, но видно было, что ему хотелось сообщить мне что-то важное.

— Какое дело?

— Меня на командный пункт штурманом турнули. Если бы Потанин не заступился, до сих пор торчал бы там в подземелье. Вытянул он меня, правда, вот в начальники штаба.

— Должность вам эта не нравится, что ли?

— Как сказать, летать захочешь — понравится. Все-таки для начальника штаба главное — прошнуровать, пронумеровать и все печатью скрепить. А полеты… Полеты дают христа ради. Мне же больше летать хочется. Прохоров-то зря в бутылку полез. Видите ли, его так учили. Меня тоже учили от ведущего не отрываться; он начал над землей кренделя закладывать, а я, как попугай, повторял за ним — ведущего по шапке, а меня на КП штурманом. И разбираться никто толком не стал. С Прохоровым тоже… Яшин, конечно, человек шумливый, ну и что из того? Пусть кричит, если ему голоса не жалко, а ты делай свое дело. Прохоров на рожон полез. Говорил я ему, советовал. Он свое. Еще бы летал и летал. Молодежь возить в облаках непросто, нервы надо иметь железные. Обещал майор Яшин поставить меня командиром звена, да нет пока должности.

В комнату с шумом вошли майор Яшин, Смирнов и Анохин. Заметив меня, они разом притихли.

Валиков, глянув на летную книжку, которая лежала на столе, осекся. Лицо его вмиг подернулось тревожной тенью.

— Здравия желаю, товарищ майор! — кивнул мне комэск и прошел к голубому шкафчику. — Вот сейчас посмотрим пленку, и станет все ясно, — приговаривал он, извлекая из выдвижного ящичка черную кассету. — Проходи, проходи сюда, ближе к окошку, — махнул командир старшему лейтенанту Смирнову.

Тот приблизился к Яшину, а Анохин застыл у двери.

Комэск сложил пленку пополам и на вытянутых руках протянул к свету.

— Вот и давай навскидку!

— Давайте, давайте, — потоптался на месте Смирнов.

Головы майора и старшего лейтенанта сблизились.

— Видишь зубчики перегрузок? Видишь? Вот они! — тыча в пленку пальцем, возмущался комэск. — Пилотаж как пилотаж!

— Что же это за перегрузки, товарищ майор?! Курам на смех! — упрямо сопротивлялся летчик, не поддаваясь натиску Яшина.

— Что же ты хотел? Пятерку я тебе поставил?

— Я, товарищ майор, вам уже говорил, что хотел, — загадочно пояснил Смирнов. — Что мне ваша пятерка?

— Считай разбор законченным. Закрой дверь с той стороны! — отрубил комэск. — Понятно? Елкина мать!

Смирнов сгоряча свернул непослушную пленку и сунул ее в карман, но она спружинила, выкрутилась змейкой и упала на пол. Летчик подобрал ее и положил на стол.

— Пошли, Стенька, нас здесь не поняли. Нам с тобой еще брюки надо утюжить, — сказал своему другу Смирнов и косо поглядел в мою сторону.

— Пойдем, Иван! — подхватив настроение своего ведущего, заторопился Анохин. Всем видом своим они говорили, что без боя не сдадутся.

Летчики вышли, забыв закрыть за собою дверь.

Я так и не понял, из-за чего у них сыр-бор разгорелся, чем был недоволен Смирнов. Но ясно, что произошел какой-то разлад.

Яшин зло бросил на шкаф фуражку, пригладил пятерней поредевшие волосы и прошел в смежную комнату. Валиков криво усмехнулся одной щекой, закрыл шкаф на ключ и аккуратненько, бочком вышел из-за стола и последовал за командиром.

— Давно этот сыщик здесь? — послышался недовольный голос Яшина из другой комнаты. — В книжках копался?

— Недавно, — полушепотом отозвался начальник штаба. — Вашу летную книжку смотрел.

В проеме двери показался Яшин с деланной улыбкой на лице.

— Моим прошлым заинтересовались? В курином яйце грань ищете? — с раздражением спросил он и поглядел на свою летную книжку. — У меня биография в порядке. Не здесь причину надо искать.

«Видно, Яшин не страдает застенчивостью…» — подумал я.

— Летчик растет в коллективе, и тут от каждого зависит его становление, — сдерживаясь, проговорил я.

— Причина здесь одна, товарищ майор. Рожденный ползать… — цокнул языком комэск. — Резину тянуть нечего. Прохорова надо срочно переводить на работу полегче.

«Опять рожденный ползать… и — баста! Замечательный щит. Объяснение всех наших грехов и ошибок…»

— Зачем же торопиться? А вдруг и не надо списывать? Парень он здоровый. В закрытой кабине летал отлично. Так в его летной книжке записано.

— Колпак, он и есть колпак. — Комэск приблизился ко мне, сел на стул, широко расставил локти. — Я, товарищ майор, очень люблю «Лунную сонату» Бетховена, но только не в своем исполнении, хотя и на пианино балуюсь в свободное время. Мне кажется, что полковник Потанин хочет заставить Прохорова исполнить «Лунную сонату».

— Вы музыкальную школу закончили?

— Нет, не закончил. Выгнали. Сказали, что медведь на ухо наступил, но поздно заметили.

— Правильно сделали, — довольно подтвердил я. — Лучше поздно, чем никогда.

— Нет, именно поздно. Я еще и сейчас продолжаю играть.

— Играйте на здоровье.

— Да, но если я играю плохо — жив остаюсь, инструмент не страдает. А выпускать летчиков в облаках — не игрушечки. Можно все исполнить по-другому… Памятник в миллион рублей, дороже, чем Бетховену, — с напускной небрежностью, в то же время как-то виновато произнес майор.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Не знаю, как таких, как Прохоров, из училища выпускают? — не слушая меня, сказал комэск.

«Забыл, забыл он, видно, что ему написал инструктор в характеристике…»

— Через ворота выпускают, товарищ майор, — огрызнулся я.

Мы замолчали. Яшин то и дело двигал по столу дюралевый макетик самолета. Валиков сидел от меня с правой стороны и чертил на бумаге какие-то каракули, на левой руке указательного пальца висела связка ключей.

В доводах комэска был, конечно, резон, но соглашаться с ним я пока не собирался. У меня ведь тоже был опыт. Всяких летчиков доводилось встречать. Были и такие, которые с трудом овладевали самолетом, но уж потом, когда осваивали его, срастались с ним накрепко, были и талантливые, но…

— В свое время я тоже командовал эскадрильей, — спокойно начал я развивать свои мысли, которые только что роились в голове. — Были у меня пилоты и тугие и с божьей искрой, как говорится. Уходили из авиации иногда и те и другие. Уходили потому, что были людьми равнодушными — для них что летать, что гусей пасти. И лучше, конечно, если они будут гусей пасти. Равнодушные люди для авиации не годятся. Но если человек хочет летать — за это надо побороться, пострадать вместе с ним.

— Даже пострадать? — картинно засомневался начальник штаба и маятником покачался на стуле.

— Подожди, Валиков, не лезь, — сердито оборвал его Яшин.

Капитан внимательно и хитровато глянул в глаза командира и сразу умолк: он, видно, почувствовал, что сбился с прицела. Его круглое лицо покраснело, подрумянилось и напоминало мне сейчас сказочный колобок: я от бабки ушел, я от дедки ушел…

— Надо ли, товарищ майор, за это страдать, надо ли бороться? Демагогия все это, извините за резкость! — Яшин приподнялся и ухватился за крышку стола, словно боясь, как бы не выскочить из самого себя. — Не лучше ли бороться за намеченную программу, — кивнул комэск на стену, где висел план-график. На нем столбиком были выведены фамилии летчиков. Напротив каждой из них намечены упражнения, различные по сложности задачи. — Вон он! Пила-пилой! А Прохоров там, как выбитый зуб! Пустой налет. Что я могу поделать, если он на посадочном курсе телепается, как… цветок в проруби… — Яшин глянул в сторону начальника штаба. Губы у Валикова разлепила одобрительная улыбка.

В серых маленьких глазах комэска виделся недобрый блеск, он говорил спокойно, но спокойствие это ему давалось с трудом, с большим трудом.

«Все мы самолюбивы и вспыльчивы, но умерять себя можем. Можем, когда надо, когда этого требует обстановка. В воздухе мы умеем сдерживаться, оставаться хладнокровными, когда бывает очень и очень трудно. Иначе какие же мы тогда летчики? Тогда бы мы поднимались в небо лишь для того, чтобы катапультироваться…»

Мне хотелось сказать Яшину, что у живого дела всегда есть преимущества перед любыми планами, проектами и прожектами. По спорить с ним было уже бесполезно, он сильно увлекся своими планами, да и чувствовалось, что Яшин привык прислушиваться к собственному голосу. «Пианист… Стучать бы ему на барабане».

— Словом, понял, понял, — бесстрастно остановил я его, торопясь свернуть разговор. — Планируйте меня с Прохоровым, сделаю с ним полет по приборам в закрытой кабине, сходим в зону, зайдем на посадку по системе, поглядим, как он там телепается.

— Пожалуйста, запланируем в зону по системе, командир мне уже говорил, — медленно расставляя слова, согласился Яшин.

— В любом виде можем запланировать, — подтвердил начальник штаба. «Адъютант его превосходительства!»

Мне уже не хотелось разговаривать из-за того, что не давал покоя предстоящий полет с Прохоровым. Я встал из-за стола, надел фуражку.

— Почему же вы сразу не хотите в реальных условиях его проверить? — спросил Яшин.

Валиков замер с полуоткрытым ртом.

— Проверю и в реальных, а что?

— Ничего, бывает, с себя… Ладно… — Яшин криво усмехнулся.

Я вышел за порог и придавил дверь, которую забыли захлопнуть за собой Смирнов с Анохиным.

Разговор с Яшиным не покидал меня весь вечер. Понятно, если человек не хочет летать, палкой его в небо не загонишь. Но если он хочет, горит желанием летать… Да и, в общем, Прохоров уже летал, и летал неплохо. Даже не сравнить с тем, что было когда-то у меня… Но вот Прохоров споткнулся, потерял уверенность. Вывозные, провозные и контрольные полеты с комэском, видно, довели пилота до состояния неопытного велосипедиста, слишком живо представляющего, что сейчас он наедет на столб. Ему еще в уши кричат: «Столб! Столб! Столб!» И он сворачивает в сторону и обязательно налетает на него. Он не боится за жизнь, вся жизнь его в авиации. «Если выгонят, из авиации — кончится и жизнь…» — вот о чем он думает, когда летит с контролирующим на «спарке». Летчику надо думать о полете, а мысли его скручены. Он должен смотреть на приборы и работать, работать с напряжением, но он уже достаточно напряжен от слов, которые слышит в наушниках.

Неуверенность… Ее нельзя искоренить, ее можно только «вытеснить» добрым словом, советом, поддержкой, дружеским участием. Инструктор должен страдать вместе с молодым летчиком. А если инструктор неуверен за летчика? Боится, что он дров наломает? Нет, за Прохорова бояться нечего — он уже летал ночью в простых условиях. Тут у командира эскадрильи было что-то свое. А что? Потанин ведь тоже не торопился рапорт подписывать… Я торопился и ловил себя на том, что тороплюсь. Я был почти уверен в своей правоте. Но уверенность эта была какая-то мстительная, недобрая. А потом и подкрепить свое предположение, избавить его от шаткости, утяжелить пока было нечем. Летное дело пустозвонства не терпит. Надо было доказать. А раз не доказал, думай что хочешь, а на других не замахивайся.

В теплом небе плавились свинцовые комья облаков. Крупные капли дождя черными заклепками пришивали к земле бетонные плиты. Мы с Потаниным долго ехали вдоль взлетно-посадочной полосы. Когда наш «газик» остановился на краю аэродрома, мы вышли из машины. Потанин протянул вперед ладонь, стараясь поймать капли, но дождь уже прекратился. Облака вроде бы загустели и больше уже не двигались, застыв в небесной чаше.

Из небольшого каменного домика с вертушкой на крыше вышел офицер с бумажной трубочкой в руке и заторопился к нам. Он поправил на голове фуражку, легко подергал узкими плечами и представился командиру:

— Начальник метеостанции капитан Роженцев!

— Здравствуйте, товарищ Роженцев, — глядя в небо, кивнул полковник. — Чем порадуете сегодня? — спросил он, протягивая руку. — Какой нижний край облаков?

— Двести девяносто метров нижний край, товарищ полковник! — четко доложил капитан.

— Сколько-сколько?

— Двести девяносто, товарищ полковник, — уже сникшим голосом повторил метеоролог.

— Может, двести девяносто один или двести девяносто два? — с явной подначкой спросил Потанин. — Что вы их, аршином мерили?

— Приборами мерили, товарищ полковник.

— А вы запишите триста, так и в штаб доложите, — резко заявил Виктор Иванович.

— Я, товарищ полковник, запишу и доложу столько, сколько есть на самом деле, — ответил он.

— Что же мы, Роженцев, из-за десяти метров рядиться будем? — еще строже сказал командир. — Ответственности боитесь? Мне надо триста. А там вон, видите, — указал Потанин рукой, — все триста пятьдесят будет.

— Зачем рядиться? И ничего я не боюсь, — упрямо сопротивлялся капитан. — Я, как и вы, товарищ полковник, должен верить приборам. — Роженцев смотрел на Потанина, стараясь не утратить в своих глазах самостоятельности и решимости.

— Добро, пишите, докладывайте, — махнул полковник рукой. И, нахмурившись, пошел к машине. — Поехали на СКП, — приказал он водителю.

Потанин долго молчал, глядел в ветровое стекло и хмурился. Потом, повернувшись ко мне вполоборота, сказал:

— Метеорологу тут ничего не стоило записать и триста метров. Повышенный минимум. Мне нужна такая облачность. Десять метров для истребителя — раз плюнуть, проткнул и не заметил. Да и выпусти Роженцев свой метеорологический шарик там, на подходе, — все триста пятьдесят будет. Облака-то, они неровные: выше — ниже. А вот запишет он двести девяносто — и все, такой край в рамки не укладывается: ни повышенный, ни пониженный минимум. Выпустишь летчика, которому надо не ниже триста, что случится — крючок, ты же за него первый зацепишься.

— Не зацеплюсь, — предупредил я Виктора Ивановича. — Такая канитель мне хорошо знакома.

— Хорошо, если понимаешь… Летать-то мы будем, отберем посильнее летчиков… Формально-то капитан прав, но только формально. Неприятно, когда человек малейшую ответственность на себя взять боится. Вот благодарности, подарки, грамоты — тут все горазды… Берут, не стесняются…

«Газик» резко тряхнуло, сзади загромыхали какие-то инструменты. Полковник качнул корпусом и, повернувшись к шоферу, сердито сказал:

— Что, машину водить разучились?

— Да нет, товарищ полковник, — резво ответил солдат, хватаясь за черный набалдашник рычага переключения скоростей. «Газик» сбавил ход и уже двигался с осторожностью человека, идущего впотьмах по раскисшей от дождя дороге. Солдат молча наблюдал за командиром в узкое зеркальце, укрепленное над передним стеклом.

— Мне кажется, Виктор Иванович, если бы ты поговорил с капитаном подобрее, поласковее, что ли, он взял бы на себя твою облачность с ответственностью. Он все-таки начальник погоды и тут хочет говорить с тобою на равных.

— Если на аэродроме все будут говорить на равных, то спросить будет не с кого. Дело, Сергей Петрович, в другом, я-то знаю. Раньше мы с Роженцевым работали сбалансированно. Потом разошлись. Он в академию попросился.

— Так у него вроде бы на груди уже «поплавок» привинчен, — заметил я.

— Вот именно, один прикручен, так он другой хочет. Мало ему одной академии. Высох уже от учебы. Что она ему, эта академия, ума прибавит? С женой у него нелады. Заучился. — Потанин протер ладонью переднее стекло машины. — Везде проблемы. Мне-то не жалко, пусть учится, лишь бы на работе не отражалось. Но… Наука эта, метеорология, сам знаешь, цельнотянутая, — задумчиво произнес он и, положив руку на баранку, сказал водителю: — Стоп, дальше мы до СКП пешком дойдем.

Мы вылезли из машины и направились на стартово-командный пункт, возле которого уже стояли вспомогательные машины и бегали люди, как в старом немом кинофильме.

— Перед составлением перспективного летного плана на год, — опять продолжил полковник, — чтобы иметь примерные варианты простых и сложных дней и ночей, я проанализировал синоптические карты за три прошедших года. Ночами сидел. Вывел, что называется, оптимальные варианты. И что ты думаешь, погода нет-нет да и своими картами, совсем из другой колоды, небо кроет. Поди угадай ее… А Роженцев еще и на принцип пошел: попробуйте, дескать, без меня. Нет, когда человек ни за что не хочет отвечать, с таким работать просто невозможно. Был у меня один техник самолета, так тот однажды попытался свалить с себя ответственность за отказ агрегата. «Я тут ни при чем, говорит, вышел из строя агрегат, на котором стоит заводская пломба…» Формально он тоже прав. Но только формально. Равнодушие везде опасно, а в нашем летном деле равнодушие — подлость. Еще более опасным становится равнодушие, когда заражает человека, облеченного ответственностью.

— Что же ты, агитируешь за повальное срывание заводских пломб? — вставил я осторожно.

— Нет, за такое я не агитирую. Если, скажем, выйдет из строя электрическая бритва или утюг — неси в гарантийную мастерскую, а что касается самолета, тут уж хочешь срывай, хочешь не срывай, а с неисправным агрегатом машину в воздух не пускай. Я вполне доверяю труду рабочих и инженеров, но и они могут где-то недосмотреть… А того техника я отправил на склад горюче-смазочных материалов, пусть керосин выдает. Во-о-он туда, — указал полковник в сторону сопки, возле которой в неподвижном сплетении веток деревьев отливали серебром две пузатые цилиндрические цистерны. — На пушечный выстрел от самолетной стоянки, — добавил он и смял в кулаке непочатую папиросу.

Не доходя до СКП, мы остановились. Возле нас притормозила и машина, которая шла следом.

— Ну что, Сергей Петрович, как видишь, погодка для тебя не получилась. Простые условия тебе нужны. Можем, конечно, переиграть табличку.

— Да нет, командир, нарушать лучше не будем. Договорились с летчиком, он тоже ведь начеку, что может подумать? Поеду сейчас в штаб, потом в гарнизон.

— Давай садись в машину и кати, — махнул рукой Потанин и крупно зашагал к стартово-командному пункту.

На горизонте плотная синева лежала в провалах темных облаков. Небо пахло дождем.

Я встретил лейтенанта Прохорова возле штаба в курилке, он сидел вместе с летчиками, которые ждали автобус, чтобы ехать на аэродром. Увидев меня, Прохоров встал.

— Здравия желаю, товарищ майор! — торопливо приставив руку к фуражке, поприветствовал лейтенант. — Не везет мне. Теперь вот погода… Жди, пока черт в голубой цвет небо перекрасит.

— Ничего, успеем, тише едешь — дальше будешь, — успокоил я лейтенанта.

Подошел майор Яшин. Молча протянул мне руку. И, небрежно бросив в рот папиросу, погонял ее из одного угла в другой, сказал:

— Думаю, товарищ майор, Прохорова дежурным по полетам задействовать, вы с ним все равно летать не будете. — И зажег спичку.

— Не следует его дежурным назначать, — посоветовал я, — пусть лучше к полетам готовится.

Спичка у комэска догорела и обожгла пальцы. Яшин потряс кистью руки, поморщился, но ничего не ответил. Он повернулся к Прохорову, бросил спичку и сказал:

— Передайте тогда капитану Валикову, чтобы в наряд подыскал другого офицера.

Я сел в машину и поехал в гарнизон по глинистой, раскатанной тягачами дороге. Подъезжая к Дому офицеров, я увидел Елену Александровну. Она стояла с зонтиком в руках возле большой клумбы, на которой горделиво высились на крепких ногах величавые георгины. Видимо, узнала «командирский газик». Подняла руку. Водитель притормозил машину.

— Здравствуйте, Елена Александровна! — вылезая из кабины, поклонился я.

— Здравствуйте, Сергей Петрович! — бодро ответила она. — А мой Потанин где?

— На аэродроме.

— Вы в гостиницу?

— Да.

— Володя, поезжай, мы с майором пешком дойдем! — приказала она шоферу. — Проводите меня, Сергей Петрович.

Солдат резко захлопнул дверцу машины, замок ее чмокнул коротко и плотно. «Газик» рванулся с места, метнув из-под колес ошметки грязи.

Елена Александровна взяла меня под руку. Мы пошли между рядами домов по главной улице гарнизона.

— Знаете, Сергей Петрович, я вспомнила вас, — вдруг сказала она. — Вы тогда худым таким были и застенчивым. И все вы были очень похожими друг на друга трогательной готовностью к клятвам, заверениям в вечной любви. — Она улыбнулась. — Смешные все… Как мой Потанин говорит, салажата. Помню, как я вам фотокарточку подписывала. Что сейчас вспоминать об этом, Сергей Петрович? Зачем? У меня есть такое правило: не возвращаться в прошлое. И вам не следует это делать. Правда?

— Правда, — поспешно согласился я и подумал, что она и меня быстро поставила на свое место. Сразу как-то понятнее стали наши отношения. И лицо Елены Александровны уже не казалось таким строгим и надменным, исчезли куда-то ее холодно-предостерегающая плавность, величие. Она мягко посмотрела мне в глаза и быстро перескочила на другую тему.

— Вы, значит, в большом городе устроились? — спросила она, вроде бы интересуясь мной, но вопрос тут же перенацелила: — А мы вот с Потаниным все время в глуши. Привыкла уже. Первое время трудно было, страшно хотелось уехать на запад, в большой город. Да жалко вот Потанина своего бросать. Как он без меня? Он ведь меня слушается… — на полном серьезе заключила Елена Александровна.

Она замолчала, но слова эти будто у нее на губах застыли. Из-за леса донеслись громовые раскаты, они с сухим треском рассыпались по окрестности. Елена Александровна сжала губы и посмотрела в небо. Трудно было понять: то ли она гордилась, что Потанин ее слушается, то ли она сейчас испытывала муки за свою откровенность.

— Мой Потанин в тучи пошел, — тихо произнесла она. И в эти слова Елена Александровна вкладывала какой-то свой очень значительный смысл. Нет, муки за свою откровенность она не испытывала. Для нее не существовало отвлеченных понятий, она была переполнена реальными заботами, конкретными ощущениями. И я подумал, что если моя Аля хотела сидеть со мной в кабине одного самолета, то Елена Александровна мысленно шла где-то рядом с мужем и совсем в другой роли.

Легкий ветерок зашевелил деревья. В воздухе закружился тополиный пух. Мудрый тополь, заботясь о потомстве, разбрасывал свои семена по всему белому свету.

Мы подошли к дому, у подъезда которого стоял красный грибок с детской песочницей. Таким коротким оказался наш путь. Елена Александровна протянула мне руку:

— Заходите, Сергей Петрович, очень рада буду!

А ведь она стала еще лучше, будто эти годы сделали ее лицо законченным, дорисовали тайные черточки ее красоты. В прямом открытом взгляде виделся ум, мягкая сила и независимость. «Он ведь меня слушается…»

— Обязательно зайду, Елена Александровна, — ответил я и отпустил ее холодную руку.

Елена Александровна коротко, вприщур взглянула на меня, медленно повернулась и поплыла к подъезду. И не оглянулась ни разу. А зачем ей оглядываться?

Я шел в гостиницу и думал про свою Алю. Почему-то казалось, что сейчас я любил ее еще сильнее, чем всегда. «Природа приказов писать не умеет», — вспомнил я слова Потанина. Но природа ищет равновесия и стремится к нему. А это и есть приказ.

Мне-то вот тут рядом с Еленой Александровной давным-давно и искать нечего. Какое уж тут равновесие? В сущности, я ничего и не искал. Просто память взбунтовалась, наверное, хотелось ощутить то дурацкое волнение, которое я испытывал когда-то при виде этой женщины. Но того волнения уже нет, потому что нет уже той женщины. Да и не будет теперь у меня в жизни таких волнений и переживаний, какие были в первой любви, перед первым самостоятельным вылетом. «Первое» уже было. И не надо ни повторений, ни перемен. У меня осталось великое человеческое право: за других волноваться.

5

Лейтенант Прохоров стоял у «спарки» и мял в руках кожаный шлемофон. На руке у него на тонкой веревочке болтался черный мешочек с кислородной маской — с такими мешочками мы когда-то бегали в школу, в них сдавали галоши в раздевалку. Когда самолет заправили сжатым воздухом и от него отъехала полосатая машина с баллонами-торпедами, я бодро сказал:

— Вот видите, Юрий Васильевич, и нам о вами повезло, небо черт в голубой цвет перекрасил, в аккурат нам погоду в масть подстроил.

Прохоров застенчиво улыбнулся.

— Полетели…

Грозясь скрытой силищей, басовито заворчала турбина. Чувствую, как ее гул заполняет энергией каждую мою клеточку, аж щекотно внутри: давно не летал. И вот наша машина с двумя кабинами уже бежит по бетонной полосе, набирая скорость. Быстрее и быстрее. Бег слегка приостанавливается. Нос самолета глядит в небо. Аэродром — за спиной. Мы — в воздухе. Кабина сразу становится широкой, просторной: прижимаюсь!

— Закрывайтесь шторкой, — приказываю по радио летчику и беру в руки управление.

Лейтенант выполняет команду. Передняя кабина запахивается кремовым полотном. Теперь я не вижу летчика, а он не видит ни меня, ни неба, ни земли.

— Готов! — докладывает.

— Берите управление.

Передаю самолет из рук в руки. Перед глазами Прохорова сейчас только чашечки приборов с умными стрелочками — его надежными помощниками. Их много. «Они должны быть там, где должны быть». Стрелочки слушаются летчика, подчиняются его желаниям. Но они умны настолько, насколько понимает их доклады пилот. По ним он, вне видимости земли, строит образ полета, его рисунок. Приборы ему точно докладывают об изменении положения самолета в пространстве. Насколько своевременно летчик среагирует на отклонение стрелочек, и будет зависеть его движение вперед. «Курс… высота… скорость… контроль за работой двигателя…» Потерять что-то одно из виду — значит, потерять все…

Самолет идет ровно, устойчиво. Приходим в зону полетов по приборам. Создаю «непонятные положения». Резко ввожу истребитель в вираж, потом в боевой разворот — разбрасываю показания стрелок так, чтобы летчик потерял их все разом, но и разом нашел. Самолет падает, по до земли еще далеко. Прохоров обязан тут же восстановить прежний образ полета. Моя помощь летчику заключается лишь в том, чтобы утерпеть и не вмешаться в управление, не вмешаться в борьбу, которую он сейчас ведет на пределе своих собственных физических и духовных сил. С такими обстоятельствами он может встретиться один на один. Не условно! И тогда…

Прохоров четкими движениями рулей выводит «спарку» из крена и ставит крохотный «самолетик» авиагоризонта на нужную отметку.

Создаю положение еще непонятнее. Кручу полубочку и веду самолет со снижением. Вижу, как стрелки приборов мечутся по циферблатам.

— Выводите! — командую летчику.

Прохоров снова ставит истребитель в горизонт, и так ловко и проворно, будто я показываю ему детские фокусы, а он их быстро разгадывает.

Отключаю авиагоризонт. Пусть сам увидит «отказ» прибора, и важно, как он будет действовать без него.

— Отказал авиагоризонт, — слышу голос Прохорова по радио, — перехожу на дублирующий.

«Перехожу…» Он сразу же перешел к пилотированию самолета по «шарику и стрелочке». Самолет даже не почувствовал этот переход — не дрогнул, не откликнулся, не закапризничал. «И тут его не купишь! Молодец, Прохоров!»

Мне показалось, что этот летчик всю жизнь только и занимался тем, что выводил самолет из сложных и непонятных положений, разгадывал головоломки с отключенными приборами. И теперь я был уверен, что если он случайно «завалится» в облаках, то выйдет из создавшейся ситуации не случайно.

— Открывайтесь, — говорю. — На аэродром пошли.

Кремовый «сачок» отпрыгнул назад, в полукруглой рамке фонаря кабины появилась голова пилота, а впереди него вспыхнуло от солнышка лучистое стеклышко прицела.

…После посадки Прохоров зарулил самолет на стоянку. Подбежал техник и подпер «спарку» приставной лестницей. Открыл фонарь. Приветливо кивнул летчику и покосил на меня взглядом. Я ступил на бетонные плиты, от которых тянуло теплом. За мной спустился по стремянке лейтенант Прохоров. Распаренный, на верхней губе — прозрачный бисер. Прикладывает руку к виску:

— Товарищ майор, разрешите получить замечания?

Ладонь держит на большом угле атаки. На скрюченных, липких пальцах отпечатались насечки от ребристой ручки управления.

— Жарко? — спрашиваю.

— Солнышко палит, — отвечает он и трет руки, будто от холода. «Забыл, что весь полет просидел под кремовым колпаком. На солнышко кивает».

Мне очень хотелось осмотреть шторки в его кабине. Может, они были неисправны, там есть какая-нибудь щелочка, и летчик подглядывал за линией горизонта? Проверять, конечно, я не стал. К чему такое недоверие? Сказал откровенно:

— Если таким же манером будете летать в облаках — дело у вас пойдет.

Глаза у Прохорова потеплели, ожесточенность во взгляде исчезла. Он расслабил ноги в коленях.

— Почему же вы с Яшиным плохо в облаках летали?

Прохоров потоптался на месте, снова напряг ноги, поморщился.

— Длинная история, товарищ майор, — нехотя ответил он.

— Хотя бы коротко расскажите.

— Давно еще, — начал лейтенант, — Яшин проверял готовность летчиков к полетам. Всем задавал вопросы как вопросы, а мне: «Отказало радио. Ваши действия?» «Отказал авиагоризонт. Ваши действия?» «Отказал прибор скорости. Ваши действия?» Я отвечал-отвечал, а потом и говорю ему: «Что-то у меня, товарищ майор, все отказывает и отказывает? Техника у нас такая надежная… Страшно даже». А он мне и говорит: «Вы, наверное, авиацию с кооперацией перепутали? Если страшно, нечего и в самолет садиться…» Зло тут меня взяло, я его тоже спрашиваю: «А вы сами не перепутали?» Тогда Яшин меня и отстранил от полетов… Потом, когда приступили к полетам в облаках, — торопливо продолжал Прохоров, — вообще… Однажды на посадочном курсе, над дальней приводной радиостанцией, Яшин по радио начал объяснять, что надо делать одновременно: отжимать ручку, выпускать посадочные щитки и подворачивать самолет на ближний привод. А я ему отвечаю, что не успеваю все одновременно, нас учили выполнять все по очереди. А он мне: «Если не успеваете, чего же в облака лезете?» И после этого в воздухе на «спарке» все время сам за управление держится…

— Чего же вы командиру об этом не доложили?

— Какому командиру? — переспросил летчик.

— Командиру полка, Потанину.

Прохоров криво усмехнулся, лицо его стало каким-то дерзким, неумолимым.

— Что вы, товарищ майор? Потанин за Яшина горой стоит. Лучшая эскадрилья. Такое ему рассказать?! — Летчик помотал головой.

К нашему двухштурвальному самолету подкатил командирский «газик». Из кабины высунулась кудрявая голова шофера Володи:

— Товарищ майор, вас полковник Потанин просит!

— Хорошо, готовьтесь к полету в облаках, — сказал я Прохорову, закругляя разговор. Хотя видел, что летчик хотел мне рассказать еще что-то важное и существенное, что ему помешало и мешает теперь. Но рядом стоял «газик».

Мы подъехали к СКП. Потанин открыл дверцу машины.

— Ну, как у тебя с Прохоровым? Слетал? Докладывай свои впечатления.

— Не знаю, Виктор Иванович, но полет с Прохоровым мне понравился. Из сложных положений самолет выводит отменно. Не теряется и при отключении основных приборов. Это очень важно. Да и вообще… — пожал я плечами. Вспоминая полет, я как-то не находил слов, чтобы дать ему верную оценку, выразить свое восхищение. — Должен он в облаках летать, справится он.

— Должен, да вот не летает, не справляется, — строго осадил меня командир. — Не торопись. Выждать малость надо, инспектор. Прохоров пока еще в себя не пришел. Об этом потом, потом…

«Темнит он что-то…»

— Полетим на полигон. Посмотрим, как пилоты по наземным целям стреляют. Вон уже вертолет под парами стоит.

После полета и разговора с Прохоровым мои предположения вроде бы укреплялись. А вот Потанин чего-то темнит. Яшин боится выпускать летчика самостоятельно в облаках, и Потанин тоже не торопится. Мог бы ведь сам проверить и сделать выводы. А он почему-то не проверяет. Почему?

Вертолет огрызнулся, чихнул, отрыгнув синие кольца дыма из патрубков, и загрохотал, затрясся железными боками, лихо замахал лопастями-саблями, закачался, передавая тяжесть с ноги на ногу. Над головой от несущего винта образовалась дисковая сеточка, она повисла топкой круглой паутинкой и казалась какой-то нереальной, выдуманной.

Лопасти засвистели и, набравшись силы, рванули машину кверху. Ветер от винта развернул спинами стоящих вокруг людей, и они, пригнувшись, бросились врассыпную. Вертолет, наклонив вперед лобастую голову, набычась, пошел к горизонту, медленно ввинчиваясь в небо. В кружочках иллюминаторов замелькали макушки деревьев, которые проходили совсем рядом, и слева и справа, они карабкались по отлогим и крутым склонам сопок. Внизу деревья росли плотно, теснились, обхватывая друг друга пушистыми кронами, и чем выше они забирались на сопки, тем их становилось все меньше и меньше. На вершины взбирались немногие, самые сильные и мощные, которые могли устоять против шквальных ветров и слепящей пурги. В отсеке стоял такой грохот, будто нас посадили в огромную железную бочку и всю дорогу дубасили по ней деревянной палкой. Потанин молчал, но и я не отважился перекричать этот грохот. Мы долго петляли по распадкам, а потом, обогнув рыжий скалистый увал, вертолет немного подскочил вверх, и за редкой еловой гребенкой я увидел расчерченные на земле мишени. Полигон! Машина чуть приостановилась, лопасти захлопали глухо и перешли на мягкий шепот. Вертолет повис над землей и устало, словно выдыхаясь, начал снижаться. Ниже и ниже. Осторожно нащупал колесами дрожащую от воздушной волны траву, раздул ее по сторонам и придавил резиновыми ногами. Мотор затих, лопасти угомонились и тяжелыми стеблями прогнулись к земле.

Мы сели возле избушки о застекленной верандой, выпирающей из-под задранной назад косой крыши. Вокруг нее — копья антенн, сети проводов и расчалок. По деревянной гремящей лестнице, выбивая чечетку, быстро спустился небольшого роста, коренастый, с розовым блестящим лицом офицер. Руководитель стрельб. Я узнал его сразу.

— У вас все готово, товарищ Яшин? — спросил Потанин, не дожидаясь официального доклада.

— Так точно, товарищ командир! — бодро ответил майор.

— Связь с аэродромом есть?

— Связь в полном порядке, товарищ полковник! — бойко отчеканил выросший из кустов сержант с приветливо-лукавой физиономией.

Я долго стоял, оглохший от вертолетного грохота. Земля усыпана фиолетовыми бусами голубицы. Ягоды смотрят на меня со всех сторон птичьими глазками. И такие крупные, блестящие от сока. Бери их голыми руками! Пахло вареньем, горячей хвоей, пчелами, которые эскадрильями кружились над этим лесным лакомством. Вот бы сейчас сюда десантом Алю с сыном высадить!

Поодаль шелестит маленькая речушка, шлепается о береговые переплески. Скорыми струями мчится она по камням, то внезапно скручиваясь в упругий зеленый жгут, то делая замысловатую петлю, и прячется в зарослях. Над пей, глядясь в рябую воду, родственно сомкнули свои ветви нежные березки, дикий кедрач и мягкие осины. Возле деревьев развалистыми кустами прилег таинственный, сказочный папоротник — любимое кушанье дальневосточников.

— Жарко! — говорит Потанин, глядит на речку и колотит себя руками по груди. — Давай напьемся. Водичка здесь целебная, на таежных корнях настояна.

Он изгибается, прирастает к земле так, что сам становится похожим на кедровый корень. Зачерпывая воду в пригоршни, он пьет с наслаждением.

Вода действительно вкусная, за уши не оттянешь, после нее долго не захочется пить из-под крана.

— Эх, искупаться бы сейчас. Да жаль, что здесь воробью по колено, — искренне сожалеет Виктор Иванович. — Может, разуемся да пошлепаем босыми ногами по каменистому донышку, как бывало в деревне? В моей Трофимовне тоже такая же мелкая с перекатами речушка. — От ледяной воды губы у Виктора стали ярко-красными и припухли малость.

У меня над головой вспорхнула птица, стряхнула горсть искорок и звонко пропела, точно доказывая нам, что лесная голытьба всегда начеку. Птицы заголосили вокруг, и казалось, что. лес закачался от их песен.

Мы взобрались на веранду. Оттуда были видны вычерченные и обозначенные пожелтевшей известкой круги, в центре которых — силуэты самолетов, танков, автомобилей, зурсов.

Сидим на крепко сколоченных из березы табуретках возле столика с покатой крышкой.

Каждый глядит в ту сторону, откуда должны заходить истребители на цели.

— Разрешите узнать, товарищ майор, — пододвигаясь ко мне вместе с табуреткой, обращается Яшин. — Как полет с Прохоровым прошел? Какое у вас о нем впечатление?

— Хорошее впечатление. Думаю, что он вполне сможет летать в облаках, — отвечаю я твердо, даже сам удивляюсь своей твердости.

Яшин немного помолчал, точно взвешивая мои слова, их значение, и сказал:

— Может быть, и так, но по-моему… — Он замотал головой, побарабанил носком ботинка по полу.

— Что там «по-моему, по-моему», — жестко оборвал его командир. — Скажу я вам, оба вы торопитесь, как голые в баню. А вы, Яшин, вообще хотите отмахнуться. И нечего тут выражаться загадками.

«Потанин за Яшина горой стоит», — вспомнил я слова Прохорова.

Яшин нахмурился, разглаживая морщины, набежавшие на широкий с клиньями залысин лоб. Ему хотелось порассуждать об этом, но, глянув на Потанина, а потом рикошетом на меня, он не решился. Чуть помолчав, он с каким-то мстительным удовольствием заметил:

— Что же вы сами, товарищ полковник, не летите с Прохоровым? Сколько можно с этим делом тянуть? — На последней фразе голос Яшина осел, будто отсырел разом.

Потанин аж вскочил с места. Его фуражка чуть ли не уперлась в низкий, скошенный назад потолок.

— Будто не знаете, Яшин? Елкина мать! — Полковник покачал головой и, обращаясь ко мне, спросил: — Помнишь, я тебе рассказывал, как от одного летчика хотела жена сбежать? Так это от Прохорова. Яшин уже забыл об этом. Напомню заодно и ему. Прохоров тогда но части дежурил. А накануне с женой поссорился. После дежурства пришел домой, а жены нет. На вешалке ее старое платье висит, на нем записка булавкой приколота: «Прощай, Юра, уехала к маме. Навсегда… — Люда». Вот тебе и Люда-блюдо! Замполит встретил Прохорова в гарнизоне пьяным, как говорят плотники, в доску. И руками развел. «Как это уехала? — спрашивает. — Что это еще за лягушка-путешественница?» «Хватит распаляться, — тороплю я замполита, — садись в машину и поезжай в аэропорт. Самолет через час улетает. Вези ее прямо ко мне! Сопротивляться будет — милицию вызови».

Перехватил ой эту Люду, привез ко мне домой. Как видишь, перехваты у нас не только в воздухе бывают.

— Знакомо мне и такое, — подтвердил я.

— Ясное дело, везде такое бывает, — продолжил полковник. — Так вот я ее и спрашиваю: «Как же так, Людмила, ты ведь жена летчика?!» «Попугать я его хотела, — отвечает. — Он из-за своих железных самолетов и про меня забывать стал. Мы же, Виктор Иванович, любим друг друга…» У влюбленных все без репетиции идет, у них свои дурацкие тренажеры. Молодость резка и брыклива. Жену мы вернули, а вот его… Кто знает? После всех этих сумятиц пускать летчика в облака — уж извини… Об этом случае я, правда, в штаб не докладывал. Да и тебе говорить не хотелось, сейчас-то вижу, что ты им всерьез заинтересовался. Так ведь доложишь в штаб. Чепе! Начнут парня по кабинетам таскать, потом медики на стуле крутить: вдох-выдох. Закрутят, выдохнется парень. Не только летать, но и служить туго будет. Пусть, думаю, отстоится, потом слетаю с ним, проверю. Как раз я тогда детский садик принимал у строителей, думаю, приму, тогда и за него возьмусь.

— Переводить Прохорова надо, — вставил Яшин. — Он у меня в эскадрилье для «вала».

— Вот вы уперлись: переводить-переводить. Помните, как не хотели к себе в эскадрилью капитана Валикова брать? А теперь?

— То ж Валиков! — не без гордости заметил комэск.

«Адъютант его превосходительства! Нет, Прохоров, видно, человек не такой, как Валиков. Он в беде не закричит. Постыдится о своем горе другим поведать».

— Валиков, конечно, не такой. Прохоров мужик натуристый, — подтвердил мою мысль Потанин. — После ссоры прибегает ко мне и требует: «Отдайте жену… Вы не имеете права держать ее у себя. Это вам не солдат…» Понял, командиру говорит! А Валиков такое не скажет. Я видел, Яшин, как вы с его женой в ДОСа танцевали, а он глядел и подхихикивал… — Виктор Иванович подмигнул мне заговорщицки.

— Вы, товарищ полковник, окажете такое… — устыдился Яшин. Взял из коробки, лежащей на столе, папиросу, помял ее в непослушных пальцах и дунул в гильзу. Тонкая бумага лопнула, золотистые крошки табака посыпались на пол.

Потанин задавил в глиняной пепельнице окурок. Повернулся. Протяжно скрипнули рассохшиеся половицы под его тяжелыми ногами. Подошел к тесовой стене, на которой висела синоптическая карта, исчерченная линиями изобар, напоминающими стрелковые мишени. На секунду застыл возле нее, потом, повернувшись, задумчиво произнес:

— Вы, Яшин, не обижайтесь. Танцуйте себе на здоровье. Шучу. Прохоров, конечно, норовистый. Жены-то просто так от мужей не убегают, они характер мужика понимают. А мы с тобой пока не разобрались. Вот почему я и рапорт ваш на Прохорова под сукно положил. Видите, вот циклон, — показал Виктор Иванович на карту. — По краям штормы, а в центре хорошая погода. Поди доберись до центра, тогда и принимай решение: садиться или дальше лететь.

— Мне, товарищ полковник, все равно непонятно ваше выжидание, — парировал Яшин. — Главный козырь летчика — его исполнительность. А Прохоров… — Комэск чиркнул о коробок горелой спичкой.

