Станислав Росовецкий

Элитный отряд князя Изяслава

© Росовецкий С.К., 2018

© ООО «Издательство «Яуза», 2018

© ООО «Издательство «Эксмо», 2018

Пролог, или О беспокойствах и сомнениях ангела Господня Пантелеймона

Лета от сотворения мира 6658, от Рождества же Христова 1151 года святки выдались необычайно студеными. Была это, пожалуй, самая суровая из зим, которую довелось пережить ангелу Пантелеймону с тех пор, как несколькими столетиями раньше здесь, на Руси, появились первые христиане и захожего греческого попа угораздило наименовать при крещении одного из них Пантелеймоном. Земли же в Европе и Азии, которые дотоле приходилось облетать ангелу, не ведали вообще морозных зим – не говоря уж о предвечном пребывании в сонме у Престола Господнего, где ни холодно, ни жарко и куда ангел Пантелеймон отнюдь не желал бы теперь вернуться, потому что извелся бы там от скуки.

А сейчас стоят трескучие морозы, поистине трескучие – потому что ангел сам слышал, пролетая над Днепром, как трещит лед, сковавший эту могучую реку. Впервые поверил тогда он в басню, что в такой мороз птицы замерзают на лету. Сам-то он замерзнуть не мог, однако крылья у него обледенели, пришлось спускаться на ближайшую избу и оттаивать их в струе дымного и теплого воздуха, тянущегося из волокового окна. Вместе с дымом, теплом и запахами крепкого стоялого меда до ангела Пантелеймона доносились обрывки застольной беседы трех русичей, успевших уже обсудить бабьи проделки, святочные новости в околотке и повернуть на наезженную колею болтовни о княжеской междоусобице. А тем самым и отвлечь ангела от зряшных размышлений о том, как бы он выглядел в белом овчинном полушубке поверх туники, какой длины следовало бы в таком случае делать в полушубке прорези для крыльев и не стало ли бы это нарушением Устава вышних сил? Ведь удивился ангел Пантелеймон: разве в такие морозы война не затихает – даже эта, почти бесконечная русская война за великое киевское княжение? А в том, что она неминуемо вспыхнет снова, нечего и сомневаться: всем понятно, что великий воин земли Русской великий князь Изяслав Мстиславович, внук Мономаха, выбитый из Киева дядей своим суздальским князем Юрием Владимировичем Долгоруким, не удовольствуется оставшейся у него последней волостью, Владимиро-Волынским княжеством, и обязательно продолжит борьбу за золотой киевский стол.

Пропуская мимо возвышенного своего слуха слова, жеванные одним из мужиковатых собеседников, «ото ж» и «тако воно и есть» второго и матерные выражения, обильно уснащающие речь всех троих, ангел Пантелеймон узнал и кое-что новое для себя из мнения народного о князе Изяславе, в святом крещении Пантелеймоне, а стало быть, о своем подопечном. Оказалось, что именно сейчас Изяслав Мстиславович оказался в положении едва ли не самом тяжком со дня смерти отца его, великого князя киевского Мстислава Владимировича. Дядя – враг его осуществил, наконец, давнюю свою мечту и стал великим князем киевским, а Юрьевичи, сыновья дяди, сидели один в Переяславле, ключевом городе юга Руси, откуда князю лежит прямая дорога на киевское великое княжение, а два других в Пересопнице и Дорогобуже, уже самому Изяславу перекрывая путь к Киеву и стесняя его в последнем владении. Вечный союзник Юрия и противник Изяслава галицкий князь Володимирко Володаревич был богат и силен как никогда, а в далеком дивном Царьграде крепко держался за подлокотники своего престола, золотыми поющими птицами да рычащими зверями украшенного, венценосный покровитель Юрия греческий император Мануил. Зато постоянный союзник князя Изяслава, еще один дядя его, трусливый и бестолковый Вячеслав Владимирович, как раз помирился с братом Юрием, а зятья Изяславовы, польский король Болеслав Кудрявый и венгерский король Гейза, завязли в войнах на границах собственных государств и не могли прислать войска в помощь, не говоря уж о том, чтобы самим вмешаться в русскую усобицу.

Самое время теперь Юрию Владимировичу, недаром же прозванному Долгоруким, подтянуть ополчение из Суздальщины, вывести на твердые зимние дороги мощные киевские полки и, собрав всех остальных союзников, окружить беспокойного племянника-соперника в малом Владимире на Волыни, чтобы принудить Изяслава к сдаче и поступить с ним по воле своей – заточить в поруб, как обошелся тот сам с врагом своим двоюродным братом Игорем Ольговичем, впоследствии постриженным в монахи и убитым киевлянами, или ослепить, а то и умертвить, как уже замышляли в свое время брат убитого, новгород-северский князь Всеволод Ольгович, и двоюродные братья, черниговский князь Изяслав Давыдович и Владимир Давыдович.

Все нечаянно подслушанные ангелом мужики явно держали руку великого князя Изяслава Мстиславовича, а тот, что отделывался словцами-бессмыслицами, сильнее всех огорчился горькой участью, грозящей их любимцу, и завязал прихотливый матерный узел. Похвастал прелюбодеянием с покойной матерью князя Юрия, почтенной королевной Гитой Гаральдовной (что можно бы еще вытерпеть, хотя и то подумать: когда и где мог встретиться с нею этот косноязычный мужлан?), однако же похвалился таким же зазорным деянием и с Пречистой Богородицей, и с «архангелом Гавриилом» (да ну?!), и вовсе уж было непонятно, каких это он на закуску бодал «двенадцать боженят».

Ангела Пантелеймона эта фигура русского красноречия до того разозлила, что иней и изморозь на его тунике, мгновенно растопившись, дождем пролились вниз, на лету замерзли и уже сосульками зазвенели, разбиваясь о замерзшую тропинку. Прямо перед носом пролетели сосульки у девки, с пустым жбаном навострившейся было из избы в погреб за пивом. Раба, наверное. Тут же задрала она кверху свое широкое чернобровое лицо, но вряд ли сумела разглядеть белого ангела на белесом небе.

Впрочем, ангел сразу же набрал высоту и уже сверху присмотрелся ко красным, точно гусиные лапки, ногам девки, застывшей истуканом языческим. Нет, показалось ему. Обута, слава богу, а босая, так уж точно примерзла бы там. Впрочем, русичи всегда удивляли Пантелеймона, столетиями порхавшего над куда более теплыми краями, не только приспособленностью, но и прямой любовью к студеной своей зиме. Ждут не дождутся, будто малые дети, когда можно будет друг в дружку снежками побросать! Закутаются в меха, как звери, и притворяются, что сам черт (тьфу!) им не брат. Нарубят целые горы дров, обставят поленницами избы и варят пива и меды к святкам, чтобы молодым колядовать, а пожилым пьянствовать себе всласть в дымных горницах. А румяные их девки и молодицы именно на морозе, неизвестно почему, и расцветают. Выволокут на двор свои корыта с мокрым бельем и давай рубахи на веревках развешивать, а те сразу же леденеют и звенят на ветру, как стяги войска Деда Мороза.

Ангел Пантелеймон сделал над двором неторопливый круг, дождался, сам не зная зачем, пока девка снова не пробежала тропинкой, на сей раз с полным жбаном. Он помедлил еще немного, ожидая теперь, не подлетит ли страшноватый ангел-истребитель, смуглый и сумрачный архангел Михаил, чтобы отнять душу у зарвавшегося сквернослова. Ангел поправил на шее тороки: шелковые эти ленточки на морозе приняли совершенно возмутительный вид. Будто обмусолены! Неплохо будет, если архангел, хоть и невелико начальство, увидит, что он, Пантелеймон, невзирая на отвратительные погодные условия и пренебрегая угрозой пагубного обледенения крыльев, усердно исполняет свои обязанности. Архангел Михаил так и не появился. Либо провинившийся мужик оказался слишком мелкой сошкой, недостойной форменного наказания, либо и без того нынешними святками суждено ему, блаженно-пьяному и с переполненным мочевым пузырем, замерзнуть в снегу. Ангелу Пантелеймону больше понравилось первое объяснение.

Ибо нет и не может быть равенства между земными людьми, и глупы еретики, когда его требуют. Плохо они, еретики, Библию читали, хоть ею клянутся. Ибо какое может быть равенство между смертными, когда даже в среде бессмертных вышних сил оно невозможно? Уж если ты сотворен серафимом, то предстоишь перед Господом выше херувима, а уж если рядовым ангелом, так ниже архангела. Точно так же совершенно справедливо, что за людьми, названными по твоему, ангельскому, имени, разный присмотр бывает, и разные доли твоего благосклонного внимания им уделяются. Одно царю, иное псарю. Сильным мира сего еще и потому большая доля ангельского благоволения необходима, что от них зависят судьбы многих простых людей, здесь, на Руси, часто и некрещеных.

Вот и прошедшей ночью он посетил незримо обитель одного из Пантелеймонов-русичей, боярина великого князя Юрия Владимировича, мирским именем Жирослава Нажировича. Не спалось тому на чужой мягкой постели, в чужой теплой ложнице, в расписном тереме киевского боярина Петра Бориславовича, отступившего из города вместе с дружиной великого князя Изяслава. И не духота мешала Жирославу, не запахи чужого жилья и даже не громкие языческие песни киевского простонародья, оглашавшие глухую ночь в навечерие Рождества Христова, а думы о ненавистном ему князе Изяславе. Почему князь Юрий не пользуется благоприятным моментом, почему не пытается окончательно сокрушить соперника?

И правильно ведь рассуждал Жирослав, от него не отнимешь, когда убеждал своего князя, что этот подвиг навеки прославил бы его. Ведь нашлось бы на Руси немало народу, благословившего бы за такой поступок Юрия Долгорукого. И не только галичане совокупно, со своим князем во главе, восплескали бы в ладони, прознав об Изяславовом унижении и смерти, но и жители городов Черниговщины и Новгород-Северщины, многократно ограбленные войсками Изяслава и киевским ополчением, а с особенным удовольствием – русичи, поселившиеся на берегах Волги под защитой суздальских князей и молодецки разоренные и плененные дружинниками храбреца Изяслава во время его похода на дядю Юрия.

И откидывал тучный Жирослав соболиное одеяло, засовывал ковш в приготовленную загодя рабою братину с квасом, долго пил, причмокивая и шумно втягивая жидкость и тем донельзя раздражая ангела своего Пантелеймона, невидимо прикорнувшего в красном углу под тусклой лампадкой. Уж если не может смертный обойтись без насыщения едой и питьем, почему ему не научиться хорошим манерам? Вспомнить хотя бы, как изящно вечнопамятный великомученик Пантелеймон дожевывал свою сушеную саранчу, акриду, когда в его триклиний уже врывались преторианцы, посланные нечестивым императором Максимианом, и не забыл ведь окунуть пальцы в чашу с благовонной водой перед тем, как скрутили ему руки за спиной. Восемь столетий пролетело, а до сих пор эта картина стоит перед глазами!

Жирослав, успевший тем временем снова улечься на тисовую кровать, крякнул и замычал. С трудом отвлекся ангел Пантелеймон от зрелища пристойно сомкнутых тонких губ священномученика, мерно и неторопливо движущихся на гладковыбритом бледном лице, сосредоточился и уразумел, что боярин сейчас втихомолку осуждает своего князя. Дескать, окажись Изяслав на его месте, уж тот решился бы и с одной своей дружиной на молниеносный, дабы опередить лазутчиков и самое молву, набег. Однако что толку пенять на Господа, который не дал князю Юрию воинского таланта? Только один способ побеждать и знает этот поздний сын знаменитого полководца – выталкивая противника огромным скопищем войск, своих и союзных.

Однако зимой трудно, а то и невозможно было поднять в поход его главную ударную силу, союзных диких половцев, которым нечем было бы кормить коней. Киевские полки вообще не желали воевать под началом чужого, суздальского князя, а черные клобуки, тюркская гвардия великих киевских князей, державшая городки в Поросье, именно этому киевскому князю, Юрию Владимировичу, так пока и не подчинились. Наивное лукавство степных выходцев не могло скрыть их любовь к Изяславу Мстиславовичу – и разве не точно такое же предпочтение своего, пусть и не самого сильного и богатого князя чужому, как раз и сильному, и богатому, однако не раз уже приводившему с собою на Русскую землю половцев, сквозило в непроницаемых, иногда искривленных принужденной улыбкой лицах киевлян? Лица те не успевал рассмотреть великий князь, когда склонялись киевляне перед ним в поклоне, узрев золотые великоняжеские сани во время переездов из дворца во дворец. А вот Жирослав ехал в свите, следом, и потому иной раз встречался взглядом с киевлянами, разгибавшимися после земного поклона. И вот что читал боярин в глазах этих столичных, разбитных, себе на уме, прохожих: «Что ты тут забыл, суздалец из-лесу-вылез? Мало нам было своеземельных грабителей и живоглотов?»

Воспоминание о жарко натопленной ложнице заставило ангела Пантелеймона вздрогнуть, словно и впрямь мог замерзнуть. Резво заработал он крыльями и, держась еле натоптанной в снегу линии земной дороги, пустился своею воздушной дорогой на Мичск, а там на Дорогобуж, имея в виду в конечном счете долететь до Владимира-Волынского. Конечно, можно было бы сократить путь, взяв напрямик через Чертов лес, да лучше по старинке перед ним повернуть в сторону, не зазеваться бы.

Ну, вот не нравился ангелу последнее время Изяслав, и все тут. Не в скверных обстоятельствах дело (попадал подопечный и в худшие), не нравилось ему, как стал выглядеть князь, огорчали посещающие теперь великого князя злые мысли.

Глава 1

Приезд старинного приятеля

Почему столь сладостные чувства испытывает человек, наблюдая, как сокол, малая, но смертоносная птица, камнем падает с высоты на несчастного зайца, при удаче перебивая ему спинной хребет твердыми, как железо, когтями? Уж не потому ли, что чувствует себя в безопасности, зная, что это не на него самого охотится беспощадный враг, которому и небо подвластно?

Хотен хмыкнул: горькая эта мысль не испортила ему удовольствия от соколиной охоты. Глядя, как Анчутка медленно, проламывая сапогами твердый наст, подбирается к соколу, примерившемуся уже терзать добычу, Хотен подумал, что не верит в предчувствия. Во всяком случае, никаких скверных предчувствий не испытывал он тогда, три года назад, перед тем, как был злодейски подколот в собственном дворе. Хреново было доброму молодцу перед тем, как напоролся на воровской нож, ох как хреново, но и в голову ему тогда не могло прийти, и без того словно из-за угла мешком ударенному, что в добавку к любовному несчастью (ну и стыдобушка, до сих пор неловко вспомнить…) ему еще и кинжал под ребра воткнут.