— Мы с вами, комэск, не в подкидного дурака играем. Исполнительность — черта хорошая, не спорю. Но надо во всем разобраться, выждать, пока штормы пройдут. Семейные отношения очень сильно на летной работе отражаются. Такое нам надо учитывать. Жены тоже не всегда все понимают. Разные есть. Это из Москвы Дальний Восток давно обжитым кажется. В книгах, кино. А приедут сюда: того нет, другого нет, третьего и не предвидится. Вот и пошла свистопляска. Тут ее муж и опускает голову, ему не только летать — и по земле ходить не хочется. Какая тут исполнительность? Помните, как ваша Светлана Семеновна меня на женсовете за горло взяла: подайте ей в гарнизон мороженое. Сколько мне пришлось хлопотать, чтобы ларек в гарнизоне открыть? Одной подай мороженое, другой — ателье первого разряда. А нет — так за чемодан хватается — и в воздушное путешествие… В общем-то лучше, когда наши молодые офицеры на местных женятся, — уже повеселев, продолжал полковник. — Местные не станут так быстро чемоданы укладывать. Они к таким условиям привыкшие, у них меньше колебаний, неустойчивости. Цельные семьи получаются. — И, поймав мой взгляд, Виктор Иванович пояснил: — Я, Сергей Петрович, тут свою кадровую линию веду… Стараюсь, чтобы в гарнизоне нашем побольше невест было. Правда, не все эту политику понимают. Недавно прихожу в летную столовую, гляжу, по залу парнишка с подносом бегает. «Кто такой?» — спрашиваю. «Официанта нового взяли», — отвечают. Вызываю заведующую. «Что у нас в округе девчат красивых мало? Чтобы и духу здесь этого парня не было! Пусть в мастерские идет!» «А какая разница?» — удивляется она. «Выполняйте приказ, — говорю. — Про разницу у мужа спросите».

Вот ведь как. Не зря же в гражданском флоте стюардесс отбирают по ГОСТу. Летишь с ними и еще хочется. — Виктор Иванович улыбнулся, его глаза засветились мягко, приветливо, видно, что-то из личной жизни вспомнил. Он глянул в окно, поднял руки с растопыренными пальцами, помял ими воздух и добавил — И замполита своего на такую кадровую политику нацеливаю.

Потанин снова прошелся. И, сурово нахмурив брови, вдруг спросил у Яшина:

— Вы, случаем, не крикнули на Прохорова в воздухе?

— Как — крикнул?

— Обыкновенно, как вы иногда.

— Так и вы, товарищ полковник, в воздухе со мной тоже не особенно ласковы, — огрызнулся комэск и тут же гигикнул, точно на стадионе в ворота мяч пропустил. Получалось у него так оттого, что смеялся Яшин, широко растягивая рот, и зубы у него при этом не открывались, а прятались за губами.

Полковник спокойно опустился на табуретку.

— Мне еще с вами быть ласковым. Баба, что ль? — пробурчал он и засмеялся, но засмеялся не над тем, что сказал, а над тем, что, видно, хотел сказать.

Разговор этот Потанину продолжать дальше явно не захотелось. Он наклонился к столу и стал разглядывать плановую таблицу. «Черепахе еще и граду бояться…» — изрек он сам себе.

Я вспомнил слова из характеристики Яшина, записанной в летную книжку: «При длительных перерывах нуждается в дополнительной проверке техники пилотирования. Особенно трудно даются элементы выдерживания направления на взлете…» Интересно, кричал на Яшина инструктор, когда он взлетал? Наверное, нет. А Яшин забыл, как его учили. Надо бы ему напомнить… Говорят, чем лучше командир летает сам, тем больше находит он оригинальных летчиков. Командирам с обыкновенной техникой пилотирования все пилоты кажутся обыкновенными. И в мастерстве они не могут их отличить друг от друга. И, конечно, такие при глубоких сомнениях у летчика ему не скажут: «Не у вас одного так было…» Потому что они уже давно забыли, как у них все начиналось и как было… О других мы часто судим по себе.

— Что же дальше вы решили с Прохоровым делать? — спросил у меня Яшин.

— Проверю в облаках, в реальных условиях. Там видно будет, — ответил я.

— Видно… — не договорил комэск.

Солнце поднялось повыше, его яркие лучи ушли с крышки стола и лежали лишь на подоконнике.

— Несите ягоды командиру, несите, вам говорят! — послышался внизу голос сержанта.

— Не могу я. Лучше сами отнесите, — упорствовал кто-то.

— Вот будете у меня весь вечер дрова рубить, — настойчиво продолжал сержант воспитывать уважение к командиру.

— И буду рубить, чем полковник отругает…

— Вот непонятливый, за что ругать-то?..

Из открытого люка высунулась голова сержанта:

— Товарищ полковник, ягод не хотите?

— А чего же! — живо откликнулся Потанин.

По лестнице поднялся солдат гвардейского роста с белым пушком на обветренном лице. В исцарапанной руке он держал тонкую дужку алюминиевого котелка, до краев наполненного голубицей.

— Разрешите? — робко спросил он и, торопливо зашагав, поставил котелок на край стола.

— Почему же я за ягоды ругать должен? — спросил полковник солдата.

— Не знаю, — ответил тот, удивленно хлопая ресницами. — Разрешите выйти?

— Служите недавно? — полюбопытствовал командир.

— Ага, — ответил он, будто в чем-то сознаваясь. И тут же, вроде опомнившись, выгнув вперед грудь, поправился: — Так точно! — И стал прятать в рукава исцарапанные кулаки.

— Хорошо, идите собирайте ягоды, — улыбнувшись, сказал Виктор Иванович.

Солдат, стряхнув с лица смущение, неловко повернулся и застучал по лестнице тяжелыми сапогами.

Командир глянул на нас, приглашая, набрал в горсть синих ягод. Молча к алюминиевому котелку потянулся и Яшин. За ним и я. Мы ели сочные, вкусные ягоды и не могли остановиться.

— Товарищ полковник, по радио передали: истребители на полигон вышли! — сообщил сержант.

— Принимайте! — приказал Потанин командиру эскадрильи.

Яшин неторопливо отодвинул глиняную пепельницу, набитую окурками, взял микрофон, поднялся, разглаживая плановую таблицу, смахнул налетевших на нее божьих коровок. Глянул в окно, прищурился.

На горизонте со стороны солнца показалось звено истребителей. Четверка дружно развернулась. Пара самолетов отделилась от них и пошла со снижением, прижимаясь к распадку. Все это было выполнено четко, согласованно.

— Работу разрешаю! — нажимая рычажок микрофона, бросил в эфир руководитель стрельб.

Не доходя до мишеней, истребители, поломав линию полета, резко подскочили вверх, а потом свалились на крыло и в стремительном пике пошли к цели. Истребители, пыхнув злым огнем, описали полукруг и рванулись ввысь. Послышались гулкие удары. Над головой что-то простонало, хрустнуло, точно где-то совсем рядом упало срубленное под корень дерево. От мишеней потянулись к солнцу огненные столбы пыли.

— Отлично! — доложил наблюдатель.

Запахло пороховой гарью. Лес притих, нахохлился. Птичьи голоса умолкли. Только приглушенно шумела за осинками речка.

На заходе появилась следующая пара.

— А эти почему идут по струнке? — спросил Потанин. — Почему не маневрируют? В кино, что ли, снимаются? Тоже мне вояки! Циркачи! По проволоке с шестом. — Полковник криво усмехнулся, его рот изогнулся неровной подковой, показывая золотые, зачерненные ягодой зубы.

— Почему не маневрируете? — спросил Яшин по радио.

Пара самолетов заюлила, как слаломщики на горке, уклоняясь от невидимых пуль и разрывов зенитных снарядов.

— Этим деятелям поставьте двойку! — строго сказал Виктор Иванович.

— Посмотрим, сколько попаданий будет, — спокойно заметил руководитель стрельб.

Самолеты ударили залпом. Над головой волнами колыхнулся грохот, длинно, сыпуче прошел над тайгой и упал за сопками мягко и невесомо, словно кедровые шишки в мох. На земле беспокойно забегали взрывы.

— Я же говорил, товарищ полковник! — с нескрываемой радостью воскликнул Яшин, глядя в бинокль. — По количеству попаданий им и пятерки мало!

— Неуд ставьте, говорю! — твердо пояснил Потанин и сердито посмотрел на самолеты, которые, показав гладкие спины, круто прыгнули вверх. Его взгляд из-под насупленных бровей, устремленный в пространство, как бы сверлил все на пути.

На цели один за другим выходили истребители. Сыпали на мишени огненные трассы, оставляли на земле пыльные всплески и уходили на аэродром. На каждый их заход гулко и утробно откликались распадки.

— Я — Шестьдесят пятый, работу закончил! — доложил ведущий последней пары.

— Это Смирнов с Анохиным стреляли? — поинтересовался командир, заглядывая в плановую таблицу через плечо Яшина.

— Так точно, товарищ полковник, — не глядя ответил тот.

— Сколько у них попаданий?

— Одинаковое количество. Что тот, что другой. Догнал своего ведущего Анохин. По пятерке им поставил.

— Смирнову поставьте тройку, а Анохину — пять!

— С какой это стати? — удивился комэск. — Оценки я ставлю согласно установленным нормативам, — недовольно добавил он.

— Вы что, Яшин, не выспались сегодня? — вдруг спросил Потанин. — Злы так отчего?

— Не пойму я, товарищ полковник, что вы опять надумали? — не оборачиваясь, пробурчал майор. Твердый узел галстука крепко подпер его упитанную шею.

— Ничего я не надумал. И не против ваших нормативов. Смирнов уже четвертый год по мишени бьет, у него первый класс на груди, а Анохин недавно училищный аэродром покинул. Чего же вы их равняете?

— Не я их равняю. Нормативы так требуют, мы их должны соблюдать, а не нарушать. Переступать нормативы и вам нельзя. — Яшин глянул на меня, как бы ища поддержки, но я в разговор вмешиваться не торопился.

— Ишь какие вы дисциплинированные… Заладили: нормативы, нормативы. Нормативы — это бумага. А мы не бумагу делаем, а летаем, — в том же накале продолжал полковник. — Летаем и тайгу снарядами ковыряем не из-за лихости в крови, а по надобности. В этой тайге нам бы с вами выгоднее бурых соболей разводить, женам на воротники. Вы вот в лесу сегодня были, а что же принесете своей Светлане Семеновне? Шишку… еловую! А то бы… — сердито заключил Потанин, но снова добавил: — Газеты, Яшин, надо читать, там пишут, что нормативы для нас не предел. Читать надо.

Потанин, развернув ладони в ягодных кровинках, поморщился. Над мишенями недвижно повис сизый пласт дыма. Самолетное гудение прекратилось. Стало тихо. Так тихо, что казалось, будто мы слышали мысли друг друга, а думали мы сейчас все одинаково.

В лесу послышался робкий посвист пичужки, невдалеке простучал-просигналил по дереву дятел.

Птицы возвращались к своим гнездам.

Действительно, положение у Прохорова было сложным, гораздо сложнее и непонятнее, нежели я ему создавал в воздухе на «спарке». Не менее сложным и непонятным оно казалось вначале и мне. Тем более, когда из непонятных положений выводил Прохоров, у него перед глазами были приборы. А я мысленно восстанавливал себе образы и картины всего происшедшего…

Майор Яшин нагрубил в воздухе Прохорову, а тот ему резко ответил — дал сдачи. Так и пошло. Потом уже, сколько ни старался летчик показать настоящую технику пилотирования, толку не было — потерял контроль над мышечной деятельностью и всякий раз наскакивал на столб, как тот неопытный велосипедист. Притом сам Яшин крепко держался за управление и помогал пилоту удариться в этот столб. Дальше в лес — больше дров. Ругал комэск летчика и на разборе полетов, посылал его в наряд: через день — на ремень. Тут Прохоров и про жену забыл… Ссора… Побег жены… Позор. Не летать Прохорову хотелось, а сквозь землю бы провалиться! И на план-графике его подготовка, как выбитый зуб. Разве командиру такое понравится? Яшин — самолюбив. Прохорова легче выгнать, для комэска он всего лишь один зуб. Самолюбие за счет государства. Накладно!

Верно, конечно, Прохорову следовало быть исполнительным, но и Яшину не надо было стараться обламывать летчика в угоду своим пристрастиям. Лишить пилота гордости — значит лишить его самостоятельности, а без самостоятельности нет сознательного исполнения долга.

Я должен доказать, на чем лучше летать Прохорову: на истребителях или дирижабле. Можно мне слетать с ним и записать в летную книжку: «Целесообразно дальнейшее, обучение в облаках…» Пусть потом сами доводят дело до конца. Но это нечестно.

Нужен был полет в облаках. Полет в закрытой кабине по приборам — это еще начало той сказки, которая может быть чем дальше, тем страшнее. Иногда летчик отлично действует на тренажере, но как только поднимается в небо и об остекление фонаря начинают зловеще тереться мокрыми боками тучи, тут он и раскрывается по-настоящему. По цветку вкус ягодки не узнаешь.

Безусловно, были и другие «мелочи», которые помешали Прохорову своевременно вылететь в облаках. «Мелочи», как те самые пуговицы, которые когда-то собирал Потанин, но теперь их должны были собирать его подчиненные.

Об этом я и намеревался поговорить с Потаниным. Но говорить такое ему не хотелось.

…Разных командиров мне доводилось встречать. И таких, которые и на земле крутились, будто в воздушном бою: в голове всегда различные варианты, приемы, комбинации, расчеты и формулы. Но из всего арсенала они выбирали те комбинации, которые годились им именно сейчас, которые могли привести их к успеху, к победе. Иногда они отступали, уклонялись, отскакивали, для того чтобы, изловчившись, прыгнуть еще дальше.

Встречал и таких, которые, буравя небо, быстро шли в высоту. Широкий, необъятный простор расстилался перед ними, но они ничего не видели — горизонт заслоняла им маленькая инструкция в картонном переплете. Они ни на градус не могли отвернуть от нее. Эта инструкция проектировала им и возможный узор предстоящего боя. А «противник» тоже хорошо знал положение этой инструкции и предполагаемые замыслы своих «оппонентов». Они заблаговременно засекали вероятные точки встреч и ни на градус не ошибались. Иногда таким путем вводилась поправка в «высоту» некоторых командиров.

Время за нами, время перед нами, при нас времени нет, но его надо чувствовать.

Я не ратую за нарушение инструкций, за поголовное срывание «заводских пломб». Нет, все-таки в волейбол нельзя играть ногой. И в отклонении от нормативов в оценке стрельб летчиков Потаниным был произвол. Такой же произвол я видел и в методике обучения: каждый инструктор учил по-своему. В этом я убедился, просматривая протоколы заседаний методического совета. Там чаще всего шел разговор о том, как перехватывать низколетящие цели, вести бой в стратосфере, атаковать парой, звеном… Бои… бои… атаки… атаки… Скорей, скорей скрестить оружие…

А ведь Потанин сам говорил, что, прежде чем пилотов повести в бой, их надо летать научить, а так они еще до сражения попадают. Но и учить так, как их учат, нельзя. Яшин провозил Прохорова в облаках, не согласовав с ним последовательность действий над приводной радиостанцией. Отсюда ведь и загорелся сыр-бор. И Яшин, буксуя в методике обучения, сыпанул песочку…

Вот что я хотел сказать Потанину. Но его часть передовая, о ней газеты наперегонки пишут. А тут вот приехал… инспектор! Не один пуд соли в училище с ним съели… Но курсы наши и пересекались…

Встретил меня Потанин в кабинете, как обычно, приветливо, усадил к столу, дал папиросу, сам чиркнул спичку. Сидим, дымим. Я соображаю, с чего бы начать.

— Тройку Смирнову все-таки ты зря поставил, Виктор, — заметил я как бы между прочим.

Потанин встал, резко выпустил изо рта папиросный дым, уперся ладонями в стол. На лежащую перед ним тетрадку упал сизый комочек пепла.

— Ты о чем это, Сергей?

— На полигоне-то, говорю, зря своим бойцам троек понакатал. Поглядел я нормативы, Яшин прав.

— Ишь ты куда взял, инспектор! Лирику начинаешь разводить. Ты мне брось! Я с ветеранами летал, много от них наслышался, многое у них перенял. И сам вот почитываю. — Полковник провел рукой по полочке с книгами. — Без истории, брат, я гол как сокол. А вы с Яшиным больше стишки почитываете. — Он зло сощурился, вытянул вперед подбородок.

Мне показалось, что Потанин хотел меня подсечь не столько точным ответом на мой вопрос, сколько важным, многозначительным. Увести в историю, чтобы оттуда подальше прыгнуть.

— Не про войну я тебе говорю.

— И я не про войну, а про победу. Про победу наших отцов. Она у нас в крови быть должна. Читай полководцев и поймешь, что к чему. Они здорово толкуют про обучение пилотов перед войной. Сколько тогда у нас хороших летчиков было? Знаешь? Единицы… Чкалов, Громов… Их по пальцам перечесть можно. А как остальные росли? Как цветы в поле — вместе с травой. Почет всем одинаков. Летчик! А каков он? Как стреляет, бомбит, бой ведет? Все летают, учатся. Люди всю жизнь учатся, летчик тем более. Когда юноша учился в школе, его из класса в класс переводили, сделали из него летчика — он стал учиться вообще… А учиться вообще нельзя. Вот война всем летчикам и присвоила классность. Тогда и появились новые Чкаловы и Громовы — Покрышкины, Кожедубы… Их уже и по пальцам не пересчитаешь. А мы таких асов должны были отобрать до войны. Понял?

— Понял! Что тут непонятного? — согласно кивнул я. «Далеко прыгнул…»

— Летчиков надо учить учиться, и учиться не вообще, а боевому совершенствованию, — зажегся Потанин.

«Скрестить оружие… бои… бои… атаки…» — вспомнились протоколы методических советов. А Потанин продолжал:

— Что и говорить, мы подчас действуем по школьному принципу: «Четыре пишем — два в уме…» И документы у нас в порядке, в отличниках ходим… Человек уж так сотворен, что для своего роста должен видеть результаты затраченных усилий. Рабочим на заводе, скажем, присваивают разряды, согласно разрядам устанавливают нормы выработки, соответственно — и оплату. Мы летчикам присвоили классификацию, но разделили их только по умению летать в облаках. А нормативы боевой работы оставили почти прежними — что для летчика первого класса, что для третьего. Справедливо? А подход к оценке в стрельбе должен быть всесторонний. Смирнову, скажем, чтобы получить пятерку — надо в цель положить весь боезапас, а Анохину для этой оценки и половины хватит.

Я почувствовал, как внутренне соглашаюсь с Потаниным. Только меня коробит его произвол в этом деле. Я спокойно заметил:

— Не против твоих доводов, Виктор. Тогда следовало заранее пересмотреть нормативы. Сделать так, чтобы для молодых пилотов были оценки одни, для опытных — другие. Довести их до сведения и требовать.

— Пересматривайте. Давно бы надо. А то от вас только и слышишь: проконтролировать, усилить, повысить, добиться. — Потанин двинул плечами, будто сбросил груз, который висел у него за спиной. — Вы начальство, вот и глядите. А я буду требовать, как мне выгодно. — Виктор Иванович помолчал. — Мне нужны настоящие воздушные бойцы. И я их такими сделаю. Требовать надо, а не фанфаронить. Кто не выдержит нагрузки, пусть по земле с автоматом бегает.

— Меня страшит произвол в этом деле, беззаконие. Так ведь, знаешь, до чего можно докатиться?

— Произвол? Вот, видишь, ты уже и название придумал. Для тебя произвол, а для меня — другое. А говоришь, помогать приехал. Беззаконие! Юрист какой! — взвинтился Потанин.

— Ты ратуешь за учебу, хотя в эскадрилье Яшина установился твердый принцип естественного отбора. Гнем— не парим, сломаем — не тужим. Пусть с автоматом по земле бегает.

— Вот ты о чем! Вот куда клонишь. Что ж, докладывай в штаб о моем произволе, заодно доложи, что у Потанина летчики пьяные по гарнизону шатаются. Встречал я таких помощничков… Ты, наверное, старое вспомнил? — спросил он.

Я вижу, как глаза Потанина смеются и ощупывают меня. «Этого вопроса я как раз и боялся. Неужели мы были так неосмотрительны, что позволили своим курсам пересечься?»

Я отвернулся, но, снова глянув на Потанина, как бы проверил впечатление и робко спросил:

— Что ты имеешь в виду, Виктор?

— Я имею в виду училищного инструктора, который тебя выгнать хотел.

Его ответ вмиг сбросил с меня напряжение: не об этом я думал.

— Как же забыть инструктора, своего благодетеля?

— Но помнить-то надо не злое и обидное, а умное и доброе. Тебя все-таки выпустили самостоятельно. Нашлись люди.

— Нашлись. Но могло все сложиться по-другому…

— Ничего, золото и в грязи блестит.

— Зря ты, Виктор Иванович, закручиваешься. Мой случай в училище как раз и говорит о том, что к каждому летчику нужен свой ключик.

— Еще один ключник объявился! — воскликнул Потанин и схватился за голову — Сколько вас, теоретиков, развелось! Скажи лучше, что ты решил с Прохоровым?

— Проверю его в облаках… Может, и… выпущу…

— «Может», — передразнил полковник. — Все вы со стороны смелые, а чуть что — и в кусты…

— Чего ты сердишься? Я понимаю, сейчас уже нельзя научить пилота летать хорошо или плохо. Его надо научить летать отлично или угробить. Это ты имеешь в виду?

— Во-во! — вроде бы раскручиваясь в обратную сторону, оживился Потанин. — Выдержит ли твой Прохоров нагрузку, выйдет ли из него настоящий воздушный боец?

— Выйдет, Виктор, выйдет.

— Чего же тогда говоришь «может»? Нашел ключик — открывай. Давай без сомнений. У меня у самого этих сомнений — во! — провел Потанин ладонью по горлу. — Отмычками тоже не пользуюсь. А так вот «может-может» — запишешь Прохорову в летную книжку «целесообразно дальнейшее обучение в облаках» и укатишь. А Яшин будет «возить» его на «спарке» и думать, что хорошо в чужих штанах на горячих углях сидеть. Печать-то печать, а кто будет отвечать.

— Такое я тоже предвидел. Не беспокойся — решение приму окончательное.

— Если предвидел, то хорошо. А Яшин этого боится. Что ж, полетай с Прохоровым в облаках и решай, — согласно кивнул полковник и, откинувшись на спинку кресла, немного подумал, а потом не глядя взял телефонную трубку.

— Так вот, Яшин, планируйте Прохорова в облаках со Стрельниковым. Понятно? Сколько? Да столько, сколько ему потребуется, пусть и летает… Теперь еще один вопрос: что там у вас со Смирновым получилось на групповом пилотаже? Слухи до меня дошли. — Потанин молча кивал головой, его густые брови сходились к переносице, и, когда они «замкнулись», он громко крикнул: — Вот вам и практическая аэродинамика! Практическая! Ох, Яшин, Яшин! Лениться начали. Летчиков мне портите. На кой черт на пилотаж лезть, если чувствовали себя неважно? То вы свое настроение демонстрируете, то вот — немощь. В следующий раз на групповой пилотаж со Смирновым сам слетаю. Пленки объективного контроля с того вашего полета мне представите. Все… — Потанин положил на рычаг трубку, разомкнул брови, поморщился и, погасив в себе неприятные ощущения, пояснил — Вот видишь, Смирнов групповым пилотажем с комэском недоволен. А ты говоришь, оценки занижаю… Ему надо такой пилотаж, чтобы глаза на лоб лезли, а Яшин решил с ним «блинчиком» отделаться. Ох, Яшин, Яшин! Нездоров — не лезь в небо, это тебе не больница!

Я не рассказал Потанину о том, что слышал тогда разговор Смирнова с Яшиным в штабе эскадрильи. Вспомнил, что за тот полет командир эскадрильи поставил летчику пятерку. Это обстоятельство окончательно стаскивало меня на позиции Потанина относительно нормативов оценок. Летчики сами не хотят подачек от командиров. Но теперь мне показалось, что наступил самый подходящий момент замахнуться и на Яшина, а заодно и на Потанина. Он ведь тоже иногда «демонстрирует свое настроение»…

— Слушай, Виктор, а ведь комэск у тебя перенял методику обучения летчиков. В воздухе он на пилотов ругается…

— Ты опять за свое? Ругается, не ругается. Я готовлю надежное прикрытие, а не детский сад в обозе. Во время реального боя летчик ласковых слов не услышит. Сам знаешь. А если я сейчас ругаю кого, то ругаю как отец сына — сколько бы ни ругал, а умышленно не уроню.

— Это у тебя что, в виде психологической закалки, что ли?

— Что?

— То, что ты с комэском в воздухе не особенно ласков, да и о другими. Ну, с Яшиным куда ни шло, он переживет. А Прохорову можно и рога так обломать. А сам говоришь, бодаться их учишь.

— Это уж ты понес из области лирики. А она мне, понимаешь, не с руки, потому что нужна она, как самолету кримпленовый чехол.

— Нет, погоди, — не унимался я.

— И годить нечего, — отмахнулся Потанин. — И ты из себя жалость-то не выдавливай.

— Ты вот часто наши дела с птицами сравниваешь. А помнишь, как у Шолохова? Когда птенцы поднимаются на крыле, беркут заставляет их набирать высоту, гоняет их там, в голубом небе, до изнеможения, чтобы выросли у птенцов крылья, чтобы сформировался сильный характер. Но беркут не ломает крылья птенцам, если они на первых порах боятся высоты. Сам ведь говоришь, что мы к птицам должны приноравливаться. А значит, и опыт передавать, как они, — из клюва в клюв.

— Шолохова я и без тебя знаю. Читал. Из клюва в клюв — это верно. Только ведь у твоего беркута совсем задачи другие, и нет у него такого сжатого план-графика. А тут что ни день, то вводная. И такая, что, если вставишь в счетно-решающую машину, — в щепки разлетится от напряжения.

— Ты не обижайся, Виктор Иванович, я просмотрел у тебя протоколы заседаний методического совета и не нашел там даже намека на то, как следует учить пилотов летать в облаках. Значит, нет у тебя в полку единой методики обучения, твои командиры учат летчиков всяк по-своему, не опираясь ни на педагогику, ни на психологию, учат, как ты говоришь, вообще. К примеру, командир звена капитан Рязанцев, который фактически должен был отвечать за подготовку Прохорова, — сам не летает с инструкторского сиденья в сложных условиях. Это логично?

— Постой, постой, как же так, — одернул меня Потанин и выдвинул ящик стола. Покопался там, вытащил тетрадь. — Нелогично, нелогично, — приговаривал он, шелестя страницами. Задышал тяжело. — Да, да, верно ты подметил, узрел… Зам мой уходит… — Потанин прикусил губу.

«Всерьез принимает, задумался… Наверное, мне с этой точки и надо было начинать…»

— Вот так-то, Виктор, — уже увереннее заявил я. — Вопрос о единой методике обучения молодых летчиков надо ставить остро, крупно и бескомпромиссно. — Теперь я почувствовал, что загорелся. — Я уже не говорю о грубости и резкости инструктора. Грубость при обучении пилотов, и особенно в облаках, — это второй враг после плохой погоды. Наша культура измеряется не количеством запомнившихся имен композиторов и художников, а числом летчиков, из которых мы сделали настоящих защитников Родины, — заключил я.

А Потанин уже вознес руки, как тогда на стадионе:

— Ну-ну, хватит, хватит, разошелся… Будто мы тут ни психологий, ни педагогик не читаем. Художники, композиторы, беркуты… Наплел. Четкий ты больно стал, навострился… — Виктор, вытянув губы, шумно вогнал в себя папиросный дым. Помолчал. Тишина стала неловкой, и он, почувствовав это, улыбнулся. А потом поглядел на меня косо, как на самолет, который вдруг снизился на недопустимо малую высоту, почесал затылок и хотел что-то сказать. Но я продолжил:

— Ну, представь, Виктор, многому ли можно научиться, если за тебя будет пилотировать инструктор? Я понимаю, что в управление надо вмешиваться лишь тогда, когда возникает опасность. Но не тогда, когда инструктору не нравится полет, когда, как ты говоришь, он демонстрирует свое настроение. Если мы будем приучать пилотов в воздухе действовать только по нашей воле, то ему и противник может навязать свою волю.

— Это верно, припер ты меня, — согласился полковник. — И насчет грубости твой верх, инспектор. Я же не Христос. Срываюсь иногда. Сам вижу. — Голос его смягчился, глаза потеплели, и глядел он теперь на меня с каким-то новым вниманием. — Вот недавно один техник выпустил машину в воздух с комком грязи в нише шасси, и после взлета не убрались колеса. За это я техника разделал под орех. Что ж, прикажешь, в «Крокодил» про него писать? Интересно и другое: техник моей жене на мою грубость пожаловался. Доложил, можно сказать. Генерала нашел. Лена со мной после этого случая неделю не разговаривала, молчанкой казнила. Воспитывала… — Виктор Иванович откинулся на спинку кресла и заколыхался от смеха. Смеялся он долго, с придыханием, взмахивая одновременно руками и хлопая себя ими по коленям. Смех этот был кстати, он разрядил обстановку.

Я глядел на Потанина и удивлялся. Сколько в этом человеке и смелости, и мужества, и доброты, и дерзости, и всего, всего… В одном человеке!

«Слава богу, он меня еще слушается…» — вспомнилась фраза Елены Александровны. И что бы Потанин ни говорил, как бы ни смеялся, он всегда чувствовал ее присутствие, хотя и невидимое, незримое, но заставляющее осматриваться. Только почему у меня такая услужливая память — снова воскресила Елену Александровну? А, ладно, в этом грех небольшой.

— У самолета, Виктор, когда ручку перетянешь, начинают крылья дрожать — не нравится. А мы дело имеем не только с машинами, но и с людьми. Которым, кстати говоря, от нас, командиров, иногда и защититься-то нечем.

— Чего им защищаться? — снова забасил Потанин. — С командирами не разговаривают, а отвечают на вопросы. Шучу, конечно. — В глазах его опять заплясали веселые искорки. — Все ты верно рассуждаешь, Сергей. Откуда таких формулировочек набрался, и обороты у тебя все через крыло. Но говорить с тобой хорошо, интересно. Если и правда Яшин с меня пример берет — проведу профилактику честь по чести. С командиров примеры надо брать хорошие. И не думай, что я хотел Прохорова выгнать. Что сомневался, да и сейчас сомневаюсь, — верно. Но осторожность пока еще с трусостью не путаю. Не советую и тебе с выводами торопиться, надо все взвесить. После ссоры с женой и всех тех дрязг, которые он испытал, трудно ему в облаках летать будет. Отстояться он должен.

— Прохоров в основном в наряде отстаивается, уже ремень затянул на последнюю дырочку, — ввернул я, но слова мои прервал телефонный звонок. Потанин взял трубку. Выражение лица его изменилось, в голосе прозвучала прежняя строгость.

— Что же, вы без меня этот вопрос решить не могли? — спросил он и переложил трубку в другую руку. — Вот и решайте. Чуть что — сразу ко мне. Вот я еще с вас спрошу. Почему же на методическом совете не ставили вопросы о подготовке летчиков в сложных метеоусловиях? Да нет, нет. Единая методика… Вы слушайте, слушайте. Вопросы буду задавать я, а вы на них отвечать обязаны. Проверю, проверю. Оправданий мне не надо… — Полковник положил трубку. Помолчал. И, резко поднявшись с кресла, спросил: — Слушай, Сергей Петрович, ты любишь пельмени?

— Кто же из русских не любит быстрой езды и пельменей?

— Поедем-ка тогда в столовую. Там сегодня наши девчата целую гору пельменей накатали. Соловья баснями не кормят…

6

Небо обвисало все ниже и ниже. На северо-востоке редкий и нудный дождь усердно заштриховывал линию горизонта. И теперь уже трудно было различить границу между землей и небом — все смешалось, спуталось. Вскоре из растрепанной, лохматой тучи, что остановилась прямо над аэродромом, хлынул ливень. Крупные капли беспощадно решетили бетонку. Туча, израсходовав весь свой «боезапас», облегчилась и пошла вверх, подпирая все небо. Облака, подхватывая ее движение, поднимались выше, натягивались туже и как бы выравнивались, грунтовались и сглаживались. Смешиваясь, размазывались и их краски. Небо становилось серо-стальным и уже казалось сотканным прочно и надежно. На аэродром легла тишина. Только веселые птахи стремительно носились у самой земли и призывно кричали. Дождик прибил к траве козявок и букашек. Птицы бесновались и радовались, дурея от богатой и обильной еды. Пернатые то стригли влажный воздух над летным полем, то проходили на бреющем возле самолетной стоянки.

Техники самолетов быстро скинули с крутых спин истребителей подмокшие брезентовые чехлы. И теперь они стояли с откинутыми назад крылышками, трогательно прижавшись друг к другу, как прирученные птицы. На бугорке, приплюснутом тяжелыми тучами, бесшумно крутилось решетчатое зеркало радара.

После построения личного состава полковник Потанин вместе с метеорологом подошел ко мне.

— Учитесь, учитесь, Юрий Романович, я же не против вашей учебы, лишь бы на службе не отражалось и на всем остальном, — закончил он разговор с капитаном.

Роженцев остановился. Покорно кивнул. И как-то разом подобрел, поясняя своим видом, что теперь он сделает «нужную» погоду.

— Беда мне с этим Роженцевым, — недовольно проговорил Потанин, косо поглядев вслед капитану. — Пусть учится. — И, положив мне руку на плечо, сказал: — Что ж, Сергей Петрович, «спарка» в твоем распоряжении. Летай. Потребуется боевой самолет — бери «двадцатку». Приказал, чтобы ее на всякий случай подготовили. Это машина моего заместителя.

— Спасибо, товарищ командир, — улыбнулся я.

— Майор Яшин! — обернувшись, позвал полковник командира эскадрильи.

— Я вас слушаю, товарищ полковник! — забегая вперед, представился Яшин.

— С Прохоровым подготовку к полетам провели?

— Так точно, вместе со всеми.

— Вместе со всеми, — недовольно проговорил полковник. — Что это вы сегодня так плохо выбриты?

— Проспал малость, товарищ полковник, — загребая в горсть пухлый подбородок, ответил комэск. — Жена забыла будильник завести.

— Что же, вам жена будильник заводит?

— Конечно, — попытался улыбнуться майор.

— Здорово, скоро Светлана Семеновна и двигатель вам запускать будет, потом и пилотировать за вас в групповом полете…

А я вроде бы от разговора уже отключился и Потанина слушал краем уха. Мои мысли уже крутились вокруг предстоящего полета с Прохоровым. Они крутились, как шестеренки, иногда набегая зуб на зуб. Я волновался — не за себя, а за летчика.

Воздух содрогнулся от рева турбины. На взлет пошел разведчик погоды. Черным облаком взорвалась стая птиц возле самой бетонной полосы и с криком шарахнулась к лесу. И как они, черти, строй держат, как маневрируют! Вот дисциплина! О, эта древняя зависть к птицам! А вообще-то они нам сродни. Гудит, гремит аэродром, воздух истребители на керосине жарят, а они не улетают отсюда в свои жаркие страны. Чувствуют их родственные души неразрывную связь с летным полем, с авиаторами.

Раскатистое эхо разнеслось по тайге и, замирая на кедровых гривах сопок, растворилось в зеленой листве тальников и захлебнулось, заглохло в густоствольном кедраче, где черт ногу сломит.

На суматошно громоздящиеся облака можно смотреть беспрерывно и всегда удивляться. В них существует та непоколебимая вечность движения, первозданность, которая всегда щемит сердце, словно напоминает самого себя и все вместе взятое человечество…

Мы с Прохоровым взлетели после того, как сел разведчик погоды, который «прощупал» прочность облаков и определил надежность всего неба. Нижний край облачности и горизонтальная видимость, по данным разведчика погоды, вполне соответствовали, чтобы выпускать молодых летчиков в первый самостоятельный полет в сложных метеоусловиях. Теперь все зависело от данных самого Прохорова, от тех параметров, которые он выдержит со мной в контрольном полете. Все зависит от него, и только от него. Тут уж, несмотря на мое великое к нему уважение и жалость, хорошей оценки, если он не заслужил, и я не поставлю. В боевой самолет по знакомству не сажают.

Ушла, отпрыгнула назад земля. Но не обрываются ниточки, связывающие тебя с аэродромом, с гарнизоном, с людьми. Они остаются в сознании. Прохоров сейчас не имел права думать ни о чем: ни о ссоре с женой, ни о распрях с командиром эскадрильи. Ни о чем, кроме полета. Сумеет ли он отключиться от всех этих простых земных забот?

Летчик убрал шасси. Вспыхнули красные лампочки на приборной доске.

— Убирайте теперь эмоции, — посоветовал я в шутку, — все внимание приборам.

На самолет плотной стеной двигались облака. Идем, что называется, стенка на стенку. Душа загорается от нетерпения. Справа по курсу выросло большое облако, оно затрепетало, плавно вытянулось, опустилось вниз и исчезло. Пухлый солнечный шар пугливо юркнул в облака. По остеклению фонаря проскользнула рваная тень. Серая вуаль в один миг закрыла кабину. Приборная доска помрачнела. Самолет заколыхался. Прыгучие стрелочки приборов, словно испугавшись, вздрогнули, но, почувствовав твердую руку, снова стали на место. Солнце! Тут проще думать, что оно вообще не существует. «Держи, — мысленно говорю я летчику, — обоймами внимания не расходуй. Чуть зазеваешься, и стрелочки разбегутся, как мыши с тонущего корабля…» Управление не трогаю, руки положил на борта кабины. Если бы летчик оглянулся, посмотрел — обрадовался бы. Но куда там! У него перед глазами приборные стрелочки. А меня он сейчас и в упор не узнает…

Из мохнатой дымной глубины снова ударило медное солнце. В облаках зацвела, зазвенела вода. Вон они, «папахи», беспечно сбитые набекрень! Облака кудрявятся, клубятся вязкими полосками кипящей пены. Лоскутками синего ситчика мелькают клочковатые промоины. Большие капли дождя изредка хлопают о стеклянный колпак и разлетаются вдребезги, кажется, на фонаре они оставляют вмятины, круглые, с острыми зубцами-звездочками. Облака богатые! Мне сейчас так и хочется их потрогать руками, попробовать на вкус. Папахи! Папахи! Каракулевые! Нет, не ради них я везу летчика в облака. Бойца из него настоящего хочу сделать!

На приборной доске в стеклянном круглом окошечке на черном диске медленно поплыла полосатая линеечка по белым цифрам курса. Прохоров вывел самолет на дальнюю приводную радиостанцию, мягко отжал от себя ручку — пошли на снижение. Спина Прохорова изогнулась влево, самолет содрогнулся. На табло погас красный свет и тут же зажегся зеленый: шасси выпущено!

«А эмоции пока держи при себе. Сейчас наступает самый ответственный момент, небо с овчинку покажется.

На посадочном курсе особенно не разгуляешься, тут, как по проволоке, надо на полосу спуститься. Не телепайся, Прохоров, не телепайся…» — предупреждаю мысленно летчика, хотя машину он ведет вполне уверенно.

Истребитель, почувствовав от выпущенных колес лишнее лобовое сопротивление, неудовлетворенно зарычал, лениво опустил нос. «Прибавь обороты», — прикидываю я в уме. И тут же вижу, как стрелка счетчика оборотов пошла на увеличение. «Молодец!» И мне кажется, что мои мысли проникают в его мысли и смешиваются воедино. Да, мы сейчас не существуем отдельно друг от друга, хотя и сидим в разных кабинах.

У меня перед глазами ходуном ходит ручка управления. Она как живая. Немного дрожит. Дрожит от радости, от счастья, наверное. Как мне хочется за нее ухватиться, руки чешутся. Управление сейчас, поди, тугое: до предела натянуты пружины, как нервы перед сложной хирургической операцией. Но трогать управление нельзя. Пусть сам, сам летчик преодолевает натяжения пружин самолета, а не усилия инструктора, который может зажать его в зависимости от настроения. Я и ноги под себя поджал, а хотелось бы их распрямить, вперед вытянуть, подвигать туда-сюда — онемели уже. Но тогда упрешься в педали — самолет раскачается. В моем спокойствии и заключены те таинственные токи передачи искусства вождения самолета вне видимости земли. Это и есть метод «из клюва в клюв».

Хлопья облаков враз свалились с капота. В кабине посветлело. Свежее стало и на душе, будто форточку кто открыл — родная тайга внизу распахнулась широкой панорамой. И вышел Прохоров точно — «градус в градус». Вот тебе и финтифлюшки! Теперь по столбовой дороге, по «пенькам». «Пеньками» летчики называют треугольные щиты, которые поставлены в створе полосы, как большие молочные пакеты. Вон и бетонка — рукой подать, она сейчас маленькая, в тоненькую нитку вытянулась.

Прохоров перевел самолет через лес. Плавно вытянул из угла. Под крылом замелькали черные швы бетонных плит. Летчик вытянул шею на полную длину. Казалось, что у него вот-вот отскочит голова и упадет на колени. Прохорову хотелось завершить этот полет успешной посадкой. Самолет неслышно заскользил по полосе. Летчик снова втянул голову в плечи. Посадил он тоже сам, мне так ни разу и не пришлось вмешаться в управление, приложить усилия к тугим пружинам. Перестали у меня и руки чесаться.

— Чудесно, — сказал я летчику, вылезая из кабины. — Давайте на боевой, видите, вон «двадцатка» стоит. Вас ждет! И в облака, пока нижняя кромка не опустилась.

— Как? Я сам, что ли? — не поверил Прохоров и попытался подняться с катапультируемого сиденья, но его удержали привязные ремни.

— А кто же? Хватит вам на «спарке» летать.

— Вот спасибо, товарищ майор, — как-то виновато произнес летчик, вытирая рукой засохшие губы. — А как там? — неуверенно кивнул он в сторону СКП. — Командир не против?

— Все предусмотрено. Идите на «двадцатку», принимайте ее но всем правилам и по готовности — в небо. Ни пуха ни пера, как говорится! — приветливо бросил я и, еще раз глянув в побледневшее, туго стянутое лямками шлемофона лицо Прохорова, неторопливо спустился по шаткой стремянке.

Я постоял возле самолета. Прохоров все еще сидел в кабине и, уткнувшись в приборную доску, молитвенно шевелил губами. Такой полет ему, наверное, и во сне не снился. Сидя в этой громадине, летчик казался маленьким-маленьким. Прямо молекула. Я ударил носком сапога по лежащему на бетонке камешку и легко пошагал напрямик в направлении стартового командного пункта.

Возле СКП, у винтовой лестницы, облокотившись на перила, стоял старший лейтенант Смирнов. Ноги он расставил широко, точно врос в аэродром. Он читал книгу. На траве лежал маленький транзистор. А рядом, на ящике из-под пушечных снарядов, сидел его ведомый — лейтенант Анохин и глядел в небо с застывшим выражением лица. «Смирнов может, не раздумывая, пройти на самолете у самой земли и завернуть «мертвую петлю». Может отколоть любой смертельный номер, Горы сдвинуть с пути истинного». Про таких часто пишут газеты. Пишут или очень хорошее или очень плохое. Размеры предпосылки к летному происшествию и смысл возможной беды до него доходят только в виде того, что командир на разборе полетов за это «свернет ему шею» — отстранит от полетов, тут вся беда и несчастье. А что сам себе он может свернуть шею — до такого и мыслью не дотрагивается. Анохин — фантазер. Этот способен сделать еще больше, правда, в воображении. Но за Смирновым он пойдет в огонь и в воду. Так я охарактеризовал бы этих летчиков.