И сегодня, в стылое это предвечерье, на любимой своей охоте, он не испытал никаких предчувствий, ни плохих, ни хороших. Правда, впоследствии Хотену довелось, вспоминая тот вечер, пару раз и задуматься, уж не означали ли сами по себе раздумья о предчувствиях (верит там он в них или не верит), что был ему все же свыше предсказан скорый поворот в судьбе.

А судьба его после выздоровления складывалась вполне благополучно, хотя, быть может, и скучновато. Тогда, три года тому назад, Хотена, сознание потерявшего и в луже крови, обнаружил слуга его, холоп Анчутка. Верный Яхонт убежал от убийцы и чудом каким-то наткнулся в ночном Подоле на Анчутку. Тот, возвратившись после разведки у своего бывшего хозяина, купца Саида, на Новый двор, все еще в кольчуге, которую получил от Хотена вместе с заданием, встревожился, понятно, не найдя Хотена на условленном месте, и поскакал его искать. Не растерявшись, слуга-персиянин наскоро перевязал раненого и отвез его к волхву Твориле, которому вместе с помощником его Говоруном и удалось выходить незадачливого сыщика… С постели Хотен встал совсем другим человеком – вот только вопрос, лучшим ли?

Если и раньше был киевский сыщик не бог весть каким благодетелем человечества, блюл, как мог, свою выгоду, однако при том и совесть пытался не потерять, то с ложа болезни поднялся убежденным и законченным себялюбцем. Увы, новые обстоятельства могли только утвердить его в таком настрое. Правда, вор-убийца не нашел в роковую ночь заветную шкатулку с наградой хана Бельдюза за возвращенного арабского коня, да и роскошный наряд, подаренный в свое время князем Изяславом, Анчутке удалось отстирать от крови. Все остальное было из рук вон как худо. Должность походного мечника уплыла от него во время болезни, равно как и расположение великого князя Изяслава, сыск по делу об убийстве князя Игоря Ольговича заглох сам собою, а рассказ об этом преступлении, обеляющий великого князя, хитроумный боярин Петр Бориславович вписал в свою летопись, обойдясь и без подсказок Хотена. Да и что мог он тогда подсказать, валяясь колодой на перине, набитой лекарственными травами?

А поднявшись с той целебной перины и щедро наградив за лечение волхва Творилу, Хотен словно бы забыл, что в горячке выздоровления собирался отпустить на волю верного Анчутку безденежно, и тот остался до времени в холопах. Пересчитав и оценив серебро, оставшееся в шкатулке, славный сыщик пробурчал: «Пора козу на торг вести». Махнул рукой и послал Анчутку за свахой. Настала пора продать свою свободу, а взамен прикупить непродажной женской ласки и домашнего уюта.

Однако Хотен не был бы Хотеном, если бы не попытался и тут схитрить, оставив за собою хоть тень холостяцкой свободы. Отбыл все свадебные обряды и под венцом в церкви постоял, однако как ни уговаривал его тесть, богатый купец Корыто, поставляющий лес на все киевские постройки, так и не согласился обвести вдобавок невесту вокруг куста, подтвердив церковный обряд бракосочетания еще и старинным, прадедовским.

Так или иначе, но сделка состоялась, и вот теперь Хотен владел немалой собственностью – полученной в приданое усадьбой под Киевом, на левом берегу извилистой Лыбеди. Враги с этой стороны к Киеву на его памяти не подступали, а в случае чего недалеко было и до моста, а там и до Золотых ворот. Сразу за усадьбой начинались лесные дебри, кормиться можно было бы одной охотой и рыбной ловлей. А воздух какой чистый, лесной! Для ребенка (а имелся уже и наследник, двухлетний Бажен, в святом крещении Феодор) места нет здоровее…

– Эй, хозяин! Так вабить?

– Будто сам не видишь? – очнувшись, завопил Хотен. – Давай ему!

Сокол уже вовсю терзал свою добычу: распробовал, небось, вкус крови. Перс Анчутка ловко подменил зайца вабилом, и птица, нимало не поколебавшись, отвлеклась от здоровенного длинноухого и, заклекотав, вцепилась в жалкий кусочек мяса, привязанный между двумя сшитыми крыльями куропатки. «А будто мы, мужи, лучше? – усмехнулся Хотен. – Только помани нас чем новеньким, все бросим, что в руках уже имеем, помчимся сломя голову».

Продолжая присматривать за соколом, крылья уже сложившим и, судя по всему, постепенно успокаивающимся после охотничьих восторгов, Анчутка сделал два быстрых шага и, не глядя, протянул хозяину зайца. Хотен кивнул, сунул варежки за пазуху и принялся непослушными на морозе руками обвязывать задние ноги косого передней правой торокой. Левая передняя торока уж занята. Перед кем хвалиться замыслил? Кому там, дома, до их добычи дело? Супружнице его Любаве заяц – только лишняя докука, готовь еще его для охотников. Точнее если, не готовить ей придется, а распоряжаться: жарить будет, дело ясное, холоп. Хмырь будет жарить, а сперва отмачивать в уксусной воде. Баженко – вот кто бы зайцам порадовался! Да малый сейчас наверняка уже спит, сладко детям спится в такой мороз. Ведь ребенок может спать долго, сколько захочется ему: у малыша впереди вся жизнь, и не жаль ему убитого на сон времени…

– Готово, хозяин.

Хотен оглядел Анчутку с головы до ног и улыбнулся ему. Верхом на смирной кляче, в лисьем малахае, напялив на себя три нагольных полушубка, персиянин походил сейчас не то на кочан капусты («Сорок одежек и все без застежек»), не то на снежную бабу с соколом на руке. Может быть, и не стоило его, пришельца из стран полуденных, вытаскивать на охоту в такой мороз? Тогда пришлось бы самому возиться с соколом или учить всей премудрости холопа Хмыря, молодого парня из посада, а он никакого любопытства к соколиной охоте пока не проявлял. Хотен заставил Яхонта погарцевать на месте, чтобы размял ноги старик, а потом пустил его рысью. Умный Яхонт, запрядав заиндевелыми ушами, сам принялся принимать влево, направляясь к родной конюшне.

Длинные тени от всадников из голубых обратились синими, а там и почернели, готовые уже раствориться в вечерней полутьме, когда открылась перед ними усадьба и над ней – мирные дымы, темные на закатном небе. Однако и лишнее нечто там обнаружилось: черная гусеница шевелилась перед воротами, а если присмотреться – кучка конных, копьями ощетинившаяся. Хотен помянул черта и натянул поводья. Анчутка тут же оказался рядом.

– Запамятовал я, Анчутка, – выговорил Хотен, присматриваясь, – с тобою ли лук?

– Это Радко, – успокоил его зоркий холоп. – И голос его, Радков.

Теперь уже и Хотену почудилось, что он узнал рык старого приятеля, децкого князя Изяслава Мстиславовича. Радко костерил Хмыря за то, что не отпирает ворота. Холоп поступал правильно, но и децкого можно понять: ему с его десятком лучше бы схорониться за забором, пусть местность сейчас и безлюдна.

Ударил Хотен коленями в бока верного Яхонта, и тот, молодецки заржав, пустился к усадьбе. На полдороге встретил их Радко, выехавший навстречу.

– Здорово, друг Хотен, – пророкотал Радко. Не понять, то ли поседел он как лунь, то ли вконец заиндевел. – Прикажи своему холопу, чтобы впустил. Не ровен час…

– Да, да… – и Хотен прокричал Хмырю, срывая на морозе голос, чтобы отворял ворота, и засипел. – Здравствуй, старый друже…

Не сходя с коней, приятели обнялись, обдавая друг друга клубами пара, и трижды поцеловались. Во двор въехали вместе. Хотен отдал распоряжения Хмырю и Анчутке, показал дружинникам, где конюшня и сенник, спешился и лично проверил, заперты ли снова ворота.

Тут на крыльце явилась Любава в лучшей своей шубке и, как это ни удивительно, нарумяненная.

– Что тут за гвалт, муженек? – пропела. – Разбойники напали? Ребеночка разбудите…

– Вот и иди к Баженке, присмотри за малым, – прикрикнул Хотен и повернулся к ней спиною. – Не бабьего ума дело.

Бухнула дверь, а Радко разразился хриплым смехом:

– Держишь, значит, женку в ежовых рукавицах? Ну, молодцом, Хотенко…

О деле, а оно действительно оказалось не бабьего ума – здесь Хотен как в воду глядел – старый децкий заговорил только тогда, когда кони были устроены в конюшне и напоены подогретой водой, накормленные дружинники храпели уже в жарко натопленной горнице, а гость и хозяин уединились в светелке Хотена, с собою имея по кружке пива и закуску на блюде. Хотен принес также охапку лучин и горящую лучину. Эту вставил в светец.

Впрочем, сначала Радко огляделся и безразличным тоном осведомился:

– Один, я так понимаю, здесь спишь? Женка твоя нам не помешает ли?

– Один, один – дом большой, покоев хватает. Я тебя здесь и спать уложу, а себе найду место. Давай, Радко, не томи, рассказывай!

Шумно отхлебнув из кружки, Радко скучно выговорил:

– Да не имеется особенно чего рассказывать. Дела у нас неважнецкие. То наступаем, то отступаем, а то и просто улепетываем… Что на моем киевском подворье делается, не ведаешь ли?

– И не знаю я, друг ты мой Радко, где твое подворье, – сам удивляясь своему незнанию, заявил Хотен, – ведь не довелось мне побывать дома у тебя.

– Да все дела, дела… Некогда было и друга в гости пригласить. А как здорово мы подготовились к отступлению тем летом, когда был убит Игорь Ольгович! Помнишь, когда весть пронеслась, что князь наш Изяслав захвачен в полон? Возы увязаны, на возах лучшее добро, жена и детишки готовы к поездке. А когда пришлось нам уступить Киев суздальскому пришлецу, я как раз ездил с послом к половцам в степь. Князь Изяслав собрал семью, да и поехал себе в свой Владимир, а с моего подворья челядь разбежалась. Жена моя с дочерьми кое-как запрягли хромую клячонку (остаток коней моих соседи-кивляне увели) и, в чем были, выехали из города, а Юрий стоял уже под Михайловским монастырем. Когда мы прошлой осенью выгнали Юрия из Киева (жаль, на неделю только!), я отпросился у князя разобраться, что у меня во дворе делается…

«И чтобы мне о том рассказать, ты в такой мороз, голодных волков и неприятельских разъездов не испугавшись, проскакал сотни верст? Да ни за что не поверю!» – подумал Хотен, у которого глаза уже слипались после зимней охоты. А вслух протянул:

– Да уж, у хозяина по своему добру завсегда сердце щемит…

– Что ж, теперь и ты сие понимаешь, – Радко вздохнул так, что не знающий его мог бы подумать, что свой двор для этого рубаки дороже всех сокровищ сказочной Индии. – Видать, Хотенушка, кончилось твое веселое время, когда тебе все было трын-трава. Я тут осмотрелся немного: добрая у тебя усадьба, и хозяйская рука видна. А тогда мне доброхоты уже донесли, что двор мой забрал Юрьев тысяцкий Судислав, чтоб его подняло – да об землю! Сам, мол, там не живет, токмо конюшней пользуется, а в тереме моем поселил конюхов. Я, грешным делом, думал, что в отместку прихвачу на конюшне Судиславовых коней – где там! Пусто в конюшне, один навоз. И конюхи сбежали, только их прогнившие кожухи в тереме воняют. Я меч в ножны, плеть в руку, и давай по ворам-соседям – а они уже все разбежались, только у Грузила в избе младенец брошенный орет. Вот ведь народ: лошадей и скот свой отогнали, а младенчика забыли! Я взбеленился и готов был уже их дворы зажечь, да жаль мне стало города Киева. Ветер дул такой, восточный – как раз вся Гора и выгорела бы. Пожалел.

– Да, недолго вы тогда в Киеве-то попировали…

– А отступать пришлось так просто смешно. Как раз ко князю Изяславу из Вышгорода его дядя приехал, придурковатый (прости, Господи!) князь Вячеслав Владимирович, и засел на Ярославовом дворище. Понятно, что власть делить. А тут и Изяслав с нами прискакал в Киев: пришлось убегать нам от Володимирки Галицкого, потому что киевские полки побоялись его большого войска и ушли в Киев. Сели князья во дворце на верху обедать, а для нас, дружинников, столы накрыты рядом, в гриднице. Слышим, музыканты смешались и вовсе замолчали, а князь Вячеслав кричит: «Господи, помилуй!» Я меч выхватил – и туда. Смотрю, а там все из-за стола вскочили и уставились на Днепр. И я к окошку, еле протиснулся. Днепр аж зачернелся весь: одни насады и челноки пустыми на тот берег гребут, а другие, набитые гридьбой, словно печь пирогами, уже к нам плывут. Ясное дело, киевляне переправу устроили для Юрия, который Долгорукий, а он свое войско переправляет. Вячеслав побледнел весь, трясется, выкрикивает: «Поедем, поедем! Не наш теперь час!»

– Никак этот престарелый Мономахович не угомонится, – заявил Хотен. – Труслив, неудачлив, а все лезет на киевский золотой стол. Зачем твой князь со старинушкой водится, трудно мне понять…

– А затем, – важно пояснил децкий, – что он старший из живых сыновей Владимира Мономаха и прав на киевский стол у него побольше, чем у прочих. Главное же, дружина у него добрая и тысяцкий, Воислав Мишинич, тямущий. Да… Перетрухал тогда, конечно, дедушка. А наш Изяслав вернулся к столу, отхлебнул из кубка, закусил икоркой, облизал ложку, положил ее на стол и говорит весело: «Да, дядя, этих гостей мы с тобой не приглашали. Доедим, допьем – да и по коням. Пора нам с тобою и уделы наши навестить». Потом приказал нам собраться на Дорогожичах, и в сумерках мы уже выступили. Гнались за нами два князька, Святослав Всеволодович с Борисом Юрьевичем, да не догнали. Для них же и лучше: уж очень злы мы были. А чего о славных киевлянах меж собою обносили по пути, я лучше не стану повторять.

– Киевляне не так уж виноваты, Радко. Их тоже попробуй понять. Наши и без того за любовь к твоему князю не раз заплатили своим добром, а кто – и своей жизнью или жизнью детей. Не нравится народу также, что он иноземцев на Русь приводит.

– Изяслав только венгров и поляков приводит, христиан, а войско берет у королей, зятьев своих. Какое же может быть сравнение с твоим Юрием, тот ордами науськивает на Русь язычников-степняков!

– Как станут народ грабить, не увидишь и ты меж ними большой разницы, – отмахнулся Хотен. И вдруг вытаращился на раскрасневшегося гостя. – И вот что я скажу тебе: если твой князь – это русский Александр Македонский, должен он своих врагов всегда побеждать! Ну?

– Чего – «ну»? – растерялся Радко.

– Ну, так отчего ж он, лихой твой князь Изяслав, побеждать перестал?

Радко насупился. Не глядя на Хотена, выговорил трудно:

– А полегче чего ты спросить не можешь? По моему же разумению, простого рубаки, полоса такая пошла. Богиня языческая Хвортуна, о ней ты же сам мне рассказывал, повернулась к нам толстой своей задницей. А мы еще свое возьмем…

– Ну?

– Какое тебе снова «ну»? – засопел Радко.

– Ну, так чего твоему князю на сей раз от меня нужно? Говори, наконец, не томи!

– А… Давно хотел сказать, да ты мне слово не даешь вставить. Требует великий князь наш тебя к себе. Велел, чтобы ты сразу же выехал, однако я решил до утра погодить: кони наши замучились.

На этот раз Хотен вытаращился так, что и сам это ощутил. Тут же прищурился, чувствуя себя скоморох скоморохом. Мужское ли дело – заботиться о том, как выглядишь со стороны? Тем более, услышав такой приказ от князя Изяслава… Тут же головой работать надо, головой!

– Послушай, Радко, – осторожно выговорил Хотен. – Как ты полагаешь, неужели он до сих пор числит меня у себя на службе, твой князь Изяслав Мстиславович?

– Великий князь, не забывай… Я думал об этом в дороге, – быстро ответил децкий. Подняв кудлатую голову, он встретился взглядом с глазами Хотена и не отвел в сторону свои. – В дороге, знаешь ли, о многом думается… Ты не числишься у великого князя Изяслава на службе, Хотенко. Иначе тебе пришлось бы рубиться вместе с нами, боярами Изяславовыми, под Луцком, под Переяславлем, над Супоем… Да все мелкие стычки и не припомнишь… Вот, а этой осенью бросать свою усадьбу и, жену с ребенком посадив на заводного коня, отступать вместе с нами на Волынь…

– И то хлеб, хоть не числюсь, – буркнул Хотен. – Отчего же тогда твой князь… великий князь мне приказывает?

– Так ты слова не даешь вставить, Хотенко! Великий князь Изяслав Мстиславович велел тебе передать… Да встань ты, выслушай, как положено. В кои-то веки я и сам вроде как в посольстве…

Хотен вскочил на ноги, расправил полы полушубка и обеими руками пригладил волосы. Что князь отправил к нему посла, было высокой, не по чину, честью. Тут и Радко поднялся со скамьи, немилосердно затрещав коленями, и выпятил живот.

– «От великого князя Изяслава бывшему мечнику моему Хотену Незамайковичу. Хочу тебя нанять как вольного хитреца. Разыщешь искомое – десятая доля твоя. Достанет тебе, чтобы в Киеве поставить каменную церковь. Однако поспеши». Вот так.

– Ответ дам утром. Ложись, друг мой Радко, отдыхай: тебе-то все едино спозаранку в обратный путь.

Децкий усмехнулся и заявил:

– В ответе твоем не сомневаюсь. А выехать нам надо до света, сам ведь ведаешь, почему.

Хотен и сам понимал, что уже согласен. Куда ему деться, когда большими деньжищами великий князь поманил? Теперь следовало позаботиться об усадьбе и о семье. Он допил свою кружку, снял со стены фонарь со слюдяными стенками, зажег в нем огарок от лучины, горевшей в светце. Хлопнул по железному плечу Радко, снова присосавшегося к кружке, и осторожно притворил за собой дверь.

В холопской каморке еще не ложились. Пахло пивом, хотя баклагу быстрый Анчутка успел уже, небось, убрать под скамью. Хотен покривился, однако решил не придираться. Подвинув плечом Хмыря, уселся на его лавку, пригасил фонарь.

– По делу лучину жжете, разговор есть.

– Прикажешь готовиться к поездке, хозяин? – поднял на него черные непроницаемые глаза персиянин.

– Ты остаешься, с собою беру вот его, Хмыря. Тебе бы ехать, Анчутка, да не хочу заморозить тебя, мужа кровей полуденных, в дороге, а тут мне нужен надежный человек, защитник моего сына, усадьбы и жены. Не знаю, надолго ли еду… Обещаю, однако: если найду здесь все в сохранности, отпущу тебя наконец.

– Твоя воля, хозяин, – наклонил Анчутка бритую голову.

– И в том еще моя воля, чтобы Хмырь этой ночью поспал, а ты собрал меня с Хмырем в дорогу. Мы забираем весь овес… Да, из коней мне Рыжка и Яхонта, а выеду на Рыжке. Хмырю подготовь Савраску, а заводного выбери ему из остальных, по твоему разумению, какой конь покрепче. Мне полный доспех почисть. Так, из оружия, как обычно в поездку, Хмырю – войлочный нагрудник и… и засапожник. Железа, видишь, ему поменьше: запас повезет. Мяса сушеного клади в сумы, не жалея, и не смотри, что пост на носу… Хвойке прикажи завтрак на всех приготовить, воды там для умывания, как положено. Разбуди меня, как на заутреню. Я в спальне у хозяйки.

– Хозяин, а не стар ли Яхонт для зимней дороги?

Хотен помолчал значительно: ставил раба на его место. Потом продолжил:

– Ты, Анчутка, конечно же, признал наших гостей? Так вот, забудь о них. За мной заезжал слуга боярина из Корачева, у него угнали коней из конюшни, просит меня разыскать. Я и согласился, понял?

– Понятно. Главное, чтобы в дороге на ворога не напоролись.

– А это уж, Анчутка, как… Что там еще?

За дверью – громкое хихиканье, переходящее в визг…

Хозяин и его холопы переглянулись. Хихикала-то, несомненно, горничная Хвойка, раба, приведенная с собою Любавой, супругою Хотена, неясно было только, кто же девку щекотал…

– Неужто приятель мой? – удивился Хотен. – Дружинники-то уже храпели… Поистине, седина в бороду, Велес в ребро!

– Девка наша там с одним перемигнулась, с белобрысым, – покраснев, заявил Хмырь. – То не боярин с нею, с Хвойкою.

– Ничего, коли в подоле принесет, будет нам в Дубках помощник, – пошутил Хотен. – И вот что, Анчутка. Бабам и от себя запрети болтать, а для верности не пускай их в город. Во всяком случае, пока суздалец в Киеве хозяйничает, пусть посидят в усадьбе. А надо будет чего прикупить или к батюшке моя жена попросится, не отпускай. Запри хозяйку в доме, а сам быстро съезди с Хвойкой. Не выбирай, где дешевле, а слетай на ближний рынок и мигом назад. Теперь допивайте – и за работу.

– Сделаем, хозяин, – поклонился Анчутка. И на него глядя, Хмырь.

– Вот что еще, – вспомнил вдруг хозяин. – Ты, Хмырь, приятеля моего чтобы называл боярином. Пусть он начальник небольшой, десяток в бой водит, да по уму и опыту – давно боярин. И в советах у великого князя сиживал.

Снова осторожно притворил дверь и с погашенным фонарем, под неясный шепот и шорох из горницы, ощупью, добрался до жениной спальни. Любава не заперлась изнутри – неужто поджидает супруга и повелителя? И не спит, хотя лучина в ставце почти уж догорела. Правый угол комнаты черен, пуст и беззвучен: стало быть, кроватка с Баженкой в повалуше у няньки.

– Явился, идол, не запылился! Опять, значится, понадобилась?

– Встань, поговорить надо!

Вот поднялась Любава с постели, выставила ему навстречу свое ненавистное и милое, раскрашенное, как у куклы, и пустое, как у куклы, лицо. Хотен выдохнул, досчитал до пяти и, уже совершенно беззлобно, в спокойных чувствах пребывая, мазнул легкой плюхой по щеке, и без того красной под румянами.

– За что, ирод! В чем я перед тобою виноватая? – взвыла.

– Не за что, а для чего поучил я тебя, законная моя супружница, – пояснил Хотен, скидывая шубу и сапоги. – Чтобы без меня тут не вспомнила девичью свою вольность и девичьи свои грешки, в коих остаешься передо мною виноватая. А я в Корачев еду коней боярских искать и, пока не возвращусь, из Дубков ни ногой. Ну, давай вались на свое место, что встала столбом!

Штаны хранили еще холод, забравшийся в ткань на морозе, поэтому Хотен стащил их тоже. Огляделся и, ощущая уже блудную нехватку воздуха в груди, накрыл штанами икону Богородицы Одигитрии, благословение милой женушке от тароватого ее батюшки.

Через урочное время, в волне женских плотных запахов откидываясь на свою половину постели, в очередной раз убедился Хотен, что бедноватые телесные радости дарит ему законный брак.

Глава 2

Зимняя дорога

Выехали, как и рассчитывали, еще в темноте, и только за Белгородом, когда уже совсем рассвело и стены города-крепости растаяли в белесой дымке, убедил себя Хотен, что едва ли кто станет связывать появление Радковой малой дружины под Киевом именно с его Дубками. Вот что его заботило, а об остальном пусть болит голова у старого децкого. Впрочем, Радко успел ему объяснить, что города Дорогобуж и Пересопницу, где засели дружины сыновей Юрия Долгорукого, они объедут, а ночевать будут, когда не в поле, то в деревнях и селах, у хозяев, известных тем, что за великого князя Изяслава Мстиславовича стоят или не враждебны ему. Разъездов вражеских Радко не боится. Твердо уверен, что отобьется, а наскакивать самому в надежде взять языка великий князь ему запретил.

– Потому что должен я твою голову сберечь, – пояснил. – Да и не верится мне, что сейчас, когда худо-бедно переговоры еще тянутся, станут суздальские или их союзники на нас волками бросаться.

– Послушай, Радко, а почему у тебя в дружине народ все больше новый? Где Синий Зуб? Где Порей?

– Синего Зуба осенью похоронили: перестреливались мы с половцами Долгорукого через речку, зазевался он – стрела и влетела прямо в рот. А Порея великий князь к себе поближе забрал.

Поначалу дорога показалась нетяжелой. Мороз сковал землю, снег не падал уже неделю, поэтому подковы коней не скользили по утоптанному и хрусткому насту. Ночлега в стылом поле и волков, злых по голодному времени волков, вот чего стоило опасаться в этом зимнем походе! Но об этом как раз и не вспоминали. Говорить на морозе было трудно, сразу текло из носа, и в дыхании появлялись недужные хрипы. Хотен и Радко просто ехали рядом, молчали, иногда обмениваясь взглядом или скупым словцом. Радко, тот время от времени выставлял вперед правое ухо, которым лучше слышал. Видно, чудился ему крик совы – впереди ехал дозорный, обязанный при виде врага, и даже если стрелой его из засады ударят или вражеский аркан его с коня сдернет, дважды проухать совою.

За первый дневной переход люди и кони словно бы не успели растерять тепла, запасенного в Хотеновой усадьбе. Стан разбили на лесной поляне почти сразу же, как переехали замерзший Здвижень, разожгли два костра, растопили снег в котле, сварили кашу, уже в полудреме похлебали и прокемарили до света у ярких, но греющих только лучами огней. А на рассвете, пока Хмырь под рычанье Радко вместе с отроками забрасывал снегом догорающие головни, пока скупо поили коней, пока седлали, Хотен, разминая затекшие на ночевке ноги, протопал глубже в темнеющий под снежными шапками сосновый лес и прикинул, не стоит ли умыться, хотя и снегом. В первый и в последний раз за всю поездку посетила его такая задумка: трижды прав оказался покойный отец, наставляя, что неумытому на морозе теплее.

Вторую ночь провели в душной избе на окраине Мичска, покотом на земляном полу, засыпанном полуистлевшей соломой. Теперь запасенное тепло покинуло Хотена, едва отряд выехал за частокол, только ноги грел своими крутыми боками глуповатый по конской своей двухлетней молодости, но сильный и выносливый Рыжок. Впрочем, сыщик сразу позабыл о настоятельном своем желании постучать зубами, когда увидел, что Радко, оглядевшись, уводит отряд с протоптанной дороги, круто принимая вправо. Перемучившись с полчаса по целине, кони, фыркая, спускались уже на заснеженный лед реки, когда Хотен сумел догнать децкого.

– Радко, что за новости?

– А я, выходит, забыл тебя предупредить? – усмехнулся в заиндевевшую бороду Радко. – Мы не пойдем на Ушеск, а поднимемся по льду Тетерева до Колодяжного, а оттоль уже битой дорогой на Острог.

– Через Чертов лес? – ахнул Хотен.

– А хоть бы и через Ведьмины дебри, храбрый друже мой. Я предпочел бы встретиться с парочкой кикимор или с лесным дедушкой, чем с полусотней дружинников Олега Теребовльского. Он ведь ездит у стремени врага нашего Володимирки Галицкого. А лед намерз толстый.

Крыть было нечем. Кони боевые, подкованные, а лед на реке покрыт достаточным слоем затвердевшего снега, чтобы не ломать им ноги.

Чертов лес нависал над руслом реки вековыми соснами, проплывал мимо – порою грозен на вид, однако по-зимнему тих. Только сучья трещали, да порой вдалеке выли волки. Леших Хотен не боялся, потому что знал, что зимой они засыпают, как медведи, в своих логовах, устеленных лапником, в здоровом сосновом духу. А кикиморы – да пристало ли мужчине бояться каких-то баб, хотя и кикимор?

Ближе к обеду (вот только это у людей обед, а в скором походе разве что сухарем похрустишь) явились справа, на высоком берегу Тетерева, над вершинами сосен, белые дымы, уходящие прямо в небо.

– Там Городенск, – показал Радко, – одно название, что город – так, острог полуразвалившийся. И летом, и зимой до него добраться только по реке возможно: вокруг леса непроезжие и непроходимые.

– Кто там сидит? – выпустил изо рта клуб пара Хотен и сам себе удивился: не все ли ему равно, кто княжит в этом медвежьем углу.

– Князь Володарь Владимирович, тоже одно название, что князь. Седьмая вода на киселе Долгорукому, внучатый племянник. О нем доносили, что как засел здесь по осени, так с той поры и пьянствует.

– Да уж, расплодились Рюриковичи, скоро Русь и прокормить их всех не сможет. Мой покойный отец духовный Феоктист говаривал…

– А я посоветоваться с тобою хотел, – перебил его Радко. – Можно просто миновать Городенск в доспехах, а можно попробовать обойти. Есть там заросшая просека. Сами оборвемся, исцарапаемся, а не повезет – одного-двух коней потеряем. И еще полдня пути прибавится.

– И какой путь ты выбрал на днях, когда за мной ехал?

– Мы проскакали по реке мимо Городенска, держась противоположного берега. И ничего, Бог миловал. Одначе тогда дымы над городом не такие густые поднимались. Что посоветуешь?

– Я бы не стал продираться просекой, Радко. Однако тебе виднее.