На взлет повел свой истребитель, командирскую «двадцатку», лейтенант Прохоров. Гром разнесся по окрестности, заставил вздрогнуть тайгу и само небо. Самолет быстро покинул полосу, и звук, обессилев, упал в широкий распадок между грядами сопок. Этот грохот мне показался каким-то неправдоподобным, неполным и глуховатым, точно слышал я его одними ногами. Видно, в этот миг мне передалась неуверенность Яшина. А Прохоров был уже в небе. Самолет его «врубился» в облака и исчез. Я открыл дверь СКП, где находилась дежурная смена по руководству полетами. Здесь тревожно звонили телефонные аппараты, беспокойно мигали сигнальные лампочки на пультах, резко и отрывисто звучало радио, за стеклянной стенкой солдат-планшетист в наушниках вычерчивал пути истребителей и отмечал их время цифрами. Все это было привычным, знакомым. Но сейчас, когда я давно не был на командном пункте, обстановка брала за живое, волновала. Волновала своей уверенностью, какой-то приподнятой торжественностью. Казалось, что эти люди руководят не полетами самолетов, а вращением нашей планеты. И не будь их — Земля раскололась бы на части.

Смена работала четко, слаженно.

Я подошел к планшету дежурного штурмана и стал следить за отметками самолета лейтенанта Прохорова на карте. Красная линия уже вязала вторую петлю «восьмерки». Маршрут летчик выдерживал точно по схеме. Но главное, как он будет держаться на посадочном курсе. Не увяз бы в липких облаках на снижении. Не придумал ли я из него летчика? Видно, жгли все-таки те самые угли, о которых говорил Потанин с Яшиным.

Тучи кружились, бесились, плясали. Им было все равно, им было весело. А пилоту каково? Каково полуслепому самолету?

Вскоре Прохоров уверенным голосом доложил, что выпустил шасси. «Прибавь обороты, гляди за курсом», — говорю я себе, но почему-то уверен, что летчик меня слышит. Я подталкивал его своим сознанием, словно мое сознание имело силу графической системы посадки, нарисованной у него в толстой тетрадке в черном коленкоровом переплете. Все будет нормально. Нормально все будет… Яшин без фуражки, в расстегнутой куртке стоит у индикатора кругового обзора, то и дело прислоняет свой взмокший от пота лоб к резиновому голенищу-тубусу. Там ясно виден полет Прохорова в электронном переложении.

— Вон он, гребет! — послышался ликующий голос позади меня.

Самолет Прохорова прорисовался у самой кромки облаков. Точно вышел! Финтифлюшки! Где Потанин? Пусть посмотрит! А Яшин? Что же ты там уткнулся в «голенище»? Вон смотри, самолет Прохорова тепленьким из облаков вышел, весь сразу проявился. Сыграл вам «Лунную сонату»!

Истребитель с двадцатым номером на борту мягко коснулся бетонки ж, замедляя скорость, с бойкой веселостью покатился в конец полосы. Повиляв хвостом, остановился, но голосистая турбина, не дав ему «понежиться», развернула в сторону рулежной дорожки. Прохоров зарулил истребитель на заправочную полосу, выключил двигатель. Было видно, как летчик выскочил из кабины, спрыгнул с приставной лестницы и обнял техника самолета и они вместе вроде бы закружились в лихом танце. Потом летчик отбежал от машины, остановился, посмотрел на нее и снова понесся в сторону СКП, размахивая шлемофоном. Он бежал и оглядывался, будто за ним кто-то гнался.

— Во, мчится, весь в мыле, и глаза квадратные! — воскликнул дежурный штурман, глядя в окно.

Прохоров вбежал в помещение и, упруго подскочив на приступок, где сидел руководитель полетов, на одном дыхании доложил:

— Лейтенант Прохоров выполнил первый самостоятельный полет в облаках!

И вот он стоит мокрый, как мышонок. Щеки в свекольных пятнах. Улыбка растянула рот до ушей. Улыбка торжествующая и победоносная. Теперь он чувствует себя свободным, осмелевшим, равным со всеми. Сейчас нет на земле человека счастливее Прохорова! Как все-таки мучительно сладка, противоречива, а порой и обманчива жажда людей к полету!

Здесь все до предела заняты, но каждый успевает потрясти еще не остывшую от полета руку летчика, поздравить его с праздником. Казалось, что все они долго терпели, сносили, дожидаясь этого момента, а вот сегодня пришел конец их терпению и страданию. Яшин с визгом застегнул «молнию» шевретовой куртки, пригладил ладонью небогатую шевелюру, надвинул на глаза фуражку и, неторопливо приблизившись к летчику, похлопал его по плечу.

— Молодец, Прохоров, на посадочный курс вышел по струнке. Не думал даже, — промолвил он и, вздув щеки, помотал головой, а потом, повернувшись ко мне, протянул мягкую кисть руки. — И вам спасибо, товарищ майор, — поблагодарил он, а посмотрел так, будто я виноват в чем-то.

— Прохорова к телефону! — крикнул дежурный по полетам.

Лейтенант растерянно взял трубку двумя руками, сбил ею шлемофон на лоб, оголил ухо. Улыбка исчезла с лица.

— Да, слушаю вас, лейтенант Прохоров! A-а, это ты?! — Глаза его снова засветились, звонче и добрее стал голос. — Все в норме, в ажуре все, как… Да ладно, ладно, потом… — Дальше шло что-то сугубо личное, секретное. Прохоров стиснул ладонью трубку и изогнул спишу так, что на его тонкой шее был виден розовый желобок, а от него угадывалась бежавшая вниз линия острых позвонков. Он что-то говорил и говорил, но уже не слышно было. Потом он положил трубку, положил осторожно, как случайно неразорвавшуюся гранату. Отошел потихонечку от стола и прислонился спиной к стенке. Улыбка снова растянула его рот. «Окреп парень духом. Летчик в нем настоящий проклюнулся». Чувства, которые сейчас переполняли душу Прохорова, мне до боли были знакомы. Конечно, он немного удручен прошлым, что все так получилось — споткнулся, и не на первой ступеньке. Но что оно, то прошлое, с настоящим?! Главное ведь — преодолел он эту ступеньку. Не узнав горя, не узнаешь и радости. А что споткнулся — тоже приобретение, тоже зачтется, не пройдет даром. Дальше легче будет. Только нельзя забывать такие случаи, но и брать от них, как говорил Потанин, надо не злое, а умное и доброе. Авиация сама по себе жестока, оправдывает она иногда и жестокость людей, которые ею управляют. Что поделаешь, и хороший металл легко в золу превратить. Попробуй схимичь…

«А где же «Казбек»? Неужели здесь потеряли, утратили летные традиции?» — мелькнуло в сознании. И в этот момент с шумом открылась дверь, и на пороге появился старший лейтенант Смирнов, а из-за его широкого плеча выглядывал лейтенант Анохин.

— Где он, именинник? Автор такого изумительного полета? — спросил старший лейтенант и, заметив Прохорова, выдохнул из груди кубометр воздуха: — И-ех, Юра, и молчал! В военторг «Казбек» не привезли. Вот «Три богатыря» приволок. Это все равно. Угощай! Обычай ведь, традиции! Капитально! — протянул Смирнов летчику коробку с картинкой. — А мне техник с «двадцатки» сказал, что ты самостоятельно пошел, а папирос у тебя не было. Не планировали тебя.

— Да, не знал я, — начал оправдываться Прохоров, краснея. — Спасибо, Иван!

Прохоров распечатал «богатырей» и положил пачку на стол. К ней со всех сторон потянулись руки. Традиции есть традиции. Взял и я длинноствольную папиросу.

— А в семье-то как у вас, все наладилось? — осторожно полюбопытствовал я, чиркая о коробок спичку.

— В ажуре все, товарищ майор! — попыхтел летчик папиросой, втягивая в себя дым. — Вот только сейчас по телефону звонила. Беспокоится, — со сдержанной бодростью отозвался он и, как бы извиняясь, добавил: — В семье-то, знаете, всякое бывает. — Глаза его блеснули синеватыми белками.

— Бывает, бывает, — согласился я. — Теперь-то уж держите направление.

— Ясное дело.

На пороге появилась розовощекая девушка в сопровождении двух солдат с термосами и чайниками.

— Здравствуйте, вьюноши! — приветливо сказала она. — Кушать не хотите?

— О, милая женушка, елкина мать! — бросился ей навстречу старший лейтенант Смирнов. — Наливай кружку компоту, самую большую! Капитально!

— Тебе, что ль? — поинтересовалась она.

— Прохорову, Людочка! Он именинник сегодня!

— Побыстрей, побыстрей! — торопил ее муж, хлопая по шлемофону рукой, а шлемофон у него сидел на голове, как на папиросной картинке шлем у Ильи Муромца.

— Ты теперь, Людочка, своему летчику Ивану по воскресеньям сама готовишь? — спросил у официантки дежурный по полетам.

— Сама, — засмеялась Люда.

— Как, получается? — с явной подковыркой поинтересовался он, переломив ракетницу.

— Получается, — снова засмеялась она. — На вкус как, не знаю, а в общем выходит горячо.

Все громко захохотали.

Люда налила в большую синюю кружку компот и протянула ее лейтенанту Прохорову. Тот взял кружку и…

— Я Ноль один, отказал компас! Прошу завести на посадку! — послышалось в динамике, вмонтированном в пульт управления.

Все знали, что «ноль один» — это позывной полковника Потанина.

Руководитель полетов поправил красную повязку на рукаве, приподнялся с крутящегося кресла и сосредоточенно посмотрел в сторону посадочного курса. Глаза его подернулись тревогой, губы сжались в тонкую полоску.

— Штурман, внимательно следите за отметками самолета командира на планшете! — приказал он к, нажав кнопку микрофона, передал в эфир: — «Маяк»! «Маяк»! Берите на себя управление Ноль-первым!

— Ноль один! Ноль один! Я «Маяк»! Вам курс — триста двадцать градусов!

— Какой курс! Какой курс! — как ошпаренный, метнулся Яшин к руководителю полетов. — Что он там!

— Какой курс? Какой курс?! Я говорю вам, компас отказал! — теперь уже повторно загремел голос Потанина в динамике.

— Виноват, доворот вправо с креном пятнадцать! — поправился офицер системы посадки.

— Сообразил, — улыбнулся Яшин и медленно попятился от стола руководителя полетов.

— То-то и оно, думать надо, — с укором протянул командир.

— Горизонт…

— По-о-ня-ял, — с растяжкой ответил Потанин.

Я вышел на мостик, чтобы лучше видеть, как Потанин будет заходить на посадочную полосу. На стылые горбатые сопки по-пластунски крался туман, он медленно накатывался на вершины, как загустевшая сметана. В небе громоздились развалы темных свинцовых туч. Это, видно, циклон, заблудившийся в океане, выпустил на материк полчища своих туч, чтобы восстановить ориентировку, а потом двинуть дальше — на запад. Прохлада жестко охватила мне плечи. Зайти на полосу без компаса все равно что с закрытыми глазами нитку в иголку вдеть.

Прошла минута, другая. И вот над сонной, мокрой и посиневшей от холода тайгой обозначилась черная точка. Точка росла, превращаясь в самолет. Это был Ноль-первый! Истребитель, ощетинившись посадочными щитками, перемахнул через макушки деревьев и, гордо задрав нос, прижался к земле.

С приглушенным свистом и рокотом самолет промчался возле СКП. И вроде бы за ним через сопку перекинулся ласковый ветерок. Сразу ожил флаг на мачте.

В конец полосы рванулся командирский «газик». А через некоторое время машина уже зафыркала у стартово-командного пункта. Хлопнула дверца. Потанин поднялся вверх по лестнице.

— Отбой! — строго сказал он и скрестил руки на груди.

Дежурный по полетам стремительно выбежал на мостик и, вытянув руку на полную длину, пустил в небо красную ракету.

Потанин подошел к планшету штурмана, сорвал с руки кожаную перчатку. Прищурился. И от этого прищура лицо его приобрело удивительную стремительность.

— Как вы тут вели меня, деятели? — спросил он и провел увесистой ладонью по карте. — Не скажешь, что здорово… У меня компас отказал, а они мне курс суют. Как его прикажете держать? Компаса-то нет! По солнышку, что ли? Оно само выхода не найдет к земле, в облаках заплуталось.

— По системе они вас заводили, товарищ полковник, — осторожно пояснил дежурный штурман, но тут же осекся под суровым взглядом командира.

— По системе Станиславского и Немировича-Данченко? Лицедеи! Знаете таких, товарищ штурман? Говорю, компас не работает а они мозги полощут. Сверхзадачу придумали. Ой, вы! — покачал он головой.

Я подошел поближе. Потанин сдвинул на затылок фуражку. Еще раз с укором посмотрел на штурмана, потом на меня.

— Выходит, Виктор Иванович, не одни птицы без компаса летают? — вставил я.

— Выходит, — согласился он, оттаяв. — Приноравливаемся к птицам. Ложку-то и впотьмах мимо рта не проносим. Научились. Так и здесь должно. А компас у меня и не отказывал вовсе. Это я так, для тренировки. Имитировал. Чтобы мои локаторщики не дремали. Профилактику мозгов им делаю, информацию к размышлению подбрасываю. А они — видишь ли! На такой умной машине пробить облака — раз плюнуть. Зажмурь глаза, брось управление, она сама, как слоеный пирог, проткнет эту облачность, только не мешай, — пошутил он и опять, сгорбившись, провел рукой по планшету и недовольно покачал головой: — Нарисовали… Кукрыниксы несчастные!

— Виктор Иванович, выпейте компотику, — весело предложила официантка, протягивая полковнику большую синюю кружку.

Потанин глянул на нее и сразу распрямился, будто только сейчас вспомнил о своей осанке, и заговорил уже совсем другим голосом:

— Вот спасибо, Людочка!

— Хорошо управляли и вывели хорошо, — осторожно ввернул я. — Зачем сердиться?

— Да не сержусь я. Чего мне сердиться?

Он потрогал рукой лежащую на столе коробку с нарисованными на ней тремя всадниками, отбросил крышку и взял из нее последнюю папироску. Понимающе посмотрел на меня, зажег спичку и поискал глазами лейтенанта Прохорова.

— Чего там притаился, Юра? — обращаясь к летчику, ласково сказал Потанин.

Лейтенант торопливо засеменил к столу.

— Товарищ полковник, лейтенант Прохоров выполнил…

— Выполнил, выполнил, — прервал его Виктор Иванович. — Не выполнил, а пробил, победил, можно сказать! Поздравляю, Юра! — крепко пожал он руку летчику. — Вот уж подергали тебя за воротник. Ничего, злее будешь. А сейчас давай отдыхать. В семье-то как у тебя, устоялось?

— Нормально, товарищ полковник.

— Вот и хорошо.

Потанин повернулся к Яшину:

— Что, комэск, подсуропили нас? А я еще верил. Рапорт, что на летчика настрочил, забери, для истории пригодится. Дома его на стенку повесь, на видном месте. И делай выводы…

— Делаю, делаю, — неуклюже потоптался на месте майор.

— Спасибо тебе, инспектор, — улыбнулся Виктор Иванович. — Видишь, себя вспомнил и реванш взял. История ведь повторяется, беркут.

Да, повторяется. Добро, которое нам отдает один человек, мы обязаны передать другому. Если бы мы расплачивались за добро добром только с тем человеком, который тебе его сделал, мы бы замкнулись в петле. А это уже не история. Так я тогда подумал, но ответил по-другому:

— Вспомнил, вспомнил, Виктор Иванович. Что поделаешь, мне очень часто приходится вспоминать себя, когда имею дело с молодежью, притом я привык и за них волноваться. В общем-то у нас у всех образовался большой перерыв, и всех бы нас следовало «провезти по собственной памяти», чтобы держать верное направление. — Я глянул на Яшина и добавил: — Память свою надо ворошить почаще, чтобы быть вежливым не только тогда, когда сами с собой разговариваем.

— Хватит, хватит философии, слышал все это, — остановил меня Потанин; его густые брови зашевелились. — Мы же не детский сад готовим.

— Такое я тоже слышал, — загорелся я.

— Согласен, согласен, — парировал полковник; ему явно не хотелось продолжать разговор на эту тему. — Сделаем, сделаем выводы. Верно, комэск?

— Верно, — нехотя отозвался тот.

— И глядите у меня, Яшин, чтобы командир звена капитан Рязанцев летал с инструкторского сиденья в облаках. Тоже поленились его выпустить? Хватит самим катать летчиков на «спарке». Методику обучения лучше совершенствуйте.

Яшин промолчал, только его маленькие глаза, казалось, стали еще меньше, точно сплющились. Может, сейчас он свои первые шаги в небо вспоминал, как трудно давались ему элементы выдерживания самолета на разбеге: направление, направление…

А вот Потанину вроде бы и вспоминать было нечего, словно он и не ходил в молодых летчиках. И все «первое» у него не такое, как у других, было, без особых волнений, что ли. Вернее, как без волнений? У каждого есть волнения. Просто он не думал так, как мы, что наши проблемы самые серьезные, а боли самые сильные. Скромнее у него все это было. В училище Потанин пришел облетанным, все ему давалось легко в технике пилотирования. Летал стрелком-радистом, а думал, как бы занять переднюю кабину, где сидел командир. И все-таки ее занял. А в строевой части пошел в зону техники пилотирования, в первый самостоятельный полет. Оторвал истребитель от земли, перевел в набор высоты, но не успел выполнить первый разворот, как у самолета остановился двигатель: в реактивное сопло птица-дура попала. Согласно инструкции, если у самолета «обрежет» двигатель до первого разворота, летчик должен садиться прямо перед собой. Но Потанин не стал так садиться. Ему было двадцать пять лет, а впереди была тайга и сопки. Он прекрасно знал, что истребитель не широколобый бульдозер — деревья с корнем не вырвет и землю не сровняет. Летчик развернул машину на сто восемьдесят градусов, выпустил шасси и отлично сел на свой аэродром. Сел, как говорится, безо всякого шуму. Перехитрил, превзошел он эту самую инструкцию. Видно, от природы у него такое чутье было, а что природа человеку дает, то и мылом не смоешь.

На полетах тогда присутствовал командующий. Он обнял лейтенанта Потанина, потом снял с руки золотые часы и вручил их молодому летчику. При этом намекнул командиру части, чтобы тот подыскал Потанину должность командира звена. Далеко не каждому пилоту суждено сверять свое время но часам, которые носил командующий, тем более с ним обниматься. Должность Виктору нашли сразу, а уж командовать он горазд был.

А вот майору Яшину следовало бы почаще вспоминать свои первые взлеты, делиться опытом с молодежью, рассказывать, почему сам когда-то не мог точно выдержать направление на разбеге. И воспитывать таких летчиков, каким он мечтал стать сам…

В комнату вбежал запыхавшийся капитан Валиков; его белые кудри слиплись на взмокшем гладком лбу.

— Разрешите, товарищ полковник? — бойко обратился он к Потанину.

— Что случилось, Валиков? — спросил командир.

— Прохоров самостоятельно в облаках вылетел, товарищ полковник. Надо, чтобы инспектор его летную книжку оформил, записал все. Он ведь его выпускал. — Капитан положил передо мной летную книжку, с обложкой, обернутой в свежую желтую бумагу.

— Небось Яшин распорядился? — миролюбиво спросил Потанин, потягивая компот. — Верно, комэск? Дескать, теперь моя хата с краю…

Яшин промолчал.

— Во всем, товарищ полковник, порядок должен быть. Вот я и стараюсь, — угодливо доложил Валиков и, распрямившись, крепко прижал руки к голубому канту галифе. На пальцах левой руки у него болталась связка ключей.

— Старайтесь, старайтесь…

Потанин отвернулся к окну. Начальник штаба опять обратился к нему с вопросом:

— Разрешите узнать, товарищ полковник, футбол на завтра планировать?

— А как же! — резко повернулся командир.

— Вы едете в штаб? — спросил Валиков у Яшина. — У меня дежурная машина. Поедемте?

— Поезжай! — небрежно махнул рукой комэск. И когда Валиков скрылся за дверью, Яшин сказал: — Все-таки, товарищ полковник, разрешите мне самому со Смирновым на групповой пилотаж слетать?

— Нет, Яшин, не надо, — спокойно ответил Виктор Иванович. — Зачем крайности? Я просмотрел пленку. Чепуха там на постном масле, а не пилотаж. Лучше уж я с вами на свободный воздушный бой схожу, — хитровато сощурился полковник. — В гарнизон с нами поедете? — спросил он.

— Нет, поеду на автобусе с летчиками.

— Ну, поезжайте с летчиками…

На аэродром легла полная, ошеломляющая своей непривычностью тишина. Мы с Потаниным сели в «газик» и поехали в летную столовую. В гарнизоне машина развернулась у здания из белого кирпича с широкой стеклянной стенкой, с громким названием «Космос» — магазин военторга. Возле круглого, похожего на дзот киоска «Мороженое» дорогу нам перешли два офицера. Они несли большой с полированной крышкой стол. Рослый офицер шел впереди — это был старший лейтенант Смирнов, сзади, высоко поднимая ноги в башмаках с задранными носками, семенил лейтенант Анохин.

Виктор Иванович, обернувшись, размягченно-устало заметил:

— Квартиру Смирнову дали. Видишь, мебелью обставляет. В воскресенье в гости приглашал. Надо зайти с Леной. Между прочим, на то, что необходимо менять нормативы оценок, меня Смирнов и надоумил. Он повел в первый раз своего друга на полигон стрелять по наземным целям. Анохин с первой очереди промазал. Смирнов это увидел. И на втором заходе спикировал на его мишень и положил в нее несколько своих снарядов. С другом поделился, чтобы фамилию Анохина на разборе полетов плохим словом не упомянули. Для него-то попасть — пара пустяков. Думал, конечно, не заметят. На разборе полетов он у меня уж постоял телеграфным столбом. А ты говоришь… Летчик он сильный, инициативный. А хорошие летчики и нас кое-чему учить должны. При первой возможности Смирнова командиром звена сделаю.

«А Яшин думает своего адъютанта командиром звена поставить…» — отдалось у меня в сознании.

— А на Яшина ты не сердись особенно, — вроде бы догадавшись, о чем я думаю, стал успокаивать Потанин. — Пилот он отменный! А человек? Видишь ли, мы всегда смотрим: каков летчик? Если хороший, значит, и все остальное есть. Тут как бы выступает видоизмененное уважение к своей профессии. Ничего, Прохоров Яшина тоже кое-чему научил. Вот и я схожу с ним на свободный воздушный бой, лень из него вытрясу. Ишь, успокоился…

А я уже думал о Смирнове. Летчик он действительно толковый. И меня в споре с Потаниным по поводу оценок с позиции сбил. Ему и пятерка не нужна была за групповой пилотаж. Не к оценкам у нас стремятся летчики, а к мастерству. Но вот будет ли он счастлив с Людой? Конечно, люди сходятся по-разному. Тут, как и в воздушном бою, не существует шаблона. Возможно, эта самая Людмила и есть для Смирнова та самая половинка, та самая хорошая жена. Смирнов не разглядел вначале, а вот Потанин подсказал. И мне уже стало казаться, что если бы этот семейный вопрос был решен как-то по другому, то Потанин был бы не Потаниным, а каким-нибудь Яшиным, Кашиным или Дашиным. Вопрос-то на самом деле щекотливый. А как бы я его решил? Не знаю. Поэтому-то вот и переживаю за него, волнуюсь.

Хорошая жена для летчика — вторые крылья. Небо-то на ласку скупо. Часто встречает пилота шквальными ветрами, слепящей пургой, яростной болтанкой, громами и молниями. А жена должна встречать дома приветливой улыбкой, заботой, вниманием, дружеским участием. Как это поднимает пилота! А плохая жена что дурная погода: или вовсе не летаешь, или летаешь и мучаешься.

Трудно сказать, что такое счастье, оно тоже у всех разное. Но я был убежден: то, что у нас сложилось и накопилось с Алей, — можно назвать счастьем. Дело, конечно, не в названии. Важно, что я чувствовал себя на подъеме.

От Потанина приятно пахло духами.

— «Белая сирень» у тебя вроде, Виктор? — новел я носом.

— Да! А что?

— Знакомый запах. Любимые духи моей Али.

— О, уже соскучился?! — усмехаясь, протянул Потанин. И, стукнув ладонями по коленям, вновь обернулся, обхватив ковровую спинку сиденья двумя руками — Елкина мать, Серега! Свежая мысль. Переходи ко шт заместителем по летной подготовке. Зам-то мой уходит. А-а? Твое ведь это место, Сергей? Стосковался небось? Что ты будешь в штабе киснуть? Загрязнешь в бумагах, сургучом и клеем пропахнешь. Хочешь или не хочешь, Стрельников?!

— Не думал я об этом.

— Врешь ведь, думал. Не мог ты не думать. Я уже вот сколько шевелю мозгами. Говорю, согласен или не согласен? По-хорошему спрашиваю! Что ты будешь ждать, пока тебя к нам вращением земли переместят?

— Ошарашил ты меня, Виктор. А в общем-то я с удовольствием пошел бы под твое начало. Если возьмешь.

— Вот и давно бы так. Чего же мне тебя не взять? Единая методика обучения: «из клюва в клюв». Какой командир полка от этого откажется? Я по поводу твоего перевода и командующему звонил. Он не возражает.

Тут я понял, что эта мысль «свежей» была только для меня.

— Чего же тогда согласия спрашиваешь, если с командующим решил?

— Так оно лучше ведь, когда мирным путем, по взаимному согласию, — хитровато сощурился полковник.

— Словом, я готов. Чего уж там скромничать.

— Тогда порядок. Поспорим вдоволь. И в футболе боковым арбитром тебя сделаю. По совместительству поэтом будешь. Лирике меня подучишь.

— А твоя Елена Александровна — меня английскому, — ввернул я для подначки.

— Нет уж, теперь пластинки со своей Алей крути, — улыбнулся Виктор. — Хватит. А вот с тобой подучимся. Природа, видно, обделила меня всякими твоими эмоциями, чувствами понимать прекрасное. Я рационалист до мозга костей. Из картин, например, мне больше всего нравится моя Трофимовка. Но и то, знаешь… Я читал про Рафаэля, так он, когда нарисовал «Сикстинскую мадонну» — перед ней на колени бросился. А я, елкина мать, перед картиной, хоть что ни изобрази там, на колени не брошусь… Понял? — Виктор рассмеялся, вытирая платком слезившиеся глаза.

Поздно вечером, когда я уже спал, полковник Потанин позвонил мне в гостиницу.

— Поздравляю, старик! — забасил он в трубку. — Тебе воинское звание присвоили. Подполковник, черт возьми! Сейчас с командующим по телефону разговаривал. Понимаю, поздно уже, но не мог удержаться.

— Спасибо, Виктор.

— Мне-то не за что спасибо. Там будешь благодарить. Молодец, в общем. Растешь!

— Стараюсь!

— Сейчас бы, товарищ подполковник, надо было того… Сам понимаешь, да звание не позволяет… Поздно уже…

— Конечно, поздно. Как-нибудь потом.

— Ладно, спи! Спокойной ночи!

Я долго стоял у окна. На небе молодой месяц ковылял сквозь набегающую с севера дымку облаков. Виделись звезды: иные — ярко, а другие маленькими крапинками.

Спать уже не хотелось.

7

Поезд отходил рано утром. Перед тем как поехать на вокзал, Потанин предложил мне заскочить на аэродром, чтобы встретить зарю, «поднять» солнце и нарвать букет полевых цветов для Али. «Газик» выехал на аэродром, когда в горах и распадках еще разгуливали фиолетовые тени ночи. Но за горизонтом уже угадывался мягкий свет дремотного, только что продирающего глаза солнца. Новый день лез к нам по сопкам и ярам, окольными путями. Машина остановилась возле ангара, похожего на Дворец спорта. Мы вышли из машины и зашагали по широкому полю, усеянному цветами. К прозрачному утреннему воздуху примешивался запах травы, и оттого дышалось свежо и молодо. Потанин остановился, посмотрел на небо, потом на стоящие невдалеке ровными рядами самолеты, одетые в брезентовые чехлы и строго застегнутые на все пуговицы. Поколотил себя по карманам, вытащил пачку «Казбека», раскрыл ее, но тут же снова опустил крышку. Задумчиво произнес:

— Курить-то, наверное, стыдно под таким росным воздухом! — Он улыбнулся и сунул пачку в карман.

Мы вновь двинулись по обочине аэродрома. Я оглянулся. За нами на мокрой траве тянулись два темно-сизых следа. Один ровный — Потанина, другой с зигзагами — мой: я часто шарахался в сторону, завидев красивый цветок.

Вскоре из-за спины островерхой сопки вышло солнышко и окатило край неба, рассыпало по росинкам жаркую медь. На мокрых голенищах сапог заиграли, заискрились светлые блики. Красные саранки, немного обогревшись, подняли нежные головки и, раскрыв коробочки, затаращились вверх, бодро встречая новый день. На такую красоту и ступать боязно. Я рвал цветы, чувствуя ладонями их травяные бодрящие соки и как ошалелый радовался предстоящей встрече с женой. Натерпелся, истосковался, чего уж там!

Потанин сорвал красную саранку.

— Ты погляди, Серега! Вот она жизнь, елкина мать! Растет и растет, и никто ему не помеха! — Широкая улыбка закрыла глаза. А когда он их снова раскрыл, во взгляде у него виделась живая, емкая радость и много, много цветов. «А еще говорит, что природа его эмоций лишила! Всем ты набит до отказа, Потанин!»

Подошли к синему кустарнику, который ровной стеной тянулся до самого ангара.

— Это жимолость, — с каким-то трогательным восторгом сказал Виктор Иванович и погладил ладонью жесткие прутья с лакированными листочками, похожими на лезвия перочинных ножичков. — Сад наш! Про него даже легенда сложена. Вроде бы на этом месте когда-то стояла метеостанция. Рассказывают, что посадил этот кустарник один из первых командиров гарнизона еще до войны. Однажды ему перед началом полетов дежурный синоптик дал хороший прогноз погоды. Но тут из тайги вышел местный охотник из нанайцев и сказал: «Товарища командира, сейчас, как я докурю свою трубку, пойдет сильный тождь. В тайге жимолость шибко пахнет…» Не успел охотник перейти летное поле, как небо заволокло тучами и хлынул проливной дождь. Тогда якобы разгневанный командир полка и приказал убрать эту «контору» и на ее месте разбить сад из жимолости, чтобы точно определять погоду. Сам он скоро уехал на фронт и погиб, а сад его остался. Бережем легенду и сад. Природа — вещь мудрейшая, хотя к услугам жимолости для определения погоды я не прибегаю, больше полагаюсь на Роженцева.

— Ты все-таки решил отпустить его в академию?

— Пусть учится…

Мы долго шли молча, каждый думал о чем-то своем, а в общем об одном и том же — о службе.

— Недавно у меня корреспондент военной газеты был, — нарушил молчание Виктор Иванович. — Долго с ним беседовали. О жизни расспрашивал. Просил биографию рассказать. А какая у меня, к лешему, биография? Не для газеты она. Воевать не пришлось, а у военных людей там вся биография пишется. Вот отцу моему есть что рассказать. Три раза ранен, правительственные награды имеет. От Москвы до Берлина фашистов гнал. Что он повидал в свои тридцать лет, нам и в триста не увидеть. Отец однажды сам признался, что до войны колесного скрипа боялся, а я его тогда и спросил: дескать, чего же на фронт добровольцем ушел? Рассердился. Что же, говорит, если твою хату подпалят, ждать пока ее другие потушат? Вот она, наша русско-крестьянская логика! После войны батя колхоз возглавил. Такой биографией, как у него, и гордиться можно… — Виктор помолчал, подумал. Казалось, что теперь он уже не видел ни зари, ни цветов, перед ним был только отец. — Сейчас же на оборот. — Потанин небрежно откинул на затылок фуражку, усмехнулся. — Отец мной гордится. Когда в отпуск приеду, надену гражданский костюм, чтобы по деревне пройтись, он ворчит: вырядился, мол, пришей кобыле хвост. Не дури… Надень свою полковничью… Вот и получается, что гражданский костюм и надеть негде, я и галстуки завязывать не умею, Выдают-то нам готовенький, с узлом. В гарнизоне я тоже не хожу в гражданском. Люди подумают — замаскировался, спрятался. И без фуражки не могу, в шляпе стыдно, в кепке неудобно.

— Значит, ты в Потанинскую породу пошел, Витька-полковник, — пошутил я. — Да и у тебя ведь правительственные награды имеются. Чего же скромничаешь? Даже еще и медаль за спасение утопающих!

Потанин улыбнулся:

— Тоже запомнил?!

— А как же? Смеялись мы тогда над тобой, потешились втихую. Все-таки за что тебе ее дали? Ты вроде бы и плавать-то не умеешь?

— В том-то и весь интерес, что утюг-утюгом. А медаль вручили. Это когда срочную служил. Был в увольнении. Увидел, на озере девочка с санками под лед провалилась, барахтается в проруби, судорожно ручонками за кромку льда хватается, а лед ломается и ломается. Как тут устоишь? Я выхватил у пацана лыжи и полез к ней. Лед подо мной дышит, прямо лучиками трескается. Жутко! А я ползу. Знаю, что пузыри вместе с ней могу пустить, а ползу. Протянул девочке лыжину. Кое-как выкарабкалась она на лед. Потом лестницу приволокли, веревки побросали. Вытянули нас с ней. Вот мне и медаль! Плавать, и верно, я не умел. В нашей Трофимовке речка такая, что малость штаны засучи — вдоль и поперек прошлепаешь. Но медали-то дают не за умение плавать, а за спасение утопающих.

«Ему было страшно, когда лез по трескучему льду, а мы в училище смеялись над ним — весело было…» — подумал я.

— Так вот, корреспондент и спрашивает: «Если бы вам предстояло пройти этот путь снова, вы прошли бы его, наверное, без колебаний и сомнений?» На кой леший я поперся бы этим путем, отвечаю, если бы можно было кое-что обойти и к цели побыстрее добраться. Теперь-то я уже знаю, где спотыкался, сбивался с ноги, что мне мешало.

Мы снова сели в машину и поехали в гарнизон. Навстречу нам уже гуськом двигались машины, тракторы, скреперы — тянули свою технику труженики аэродрома. «Газик» остановился возле здания штаба. Потанин легко выпрыгнул из кабины, машина покачнулась на рессорах. За ним вышел и я. В глаза бросилось висящее у входа объявление: «Сегодня в 17.00 состоится футбольный матч между командами…»

— Что ж, Сергей Петрович, все-таки сманил я тебя. Командующий дал «добро». Приказ не за горами. Задействую я тебя на полную катушку. Думаю, сработаемся.

— Чего же нам не сработаться?

Я потрогал рукой березку, привязанную белой ситцевой тряпочкой к корявому, обросшему полынью колышку, и тихо сказал:

— Меня, Виктор Иванович, все-таки волнует твой Прохоров. Переведи его лучше в другую эскадрилью. Иногда ведь и хорошие люди могут крепко держаться за свои убеждения, хотя они и ошибочны. Прохоров с Яшиным поссорились над приводной радиостанцией из-за несогласованности действий, а потом Прохоров и стал «телепаться, как цветок в проруби».

— Не беспокойся, с Яшиным я разберусь и нарисую себе картину. Лениться мужик стал. Эскадрилья отличная. А перед Прохоровым и я малость виноват. Затянул. Детский садик я в то время принимал у строителей, потом еще думал, что Прохорову после ссоры с женой надо было отстояться, в себя прийти. А тут вот ты пожаловал. И оказалось… Словом, получилось отменно. Тебе ведь служить в этом полку. Прохорова выпустил — дал летчикам фору. Они любят такое. Значит, утвердился.

— У Яшина, думаешь, хватит сил подняться выше привычного? — спросил я, чувствуя себя уже его заместителем.

— Безусловно, хватит, не хватит — добавим! Зачем нас тогда здесь поставили? — Потанин немного подумал и как бы сам рассудил: — Прохорова сегодня же переведем, приказ отпечатаем. А по поводу единой методики обучения, как приедешь, вместе возьмемся за это дело, партийную организацию подключим.

— Разумеется.

— На-ка вот, передай своей жене. Скажи — от Потанина. Она должна вспомнить, как я к ее отцу за учебниками бегал. — Виктор протянул мне коробочку с духами «Белая сирень». — А это сыну твоему — самолетик! Солдаты мои из плекса сделали.

«Не обделила тебя природа эмоциями!»

— Сына-то в летчики готовишь? Или картуз с большим козырьком купил, чтобы небо не видел, не соблазнялся?

— Такие картузы обычно мамочки покупают. А отцы велят носить их козырьком назад.

— Это верно, — улыбнулся Виктор Иванович. — Давай, Сергей, не задерживайся, побыстрей оформляйся. — И, взглянув на погоны, пошевелил губами: — Ты чего же звезду не приколол, подполковник? Скромничаешь?

— Неудобно! Дырочка посередине на погонах останется.

— Дырочка пригодится… Не век подполковником будешь… Ладно, Сергей, — протянул он руку. — Пойду людей будить, к полетам готовить.

Я хлопнул дверцей машины, кивнул Потанину в окошечко, и «газик» помчался к вокзалу.

— Понравилось у нас, товарищ майор? — заговорил шофер; ему, наверное, надоело молчать.

— Понравилось, — ответил я, и только сейчас пожалел, что не прикрепил вторую звездочку: лучше бы к Але явиться в новом чине. «И-ех, не долго ты походил в чиновниках!»

— В общем-то у нас здесь неплохо, — поправляя фуражку, согласился солдат. — А вы, видать, нашего командира давно знаете! Я наговорил вам такое…

— Ничего, все нормально.

Шофер промолчал. Только, застенчиво улыбнувшись, поплотнее пригнулся к баранке. Машина побежала повеселее, точно ей передалось настроение водителя.

Солдат, видно, припоминал в подробностях то, что рассказывал мне, когда вез сюда, как Потанин пилотировал над аэродромом — давал фору летчикам. Я же обдумывал свою первую командировку, так сказать, в новом качестве. И благодарил судьбу и своего начальника, который послал меня именно сюда. Радовался такому неожиданному началу своего «конца». Радовался тому, что мне скоро предстоят работать со своим однокашником, «доедать» оставшуюся соль. Служить с человеком, который видел в небе свое призвание, которому оно было записано на роду, которым он объяснял свое рождение, проживая на пашей твердой и прочной земле. Вспомнились слова маршала авиации Александра Покрышкина о том, что ни одна другая профессия не расставляет людей с такой справедливостью, как летная. А сколько времени Потанин уже пробыл в воздухе! Если, скажем, вытянуть все километры, что он намотал в небе, в одну линию, а затем разрезать ее, как доску, на части, то изрядный и прочный кусок кровли над головой наших людей выйдет. И таких, как Потанин, у нас немало — значит, над нашим домом надежная крыша имеется.

«Задействую, задействую», — стучало в голове любимое слово Потанина. И я представил, как он сейчас готовит людей к предстоящим полетам. Командиры эскадрилий составляют плановые таблицы, учитывая до мельчайших подробностей действия летчика на земле и в воздухе, чтобы не потерять лишней секунды. А техники и механики готовят машины к полетам: опробывают двигатели, заряжают пушки боекомплектом, подвешивают ракеты. Локаторщики настраивают свои радары, добиваясь высокочувствительности к малейшим разрядам в небе. По взлетной полосе ходят очистительные машины, сдувая пылинки с бетонки. В летных классах, увешанных схемами и графиками, сидят, склонившись над учебниками, летчики. Вместе с ними теперь и лейтенант Юрий Прохоров.

Воем этим «хозяйством» руководит Виктор Иванович. Хозяйством, где связь людей с техникой и друг с другом настолько тесная, что любой позавидует.

«Летаем мы и ковыряем тайгу снарядами не из-за лихости в крови, а по надобности…»

Это верно. Летаем мы для того, чтобы не изменилось равновесие сил на земном шарике, чтобы, вращаясь вокруг своей оси, не растягивался он под действием центробежных, центростремительных и всяких других нежелательных сил, чтобы меньше было искр на его стыках и швах.

Вчера по телевидению передавали, что на острове Хоккайдо и севернее части острова Хонсю начались маневры «сил самообороны». Как объявило управление национальной обороны, цель, маневров — «отработка отражения нападения на Японию с севера». Кому не понятно, кого они имеют в виду.

…Там, в океане, проходят маневры. Атомные бомбардировщики Б-52, наматывая километры, проходят над Японскими островами. Под их широко распластанными крыльями подвешены зловещие туши ракет, уготовленные для «северного соседа»… Десантные суда тыркаются тупыми носами в мокрые камни берега, открывают свои темные пасти и из них в облаках гари, качая длинноствольными орудиями, выползают железные бруски танков. Цепкими лишайниками карабкаются по склизлым валунам солдаты морской пехоты. Над ними непрерывно, распушив «зонтики», кружат вертолеты. Недалеко от берега пузырится вода — там рыскают противолодочные «Орионы». И ой как надо держать нам ухо востро!

Мне раньше много раз приходилось нести боевое дежурство по охране воздушных рубежей нашей Родины. Трудное это дело. Сиди и жди: копи силы, упрямство, энергию, мысли, умелость рук. Все это может пригодиться в один миг. А чтобы не упустить этот миг, надо учиться и учиться…

И все эти люди, которые сейчас готовятся к полетам, мне почему-то представились разом, одновременно. Я был с ними вместе, видел их перед собой и волновался, будоража свою память. И в этом обмене и смеси своего внутреннего со всем внешним, окружавшим меня — была моя радость, которую хотелось подольше сохранить и уберечь.

«А как же Аля насчет перевода, переезда?» — задал я себе вопрос. Да она с малолетства привыкла к внезапностям кочевого офицерского житья! Родилась возле аэродрома, под шум самолетов. Наверняка скажет: «Я готова» — и засмеется. Не раз уж так было. Женская верность и надежность — природа здесь верно распорядилась. Правда, мебель полированную Аля опять так и не купила. Ничего, и без мебели у нас все будет как у людей.

Я посмотрел на охапку цветов, лежащих на сиденье. «Вот обрадуется. Аля любит цветы».

В НЕБЕ ДОРОГ МНОГО

1

Когда у меня товарищи спросили, кого я жду: мальчика или девочку, я, не задумываясь, ответил:

— Или девочку, или мальчика…

— А третьего и не бывает, — заметил Генка.

— Оно-то, конечно, не бывает, — запнулся я, — но мне, ребята, все равно. Абсолютно все равно.

— Значит, своего мнения нет, — язвительно вставил один из летчиков.