– Добро, зови холопа, пусть тебя в доспех облачает. Большой опасности нету. Мы удачно подъедем, к полудню. А чем в полдень заняты на Руси добрые люди?

– Спят, Радко, в полдень добрые люди и говорят, что сам Бог так велел. Не спит только тот добрый человек, которого, за шиворот взявши, везет другой добрый человек вражескими владениями, да еще в трескучий мороз к грозному своему князю на беседу.

Радко захохотал, окутавшись клубами пара, остановил отряд и спешился. Дружинники, вполголоса матерясь, когда попадали голой рукою на железо, принялись завязывать один на другом задубевшие на морозе тесемки.

Хмырь, громко шмыгая носом, подвел нагруженного доспехом Яхонта. Комонь показался хозяину явно похудевшим – и слишком уж грустным, ежели во внимание принять, что Хотен доселе берег его, гоняя только как заводного. Впрочем, сейчас трудно прочесть что-либо на покрытой инеем лошадиной морде. Однако сухарь свой сжевал старичок Яхонт скорее так даже весело и, как встарь, ткнулся, благодаря, теплыми губами в щеку хозяину.

Кольчуга сразу принялась холодить спину, наколенники – ноги. Шлем Хотен решил везти в руках, чтобы надеть в случае прямой опасности. Радко поставил Хотена во главе отряда, объяснив, что это самое безопасное место: если в остроге вражеские дружинники, они, пока Хотен проезжать будет, еще и не проснутся. Сыщик не возражал. Он давно уже пребывал в уверенности, что после двух тяжелых ранений человеку только и остается, что отсиживаться в кустах.

Шагом – Хотен, левой рукой шлем на колене придерживая; копейщики, копья уперев в проушины правых стремян; лучники, стрелы наложив на луки, Радко, руку утвердив на головке меча, а Хмырь с засапожником в сапоге так и вовсе дурак дураком – подкрались к излучине, за которой, как сказал Радко, уже и пресловутый Городенск.

– Хмырь! – позвал сипло Хотен. – Встань рядом со мною, слева, да так за мной и хоронись.

– Хотя и нестройно, да здоровее, – одобрил Радко и гаркнул: – Дружина… Рысью!

Вот и Городенск – правду сказал Радко, что слова доброго не стоит. Однако столбы дыма тянутся из всех волоковых окошек, и торчит над стеною острога скособоченная бревенчатая башня, а на верхушке ее мечется лучник, весь в мехах и с трубой.

Раздались за спиною сиплые, мекающие какие-то звуки, и Хотен невольно пожалел трубача, у которого губы, небось, уже приклеились к мерзлой меди. Через несколько томительных мгновений стукнуло-грюкнуло позади, и донеслось:

– Эй! Держи… грамотку! От нашего… князя… вашему князю!

Обернулся Хотен – и увидел, как стрела втыкается в снег, сажен десять до Радко не долетев, а в саженях двух в стороне. Тут стало ему совсем нелюбопытно, кто ее запустил, давешний лучник-трубач или какой другой городенский насельник.

Звякнули кольца поводьев рядом, гиканье, улюлюканье, конская возня, глухие удары копыт – это Хмырь поскакал, не боясь своей саврасой лошаденке ноги поломать, молодецки свесился с седла, выхватил из наста стрелу, завернул широкий полукруг по льду Тетерева, чуть не грохнулся вместе с Савраской, однако справился и помчался назад к дружине. Шапку, правда, при сем подвиге с головы сронил, так что пришлось парню спешиваться и поднимать. Стрелу отдал Хмырь децкому уже без всякой лихости.

Смотрел на эту возню Хотен, и пришло вдруг ему в голову, что если для него, человека пожившего, зимняя эта поездка – в лучшем случае лишняя, да еще и опасная докука, а в худшем – просто тяжела и неприятна, то для юного Хмыря она – замечательное приключение, счастливая возможность вырваться из нудного круга повседневных усадебных работ…

– Дружина… Рысью!

Отвязать доспехи Радко дозволил только через час, когда перестал тревожиться о погоне. Упрятали уже лишнее железо в переметные сумы и дружно ежились, провожая упущенное при переодевании тепло, когда Радко вспомнил о грамоте городенского князя. Вынул стрелу из переметной сумы и сунул Хотену:

– Прочитай, друже! А то у меня глаза…

Присмотрелся Хотен, а на стреле у оперенья берестяная трубочка ремешком примотана, крякнул и подозвал Хмыря. Пока тот, скинув рукавицы и за пояс их заткнув, орудовал ножичком и сматывал со стрелы бересту, спросил Хотен тихонько:

– Вроде князю твоему послано, а, Радко? Стоит ли любопытствовать нам?

– Не бойся, друже! Они ж и не знали, кто у нас князь… Читай! Вот только в сторонку от ребят отъедем…

Ухитрился Хотен, рукавиц-мохнаток своих не снимая, ухватить распрямленную Хмырем грамоту за края. Встал, чтобы солнце выдавленные буквы удобно осветило, принялся читать вполголоса. Читая, удивлялся написанному. Прочитавши же, плюнул и проследил за плевком. Тот не на лету замерз, а на снегу уже. Потеплело, значит.

– Да уж, – буркнул Радко. – Матерная брань только одна, и ведь даже не смешно.

– Стоило ли мучиться, грамоте учась, чтобы писать такую грязь? – удивился Хотен.

– Я ж говорил, пьяный человек. Сидит в мурье среди снегов, всех баб в городке познал, как облупленных, от них да от пива князька уже тошнит, морды дружинников своих видеть не может. Вот и задирает проезжих, желает остроумие свое показать…

– Отдашь ли сие князю Изяславу Мстиславовичу?

– Не стану я, – прогудел Радко. – Родичи они все, наши князья. Сегодня поссорятся, а завтра помирятся – и тогда ты же у них виноват окажешься, что ссорил. Да и нет там имени нашего великого князя Изяслава Мстиславовича.

Хотен хотел уже бросить грамотку Рыжку под копыта, да Радко ловко выхватил ее:

– Увидишь, пригодится еще дурная писанина – костер растапливать!

Смекнул Хотен время до сумерек, зябко передернул плечами.

– Вот увидишь, друже, – хлопнул его по плечу Радко, – сегодня будем ночевать в настоящем тепле, как дома.

И рассказал, что есть у них тут, в Черном лесу, тайная стоянка, а там еще с прошлого ночлега все устроено, только бересту поджечь. Принялся было и о самом устройстве теплого ночлега рассказывать, да из отрывистых его речей Хотен мало что понял. Будто бы вырыта на поляне «нудья» – прямоугольная яма размером в две клети, над нею по краям бревна коробом, они-то и горят через всю ночь.

Однако с ночлегом заладилось не сразу. В сумерках уже, когда поднялись на правый берег и выехали на почти незаметную тропу, невдалеке, как понимал Хотен, от заветной поляны, впереди в лесу дважды проухала сова. Радко остановил дружину, кони сгрудились на узкой тропе, прижимаясь друг к другу. Подъехал дозорный, рассказал, что сперва учуял запах дыма, и тут же мелькнул за стволами сосен отблеск пламени.

– Гости у нас на стоянке, – прогудел Радко. – Вот незадача! Хорошо хоть печку для нас растопили! Марко и Гвоздь, разведайте по-тихому, а удастся, так и сторожа сюда притащите.

Уже совсем стемнело, когда дружинники вернулись.

– Где сторож? – вопросил Радко грозно, хотя и вполголоса.

Разведчики переглянулись. Марко толкнул локтем Гвоздя, тот ответил:

– Да у костра сидит, боярин. У того огнища особливого, на нем кашу разбойники варили.

– Откуда же вам ведомо тогда, что разбойники?

– А сторож мертвый сидит, мы же его и посадили, как помер в кустах. Он вокруг костра ходил, подобраться нельзя было. Да только по платью и по оружию его понятно было, что разбойник, я и ударил его бережно стрелой. А в кустах сторож поведал, что в теплой яме их еще шестеро и что они убили на дороге купца и двух его слуг, а добро поделили. Сами пешие. Мед купца выпили и спят. Потом помер тот сторож.

Децкий крякнул и призадумался. Распорядился же так:

– Ты, Хотен, останься с парубком своим, побудьте у нас коноводами. Вы же, ребята, спешивайтесь, доспехов не надевайте. Достаточно и того оружия, что на вас, а то и засапожников. Вот пута, те приготовьте. Пошли!

Зажатые внутри табуна, хоть и были лошади заседланы или под вьюками, коноводы успели даже немного согреться, пока за ними не прибежал дружинник, лица которого в темноте Хотену не удалось разглядеть. Вместе они перегнали табун на поляну, где горело два костра – один обыкновенный, а второй над прямоугольной ямой. Радко позвал Хотена из ямы, куда вели ступеньки, вырубленные в мерзлой земле в одном из углов.

– Ну, что я тебе говорил? Ведь и вправду теплынь, а? – возгласил децкий, возлегавший в расстегнутом кафтане на своей шубе и еще на каких-то мехах.

– Да уж, – согласился Хотен, потянув носом. Несло свежей кровью и духом грязных, с лета не мывшихся людей. – Теплынь. А где пленники?

– Я приказал бросить их, связанных, на краю поляны, вместе с убитыми товарищами. Буде какой к утру не замерзнет, его и станем судить. Эй, не спи, Хотенушко, подожди кашу! Эк тебя сморило…

Проснулся Хотен перед самым светом, и не так от прохлады, хотя бревна над ямой уже дотлевали, как от звяканья котла: последний ночной дозорный и разбуженный им повар готовили уже завтрак.

Прошелся в лес, навестил лошадей, а уж тогда вспомнил сыщик и о пленниках. Те лежали в снегу кучей, и все, кроме одного, давно задубели. Живой был в драном полушубке, на который никто не покусился, на ногах лапти, а жили на белом его лице только глаза, уставились на подошедшего. Крякнув, ухватился сыщик за конец веревки, подтащил пленного к костру. Из ямы слышались уже шутливые перекоры дружинников и хохот Радко.

Уже готовые к походу, на конях, Хотен на своем месте в строю, а Радко с ним рядом, вспомнили приятели о пленнике. Нашли дружинника, его обыскивавшего. Оказалось, что имел за пазухой только две гирьки, явно из добра убитого купца.

– Тебя как зовут, злодей? – спросил небрежно Радко.

– Терпилой, боярин, – пробурчал пленник, усилием воли прекратив выбивать зубами дробь.

– Шутки шутишь? – нехорошо усмехнулся децкий.

– Кто шайку водил? – встрял в разговор Хотен и тут же добавил: – А как звали убитого купца? Надо ж панихиду заказать, боярин.

– Мосейка верховодил, – с запинкой ответил пленник. – А у купца не догадались ребята имя спросить.

– Вот что, боярин, – заявил тут Хотен. – Надо его отпускать. Везти парня на суд ко князю нам не с руки, да и к какому князю везти в нынешней сумятице? Кончать его сейчас, утром, не по закону будет – и не по-людски. Пусть идет.

– Ты у нас законник, друже, тебе и решать, – ухмыльнулся децкий. – А ты слышал, лапотник? Мотай! Попадешься еще раз, тогда не жалуйся.

Разбойник, однако, остался на месте. Спросил у сыщика:

– Скажи свое имя, боярин. Чтобы знать мне, за кого богов молить.

Радко и Хотен переглянулись. Радко тронул коня коленями и отъехал на середину поляны.

– Готовы, мужи? Дозорный, вперед! – гаркнул.

Глава 3

Неожиданное предложение

Последние несколько дней похода Хотен чувствовал себя, хоть и провел их в седле, полузамерзшей, полузаснувшей белугой, которую великокняжеские рыбаки ухитрились выловить через прорубь в Днепре и везут на заиндевелых санях для господского постного стола. Позднее, как вспоминалось ему это путешествие, казалось Хотену, что он только тогда пробудился от вяжущей сонной дремы, когда проехали они Киевские ворота Владимира, и кони дружины взбодрились, не хуже своих всадников предчувствуя тепло и отдых.

Ничего не скажешь, обширен город Владимир на Волыни, раскинулся, наверное, в ширину не меньше древнего Киева, богат и красив. Одно различие: Киев живет тесно, что на Горе, что на Подоле, дома и терема толпятся, как народ на торгу, а Владимир дышит вольней. Здесь между постройками большие сады, улицы-дороги широкие, и церкви стоят негусто, да и каменная среди них всего одна, кажется.

– Вот собор наш здешний, Успенская церковь, – перекрестился Радко на крест этого каменного храма, соединенного, как водится, воздушными переходами с большим расписным теремом.

Хотен, пересевший еще перед воротами на тонконогого красавца Яхонта, тоже сотворил крестное знамение, а затем трижды пробормотал: «Богородице Дево, радуйся, благодатная Марие, Господь с тобою». Если старый друг его мог быть сейчас доволен, успешно выполнив поручение своего князя, то для Хотена с концом пути все только начиналось, и помощь Богородицы была бы нелишней.

А когда закрылись за ними тяжелые, медными пластинами окованные ворота княжеского двора, оглянулся Хотен и увидел, что солнце садится, и над рядами боярских теремов разгорается холодная зимняя заря. В голове у него гудело, веки были будто свинцом налиты, и с ужасом подумал емец, что подвижный и нетерпеливый князь Изяслав может вызвать его к себе прямо сейчас, не дав отдохнуть с дороги.

Однако разговор с князем Изяславом состоялся только после заутрени, которую Хотену позволили благополучно проспать, и завтрака в гриднице. За завтраком он только и успел издалека разглядеть великого князя, сидевшего во главе стола в окружении ближних бояр. Присмотревшись, понял Хотен, что оно даже к лучшему, что не пришлось встретиться с князем Изяславом Мстиславовичем сразу же и лицом к лицу. Здорово изменился великий князь, и не в лучшую сторону. Поседел и сгорбился, будто вечная моложавость вдруг, разом, взяла и оставила этого пятидесятилетнего полного сил человека. Или болезнь злая подкралась, враг, от которого мечом не отмашешься?

Вблизи, во время разговора один на один, происходившего в горнице на верхнем жилье дворца, убедился Хотен, что догадка его о недуге великого князя верна. Морщился болезненно князь Изяслав время от времени и привычно, сам того уже наверняка не замечая, потирал себе при этом бок. Встретил он Хотена с некоторой холодностью, того, впрочем, не удивившей.

– Давненько не виделись мы, сыщик-хитрец, – протянул князь, прищурившись. – А ведь ты так и не отчитался предо мною по делу Игоря Ольговича.

– Я делал, что мог, великий княже, – поклонился Хотен. – И уже выходил на обидчиков твоего брата князя Владимира, когда меня подрезали.

– Да ты садись, садись… Петр закончил то дело. Он, кстати, проверял, как ты воспользовался разрешением брать, сколько нужно, из моей казны. И был очень удивлен твоей скромностью, Хотен, даже бескорыстием. Я признаться, тоже не ожидал, что ты так мало потратишь на розыск.

– Сам теперь жалею, – буркнул емец себе под нос, а вслух объяснил, что вел розыск за счет допрашиваемых.

– Покончим с этим. Ежели за мной и остался должок, то я его возмещу, когда ты выполнишь для меня еще один розыск. Но прежде…

Великий князь неожиданно легко поднялся с кресла и быстрыми, неслышными шагами пересек жарко натопленную, все еще дымком припахивающую горницу. Рывком распахнул дверь, выглянул.

– Стой, где стоишь, Сысойка! – крикнул наружу. – Никого ко мне не впускай и не позволяй даже подойти к двери!

Хотен тем временем присматривался к большому ковру-картине, закрывающему всю стену за креслом князя Изяслава. Не успел понять, что же именно на нем выткано, как князь вернулся на свое место.

– Дело на сей раз сугубо тайное. Впрочем, так повелось, что иных поручений я тебе не даю, кроме таких. До того тайное, что и доверить его тебе могу только в том случае, если ты снова поступишь ко мне на службу.

– А Радко вроде как правил посольство от тебя и сказал, что ты хочешь нанять меня как вольного хитреца, – осторожно напомнил Хотен.

– Разве? – и князь Изяслав, насупившись, потер указательным пальцем переносицу. – Значит, я передумал теперь. Ведь дней десять Радко за тобою ездил. Было время и передумать.

– И про десятую долю от найденного передумал, великий княже? – не удержался сыщик. – Такую, что можно будет, как хоробру Садко в песне, построить каменную церковь?

Князь Изяслав вгляделся в его лицо, снова прищурившись, промолвил вдумчиво:

– О твоей доле потом, если договоримся. Это очень большой куш, ты таких еще и не видел. Тут нельзя рубить сплеча. Поведай сначала, почему не хочешь ко мне на службу?

– Как же я пойду к тебе на службу, великий княже, если у меня под Киевом семья в поместье? Да и кем меня возьмешь? Мечник у тебя есть, показали мне его сегодня за столом в гриднице.

– Я бы мог взять тебя боярином-радником, как у поляков живет, при дворе зятя моего короля Болеслава. В боярский совет, но не в ближний (те у меня ежедень на службе и за столом), а в большой. Будешь мне служить, только когда понадобишься. А короля Гейзу, в первую же встречу с ним, я попрошу посвятить тебя в рыцари. Это для верности, чтобы мои бояре-пузачи на тебя меньше косились. И доля твоя в добыче, как у приятеля твоего Радко.

Кровь хлынула Хотену в лицо. Такой чести он не ожидал. И тут же, будто поощренный княжеской милостью, разум его выдал приемлемое решение:

– Благодарю, великий княже, за великую твою ласку, за великую честь! Разумеется, я иду к тебе в бояре с радостью. И вот что я придумал. Ты ведь не увольнял меня тогда, три года назад, со службы своей?

Князь Изяслав покачал головой.

– Ну вот, а теперь мы можем условиться, что я просто продолжу службу, но уже не мечником, а боярином твоим, великий княже. – Слово «боярин» произнес Хотен бережно, будто пробуя осторожно языком на вкус. – И не станем кричать о том на всех углах, тем более что поручение твое будет тайным.

– Хитер, хитер ты, боярин новоназначенный! – ухмыльнулся князь. – Однако таким ты мне и нужен. Вот теперь, наконец, о деле.

Впрочем, начал князь Изяслав довольно издалека. Он сказал, что и сам понимает опасность приглашения иноземных войск для усобицы на Руси. Правду сказать, венгры и поляки при этом немногим лучше половцев. Добро, что пока речь идет о войсках его близких родственников и сердечных, надежных друзей, королей Гейзы и Болеслава, однако худо, что военачальники венгров и поляков проведывают дорогу в Русскую землю. Сейчас они как друзья его, великого князя, приходят, а повернется течение дел в другую сторону, легко придут и врагами. На киевские полки надежда слабая, они хорошо воюют, только если их драгоценному городу угрожает опасность…

– Однако же, великий княже…

– Что сказал, то сказал. Нечего тебе защищать твоих киевлян, вовсе не в них дело сейчас! Вон и приятели мои сердечные, вожди черных клобуков, присоединяются ко мне, как только начну побеждать, не ранее. И вот что я придумал. Без иноземной подмоги окончательной победы над Юрием и Володимирком мне не видать, вот я и приглашу иноземных вояк, да только таких, что будут токмо мне подчиняться. Наемных варягов приглашу и немцев, коим буду платить за воинские их труды. Половцев диких и хазар – в конницу, почему бы и нет? А нанимать буду их по одному, а не целыми дружинами, как поступали мои предки. Это чтобы труднее им было между собою сговориться. Там посмотрим, как сподручнее будет: или ю-ри-гельт (вот, и словечко немецкое затвердил!) платить, годовое жалованье, или кормить и поить, как наших дружинников, и давать долю в добыче.

– Если деньгами, так каждый немец будет, пожалуй, на отдельном костерке свою похлебку варить, – усмехнулся Хотен.

– Да пусть варит! Главное, чтобы на войне мои приказы выполнял, а не как твои земляки-киевляне: хотят – наступают, не хотят – шлют гонцов, что пора-де им, хоробрам, и по домам… Ты бы лучше не об отдельной немецкой похлебке заботился, а спросил бы у меня, где я денег возьму на наемное иноземное войско?

– Не думал я, великий княже, что твоя казна сейчас настолько полна, – осторожно заметил Хотен.

– Состояние моей казны есть державная тайна! – погрозил пальцем князь Изяслав. – Однако казна тут ни при чем. Если и пусто там сейчас, мечом добуду, сколь надобно мне – так не раз уже бывало. Наемному войску я заплачу не из нынешней своей казны, а из денег, которые добудешь для меня ты, боярин мой ты новый, свеженький, с пылу с жару.

Хотен почувствовал, что его пот прошиб. Кого это задумал ограбить князь Изяслав и почему выбрал для сего злого дела его, человека мирного? Разве мало у князя бессовестных рубак? И стоит ли того боярская честь?

– Ты должен найти и выкопать большой клад. Ты человек честный… Любишь, любишь злато-серебро, а честный… Чужого, не заработанного не возьмешь. Я бы мог найти другого хитреца-мудреца, который и честным бы казался, и денег не любил бы… Только кто угадать бы мог – может быть, он как раз на большой куш и польстился бы? Может быть, он как раз такого куша всю жизнь и ждал? А ты показал себя добре дважды – и когда вместо денег или награды целым табуном конским попросил у Башкорда жизнь ничтожного раба-персиянина, и когда с казной моей в Киеве так бережно обошелся. Представляешь, как зачерпнул бы из нее приятель твой боярин Петр, если бы я свалял дурака и написал бы ему такую же грамоту, как и тебе?

Хотену стало неловко. Ведь у него руки просто не дошли тогда до великокняжеской казны – очень уж увлекся розыском убийц Игорька-хорька, да и мечтами о Несмеяне… Время ли сейчас об этом вспоминать? Ведь куда важнее, что клады ему искать еще не приходилось. Он честно признался в том князю Изяславу, а тот только отмахнулся.

– И митрополит отец Клим о тебе хорошо отзывался. Он здесь, со мною, ты ведь знаешь?

– Да, великий княже, на Киеве суздальские бояре все грека ждут, из Цареграда.

– Долго ждать будут. Отца Клима признают епископы большинства княжеств. Отец Клим считает тебя книжником и в душе настоящим христианином, чему я, признаться, дивовался, однако не стал и разуверять доброго отца Клима. Теперь о кладе. Он закопан был дедом моим Владимиром, а его тайну дед открыл мне за несколько месяцев до смерти своей. Дед тогда побил горшки с моим отцом, обижался и на младших своих сыновей, а вот ко мне благоволил. Может быть, потому что отец долго держал меня на посылках, не знаю, а я так и рвался повоевать… Сейчас святые отцы и деды наши, в рае своем восседая, конечно же, стремятся, как могут, помочь нам, их потомкам, однако при жизни им было трудно с нами, а нам немало приходилось вытерпеть от них. У тебя-то самого как жизнь с отцом складывалась?

– Обычно, великий княже, как у всех… Я его любил и уважал. Конечно же, хотел ему подражать, и вот тоже стал сыщиком. А батька мой был убит на службе отцу твоему великому князю Мстиславу, когда мне было только двенадцать лет.

– У нас, у Рюриковичей, не как у всех. У вас отцу и сыну нечего делить, разве что любовь жены и матери. А у Рюриковичей младенец привязывается больше к кормилице, а мать видит издали. И вообще у князей семья не так дружно и тесно живет, как у простолюдинов, о чем тебе, небось, известно. Зато, правда, и муж с женою, – тут князь Изяслав усмехнулся, – реже дерутся. А в первую голову у нас отца и сына ссорит власть. И чем выше положение обоих в княжеском роду, тем глубже распря. Ты скажешь, великий князь может дать сыну удел и тем поделиться властью, вместе с тем и отделив его от себя, но сколько раз в таких случаях сын, укрепившись в своей волости, начинал грозить оттуда собственному отцу! Для чего я это тебе рассказываю? Дело того требует. Ты должен знать все, чтобы не осуждать поступки моего деда Владимира, кои чернь может легко осудить.

– Как могу я осуждать великого князя киевского Владимира Всеволодовича, а по-народному Владимира Мономаха? – искренне поразился Хотен. – Я видел его не раз, и отец мой покойный его боготворил…

– Ты видел его мудрым старцем в благородных сединах, на арабском коне в золотых доспехах, а я иначе… Впрочем, знаешь ли, как ни любил я деда, как ни преклонялся перед ним, в чем-то я понимал тогда и своего отца. Ему было под пятьдесят, моему отцу, у него уже внуки были, и он был могуч и свиреп, так и рвался отвоевывать у поляков земли по Бугу. И представь, что волю такого мужа подавлял осторожный старец, которому и в голову не приходило передать старшему сыну власть! Так вот, незадолго до смерти своей дед вызвал меня к себе из Смоленска, при этом посол его загнал двух коней. Я пустился в путь, еле успев переодеться после охоты, и ввалился к нему в ложницу, как был, в дорожной пыли. Дед, вопреки моим опасениям, оказался бодрым и веселым. А начал с того, что посмеялся надо мной: уж не вздумал ли я, что он возжелал посадить меня на киевский золотой стол? Потом заперся со мною наедине, вот как я с тобой, и сперва долго выспрашивал меня, что я думаю о дядях и о старших племянниках как о державных мужах. Потом изложил, не торопясь, свое мнение о них, и я изумился: наши мысли почти во всем совпали…

– Открыл мне один мудрец, что судьба и дарования божеские передаются не от отца к сыну, а от деда к внуку, – пробормотал Хотен.

– И кто был сей мудрец?

– Не прогневайся, великий княже, но поведал мне сие киевский волхв Творила.

– Только не повтори этого отцу митрополиту Климу! И тогда говорит мне дед (и я навсегда запомнил его слова): «Изяслав, внук мой любимейший! Рано или поздно быть тебе великим князем, поэтому обращаюсь к тебе через голову отца и дядей твоих. Я старался, как мог, удержать Русь в одних руках, но дальше будет еще хуже. Именно тебе я оставляю тайную свою скарбницу, которая поможет тебе набрать войско в трудную годину». И он объяснил мне, где эту укладку взять и про некоторые подробности, они же меня, скажем так, удивили. О чем ты хотел спросить?

– В чем все же тогда не совпали твои и деда мысли о том, как держать Русскую землю?

– Вопрос уместный есть, как ответил бы тебе отец Клим-митрополит. Дед мой вовсе не верил степнякам, что своим, что диким, и был чересчур жесток с ними. Я же, как ты, небось, знаешь, отношусь к восточным нашим соседям по-иному. Всем ведомо, что торческий и печенежский князьки заседают у меня в ближней боярской думе, и я всегда равно награждал в своей дружине как русичей, так и кочевников, крещеных и некрещеных, у меня для дружинников одна мерка. Думаю, что и с половцами наши потомки еще поживут мирно, а то и в едином государстве: уже и сейчас есть много примеров доброго совместного житья, а встречная, всем выгодная торговля хлебом и утварью с нашей стороны, конями и скотом – с их началась с Великой степью еще тогда, когда на землях половцев кочевали печенеги. Однако и деда своего я могу понять. Половцы его времени были непохожи на сегодняшних, потому что только что вышли из Великой степи и не успели осмотреться. А мой дед на всю жизнь убедился в их свирепости, когда лет уже сорока, после битвы на Стугне, увидел, как на его глазах тонет в сей речушке, спасаясь от половцев, его младший брат, юный Ростислав, а дед ничем не смог ему помочь. Я думаю, что он и сам крепко испугался, когда бежал тогда от половцев, и не мог этого простить половцам всю свою жизнь. Скажи, тебе не приходилось ли бежать с поля боя, да не одному, а в толпе смертельно перепуганных людей?

– Бог миловал, великий княже, – ответил Хотен осторожно. – В толпе с поля битвы не бегал.

– Я тоже только отступал, – усмехнулся князь Изяслав. – И многажды отступал, в чем не стыжусь признаться. Ведь отступить в полном порядке, соображая пути отхода и куда отводить людей и обоз, это совсем другое дело. Такое отступление помогает сохранить войско, а то и выиграть в удобном для того месте следующую битву. А в бегстве с толпой муж теряет голову, он полностью подчиняется перепуганному сброду. Думаю, мой славный дед и того не мог простить половцам, что они заставили его пережить этот ужас невладения собой. Подумать, так ведь это крайнее унижение для храбреца.

– О том, что великий твой дед если и брал половцев в плен, то для того только, чтобы казнить, и мне приходилось слышать.

– Разве? Так вот, серебро и золото в том кладе – только половецкие. Сокровища князей половецких, вот чьи это драгоценности. Ты понял, в чем соль?

– Я понял, что это чистое золото и серебро, не из погребений древних царей или баб-воинов, полениц. Следовательно, сокровища эти не нуждаются в очищении церковью и принадлежат не церкви, а тебе по праву.

– Если бы так, боярин! Если бы так… Беда в том, что клад не из погребений взят, однако его охраняют мертвые сторожа.

Глава 4

Задание начинает проясняться

Холодом пахнуло в протопленной горнице, и Хотен невольно передернул плечами. Мертвые сторожа! Ничего себе поручение…

– Мне тогда, как дед о том поведал, тоже не по себе стало. Оказалось, что клад закапывали пленные половцы, а после их прямо в яме застрелил верный отрок деда, Сапожок. Его уже тоже нет на свете. Дружина стояла далеко от того места, на лесной дороге. Дед смело поступил, заставив четверых пленных половцев ночью везти повозку с сокровищами в сундуке, потом закапывать сокровища, а при них только слуга-лучник и он сам, уже немощный старец. Убитых половцев дед со слугою вооружили, и слуга закопал их над кладом – сторожить. Такое злое дело совершил дед по совету одного киевского волхва. Потом дед отлеживался в сторонке на возу, а Сапожок до света гонял коней по полю, затаптывая место, где закопан клад.