— Как это нет? — возмутился я, но тут же приумолк. «А может, и нет?»

На самом деле сказать, что мне очень хотелось девочку, я не мог, прав не имел. Наташе хотелось мальчика. Она жена — ей знать лучше. Я как-то заикнулся про девочку, тоже, дескать, Наташкой назовем. По-латыни это означает «родная» — лучше не придумаешь. А она свое:

— Олежку, Олежку, и только Олежку…

Смирился: Олежку Так Олежку. Беленького такого или лучше рыженького с шелковистыми кудряшками, как его рисовала Наташа. И зачем только с ребятами этот разговор затеял! С пол-оборота завелся. Мужское самолюбие. Разве здесь это самолюбие надо проявлять? Нашел место. Точно ведь никто сказать не может. Тут, как в облаках, если без единого прибора летишь. Не знаешь, куда кривая выведет. Гадай на кофейной гуще.

Сегодня утром жену в родильный дом отправил. Столько пережить пришлось, да и сейчас еще не улеглись волнений. Поэтому и летать мне не хотелось. Хотелось в город поехать. И возле родильного дома стоять и ждать. Ждать, пока объявят и покажут. Обязательно покажут. Говорят, что там детей могут перепутать. Такие случаи бывают. Глянул в небо. Для других — небо как небо, а для меня — служба: хошь не хошь… Тосковать некогда — пошел к самолету…

В зоне при отработке техники пилотирования завис на петле Нестерова. Висел на ремнях до тех пор, пока вся пыль с пола кабины на фонарь не высыпалась, а потом — мне за ворот комбинезона. Видно, задумался и на вводе в фигуру упустил из виду прибор скорости. А может, перепутал: не на тот прибор смотрел? Петлю размазал и пыль — за шиворот. Не надо с грязными ногами в кабину лазать. Говорил же техник, предупреждал. А-а-а! Жена — разувайся у двери, техник — чисти ноги на лестнице… Правда, жене-то я покоряюсь…

Лихо ввернул в горизонт две бочки, так что земля с небом смешались и пошли мутной штриховкой, наждачным колесом завертелись. Посмотрел на землю. Вот она, родная, — ни конца ни края. Так и манит к себе. Перевернул самолет через крыло и пошел к ней навстречу. Зелеными расплывами местность становится все ярче и ярче. Красивая, а бросается на тебя угрожающе. Пора выводить: земля уже на колени стала, прощения просит. Беру ручку на себя. Земля уходит. И тут сразу чувствуешь, как тебя любовно обнимает небо, обхватывая своими невидимыми лапищами. Сполна оно отдает всю свою сердечную страсть вместе с перегрузками. Вот привязанность — еле отдышался. Посмотрел на часы: время вышло. Доложил по радио, что задание выполнил. Развернулся. Спокойно отжал от себя ручку и перевел самолет на снижение.

Вскоре истребитель вышел в расчетную точку. Слева, под треугольным срезом крыла, окаймленная сопками, темно-зеленым глазом глянула бухта. Ее крутые берега усыпаны белыми домиками, они карабкаются вверх, обгоняя друг друга. Где-то среди них и родильный дом. В нем моя Наташка-ромашка. Повернув голову, забегал глазами по улицам города. Самолет зарыскал носом: дескать, на приборы гляди. На посадочном курсе истребитель особенно ревнив, не любит, когда летчик отвлекается, о чем-то другом думает.

— Это я! Понимаешь, я! — кричу во все горло. Но чувствую, что слова мои не могут вырваться наружу. Напор кислорода бьет из шланга и заталкивает их обратно внутрь, и они глухо плещутся там, перемешиваясь с дыханием. Кислородная диета!

Вот бы сейчас снизиться да пройти над городом! Пусть все знают, что у Наташи муж — летчик-истребитель! От этой мысли сладко засосало под ложечкой, нервная дрожь прошлась по телу, запульсировала в мышцах и зажгла ладони. Но куда там: на аэродроме столько локаторов понаставлено — ни продохнуть, ни повернуться. У локатора схема принципиальная, без души, он переживаний не знает. Заметит и сразу доложит, крапивное семя! Шуму тогда не оберешься. За такой пиратский жест не похвалят. А потом от грохота истребителя могут стекла задребезжать в окнах домов. Детишки напугаются. Да и толку-то что. Так ведь можно и шлепнуться, вроде лягушки-путешественницы. «Это я придумала!» — и вниз головой.

— Высоковато заходите, — послышался в наушниках строгий голос руководителя полетов.

Эти слова сразу приструнили. Желание снизиться как рукой сняло. Уже горизонт косо запрокидывался навстречу. Действительно, размечтался — пока над городом рот разевал, про высоту забыл. Долой воздушные замки! Гони стрелочки приборов на свои места! Истребитель уже подходил к обрезу полосы, а висел еще выше берез. Хотелось побыстрее дернуть назад сектор газа, чтобы разом убрать тягу двигателя, но нельзя. Машина провалится, крылышки у нее маленькие — не удержат без турбины. Прибавляю двигателю обороты, и самолет прижимается к бетонке…

— Зайдите на СКП! требует руководитель полетов.

— Понял, — отвечаю и плотнее прижимаюсь к бронеспинке. По телу проходит неприятный холодок. Руководитель полетов зря к себе вызывать не станет. Делать ему, что ль, нечего? Кликнул — значит внушение пожелал сделать или вообще от полетов отстранить. Есть такой неписаный закон в авиации. «Извини — подвинься» он называется: слетал плохо — поди подежурь по полетам. Постой на старте да посмотри, как другие летают. Десять посадок увидел — одну свою сделал.

Заруливаю свой истребитель в ряд с другими. Подбегает техник-лейтенант Ожигов:

— Как машина, командир?

— Погоди, говорю, — потом.

Сажусь на попутный тягач и мчусь к руководителю полетов.

Осторожно открываю дверь. Подполковник Малинкин поворачивается на крутящемся стуле. В руке микрофон, похожий на молоток. Глаза у комэска добродушные. Я замечаю: у него на столе лежат карандаши — все целенькие. Если что не так — он их ломает.

— Надо, Шариков, за высотой посматривать, — говорит он спокойно.

Молча киваю. Жду. Не за этим же он вызывал? Малинкин вдруг встает и, положив на стол «молоток», протягивает мне ладонь-сковородку:

— Поздравляю с сыном!

— Олежка, значит?

— Олежка или Ивашка, вам виднее, а что мальчик — это точно. Подполковник Торопов сейчас по телефону звонил. Поздравить велел.

В динамике что-то пробурчало. Лицо Малинкина стало суровым. Вначале посерьезнели глаза, потом — губы. Он повернулся к широкому окну. Сверху хорошо было видно, как по белой в клеточку рулежной дорожке медленно поплыла серебристая стрелочка. Подполковник обвел взглядом аэродром. Это был взгляд предосторожности. Нажал кнопку микрофона:

— На взлетную…

Руководитель полетов — это дирижер. Только «легкой музыки» у него не бывает, мелодии подчас недоходчивые и формы же простые. Слева от руководителя, у планшета, — дежурный штурман. Он настраивает самолеты в воздухе на нужный курс и лад, чтобы все шло как по нотам.

Малинкин внешне спокоен. Он как кремний, готовый в любую минуту высечь искру — принять нужное решение, посоветовать летчику, попавшему в сложное положение. Это умный советчик, тонкий критик, быстро ориентирующийся в любой воздушной обстановке.

Спокойствие его кажущееся. Ведь и дирижер оркестра на первый взгляд всего лишь машет руками. Небо не раз пытало Малинкина, но он не спешил перед ним «раскалываться», горячку пороть он не любит. В спокойствии — надежность и сила Малинкина. И естественно, что с жим и небо считается, потому что на таких людях весь мир держится. Я часто ловлю себя на том, что подражаю Малинкину, но получается это у меня пока слабо.

Мои плечи обхватил дежурный штурман капитан Савельев. И так стиснул, что косточки хрустнули: где любовь, там и перегрузки.

— Поздравляю, старик, небось и ждал мальчугана!

— Сына, конечно! — гордо заявил я, уже забыв, что говорил утром.

Истребитель оторвался от земли. В небе длинной струей забегал огонь. Самолет, поджав под себя шасси, свечой пошел ввысь. Громовые раскаты заскакали по сопкам и растаяли далеко в тайге.

— Ну что раскудахтались! Шариков! — повернулся Малинкин, лицо его опять повеселело. — В город катите. Подполковник Торопов вам уже «газик» прислал. Внизу стоит. — Комэск тряхнул рыжей шевелюрой и снова уставился в широкое окно.

Я было ринулся к двери, но капитан Савельев остановил:

— Шлемофон сними, в город так не поедешь.

— Так фуражка моя в домике дежурного.

— Мою возьми.

Бросив шлемофон на штурманский стол, я схватил фуражку и побежал вниз по лестнице. Великовата фуражка, на уши садится. Не на свадьбу — сойдет! Внизу меня остановил врач полка майор медицинской службы Тарасов.

— Завтра утром пойдете в барокамеру, Шариков. У вас срок вышел, — строго предупредил он.

— У меня сын, товарищ майор! — похвастался я.

— Что сын? — не понял он, пугливо уставившись на меня своими стеклянными кругляшками.

— Как что? Сын родился!

— A-а! Ну это хорошо, — не моргнув глазом, согласился Тарасов и, опомнившись, добавил: — Поздравляю… Смотрите у меня, чтобы без опозданий и… — неумело щелкнул он пальцами по двойному подбородку, — без этого самого. Вечером проверю.

Ученый муж! Науке с головой предан. Сын у меня родился, а он лезет со своей мимикой. Скоро перед входом в трамвай галоши снимать будет. От такого разговора пульс невольно заскачет.

— Ясно! — ответил. Что мне сейчас этот доктор в накрахмаленном халатике? Сами с усами!

«Газик» уже стоял в готовности. Хлопнув дверцей машины, скомандовал шоферу рядовому Цюпе:

— В город, к жене и сыну!

Весело затарахтел мотор, «газик» легко тронулся с места и рванулся к воротам гарнизона. Вскоре машина выбежала на широкое шоссе и полетела над асфальтом, как самолет. Проносились навстречу машины. Завинчивалась в сопки дорога. По сторонам лезли в гору столбы, радостно фыркая, лез туда и наш «газик». Петляла лента асфальта, вместе с нею петляли и мы, не знало и солнце, как лучше светить — появлялось то слева, то справа. Не прошло и получаса, как машина въехала на главную улицу города. Вот она — крупным планом! Не то что сверху — вся живая, выразительная.

Перво-наперво решил Олежке игрушек накупить: пластмассовых слонят, медвежат, надувных крокодильчиков. Потом подумал, что их девать некуда. Вот цветы бы — это дело! Цветы как раз к месту: и модно, и нежно, и красиво!

— Стоп! — кричу шоферу.

Машина останавливается возле стеклянного цветочного киоска. Подбегаю к нему. В глазах рябит, в пальцах деньги потеют. Набираю пучок гладиолусов: красных, розовых, фиолетовых. Они как живые стрелы. Такие цветы раньше и в руках не держал.

— Хороши? — спрашиваю шофера.

Вижу в зеркале над ветровым стеклом, как Цюпа озабоченно хмурит тонкие брови.

— Хороши, — отвечает, а на цветы и не глянул. Не подошло его время цветами любоваться.

— Куда ехать, знаете?

— Как не знать? Вас не первого везу, — пояснил водитель. — Вон у лейтенанта Фокина сразу двоих родила— девочку и мальчика. Так мы тогда весь город исколесили — все цветы искали. А какие там цветы — кругом сугробы. Дело было зимой. Правда, с одной женщиной случайно разговорились, так она ему с подоконника отщипнула аленький цветочек. Лейтенант его все в рукавице прятал, боялся приморозить. Привез-таки жене. — Шофер глянул на меня. «Ишь, молчун, разговорился, расчувствовался. Прямо сказка!»

А этот Фокин! Никогда бы не подумал. Надо же, такой бирюк — и вдруг цветы. Конечно, сразу двоих. Сразу — отец в квадрате. Вот бы мне так. Ну ничего, пока и одного Олежку хорошо. А потом? Потом будет и по-моему — Наташа и на девочку согласится.

Интересно, как это подполковник Торопов узнал, что у меня сын родился? Небось позвонил в санитарную часть, оттуда мою Наташу увозили. Замполит, он и есть замполит. Все должен знать. А он и знает все, даже больше. Вот человек! Везде успевает. Проворный. Без шума и треска все делает, не заметно, а… Как сахар в стакане: не видать, а чай сладкий…

Скрипнули тормоза. Машина остановилась возле трехэтажного тихого дома.

— О, це! Розовый домик! — облокотившись на баранку, сказал Цюпа.

Мне было все равно: какой он — розовый или серо-буро-малиновый. Важно, где дверь.

Дежурная сестра с натренированной улыбкой взглянула на меня, отложила в сторону томик «Библиотечки фантастики», открыла толстый журнал, похожий на древнюю рукопись. Провела красным ноготком по желтой странице и сказала:

— Поздравляю! У вас мальчик! — У нее был такой вид, будто она распорядилась, чтобы у меня родился непременно мальчик, а не девочка. Даже не встала: книжка у нее рядом лежала интересная, по профилю.

— Спасибо, спасибо, — откланиваюсь. — А как бы мне на жену взглянуть?

— Пожалуйста, с улицы. Смотрите с угла второе окно на третьем этаже, а от балкона четвертое. Сейчас я передам туда.

Иду к двери, повторяя в уме данный мне «адрес».

Задрав голову, ищу окно. Второе от угла, четвертое от балкона. Вот оно. Кто-то там мелькает. Где же Наташа? Стоп, стоп! Она! Она, конечно. Рукой машет. Наверное, она. Силуэт. Еле видно. Тут еще фуражка на глаза лезет. К окну, видно, подошла сестра, и Наташа исчезла. Короткометражная немая кинокартина. Эх, сейчас бы на дерево взобраться. Да нет поблизости высокого — одни карлики. Без меня они там наверняка что-нибудь да перепутают. Родную жену не показали.

Сел в машину и только сейчас вспомнил про цветы. Схватил букет и снова ринулся в дверь.

— Передайте, пожалуйста, — говорю сестре милосердия.

— Жену видели? — спросила она, но томик с фантастикой от себя не отодвинула.

— Ага! — отвернулся я от ее взгляда и посмотрел на чашу, обвитую змеей, которая была нарисована на плакате, висевшем на стенке.

На обратном пути рядовой Цюпа неожиданно сказал:

— Вы, товарищ старший лейтенант, такую большую фуражку надели — смотреть смешно. Вас, поди, и жинка не узнала.

Я снял фуражку и бросил ее на заднее сиденье:

— Узнала!

Наш «газик» медленно выезжал из города, ему то и дело преграждали дорогу другие машины. Мы часто останавливались.

2

Шумит барокамера. Чувствуется, как воздух, застревая в носовых перегородках, вырывается наружу. Старательно работают машины, создавая вакуум в нашем маленьком круглом помещении. Похоже, что мы сидим в лайнере, который пошел в набор высоты. Только здесь нет красивых стюардесс в синих костюмчиках, в синих коротеньких юбочках и с очень синими орбитами глаз, нет вкусных «долгоиграющих» конфет, а поэтому мы сидим и глотаем слюну, чтобы в ушах не кололо. Да нет табло, которое запрещает курить и приказывает пристегнуться ремнями. Но мы и без того знаем, что курить тут нельзя, а пристегиваться нам не надо. В круглом иллюминаторе, как портрет в рамке, то и дело вырисовывается такое же круглое лицо майора Тарасова. На вид он смешной, и очки носит смешно, как слоны в детских мультфильмах.

Доктор проверяет состояние нашего здоровья перед полетами, измеряет температуру, кровяное давление, заставляет дуть в трубку спирометра, чтобы определить, много ли в нас духу осталось… Еще он лечит от гриппа и ангины. Выгоняет из Дома офицеров с вечерних сеансов, если рано начинаются полеты. Он бегает за нами с азартом матерого охотника. Доктора мы побаиваемся. Человек он безобидный, но может «сбить» летчика с любой высоты. Пишет диссертацию — науку двигает. Бескомпромиссный, гуманный до перегиба. Чуть что — будет проверять тебя своими приборами и час и два: найдет — отстранит от полетов, не найдет — все равно отстранит. Конечно, что они, приборы? Ими только лошадей осматривать — немые, не скажут, что у них болит. А летчик скажет, если невмоготу станет. Не всегда, правда. Однажды я промолчал. Живот у меня тогда перед полетом разболелся, как у плохого солдата перед боем. Думаю, скажешь — засмеют. И полетел. В воздухе и про боль в животе позабыл, а после посадки — все как рукой сняло. Могло, конечно, в небе и смешное случиться, но об этом я подумал потом.

Ох и нудно в этой бронированной скорлупе! На самолете подниматься на высоту в тысячу раз лучше. Там работаешь, есть думать о чем. А здесь сидишь и прислушиваешься к своему здоровью. Так и заболеть недолго. Кажется, что нас посадили в адский котел, только огонь под ним никак не разведут — дрова попались сырые.

Мы сидим вчетвером. Сидим, прижавшись друг к другу, как родные. И нет нам никакого дела до докторских диссертаций. У нас своя задача — выдержать, не раскиснуть в разряженной атмосфере, уверенно пройти по этой дороге в небо. Космонавты выдерживают, а мы что? Для нас такая обстановка — игра в летчики, и не больше. К резким перепадам давления привыкли капитан Гуровский и лейтенант Сидоров, не в диковинку они и мне. Только вот капитан Леонид Хробыстов давно не подвергал свой организм таким воздействиям. Он недавно закончил инженерную академию. Когда пришел в часть, его назначили инженером эскадрильи, но он не захотел командовать техниками, не захотел для кого-то готовить самолеты. Хробыстов до поступления в академию был летчиком, молодым, правда. Потом изменил своей профессии — пожелал стать инженером. Теперь вновь захотелось летать. Бросался из крена в крен, меняя жизненные курсы-галсы. Тогда казалось, что в чужих руках все толще, крепче и надежнее. Вот и сменял штурвал самолета на штампованный гаечный ключ. А потом…

Ох как Хробыстову захотелось летать! Бывало, сидел он среди летчиков в своем техническом комбинезоне и с жадностью слушал рассказы пилотов, вернувшихся с задания. Его обветренные губы застывали в восхищенной улыбке. Скулы на худом лице заострялись, и в глазах легко угадывалась какая-то грустная, давно ушедшая радость. Видно, уже не ушами, а душой он их слушал. А однажды не выдержал и сказал:

— Черт его знает, братва, зачем я только летать бросил? За что мне такое наказание? — И, швырнув под лавку отвертку с толстой ребристой ручкой, пошел в штаб проситься на летную работу. Пять лет в академии — срок немалый. Столько воды утекло и облаков в небе прошло. Сейчас ведь время на самолеты набрасывается со страшной силой — все новые и новые. Выпросился Хробыстов рядовым летчиком. Теперь вот вместе с нами приступил к первым репетициям.

С подложной дороги начал свой путь. Есть вещи, которые, чтобы сделать, надо научиться делать, есть и такие, которые вначале надо сделать, чтобы научиться…

Сидоров и Гуровский скучают. Хотя бы в шахматишки сыграть. Не положено! Врач — мужик научный. Говорит, что при умственном напряжении показания будут необъективными. Вроде бы в небо одни дураки поднимаются. Гуровский солидным кажется: на командира звена выдвинули, по четыре звездочки на погонах. Не только человек красит должность, но и должность человека. С виду Сидоров напоминает сказочного Иванушку, доброго и удачливого. Я знаю, он родился и вырос в деревне. Когда ему исполнилось два месяца, почтальон принес им в избу похоронную на отца. Задавило мать глубокое неутешное горе. Тогда и молоко у нее в груди сгорело. Пропадать бы мальчонке без материнского молока. Да выручила тетя Даша, что по соседству жила. У нее в аккурат девочка родилась. Взяла она дочь под одну руку, а Виктора под другую. Пилота вскормила тетя Даша! Виктор говорит, что его первой летной школой была зыбка, высоко подвешенная к потолку. Мать и не думала что его к высшему пилотажу приучала, вестибулярный аппарат тренировала. Да она и умерла вскорости, летчиком сына так и не увидела.

Сидоров в плечах недобрал да и ростом малость не вышел. Ему сейчас под парашют подушку подкладывают, корпус повыше поднимают, чтобы голова его за бортами кабины не тонула — удобно и осматриваться лучше. Правда, когда он сидит в кабине с ватой под парашютом — ничего: парень как парень. А вылезет — мелковат фигурой. Но есть и большая фигура… А Сидоров — мужик с головой.

Капитан Гуровский длинный и худой. Говорят, что Степан легко переносит перегрузки на пилотаже потому, что этим самым перегрузкам давить не на что: один стержень, безо всякой обмотки. Но «обмотка» у него хотя и небольшая, но стальная, видать. Пилотажник он сильный — жилы крепкие и кость прочная.

В иллюминатор смотрит Сафронов Генка. Явился не запылился. Теперь Генка со мной в одной эскадрилье. Его перевели к нам командиром звена. Генка — командир! Трудно и представить такое.

Друг показывает на наушники. Соскучился. Поговорить хочется. Надеваю шлемофон.

— Здорово, старина! — хрипят наушники. — Поздравляю с сыном. Молодец! С тебя причитается.

— Понял! — кричу. — Малость опоздал с поздравлениями. Сыну уже второй день. Но за мной дело не станет, будь спок! Только гляди, там у тебя Тарасов, он быстро опохмелит.

Генка оглядывается, а потом отвечает:

— Ничего, тут все по науке. Смотри, не умри до этого торжественного дня от малого давления и большой мужской гордости. Я твоему Олежке арматурконверт купил. Во, гляди! Все положенное обмундирование. Бельишко!

Генка поднял целлофановый пакет, потом в иллюминаторе показался его кулачище в розовом кружевном чепчике:

— Видал, какой шлемофон!

Генка исчез. Вместо него вновь появился майор Тарасов. Глядит поверх очков. Мы дружно киваем: дескать, все живы, чувствуем себя отлично, не беспокойтесь. Научно обоснованная программа будет выполнена.

Генку Сафронова, видать, Тарасов прогнал. Эх, Генка, Генка! Геннадий Иванович! И чего ты полностью, до известной степени, не расчехляешь свое сердце? Ходишь со своей Тамарой в кино, провожаешь до дому — метод «стандартного разворота». Пора и совесть знать. У меня все это в глубоком тылу. Нет, слишком буквально ты понял указания песни: «Первым делом, первым делом — самолеты…» Тот, кто написал слова этой песни, сам, видимо, не летал. Бросил клич, а не подумал: когда самолетам будешь не нужен — девчата и близко не подпустят… Понимаешь, что значит иметь сына? Собственного! Ничего ты не понимаешь, холостяк несчастный!

Стрелка высотомера ползет дальше. Стало быть, врач нас поднимает выше. Тарасов экспериментирует. Нас двигает выше, науку — дальше. Давай, давай, мы народ крепкий! Без кислорода проживем. Хлебом не корми, только полетать дай.

Говорят, что на большой высоте у человека под влиянием внешней среды почерк меняется. Он становится беспечным и танцующим. Это надо посмотреть, проверить. Беру листок бумаги. Пишу. «Здравствуй, дорогая Наташа! Соскучился я по вас. Сил нет. А силы нужны. Прихожу в пустую квартиру, и страшно становится. Одно утешает — скоро будем втроем. Ездил к вам в роддом. Покрутился вокруг. Не уверен: узнала ты меня или нет. Я тогда Второпях фуражку чужую надел… Ох, если бы ты, Наташа, видела, какое Генка для нашего сына бельишко купил! Я тоже решил для Олежки велосипед в военторге взять, трехколесный, там один остался…»

Почерк как почерк: буковка к буковке. Возможно, еще далеко до моего потолка. Правда, и мне чуточку спать хочется. Может, там, выше, и запляшут буквы, но пока не чувствую. У Гуровского и Сидорова уже веки не держатся, хоть спички подставляй. Хробыстов сидит гордо и прямо. Он думает. Ему есть над чем подумать. А я лучше вздремну малость. Потом письмо допишу…

3

Весь день по небу с грохотом толкались тяжелые тучи. Но дождь так и прошел стороной, лишь одним краем зацепил прилегающие к аэродрому сопки. Теперь они посвежели, подкрасились, в лучах заходящего солнца кажутся изумрудными. А у меня в душе с самого утра пасмурно, чистейший «сложняк». И началось все с пустяка. Вернее, не с пустяка. Я уже тысячу раз слышал и, как на тренажере, до автоматизма отработал фразу, что в авиации нет пустяков и мелочей, что надо прислушиваться даже к советам кладовщика, который выдает гайки на складе. И, выступая где-нибудь на собрании, эту фразу я и сам говорил: нет, дескать, в авиации мелочей, все крупное. А вот как коснется дела — забываю.

Утром после построения ко мне подошел техник самолета Семен Ожигов и доложил, что моя машина отремонтирована и покрашена.

— Только номер на борту нарисуем — и все, пожалуйста, летайте, — сказал он.

— Ты, Семен, намалюй-ка мне на борту тринадцатый номер, как у асов! — пошутил я. — Чертову дюжину!

Мою шутку Ожигов понял в самом прямом смысле:

— Это мы запросто, командир. Трафарет у нас есть, сделаем!

Я и значения не придал его словам: на шутку и отвечают шуткой. А Семен сказал и на стоянку подался. И тут же намазал красной краской на борту моего самолета две цифры. Истребитель с тринадцатым номером стоял в строю других самолетов, готовый к облету. В это время по стоянке проходил инженер полка подполковник Вепренцев. Возле моего самолета он сбавил шаг и замер от удивления:

— Это откуда такой? Откуда тринадцатый? Что за новость?

Ожигов покраснел. Понял, что сморозил. Только тут и дошел до него мой юмор. Семен моложе меня на целый год и шуток еще не понимает.

— Командир так приказал, — отвечает.

Вепренцев сразу на машину и в штаб. Меня к командиру в кабинет. Там его, к счастью, не оказалось. Командир в отпуске, отдыхает. Пусть спокойно отдыхает.

— Кто вам дал право на самолетной стоянке командовать? — загремел металлический голос Вепренцева в пустом кабинете. Он решил сам дать мне взбучку, и у него это получается не хуже командира. — Думаете, бога за бороду схватили? Теперь тринадцатый номер захотелось?

Лоб у инженера большой, так и прет из-под фуражки.

— Видите ли, товарищ подполковник, я хотел…

— Хотите сказать, что в предрассудки не верите? — перебил инженер. — А кто в них верит? Я? Я ни в бога, ни в черта не верю. Вот в дисциплину — верю и могу побожиться. А то что же это получается: один тринадцатый номер на борту нарисует, другому тогда козу подавай. С бородой и с рогами! Самовольство! Беспорядок! Нет уж, на стоянке я командую. И не позволю!

— При чем здесь предрассудки, пошутил просто.

— Шутить в цирк идите. Там сетку натягивают, и голову себе не разобьете…

Я вышел из кабинета, а следом тяжело ухнул дверью подполковник Вепренцев. Инженер был темнее тучи. Дышал он часто и порывисто. Гнев огнем питается, а огонь кислорода требует.

Вепренцев, конечно, шуток не понимает, хотя и намного старше меня. Правда, когда я пришел на стоянку и увидел на борту истребителя тринадцатый номер, так тоже поразился своему «остроумию».

— Что, стереть номер до сих пор не мог? — набросился я на техника.

— Жду указаний, товарищ командир, — ответил Семен.

— Ишь какой исполнительный! Бога за бороду уже поймал! — продолжал я мысль инженера. — Вмиг сотри номер!

— Это мы сейчас, товарищ командир, — уже застенчиво помялся Ожигов. — Могильный! — крикнул он и застучал кулаком по крылу.

Из-под плоскости вынырнул солдат. Такой же худой, как техник, с черными узкими глазами, с круглой ямочкой на подавшемся вперед подбородке.

— Слушаю вас, товарищ лейтенант технической службы!

— Давайте на склад за ацетоном, будем номер смывать, — приказал Ожигов солдату.

— Слушаюсь, — четко ответил тот и, повернувшись, застучал каблуками сапог по бетону.

— А это кто такой? — спросил я.

— Нового механика нам прислали, товарищ командир.

— А фамилия как?

— Могильный. А что?

— Ничего, так.

«Фамильица… Уж если не повезет, то не повезет…» Действительно, несчастливый этот тринадцатый номер. Из-за него такой кусок дня потерял. Раструбили. Еще и Могильного подослали. Так можно и суеверным сделаться. Вот тебе и предрассудки! А Генка Сафронов от души хохотал. Ему, видите ли, смешно, он один сумел увидеть в шутке долю правды. «И кто меня за язык дернул с этим тринадцатым номером? Шутил, да и вышутил. С юмором плохо дело…»

Домой пришел раздосадованный. Наташа только из роддома вернулась. Рассказывать о случившемся не хотелось. Расстроится, скажет, что я у нее «непутевый», когда замуж выходила, не был таким. И молчать не хотелось. Легче ведь перегорает, когда поделишься с другом.

Покрутился, повертелся, не выдержал — рассказал.

— Люди вроде бы не те стали, — заключил я.

— А может, ты другим становишься? — дрогнувшим голосом спросила жена. — Зазнаешься уже, слышишь?

«Ой-ё-ё…» Это «слышишь» звучало как приговор, даже отвести свой взгляд не позволяло. В ее словах был резон. Наташа словно била из пистолета с закрытыми глазами и точно в «яблочко». И куда ее девичья мягкость девалась. Атакует…

— Конечно, я чувствую себя увереннее и на земле и в воздухе. Тут ничего не поделаешь, так и быть должно, — сознался я.

— Увереннее или самоувереннее? По-моему, последнее. Но ты подумай, у тебя сын растет, мы гордимся тобой, а ты сам как мальчишка. Перестань, Виктор.

Опять атака. Атака дерзкая. Прямо в лоб. Не отвернешь. Так вот откуда они, плохие жены, берутся! Понятно.

— Но это ты брось! Тоже мне еще, нотации взялась читать. И без тебя есть кому прорабатывать! — повысил я голос. Но тут же спохватился. — Ладно, это я так, — добавил уже мягко. И сразу заметил, что поздно.

Действительно, я меняюсь, другим становлюсь: раньше ведь млел от ее голоса, а сейчас?

Глаза у Наташи, всегда светлые и ясные, вдруг потухли. Она молча села на стул, положила маленькие белые кулачки на колени и уставилась на меня. Застыла, затвердела вся. Глядела как сквозь стенку. Только костяные пуговицы на ее голубеньком в белую клеточку халате по-прежнему блестели.

«Ну уж за такие слова теперь мне долго придется отрабатывать. Подхалима, лисицу из себя строить. Разве тут самим собой останешься?»

И все-таки я отвернулся: не хотелось, чтобы жена слабость в моих глазах увидела.

Поговорили, называется. Ласково побранились. И вроде бы чуточку легче стало. Зачем здесь-то зря силы тратить? Наташа права. Оттого и разговора настоящего не получилось. Сознаваться мне не хотелось, что у бывшего «гадкого утенка» от «высокого» полета иногда голова стала кружиться. Наташа все говорит верно. Вот над городом захотелось пройти. Прежде ведь такого желания не было. Раньше летел и думал, как бы над всей землей точно пройти да не сорваться случаем. А тут перед посадкой самолета рот разинул, сел с перелетом и машину остановил у самого обреза бетонки. Еще бы чуть-чуть и… эх, прокачу! И с тринадцатым номером тоже устроил шум в пустой трубе. Теперь вот и с женой разговор скомкал. Непривычным и неудобным я каким-то и для самого себя становлюсь. Кстати, и на стадион перестал бегать, как Генка бегает. Раньше на кольцах, на перекладине крутился, разряд в училище по гимнастике завоевал, значок дали, где-то он у Наташи в коробочке вместе с булавками валяется. Теперь же только детскую коляску с Олежкой и вожу по беговой дорожке. Тоже вид спорта нашел.

Читал я, что один бегун во время состязаний на беговую дорожку в белых подтяжках выходил, чтобы заметным быть. Не похож я на него? Надо хорошенько подумать.

Когда летчик толстеет, дела его начинают худеть. Такое еще нигде не записано. Но если бы меня спросили, кто придумал такие слова, я бы ответил: «Старший лейтенант Виктор Шариков!» Если бы спросили, конечно. Но спрашивают у меня пока совсем другое.

4

Зеленый автобус, покачиваясь на ухабах, подкатил к домам гарнизона. В утренней тишине протяжно взвизгнули тормоза. Группа офицеров дружно втянулась в дверь автобуса, и мы поехали по сонной улице, глядя на дома в чуть припотевшие окна, чувствуя под рубашками еще не ушедшее тепло своих квартир. Утро выдалось прозрачное и яркое. На горизонте пожаром пламенели верхушки деревьев. В высоком небе застыли узкие розовые стрелы облаков. У входа в столовую нас встретил подполковник Торопов.

— Выспались, ребятки? — приветливо спросил он.

— Выспались! — ответили мы хором.

В зале столовой уже полным-полно офицеров. И большинство — техники. Так уж заведено в авиации: до прихода летчиков на стоянку они должны подготовить самолет к вылету. Поэтому они и встают вместе с петухами: петухи — чтобы петь, а техники — движки греть.

Мы с Генкой сидим за одним столом. И летим с ним в одной паре: он — ведущим, я — ведомым. Я сам попросился летать с ним. Подполковник Малинкин одобрил мое решение.

— Друзья на земле, друзья и в воздухе, — сказал он и провел нашу боевую единицу приказом по части.

Летали мы слаженно, стройно и гармонично. В воздухе я с полуслова понимал Генку, а Генка меня. Бывало, он только о развороте подумает, а я уже машину в крен закладываю, его палец к кнопке выпуска тормозных щитков тянется, а я уже нажал эту кнопку. Чутье у меня появилось такое истребительское. Говорят, когда наша пара над стартом проходила — все глаза на нее таращили, даже техники из-под самолетов вылезали. Проходили в обнимочку: крыло в крыло.

Пышная, с милыми ямочками на щеках официантка Рая подала нам по маленькой сковородочке. В них, словно шипящие солнышки — глазунья. Яичница горячая, а нам надо торопиться. Сегодня начались летно-тактические учения. К нам понаехали посредники. По аэродрому никто шагом не ходит — все бегом, как спортсмены. Гудит, колышится воздух. Дрожит, трепещет земля.

Часто поступают вводные: то «атомный» удар, то «газы», то на взлетную полосу «бомба» упала, то к охраняемому объекту подходят бомбардировщики «противника». Аэродром колесом крутится. Машины растащены по полю, и они теперь «пасутся» в одиночку. Это на случай «атомного» удара. В небо один за другим стартуют истребители на перехват и уничтожение «неприятеля». Самолеты только меняются местами, чтобы не пустела земля, чтобы не пустело небо.

От яркого солнца небесная чаша казалась бесцветной. Лишь у горизонта проступала свежая, сочная голубизна, она сливалась с темной полоской далекого леса. Оттуда заходили наши истребители, они торопливо ложились на землю и, приглушенно урча, катились в конец бетонки. На миг все смолкало, цепенело в звонком свете солнечных лучей. Но только на миг. Локатор ловил новую цель, и следующий перехватчик, разрывая непрочную тишину, уходил в небо.

Мы с Генкой сидим в кабинах своих самолетов. Они стоят рядом с подключенными к борту «пускачами». Мы ждем, какую задачу поставит нам командир. Готовы куда угодно, хоть на Луну!

Узнаем: где-то появилась колонна танков. Ее надо найти и «атаковать». Это и поручают нам с Генкой Сафроновым.

Квадрат расположения «противника» известен только расчету командного пункта. Он должен вывести нас в этот район. Разыскать танки в этом квадрате нам необходимо самим. Квадрат на карте можно закрыть двумя пальцами, а на земле эта отметка будет: тысячу на тысячу — сразу и глазом не окинешь.

Минута — и наши истребители в воздухе. Идем низко над землей, прячемся за широкие спины таежных сопок от локаторов «противника». У них сейчас ушки топориком. А нам надо подойти к цели незамеченными и свалиться как снег на голову.

Под крылом бежит земля: гофрированная, мускулистая, в синих венах таежных речушек. Глухая беспредельность. Шарахаются в сторону дикие олени с ветвистыми рогами, словно антенны локаторов. Искать колонну танков в тайге, что иголку в стоге сена. А вон на полянке и стога сена — они сами похожи на танки.

Подходим к скалистому, обросшему рыжей колючей щетиной берегу. Вдоль него, на отлете, в пенистом припае возвышаются мокрые каменные глыбы. Они стоят, как часовые, охраняющие еще по царскому указу Петра Великого нашу землю Российскую. Стоят бессменно… А дальше буйной ледяной печалью сиял океан.

Идем низко. Вода в океане загустела, ее глубинный холод кружит душу. На нас глядят прилизанные мордочки любопытных нерп. Они внимательно слушают нашу реактивную симфонию (любят, говорят старожилы, морские обитатели музыку, на этой почве они с нами связей ищут). А поодаль видны всплески: это касатки в чехарду играют. Им не до музыки — хищники.

Прошли круглый заливчик, и опять зелено в глазах.

Перекладываем самолеты из виража в вираж: тайга и тайга — колонны танков все нет и нет.

— Смотреть внимательнее! — приказывает по радио штурман наведения, будто он в своем зеленом окошке танки увидел.

Куда же еще внимательнее? Голова как на шарнирах крутится, глаза навыкат, а впереди один лишь лес косматится, да в просеках голые пеньки торчат в бестолковом порядке. Где же танки? Куда их, окаянных, схоронили? В данную минуту увидеть бы этих окаянных, и они стали бы самые нужные, самые приятные на свете, исчезли бы вместе с ними все печали и заботы. Глаза устали, слезятся. И тут слышу в наушниках радостный возглас:

— Вон они, милые, вдоль тропинки расставлены. Видишь зеленые брусочки?

— A-а, вижу, вижу! — обрадовался я.

«Вот оно, сладостное свиданьице!»

— Разрешите работать? — запросил Сафронов у руководителя стрельб на полигоне и, сломав линию полета, круто полез вверх.

— Цель видите? — спросили с земли.

— Видим.

— Разрешаю.

— Бей по замыкающим, а я по головным! Чтобы они ни туда и ни сюда — ни дна им, ни покрышки! — приказывает командир звена, а сам сваливает машину в пике. Мне так и хочется сказать: мой дорогой командир, все, что прикажешь, выполню исправно, не зря меня этому учили. Но по радио говорить много нельзя — «враг» подслушивает. Потом и болтать-то некогда, надо работать — столько зря без дела летали! Иду за ведущим. Его машина обозначилась полным размахом. Под ней забушевал лес. Воздушная волна от самолета рассекла кроны деревьев. На земле появились фонтанчики пыли и огня. Это Генка стеганул. Теперь и передо мной расступаются деревья, теряя свою плотность. У меня в сетке прицела обрамлены ромбиками макеты танков, центральная марка наложена на хвостовом. От мишеней вроде бы в панике бегут горелые пеньки. Плавно давлю пальцем на кнопку, вывожу самолет из пикирования и буквально привязываюсь к ведущему.

— Еще атака! — командует Генка. — Бьем в середину!

На пикировании снова вогнал мишень в кольцо прицела. Слышится грохот, будто кто-то булыжником шарахнул по самолетной обшивке. Истребитель словно на секунду останавливается, а потом, горячо взыграв, описывает кривую дугу. Моя нижняя челюсть отвисает, рот открывается, уши сами ложатся на плечи, а глаза закатываются, как у петуха, когда он пьет воду. Красивый, ничего не скажешь! Если бы с таким «портретом перегрузки» я всегда ходил по земле, мне бы наверняка Наташа не досталась, она бы со страхом меня за версту обходила.

Горят танки, горит дорога…

— С них достаточно! — говорит Сафронов. — Домой пора!

После посадки узнаем: колонна танков к объекту не прошла, уничтожена полностью. Да мы и сами это видели.

К нашим самолетам подбежал запыхавшийся полковой фотограф. Замполит приказал ему нас сфотографировать. Для пропаганды передового опыта. Мне хотелось сняться в кабине самолета. Так, чтобы одной рукой я держался за козырек фонаря, где видна головка стрелкового прицела, а другой — заслонил ладонью глаза от яркого солнца и смотрел бы, смотрел в одну мне ведомую даль. Но Генка говорит:

— Не надо так. Давай рядышком станем.

Солдат, пригибаясь, бегал вокруг нас, нацеливая объектив фотоаппарата и щелкая затвором. На шее у него болтались футляры, как у заправского фотокорреспондента.

Теперь будем раздавать карточки с автографами…

Возле аэродромного ящика дежурный весело застучал в отрезок железной балки. По самолетной стоянке запрыгал, загудел колокольный звон. «Химическое нападение! Химическое нападение!» — закричал солдат на ходу, сложив ладони рупором. Его крик, смешиваясь с металлическим звоном, создавал общую шумиху. К нам снова подбежал фотограф. Но мы уже натянули на головы резиновые маски и стали с Генкой на одно лицо. Солдат безнадежно махнул рукой и стремительно рванул в укрытие — «опасаться» от «газов». Пошли туда и мы с Генкой. На краю аэродрома зажгли дымовые шашки. Бурая, призрачная пелена повисла над летным полем. А истребители все уходили и уходили в небо. До позднего вечера на аэродроме пахло «газами».

После ужина я встретил начальника полигона.

— Сегодня двое ваших пилотов мой полигон в пух и прах разнесли! Эти макеты мы на тракторах в тайгу перли. Все пропало, — сокрушался он. — Летчикам, может, благодарность объявят, а нам работы на целый месяц хватит. И не пожалуешься.

Я не выдержал и похвастался, что это наша с Генкой работа.

— Ну и шут с ними, с этими мишенями. Сделаем! — потеплел офицер. — Я-то ведь за свою бытность начальником всяких вояк насмотрелся. Иные мажут, аж зло берет. И мы без деда потом сидим. В тайге с комарами воюем, медведей гоняем. А вы молодцы, хлестко били! — одобрительно покачал головой начальник.

То ж мы с Генкой!

5

В запас ушел подполковник Высотин. Правда, с Дальнего Востока он так и не уехал. Здесь остался, прижился уже. Частенько он к нам в эскадрилью заходит. Советует, подсказывает. Щедрой души человек. И ему кажется, что он не успел передать нам все, чем сам был богат, — боевой опыт. Нас все «сынками» зовет. И всегда такой заботливый, обходительный. Может, потому, что у него сын в армии служит. И тоже в авиации. Он не успел ему отдать всю отцовскую ласку. Теперь вот он всегда с нами: в этом, видно, он чувствует свой долг и свою обязанность. Иногда Высотин и на полеты приходит. Сядет в курилке и смотрит в небо, иногда в блокноте помечает, как его бывшие питомцы в бою маневр строят, кто какие «кляксы» ставит. Потом в разговоре все выскажет. Но голоса никогда не повысит, да он и раньше-то всегда говорил спокойно, когда рядом служил, командовал.