– И как же теперь его найти?

– Об этом после, – отмахнулся князь Изяслав. – Мне мертвые сторожа покоя не дают. Моя бы воля, я бы так и оставил дедов клад в земле, пусть черви земляные им владеют, да только прижало меня уж очень сильно… Думай, боярин, думай, как можно мертвых сторожей обойти.

– Но если волхв посоветовал, то он же, наверное, знал, и как безопасно откопать укладку? – скорее себя самого, чем князя, спросил Хотен. И обратился уже ко князю Изяславу: – Я понял так, что имени волхва-советчика великий князь Владимир Всеволодович тебе не назвал…

– Не назвал, нет. И я не говорил про мертвых сторожей отцу Климу. Ты ему тоже не говори, Хотен. Боюсь, что в волшебстве святой отец нам не помощник. Тут или мы сами с тобой придумываем, как поступить, или…

– …или спрашиваем у другого волхва, тоже знающего, уважаемого. И спросить должен я, а не ты, великий княже, – подхватил новоиспеченный боярин и призадумался. – А волхву обещать награду за его помощь.

– Согласен. Любопытно, а жив ли еще твой Творила?

– Живой, и двадцать уже лет, не меньше, как все таким же остается, будто вот-вот помрет. Значит, я его выспрашиваю, ничего иного о кладе не открывая, кроме того, что сторожить его положили мертвых язычников?

– Где ты видел лежащих сторожей? – тут князь Изяслав повернулся к красному углу и перекрестился. – Они сидят над укладкой, головами на четыре стороны света, с копьями.

– О Господи! – ахнул Хотен. – И в том еще закавыка, что мне теперь опасно появляться в Киеве, великий княже.

– Здесь, у меня в тереме, нет вражеских лазутчиков. Мой обычай с ними прост. Поймают соглядатая, велю на воротах расстрелять. Мои же люди тебя не выдадут. А приедут гонцы от злого дядюшки моего Долгорукого, не то послы от Володимирки Галицкого или от черниговских братьев, ты им просто на глаза не попадайся. О боярстве же твоем я объявлю, только когда в Киев снова въедем, если боишься.

Хотен отнюдь не разделял сей уверенности князя Изяслава и в другое время предложил бы свою помощь в том, как надежнее обеспечиться от проникновения лазутчиков. Однако была у него своя тайная причина для того, чтобы попасть поскорее в Киев, причина, в которой он постеснялся бы признаться великому князю и уж, под страхом смертной казни даже, не обмолвился бы и словом о ней отцу митрополиту Климу.

– У Творилы я выспрошу, как взять клад безопасно и чтобы не ушел от меня в землю. Теперь я должен знать, где закопан и кто мне поможет раскопать и будет охранять, когда повезу его к тебе во Владимир.

– Ишь, как принялся ты распоряжаться, емец! – расхохотался князь Изяслав. – Кому брать клад вместе с тобою, мне ясно – кому же, как не приятелю твоему Радко с его десятком седых сорвиголов? А вот где клад, об этом как раз тебе и придется разузнать.

Видно, вся растерянность Хотена сразу же и написалась на его обветренном лице, потому что великий князь от души расхохотался. Вскочил со стула, распахнул дверь и гаркнул:

– Эй, Сысойка, подай нам с гостем гретой романеи! Да проследи, чтобы не закипела у них на кухне, как вчера!

Разглядел Хотен на сей раз, как снова высовывал князь Изяслав голову в дверь, что у того теперь на темени большая плешь, а обрамляющие ее курчавые волосы сплошь поседели. И едва успел убрать с лица отражение жалости и печали, им испытанных, как великий князь резко повернулся к нему.

– Да сиди ты, сиди – что вскакиваешь! Или ты хотел шпалеру сию посмотреть? Давай гляди-гляди, а чего здесь выткано, тебе отец Клим расскажет. Пожалуй, придется тебе запомнить им сказанное, потому что, боюсь, повезешь ты шпалеру эту в Вышгород, как поедешь послом от меня к дяде моему бестолковому князю Вячеславу.

Хотен схватился за голову. Давно уже никто не делал из него такого дурака! Князь снова рассмеялся.

– Подожди мало, станет Сысойка снова настороже, я тебе все поясню. А пока погляди-ка шпалеру. Мне ее король венгерский подарил, такую и в Киеве не увидишь. Немцы придумали сии хитрые да утешные ковры делать: у них там замки сплошь каменные, холодные, а повесишь такую на стену – и дует меньше, и веселее. Дяде Вячеславу она зело понравилась, вот и придется тебе отвезти. Знаем мы, что ему тут по нраву придется – голая баба выткана во всей своей красе, а чего еще старичку осталось в жизни, как на такое только полюбоваться?

И он подмигнул Хотену с видом удальца, которому многое еще остается в жизни, в отличие от немощного старика Вячеслава. Новоиспеченный боярин почувствовал себя неловко, будто князь поставил его тем самым на одну доску с собою, и перевел глаза на эту, как ее, шпале-ру. Справа там, действительно, маячила белокожая молодая баба. Золотые ее волосы уложены были в странную рогатую прическу: эдакие кудрявые рожки торчали из нее – спереди побольше, как у козы, а меньшие ближе к затылку. И нельзя сказать, чтобы была баба совсем голая: тощий живот ее пересекал золототканый, с кистями, пояс. Баба полусидела, полулежала на ложе, опираясь на локоть, а маленьким, детским пальчиком другой руки на тот свой пояс указывала. Бесстыдно вытянула она перед собою свои некрасиво длинные и худые ноги, словно предлагая их собеседнику. И хоть не показалась молодуха Хотену такой уж распрекрасной или даже привлекательной, с неохотой перевел он взор свой на ее напарника, до того маячившего неясным пятном в левом нижнем углу ковра. Оказался тот полуодетым жирным стариком со страшноватыми бельмами на глазах. Он сидел на короткой скамейке, уперев в пустой, ненарисованный пол свои толстые ноги, обутые в калиги. На Руси эту ременчатую обувь заказывают себе паломники, собираясь в Палестину, да только у старца калиги сплетены были из золоченых ремешков. По краям картины странную парочку опоясывала длиннющая белая лента, вся записанная черными буковками, в большинстве своем незнакомыми Хотену.

– Грудки-то какие у нее маленькие, – заметил тут князь Изяслав и вздохнул, – будто две грушки торчат.

– Да уж, точно по пословице «Что немцу пригоже, русичу негоже», – пробурчал Хотен. – Впрочем, баба сия не рожала еще, как видно. Родит ребятенка, он ей живо груди растянет, зубками-то.

– Пустое несешь! – отмахнулся от него князь. – Что нам, мужам, до того, какой молодушка после родов сделается? Да и рожала она, ведь сие римская богиня похоти. А мне бабы-девочки, ей-ей, по душе, Хотен, только редко они среди наших коровушек встречаются. Мне сейчас как раз сватают такую в восточных землях, Русудан, грузинскую царевну. Сия же на шпалере зело напомнила мне одну давнюю знакомую… Ты с нею, впрочем, тоже встречался, и нрав ее зная, никогда не поверю, что она не преминула затащить тебя, такого кудрявого, в свою постель.

– Что ж ты такое говоришь, князь? – изумился Хотен.

– А ты присмотрись, присмотрись! Только не на лицо смотри – лица у них как раз не весьма похожи, – ниже!

Невольно всмотрелся Хотен – и ахнул…

– Узнал, наконец? Ну точно она, Звенислава, дочка Всеволода Давидовича. Я ее еще в княжнах знал – ничего не скажешь, бойкая была девица! Потом ее в жены взял известный тебе Владимир Давидович, не сладилось у них, и увез ее в степь Башкорд, благодетель твой. Ишь ты, как покраснел…

Тут, выручая Хотена, ввалился в горницу слуга с двумя кубками. Пожирая выпученными глазами господина своего, он с поклоном вручил ему серебряный кубок, а Хотену, не глядя, сунул стеклянный, в медной оковке.

– Иди, сторожи! И сам стань, где я тебе указал.

Когда дверь закрылась за слугою, князь откинул крышку с кубка, пригубил исходящее парком питье и знаком пригласил гостя себе воспоследовать. Емец отхлебнул и не почувствовал вкуса – потому, быть может, что обратился в слух.

– Дед мой тогда не раскрыл мне прямо, где закопан клад и какие у него приметы. Вместо этого он взял с полки книгу и сказал, что ключ к сокровищу в ней. Потом смотрел, посмеиваясь, как я отстегнул застежки и разогнул книгу на первом листе. Начал читать с начала, а там кто-то пишет, что он, недостойный, славным дедом своим Ярославом наречен в крещении греческим именем Василий, русским именем Владимир, а также о возлюбленном отце своем и матери Мономаховне – сам дед, стало быть. И вот он сидит на санях и благодарит Бога, что дожил до сих дней. А дед и говорит мне: «Достаточно покуда для тебя. Сие написанное мною поучение сыновьям моим. Предупреждаю, что ключ от сокровища извлечь из него нелегко. Так я надежен буду, что ты примешься искать его тогда только, когда оно станет тебе действительно необходимым. А еще: раскрыть тайну сможешь лишь в том случае, если у тебя будут действительно умные советники. Если же не понадобится тебе сие сокровище или ключ к нему твои советники найти не смогут, передай книгу и все сказанное сыну своему любимому». Вот таким образом, Хотен.

– Мудр был великий князь Владимир Всеволодович, поистине мудр…

– Даром, что ли, о нем, Владимире Красном Солнышке, гусляры песни поют? Как это… «Хитер-мудер, мудрей в свете его нет».

– И ты, великий княже, прочитал, конечно же, сию книгу?

– Конечно, прочитал, – усмехнулся князь Изяслав. – Хотя и небольшой я любитель чтения. Там дед излагает науку державной мудрости и рассказывает о подвигах своей жизни. Есть и полезные для души выписки из «Псалтыри». Нет только никаких указаний, где искать клад. И не я один эту книгу деда читал. Редкость, конечно, однако ведь дед приказал переписать ее еще трижды, переплести и книги раздал сыновьям – моему покойному отцу, князьям Ярополку, Андрею и Юрию Долгорукому. Не дал только дяде моему Вячеславу.

– Погоди, великий княже, дай подумать, – попросил Хотен. Сделал добрый глоток горячей кисловатой жидкости, и в голове у него мгновенно прояснилось. – Выходит, разгадка таится именно в той и только в той книге, которую тебе твой прославленный дед подарил!

– Вот, и отец митрополит Клим мне то же самое сказал! Значит, можно надеяться, что не глупые вы у меня советники. Беда наша в том, что нет у меня сейчас той книги.

– А как же ты, великий княже, ухитрился такую ценность из рук выпустить? – вскочил на ноги Хотен и расплескал бы романею, если бы не осталось вина уже на донышке. Тут же опомнился и поклонился. – Прости меня, великий княже.

– Да ладно уж, – князь отмахнулся. – Сам ведь разумею, что сплоховал. А дело было так. Через два года после смерти деда обещал дядя мой Ярополк дать мне первую мою волость – в Курске, однако колебался. Тогда дядя Вячеслав пообещал за меня перед ним ходатайствовать, если я отдам ему эту книгу. Дядя Вячеслав очень обижался, что ему списка отцовой книги, в отличие от братьев и даже племянника, не досталось, и недоумевал, почему.

Тут ухмыльнулся князь Изяслав, и боярин его позволил себе усмехнуться в ответ. Впрочем, лицо его тут же вытянулось.

– А не могла ли, великий княже, та книга пропасть? Скажем, сгореть на пожаре?

– Не могла она пропасть, – князь заявил это весьма уверенно, и тут же снова ухмыльнулся. – Дядюшка мой князь Вячеслав Владимирович известен своей неудачливостью, а вот пожаров в его теремах не было. Бог миловал старичка. И он человек постоянный, и в чудачествах своих, и в чем важном: уж если так дорожил сей книгою четверть века тому назад, то будь спокоен, дорожит и сейчас.

– Понял, великий княже. Я должен съездить к стрыю твоему князю Вячеславу Владимировичу… А где он сейчас сидит?

– Помирился с братом своим Юрием, хранит худой мир со мною, а сидит в Вышгороде. Поедешь послом от меня, сменяешь сию шпалеру на дедову книгу. Только дело непростое, обсудить его надо спервоначала с отцом митрополитом.

– Благодарю тебя, великий княже, за честь, но можно ли мне ехать послом, коли дело тайное? Уж где-где, а при дворе князя Вячеслава Владимировича найдутся доброхоты твоих врагов…

– Верно, не подумал! – хлопнул себя по лбу ладонью князь. – Послом поедет Радко, а ты в его охране. Порадуем старика, пусть попыжится! Тебе же я дам свой шлем с забралом, и ты в нем проедешь через Вышгород и снимешь только в палате у Вячеслава, когда начнешь править посольство. Пусть Радко потребует для вас с ним обоих беседы наедине, а говорить будешь ты. Бери насовсем мой старый добрый шлем, дарю по такому случаю! Мне ведь позавчера привезли давно заказанный в немцах новый, с золотым святым Пантелеймоном спереди. Теперь и с забралом на лице меня каждый узнает!

Глаза у князя Изяслава горели, он схватил кубок, взвесил в руке и заглянул на дно. Потом захлопнул крышку и поставил посудину на стол. Хотен тем временем подскочил со скамьи и одним глотком допил вино.

– Значит, сделаем вот как, – подытожил князь. – Даю тебе три дня на отдых и на сборы. Непременно обговори это дело с отцом митрополитом. Сегодня у нас пятница? Во вторник выезжаете в Вышгород. А теперь я тебя не задерживаю, сыщик… Боярин то бишь.

С гудящей головой отправился Хотен искать обиталище отца митрополита. Выяснилось, что господин отец Клим разместился в доме протопопа Успенского собора отца Пахомия, потеснив его на три клети. Велик ли дом, не успел узнать Хотен у словоохотливого владимирца, потому что тот прохожий уже показал ему калитку в высоком заборе и поспешил по своим делам. В калитку вделан был бронзовый дверной молоток, с замысловатым украшением, но не было времени рассматривать диковину. На стук уже отозвался невидимый пес звоном цепи и рычанием, и замолк, остановленный торопливым: «Молчи, бога ради, Задорушка, отец митрополит пишет!»

Зашаркали подошвы, выглянул из калитки заросший бородой по самые уши келейник митрополичий, Ефим. Придерживая накинутую на рясу шубу, всмотрелся и спросил:

– Ты, что ли, Хотенко, бывый княжеский мечник?