А иногда подполковник запаса нам о своей службе рассказывает. Вот у кого биография! Мне кажется, что без таких вот жизней, как у Высотина, поубавилось бы в грядущей славе новых, не известных нам до поры полетов. Посчастливилось все-таки нашему поколению! С ветеранами служили. А мне довелось с Высотиным даже в паре летать!

Тогда подполковник Высотин пришел в класс на предварительную подготовку к полетам и говорит командиру эскадрильи:

— Дай-ка мне, Сергей Алексеевич, пилота на воздушный бой сходить. Чтобы успокоиться, душу отвести. Желательно покрепче, поупрямее.

— У меня, товарищ подполковник, слабых в эскадрилье нет, — ответил Малинкин. — Любого берите. Все как на подбор. Богатыри!

Высотин окинул строгим взглядом сидящих за столами офицеров.

Я испугался, что сейчас он на мне остановится: я рыжий, заметный. А он, будто угадал, что я думаю. Засек мысли и говорит:

— Слетаю вот с вашим молодым, лейтенантом Шариковым.

И улыбнулся: мол, осчастливил.

Я встал. Делаю вид: очень рад. У самого на душе кошки заскребли: чего мне так не везет?

— Подойдет, Сергей Алексеевич? — спросил он у комэска.

— Лейтенант Шариков-то? — с улыбкой уточнил Малинкин. — Подойдет! Еще как подойдет!

А во взгляде его я уловил другое: дескать, за крепость не ручаюсь, а что упрямый…

Я стою и перелистываю Курс боевой подготовки, чтобы уяснить содержание предстоящего упражнения. Смысл дальнейшего разговора Высотина с Малинкиным уже не улавливаю, я рисую в голове завтрашний бой: картинка за картинкой. Ох и трудно примется! Высотин в войну на «лавочкиных» летал!

Задал мне Высотин уроки на дом. Весь вечер сидел я за столом, мусолил лист бумаги, вычерчивал варианты, приемы, комбинации воздушных боев. Рассчитывал длительность каждой эволюции, засекал точки возможных встреч с «противником», чтобы на случай промаха можно было начать всю игру сначала. За спиной у меня долго стояла Наташа и молчала. А потом вдруг спросила:

— Что это у тебя за кладбище такое? Кресты и кресты?

— Какие же это кресты? Самолеты это! — обиделся я.

— Ну, хватит, заучился, скоро двенадцать…

Я лежал, и перед глазами у меня долго мелькали кресты. Потом понял, что лечу. И лечу почему-то не на реактивном, а на «лавочкине». Впереди широкий «лоб» капота, и пропеллер, как вентилятор, вроде бы поставлен от духоты, чтобы летчик не потел зря. И тут слышу голос Высотина:

— Смотрите внимательно! Я не для прогулки взял вас в ведомые!

Делаем вираж, другой… Земля горит, все в дыму и пламени. Там полным ходом война идет. Снова раздается в наушниках голос Высотина, спокойный, как на предварительной подготовке в классе:

— Увеличьте интервал, смотрите по курсу справа!

Глянул вправо. Мать честная! Две черные точки. Свои или чужие? «Мессеры»!» — мелькнуло в голове.

— Атакуем первыми! — снова послышалась команда.

Фашисты, видно, заметили нас, тоже пошли в набор высоты. Я прикрываю своего ведущего по правилам, написанным в инструкции. Вижу, Высотин уцепился за хвост «мессера». «Не уйдет!» — думаю. И верно, тот вскоре заполыхал ярким пламенем, пошел вниз и ахнулся об землю. И меня такая радость взяла, что обо всем позабыл, будто кино гляжу вместе с Генкой. Вдруг слышу в наушниках:

— Смотрите сзади! Чего варежку разинули?

Я как обернулся, так и обмер. У меня на хвосте сидел «мессер», хищным рылом уткнулся. Чувствую, как мурашки по всему телу пробежали, а управление сразу стало тяжелым-тяжелым. А винт впереди почему-то горячий воздух на меня гонит, подавливает. «Хана!» — думаю.

— Уберите газ, дайте резко ногу! — слышу твердый голос Высотина.

Что есть силы беру сектор газа на себя и ногой толкаю педаль. Самолет резко погасил скорость и листом скользнул в сторону. Красные шары разрывов снарядов пошли левее крыла моего истребителя, а за ними вдогонку помчался «мессер». Дух у меня совсем перехватило, и тут увидел, что ролями мы поменялись — я в хвосте у него оказался. «Ну, теперь за тобой очередь, Шариков!»

…Всю ночь мне снилось, что я гоняюсь за фашистом, ловлю его в прицел, стреляю, а он как заколдованный. Даже лицо летчика немного успел разглядеть, он похож на артиста, который часто в кино шпионов играет. Проснулся. Форточка открыта, и занавеска от ветра колышется. На душе такое, точно все наяву было. Так вставать не хотелось. Но будильник позвал на работу.

Мы с подполковником идем в зону воздушного боя. Идем вверх, в размытые ветром пространства. Туго и напряженно уткнулись в зенит остро отточенные клювы наших истребителей. Движок моего самолета все просится выше и выше. Небо густеет, синева становится плотной, с чернильным отливом, с фиолетовыми взблесками. Горизонт сужается, глаза упираются в какую-то неясную преграду. Глядя по сторонам, вроде бы ощущаешь покатость и кривизну земли. За толстым стеклом фонаря — разряженность и холод. Небо с каждой секундой чернеет, становится жидким, непрочным, ненадежным. Небо без жизни.

Турбина гудит пусто, беспомощно, недовольно. Чуть дышит. Значит, край, предел, потолок. Дальше пошла дорога в космос. Дорога раскисшая, хлюпкая, без края и обочин. Прохладной струей шипит под резиновой маской безвкусный, пресный кислород. В эфире слышатся далекие, глухие шорохи аэродрома.

Под нами — зона. Самолет ведущего висит справа детской игрушкой. В прозрачном своде фонаря взведенным курком сидит подполковник Высотин.

— Расходимся! — командует он.

Гляжу в оба, чтобы сразу не потерять из виду его самолет. Истребитель разворачиваю влево, а голову — вправо. Координированно.

— Тридцатый, сближение! — опять слышу в наушниках.

Снова разворот. Идем на встречных курсах. Расходимся бортами. Вижу, как его самолет устремляется вверх. Лезу за ним. Отстаю. Сектор газа дан полностью, кажется, рукоятка гнется, а мощности у двигателя — с гулькин нос. Скорость падает. Линия горизонта ложится под ноги. Земля отлетает назад и останавливается. Сейчас важно не свалиться первому. Свалиться — значит показать хвост «противнику». Тогда ему ничего не останется делать, как нажать кнопку фотокинопулемета, и будешь, распластав крылья, сидеть в кадре. Нет, ни за что! А если в настоящем бою? Фотоэлементом не отделаешься. И держаться трудно. Самолет, как сонная тетеря, висит, будто на паутине, вот-вот сорвется, завалится. Движок задыхается: огонь кислородом питается, а на этой высотище кислорода не густо.

«Ну, милый, родной, потерпи, подержись еще малость. Чуть-чуть. Не будет же он век там висеть…» — подбадриваю я то ли себя, то ли свой самолет.

А Высотин словно присох к небу.

Ноги мои уже начали вибрировать. Ступни онемели, и под ними вроде бы подметки башмаков от огня покоробились. Так недолго и в штопор ковырнуться. А-а-а! Не привыкать! Пропади моя голова, но первым не сдамся! Не посторонюсь! Тут я над собою не властен! И в этот момент я увидел, как истребитель Высотина закачался из стороны в сторону, заюлил носом, вроде бы искал крючок, чтобы зацепиться, а потом свалился на крыло и пошел вниз. К земле! Это мне и надо! Перекладываю рули. Моя машина вздрагивает, будто по-собачьи отряхивается, и тоже летит вниз. Теперь важно удержаться, не отстать, не потерять самолет, не выпустить его из виду.

Подполковник выводит истребитель из пикирования.

С плоскостей срываются белые крученые струи с брызгами солнечных искр. «Ну и тянет! А мне надо бы посильнее, чтобы уменьшить радиус, срезать углы, укоротить дорогу и пересечь ему курс…» Беру ручку управления на себя. Самолет вначале слегка встрепенулся, а потом, натягиваясь хрящами и жилами, взметнулся ввысь. Небо совсем потемнело, голова затяжелела, а шея сжалась в гармошку. Вижу, как Высотин гнет свой истребитель, нацеливая прямо в тусклый солнечный шар. Но это мне не в диковинку: читал Александра Покрышкина, читал и Ивана Кожедуба…

Впереди порхает пламя и розовая стенка из искр. Лучи солнца навылет бьют бронестекло. И теперь я лезу за Высотиным, как бывало мальчишкой во дворе лез в драку, зажмурив глаза, из которых сочились слезы. Самолет подполковника немного отвернул, и я тут же вогнал его в сетку прицела. И мягко нажал пальцем горбатую кнопку фотокинопулемета. На приборной доске приветливо замигала сигнальная лампочка, в наушниках шлемофона зажужжал моторчик аппарата, будто по щекам прошлась электрическая бритва, — съемка началась…

Истребитель подполковника Высотина вышел на прямую. Качнул с крыла на крыло. Жест его уяснил!

— «Бой» закончен! — продублировал он его по радио.

А на большее у меня, наверное, и духу бы не хватило. Все силы, которые копил больше двадцати лет, в расход пустил. Губы спеклись, язык одеревенел.

— Вас понял! — сухо прошепелявил я, дал газ и пристроился к ведущему. Ух, как жарко! Сейчас бы тот самый вентилятор, который во сне видел! Голову бы охладить!

Пошли на аэродром. Под крылом полоса. Время подошло отваливать поодиночке.

— Не шуруйте излишне ногами, не на тракторе, — говорит мне Высотин по рации. Оборачивается и показывает кулак. Слова, которые он хотел бы сказать дальше, в эфир пускать нельзя: не на тракторе.

Подполковник положил свой самолет в крен и запросил у руководителя полетов:

— Разрешите посадку парой?

— Разрешаю! — передали с земли.

Так вот почему он не торопился с роспуском! Решил со мной в паре сесть! Это здорово. Я еще парой не садился. Высотин прекрасно знает об этом. Как не знать? Кому-кому, а Высотину хорошо известен уровень подготовки каждого пилота, уж у него-то сложились ясные представления, кто из них на что способен и на что горазд. Я-то, видать, у него не на плохом счету, раз доверяет такое, Садиться парой — работа тонкая, ювелирная, все впритык подогнать надо, по крылу ведущего можно стругануть и не заметить как.

— Подойдите поближе! — командует Высотин.

Подтягиваюсь так, что отчетливо вижу у него на консоли блестящий, зализанный воздушными струями обтекатель, и у самого среза четкими рядами его дырявят кружочки заклепок. Небо сужается, становится тесным. И в кабине не повернуться. Чувствую, как ларинги сдавливают горло. В руках не штурвал, а мокрая дубина. Мой истребитель так и хочет догнать самолет ведущего, так и норовит чиркнуть его по гладкой консоли. Разворачиваемся. Военный городок ложится набок, белые трехэтажные домики крепко вросли в землю — не катятся по наклонной плоскости.

Наши самолеты одновременно садятся на полосу и, приветливо кивая капотами, катятся по бетонке. Тут уж я подивил людей на старте своей филигранной посадкой.

К машине подполковника Высотина подходит командир эскадрильи, туда тороплюсь и я. Но что-то меня удержало.

— Очень рад за твоего молодого! — говорит подполковник. — Скоро, Сергей Алексеевич, мне можно будет спокойно разводить цветочки-ягодки. Да, да, со спокойной душой. Вон она, смена! А пора, брат, пора. Раньше с высоты десять тысяч метров мог разглядеть, кто по дороге идет: мужчина или женщина. А сейчас «А» и «Б» — сидели на трубе… У окулиста в кабинете начал азбуку путать, заново изучать надо. С аптекой в кармане много не налетаешь. Теперь на земле красивую женщину увидишь и за пульс хватаешься.

Смеется. Обращается в мою сторону;

— Что стесняетесь? Подходите ближе, как в воздухе.

Результат полета ясен. «А еще лететь не хотел! Куда не надо первым лезу…» Тут я почувствовал твердость земли под ногами. Стою возле бывалых летчиков, смотрю по сторонам: мне очень хочется, чтобы меня сейчас все, все видели.

— Дай-ка, Алексеевич, папироску, — попросил Высотин у Малинкина. — В сторонку чуточку отойдем, покурим.

Глаза Высотина были одновременно и веселые и грустные. Он молча закурил, пустил кольца дыма и легонько поколотил себя в грудь ладонью с растопыренными пальцами:

— Конечно, режим, Сережа, тяжеловат, — произнес он растянуто.

И вроде бы сказал это не Высотин, а кто-то другой и совсем чужим голосом. Глядя на него, на такого великана — не поверишь. И мне от этого его признания стало как-то неловко. Но Высотин, немного приободрившись, добавил:

— Ничего, если ветеран проигрывает бой молодому пилоту, это еще не значит, что он сдает свои позиции. Просто у него появились хорошие ученики, Так ведь, комэск?

— Безусловно, товарищ подполковник, — не без гордости откликнулся Малинкин и, посмотрев на меня, с улыбкой добавил: — Да этот рыжий бугай…

Я не обижался на Малинкина, когда он называл меня «рыжим» — по цвету волос мы с ним были, как близнецы.

— Так и летайте, Шариков! — сказал Высотин с нажимом. В штаб пошел.

Подполковник медленно пошагал по рулежной дорожке. Мы С комэском оцепенело глядели ему вслед. Куртка на спине Высотина топорщилась, будто под ней были сложены крылья.

Я поспешил в стартовый домик. Так мне есть захотелось, перед полетом аппетита не было, а на кислородной диете долго не продержишься. С каким бы смаком я сейчас уплел те котлеты, которые не съел за завтраком, их запах прямо раздражает… Еще не терпелось рассказать про воздушный «бой» с асом. Встретил капитана Гуровского.

— Хоккей сегодня! Наши с Канадой играют. Сила! По телевизору будут показывать! — с ходу сообщил он с каким-то злобным, веселым азартом. При этом на тонкой шее капитана выступили прожилки. — Пора уже и закруглять полеты! Налетались. Такая игра! Ледовое побоище! Это тебе, браток, не шахматы, — с упреком добавил он. Гуровский целиком и полностью был поглощен предстоящей встречей по хоккею. Он торопился и, видно, сам не знал, куда торопился, а мне не хотелось, чтобы он уходил. Хотелось, чтобы он про бой с Высотиным спросил. Видел ведь, как мы красиво парой садились. Не спросил Степан.

И я не стал ничего говорить, не стал хвастать. Вдруг в ответ Гуровский ничего не скажет, промолчит? Тогда мне будет стыдно. От этих мыслей чувство победы уже не казалось таким полным и радостным. Победа, конечно, была, но в чем-то другом.

Про этот бой я никому не рассказал, даже Генке. Кстати, друг тоже не поинтересовался. Он будто бы знал, что Высотин во сне меня от верной гибели спас. Да разве только во сне, разве только меня одного?..

Фотопленка воздушного боя действительно была хорошая. Но что пленка? Она хотя и высокочувствительная, но без души ведь. На ней можно отснять самолет в перекрестии прицела и детский мультфильм.

С той поры мы с подполковником Высотиным сдружились. Часто играли с ним в шахматы. Играл он остро, рискованно, обыграть его удавалось редко. На обдумывание хода он затрачивал секунды и очень не любил, когда я долго думал.

— Нельзя же так, — сокрушался он. — Самолет летит и летит, время глотает, километры наматывает. Партию шахмат переиграть можно, а полет не переиграешь. Не приучайтесь к цейтнотам. Для летчика-истребителя это недопустимая роскошь. Шахматы — превосходный тренаж мозгов.

Действительно, во всем его облике виделось что-то истребительское: внешнее спокойствие и внутренняя готовность к неожиданности, внезапности, ко всякого рода сюрпризам.

— Товарищ подполковник, — спросил я однажды, — кем бы вы были, если не летчиком?

Он не задумываясь ответил:

— Летчиком!

Высотин чем-то напоминал моего друга Генку Сафронова, но, чем именно, понять я не мог.

Теперь вместо Высотина прибыл подполковник Карпов. Ох и принципиальный мужик. Прямо видно было, что он мучился от мысли, что мы, будучи недостаточно хорошо обучены, в суровых условиях можем сплоховать. Полетишь с ним на «спарке», отличную оценку ни за что не поставит. «На пятерку раньше один бог летал, — говорит. — И то раньше. А сейчас еле-еле на троечку вытягивает: положенный режим не выдерживает — кругом спутники летают, он но успевает головой вертеть — на осмотрительность много времени затрачивает, столкнуться боится. И за приборами не глядит, как следует. Пятерку могу вам только за настоящий бой поставить».

Сам летал отменно. Бог, конечно, ему и в подметки не годился. Возьмет в воздухе ручку управления — стрелочки приборов и не шелохнутся. Машину вверх потянет — позвонки в хруст. И на осмотрительность у него времени хватало, потому что на приборы он и не глядел, они сами на него глядели. Любил, когда летчики выполняли пилотаж быстро, четко и без передыху. Летать с ним на «спарке» было непросто. На пилотировании он вытягивал душу из себя, из самолета и из летчика. Говорят, что, еще будучи комэском, когда Карпов стрелял по воздушной мишени, после него вся эскадрилья неделю щепки собирала. Еще Карпов любил, когда пилоты на занятиях высказывали тактически грамотные мысли. Вроде бы этими мыслями он жил, ими одевался, ими и обувался. Свою принципиальность Карпов показал при первом руководстве полетами. Сразу всех на лопатки положил. В том числе и командира нашего…

Погода тогда в районе аэродрома резко ухудшилась. С вышки СКП полосу не было видно — туманом застелило. А в динамике послышался голос:

— Прошу разрешения на посадку!

Мы-то уж знали, что слово «прошу» сейчас обрело совсем другой, формальный смысл. Голос звучал властно и не просил, а требовал. В воздухе был командир.

— Не разрешаю, — вежливо ответил Карпов. — Идите на запасной аэродром. Там хорошая погода.

— Нормально… И здесь сяду… — опять потребовал голос.

— Я вам сказал: не разрешаю, — спокойно повторил подполковник. — Идите на запасной.

— Да вы понимаете, мне здесь надо! Здесь! — загремело в динамике. — Хоть в позывных разберитесь, — прозрачно намекнул командир.

— Понимаю, все понимаю и в позывных разобрался. Здесь садиться нельзя. Я не разрешаю, — подтвердил Карпов, Голос у подполковника был звонкий, зычный, за тридевять земель услышишь и без всякого радио.

— Ухожу…

Конечно, тогда он всех нас не только удивил, но и поразил: без году неделя в части и с командиром так расправился. Что, командир сам не знает, куда ему лучше садиться? Командир тоже летчик — будь здоров! Ему хоть туман на три метра в землю — все равно бы сел. А вот Карпов уперся. «С таким человеком и нам не видеть сладкой жизни».

Рассказывали, правда, потом, что командир его за такой поступок хвалил даже. Но нам хвалить Карпова пока было не за что. На разборе полетов он не щадил никого. За ошибку любого из нас наизнанку выворачивал и показывал, кто чего стоит.

Вот и сейчас он подошел к трибуне. В руке — указка, будто шпага. Вижу, как его с веселой хитринкой глаза живо забегали: ищут кого-то. Этот взгляд меня коробит, я его просто побаивался. Со школьной скамьи у меня осталась неприязнь к такому учительскому зрению.

Он подвел итоги выполнения заданий в воздухе. Прошелся указкой по схемам, таблицам. Полеты прошли успешно, сказал он, мы достигли многого, но могли достигнуть еще большего, если бы… Вот с «если бы» все и начиналось.

Первым Карпов поднял капитана Александра Савельева. У него во время стрельбы в прицеле перегорела лампочка подсветки. Об этом он доложил по радио руководителю полетов, однако задание выполнил успешно.

— Ну и как же вы все-таки стреляли? — спросил Карпов у летчика.

— По заклепкам, товарищ подполковник. На глазок.

— Это интересно, — сказал Карпов. Хотя по лицу видно, что ему совсем было неинтересно. На переносице сошлись тонкие девичьи брови, а черные глаза почти скрылись в прищуренных веках. — Значит, скольжение самолета по щекам определяете? Дедовским способом? — с подковыркой уточнил он и тут же задал вопрос: — Что же вы не постучали по прицелу кулаком?

— А зачем? — удивился Савельев.

— Иногда по телевизору постучишь, он и заработает. Знания техники у вас на уровне академика цельнотянутых наук. Почему не поставили запасную лампочку? Руки были заняты или голова не сработала? Для кого эта лампочка на крышечке приделана?

— Голова не сработала, — сознался летчик. — Забыл.

— Что сумели при стрельбе заклепки использовать — хорошо. Но возвращаться к первобытно-общинному строю не будем. По знанию материальной части стрелкового прицела сдадите зачеты, — заключил подполковник.

— Начнете танцевать от печки, — вставил кто-то о места. Это уж слова нашего инженера. А Карпов прихлопнул ладонями: дескать, все, прекратить, и принялся за капитана Гуровского.

— Что для вас, товарищ капитан, перехватчики — гончие собаки? — спросил он у летчика. — Вам поручили ответственное задание — имитировать цель. А вы форсаж на защелку — и был таков! Что за безобразие? Летчики должны были отрабатывать прицеливание. Понимаете — прицеливание. Не перехват, не поиск, а прицеливание…

Гуровский любил рисовать, играть на баяне, увлекался хоккеем и охотой, а еще летать любил. Художник он был неважный, музыкант плохой, охотник — никудышный, хоккеиста в нем не признавали — на коньках еле держался, а летчик — отменный. Слава о нем в полку ходила как о человеке очень скромном, честном и аккуратном. Он был высокий, худощавый, с острыми чертами лица. Гуровский всегда всерьез говорил о музыке, но слова его всерьез никто не принимал. И прощали ему такую назойливость лишь за его скромность, за то, что летчику без музыки в душе никак нельзя.

— Да я же как в бою, товарищ подполковник. Не хотел, чтобы внезапно наскочили. Вы же сами не признаете внезапности. Считаете, кто прозевал — тот ротозей. И я так считаю, — говорит Степан и мученически заводит глаза. Неуютно у него на душе. Не высокая это музыка! А кому охота без боя сдаваться?

— Стратег! — перебил его Карпов. — Он считает. Вы слушайте, что я сейчас вам говорю, а оправдываться будете дома.

Конечно, летчику нелегко признаться в своей ошибке. Но у Карпова логика железная. Теорию он знает назубок и любого пилота припрет к стенке. По науке. Он категоричен. С ним не поспоришь. Возникнешь с сомнениями, он сразу: «К доске!» Эта команда у него звучала, как «К барьеру!». Лучше промолчать. В данном случае это будет та кривая из одной точки маршрута в другую, которая короче любой прямой…

Когда Гуровский сел, Карпов назвал мою фамилию. Я вскочил гвоздем. Хотя мне и не привыкать, но на душе тоже стало тревожно. В журнале руководителя полетов в разделе замечаний я не наблюдал свою фамилию, но кто знает…

— Вот еще ас выискался! Подавайте ему самолет с тринадцатым номером. С другим, видите ли он летать не хочет.

«Зачем же так? Почему не хочу? Разве я так говорил?»

Пилоты оборачиваются и зубы скалят.

Еще один для смеха вставил:

— Он, товарищ подполковник, перед полетом не бреется — бога боится!

По классу прошел гогот. И я бы вместе с ними посмеялся, если бы не обо мне речь и подполковник не продолжал свой разнос. Неприятно все это слышать. Нет чтобы за отличную стрельбу похвалить, заодно и благодарность объявить. Ведь нам с Генкой фотобюллетень посвятили. В коридоре висит. Вон какими мы там героями выглядим. Смотрят на нас и пример перехватывают. Сегодня я сам два раза мимо бюллетеня проходил, все любовался. И не мог налюбоваться. Напомнить бы ему об этом, да сочтет за нескромность.

— Стреляли вы здорово. Об этом я прекрасно знаю, — наконец-то перехватил мои мысли Карпов. — Иначе и быть не должно. Когда летчика пропагандируют — это хорошо, но когда он сам начинает мнить из себя аса, да еще и рекламировать, — дело худое.

«Летчик толстеет, дело его худеет, — это я сам сказал такое. Вот они, мои белые подтяжки, на беговой дорожке. — Ну зачем мне нужна была эта художественная самодеятельность с тринадцатым номером?» Раскаяние всегда запаздывает.

— Зачем вы это сделали, товарищ Шариков? — спросил Карпов.

Сказать, что пошутил? Он не засмеется. Я молчу. Молчу, словно партизан на допросе. Чувствую, как мои уши ожгло жаром, и казалось, что нос стал по лицу расплавляться. А Генка сидит рядом, лицо газеткой прикрыл. Только черные кудри крупным кольцом видать.

— В следующий раз за такие проделки я вас от полетов отстраню. Другие номера будете выделывать. Понятно вам, товарищ Шариков? Сидите.

— Понятно, — проглотив горячую слюну, ответил я. Тяжело дались мне эти слова. Я шумно вздохнул и сел. Но все-таки под нос себе буркнул: «Следующего раза и не будет».

— Вам что, не понравилось? — зачем-то снова спросил он меня.

— Нет, нет, почему же, понравилось, — спружинил я и даже второпях грудь рукой прикрыл.

— Тогда сидите.

За мной поднялся лейтенант Сидоров. И до него дошла очередь. Сидоров обычно вставал, когда ему объявляли благодарности. Парень он смирный. А тут вот и его поднял. Стоит он и морщит свой конопатый, похожий на птичье яичко нос. Тоже поднял руку к груди — защищается. Он для меня всегда дорог, а в эту минуту — особенно. Сидоров летал хорошо, хотя он не походил на летчика даже тогда, когда надевал на голову шлемофон. Сидоров — смелый и решительный человек, но главная его черта — обаятельность. А под обаятельного человека подделаться почти невозможно.

— Полюбуйтесь, еще один летун объявился, так сказать, презирающий смерть. Задумал с ней в кошки-мышки играть, — представил его Карпов, — Ему прыгать приказывают, а он не хочет. Вы что, товарищ Сидоров, жить не хотите? — повысил голос подполковник. — Отвечайте, когда вас спрашивают!

Лейтенант Сидоров даже оглянулся, как бы отыскивая того, к кому бы мог относиться такой наивный вопрос. Поискал глазами, прищурился, а потом, крепко ухватившись за крышку стола, расхохотался:

— Что вы, товарищ подполковник! Жизнь такая штука интересная! Кому же она надоесть может?

Карпов осекся. По смуглому лицу расползлась улыбка, но долго не удержалась, соскользнула.

— Это вы, товарищ Сидоров, верно заметили, — согласился он и осторожно опустил на трибуну указку-шпагу. А потом, заложив за спину руки, молча прошелся по классу. Молчали и мы. Тут было что-то новое. Подполковник остановился, глянул на Сидорова исподлобья и растянуто произнес: — Сор-ви-го-ло-ва-а!

Трудно было понять: осуждал он Сидорова или хвалил. Все знали, что на бесшабашную голову он всегда накладывал дисциплинарное взыскание. А у Сидорова го-лова оказалась с лихим названием. И он позволял себе смотреть на подполковника открыто и задиристо…

Что же произошло? А произошло вот что. Подполковник Карпов полетел с лейтенантом Сидоровым на двухштурвалке на отработку штопора. Прямо над аэродромом набрали высоту. Дали рули на ввод. Самолет нехотя крутнул виток штопора и вышел в горизонт. Тогда они ввели истребитель в правый штопор. Машина лихорадочно завертелась. Летчики поставили рули на вывод, а истребитель и знать ничего не хотел — продолжал крутиться в шаманской пляске и кубарем летел к земле. Она уже рядом, как школьный глобус, вертится.

— Прыгай! — скомандовал Карпов Сидорову.

А Виктор держит рули на вывод и по радио отвечает:

— Сейчас перестанет. Ему надоест, и перестанет. Сам утихонится, дурной, что ли?

Только произнес это, как самолет прекратил вращение…

— Да, — сказал я, когда мы вышли из класса после разбора полетов, — тут бы ни один карьерист не усидел.

— В следующий раз и я, наверное, не сдержусь. Боязно больно, — засомневался Сидоров.

— А чего же сам-то Карпов не прыгал? — спросил я.

— Вот именно… — протянул Виктор,

6

Раннее утро. Бледная полоска несмело тронула край неба. А когда транспортный самолет набрал высоту, оттуда был виден багровый диск солнца. Мы сидим в самолете, прижатые ранцами парашютов. Прыгать страшновато. Тем более мне. В училище на последних прыжках мне казалось, что парашютирую на копну сена. Радовался и тянулся к ней — помягче будет. Но в сене-то как раз я и запутался. И приземлился на одну ногу. Она не выдержала. Треснула. Меня положили в госпиталь. Этот критический момент в моей летной жизни даже на фотокарточке зафиксирован. Один чудак в госпитале сфотографировал. Стою я на костылях, поджав белоснежную ногу в гипсе: длинный, дохлый, с острыми квадратными скулами. Помыкал я тогда горе. Эту фотокарточку я никому не показывал. Могут не поверить, что на копну сена метил, подумают, со страха ноги раскорячил. Бывает и такое…

Но полковому врачу майору Тарасову на медосмотре об этом случае рассказал подробно, только карточку не показал. Тот глянул в медицинскую книжку и приказал раздеться. Я мигом снял рубашку. Майор взял какую-то железку и несколько раз прочертил ею живот, будто намечал, где разрезать. Потом постучал молоточком по ноге. Подумал и говорит:

— Нервы у вас, молодой человек, крепкие. В месте перелома, на большой берцовой кости, как автогеном сварено. Кость ваша любой удар выдержит. Нет причин для волнения. Но для морального успокоения с прыжками советую подождать с годочек. Выпишу вам освобождение.

— Раз сварено, так сварено! Чего ждать? — отрезал я, стараясь казаться равнодушным. — Лучше уж я со всеми прыгну. Не надо освобождения.

Майор Тарасов глянул на меня поверх очков, похлопал по голому животу и торопливо пролепетал:

— Да, да, да… Можно, можно… И лучше будет. Прыгайте, пожалуйста.

Надо проверить; есть ли у меня сила воли? Один раз прыгну. Страх-то на тараканьих ножках ходит, а у меня как автогеном сварено. Раз прыгну. Но когда мы готовили в классе парашюты, пришел комэск второй эскадрильи.

— Некоторые пилоты у меня не изъявляют особого желания прыгать, — сказал он, обращаясь к начальнику парашютно-десантной службы капитану Былину. — Для плана вот молодой пару раз прыгнет. Любитель! — Он указал на Генку. — Думаю, что и Шариков от второго прыжка не откажется.

У меня внутри похолодело.

— Прыгнете?

— Конечно! — ответил я не своим голосом.

Что поделаешь: прыгну. Под лавку не спрячусь, «паучка» не дам. «Паучок» — это когда руками и ногами упираются в кромку двери. Такого только бульдозер и может за борт выпихнуть. Меня толкать не надо. Не так воспитан. Сам пойду…

Теперь мы сидим в самолете, будто в сумрачном туннеле. Сидим друг за дружкой с зелеными ранцами — горбами. Угрюмые, будто нас топить собираются. Ехали на аэродром — все шутили. Дескать, прыгать с парашютом, что с тигром целоваться — много страху и никакого удовольствия. Смех смехом, а небо — кверху мехом…

Сейчас все притихли. Побаиваются. Конечно, с такой высотищи, вниз головой с тряпочкой… И Генка, видно, трусит. Но он умеет подавлять в себе волнение. Сидит как ни в чем не бывало. Генка — молоток! Не страшно только идиотам.

Генка поворачивается ко мне.

— С задержкой пойдем? — спрашивает.

— Как-нибудь, — нехотя отвечаю, а сам думаю: «Я бы не прочь задержаться до посадки самолета…»

Малинкин тоже с нами. Уж он-то мог и не прыгать. За свою жизнь напрыгался. Но разве от нас отстанет?

Земля уходит вниз, расплываясь в дымчатых струях. Стрелка высотомера лениво подползает к отметке тысяча метров. В круглое окошко неприветливо светит дремотное солнце. Капитан Былин открывает люк. Люк здоровенный, вполнеба. Самолет останавливается и одиноко повисает в пустой сини. Отчетливо виден стабилизатор: кто не успеет далеко оттолкнуться, тот ткнется в него носом. За бортом гудит и стонет ветер. В «туннель» врывается поток свежего воздуха, но от этого ни капельки не легче. Даже наоборот: появляется тайное желание покрепче ухватиться за какой-нибудь хорошо прикрепленный к борту самолета железный косяк.

— Приготовиться! — спокойно говорит капитан.

Противный рев сирены. Все встают. Я тоже. Стоять тяжело: парашют стягивает плечи и давит, давит вниз. Опять сесть хочется. Но в самолете начинается возня.

— Пошел! Пошел!

Былин растопырил ноги и руки, стоит, как краб, с лицом, искаженным от крика. Он делается страшным и противным, как рев сирены.

Первым к разинутой пасти подходит подполковник Малинкин. Наклонился — и кубарем опрокинулся вниз и вскоре вспыхнул белым пузырем.

— Бр-р-р!

За ним, как из стручка горошины, из самолета посыпались летчики. К двери все подходят и подходят. Сумрачное нутро самолета пустеет. Тут стоит чуть-чуть поддаться страху, и он немедленно завладеет всем твоим существом, растворит в себе остальные чувства и намерения, и захромаешь тогда, захромаешь. Нет, важно забыть про руки. Забыть так, будто без них родился. Руки могут сами ухватиться за железный косяк. И тогда… Тогда — «паучок». И смех и грех…

Навстречу упругому ветру подставил свое плечо Генка Сафронов. Вижу, как он летит вниз головой, распластав руки, словно ласточка. Форсит! А мне не до выкрутасов!

Слова о том, что смелость одного увлекает других — не пустые слова. Шагаю и я за борт дюралевой двери. Есть у меня нога или там — деревяшка? Мне безразлично. У меня есть сила воли: раз назвался груздем… Шагаю и я в пространство, в ничто.

Резкий провал. Воздух ударяет в грудь. Тяжесть покидает тело. Нутро подкатывается к горлу. Свистит и ревет в ушах. Секунда, другая… Выдержка, терпение… Терпеть не беда, было бы чего ждать. Сжимаюсь в комок, чтобы лямки подвесной системы не отпечатались на теле синяками. Тяну за кольцо. Оно такое тоненькое и хлюпкое — как бы не поломалось. Шелковая стропа хлестко бьет по щеке. Динамический удар дергает за плечи и подбрасывает вверх. Дыбом встает горизонт. Тюльпаном расцветает над головой купол и заслоняет все небо. Я неподвижно зависаю над мутно-серебристой, залитой слабыми лучами солнца бездной. Внутренности возвращаются на место, уверенность рассасывается по всему телу. Но душевное волнение полностью не проходит. Главное впереди: как встретит земля-матушка? Выдержит ли большая берцовая? Сварено-то сварено, но и не такие штуки при встрече с землей гнутся-ломаются.

Плоская и твердая земля неудержимо надвигается снизу и давит, давит своей величиной, своей независимостью. Растет скорость снижения. До боли в коленях сжимаю ноги, чтобы случаем не раскорячились, И пошла земля углом, так и метит в лоб! Голова сама прячется в плечи… Удар! Громкий, ошеломляющий. Быстро вскакиваю и хватаюсь за ноги. Целы! Целы! Сколько страху язва них натерпелся! Тишина. Такая тишина, что кричать хочется. Прохладой и покоем дышит зеленое поле, умытое росой, и тайга, что легла на отлете. А со светло-лимонного горизонта дурашливо глядит на меня рыжее солнце.

Подбежал Генка. Смотрит на меня и на мои ноги, гогочет и обнимает.

— Фу-у ты! — как ужаленный, отпрыгивает он. — Весь измазался-то как! Гляди, в коровью лепешку угодил! — морщится и падает, умирая от смеха.

Отлично! Второй раз прыгнуть — проще пареной репы.

7

В гарнизонной библиотеке тишина. За полированными столиками, склонившись над книгами, сидели офицеры.

Среди них я увидел худощавое лицо капитана Хробыстова. Он тут и пропадает. Академик!

Встретили Степана Гуровского со стопкой музыкальных нот.

— Вот, братцы, нотную грамоту изучаю, — прошептал он. — Хочу полет на музыку записать. Записать все его вариации… А потом проиграть на баяне. Как идея? Нравится? — спросил он и пробежал тонкими пальцами по пуговицам кителя, словно по клавишам баяна.

— Послушаем, послушаем, — снисходительно улыбнулся друг.

— А что, — не унимался Гуровский, — «Полет шмеля» помните?

— Что-что? — переспросил я.

— «Полет шмеля», Римского-Корсакова, слышал?

— А-а, — протянул я. — Римского-Корсакова…

Про «шмеля» я, конечно, ничего не слышал. Поэтому Степану больше ничего не сказал. Глянул на него еще снисходительнее, чем Генка. Выдумал же! «Барыню» еле трынкает. А тут полет записать. Великий композитор! Фа-ми-ре-до… Затащила идея на седьмое небо — пусть и сидит там. Что это всех на искусство потянуло? И я громко хохотнул.

— Потише там, — сказал кто-то в зале.

Вот и мы с Генкой пришли прямо с аэродрома. Решили самостоятельно эстетику изучать. Правда, я слабо представляю, что это за наука. Но друг говорит, что эстетика нужна современному летчику, как воздух. И в опере надо разбираться, и в балете. У Генки это задний ход: раньше он ни оперу не признавал, ни балета, ни девчат… Подрос, видно, парень.

Говорят, что летчик должен развивать в себе художественное воображение, тактическую фантазию, учиться в уме рисовать эскизы предстоящих воздушных боев. Самолет, без всесторонне грамотного летчика — высокоорганизованный металл, и не больше. Сказано здорово. Генка может это. Я понимаю, что для нас, летчиков, эстетика — крайность. И влияет она на воздушный бой, как лучи солнца на рост телеграфных столбов. Но изучать ее пошел. Куда не пойдешь ради друга?

— Фантазер ты! — говорю ему.

— А ты вспомни, кто придумал аэропланы? А? Фантазеры ведь их придумали.

— A-а… Эмоциям доверять? — засомневался я.

Ласково и приветливо встретила нас заведующая библиотекой, высокая, статная блондинка.

— Проходите, проходите, мальчики, — сказала она, уставив глаза на одного Генку.

— Доброго здоровья, Любушка! — поймав ее взгляд, ответил он.

— Здрасте, — добавил я.

— Здравствуйте, здравствуйте, мальчики! — засуетилась Люба. И я сразу понял, что здесь дело не в «мальчиках».

— Подберите нам, Люба, учебники по искусству, — попросил Генка и закачался маятником — не остановишь.

— Заходите и выбирайте сами, что вашей душе угодно, — предложила Люба.

Мы прошли между стеллажами, уставленными ровными рядами книг. Набрали груду учебников и сложили их на стол перед заведующей. Люба неторопливо просматривала каждую книжку, записывала. А мы стояли и смотрели на ее аккуратную прическу, на тонкие розовые пальцы, скользящие по бумаге.

— Много у вас здесь народу, — сказал Генка.

— Всегда полно. Скучать не приходится. Иногда даже библиотеку закрывать не хочется. Хорошо, когда люди приходят и приходят.

Она изредка поднимала чуточку подкрашенные глаза, говорила тихо, но как-то торжественно. Мне казалось, что говорила она только для одного Генки, она что-то замышляла. Да, да замышляла. Не знаю, почему так казалось? Наверное, вот тут среди книг я мудрее становлюсь.

— А вы что-то редко к нам заходите?

Генка покраснел. Он, конечно, не скажет, что у него своя библиотека — в гарнизоне на втором месте после этой. Все стены полками с книгами заставлены. И у меня его книг дома — больше десятка. Он помялся и ответил:

— Некогда…

Форсит! Только руки не распластал. Мечется, не знает, куда их деть. А тут и думать не надо.

— Приходите в субботу. У нас лекция интересная будет.

— О чем? — спросил Генка.

— О происхождении человека от обезьяны, — смеясь вставил незаметно подошедший Петр Астров, техник по спецоборудованию. — Верно я говорю? Мое почтение, Любочка!

Вот уж этот Астров со своими обезьянами. Но Люба глянула на него и будто не признала сразу. Лицо ее по-прежнему оставалось доверчивым и чуточку строгим. Строгость эта скорее профессиональная. Такое бойкое место! Ведь сюда многие ходят не только за книгами. Некоторые молодые офицеры где-то далеко оставили своих подруг, соскучились. Вот и приходят сюда поглазеть на Любу: одному она кажется его Марусей, другому — Люсей. А у кого нет ни Маруси, ни Люси — намерения посолиднее, даже с иллюзиями. Красивая девушка. Тут все сказано. Еще с древних времен люди тянулись за красотой, и я вот пришел за эстетикой. Да и Астрова, видно, не книги и не обезьяны интересовали. Выключай глаза, Астров! И чеши отсюда подобру-поздорову!

Люба, правда, и внимания на Петра не обратила, она продолжала «освещать» Генку своими синими «прожекторами».

— Мы думаем обсудить роман Геннадия Семенихина «Летчики». Вы не желаете принять участие?

— Я с удовольствием! — вновь встрял Астров.

— Погоди, Петя, не лезь, — остановил я его.

— Гена, — подчеркнула Люба.

— Да можно, — замялся он, переступая с ноги на ногу, будто только сейчас заметил, что стоит на зеленой ковровой дорожке в своих непривычно тупорылых ботинках.

— Что же я, выходит, не могу? — обиделся Астров.

— Пожалуйста, пожалуйста, — перешла на официальный тон заведующая библиотекой.

Когда мы вышли из Дома офицеров, я сказал:

— Ты, никак, втрескался? И в тебя тоже. И опять — глаза синие, синие… По глазам подбираешь…

— При чем здесь глаза? Ты скажешь такое! Просто Люба хорошая девушка.

— Я и не говорю, что плохая. Вижу, как ты перед ней стушевался. Чего ты на ней не женишься?

— По-твоему, я должен на всех хороших девушках жениться? Жениться — не летное поле перейти. Помнишь, как ты сам мыкался: то к одной, то к другой — в двух соснах заблудился? У меня же Тамара.

— Со мной ты не равняйся. Вспомнил что. В этом деле ты от меня отстал на несколько упражнений. У меня сын растет. На Тамаре женись.

— Что ты торопишь? Хочешь, чтобы мне раньше времени марш Мендельсона сыграли?

— «Полет шмеля»…

— Тамара сейчас в институт готовится. Не до того ей… Да и вообще… Черт ее разберет, эту любовь. Она ведь разнообразная, не поймешь подчас, — вздохнул Генка.

Ого-го, что-то неспокойно на душе у Генки. Но он, видно, и сам не разобрался, с какой стороны хлеб медом намазан. А пока он не разберется — не скажет. Генка не то, что я.

Так мы с ним на перекрестке и расстались. Я шел и думал про эстетику, про Генку и его любовь, в которой, как мне казалось, я бы разобрался гораздо быстрее, чем он сам.

Наташа открыла дверь.

— У-у, книг-то сколько понабрал! Профессор! — воскликнула она и, взяв из рук всю охапку, вручила мне Олежку, притом с упреком заметила: — Скажешь потом, что сын невзначай вырос.

Да, время идет, и оно иногда как песок между пальцами просачивается. И надо всегда держать кулаки сжатыми. Да где там. Так вот вдоволь налетаешься, потом про эстетику начитаешься и лежишь, никак уснуть не можешь — все воображаешь, фантазируешь, красоту в небе ищешь. А красота, она рядом с тобой лежит, свернулась калачиком и спит давно. А ты начитаешься про книжную красоту и шевельнуть ее боишься… Вон ведь как, оказывается, Чернышевский говорил: «Люди перестали быть животными, когда мужчина стал ценить в женщине красоту…» Вот так-то оно, дело, клонится. Только при чем здесь тактическая фантазия, и где они, эти эскизы предстоящих воздушных боев? Темнит Генка. К чему-то другому готовится. Ишь, Мендельсон.

8

Дотошный этот подполковник Вепренцев, инженер наш. Везде он успевает. И самолеты осматривает перед вылетом, и даже летчиков осматривает. Раньше Вепренцев нас, молодых пилотов, обыскивал перед посадкой в кабину. Карманы чистил. Мы, конечно, втихомолку возмущались: дескать, наш летный престиж на куски рвет. А когда у одного из летчиков портсигар в управление двигателем попал, и тот еле-еле на аэродром сел, тут и мы подняли руки кверху. Теперь вот инженер Степана Гуровского от полетов отстранил. Можно сказать, за шиворот из кабины вытащил. Степан был в тайге на охоте. Никого, конечно, он не подстрелил, а на осиное гнездо наткнулся. Там его и разделали осы так, что и не узнать. Пришел Степан на полеты с заплывшими глазами и красными, до блеска отполированными щеками. Верхняя губа так вздулась, что ее унесло на сторону. Худой был Гуровский, а тут как из санатория вернулся, поправился, гладким, справным стал. На построении, чтобы не заметил командир, спрятался за спины товарищей. Товарищи-то прикроют и на земле и в воздухе — свои братья. А когда скомандовали по самолетам, Гуровский в общем потоке двинулся на стоянку. И только Степан полез по стремянке в кабину самолета, как подполковник Вепренцев его за рукав.

— А вы кто такой? — спросил он.

— Как это — кто? — обернулся летчик.

— Да так. В нашем полку я что-то таких не встречал.

— Ну, что вы, товарищ подполковник, — шлепая непослушными губами, засмеялся Степан. — Гуровский я, капитан. — И, забрав в горсть припухший подбородок, примирительно добавил: — Это меня вчера в тайге на охоте осы покусали… Извините, пожалуйста.

— Вижу, что Гуровский, не слепой, — сказал инженер. — Только не пойму, почему вы с такой, прости господи, обезображенной физиономией в кабину истребителя лезете? И извинять тут нечего.

— Так что такого-то, товарищ подполковник?

— А то, что в воздухе вам делать нечего. Вы у доктора были?

— Был, — не задумываясь, соврал летчик.

— Так вот еще раз сходите к майору Тарасову, пусть он вам даст разрешение с такой маской в небе показываться.

— Может, не надо? А? Товарищ подполковник? — поглаживая рукой скользкое отекло козырька кабины, взмолился летчик. — Мне всего-то два полета. Я их с закрытыми глазами сделаю.

— Идите, я вам сказал. Там у доктора на кушетке и лежите с закрытыми глазами.

Степан спрыгнул с лестницы и пошагал к доктору. Мы с Генкой встретили его возле метеостанции. Смотреть на Гуровского без улыбки было невозможно. Прямо как загримированный. Я расхохотался, а он посмотрел на меня жалобно-жалобно. И от этого мне еще смешнее стало. Не могу сдержаться, и все.

— Хватит тебе, — сказал Степан, и рот у него — набок.

Тут и Генка рассмеялся. Тогда и Гуровский попробовал усмехнуться.

— Разрешит ли доктор? — спросил он. — Инженеру-то я соврал, а что делать?

Мне жалко стало его, говорю:

— Подумаешь, ведь вестибулярный аппарат не поврежден… Иди смелей… В войну хуже было.

— Разрешит Тарасов в мягком вагоне… — рассудил Генка Сафронов.

Подбежал лейтенант Сидоров. Подозрительно глянул на Гуровского, но не улыбнулся.

— Это где же так угораздило? — протянул он и схватился за голову.

— Пчелы искусали, — жалобно простонал Степан.

— Знаешь, надо куриным пометом помазаться, — посоветовал Сидоров.

— Чем, чем?

— Куриным пометом, у нас так в деревне пацаны делали, — уже неуверенно подтвердил лейтенант.

— Выдумал тоже, — недовольно пробурчал Гуровский. Брезгливо поморщился, потрогал тонкими пальцами оплывшие, похожие на чернильницу-непроливашку губы, поворочал белками, сухо глотнул, двигая вверх-вниз острым кадыком, и нехотя пошагал к доктору.

Я хотел снова рассмеяться, но, глянув на Сафронова и Сидорова, сдержался.

Действительно, майор Тарасов начал говорить о каких-то чувствительных рецепторах, кинетическом восприятии. И не то чтобы дать разрешение на полеты — отругал Гуровского всякой медицинской терминологией, потрогал рукой у него голову и к командиру отправил.

Так и сидел Степан весь день на старте. И из-за чего? Из-за каких-то поганых ос. Ну хворь бы схватила… А то… Вот тебе и «Полет шмеля»!

Сегодня подполковник Вепренцев снова напустился на капитана Гуровского. Степан ходил на «потолок». У него на высоте десять тысяч метров отсоединился от системы питания кислородом шланг. Техник его забыл шпилькой законтрить. Но Гуровский не растерялся. Он умудрился, не выпуская из рук штурвала, дотянуться до разъема, присоединить шланг и поставить контровку. А потом полез дальше, на «потолок». Но когда Степан спустился и рассказал об этом инженеру, тот сразу заключил:

— Вы бабушкины сказки мне не рассказывайте. На земле в спокойной обстановке и то трудов стоит, чтобы шланг подсоединить, До разъема не доберешься. Сиденье надо снимать. А он, видите ли, в воздухе, разумник… Неправду говорите. Так же, как вы с доктором хотели меня запутать.

— Честно говорю, товарищ подполковник, — клялся летчик, глядя по сторонам, как бы ища у нас поддержки.

А я рядом стоял и незамедля сказал:

— Почему же он говорит неправду?

— А вас не спрашивают, — осадил меня инженер. — Что, резьба не держит? Скоро в воздухе двигатели будут ремонтировать. Ловкачи! — У подполковника над воротником рубашки повисли багровые складки.

Хотя я сам и не особенно верил, что можно в воздухе дотянуться до этого шланга. Не пробовал. До него мой техник великолепно дотягивался. Тренироваться не приходилось: не будешь же отрывать рукав от тужурки, для того чтобы научиться, как его пришивать. Но я прекрасно знал, что Гуровский парень принципиальный и честный. А Вепренцев, не разобравшись, уже разделывал его, как бог черепаху. Когда-то он и меня так с тринадцатым номером подцепил. Вовек помнить стану.

Подошел подполковник Торопов. «Он-то уж разберется», — обрадовался я.

— В чем дело? — спросил замполит.

— Видите ли, Иван Акимович, — начал Вепренцев, снова накаляясь. — Капитан Гуровский обвиняет техников, что они не законтрили шланг питания кислородом перед вылетом. Говорит, что он в воздухе его подсоединил. Умелец какой. Вздор все. С больной головы на здоровую. К доктору его опять послать надо.

— Зачем же так, Константин Григорьевич. Сразу вздор, разобраться надо.

— Конечно, надо разобраться, — вставил я запальчиво, чувствуя рядом солидную опору.

Инженер обжег меня взглядом.

— Молодежь сейчас пошла, Константин Григорьевич, — будь здоров! Реактивная! — Торопов сузил серые глаза, морщины косыми стрелами легли под ними. — Можно все на земле это проверить. Пусть свое умение и продемонстрирует.

— Пожалуйста, пожалуйста, — охотно согласился Гуровский, — могу показать.

— Он и показать может, — ввернул я и взял Степана за руку.

— Верно, верно, — вдруг обрадовался инженер. — Отсоедините шланг питания, — приказал он рядом стоящему технику. — Чтобы все как положено было…

Возле истребителя собралось народу, как на спектакль.

Гуровский снова облачился в летные доспехи. Сел в кабину самолета, надел парашют, кислородную маску, пристегнулся привязными ремнями. Словом, сделал все, что необходимо для высотного полета.

Подполковник Вепренцев залез на приставную лестницу. Закрыл сдвижную часть фонаря кабины. Махнул головой: дескать, приступайте. А сам стал на карауле и не сводил глаз с правой руки летчика, чтобы тот не выпускал штурвал: он ведь должен одновременно и пилотировать и ремонтировать. Лицо инженера победно сияло; и куда злость улетучилась? А Гуровский извернулся змеей, опустил левую руку в узкий проем и начал там, под сиденьем, манипулировать, как фокусник. Благо тело у Степана тонкое, упругое и руки длинные.

Прошла минута, другая… Капитан Гуровский поднялся. На щеках его загустела краска. Кивнул и показал большой палец. Мы все приблизились и облепили стремянку.

Вепренцев энергично открыл фонарь и, заговорщически сощурившись, лег на борт кабины. Долго лежал, заглядывая в разъем. Шланг стоял на месте, аккуратненько законтрованный стальной шпилькой.

Инженер покачал головой. Все посторонились. Он спрыгнул со стремянки и снял фуражку. Его крутой лоб с острыми залысинами покрылся испариной.

— Акробат! Ей-богу, акробат! — бурчал он беззлобно, набивая трубку душистым табаком.

Гуровский вылез из кабины. Теперь его лицо победно сияло. Крепко, конечно, он ужалил инженера. Великий композитор! До-ре-ми-фа-соль! Виртуоз, исполнил классно, не на баяне только.

9

Капитана Леонида Хробыстова определили в нашу эскадрилью. Он часто проводил с нами занятия по теории двигателей, аэродинамике. Лекции читал понятно, толково. Тему мог показать со всех сторон, излагал ее кратко, легко было хранить все в памяти. Казалось, что весь он сверх головы начинен формулами, и готов разложить по ним всю авиацию. Действия аэродинамических сил на самолет Хробыстов знал назубок. И теоретически мог расставить Эти силы на плоскости истребителя, как фигуры на шахматной доске. Качество самолета или тягу двигателя в любом режиме он в один момент вычислял. Меня даже пугало его умение решать эти задачки. И все-таки во всем этом скорее виделась его любовь к предметам, нежели к делу, нежели к самолету. Теория подтверждается практикой. Видимо, Хробыстов сумел свои знания подтвердить и в воздухе, летая с инструктором. Хотя на «спарке» молодой летчик еще не может оправдать свои знания полностью. В хоре можно петь и безголосому, а попробуй выпусти его одного на сцену как солиста…

Я встретил капитана Хробыстова утром. Он шел из Дома офицеров. Лицо его торжественно сияло. Одет Леонид был с иголочки: в новой летной куртке, в шевретовых перчатках, на ногах блеском отдавали курносые пилотские ботинки. Выглядел он довольно мешковато: форма еще не притерлась, не обточилась, не приладилась к кабине самолета.

Поймав мой взгляд, Леонид сказал:

— Вчера на складе отхватил, находился в технической. — Он поднял согнутые в локтях руки, легко помахал ими и, опустив, добавил: — Взял два билета на вечер гипноза.

Я знал, что у нас в Доме офицеров выступает известный психолог и гипнотизер. Чтение мыслей на расстоянии. Пойти с Наташей мы не могли — Олежку не с кем оставить. А посмотреть очень хотелось.

— Мы с Наташей тоже с удовольствием сходили бы, да сына не с кем оставить…

— О, это поразительно! Я несколько раз видел Мессинга. Для меня это — лучший театр, — торопливо перебил меня Хробыстов. — Притом у меня — праздник сегодня. Вылетаю самостоятельно на сверхзвуковом. Вывозную программу прошел в полном объеме. Уже «контроль» получил. Нормально, говорят.

Худощавое лицо его засветилось. Он уже летел, летел высоко-высоко…

— Что ж, успеха тебе, Леонид.

Он снова помахал согнутыми в локтях руками, похрустев новой кожей куртки, весело кивнул и пошел к домам гарнизона.

…Истребители секли небо, обдавая землю жаром, полновластным грохотом будили тайгу, не давая ей уснуть, застыть и замерзнуть. А тайга чутко улавливала самолетные звуки и посылала в ответ их приглушенное мягкой листвой деревьев отражение. Я зашел на СКП, чтобы уточнить плановую таблицу. А там в это время подполковник Карпов распекал руководителя полетов за то, что тот слишком часто подсказывает летчикам по радио во время посадки.

— Вы что, обезьяну летать учите? Делаете из них радиолетчиков! — возмущался он. — Как Николай Озеров хоккейный матч по телевизору комментируете? Подсказывать надо в крайнем случае… А то: «Выводите из угла… добирайте ручку…» — передразнил подполковник. — Что, летчик сам не видит? В землю с углом полезет?

Карпов глядел на руководителя полетов колючими глазами, то и дело рубил перед собой воздух ладонью. Чтобы не попасть под горячую руку, я быстро юркнул за дверь и мячиком скатился с лестницы. Даже поздороваться с дежурной сменой не успел. Следом спустился с лестницы и Карпов. Он посмотрел на небо все такими же сердитыми глазами и стремительно зашагал в сторону метеостанции. Сейчас и в погоде наведет должный порядок.

На старте за длинным черным столом тесно сидели летчики, техники, авиационные специалисты: кто играл в шахматы, кто забивал козла, а некоторые просто слушали любителя поговорить. В таких любителях авиация никогда недостатка не испытывала. Правда, шутки иногда рассказывались старые, как самолет Можайского. Что ж, люди летают по-новому, а смеются по-старому.

— В свое время я тоже хотел летчиком стать, — рассказывал техник по самолетному спецоборудованию Петр Астров. — Но на медицинской комиссии меня доктора застопорили. Вначале терапевта не прошел, потом хирург признал негодным, зарубил и окулист. Только зубной, как глянул в рот, так и говорит: «У вас, Астров, на роду записано пилотом быть! Такие зубы крепкие! Идите и спокойно ешьте летную норму!»

Все засмеялись, но смеялись не так долго, как хохотал сам Петр. Его веселье прервала подошедшая к нам заведующая библиотекой Люба.

— Здравствуйте, мальчики! — приветливо сказала она. — Я вам журналы, свежие газеты принесла. Чтобы вам в поле не скучно было.

— Нам и без библиотеки не особенно скучно! — парировал Астров. Он, видно, еще находился под впечатлением последнего разговора с ней в библиотеке, когда она на него — ноль внимания.

Мы дружно расхватали газеты, журналы.

— Это вам, Гена! — сказала Люба, протягивая «Огонек» с ярким рисунком на обложке. — Непременно жду вас на читательской конференции.

— Спасибо, спасибо, Люба, — растерянно раскланялся Генка. — Приду, обязательно приду.

Да, заведующую библиотекой, видно, сюда не подполковник Торопов прислал. Сама инициативу проявила. Заходили они теперь друг к другу, задвигались. Столкнула все-таки с места Люба моего Генку. А вот Тамара не смогла. Придет, конечно, Сафронов и на читательскую конференцию и выступать будет. Куда денется? Говорят, если девушка захочет своего добиться, может заставить и слона на ель взгромоздиться…

Люба, оставив тонкий запах духов, пошла в сторону командного пункта. Высокая, статная; слабый ветерок шевелил ее белые шелковистые волосы. Все глядели ей вслед, хотя каждый старался изобразить на лице полнейшую безучастность ко всему происходящему, чтобы показать свое самообладание — очень и очень нужное качество для летчика.

Первым не выдержал капитан Степан Гуровский.

— Вот это стра-то-сфе-ра-а! — протянул он. — И фигура, с точки зрения аэродинамики, удобообтекаемая.

— Молчал бы, женатик! — одернул его Савельев.

— Что же мне, глаза, что ль, закрыть? — обиделся Степан.

— Гляди, мне что? — уже равнодушно пояснил Савельев. — А девчонка действительно что надо, — добавил он и со значением посмотрел на Сафронова.

— Чего уж там, — перебил его Астров, — обыкновенная. Их тут в гарнизоне — раз два и обчелся, как в королевском замке — все Василисы Прекрасные.

— Ты-то уж брось, Василиса, — огрызнулся Гуровский. — Чего в библиотеке торчишь? Контровкой тебя там к барьеру прикрутили? Книги берешь? Заодно и читал бы их.

— Так он, Степан, уже давно «от винта» получил! — подтвердил Савельев. — Там закрепился кадр… — Он вновь взглянул на Генку.

— Из-за любви к литературе туда я хожу, братцы, — нехотя ответил Астров и разгладил ладонью последнюю страницу журнала, где был помещен кроссворд.

Я сидел на горячей от солнца скамейке и в разговор не вмешивался, но слушать было интересно. Я просвещался. Такие разговоры можно услышать возле нашего подъезда, когда соберутся соседки, а ты стоишь и ждешь автобуса. Все узнаешь, что делается в гарнизона, и будешь в курсе.

— Да хватит вам! — перебил спор лейтенант Сидоров. — Газетки лучше почитайте. Вот про эту «чистую бомбу» пишут, которая все живое убивает, а дома остаются невредимыми. Интересно, входишь в город — и ни одной души, а небоскребы стоят целенькими…

— Внимание! На старт выруливает капитан Хробыстов! — торжественно раздалось в стартовом динамике, который висел на железном полосатом столбе.

— Кончай, братва, тары-бары, — строго перебил товарищей капитан Савельев.

Все сразу притихли и повернули головы в сторону рулежной дорожки. По бетонной перемычке рулил истребитель. Двигался осторожно, словно разглядывал, что у него под колесами. Самолет медленно вырулил на широкую взлетную полосу и замер в предстартовом ожидании. Замерли и мы.

Содрогнулся аэродром. Сейчас почему-то по-особенному слышишь взрывной рев турбины двигателя, будто у самых ушей кто-то раздирает на части огромный кусок брезента.

Истребитель, убыстряя ход, побежал к горизонту, где большущими зубьями торчали островерхие сопки и, словно пилой, резали небо. Самолет в дрожащем стеклянном вихре все уменьшался и уменьшался в размерах и в конце полосы, прервав стремительный бег, неохотно отскочил от земли. Машина вяло качнула крыльями, но сильная турбина тотчас подхватила ее ускоренное движение и потянула ввысь. Истребитель, прочертив линию горизонта, лег на крыло и выполнил первый разворот.

Все приподнялись с мест, забросив козла, шахматы, прервав пустые разговоры. Все глядели в небо. Сюда подходили люди. Останавливались, потихоньку спрашивали и вместе со всеми задирали головы. Только лейтенант Сидоров, уткнувшись в стол, старательно выводил на боевом листке жирные красные буквы: «Первый самостоятельный на новом типе самолета!»

Сколько таких полетов приходится выполнять летчику в наш век, когда новые типы появляются, как грибы! Только успеют освоить, «оседлать» один, как мудрые конструкторы дарят другой, более совершенный. И все — «сверх»: сверхзвуковой, сверхвысотный, сделанный из сверхтвердого материала и выдерживает сверхнизкие температуры. Только летчик остается все из того же материала и все той же конструкции. Он не сверхчеловек. Выдерживает, правда, все.

Такие полеты обычно вызывают интерес не только у тех, кому тоже когда-то приходилось впервые для себя поднимать в небо эту машину, но и у техников, механиков, специалистов всех авиационных служб, которые «нянчатся» с этой машиной, чтобы она из-за своего малолетства не капризничала. Полет Хробыстова вызывал особое волнение. Он долгое время не летал на боевом самолете. Хотя он и сполна получил вывозные полеты на «спарке». Но «спарка» есть «спарка» — там сзади инструктор: в совместной борьбе побеждают и слабые.

Истребитель сделал круг над аэродромом и теперь планировал на полосу. Хробыстов рановато выполнил третий разворот, а поэтому заходил слишком высоко. Это было видно, что называется, невооруженным глазом. Если мысленно спроектировать угол планирования на землю, то самолет сел бы где-то в конце полосы.

— Куда же ты прешь? Не видишь, что ли? — заметил один из летчиков. — Убирай обороты.

Но самолет продолжал планировать, медленно снижаясь.

— Уходи на второй круг! — вырвалось у Генки.

И тут Хробыстов будто услышал его совет. Жестко и истошно взревел двигатель. Его давящий гул нарастал стремительным обвалом. Самолет, обдав нас упругим грохотом и густым звоном, прошел над стартом.

— Ему там хорошего инструктора не хватает. Вот самолет и брыкается, — сострил Астров. — Попробуй поймай теперь его!

— Перестань, будь человеком, — цыкнул на него подполковник Вепренцев.

Как тяжко и мучительно в таких случаях стоять на спокойной земле, когда каждой кровинкой чувствуешь, что тебе не хватает штурвала. До боли в пальцах сжимаю шевретовые перчатки.

Если на первом самостоятельном вылете летчик не сумел сразу примериться и завести самолет на посадку — хорошего не жди. Силы уже растрачены, внимание рассеяно.

— Жить захочет — сядет! — спокойно заключил капитан Гуровский.

Из двери метеостанции выбежал подполковник Карпов и кинулся на СКП. На лестнице у него слетела с головы фуражка, но он не обратил на это внимания. Тут же скрылся за дверью.

Лица у всех стали суровыми и озабоченными. Карпов просто так не побежит, он силы зря тратить не будет. Значит, Хробыстов ушел на второй круг из-за того, что не мог рассчитать. Карпов решил помочь ему по радио. Но тут ни одна подсказка не поможет: сам взлетел, сам садись. Не жди, что к тебе хорошего ездока посадят или твоего коня за узду поймают. В авиации такое исключается.

Но Хробыстов и не ждал. Он прекрасно понимал свое положение, но понимать свое положение еще не значит видеть из него выход. А выход был один — надо садиться. Но как? Ошибку свою летчик исправил, видно, Карпов ему подсказал по радио. Но он или перестарался или промедлил — заходил теперь на полосу слишком низко.

— И чего крадется? — досадовал капитан Савельев. — Шарахается туда-сюда: скорость сейчас расфугует, потом попробуй ее погаси…

Истребитель, прочесав макушки деревьев, повис над полосой, но снижался медленно. Действительно, разогнал скорость! Генка присел на корточки и умоляюще шептал:

— Добирай, добирай же… Добирай!.. Черт тебя побери!.. — Он слегка пошатнулся и, не удержавшись на согнутых ногах, упал на спину.

Но самолет садиться не хотел. Лишнюю скорость в карман не положишь. Машина вначале приблизилась к земле, а потом, точно ее испугавшись, снова отпрыгнула и пошла, пошла по невидимым волнам вверх-вниз… Но вот, попав на крутой гребень, обессилела, качнулась с крыла на крыло и плюхнулась на землю.

Из-под колес повалил черный дым, посыпались искры. Послышался скрежет такой, что пронзил все мозги.

— Разует самолет, разденет, — дрогнувшим голосом произнес инженер. — Босым оставит!

— Лаптем тормози! — воскликнул Астров.

Но видно было, что тормоза теперь не помогут. Длины бетонки не хватит для пробега. В конце полосы истребитель заметался, задергался, будто у него колеса перестали быть круглыми. Полоса оборвалась… Самолет резко развернулся и, как подбитая птица, подскочил вверх и лег на крыло… На горизонте повисла тяжелая желтая пыль.

— Аварийной машине! Срочно — в конец полосы! — послышалось в стартовом динамике. Голос подполковника Карпова, усиленный репродуктором, перекатился по полю подобно весеннему грому.

Кто-то тяжко вздохнул. У подполковника Вепренцева из рук выпала трубка и гулко ударилась о сухую землю. Астров поднял ее и сунул инженеру в руку. И тут все разом бросились в конец аэродрома. Нас обогнали «газик» командира части и санитарная машина с красным крестом. Мы бежали, не чувствуя под собой ног. Но когда увидели, что из самолета вылез летчик, шаг сбавили.

— Так и заикой можно сделать, — буркнул Астров, протирая рукавом взмокший от пота лоб.

У разбитого самолета в желтой пыли, опустив голову, стоял Леонид Хробыстов. На спине у него мокрыми пятнами к худым лопаткам прилип комбинезон. Ох, как он отличался от того капитана Хробыстова, который читал нам лекции по практической аэродинамике в летном классе, осталось лишь внешнее портретное сходство.

— Шлемофон сдайте на склад, он вам больше не пригодится. Обещаю! — грозно сказал командир части и отрывисто хлопнул дверцей машины. «Газик» помчался в штаб. Завихрилась пыль по дороге.

Степан Гуровский, подернув узкими плечами, стащил с головы шлемофон, крепко зажал его под мышкой и, спокойно разглаживая пятерней черные слипшиеся волосы, сказал:

— Беда не в том, что рано родила, а в том, что поздно обвенчалась. Вот музыка-то…

— Ты это о чем? — спросил я.

— Думал все в «Жуковку»…

Мы медленно возвращались к стартовому домику. Из автопарка вышла машина с подъемным краном, или, как ее называли, «гусь», и, покачивая тупым клювом, поехала к месту аварии. Наверное, фразу: «Хорош гусь, ничего не скажешь» — вымолвил кто-то первый, глядя на эту машину. Охота разговаривать отпала, и слушать ничего не хотелось. Летчик каждое несчастье воспринимает как свое личное.

Такова уж у летчика жизненная перспектива. Пока сидишь на земле — можешь быть хорошим теоретиком, успешно доказывать, отчего и почему летает аппарат тяжелее воздуха. А если сам повел эту машину в небо — теория уступает практике, тут уж покажи, на что сам способен, как овладел этой техникой. Допустишь промах — никакое красноречие не поможет, никакое знание формул тебя не вывезет. Был авторитет — и нет его. Перегорит, подобно электрической лампочке, к которой случайно подключили ток слишком высокого напряжения. Должность летчика никак нельзя выслужить, ее можно только заслужить…

Возле ангара нас догнал полосатый тягач. Из кабины выскочил капитан Хробыстов и, подбежав к нам, протянул мне два синеньких билета в Дом офицеров. Он как-то виновато посмотрел на меня и хрипло сказал:

— На, ты хотел сходить. Мне сейчас не до фокусов.

— Так я не могу, Леонид. Нам Олежку не с кем оставить. Не надо.

Хробыстов торопливо сунул мне билеты в распах летной куртки и, повернувшись, побежал к машине.

— Бери, — кивнул Генка, — с твоим Олежкой я посижу. С Любой к вам придем.

«Чудеса в решете! Образумился Сафронов!» — удивился я и, забыв о печальной обстановке, воскликнул:

— И верно, пусть Люба детей пеленать учится. Тренаж проходит. И тебе не мешает. Это, брат, тоже искусство, не то что ранец с парашютом уложить или книжечки по эстетике перелистывать, — пошутил я и положил билеты в карман.

Но Генка вроде бы и не слышал моей шутки. Насупив брови, он строго глянул в сторону ангара, куда удалялся капитан Хробыстов. Немного подумав, он тихо произнес:

— Чтобы плавать, надо плавать.

— Ты что, искупаться, что ли, захотел?

— Да нет, не в том дело, — задумчиво продолжал Сафронов. — Под Москвой, недалеко от моего дома, у Варшавского шоссе, на высоком холме стоит памятник Виктору Талалихину. Я часто вспоминаю эту мужественную фигуру в бронзовом шлемофоне.

— Что-то ты стихами со мной заговорил? — изумился я. — При чем тут Талалихин?

— А при том, что память о нем по пятам гонится. Талалихину Виктору, твоему тезке, кстати, тогда, как и нам сейчас, двадцать три было. И парни в то время на летное дело серьезнее смотрели. Недосыпали, недоедали и хвосты фашистским самолетам винтами рубили. А за нами сейчас, как за детьми, ухаживают. Доктор нянькой бегает, кормят по часам, спать вовремя укладывают, даже шоколад дают… Только учись. Учись, пока перед глазами часы, а не пули тюкают. А мы вот своим самолетам хвосты рубим. Здорово получается.

— Так и он учился. Что же, скажешь, не учился?

— Нет, так, милый мой, не учатся. Самолет измены не прощает. Он требует, чтобы летчик ему целиком отдался, со всем нутром. И не шмыгал туда-сюда: сегодня инженер, завтра летчик, потом — наоборот. Слава летчика не в том, что у него на летной куртке много карманов с «молниями». Меня всегда удивляет, как рассуждают некоторые пилоты: тот, мол, до командира полка дошел, тот штурманом дивизии назначен, а я вот сижу и сижу… А чего же ты сидишь? Ложись. Дыня лежа растет и лежа вызревает. Нет чтобы летать и летать, а он сидит и ждет, пока его в маршалы произведут.

— И Хробыстов учился, — остановил я Генку. — Мужик-то он умный. Вон, на любую задачку — у него готовенькая формула.

— Именно готовенькая. Хорошо знать законы Архимеда — это еще не значит хорошо плавать.

Генка содрал с рук кожаные перчатки и, дернув замок «молнии», распахнул летную куртку.

— Ты что разошелся? — осторожно спросил я, подстраиваясь под его широкие, размашистые шаги. — Кто на тебя в атаку идет? Покажи мне его, пожалуйста!

Генка открыто посмотрел мне в лицо и добро усмехнулся.

— А ну тебя, — махнул он рукой. — Мало ли кто чего хочет? Я, например, в космонавты хочу… Молчу ведь.

— Ишь ты…

Шли молча до самого старта. Возле длинного черного стола я увидел измятый боевой листок, который лейтенант Сидоров так и не вывесил на стартовую доску. Генка, наверное, думал о космонавтике, а мне вспомнилось, как я летал впервые в части с комэском.

Это произошло после успешной сдачи всех зачетов. А зачетов этих столько, сколько ни одному студенту не приходилось сдавать за всю учебу в институте. Но сдал я их быстро и увидел свою фамилию в плановой таблице: контрольный полет на «горбатом» в зону и по кругу. С подполковником Малинкиным! Кстати, «горбатым» в училище именовали «спарку», как когда-то называли штурмовик Ильюшина из-за высоко приподнятого фонаря кабины. Курсанты прозвали «спарку» «горбатым» из-за тога, что эта машина много трудилась, и у нее от этого вырос горб, но скорее всего прозвали так потому, чтобы и у нас все было, как у фронтовиков.

…Внизу под треугольным крылом медленно проплывали сопки, тупые и островерхие, как комочки колотого сахара. А вот зубчатому хребту не хватило места на суше — он своими острыми рогами воткнулся в океан. Здесь наша зона техники пилотирования. Я ее сразу узнал по «портрету» на нарте крупного масштаба, которая висит в штурманском классе. На «рогах» у нее — лампочка. Если верно поставишь обозначение и ткнешь указкой с проволокой, появится красный свет на «рогах». А если не загорится свет? Тогда бы я в зоне не появился — сидел бы в классе и изучал район полетов по этой «немой карте». А сейчас у меня внизу — живая карта. На «рогах» — настоящий маяк, вокруг него раскинулись белые домики поселка. Видать, в поселок и торопится кораблик, а Великий океан, забавляясь, перекладывает его с ладони на ладонь: «Ты меня раскачай…»

— Приступайте к заданию! — качнул ручкой управления комэск.

На приборной доске, точно рыбка, хлопает своим ротиком кислородный индикатор. Дышится легко, хотя лицо туго стянуто кислородной маской. Вокруг — простор необозримый, глаз не хватает. А нас двое. Небо у нас на двоих. Осматриваюсь, как учил инструктор в училище, — вкруговую. Никого! Птицам сюда не добраться, они еще не додумались с собой кислород брать. Выполняю переворот через крыло, петлю Нестерова. Не тороплюсь, все делаю с чувством, с толком, с расстановкой. А зачем спешить? Спешка здесь не нужна. Сделать все «по слогам», зато верно. Фронта пока нет. Надо учиться. Сейчас важно показать Малинкину, на что ты способен, чтобы он в тебе уверился.

— Нормально, — слышу голос подполковника. — А ну, дайте я.

Это «дайте» не означало совсем бросить управление. Просто надо иметь в виду, что пилотирует другой, а ты должен за него мягко держаться и повторять движения, перенимать их.

Истребитель застыл на мгновение. Рукоятка сектора газа пошла вперед на всю защелку. Самолет, вроде бы опомнившись, метнулся к линии горизонта, но в момент оказался выше ее и уже перевернутым на спину. Перед глазами замелькала земля, как на экране вконец разлаженного телевизора. Стрелка высотомера циркулем прочертила окружность — тысячи метров как не было! Целый километр самолет летел камнем. Вот когда закон всемирного тяготения особенно становится понятным!

— Теперь держись, рыжий! — раздалось в наушниках шлемофона. — Сейчас будем машину переламывать!

Малинкин потянул самолет из пикирования. У меня на плечи навалилась тяжесть, все сильней и сильнее вдавливая в сиденье. Перед глазами поползли разноцветные круги, но тут же, потеряв окраску, слились в один темный и зловещий круг. Кровь уходила из головы в пятки — оставалась беспомощность и пустота. Это бывает у пилотов, когда они сидят без дела.

Истребитель пошел вверх. Впереди просветлело. Вначале вырисовалась мутная линия горизонта, а потом на меня доверчиво глянули из кабины круглые чашечки приборов. На душе стало светло и ровно!

И так фигура за фигурой. Вылепливал их Малинкин, как хороший скульптор. Ничего лишнего: ни убавить, ни прибавить.

— Теперь повторите! — твердо крикнул комэск.

Я сжал управление и, подражая Малинкину, перевернул машину вверх «брюхом».

— Так ее! — поддержал командир. — Смелее кладите на лопатки!

Тяну ручку управления до позеленения в глазах. Реальность становится зыбкой. И у Малинкина наверняка разноцветные круги. И хорошо. Мне очень хочется ему понравиться. Когда вывел самолет в горизонт, комэск сказал:

— Прекрасно! Пошли на посадку!

Значит, не зря тянул. Заваливаю истребитель на ребро и веду его наискосок дымчатому горизонту.

Перед самым выравниванием самолета подполковник вмешался в управление. Ручка сама заходила в кабине, заставила «мягко» держаться.

— Вот так, — сказал он.

Управление снова заходило свободно. Мелькнул обрез полосы. Исчез, провалился, отбежал горизонт, а потом бетонка упала нам под ноги.

Я зарулил истребитель на заправочную линию. Резко щелкнул замок фонаря. Дернув за красный шарик привязных ремней, я пулей выскочил из кабины.

— Разрешите получить замечания? — приложив руку к шлемофону, обратился я к командиру. Ладонь у виска вибрирует — остаточное давление перегрузки.

У глаз Малинкина образовались косые морщинки.

— Летаете вы как бог, — сказал он, — а садитесь — не дай бог! Земля рядом, а вы ждете чего-то. Самолет из угла планирования надо пораньше выводить. Побольше на тренажере занимайтесь. И дело пойдет, обязательно пойдет.

Так мне Малинкин тогда понравился!

Через два дня, после контрольных полетов, он выпустил меня самостоятельно. Вылетел я как бог, может, и лучше. Командир поставил мне отличную оценку.

После этого Малинкин понравился мне еще больше.

10

Лейтенанта Семена Ожигова, техника моего самолета, принимали в партию. Первым выступил инженер полка подполковник Вепренцев.

— Лейтенант Ожигов не имеет замечаний по службе. Истребитель, который обслуживает, всегда находится в образцовом состоянии, — сказал он. — Я рекомендую принять его в ряды нашей партии.

За ним поднялся техник звена. Он подтвердил мнение инженера. Хотя еще и добавил, что Ожигов дисциплинирован, исполнителен.

— А как думает командир экипажа? — спросил подполковник Торопов, глянув в мою сторону. — Что у вас, сказать нечего?

— Почему же, — всполошился я, вставая.

А к речи-то не готовился. И слова пошли случайные, незначительные. Они не могли составить правильной картины об Ожигове. Знал я о нем гораздо больше. Были у меня примеры другого порядка. И если бы я привел эти примеры раньше, то ему никто не посмел бы даже дать рекомендацию в партию. Портить общее мнение не хотелось и неправду говорить не хотелось. Техник-то не чей-нибудь, а мой. Поэтому я и постарался закруглиться.

— Я вполне согласен с выступающими товарищами, — заключил я и намеревался опуститься на стул. Но тут Генка — как обухом по голове:

— Вполне? — спрашивает.

— Вполне, — отвечаю. — Как же еще?

— Чего же ты не расскажешь, как Ожигов в двигательном отсеке рукавицу оставил? Как не закрепил перед вылетом приборную доску?

— Ты что? — гляжу в упор на него.

— Я-то ничего, как видишь, — склонив голову набок, произнес Сафронов. — А что ты? Ответь товарищам.

Глаза его стали чужие, и весь он стал какой-то чужой, будто с другой планеты. Даже голос с командирской растяжкой, спокойный и требовательный: если не смотреть на него — подумаешь, маршал говорит. «Вот разведчик…» Пришлось рассказать товарищам в сокращенном варианте.

Дело было еще зимой. Летал я тогда в зону техники пилотирования. Только оторвал самолет от земли, как кабина моя наполнилась густым черным дымом. И запах такой вонючий, едкий. «Горю», — думаю. Хотел было уже об этом на землю докладывать. Но раздумал. Глянул на приборы — ни один из них о пожаре и намека не подает, хотя они и плавают в дымном призраке. Чего торопиться! поспешишь — людей насмешишь. У летчиков ведь как заведено: лучше синим огнем сгореть, чем опозориться. Я вспомнил, как у нас у одного курсанта на высоте уши заложило, ему показалось, что двигатель смолк, остановился. Он и шарахнулся с высоты с криком и паникой… А как сел — позор на всю Европу…

Разгерметизировал кабину. Сизый дымок неуверенно, кудрявыми струйками потек к расщелинам. Протянуло малость. Сквозь дымчатую поволоку уже отчетливее глазки приборов засветились. Нормально все, и хуже бывает. Честь по чести выполнил задание в зоне. Не совсем спокойно, конечно. Было такое состояние, вроде бы сидел дома голый в ожидании пожара и без ведра воды. Произвел посадку, зарулил самолет на линию заправки. Ожигов ко мне: как машина?

— Посмотри, — говорю спокойно, но неуверенно, — что-то внутри самолета сгорело. В кабину от движка дым тянуло. Черный такой. — Я хотел сплюнуть, но нечем было — во рту пересохло.

Ожигов побледнел. Глаза от удивления поползли под козырек фуражки.

— Мать честная, так это я свою меховую рукавицу в двигательном отсеке оставил? Все обшарил и не нашел. Вот беда, вот беда, — засуетился он.

— Что же так неаккуратно? — упрекнул я. — Еще бы полушубок туда затолкал.

— Сам не знаю, как опростоволосился. Закрутился. Память куриная.

Он стоит и смотрит на меня, а я на него. У Ожигова лицо виноватое, а у меня какое — сам не знаю, наверное, тоже виноватое. Другие как-то могут людей ругать, а я не могу, не умею. Ведь это же люди. «Не нарочно ведь он это сделал, нечаянно. У кого не бывает? Дошурупил-то сразу и честно признался…»

— Гляди, в следующий раз пеняй на себя. Накажу крепко, — пригрозил я. — Безобразие, понимаешь ли! — добавил еще для приличия и записал в контрольном листе: «Замечаний в работе материальной части нет». И роспись свою поставил, заковыристую.

— Ох, и дурень же ты, — отругал меня Генка. — Что ты в прятки играешь? Техник у тебя молодой, его учить и учить надо. А ты губишь его в расцвете лет. Так он тебя в любой момент подкузьмить сможет, ненароком. Привыкнет к неполадкам. Что из того, если его раз-другой поругают? На пользу пойдет. Концы ты скроешь, а швы наружу выйдут. При случае сам доложу. Обижайся не обижайся. Не люблю, когда летчики совершают подвиги по глупости техников. Он где-то что-то недокрутит, недовернет, а потом пилот выкручивается за него в воздухе, из кожи лезет. Глупые это подвиги.

Друг как в воду смотрел. Через два дня снова взлетаю. Полет по кругу. И на самом отрыве самолета от земли вдруг мне на колени падает приборная доска. Такое чувство, будто кабина разваливается. Впереди дыра, и из нее змейками ползут разноцветные трубочки питания приборов. Придержал я приборную доску ногами, развернулся «блинчиком». Сел.

— Не докладывайте! — взмолился техник. Опять стоит передо мной… На руки свои замасленные смотрит, словно пальцы порастерял. Жалко мне его опять стало. Потом и нелепым показалось на своего техника жаловаться, это все равно что рапорт на самого себя строчить. Ушел я тогда, не сказав ни слова. Обиделся на него. А Генка снова поспешил дать мне предупреждение:

— При случае доложу. Не обижайся тогда…

Его угрозу всерьез я не принял. Друг ведь я ему. Друзья на дороге не валяются и с неба не падают. А тут вот грохнулся. Дернуло его за язык. Стою и глазами хлопаю. Минут двадцать простоял, как часовой у порохового склада.

«Сгореть мог… Мог не выдержать направление… Мог… Мог…» — как на дрожжах возникали предположения. И тут все почему-то стали меня разглядывать, и так внимательно, бесцеремонно, с неласковым любопытством. Зло даже взяло. «Антимония… Мог, да не сгорел. Жив-здоров, чего и вам желаю! И направление выдержал по линеечке — иллюстрацию к инструкции с моего взлета можно было рисовать…» — такое, конечно, я сказать не посмел, такое, даже и больше я скажу в другом месте и не всем.

«Ах, для них-то, в общем, я надоедливым кажусь! Таким надоедливым! Спасу нет! Вон уставились… Как на самолетный агрегат со скрытым дефектом», — отмечаю я про себя и плотнее прижимаю руки к бокам.

Только капитан Хробыстов сидит, низко опустив голову. У него положение не лучше, чем у меня. И если по правилам, то меня надо ругать третьим: первым — Хробыстова, вторым — Ожигова, а за ними — меня. Так нет же, я первым выскочил.

А Ожигов красный, красный. Лучи солнца его белое лицо не особенно-то брали. Здесь загорел разом. Он, видно, уже не надеется, что его примут в партию, думает о том, как бы из комсомола не выгнали.

— Панибратство в летной работе к добру не приводит. Свои поступки надо сверять с интересами коллектива! — предупредительно возвысил голос подполковник Торопов.

— Разве он думает о коллективе? — спрашивает подполковник Вепренцев. — Главное, чтобы у него в экипаже все было гладко. Пропади моя котомка, был бы я на берегу. Еще тринадцатый номер на борт своему самолету нацепил. Техника толкнул к нарушению. Ас! — Инженер опустился на стул и зачем-то вытащил из кармана свою неизменную трубку.