– Я, отче Ефим, только теперь бери повыше – боярин великокняжеский!

– Бояре пешие не ходят, да и без слуг… А с рожей у тебя чего?

– Обветрился на морозе, отче Ефим.

– Гусиным жиром намажь, пока не… Эй, ты куда? К отцу митрополиту не можно! Он проповедь сочиняет!

– Ты прости меня, но у меня к господину отцу поручение от великого князя! – пояснил Хотен с запинкой: лохматый черный кобель с хриплым лаем бросился и оскалил на него желтые клыки, стоя на задних лапах и сдерживаемый лишь цепью. – И весьма срочное!

– А хотя и от патриарха цареградского! Отец митрополит сейчас никого слушать не будет, а меня из-за тебя накажет…

Уже с крыльца обернулся Хотен к келейнику и развел руками. Из сеней, пыхнувших жилым паром, ткнулся он в одну дверь – и захлопнул тут же, наткнувшись на возмущенный взгляд дебелой молодицы, должно быть, протопопицы. Перед следующей дверью скинул шапку, постучал и сразу же вошел. Пахнуло ладаном, воском свечей, старой кожей книг и переплетов – на сей раз он не ошибся…

– Живи вечно, господине отче митрополите! – поклонился. – Дело у меня к тебе самое срочное от господина моего великого князя.

Митрополит Клим, с киевского их знакомства почти не изменившийся, мрачно вглядывался в него. Он как раз писал на колене, на столе перед ним валялось несколько книг, разогнутых или с закладками, и в зубах держал митрополит кожаную закладку, концы которой свисали над побелевшею уже бородой, как вторые, темные усы.

Отец митрополит выплюнул закладку, целясь на подставку для книги, не попал – и вдруг сморщил лицо в улыбке:

– Близко, зело близко Второе пришествие! Вот уж и земля зачинает отдавать своих мертвецов! Тебя же зарезали, мечник…

– Как видишь, жив покуда, господине отче митрополите, – снова поклонился Хотен. – Просит тебя великий князь…

– Гневаться мне не к лицу, чадо, – снова нахмурился отец митрополит, – ибо пишу я сейчас слово поучительное о смирении Христовом. Однако тебе ведать надлежит, что никому, и самому великому князю тоже, не дозволено мешать мне, когда готовлюсь к проповеди! Приходи после службы Божьей, вместе пообедаем, чем Бог послал, и потолкуем.

За дверью Хотена поджидал келейник. Прижав палец к губам, отвел к отдающей холодом входной двери. Спросил вполголоса:

– Что, выставил тебя?

– Бери выше, Ефим, пригласил сегодня на обед.

– А меня спросил разве, чем тебя кормить? Ладно, дам тебе совет: обязательно отстой обедню и потом похвали проповедь. Отец Клим зело волнуется, доходит ли его слово до мирян, а ты ему угодишь.

Глава 5

На обедне в Успенском соборе и на обеде у митрополита

Если князь Изяслав признался сегодня, что не большой любитель читать, то мог бы и Хотен признаться ему встречно, что не большой любитель отстаивать обедни, разве что на большой праздник. Но его никто об этом не спрашивал – и слава богу. Сейчас подумалось емцу, что в нечастом хождении в церковь есть и своя хорошая, во всяком случае, для него, грешника, сторона: темноватые по языку церковные песнопения и чтения приобретают некую завлекательную свежесть, воспринимаются как если не вновь услышанные, то как забытые, а в воспоминании полузабытого, в мысленном возврате к нему есть своя трудноизъяснимая прелесть. Сначала встал он у столба в притворе – так, чтобы непременно попасть на глаза митрополиту Климу, потом отступил в тень и начал осматриваться. Оказался собор и внутри весьма просторным, а росписи достойными подробного разглядывания – не во время службы, конечно, когда не принято бродить по церкви. Роскошных, вечных мозаик, как в Святой Софии или в киевском же Михайловском Золотоверхом соборе, здесь нет, такие себе только богатый столичный храм может позволить, но и водяные краски на штукатурке казались свежими и ясными, а лица святых, во всяком случае, те, которых он сумел рассмотреть из своего угла, показались ему не такими далекими от повседневной человеческой жизни, как запомнившиеся по Святой Софии.

И хор вступал весьма красиво и мощно, и не так, как по праздникам в Софии или в Десятинной, когда одна станица певцов по-нашему поет, по-славянски, а вторая по-гречески. Здесь пели только по-славянски, когда в сознании отпечатывалось почти каждое слово, на волне сладкоголосых звуков принесенное, и постепенно Хотеном овладело особое настроение, может быть, и не молитвенное, однако размягченное и грустно-приятное так уж точно. Захотелось и самому совершить приличное месту и случаю деяние. Отступил он в тень, за столб и, когда глаза привыкли к темноте, присмотрелся к участку стенной росписи, что оказался напротив его головы. То были ноги святого в несусветных, ибо ходить в таких невозможно, веревочных калигах и край его желтовато-зеленого хитона. На всем этом белели, свежие ярче, давние слабее, цепочки букв – благочестивые надписи прихожан. Оглянулся Хотен, распахнул шубу, отцепил от пояса писало, вздохнул сокрушенно, от полноты сердца, и принялся и себе выцарапывать буковками не большими, не малыми, а как у людей: «ГОСПОДИ, ПОМИЛУЙ МЯ, ГРЕШНАГО ПАНТЕЛЕЙМОНА, БЛУДЪ ТВОРЯЩА С ИНОКИНЕЮ».

Еще раз вздохнул Хотен, поднес к глазам писало: острый кончик медного орудия, полгода, наверное, не бывший в работе, сейчас чуть ли не светился в полутьме. Повесил писало на место и осторожно, пятясь и мелкими шажками, переместился к другому столбу. Дело свое он сделал, раскаялся перед Богом и свидетельство раскаяния своего навечно оставил на стене храма (конечно же, навечно, ибо что может приключиться с каменным собором?), однако из этого вовсе не следует, что он намерен признаться в своем смертном грехе кому-нибудь из попов, не говоря уж о добром, но крепко себе на уме отце митрополите Климе.

А там пришло и время проповеди. Отец митрополит уселся в каменное кресло посредине церкви, а сразу поредевшая толпа мирян растеклась по скамейкам. Хотен оказался спереди, довольно близко от отца митрополита. Тот, по-прежнему худой лицом, телом нежданно растолстел: поддел, небось, шубу под фелонь, крестами покрытые свои ризы, а может статься, и не одну: храм был построен холодным.

Отец митрополит сперва объявил, о чем будет говорить. Как оказалось, он хочет истолковать те слова Евангелия от Иоанна, где рассказывается, как Иисус Христос в начале Тайной вечери вдруг взял да и вымыл ноги апостолам. Глухой голос отца митрополита терялся в огромном пространстве храма, однако Хотен поначалу пытался вслушиваться. Проповедник приводил без конца мнения разных отцов церкви, и все у него сходилось к главной мысли: уж если Сын Божий снизошел до того, чтобы вымыть ноги своим ученикам, то обычному смертному тем более пристало перед всеми смиряться и подавлять свою гордыню. Напрасный труд – можно подумать, что наша жизнь сама сей жалкой мудрости не учит… Убеждал бы уж лучше князей да бояр! Хотя и то сказать: хорош был бы князь Изяслав, если бы вдруг вздумал скинуть верхнюю одежду, запастись полотенцем, повесить его себе на плечо, как отец Клим свой омофор, и, притащив лохань с водою, принялся бы обмывать ножищи собственных старших дружинников. А Иисус, ничего не скажешь, огромное смирение показал. Хотен припомнил, как мать заставляла его мыть ноги, после того как он летом весь день бегал босиком окрестными улицами с соседскими мальчишками. Пугала матушка, что иначе ноги покроются цыпками, а что такое эти «цыпки», Хотен и сейчас не знает. Говорят, что своя вонь не слышна, однако запашок, как отмывал ноги в лохани, был еще тот! А не стоило ли Иисусу лучше повести бояр, то есть апостолов, в баню? Тем более это было бы уместным, если учесть, что Иисус знал о своей скорой смерти. Ведь существует же прекрасный обычай мыться перед боем, чтобы встретиться со смертью чистым хотя бы телом, если душою по человеческому несовершенству не выходит. А в крайнем случае чистую рубаху надеть… Тут перед Хотеном завертелись всадники в малахаях, размахивающие саблями, совсем близко мелькнуло конское неподкованное копыто – еле успел отпрянуть, а из руки чуть не вырвался тяжелый меч…

– …научить вас смирению, чада. А теперь идите с Богом. Мир вам.

Хотен осторожно открыл глаза. Слава богу, он сидел, спиною прислонившись к стене, и едва ли митрополит отец Клим, как и все книжники, слабый глазами, заметил, что приглашенный им на обед гость позорно задремал.

Впрочем, в последнем Хотен ошибся, и это выяснилось уже в начале обеда, после того как отец митрополит выставил из-за стола келейника:

– Позже, Ефимушко, позже пообедаешь, тем, что мы тебе на блюдах оставим… А то пойди к протопопице, пускай тебя накормит. У нас дело не для твоих ушей.

Келейник, ворча, забрал со стола свою ложку и кружку и, громко топая сапогами, исчез за дверью. А когда хозяин и гость помолились и взяли себе по ложке квашеной капусты с блюда, отец Клим, прожевав, вдруг перегнулся через стол и едва ли не воткнул Хотену в бровь тонкий указательный палец:

– А что тебе приснилось, чадо, когда на проповеди моей заснул?

Хотен до того растерялся, что ответил чистую правду:

– Отбивался мечом от диких половцев, и меч был зело тяжел. И что бы сие значило, господине отче митрополите?

– Это у греческих язычников сны в некоторых храмах считались вещими, – без улыбки ответил отец Клим. – А наша православная церковь в тщании истолковывать сновидения как предвидение будущего усматривает греховное суеверие.

– А как же Иосиф Прекрасный, что истолковал сны фараона? – удивился Хотен.

– Мало того, и пророк Даниил толкует сон Навуходоносора, однако о сем повествуется в Ветхом Завете. А даром, что ли, Ветхий Завет до сих пор не переведен полностью на славянский язык? Мы, христиане, живем по Новому Завету, а Иисус Христос не толковал снов. Ветхий же Завет мирянину, да и простому чернецу читать опасно есть, да не ввергнется неразумный в бездну гнусного иудейства. Впрочем, и премудрый Соломон хорошо сказал, что «сновидения бывают при множестве забот». Тебя беспокоят опасности, связанные с новым поручением князя, только и всего. Непонятно мне токмо, почему ты заснул именно на моем поучении.

Укор отца митрополита прозвучал мягко, и Хотен решился на пояснение:

– Слишком уж умное твое поучение, его бы лучше мне прочитать, а не прослушать. Когда читаешь, работают и глаза, и слух, и всегда можно остановиться и возвратиться к началу, а слушать куда тяжелее. И еще твое поучение будит у слушателя мысль. И мне тогда мысль пришла. Дозволишь ли, господине отче митрополите?

– Давай, и наперед прощаю тебе еретическое прегрешение, без коего, мыслю, не обойдется.

– Спасибо, господине отче. Трудился я тогда мыслями, пока в сон не впал, утрудившись. Скажи, почему ты приводил сказанное многими мудрецами, но обошел слова святой княгини Ольги к древлянским послам: «Измывшися, придите ко мне». Разве не подражала наша святая княгиня Иисусу Христу?

– Чего-нибудь в таком роде я и ожидал от тебя, чадо, – усмехнулся митрополит. – Вот только не ересь ты ляпнул, а простую глупость полупросвещенного киевлянина, коего хлебом не корми, а дай порассуждать о местных святостях. Ведь благочестивая княгиня Ольга (святой называть ее рановато, покамест православная церковь не причислила к лику святых) приказала сие древлянским послам перед тем, как сжечь их прямо в бане. Она тогда еще была язычницей и мстила за смерть мужа своего Игоря Рюриковича. Когда же приняла христианство, все прежние грехи осыпались с души благочестивой княгини, как скорлупа с грецкого ореха.

– Ты замечательно проповедовал, господине отче митрополите, – промолвил Хотен, уставившись на горшок с дымящейся паром кашей. – Так прямо до сердца твои слова и проникают.

– Добре, – вздохнул отец Клим. – Надежда мне остается, что пишу я лучше, нежели проповедую. Налегай на кашу, пока не простыла, и извини, что заправлена постным маслом – оливковым. Утолим первый голод, тогда и побеседуем.

Обещанную беседу, понятно, начал хозяин, когда положил на столешницу ложку и потянулся за кувшином. Хотен, резво привстав, налил из кувшина квасу сперва отцу Климу, потом себе.

– Итак, ты пришел ко мне, потому что принял тайное поручение нашего князя? Я ведь не ошибся?

– Вот именно, господине отче митрополите, князь меня назначил боярином-радником и пообещал рыцарское звание от зятя своего короля Гейзы. Велел перво-наперво тебя о нашем деле подробно выспросить.

– А сам ты веришь ли, что искомое существует? – прищурился отец Клим и отхлебнул квасу.

– Князь Изяслав не из тех людей, что байки рассказывают, – осторожно заметил Хотен и в свою очередь пригубил из кружки. Квас оказался хорош, с приятным нёбу грушевым привкусом.

– Я тоже так полагаю, – кивнул головою отец Клим. – Однако дело опасное. Ведь искомое может оказаться в земле княжества, где сидит ворог князя Изяслава и приятель Долгорукого. Это одно. Второе: в самой книге князя Владимира Мономаха, в том, что он написал, ничего не сказано о месте, где искать.

– Откуда же это тебе известно, господине отче?

– Я читал сию книгу, более того, некогда своею рукой переписал ее со списка, отданного самим Мономахом в книжное хранилище на хорах Киевской Софии.

Хотен помедлил, соображая. Потом предположил:

– Однако же, господине отче, и такое возможно, что указание было вписано именно в ту книгу, которую Мономах дал своему внуку.

– Ты забываешь, чадо, что князь Изяслав прочитал книгу со всем вниманием, именно желая найти указание. Не забывай, что он был молод и любопытен. Кроме того, князь потом пересказал мне все, что прочел тогда в книге, а я сверял по своему списку… Ты усмехнулся, однако он пересказывал с завидной точностью – что и не дивно, ибо человек, редко читающий, прочтенное запоминает с большим тщанием, нежели привычный читатель книг, как мы с тобою, чадо.

– Мне тоже редко приходится читать, – пробурчал Хотен.

– Однако доведется тебе снова потрудиться, – усмехнулся митрополит. – Я дам тебе с собою свой список книги Владимира Мономаха, а когда прочтешь, незамедлительно вернешь его мне. После сего здесь, у меня, по моему списку Несторовой летописи и ее продолжению ты прочтешь все, что там написано о войнах Мономаха с половцами. Ты понял, для чего?