Вон куда клонит. Опять этот тринадцатый! Пропади он пропадом. Зачем же старое вспоминать. Я уже за этот дурацкий поступок осудил себя самым строжайшим образом. А он опять за него. Про Ожигова все уже и позабыли, разговор шел не по теме, и бочку катили в мою сторону. Я стою, спиной присохнув к стенке. Стыдно, конечно. И ответить нечего. В такие моменты и самого себя слушать жалко.

«Если авиатор утаил свою ошибку — он повторил ее дважды» — стучали в мозгу слова подполковника Торопова. Ошибка вроде бы и не моя, а моего техника самолета. Но я ее утаил, да и не раз. Теперь, если помножить…

— Ох, летуны-летуны! — снова покачал головой Вепренцев. Ох, фантазеры! Меньше всего авиация нуждается в таких вот фантазерах!

Вот уж неверно. Кто же тогда из сказки быль сделал? Преодолел пространство и простор? Из песни слов не выкинешь. А ну скажи, Сафронов, кто аэропланы придумал? Помнишь, в библиотеке говорил? Молчишь? Язык проглотил. Набедокурил. Смотрю на его затылок и представляю, как он, прищурив глаза, улыбается своим мыслям. Доволен?!

— Надо сказать, вас, товарищ Шариков, частенько заносит не с аэродинамический точки зрения, конечно, — продолжал инженер. — С полетами у вас, как сказать, — здесь он замялся, ему и сказать нечего. Замечаний нет, в летной книжке — одни пятерки. — И не особенно хорошо. Такое отношение к технике… Что ж, осадим, зачетики примем, подержим на привязи…

Сзади кто-то хихикнул. А из другого угла послышался бас:

— Как козла на привязи…

Остряк-самоучка. Не узнать по голосу. Потом узнаю, кто это там тупым лезвием бреется. Пора уже электрическую бритву заводить. Жаль, что у нас за глупые остроты не наказывают в дисциплинарном порядке.

Председательствующий на собрании подполковник Торопов постучал по графину. Народ угомонился. Только инженер не мог успокоиться. Он с места говорит, боится, что мысли не донесет до трибуны.

Я глядел на подполковника Вепренцева, и мне казалось, что лицо его выточено из огнеупорной стали, только глаза из другого материала — серые, умные, злые и задорные. Он настырный такой в силу своего характера, неприемлющего в труде халтуру.

И говорил он сейчас не только для меня. То, что произошло у нас с Ожиговым, важно было знать всем. Меня он использовал, как красочное предупреждение на трансформаторной будке с костями и черепом: «Осторожно…» Он мужик хитрый, мысли на расстоянии читает, куда там до него Вольфу Мессингу.

Вепренцев вытащил из кармана тоненькую, потрепанную от частого употребления инструкцию. Эта книжечка для него — самое гениальное произведение искусства. Любой параграф из нее он может подать, как шоколадную конфетку, только тебе от нее сладко не будет. Круглым пальцем инженер проворно перелистал страницы.

— Вот здесь черным по белому написано, что малейшие отклонения в работе техники в воздухе летчик обязан отмечать в контрольном листе. А вы там написали, что замечаний нет! Что это за беспринципность? Еще и автограф поставили. Поэт какой! Что, товарищ Шариков, для вас инструкция — советы домохозяйке? — потряс инженер книжечкой.

Я молчу. Он задает вопросы для того, чтобы самому на них отвечать.

Подполковник Карпов так и не выступил. Он сидел в стороне от трибуны, озаренный белым пламенем юпитеров, и помечал что-то в блокноте, копил примеры. Да он уже давно сказал обо мне свое слово. Достаточно. А теперь вот прослушал доклад инженера о моей деятельности.

Прием в партию лейтенанта Ожигова отложили, а меня хотели заслушать на заседании партийного бюро за нарушение летных законов. Но Торопов заступился, а Вепренцев его поддержал: не надо, говорит, пока, сами разберемся. От этих слов у меня злость на инженера отпала: что ж, поругал. Брань не дым в кабине — глаза не ест. Но Собрание меня напугало больше, чем дым в кабине и все те случаи, которые происходили в воздухе за мою короткую летную деятельность. Долетался, назад хвостом пошел, в темный распадок.

Когда проходил по коридору, то увидел, что бюллетень, посвященный отличной стрельбе, уже сняли. Лишь под кнопками драные уголки бумаги остались. Позаботился кто-то. Быстро. И Генку сняли. Молчал бы — на виду висел. Не все люди так же объективны, как объектив фотоаппарата. Зря тогда солдат нас в противогазах не сфотографировал. Такие карточки сейчас бы к месту пришлись.

После собрания Генка Сафронов назвал меня флюгером, напомнил про коровью лепешку и предупредил, чтобы зря не «чирикал». А я ему сказал:

— Молодец, Геночка! Теперь тебе в ладоши постучат, а потом твой портрет на Доску отличников приколотят.

— Есть там уже портрет, — напомнил он, усмехнувшись.

— Другой будет, рядом, — говорю.

А он и не слушает. Уши у него заболели: обтекатель на голову напялил. Слова мои отскакивают, как горох от стенки. Генка совсем неуправляемым стал. Чувствую, как обида растекается по всему моему телу, ощущаю ее движение, грубый напор и силу. «Вот локатор! Крапивное семя!» Но ругаться я не умею.

— Дал ты копоти, — сказал он и подпер рукой свою тонкую талию, скособочился. — Помозгуй лучше. Гляди, как товарищи ополчились. Переживают за тебя. Ты думать начинаешь, когда жареный петух клюнет…

— Ладно, обойдусь без советчиков.

Генка пошел в столовую и меня не пригласил. Пошагал вразвалочку, насвистывая вальс «Амурские волны». Свистун! Артист из погорелого театра! Теперь, конечно, наш местный радиоузел про меня в подробностях расскажет. Концерт по заявке моего друга исполнит. Обязательно исполнит. Зашагал, как луноход по рассчитанной программе. «Упрямый черт! Упрямством своим он еще с курсантской поры страдает».

Нет бы хорошим словом поддержать, хотя бы на ужин пригласить, протянуть другу руку: виноват, мол, так получилось, сорвалось. А он под дых… Еще с жареным петухом лезет. Причем здесь петух? Жареный он вообще не клюется. Чепуха какая-то! Бессмыслица! Кто такое мог придумать? Народ? Когда кто боится на себя взять ответственность — на народ спихивает. А я ничего не боюсь. Что ж, виноват, признаю, исправлюсь.

Я долго стоял возле штабного каменного крыльца со ступеньками, окантованными железом. На шесте, стянутом медными вожжами, одиноко мотался полосатый ветроуказатель. Его называют «колдуном» за то, что он один, безо всякого штата метеорологов, определяет направление и силу ветра. «Вот и я остался один-одинешенек, и тоже обойдусь без советчиков…» «Колдун» мотает из стороны в сторону своей полотняной башкой, точно со мной в чем-то не соглашается. А мне плевать на его мнение. Подумаешь, флюгер, колбаса!

Протяжно скулил заблудившийся в расчалках проводов радиостанции ветер. Наверное, мне сочувствовал. Видно, детство никогда не проходит. Оно всегда останется во мне. И чем я становлюсь старше, тем это детство во мне проявляется еще с большей силой. А как же у других? Да точно так же, но только они умеют быть взрослыми.

Правда, сегодня я тоже не особенно объективен ни к себе, ни к людям. Критика — вещь хорошая, но от нее еще никто не был в восторге. Не бесись, Шариков, твоя жизнь — самолет, а он не все время высоко в небе парит, но и под чехлами на земле стоит. «Мы покоряем пространства и время…»

Домой пришел расстроенный. Наташа это сразу заметила.

— Что-нибудь натворил?

— Да нет, ничего. Просто устал.

Наташа все видит, все понимает. Сердце у нее чувствительное. И оттого, что она все видит и понимает, мне только хуже. Действительно, я непутевый. Последнее время скручиваюсь вниз по какой-то спирали и выбраться из этого круговорота не могу: то одно, то другое мешает. Наташа после родов похорошела: лицо стало румяное, взгляд просветленный. Не зря девять месяцев болела. Раньше я придумывал и рассказывал ей всякие интересные истории из жизни авиации. Сейчас перестал придумывать, сама все видит, хотя истории и не из интересных. Да, несладкая жизнь у летчика, но и у жены летчика — тоже не мед.

Наташа смотрит на меня участливо, добро и ласково. Надо бы ей тем же ответить, а я не могу: голова занята другим, а сердце всякой ерундой переполнено. Боюсь глазами соврать — обниму ее, и не поверит. Мне часто хочется для жены сделать что-то хорошее, но забываю об этом, да и некогда все, и настроение — будешь делать хорошее, получится плохое. Всякий раз загадываю: приду вечером — вымою полы, начищу картошки, мяса для котлет накручу. А когда самого накрутят, так тут не до мяса, не до котлет и вообще ни до чего. Молчу и сейчас. Курю. Думаю.

Закричал сын в кроватке. Заорал как оглашенный. А, пусть кричит, пусть в жизни утверждается. Некоторые взрослые тоже так утверждаются. Наташа схватила малыша на руки. Лицо у Олежки красное, он заходится. Жена прижимает его к груди и ходит, ходит туда-сюда.

— Ангелочек ты мой! Родненький ты мой! — причитает она.

Но Олежка упорно продолжает «утверждаться». Мне уже начинает казаться, что это плачет не он, а я. Не выдерживаю. Бросаю папиросу. Подхожу ближе и гляжу на него. Боже мой, как же сын похож на меня! Вылитый! Лоб широкий, губы толстые, так же неумело хмурится и так же морщится, когда чем-то недоволен.

— А ну, дай мне крикуна! — говорю.

Осторожно беру на руки. И сын умолкает… Дудонит, безобразник… Чувствую, как у меня на груди разливается тепло. Вылитый отец! Снова кладу его на кроватку. Молчит, легче стало…

На столе лежит томик стихов Пушкина. Эх, Александр Сергеевич, кончилась для меня поэзия. Столько грез было! Теперь настал глухой, прозаический жизненный процесс. И эстетика кончилась. Где уж мне до законов красоты, если я еще не познал летных законов. Летаю по инструкции домохозяйки. Хотя ни Пушкин, ни эстетика здесь ни при чем. Генка все…

Эх, Генка, Генка! Товарищ Сафронов! Ты всегда справедлив, как арифметика. У тебя в голове, как в инструментальном ящике, все по полочкам разложено. Надо ключ — пожалуйста, надо отвертку — бери. Все на своем месте лежит, и каждый инструмент имеет свою ячеечку. А у меня в голове все в кучу свалено. Поэтому иногда, чтобы отвернуть гайку, лезу к ней с отверткой или с ключом не того размера. Кручу, кручу, а ключ, не цепляясь, проворачивается. Взять плоскогубцы, но таким инструментом теперь только умывальники в казарме ремонтируют.

Легко и просто у Сафронова все получается. Такой может и на воротах взлететь, если к ним двигатель приделать. Да сам-то он всегда в кабину истребителя сядет. Зачем ему ворота? А меня бросил на ворота, вернее — посадил в галошу. Друг называется. Вывел, Иван Сусанин! Нет, если бы так поступил кто-то другой, я бы не обиделся. А то…

Наташа лежала на краю постели, ее шелковистые волосы волнами стекали по подушке, возле нежного подбородка темнел треугольник от загара, в белое плечо врезалась скрученная бретелька розовой сорочки, дышащие жаром губы сомкнулись в обиде. Эстетика! «Вот жизнь! Хоть караул кричи! Наверное, я все-таки мало слушаюсь сердца. Или еще что?» Когда я был холостяком, с завистью глядел на семейные пары. Я смотрел на них, как человек смотрит на самолет, летящий высоко в небе. Здорово-то как! Потом этого человека посадили в самолет, и он понял, что летать действительно радостно. Но только вот управлять им надо, а управлять непросто. Перегрузки бывают, штопор случается, если варежку разинешь, а могут тебе и другие варежку в двигатель подсунуть.

Бухнулся в постель. Сжался в комок, завернулся в одеяло, чтобы не лопнуть от злости и противной жалости к себе. В эту ночь на меня тяжелым колесом накатилась бессонница. Хоть глаза зашивай.

11

С Генкой второй день не разговариваю. Вначале на него большую обиду в сердце держал. Потом, поразмыслив маленько, понял, что поймать-то я ничего не поймал, а вот сам попался. Генка-то прав: в летном деле нельзя пыль в глаза пускать. От этого у самого может в глазах потемнеть. Не зря же товарищи ополчились на собрании. Переживают за меня, беспокоятся. И я переживаю, но признать свою вину и помириться первым не могу. Поэтому Генке «холодную войну» объявил. Что он мне ни скажет, отталкиваюсь одними и теми же фразами:

— Слушаюсь, товарищ командир! Что еще угодно, мой командир?

— Хватит тебе! Заладил, как попугай, не выспался, что ли? — бурчал он в ответ.

На него это крепко действовало: и его заставлял переживать.

Я сидел в летном классе и смотрел в окно. Утро было сонное и вялое. От этого вроде бы и окна сузились, потускнели. Деревья прибило дождем, и они никак не могли стряхнуть с себя дрему. На мокром суку сидел скучный воробей с черным галстуком на груди. Он то и дело прятал голову под крыло, но крыло все соскальзывало и соскальзывало. Потом воробей поглядел на меня и, видно, подумал: разве с таким уснешь? Раскланялся, присел и, пружинисто вспорхнув, перелетел на другой сук, чуть повыше. Мне тоже на него стало смотреть противно, и я уставился в потолок. Тяжело так вот одному и с одинокой мыслью. Перекатываешь ее в голове с места на место, и нет там никакой ячеечки, чтобы улеглась она. Так ведь сам себя можешь убедить в чем угодно. Какая новая идея ни взбредет в голову, ее и крыть нечем — все вроде бы правильно. До обеда почти так просидел. На улице уже проясняться стало.

Генка вдруг хлопнул меня по плечу и сказал:

— Что ты в потолок глядишь? На-ка, лучше почитай «Мурзилку». — И протянул мне журнал по технике пилотирования, который так называли летчики за красочность оформления.

— Иди ты со своей «Мурзилкой»! — огрызнулся я и официально добавил: — Разрешите, товарищ командир, мне отбыть на самолетную стоянку, очень и очень необходим тренаж в кабине своего истребителя.

— Добро, товарищ Шариков, следуйте на стоянку! — улыбнулся Сафронов. — Сопровождающих вам не надо? — подцепил он с намеком, что и он не против со мной пойти.

— Спасибо за внимание, товарищ командир! Очень тронут.

«Вот подлиза…»

Пошел пешком. Надоело уже ездить. Возят нас на автобусе в столовую, на аэродром и с аэродрома. Самому и шагу не дают ступить. Правду говорит Генка, что мы так ходить разучимся.

Попер напрямик, через кедрач, стволы которого обхватились друг с другом в таких крепких объятиях, что разнять их смог бы только медведь. Лезет этот чертов кедрач из земли, не соблюдая никаких законов! Еле выбрался из него на ровное место. И чего я лее через него? Обойти, что ли, не мог? Заполошился, а подсказать некому. Один остался. «Ничего, одному даже лучше, — уговаривал я себя. — Иди и иди, куда душа пожелает: хочешь — налево, хочешь — направо или напрямик — через кедрач. Никто тебя за руку не возьмет и не потянет туда, куда тебе вовсе и не хочется. В библиотеку, скажем, за эстетикой».

Ноздри все еще держали густой таежный дух. Шел медленно и без конца оглядывался, но сзади никого не было. Генка в классе остался. На лесопросеке торчали столбы, полосуя небо высоковольткой. С озера доносилась ругань бестолковых лягушек. «Дур-р-а! Дур-р-а-а!» — кричала одна. «А ты как-к-к-ко-ва? А ты как-к-к-ко-ва?» — спрашивала у нее другая.

Аэродром притих, посуровел. Он стойко переносит тоску нелетного цикла. Только солнце тускло и обиженно засматривало в прорехи облаков. Ему сиротливо одному болтаться в небе во время предварительной подготовки, когда наши истребители стоят на приколе.

Подошел к самолету и потихонечку с ним поздоровался. Я всегда так делал. Самолет — предмет неодушевленный, но с ним-то я жил душа в душу. Техник Семен Ожигов торопливо приставил руку к виску. У него новый берет, как сковорода, видать, он его на тарелку натягивал.

— Товарищ старший лейтенант, производится послеполетный осмотр, самолет к полету готов! — доложил он.

И дураку ясно, что готов, а как же иначе? Но доклад такой мне всегда нравился. Слово «готов» еще с пионерских лет запомнилось. Отругать бы за что-нибудь Ожигова: дескать, знай наших. Показать силу характера. Ругаться я не умею, да и не за что ругать-то его: кругом чистота и порядок, по плоскостям истребителя прыгали солнечные зайчики. Ожигов отводит глаза: стыдно, что в партию не приняли, да и меня при всем честном народе осрамил, опозорил. Зря я его, конечно, после первого случая не наказал. Отбил бы охоту дальше нарушать. Подкрутил бы ему гайки, а он бы на самолете, соответственно, и у приборной доски перед вылетом шурупы завинтил. Все мы умные задним числом, когда петух клюнет. Фу ты, этот жареный петух!

В руках у техника журнал «Наука и жизнь».

— Вытри масло, — показал я на верхнюю губу. «Ученый тоже».

Семен небрежно провел рукой, и у него образовались черные усики. Я засмеялся. У приставной лестницы лежала мокрая тряпка. Я тщательно вытер ноги и, опираясь на стылое и скользкое ребро атаки крыла, полез в кабину. Люблю посидеть в кабине самолета! Для меня она как крепость, как особый сказочный мир, где можно забыться и отключиться от всего на свете. Здесь всегда находишь утешение, удивительно легко отлетают назад всякие земные заботы. Здесь мечта, фантазия и реальность сливаются воедино. Волшебство какое-то! Разноцветные рычаги, кнопки, тумблеры, стеклянные блюдечки приборов. Стрелочки сейчас стоят неподвижно. Приборы молчат. И я, как бы успокаивая себя, погладил их пятерней. Потом изо всей силы зажал в ладонь шершавую с острыми насечками ручку управления. Ладонь первой ощущает радость и передает ее по всему телу. Там, в воздухе, из этого штурвала соки жмешь, а здесь он стоит смирнехонько. Так вот сидишь в кабине и в спокойной обстановке предстоящий полет, как стишок, разучиваешь: «Нажимаю кнопку запуска… открываю стоп-кран!» «Есть пламя!» — кричит техник. Какая команда красивая! Стрелочки приборов оживают. Оживают у меня в голове. Моя фантазия придала им движение. И все сомнения и беспокойства вроде бы от меня отделяются и ложатся на приборную доску. Мечта!

И кажется, что двигатель, споря с громовыми раскатами, набрал обороты. Перед выруливанием осматриваюсь, верчу головой.

По рулежной дорожке идет капитан Хробыстов. Это уже реальность. Леонид снова в своей замасленной куртке. В руке голубой ящичек с набором инструментов. Он теперь из ангара не выходит. Поломанный истребитель сам восстанавливает. Почернел капитан, осунулся, круче стали его скулы, углубились под глазами морщинки, наверное, их теперь никакие радостные события в жизни не разгладят. Но Хробыстов на этом не успокоился. Добивается, чтобы снова разрешили летать. Прет и прет. На разборе полетов Хробыстова и не ругали особенно, не ставили на «лобное место». Зачем казнить человека? Отстранили от полетов — наказали достаточно. А ошибки его и без разбора были ясны и понятны. Классический пример, как не надо сажать самолет. Таких примеров в любом курсантском учебнике навалом. Но Хробыстов, видать, позабыл их давно. Летать капитан снова собирается. А может, ему и не надо летать? Может, в нем великий теоретик сидит? И голова не тем набита. Возможно, он тогда перед посадкой задачки решал: какова подъемная сила, качество самолета в данный момент? А момент наступил не по формуле…

Да и получится ли у него? Это ведь не спорт: попытка первая, вторая, третья… Так и допрыгаешься… В небе дорог много. Попробуй разыщи свою. Если она там еще есть.

Правда, у Хробыстова это чувство, видать, глубокое. После такого случая романтика ко всем чертям бы улетучилась. А он стоит на своем. Уверен он был и перед вылетом. Не зря билеты в Дом офицеров на Вольфа Мессинга купил. Уверен или самоуверен?

Правда, убедить человека, что ему не надо летать, труднее, чем дождь остановить. Вон сколько перед набором у ворот авиационного училища юношей стоит. Всяких. Есть и такие, что с виду неизвестно, в чем у него и душа-то держится. Ему бы сразу можно сказать: «Куда ты лезешь, раздавит тебя небо, иди лучше к маме». Но попробуй скажи ему: в обморок упадет. Это как юноша, страстно полюбивший девушку. Сколько ни говори ему, что не по себе взял, брось в срочном порядке — ни за что не послушает. Сильное чувство не в ладах с логикой…

Продолжаю свой «полет». «Наклоняю ручку вправо — разворот… капот — горизонт… высота… курс…» Так учил еще инструктор в училище. Он даже советовал: ложась после отбоя в постель, обязательно проигрывать полет в уме. Бывало, только положу голову на подушку, подумаю, как запустить двигатель, но, не успев нажать на кнопку, засыпаю. Спал я тогда сладко, без снов, но зато явь казалась сказочным сном — мы учились летать…

Я откинулся на бронеспинку и зажмурил глаза… И сразу почувствовал, как полетел. Полетел, полетел. Легко так. Покачивает… Так вот и в детство впадают… Все игра, игра…

Когда открыл глаза, увидел на капоте самолета Ожигова. Он сидел верхом на овальных створках, рукава комбинезона у него были засучены, и поэтому отчетливо выделялись запястья — темные, словно в перчатках. Семен поднял крышку маленького квадратного лючка, заглянул внутрь и закивал головой, вроде бы помолился какому-то агрегату. Потом сунул руку в проем, что-то там покрутил, вытащил граненую гайку. Подержал ее на темной ладони, как дорогую жемчужину. Прикрутил к ней проволоку и опустил в проем, как опускают удочку в прорубь. Он, по-видимому, такой способ заворачивать гайки в трудно доступных местах почерпнул из журнала «Наука и жизнь» из раздела «Маленькие хитрости». Семен завернул гайку, аккуратно вытер металлическую крышку тряпкой, несколько раз подул на нее и, ловко пришлепнув к корпусу самолета, закрутил шурупы отверткой. Все это он делал так бережно и внимательно, словно боялся, что в нутро машины попадет инфекция. Ожигов, раз-другой махнув тряпкой по капоту, спрыгнул на землю. И его тонкая, бледная, еще не задубленная солнцем и ветром шея появилась у кромки крыла.

Впереди самолета снова прошел капитан Хробыстов. И я подумал о том, что уважаю Леонида все-таки не за то, что он прекрасно решает задачки по теории полета, а за то, что хочет летать, просится в небо.

Прибежал запыхавшийся рядовой Могильный, помощник техника самолета.

— Что так долго? — недовольно спросил его Ожигов. — Привязали вас там, что ли?

— Привязали, товарищ лейтенант технической службы. Инженер привязал, заставил плакат нарисовать, — торопливо пояснил солдат технику.

— Начинается, — со значением протянул Ожигов. — Работать надо, а они рисовать.

Могильный закончил художественное училище. И его нет-нет да и забрасывали на другой участок работы, совсем не по назначению: то в инженерный отдел, то в клуб. И технику это не нравилось. Правда, Могильный сам никогда не напрашивался, он больше любил работать на стоянке, возле самолета. И работал он лихо, споро. Ожигову было грешно на него обижаться. Интересно, когда он выполнял какое-либо задание, то всегда бубнил себе под нос рязанские частушки. Говорили, что некоторые из них он сам сочинял.

Как-то Могильный на истребителе колесо ставил. Повернет ключом гайку — частушку пропоет. Оборот сделает — еще куплет. Гайка уже была привернута, а механик все еще на нее ключом жмет. В то время рядом подполковник Торопов стоял. Глядел, глядел и говорит:

— Верно, что с песней и труд спорится. Поете вы хорошо, но дело наперекосяк идет. Знаете, сколько в этом болте ниток?

— Это каких таких ниток, товарищ подполковник? — округлил глаза Могильный.

— Нарезов, — пояснил замполит.

— Нарезов? — почесал затылок солдат. А леший ее знает, — откровенно сознался он.

— Двенадцать… А так втемную будете крутить и резьбу сорвете. Вам следует в клуб пойти и в кружок художественной самодеятельности записаться.

Когда замполит ушел, Могильный развел руками:

— В школе авиационных механиков нам про эти самые нитки не рассказывали. И при чем тут самодеятельность?

— Про нитки я вам сам расскажу, только в клуб не ходите и в художественную самодеятельность не записывайтесь, — посоветовал ему техник самолета.

…Снова осматриваюсь И… кого я вижу? У крыла моего самолета стоит Генка. Поймал мой взгляд. Поднял руки вверх, в одной — пучок ромашек.

— Сдаюсь, сдаюсь! — кричит.

«Разве тут проявишь силу характера? Злости на два дня не хватило».

Ох, Генка, Генка! Какой ты товарищ правильный! Не усидел все-таки без меня в классе. Я и сам бы к тебе подошел, да вот гордость заела. Все думал, чем бы тебя поразить. Не знал, на каком коне к тебе подъехать. Ты ведь мужик серьезный, ничему не удивишься. Самолет заржет — не удивишься. Вот какой у меня друг Генка Сафронов — лишнего не спросит, а что положено — за горло возьмет.

— Вон, гляди, тринадцатый номер стоит! — показал Сафронов на крайний самолет. По его смуглому лицу пробежали смешинки.

— А чья это машина?

— Командующий прилетел. Видишь, куда ты сразу метил — в тринадцатые.

— Ты опять ехидничаешь? А хотя бы и так, что я рыжий, что ли? — провел я пальцами по косо сбритому виску возле уха.

— Это я так, любя. — Генка прыгнул на приставную лестницу, бросил на колени букетик цветов с белыми растопыренными лепесточками и обхватил мою голову руками.

— Что это за нежности? — спросил я.

— Знаешь, Виктор! У меня новость! Даже не новость, а событие целое! Большой, большой важности! Меня в Москву посылают. Сейчас командующий вызывал.

— Да что ты говоришь, Гена! — сконцентрировался я в кабине вроде бы для катапультирования. — В космонавты, что ли?

— Может, и в космонавты.

— Ну, ты даешь! Тебе просто позавидуешь! Действительно, ты не рыжий.

— А я и сам себе завидую! — весело блеснул он черными глазами.

А мне как-то враз грустно стало. Не мог и предположить, что Генка уйдет, его вдруг не будет рядом. Мне казалось, что мы с ним будем летать в одной паре всю жизнь.

— Оказывается, ты носил в груди имя прославленного летчика?! — воскликнул я.

— Жезл маршала в ранце, — опять пошутил друг и тут же спросил: — Ты пленки со стрельбы взял в фотолаборатории?

— Да нет.

— Тогда давай вылезай из кабины и рули в учебный корпус и прихвати пленки. В столовой встретимся.

Я вылез из кабины, Генка положил на мою спину твердую ладонь, посмотрел в лицо с усмешкой:

— Чего стоишь? Вперед!

Я опять хотел выпалить: «Слушаюсь», но обижать Генку не хотелось, поэтому сказал:

— Понял, иду! — И весело зашагал по рулежной дорожке.

Возле ангара техники опробовали двигатель на самолете, который разложил капитан Хробыстов. Ревела турбина, истребитель рвался с колодок. Страшный грохот бился между землей и небом. А в стороне стояли офицеры и разговаривали жестами. Они были чем-то недовольны и с выражением читали друг другу нотации. Возле них, словно заводной, носился капитан Хробыстов со своим голубым ящичком.

В небе кудрявились редкие облака с розовыми пушистыми подкрылками. Зыбкая синева окутывала все вокруг. Присмиревшая удивительная земля молчала, будто ждала какого-то чуда. А чудо уже произошло. Эх, Генка, Генка! Жалость-то какая! От этого на душе у меня и ясно, и радостно, и тревожно. Такая боевая пара раскалывается! Сейчас бы заложить пальцы в рот да свистнуть…

В курилке возле штаба я увидел лейтенанта Виктора Сидорова. Он нервно грыз мундштук папиросы, часто сплевывал, покачиваясь, крутил головой. Виктор был явно не в духе.

— Ты что засуетился? Что пригорюнился? — спросил я.

— Понимаешь, беда у меня, — простодушно начал он, вперив в меня полный надежды взгляд. — Самая настоящая. Колесуха какая-то.

— Что такое? Что?

Виктор помялся. Бросил папиросу и, вынув из кармана помятую пачку «Беломора», взял новую.

— Говори же, что случилось? — Я уже дымился от нетерпения.

— Сказывать-то стыдно.

— Брось ты, — уже разозлился я.

— Юлька моя взбеленилась, понимаешь ты? — почесал затылок Виктор. — Узнала, что я в штопор попадал и Хробыстов чуть на посадке не разбился. Вот и ультиматум поставила. Говорит: или я, или твои самолеты. Как приду домой, а она в голос. Каждый день слезы. Заморился я с ней. Ей-богу, заморился.

Сидоров зацепил папиросу сухими губами, в его руках заплясала зажженная спичка.

— Как это, не пойму?

— Да так, не хочет, чтобы летал. Боится вдовою остаться. — Виктор усмехнулся растерянно и жалко.

— Видать, она у тебя фокусница хорошая?

— Хорошая! — согласился Сидоров, но тут же виновато переспросил: — В каком смысле?

— В таком… Раньше времени хоронит. Тогда пусть тебя пуховыми подушками обвяжет, падать будет мягко, не убьешься. Думал, твоя Юля — цельная, а она оказалась с примесью.

— Любит она. Мы ведь росли вместе. Помнишь, я тебе про тетю Дашу рассказывал? Так это Юлькина мать. Она нас одной грудью кормила. С пеленок с ней вместе.

Лицо Виктора осветилось милой мальчишеской улыбкой.

— Так что же она хочет, чтобы ты аэродром подметал? Метлой по полосе шаркал?

— Кто ее знает, чего она хочет. Интересно, а твоя как?

— Что как?

— В смысле Наташа как? — помахал он перед собой руками.

— Ты о чем? Моя Наталья прекрасно знает, что со мной до самой смерти ничего не может случиться. А потом это все-таки вмешательство во внутренние дела. И я… не позволю…

Сидоров выпустил изо рта клубы дыма, пошевелил губами и задумался.

Я вспомнил Юльку. Эту глазастую толстушку.

«Правду говорят, что жены офицеров для своих мужей — самые лучшие политработники…»

— Вот это номер! Особый случай! Что же делать-то? На этот вопрос ни один параграф инструкции не ответит. Ты погоди, Виктор, я сейчас пленки прихвачу, и в столовую пойдем. Вместе помозгуем, сочиним что-нибудь.

Фотопленки воздушного боя получились превосходными: хоть карточки с них печатай и на стенку вешай. Безо всякого дешифратора видна победа. Но пленки не радовали — жизнь шла с переменным успехом, а тут вот у Виктора «колесуха» завернулась.

— А на Генку ты зря сердишься, — вдруг оказал Сидоров.

— Чего это ты меня учить вздумал? — с напускной серьезностью протянул я. — На целых два года моложе и учишь.

— Я не учу. Но мне тоже надоело обходить молчанием. Вижу, что ты неслух большой. С Юлей у меня неполадки, а тут вы еще рассорились. Все это вконец смущает, — стукнул он себя кулаком в грудь и отвернулся.

— Да мы уже помирились.

— Значит, лады? — выкатил свои серые глаза Сидоров. — Знаешь, поговаривают, что Сафронова в Москву посылают.

— Туда ему и дорога…

— Туда, конечно, туда, — тихо отозвался Виктор.

Генка уже сидел в столовой. Мне не терпелось скорее рассказать ему про «колесуху» Сидорова. Может, он что-нибудь посоветует? Но когда я сообщил ему все в подробностях, он и ухом не повел.

— Я, друзья мои, в таких делах советчик плохой. По «кругу» самостоятельно не вылетел, а вы меня на бомбометание посылаете.

Что же это ты, Геннадий Иванович. А еще в Москву собираешься? Я-то думал… К кому же тогда обратиться?

12

Весь выходной день я слонялся из угла в угол, не находя себе места. Не хватало чего-то. Сбегал в гостиницу к Генке, но его там уже не было. Сказали, что с утра подался в библиотеку. Туда я не пошел. Зачем? У меня дома своя «эстетика». Мешать другу постигать законы красоты?

— Пойду пройдусь к берегу, — сказал я Наташе.

Надел сапоги, куртку и медленно побрел по распадку между крутых сопок, на которые, изогнувшись, карабкался мохнатый кедрач. Шел и удивлялся: когда я успел прирасти сердцем к этому краю, к этим маленьким деревцам, присевшим на случай сильного ветра, к сердито бурлящим таежным речушкам — ничто им не помеха — петляют между сопок, вперед рвутся. Их сила и слава до океана только.

Помнится, как перед выпуском из училища Генка спросил меня:

— Куда ты решил ехать служить?

— А мне все равно, — ответил я.

— Я на Дальний Восток подамся.

Вечером, после занятий, мы вывесили на стенку большую карту Советского Союза и подходили к ней по очереди с завязанными глазами с указкой в руке. Куда случайно упирался острый конец палки — в то место мы и должны были проситься служить. Я угодил острием прямо в Амур. А Генка на стал играть в жмурки — сам решил. Правда, я ведь тоже на восток уклонился умышленно.

И теперь не жалею. Красотища кругом. Бессчетно здесь вот бывал, а всякий раз до оторопи, до блаженства захватывает дух.

Запахло морем.

Огромный солнечный шар медленно опускался в океан и словно растворялся в нем, окрашивая воду в алый цвет.

Миновав рыжий, обросший колючей щетиной увал, я сбежал с обрыва к отлогому берегу и тут увидел солдата, склонившегося над планшетом. Тишина была чуткой и жадной до звуков. Под ногами, потрескивая, пружинили сухие ветви, но солдат ничего не слышал. И только когда я подошел совсем близко, он оглянулся. Это был рядовой Могильный, механик моего самолета.

На ватмане я увидел нарисованную карандашом стройную хрупкую девушку с пышной короной волос. Девушка стояла на фоне дальних, прилегающих к океану сопок и грустно улыбалась, словно припоминая что-то.

— Здравия желаю, товарищ старший лейтенант, — приподнимаясь, поприветствовал меня Могильный.

— Кто это? — поинтересовался я, кивая на планшет.

— Светлана.

— А кто она?

Могильный смутился.

— Мы с ней учились в художественном училище. И, когда я уходил в армию, договорились каждое воскресенье рисовать друг друга по памяти. Понимаете, чтоб не забыть. Она меня тоже рисует. Не каждое воскресенье удается, но сегодня старшина отпустил, свидание длинное. Всю успел нарисовать.

Солдат замолчал и снова склонился над ватманом. А я стоял и смотрел, как легко двигалась его рука с карандашом. Рука мужская — сильная и жилистая.

Я отошел, осторожно ступая на сухие ветки. Мне так не хотелось спугнуть тишину и улыбку с сияющего в красном закате лица солдата. «Вот у меня какой механик… Вот я какого человека воспитываю…» — радостно отдалось у меня в сознании…

По дороге в гарнизон я встретил Высотина вместе с женой. Они под руку неторопливо шли по ветвистой аллее. Я поздоровался с ними, а Высотин у меня спросил:

— Как дела, Виктор?

— Отлично, товарищ подполковник! — Мне не хочется добавлять слово «в запасе».

— Заходите, в шахматы сыграем, — улыбнулся он.

— Обязательно зайду… — ответил я и прибавил шагу…

Когда я открыл дверь, Наташа сразу с вопросом:

— Ты что так долго?

А я к ней с вопросом:

— Наташа, ты меня любишь?

— Ты что, в холодной воде искупался? — удивилась она.

— Испортила все своим ответом. Говори, любишь?

— Разумеется, — пожала плечами Наталья.

— А мои самолеты?

— При чем здесь самолеты?

— Ладно, пойдемте гулять на улицу. Заворачивай Олежку. Я тебе такую историю расскажу! Такую историю…

— Опять истории…

— Про своего механика. У меня такой механик!

13

Верно говорят, что чем красивее облачность кажется с земли, тем она коварнее в воздухе для летчика. Перед вылетом небо было ласковое, приветливое и красивое. Вот она тебе, эстетика. Изучай мир по законам красоты! Воображай, фантазируй! И не по книжке.

Да и к аэродрому шел, как в молоке, — тихо, спокойно. А потом небо словно взбесилось. «Молоко» в «простоквашу» свернулось. Облака загустели — топор вешай!

В кабине сразу потемнело, на остеклении фонаря заструились шальные пунктиры ливневых капель. Сеть кругом такая образовалась, будто меня давным-давно всем миром ловили и теперь вот зачерпнули в авоську. Стрелки приборов настороженно и ядовито зафосфоресцировали. Консоли крыльев пропали, увязли в небесной жиже. Бесформенные хлопья облаков скользили по горячим бокам фюзеляжа и тут же таяли. В наушниках шлемофона загрохотало. Еле-еле услышал голос Малинкина:

— Держись!

На волну «держаться» настроился и я. Над головой вспыхнул огненный шар. Где-то рядом красной трещиной раскололось небо. Выключаю тумблер радио, чтобы мой самолет не засекла молния: стукнет в антенну — и рации нет. А без нее самолет глух и нем. Молния может и в бронеспинку угодить, она нисколько не постесняется, что за ней сидит летчик первого класса Виктор Шариков.

Неприятно лететь в таком огненном месиве, когда за каждой тучей костлявая с косой прячется. Смелость может дрогнуть, и ты вместе с ней. Так и приведет в страх. «Спокойно, спокойно, Шариков! Без паники… Главное, не шуруй ногами… Весь интерес сейчас в приборах… Что, не нравится? Нет, почему же, нравится…»

А все-таки жаль! Так привык к себе! Вернее, не только к себе. К земле привык, к небу, к людям! Двадцать три года! Конечно, потом скажут: это надо же, Шариков! Парень был такой высокий, рыжий-рыжий! Жену любил, сына! Предупреждали мы его на собрании, песочили — не помогло! «Почему был? Держись, Шариков! За землю держись! Она тверда и прекрасна, старик!» — приказываю я себе, чтобы руки не потеряли смелости и власти над техникой. Надо уметь не видеть страха, тогда и самолет тебе подчинится. Так, говорят, даже женщины подчиняются, когда их не замечают.

А молнии вспыхивали и гасли, оставляя тусклые мерцающие провалы. Чувствую пот на губах — в небе он тоже соленый. Ладони набухли, вроде бы от сырости. «Болтанка» штурвал из рук выбивает. Но выбить у меня его непросто: нелегко штурвал мне достался. Хватка у меня мертвая, в такой момент и медведь бы из рук не вырвался. Это «болотистое» место обходить надо. Я плавно развернул истребитель на новый курс. Тут-то добрым словом и вспомнил своего техника самолета Семена Ожигова. Если бы не он…

…Я торопился на вылет. Но, когда подошел к самолету, Ожигов сказал:

— Надо, командир, подвесные баки заправить. Нынче небо больно ненадежное. Какое-то рассерженное.

— Зачем? Выдумал тоже, — перебил я его. — Мне недолго: вверх-вниз. Хватит горючки.

— Положено по инструкции, — невозмутимо ответил техник, открывая заглушку подвесного бака. — Я уже ученый. Сказывают, что в облаках лишнего керосина не бывает.

— Время же поджимает, Семен! Понимаешь ты это или не понимаешь? — предупредительно стучу я по циферблату часов. «Воспитываешь, воспитываешь этого техника… А он никак не шурупит».

Ожигов скрутил в трубочку журнал «Наука и жизнь» и спокойно ответил:

— Не будем лучше на авось надеяться, заправить-то недолго. Когда я иду на рыбалку, с собой прихватываю селедочку с хлебушком. Тихоокеанскую. Вкусная… — смачно причмокнул он.

— Гений, гений! — проворчал я. — И рыбак к тому же. Заправляй, поживей только.

Не уговорил я техника, к счастью. Счастье, оно тебя везде найдет, от него и в облаках не спрячешься. Есть у меня теперь горючка, выберусь из «авоськи». Обойду это. место, где свет клином сошелся. С горючкой можно и в таком переплете дырку найти, черным ходом выйти. Ох, каким скучным тогда перед вылетом разговор с техником казался! Заскучал бы сейчас без керосина. Было бы несчастье, да счастье помогло. Полет не календарь — вперед не заглянешь, а вот техник мой сумел предугадать. Не техник у меня, а брат родной.

Верно говорят, когда все делаешь по инструкции — полет идет как по маслу, а чуть-чуть отклонишься от «буквы», сойдешь с нужного курса — и сам потеряешься. «В авиации нет мелочей» — избитая фраза. А в народе толкуют, что за одного битого двух небитых дают. Эту народную мудрость в одном журнале пытались даже с эстетической точки зрения объяснить.

Я отвернул в сторону. Хотя стрелочка на приборе замера горючего уже лихорадочно зашастала по цифрам, но я уверен: топлива хватит. Турбина гудит сыто, довольно.

Вскоре облака расступились. Бунтующие тучи отлетели назад. Под срезом крыла осколками разбитого зеркала промелькнули знакомые озерца с лягушками. Ливень прекратился. Лишь искоса подбегали колкие дождинки и потихонечку стучали в остекление фонаря. Но если раньше не достучались, теперь уж подавно не достучатся. Перед глазами вспыхнула красная лампочка остатка горючего, окрасив кабину багровым светом. Сигнал ее принят.

Впереди, блеснув дождевым лаком, обозначилась бетонная полоса. Стрелки приборов успокоились, в наушниках послышался ровный, спокойный голос:

— Аэродром видите?

Как же его не видеть?! Вот он, родной. Почернел. До самых косточек промыл его ливень, отстирал пыльные испарины на полосе, она теперь стала светло-серой, белесой. А кругом — темная сочная зелень. Ветер, видать, угомонился. Как прекрасен аэродром, и особенно своим реальным приближением! Биения сердца больше не слышу. Сердцем стали глаза.

Земля, приветливо покачиваясь, несется навстречу. И вот уже бетонная полоса разматывается под колесами, как ожившая каменная лента.

— На якорную! — сказали наушники после посадки. Так подполковник Малинкин называет самолетную стоянку, когда у него очень хорошее настроение. Хотя я понимаю, что руководитель полетов не один карандаш поломал, пока вывел меня на аэродром. В молодости Малинкин служил в морской авиации. Носил черную форму. Теперь его уже давно перевели в Военно-Воздушные Силы и переодели во все зеленое. От «морского» у него всего лишь осталась терминология да походка матросская, вразвалочку.

Зарулил. Убрал обороты и медленно потянул рычаг стоп-крана. Турбина тяжело и сочувственно вздохнула и смолкла. Уцепившись руками за борта кабины, я с силой отлепил обмякшее тело от чашки сиденья и по приставной лестнице спустился на землю. Механик рядовой Могильный отошел в сторону и с удивлением таращил на меня глаза. Самолет стих, присмирел. От нагретого движка струился вверх дрожащий легкий воздух. Самолет источал запах неба, горячего металла. «Устал мой «ястребок». Трудновато ему пришлось…» Так и хотелось погладить его гладкую обшивку рукой.

Из тайги сочился сырой, пахнувший прелым лиственным прахом воздух. Я чувствовал, как расширялась моя грудная клетка, и я становился сильнее от этого горьковатого, вольного запаха. Наверное, только летчики могут так остро ощущать радость от твердости земли под ногами и любить эту землю по-своему, по-особенному.

Вокруг торопливо бежали вихлявые ручейки. В лужицах дрожало и билось небо. Вот и Сафронов с Ожиговым по грязи пришлепали. Семен держал в руках красную заглушку от двигателя, а друг — шлемофон корзиночкой, будто по грибы собрался.

Протягиваю руку Ожигову:

— Спасибо, друг. Ты меня своей принципиальностью здорово выручил. Без подвесных баков буза бы получилась.

Семен покраснел, смутился.

— Момент, командир, руки грязные, — передернул он плечами, положил заглушку на землю и вытер ладони о мокрую траву.

— Рассказывай, герой, как в паре с Ильей пророком на сверхзвуке ходил, групповую слетанность отрабатывал? — рассмеялся Генка.

— Так я что, последним садился? — спросил я у него.

— Последним.

Прибежал Сидоров. На лице неизменный румянец.

— Горючки много осталось? — спросил он с ходу.

— Баки сухие, — ответил техник. — Хорошо, что на заруливание керосину хватило.

— Подвезло, — протянул Виктор, сложив в трубочку губы. — Удачливый ты мужик!

— Это вот Семен удачу ко мне на поклон привел, — похвастался я.

— Честно скажи — испугался? — лукаво щурясь, спросил Генка.

Он думал, что я совру, а я промолчал.

Домой шли втроем: Генка, Виктор и я. Миновав летное поле, мы стали переходить горбатый деревянный мосточек, переброшенный через большую канаву. И тут я увидел закутанную в бордовый плащ Наташу. Она стояла на бугорке и счастливо улыбалась.

— Я давно вас заметила, — радостно сказала жена.

— А ты чего это сюда прискакала? — спросил я.

— Не прискакала, а пришла, — поправляя сбившуюся на затылок косынку, обиделась Наташа. — Такая гроза — жутко! А вы еще летаете. Олежку к соседке отнесла, а сама сюда прибежала. А кто из вас сейчас садился?

Сидоров вопросительно, не без намека глянул на меня: дескать, и твоя жена «вмешивается во внутренние дела» — все они на одну колодку.

— Генка садился, — соврал я, не зная для чего.

— Гена — герой! — восторженно произнесла жена.

— У тебя все мужчины — герои, кроме меня. Я сверху вижу все — ты так и знай, — в шутку заметил я.

— И ты, и ты у меня — герой! Все вы, ребята, герои, — обнимая нас, затараторила Наташа.

— Чур, не всех! Чур, не всех! — снова пошутил я.

Мы шлепали по грязи между насквозь промокших деревьев. Шли и смеялись, забыв обо всем на свете. Да, не беззаботная и сытая жизнь дает человеку радость, а постоянное напряжение и заботы. А опасность? На земле о ней мы и думать перестали. Просто знаем, что есть такая вредная штука в небе, но становиться перед нею на колени никто не собирался. Такова была моя жизненная позиция, такой же она была и у Генки с Виктором. Кое-что в этой «позиции» смылила и Наташа. Не понимала ее пока Юля.

У самой большой и широкой улицы гарнизона, как ее называют «Летящей», нас догнал рядовой Могильный.

— Товарищ старший лейтенант, вас командир полка вызывает! — сообщил он.

— Это зачем? — вырвалось у меня.

Солдат вначале оторопел, даже ямочка у него на подбородке потемнела, но, тут же спохватившись, бойко ответил:

— Забыл спросить, товарищ старший лейтенант. Позвонили откуда-то. Техник велел догнать.

— Что-нибудь натворил? — заволновалась жена.

— Не всегда же я должен что-то творить, — обиженным тоном произнес я. — Не беспокойся, все в норме.

— Он за наградой пошел. За сегодняшний полет, — успокоил Наташу Сафронов.

Я побежал к штабу напрямик, по кустам синей жимолости, строя догадки: зачем я понадобился командиру? «Прокрутил» в голове прошедшие за день события, все вроде бы в пределах нормы, и «пленка» нигде не порвалась. Значит, предстояло увидеть и услышать что-то «впервые».

У входа в штаб стоял «газик» командира. Я притормозил, чтобы остыть, отдышаться, привести мысли в порядок.

Постоял с минуту перед входом в кабинет. Волнение улеглось. Перед опасностью не сробею. Рванул за никелированную дверную скобу. Смело шагнул через порог. Хлопок двери за спиной разом обрезал уверенность. Сделал шаг, набирая в грудь ветра:

— Старший лейтенант Шариков по вашему приказанию прибыл!

А командир сразу и не сказал, зачем вызывал.

— В небе-то во время грозы страшно было? — в лоб спросил он.

— Немножко, — признался я и бойко добавил: — На всякую беду страху не напасешься.

— Это верно, — подтвердил Строгонов и встал из-за стола, казалось, заполнив собой весь кабинет. — В нашем деле всякое бывает. К таким неожиданностям всегда надо быть готовым. Тут предосторожность равна храбрости. Но и у страха советов не спрашивай. Главное, к самолету надо пупком подключиться. Он выведет. Оно-то ведь как бывает. Попадешь в такую круговерть, идешь и все на свете проклинаешь, а выйдешь из нее — и тоскливо становится, вроде бы что-то важное потерял. Так ведь?

— Так, — уверенно подтвердил я. Мне было приятно, что командир угадал мое состояние и что вот и он, такой большой, взрослый, седой почти, тоже любит подобные шутки. «Но зачем же вызывал? Не для того ведь, чтобы поделиться своими соображениями насчет грозовых облаков и ощущений летчика, когда сквозь них продирается…»

Командир окончил то же самое училище, что и я. Только давно, еще до войны. Его фотокарточка до сих пор висит в училище в спортивном зале. Он был чемпионом по боксу. Представляю его на ринге! Убьет!

— Инструкцией всего не предусмотришь, — продолжал полковник. — С небом шутки плохи. Оно, так сказать, лишено чувства юмора. Напряжение и напряжение.

Все это правильно. Знает, что я шутки люблю. Но не для того же он вызывал, чтобы пошутить со мной. А зачем? Чтобы держать в напряжении?

Зазвонил телефон. Строгонов взял трубку.

— Так я его и вызвал, Иван Акимович. Он у меня в кабинете.

«Про меня речь. С замполитом разговаривает. Вот бы перехватить, подслушать. Сразу бы узнал, зачем вызвал…»

Командир положил трубку. Посмотрел на меня.

— А пригласил я вас вот зачем. Хотим поручить вам звено. Командиром назначить, вместо Сафронова. Уходит он от нас. Как, справитесь?

— Постараюсь, товарищ полковник, — сдерживая волнение, ответил я и опустил голову. И только сейчас заметил, что ботинки у меня заляпаны грязью. «В таком виде в кабинет поперся», — упрекнул я себя.

— Справлюсь, — уже увереннее подтвердил я. Первый ответ мне показался слишком скромным: командиром звена быть очень хотелось. Больно неожиданно стерлась эта жесткая грань между грезами и явью.

— Летаете вы отлично. Думаю, справитесь. Малинкин вас рекомендует, Торопов поддерживает, не возражает и Вепренцев.

«Ишь какая цепочка, и все «за». А песочили как?»

— Но глядите у меня, чтобы без завихрений было, — на что-то намекнул командир и сразу приостановил мой душевный подъем. Думал, что он сейчас про тринадцатый номер напомнит, который у меня в печенках сидел. Но командир ничего не сказал. Хорошо, хоть не знает, что сегодня пытался без подвесных баков взлететь. Вот бы досталось. Выручил меня Семен Ожигов. Столбом бы сейчас стоял перед командиром. А может, и не стоял. Горючки-то, чтобы воротиться, не хватило бы. Сиганул бы с самолета и ходил бы по тайге, волчьи ягоды собирал, даже и не предполагая, что в это время меня ждет полковник Строгонов в кабинете за тем, чтобы произвести в командира звена. Это ж надо!

— В звено вам дадут молодых пилотов. С ними особый такт нужен. Личный пример. Вы хотя и сами молоды, но должны проявлять о них, так сказать, отеческую заботу.

Я хотел сказать, что умею проявлять такую заботу, что у меня сын растет и дома свое подразделение, а детство уже давно из головы улетучилось, но сразу сообразил, что такое объяснение с командиром не годится. Сжав поплотнее губы и напустив побольше складок на подбородок, я изобразил озабоченное лицо и, затаив дыхание, произнес:

— Ясно, товарищ полковник!

Домой летел метра на два выше земли, касался ее ногами лишь для того, чтобы не оторваться и не улететь совсем. Бодрым, новым и легким человеком. Долой всякие суеверия! Всем доказал: тринадцатый номер — самый счастливый. Но вот что дождик в дороге — к счастью, ничего не скажешь. Правда это. Полетал в дождик и командира звена себе выхлопотал. И действительно, дальневосточное небо красиво. Но красота большой любви к себе требует. Подманит, а нотам отдай ему летчик всю любовь свою и пристрастие. Затискает, заласкает. А ты что ему в ответ? Без любви туда и лезть нечего. Тут за здорово живешь «птицу» летчика первого класса на грудь не привинтишь. Такая уж эстетическая штукенция получается.

А небо опять просветлело. К нему снова вернулись добрые, нарядные краски.

События за день менялись, как на кинопленке. И остановились на благополучном кадре. От последнего события у меня что-то сместилось внутри. От усталости томительно ныло тело, ощущение тяжести таилось в ногах, в руках, на шее, но почему-то хотелось подольше сохранить в себе это гудение. Мне казалось, что при этой усталости я мог бы сделать еще больше. «Надо Ожигову благодарность объявить. За принципиальность. Перед строем. При всех. Пусть знают и пример с него берут. И механику Могильному заодно. Тоже достоин. Тут можно силу характера показать. Только необходимо заранее нужные слова придумать, припасти. И себя покритиковать. Словом, все хорошим и дельным разговором обставить. Для воспитания масс. А еще попросить, чтобы лейтенанта Сидорова перевели в мое звено, ведущим второй пары. Когда я уйду с повышением, он займет мое место…» — размышлял я.

— Поздравляю! — сказала жена. — Голову теперь держи выше, не задирая носа, конечно. Командир!

«Да, если бы сегодня я нос задрал, воды бы набрал полные ноздри…»

В кроватке заворочался Олежка. Сынишка тоже проснулся отца поздравить. Я подошел к кроватке. Потрогал рукой дюралевые макетики самолетов, которые подвесил ему на шелковую ленточку. «Изделия» тонко звякнули. Олежка, раскрыв розовый ротик, зевнул и улыбнулся.

— В академию буду поступать, — твердо заявил я. — Вначале окрепну по-настоящему, чтобы как у Хробыстова не получилось… Может, даже в космонавты возьмут. Ну, ладно, размечтался. Давай ужин готовить. Проголодался я. Тебе надо картошки почистить? Или котлет накрутить? Давай! Хоть сейчас полы надраю!

Наташа отвернулась, плечи ее вздрогнули, но я понял, что она не плачет.

14

Нет, все-таки инженер у нас — мужик толковый. А он и не инженер вовсе. Инженер это сокращенно. Его должность в официальных документах именуется как заместитель командира части по инженерно-авиационной службе. Поэтому он и печется не только о подготовке своей техники, но и о подготовке самих летчиков. Ему не безразлично, кто на этой технике летает. С Вепренцевым даже сам командир полка советовался по поводу моего назначения на должность командира звена. «Он не возражает…» Чего ему возражать? Вепренцев и в людях разбирается не хуже, чем в самолетах. Вон тогда меня на партийном собрании разобрал, по винтику. Посмотрел, подкрутил гайки и теперь — не возражает.

Я шел вдоль самолетной стоянки и мысленно на все лады расхваливал подполковника Вепренцева. Человек правде в глаза смотрит. А Вепренцев тут как тут. Стоит возле перемычки и на меня смотрит. Когда наши взгляды встретились, он поманил меня пальцем.

— Вы, товарищ Шариков, видите, что это за фараон там в кабине сидит, движок гоняет? — спросил он.

— Это лейтенант Сидоров, товарищ подполковник.

— Ясно, Сидоров, — вежливо согласился Вепренцев. — Так вот, вы пойдите и объясните этому Сидорову, как надо по всем правилам опробовать двигатель. — Он взял меня за рукав и потянул к самолету.

Я почувствовал себя виноватым, хотя и не знал, в чем именно. Просто мне было непонятно, что надо объяснять Сидорову, что он подметил у него? Для летчика опробовать двигатель — пустяковое дело.

— Выключайте! — скомандовал Вепренцев.

Грохот смолк, оборвался, только турбина сразу не могла успокоиться. Сидоров защелкал тумблерами, а потом притих в кабине.

— Давайте, давайте сюда, что там притаились? — крикнул инженер.

Сидоров вылез из кабины и представился подполковнику.

— Сколько времени положено держать двигатель на максимальных оборотах? — спросил он лейтенанта.

Сидоров замялся, почесывая затылок. Он, возможно, и знал, но всегда придерживался одного правила: инженеру лучше не ответить вообще, чем ответить неточно.

— Что же это вы, сунули на полную железку и сидите ждете, пока приборная доска докрасна накалится?

— Надо же все проверить, товарищ подполковник, — попытался оправдаться Сидоров.

Подошел Степан Гуровский. Остановился за спиной инженера, внимательно прислушиваясь к нашему разговору.

— Товарищ Шариков, — обратился ко мне Вепренцев, — вот вы, как командир звена, и расскажите летчику график пробы двигателя, по секундам.

Я увидел, как Степан Гуровский шмыгнул за хвост самолета. Первым делом хотелось напомнить инженеру, что Сидоров пока еще не мой подчиненный. Но Вепренцев не стал слушать. Он повернулся и пошагал вдоль стоянки ловить таких же «фараонов», А мы с Сидоровым стояли и глядели друг на друга.

— Вот вам, держите, — протянул нам Семен Ожигов листок бумаги, сложенный в гармошку. — Изучайте график!

Мы схватили бумагу и жадно уставились в чертеж. Все ясно, по секундам. И чего он нас так ошеломил?!

— Товарищ командир! — вновь обратился ко мне Ожигов. — У нас Могильного забирают.

— Куда забирают? — оторвал я глаза от графика.

— В клуб, художником.

— Как это так?

— Да так.

— А ну, пошли. Где он, этот художник?

Перед нашим самолетом, расстелив инструментальную сумку, стоял на коленях Могильный. Он неторопливо раскладывал гаечные ключи и отвертки по ячейкам, потихоньку мурлыча себе под нос: «Это — сюда… А это — сюда…» Заметив нас, он быстро приподнялся и стал раскатывать засученные рукава комбинезона.

— Куда это вы собираетесь уходить? — спросил я солдата.

— Не уйду я от самолета, товарищ старший лейтенант, — твердо заявил Могильный. — Я не рисовать в армию пришел. Вот она, моя инструментальная песня! — показал он на брезентовую сумку с инструментами. — Ишь, чего захотели. Не пойду! Что я тогда дома скажу? У меня два брата отслужили честно. А я? — Круглая голова солдата ходила из стороны в сторону, в глазах прыгали черные дробинки.

— Если не хотите — дело другое, никто вас силком рисовать не потащит. Отстоим! — успокоил я солдата, успокоил себя и техника.

Надо бы, конечно, к подполковнику Вепренцеву сразу обратиться. Но сейчас не время. Чего доброго, еще график начнет спрашивать. Неудобно там перед всеми мямлить, все-таки командир звена. Доложу командиру эскадрильи, а уж он-то за меня заступится.

Мимо самолета ехал пузатый керосинозаправщик. Я поднял руку. Машина остановилась. Я знал, что она как раз по пути и подбросит меня до штаба.

Когда я поднимался по лестнице, меня окликнул майор медицинской службы Тарасов.

— Здравствуйте, товарищ Шариков! — сверкнув стеклами очков, бодро поприветствовал он. — Поздравляю с назначением на должность! — подозрительно раскланялся он. — Только смотрите у меня, чтобы без этого самого. — Тарасов похлопал толстыми короткими пальцами по двойному подбородку.

«Комар низко кланяется, затем чтоб посильней укусить».

Чудак человек. Будто я и скажу ему. Да разве мне сейчас до этого? Такого механика у меня отбирают! А доктор свое. Он всегда начеку. Кружку квасу натощак не выпьешь — душу потом расспросами вымотает. Доктор квас считает «выпрямителем».

— Нет, что вы, товарищ майор, разве мне до этого! Столько хлопот! — поморщившись, заголосил я как можно убедительнее, координируя мимику лица с содержанием слов.

— Смотрите, смотрите, вечером проверю, — нудно протянул он на одной ноте.

— Пожалуйста, пожалуйста…

Родная мать за мной так не следила. Вот жизнь!

15

Виктор Сидоров мог косить траву, орудовать вилами на току, мог отлично летать. Понимаю, что человек он по-крестьянски смекалистый и рассудительный. Но разобраться в своих сложных и трудных отношениях с женой у него не хватает ни воли, ни мужества, ни умения, ей квалификации. Да, так бывает. Иногда летчик в воздухе проявляет ясность ума, твердость характера, а на земле безропотно сносит дерзости и капризы жены. В любви женщинам известно и то, чего они никогда и не учили.

Не выдержал я. Рассказал про Виктора Сидорова и про его семейные дела подполковнику Торопову. Раз уж жена «вмешивается во внутренние дела» — пусть и дипломатия будет на высшем уровне. Он замполит, вот и пусть разматывает этот клубок из живых ниток. А так молчишь, молчишь, а потом поздно будет. Уговорит жена, клубок запутает. Сам черт его тогда не распутает. Нет, надо разматывать, пока узлы не завязались. Неудобно, конечно, на друга докладывать. Но вот Генка-то на меня доложил, не постеснялся. И ничего со мной не случилось — не умер, даже еще и в должности повысили.

Подполковник Торопов меня внимательно выслушал, немного подумал и сказал:

— Спасибо за информацию. Что-нибудь придумаем.

Кто-кто, а Торопов придумает. Любая сила уму уступает. И придумал.

Все видели, как Торопов ходил с Юлей по городку, беседовал. Никто, конечно, и не догадывался о значении этих прогулок. Привыкли к тому, что Торопов с чужими женами гуляет по гарнизону, со своей-то его редко видели. Служба у него, дескать, такая. Все к нему идут: одной на работу устроиться, другой ребенка в ясли определить, третьей просто посоветоваться. Видели Торопова с Юлей и на самолете, на котором летал Виктор, но и эта экскурсия не привлекла внимания. Не вызвало подозрения и то, что Сидоров вдруг летать стал ведомым у Торопова. Вместе они ходили на групповой пилотаж, на перехват воздушных целей, по маршруту. А после полетов они, одетые в апельсиновые спасательные жилеты, сидели на горячем земляном валу капонира и по-приятельски беседовали — грузный седой подполковник и белобрысый юнец.

Если смотреть на все это сбоку, то удивительного ничего нет. Но я-то смотрел в корень и понимал такие мероприятия по-своему. Но помалкивал. В тот день, когда Генка собирался улетать в Москву, ко мне прибежал Виктор.

— Собирайся в аэропорт. Генка ждет, — зашумел он.

— Я готов.

— Смотрите, недолго, — забирая у меня с рук Олежку, предупредила жена.

Мы вышли на улицу. И тут Виктор осторожно спросил:

— Это ты Ивану Акимовичу рассказал про Юльку?

— Не про Юльку, а про тебя, — сознался я. — Душа твоя голубиная.

— Так я сразу и догадался. За версту видать, что твоя работа, — сказал Сидоров, поморщив свой веснушчатый нос. — Правильно сделал. Она успокоилась, поняла, что на самолете летать — это все равно что на трамвае ездить, только гораздо безопаснее. Пойдем к ней. Предупредить надо, что в аэропорт едем.

Юля сразу поинтересовалась:

— А Иван Акимович с вами едет?

Мы дружно кивнули.

— Тогда отправляйтесь, — засмеялась она.

Юлька красивая. Взгляд у нее добрый, но какой-то удивленный, словно вся она под током находится. Не трудно было догадаться, что она крепко поверила нашему замполиту. А тот кого хочешь убедить сможет, у него на это талант особый. Вообще-то он человек интересный. Вот нет его рядом, не видишь, а как вспомнишь, так начинаешь себя осматривать.

А Иван Акимович в это время бегал с сыном Сергеем по двору. Они запускали большущего хвостатого змея.

Сергей, семеня короткими ногами, припустился вдоль домов, а отец кричал ему вслед:

— Беги, беги, сынок!

Змей из красной бумаги рывком взмыл над крышами и, быстро уменьшаясь, понесся в солнечную синь.

— Отпускай нитку! Нитку отпускай! — кричали с балконов.

Люди запрокинули головы. Этот полет для них был необычным. Они привыкли видеть в небе громы и молнии…

— Иван Акимович, вы едете? — спросил его Сидоров по-свойски.

— А как же! — заторопился подполковник.

Перед тем как выехать из гарнизона, Генка попросил шофера остановить машину возле Дома офицеров. Он забежал в библиотеку. Не книгу, конечно, менять. Это я знал прекрасно, но когда Генка вернулся, я ничего ему не сказал: было уже не до шуток.

…Сидим в ресторане аэропорта, как в аквариуме — все из стекла. А вокруг нас плавают в ярко-красных платьях золотые рыбки — официантки. Из окна видны большущие величавые лайнеры. Наши истребители против них кажутся детишками. В гигантских лайнерах — одна степенность и ни капельки резвости и озорства. Эти самолеты пахнут не керосином, а отпуском. По аэродрому ходят пилоты, и тоже степенные и важные. Не то что у нас, как на стадионе — бегом. Конечно, тут все идет по расписанию. А если и собьет погода расписание — не беда, люди посидят в аэропорту, подождут. Мы должны летать в любую погоду — нарушители, как правило, вместе с дождем прилетают. У нас, у летчиков-истребителей, по сравнению с пилотами гражданского флота огня больше. У них благородство особое — за здорово живешь номер какой-нибудь не выкинешь — за многие жизни в ответе. Правда, и мы за жизни людей отвечаем, только работа у нас пошире. Что касается резвости, то она у нас в крови, в ней сила. Ведь мы не перед стюардессами выкаблучиваемся.

И только мы успели открыть бутылку шампанского, как к столу подошел подполковник Карпов.

— Тут, я погляжу, вы безо всякой подсказки работаете! — порывисто произнес он. — Пришлось на перехват! Как же не проводить такого пилота! — Подполковник весело посмотрел на Генку.

Тот качнулся маятником и остановился.

Карпов поднял фужер, и на руке у него я увидел «нарисованный» самолет-истребитель, но не современный, а с пропеллером. Именно на таком Виктор Талалихин таранил фашистский бомбардировщик на подступах к Москве. Рисуночек как рисуночек, не какой-нибудь там бесстыжий, а боевая машина. Я посмотрел на тыльную сторону своей ладони: у меня такая же татуировка-«вышивка», но размером самолет немного побольше и уже без пропеллера. «Значит, у нас с Карповым есть что-то общее!» — с удовлетворением подумал я.

Улетел лайнер в Москву. Улетел мой друг Генка Сафронов. Улетел Геннадий Иванович! Хоть плачь!

— Ничего, — успокаивал нас Иван Акимович. — Возможно, скоро его имя по радио услышим.

16

Полиняло за лето небо. Стало серым, как на дожде лист дюралюминия. Потускнело и солнце, щедро раздарив свое красное золото деревьям. Ветер недобро трепал и без того растрепанные головы берез и сосен, штопором кружил пожелтевшие листья. Зима начинала свое постепенное наступление. Она подкрадывалась по ночам хрусткими лужами, инеем на жухлой траве, а по утрам вновь отступала, роняя капель с проводов и с крыш домов. Воздух сырой — спичка тухнет.

Из училища к нам прибыло молодое пополнение, новый выводок. Подполковник Торопов говорит, что это все равно что младшие братья в семье появились. Мы уже давно «старички», старшие братья. Лейтенанты в новеньких мундирах держались стайками, как только что вылупившиеся цыплята. Все они казались одинаковыми: молодец к молодцу. А начнут летать, станут разными: одни найдут свою дорогу в небо легко и быстро, другие будут искать ее долго и трудно, всяк по-своему будет «оперяться». И мы так начинали.

Ко мне в звено перевели лейтенанта Сидорова, назначили еще двух молодых пилотов: Станислава Воробьева и Сергея Иванова. Ребята крепкие, дотошные, все на лету схватывают.

Лейтенант Воробьев высокий, с тонкими чертами лица. У него длинные шелковистые волосы. Он то и дело забрасывает их назад пятерней с белыми тонкими пальцами. Не знаю, то ли он давно не стригся, то ли пострижен слишком модно. Начнет летать, от шлемофона голова быстро облысеет.

Поспешил дать предупреждение:

— Вам, товарищ лейтенант, постричься надо.

Прислушался к своему голосу: не мягковат ли он для командира звена?

Воробьев не смутился. Только чуть вздрогнули прозрачные крылышки носа. Взглянув исподлобья, недовольно ответил:

— Понял, пойду в парикмахерскую.

«Ишь, шустрый какой! Не скажи! Небось уже дорогу в небе себе начертил. У меня не забалуешь».

С норовом парень, заковыристый. Но ничего, перебродит, отстоится. И у меня ведь тоже должна быть своя командирская линия, дистанция, так сказать. «Не резковато ли я сказал ему про парикмахерскую? Нет, нормально», — тут же ответил сам себе, увидев у Воробьева на пальце кольцо с красным камнем. «Тоже, девица какая! Украшение насадил!» Можно ли офицерам носить такие украшения? Это надо у подполковника Торопова спросить. Чувствую, что перстень с камнем так мне и давит на нервы. Но горячку пороть не надо. Камнем и алмаз можно разбить.

С Воробьевым будет непросто. Гонор сразу не выбьешь, как пыль из фуражки. Можно бы, конечно, в первом полете с ним в зону на «спарке» дать там джентльменский набор фигур высшего пилотажа на тему русских народных песен «Ямщик, не гони лошадей». Чтобы потом, после посадки истребителя, сам вымыл кабину. Но так и перекрут возможен, кишки малец надорвет. Уговаривай его после этого. Воробьев и сам поймет. Молодой летчик в части — как снаряд по каналу ствола движется: с нарастающей скоростью, стачивая с себя ненужную мягкую медь.

Иванов ростом поменьше, но плечи — под два мешка. Он подкупал своей внешностью, хорошей выправкой, жаркой молодостью, смелым, решительным взглядом. Такой взгляд свойствен людям порывистым, быстрым в движениях, горячим в поступках. Лицо у него мужественное, волевое. Такие лица можно встретить на обложках военных журналов или в «Огоньке» перед военным праздником. Словом, портрет его не нуждался в ретуши.

Поинтересовался, откуда они родом, как учились, есть ли у них невесты. У Воробьева девушки не было, возможно, и постеснялся доложить. А Иванов немного покраснел и признался, что живет она во Владивостоке.

Иванов из Приморья, а Воробьев сибиряк.

Воробьев больше слушал, а Иванов все спрашивал, как новая машина ведет себя на посадке, на пилотаже в зоне.

Я старался поподробнее рассказать о нашей классической машине. И чувствовал, что, рассказывая, не только доставлял радость им, но и сам радовался вдвойне.

— Когда же мы летать начнем? — спросил Иванов и выжидающе захлопал белыми ресницами.

— Начнем! Только не тяните с зачетами, — помолчав для солидности, ответил я. И предупредил, что зачеты по знанию техники у нас сам инженер полка принимает. Принимает строго, жестко. Спуску никому не дает, и лучше всего сдать ему с первого захода…

Вечером я отправился в гостиницу, где жили молодые летчики, пошел проявлять о них «отеческую» заботу. Хотелось посмотреть, как они там устроились.

В коридоре надрывалась радиола. Мелодия мало напоминала музыку, скорее походила на рев турбины, в сопло которой засосало брезентовые чехлы вместе со стремянками.

«Бру-ру-ру-ча-ча» — взрывался припев. А за ним какой-то лязг зубами и злодейский хохот. Танец сумасшедших, выпущенных из палаты.

Не знаю, откуда берется эта хищная музыка, но она мне противна, и я считаю ее вполне ненормальной. Может, оттого, что с детства глубоко в душу запали слова «Темной ночи», когда только пули свистели по степи…

Летчики разместились в той же комнате, в которой когда-то жили мы с Генкой.

Воробьев с Ивановым приобрели большое круглое зеркало, радиолу, будильник и электрическую бритву — одну на двоих: пока на лице у них растительность не особенно буйствовала.

У Воробьева над кроватью висела политическая карта мира. На ее правой стороне разливалась синева Тихого океана. В нем плавали чужие страны с пометками военных баз, взятых в черные кружочки. На столе лежали конспекты, учебники и большие чугунные гантели, Сейчас новички изучают теорию лишь для того, чтобы получить оценку и право летать. Только для порядка, по установленной в авиации схеме. Все эти самолетные системы и агрегаты пока у них не вызывают эмоций и мыслей.

Вот когда поднимутся в воздух на новом типе истребителя, тогда у них и появится настоящий интерес. Слова, соотнесенные к неодушевленным предметам, к технике, оживут, заговорят по-другому. Только тогда они начнут задумываться, что за чем идет и что за что цепляется, что от чего зависит, потому что от четкой работы этих агрегатов сам весь зависишь.

Иванов был в белой майке, плотно облегающей широкую и мускулистую грудь. Воробьев в светлой рубашке, исчерченной какими-то нелепыми чертежами. Чувствую, что передо мной стоят новые открытия, узнавания. Но теперь на другом уровне, на другом витке. У командира тоже хлеб трудный, но я с удовольствием понесу его крест.

Посидели, потолковали. Я рассказал им, как однажды ночью принял Луну в океане за светящийся город, думал тогда, что новый остров открыл. Рассказал, как меня выручил мой техник самолета Семен Ожигов, не выпустив с пустыми подвесными баками. Пусть знают, чтобы с ними не случилось подобное. Я тоже не из-за любви к истории запомнил эти факты.

Когда вышел из комнаты, радиола уже не орала истошным голосом, а душевно рассказывала о том, что «их оставалось только трое из восемнадцати ребят…».

17

Теперь у меня впереди не белый капот самолета, а затылок летчика в кожаном шлемофоне с плетеной косой проводов. Я сижу в задней инструкторской кабине «спарки». Вижу в зеркале довольное лицо лейтенанта Иванова. Крутит головой — осматривается. Район полетов он изучил отлично, пятерку на зачетах получил. Но на карте все проще кажется: она плоская, с надписями. С высоты названия этим речушкам и горушкам надо в уме прикидывать. Иванов пилотирует истребитель сам. Сам и в уме прикидывает. Я «мягко» держусь за управление, а в уме и не прикидываю, изучил давно, кругом все родное и близкое. Иванов точно вывел самолет в зону техники пилотирования, где острая рогатая коса распарывает море.

— Зона! — докладывает по радио.

— Приступайте к заданию! — командую.

Летчик торопливо завертел головой, а потом ввел машину в глубокий вираж. Истребитель нервно заводил носом, точно обнюхивая незнакомый горизонт: вверх-вниз, вверх-вниз. Подсказываю:

— Поддержите ножкой, крен не заваливайте.

Стараюсь говорить спокойно: ему и без меня тошно.

Лицо красное, пот струится градом. Да и нельзя ругать при обучении. С разными инструкторами мне приходилось встречаться. Иные чуть что не так — обложат тебя такими прилагательными, что потом из кабины вылезать стыдно. Молодой пилот читает показания приборов по слогам, как букварь. Крикнешь на него громко по радио — и разбежались стрелки приборов, словно буквы по страницам: дым-дом-мама-рама…

Чтобы овладеть крылатой машиной, надо иметь хорошего инструктора. Летать по самоучителю не научишься — самолет не балалайка.

Иванов выполнил переворот через крыло и лихо полез на петлю. Но, поставив самолет свечкой, ослабил ручку управления, замешкался.

— Скорость, скорость! — говорю.

Нет, не слышит. Увлекся. Не дотянул. Самолет обомлел. Зависли. Действительно, «мертвая петля». Бывает.

А бочки вообще разлепил-размазал. Кадушки настоящие. Не знаю, может, мне показалось, что в первом полете с Малинкиным я пилотировал хорошо, но я решил сейчас поступить так, как тогда поступил он. «Оживить «мертвую петлю», показать, как надо закручивать бочки…»

— А ну, дайте мне управление! — сказал я летчику.

Поставив «самолетик» авиагоризонта на определенную отметку, я плавно перевел машину на кабрирование. И тут же перевернул истребитель навзничь.

— Вот так его надо! А теперь держись, сейчас будем спину переламывать!

Движением ручки управления начертил в небе точную окружность. Такую, хоть циркулем меряй. Сам удивился. Глянул в зеркало. Иванов аж язык высунул от удовольствия.

— Вот как надо. Ясно?

— Ясно! — ответил лейтенант.

— Повторите. Только с чувством, с толком, с расстановкой.

Летчик опять выполнил переворот. Получилось лучше.

— Отлично! — похвалил я авансом. — Время наше истекло. Пойдемте на аэродром.

Лицо Иванова от досады перекосилось: уходить ему не хотелось. «Чудесный будет летчик!» — отдалось у меня в сознании.

Заруливая на заправочную линию, я глянул на часы. Остановились! Да, часы не человек — больших перегрузок не выдерживают. А летчики от перегрузок в восторге, даже самые красивые, хотя перегрузка подчас делает их лицо похожим на Квазимодо.

— Разрешите получить замечания? — обратился ко мне Иванов. Лицо у него распарилось, из-под новенького кожаного шлемофона торчат спутанные, намокшие волосы.

— Летаете вы хорошо, — спокойно произнес я и стал подробно рассказывать об ошибках. Их, конечно, было много. Но я не обо всех напомнил. Больше хвалил, выдавал авансом, чтобы не напугать сразу. Про посадку я ему даже не намекнул. Малинкин мне тогда в основном и сделал замечание, что я с углом в землю лез. Иванов тоже садился — «не дай бог». Но я промолчал. Нельзя же повторяться. Повторяться скучно. Из методики обучения у Малинкина беру главное — объясняю горячо, заинтересованно. Остальное — свое.

Лейтенант слушал внимательно. Даже старался что-то записать себе в блокнот. Это у него курсантская привычка осталась. Пройдет. У меня вначале тоже так было, это в то время, когда, прежде чем сделать разворот, думаешь, в какую сторону надо рули поставить, а потом уже начинаешь думать только о том, как бы лучше задание выполнить. Раза два на перехват цели поднимется и про блокнот забудет.

К нам приближался подполковник Карпов. Я насторожился. Он остановился, покачался на коротких упругих ногах. Подумал и сказал:

— Товарищ Шариков, сейчас будете в зоне, доложите мне погоду. Особое внимание обратите на южно-восточную часть океана. Мудрят что-то метеорологи со своими прогнозами.

— Понял вас, товарищ подполковник.

Голос у него спокойный, даже очень спокойный и деловой. Так он обычно разговаривал с командирами.

У кромки крыла самолета уже стоял лейтенант Воробьев. Он держал в одной руке шлемофон, а второй то и дело приглаживал голову: дескать, посмотрите — постригся.

«То-то и оно. У меня особенно не побалуешь. Потом еще и благодарить будешь, когда настоящим летчиком станешь» — такие слова я хотел сказать Воробьеву, хотя чувствовал, что слова эти не мои, я их только сейчас признал и они становятся моими.

Иванов снял кожаную куртку и медленно, вразвалочку пошел к ангару. Плечи его налиты силой, как спелое зерно. А на рубахе, где глыбились лопатки, выступила соль мелкого помола. «Не один пуд еще съешь ее, прежде чем этого конягу одолеешь…»

Воробьев надел шлемофон и стал похож на бабушку в черном платочке. От него резко пахло парикмахерской.

— К вылету готовы? — спросил я его.

— Так точно, товарищ старший лейтенант! — вытянулся летчик.

Вот уже «старший лейтенант» называют, а раньше редко кто звание замечал: все Шариков, Витька, Витюха или просто рыжий. Дадут «капитана», начнут по имени и отчеству величать и про мой рыжий волос забудут. Время идет. Оно в одну сторону разматывается. Человека назначают на должность для того, чтобы он учился людей понимать, авторитет приобретал, свой характер настраивал к лучшему.

Первые командирские шаги. Это что разбег для самолета. Главное — точно выдержать направление. Не уклониться. Уклонишься, соскочишь с полосы — не взлетишь, а может быть, и того хуже.

Вечером подполковник Малинкин вызвал к себе в кабинет.

— Ну как, мягко в инструкторском кресле? — улыбаясь, спросил он и двумя руками пригладил свои, отливающие красной медью, густые волосы.

— Отлично, товарищ подполковник.

— Да, с молодежью работать непросто, — задумчиво произнес он. — Самолеты по одной схеме делаются, и с виду вроде бы одинаковы, как две капли воды. Ан нет! В пилотировании совсем не имеют сходства. На одном только еще начинаешь газ давать на взлете, он еще не успеет набрать скорости, а уже норовит нос задрать — от земли поскорей оторваться хочет. Доверься такой машине и загремишь вместе с ней… Птица в одно перо не родится. А тут… Каждый самолет требует к себе чуткости, внимания, а летчик не машина.

— Это верно, — согласно кивнул я.

Мне хотелось ему рассказать про Воробьева: дескать, нос задирает. Не рассказал. Возможно, подполковник имел в виду другого летчика. «Может, он имел в виду меня?» — кольнуло сознание.

— Расстаемся мы скоро, — сказал Малинкин. — Меня в другую часть переводят.

— С повышением? — осторожно спросил я.

— С повышением…

«Вот ведь как бывает, всех хороших людей обязательно куда-то переводят…» — с досадой подумал я.

18

Люблю я дальневосточные зори. Мягкий и тихий разлив предрассветных красок всегда наполняет мою душу радостью. У них своя неповторимая музыка, своя особая прелесть. Может, потому, что здесь солнце рождается, а потом идет по всей нашей большущей стране! Вот оно вышло из-за фиолетовых сопок и блеснуло яркой волшебной полоской. Позолотило тонюсенькие камышинки антенн приводных радиостанций и широкое летное поле со стеклянной избушкой-теремком — СКП.

Я стою возле самолета. Вдыхаю всей грудью чистый морозный воздух. Мне скоро в небо. А там кислородная диета. Подошел рядовой Могильный. Глянул на лиловый горизонт, сладко потянулся всем телом и, весело прищурив свои раскосые глаза, тихонько спросил:

— Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант?

— Слушаю вас.

— Вот вы недавно мне благодарность объявили, — начал Могильный неторопливо. — А могут ли меня за хорошую службу при развернутом Знамени части снять?

— Почему же нет? Могут и отпуск в родные края дать. За образцовую службу все могут. Только стараться надо.

— Нет, мне хочется у Знамени сфотографироваться, — поправляя шапку, продолжал Могильный. — У меня два брата из армии вернулись. У них есть такие карточки. А у меня нет. Понимаете? Стараться-то я буду. Как же еще?

— Понятно. И если будете стараться, гарантирую — сфотографируют и вас у Знамени. Пошлете тогда своей Светлане фотокарточку.

Могильный смутился.

У консоли крыла стояли Ожигов с Хробыстовым.

— Здорово, Леонид, — протянул я руку капитану. — Как дела? — спросил его, хотя прекрасно все знал.

Хробыстов нехотя улыбнулся.

— Отказали мне. Наотрез. Говорят, что каждый сверчок должен знать свой шесток, — ответил он. — Что же сделаешь, сам поломал свою лестницу в небо. Больше проситься не буду.

Я ничего не сказал. Посмотрел на его свежеокрашенный инструментальный ящичек и вспомнил слова своего друга Генки: «Самолет измены не прощает…»

Мои размышления прервал лейтенант Сидоров. Он бежал вдоль самолетной стоянки, размахивал руками и кричал:

— Братцы, братцы! У меня дочь родилась! Дочь родилась!

— Виктор! — окликнул я. — Сюда давай! Что у тебя? С ума, что ль, сошел?

— Да! — подтвердил он. — Дочь родилась! Три с половиной кеге. Это ж надо!

Руки у меня сами растопырились.

— Невеста, значит! — обнял я его.

— Невеста! Невеста! Наташка! — тараторил Сидоров. От внутреннего волнения и восторга его верхняя губа уперлась в ноздри.

— Здорово, тезка! Ох, как все по плану идет! Наташа по-латыни значит родная!

— Родная, родная, конечно! — подтвердил он. — Ладно, побегу к руководителю полетов. Вызывает Торопов. К жене и дочери поеду!

Лейтенант Сидоров смешно припустился в сторону СКП, продолжая что-то кричать и размахивать руками.

Слов его уже не было слышно, слова доставались истребителю, который с раскатистым грохотом побежал по бетонке, разрывая в куски утренний морозный воздух.

Я опустился в кабину, включил тумблеры. Нажал кнопку запуска.

— Есть пламя! — крикнул техник.

«Конечно есть! Да еще и какое!» — отвечаю я самому себе. А турбина уже переходит с веселой дроби на монотонную напевность.

Ожигов, дохнув мне в щеку, улыбнулся и закрыл стеклянный колпак.

Я быстро опробовал работу двигателя, согласно графику — «секунда в секунду», как велел инженер. Вырулил самолет на полосу. Посмотрел на горизонт. Слева от бетонки на кряжистом, припорошенном снегом бугорке плавно ввинчивалась в лиловую полоску света ажурная ракушка антенны локатора. Дал по газам. И самолет, обрадовавшись, рванулся вперед.

…Вот оно, мое небо! Вот она, моя эстетика! Здесь нет ни птиц, ни цветов, ни песен. Воздух, пронизанный светом, и мерный шум турбины. Все твои мысли сбиваются в одно глубокое ощущение красоты. Ты видишь мир с другой высоты. И смотришь на все как хозяин. Я считал, что летчик не должен доверяться эмоциям, он обязан верить только показаниям приборов. Верно, конечно. Но и чувства у человека отнять невозможно. Летчик с пустым сердцем не летчик. Куда денешься, если радости своим ходом прут изнутри?! Я хочу обнять свое небо. И Наташу с Олежкой обнять. Они ждут меня на земле. Все меня ждут. И будут ждать до тех пор, пока я, как мальчишка, буду носиться по небу.

Все во мне поет вместе с работой двигателя и растворяется в мягком размеренном шуме. Наверное, так рождается счастье. Да, да, именно так.

Я видел все небо и из множества дорог узнавал свою.

В этом и есть счастье.

Content

Александр Мишкин
ПТИЦЫ ЛЕТАЮТ БЕЗ КОМПАСА
Повести

ПТИЦЫ ЛЕТАЮТ БЕЗ КОМПАСА

В НЕБЕ ДОРОГ МНОГО