– Я сам об этом думал, господине отче, – кивнул Хотен. – Я тоже, когда веду розыск, стараюсь нащупать не один путь, что может привести к цели, а несколько. Великий князь Владимир не назвал внуку половецких князей, у которых взял… искомое. Надо найти, когда и где могло сие произойти. А книга великого князя, насколько я понял, даст мне почувствовать, что он был за человек – для сыщика сведения неоценимые.

– Разумно, – кивнул митрополит и показал бородой на кувшин. – Наливай себе еще, не чинись. А не хочешь ли легкого греческого вина? Я, пожалуй, выпил бы немного: все равно ведь прилягу вздремнуть.

– Спасибо тебе, господине отче, – занятый своими мыслями, Хотен бездумно следил за тем, как митрополит обходится с сулеей и неизвестно откуда взявшимися дешевыми стеклянными кубками. – Да только мне нужна свежая голова: князь дал мне на все про все во Владимире только три дня.

– Давай, чадо, пока мы за столом, – митрополит пригубил вина из кубка и почмокал, подняв свои еще не поседевшие брови, – обсудим еще два дела. Знаю я, как действует на человека добрая книга – враз все из головы выметает, будто сор из девичьего монастыря в Чистый Четверток! Первое дело: чем тебе, православному, будет полезно от латинского короля рыцарство принять? Проси лучше для себя боярское поместье в Киеве!

– А где князь мне его возьмет? – удивился Хотен и не вытерпел, прихвастнул: – Да и есть у меня уже поместье под Киевом…

– Небось, взял в приданое? А ты проси у князя Изяслава, именно пока мы здесь и ему легче тебе дать, поместье одного из бояр Юрьевых, суздальца, коему придется из Киева ноги уносить! Вот будешь в Киеве – и разведай, кто из них не Изяславовых бояр хоромы занимает, а новый двор себе построил – тот и проси!

– Спасибо за добрый совет, господине отче, – поклонившись, поблагодарил Хотен и, оттого, быть может, что вино неожиданно стукнуло ему в голову, не удержался, спросил: – Значит, ты веришь, что князь Изяслав еще поцарствует в Киеве?

– Верю, чадо! – воскликнул отец Клим, нежданно оживившись. – И как мне не верить? Юрий, пусть он и трижды Долгорукий, все-таки недостаточно долгорук, чтобы, волость имея на Суздальщине, удерживать столь далекий от нее Киев. А выбить его сможет только наш князь Изяслав и никому другому сего подвига совершить не позволит. Так что ты еще увидишь, как наш храбрец сядет на золотой киевский трон, а я – на свой митрополичий престол в Святой Софии! Помнишь ли тот престол, чадо?

– Как не помнить, господине отче? Не чета наш кафедральный престол здешнему!

– О чем речь? – глаза у митрополита загорелись, лицо раскраснелось. – Хитро в мраморе устроен, камением разноцветным утешно для глаза украшен – и вечен!

– А не тверд ли для сиденья? – брякнул Хотен и сам испугался своего смельства.

– Для чего ж тогда киевские матушки-игуменьи? – отец Клим подмигнул. – Вышьют мне подушку подложить. И второе дело стоит сейчас обсудить. Я уже говорил князю, что потребное нам указание содержится в книге не как в духовной вещи, а как в вещественной. Непонятно? Указание может быть на клочке кожи в переплете, в картинке какой на поле пергаменной страницы, в значках, на кои прежние читатели внимания своего не обращали. Поэтому и столь необходимо книгу сию у князя Вячеслава Владимировича выменять и привезти… Чего там еще?

– Время тебе отдохнуть, отче, – это келейник всунул голову в дверь.

– Исчезни! О чем я? Книгу надо поменять на шпалеру, а потому выслушай внимательно, что надлежит говорить князю Вячеславу Владимировичу. Скажи, что шпалера весьма дорогая, что второй такой на Руси нет – и будет то сущая правда. Скажи, что выткана тут древняя римская богиня Венерка, которую язычники молили о помощи в начинаниях своей похоти и прелюбодейства. Помогала она в делах и не столь позорных – бабам в деторождении, однако, коли и в самом деле помогала, так поганила невинных деток своей нечестивой помощью. И вообще сказано в Евангелии, что лучше для человека остаться в безбрачии, но сие каждому по силе его. А раздета она, потому что хочет соблазнить своими грешными прелестями… Эй, а ты с какой это стати усы подкрутил?

– Я? Усы? – вытаращился в изумлении Хотен. – Да померещилось тебе, господине отче митрополите!

На самом-то деле припомнилась тогда Хотену князева шпалера, да только не тощая немка полулежала на ней, а соблазнительно живая княгиня Звенислава, такая, как запомнилась не столь глазам его, сколько прочему в естестве доброго молодца, а чем именно вспомнилась, затруднительно было бы объяснять отцу Климу.

– Ежели мне мерещится, то я как добрый христианин крещусь, – проворчал митрополит. – Ввязавшись в сие грешное предприятие, как бы не утратить и мне толики от чести и достоинства пастырских… Впрочем, продолжу. В латинской надписи говорится, что нечестивая Венера предлагает свое тело языческому богу богатства Плутосу, чтобы он, в ответ, помог выкупить из царства Смерти хотя ее Адонисиуса. Тьфу!

– Хотя? Любовника? – удивился Хотен.

– Именно. Язычники баснословят, что у Венеры было много хотей. Развратность же сего ее мерзкого поступка неудивительна. Для такой бляди одним хотем больше, одним меньше… Тьфу! Далее на ленте написано толкование картины. Сие-де иносказание того отвратительного греха, когда старик, уже не способный завоевать любовь честной девицы или вдовы своей учтивостью или смельством в поединке (нет, чтобы по-людски посвататься!), покупает любовь за деньги у продажных женок.

– Верно, продажных, господине отче, – думая о своем, повторил Хотен. – Ведь где купля, там и продажа живет… Только боюсь я, что при таком истолковании тяжелее будет всучить шпалеру старинушке князю Вячеславу. Дозволишь ли ты, господине отче митрополите, приврать мне несколько? Для пользы дела токмо!

– Я сего не слышал, емец! – покачал головою отец митрополит и вдруг зевнул. – Посиди пока тут, я книгу для тебя принесу. Послезавтра после заутрени возврати ее, и я дам тебе прямо здесь, за этим столом, почитать летопись.

Глава 6

Тяжкий труд чтения

За книгу, полученную от отца митрополита, Хотен положил засесть сразу же, как только вернется в отведенный ему покой в княжеском дворце. Ссылаясь на распоряжение великого князя, он запасся у ключника несусветным количеством свечей, хотел было потребовать и побольше бересты для записей, да передумал. В казне нашлась вещичка более удобная, и в рассуждении необходимости сохранения тайны лучше не придумаешь – устройство для обучения письму, детьми-школьниками называемое «вечной кожей». Была то сохранившаяся еще с детских лет князя Изяслава дощечка, с одной стороны которой в неглубоком корытце наплавлен воск, а на другой, выпуклой, вырезана азбука. Надо тебе записать – черти на воске острым концом писала, а не нужна уже заметка – переверни писало да затри тупым концом. Забыл какую букву – переверни дощечку да подсмотри в азбуке.

К чтению подготовился Хотен по всем правилам: книгу, отнюдь, вопреки его опасениям, не толстую, положил на стол, рядом разместил писало и дощечку с воском. Помолившись наскоро, расстегнул застежки и раскрыл книгу. Оказалось, что была она сотворена скупо: ни цветных заставок, ни раскрашенных буквиц, поля маленькие, чтобы на каждую страницу побольше вписать. Первая буква на первой странице была наведена пером дважды и снабжена завитушкой – вот и все украшения.

Начал читать емец – и ужаснулся. Покойный князь, видать, решил вначале изложить свой взгляд на христианскую веру, а при том не из головы писал, а держа перед собою «Псалтырь». Для того чтобы понять, Владимировы ли слова повторяешь, либо царя Давида Псалмопевца, приходилось каждую строку перечитывать дважды. Незадачливый читатель сперва озлился, потом утомился и незаметно для себя за тем же столом, где мучился с книгою, и задремал.

Снились ему все те же стихи из псалмов, и угнетала даже во сне необходимость проснуться и возвратиться к тяжкому труду чтения. Очнулся Хотен уже в темноте. Невдалеке бухали колокола, созывая народ к вечерне. Хотен натянул шубу, надел шапку и рукавицы, тщательно запер на замок горницу и отправился за советом к отцу митрополиту. Сторож у калитки, в доспехе по вечернему времени, присмотрелся к нему подозрительно, однако выпустил.

На вечерне отца митрополита не оказалось, Хотен поплелся к нему домой и, пробившись сквозь оборону келейника Ефима, и у самого хозяина встретил не самый ласковый прием. Отец митрополит не сразу уразумел, что остановило читателя, поняв же, заявил с обидною усмешкою:

– Тьфу ты, прости меня, Господи! Да ведь именно в выписках из псалмов и может быть спрятано то, что мы ищем! Его можно было написать первыми буквами каждой выписки, а то и таким способом: число, под которым псалом помещен в «Псалтыри», как тебе ведомо, передается буквами под титлом; каждую вторую такую буковку выписывая в последовательности псалмов в книге князя, можем получить нужное нам указание. Понял ли ты меня, емец?

– Прости, но не понял я, господине отче митрополите, – повинился Хотен, отнюдь не постигая, в чем виноват. – Говорил же я тебе, что человек я простой, не книжный.

– Пожалуй… Тогда скажу тебе одно. Спрятать указание теми способами, кои я тебе только что раскрыл, может любой грамотей, имеющий перед собою «Псалтырь», если только додумается до сей хитрости. А вот прочитать его, даже догадавшись о способе записи, сумеет только большой знаток псалмов, ну, вроде меня, например. Ты, емец, уж точно не смог бы. Так что и не бери сего в голову, читай книгу, чтобы постигнуть душу и мысли того, кто ее написал – и разве не о том мы с тобою договаривались?

– Разве? – окрысился Хотен. Однако, опомнившись, тут же поклонился. – Конечно, тебе лучше знать, господине отче митрополите…

– Разумеется, мне лучше знать. Иди, читай, и чтобы не смел больше меня беспокоить без спросу. Князь Изяслав дал тебе только три дня, говоришь? Читай спокойно, я уговорю его не торопить тебя. Молиться можешь дома, от посещений служб божиих тебя избавляю. А теперь исчезни.

Не в лучшем настроении возвращался Хотен в княжеский дворец. А тут и очередная неприятность: дворцовый сторож не пустил его в калитку, заявив невежливо, что знать не знает такого боярина, да и все дружинники сейчас за столом, ужинают в гриднице.

– Да что ж ты, олух царя небесного, меня тут заморозить хочешь? – взревел Хотен – и вдруг осекся. Мороз уж не кусался, как еще вчера, и снег не хрустел под ногами, а по доскам забора, там, где падал на них свет от факела сторожа, темнели черные пятна сырости.

В конце концов удалось вызвать к калитке Радко. Кивнув Хотену, старый децкий, дожевывая, приказал сторожу снять сперва шлем, а затем войлочный подшлемник, после чего наградил его увесистым подзатыльником, пояснив, не торопясь:

– Дитенком как-то вышел я во двор по нужде вечером, и не один, а с отцом моим покойным, потому что сам боялся темноты во дворе. И видим: летит по небу большой и хвостатый огненный змей. Тогда батюшка отвесил мне по затылку, как вот я тебе, и сказал: «Уж теперь-то, Радко, ты сего змея запомнишь!» А тебе запомнить придется его вот, нового боярина господина твоего, великого князя Изяслава Мстиславовича.

– Нечего руки распускать, не большие вы оба бояре, – проворчал сторож, наклонившись за выпавшим из рук шлемом. – Бояре верхом ездят, а не на своих ногах по городу бегают.

Хотен отмахнулся от него, отвел Радко в угол двора, к самой, судя по густым лошадиным запахам, конюшне, зашептал:

– Прости, боярин, что оторвал тебя от стола, однако предстоит нам новое совместное дело, к тому же весьма тайное. Не стану я теперь тебя морозить, тайну открывая, только попрошу: распорядись там, чтобы мне еду и питье с поварни через Хмыря передавали, пока не поедем мы с тобою в посольство. Светиться в гриднице мне теперь не с руки.

– О чем речь! А денежное ли дело? – громким шепотом осведомился старый децкий. И, не дождавшись ответа: – Утро вечера мудренее, посол. А вот твоего Хмыря я вздрючу сегодня же вечером!

Так началось всенощное бдение Хотена, отнюдь не жалевшего князевых свечей. Самолюбие в нем взыграло, и отважился он самолично проверить, не решил ли и в самом деле старый князь Владимир поведать свою тайну первыми буквами выписанных в его книге стихов из псалмов. Может быть, и не все стихи из «Псалтыри» сумел грамотей распознать, однако, из упрямства не приняв этого во внимание, усердно выписывал первые буквы на воске. Закончив, перекрестился и прочитал: «ВВНВПВИИЯВПВПВИИЯПВ». Пробовал поделить на слова и так, и эдак, переписывал и стирал все «В», пробовал читать с конца наперед – только ничего не выходило, кроме сущей бессмыслицы…

Уже ударили колокола к заутрене, когда забылся Хотен неспокойным сном. Проснулся поздним утром, обнаружил завтрак на столе, перекусил, уже весь мыслями в книге… Понемногу он вчитался и действительно, сумел, как и хотел того отец митрополит, заглянуть в душу покойного великого князя. Было вначале ему при этом неловко, будто подсматривал он сквозь щель в чужую горницу, ведь великий князь Владимир Мономах писал вовсе не для него, Хотена Незамайковича, а для своих сыновей. Успокаивал себя тем, что если уж написана книга, то едва ли есть смысл в запретах читать ее всем, кому попадет в руки. Старый князь уверенно писал о себе, говорил «я», «меня», будто на исповеди или рассказывая за столом занятную историю из своей долгой жизни, и постепенно Хотен поймал себя на двойственном чувстве: с одной стороны, пишущий вроде бы принуждал читателя думать, как он, и подражать себе, а с другой, написанное вызывало иногда и отталкивание, желание с пишущим поспорить. И поразился Хотен диву дивному: великий князь Владимир Мономах давно истлел в своем мраморном гробу, стоящем в Софии Киевской, а с кусков телячьей кожи, испещренной темно-коричневыми значками, говорит, будто живой…

Да, покойный князь начинал с изложения своего собственного христианства, сокращенного и облегченного, а Хотену близкого уже тем, что не пугал он загробными муками. Учит князь Владимир своих сыновей, что заслужить милость Божию не трудно и не требуется для этого ни отшельничества, ни в чернецы идти, ни даже голода в посты. Постигни умом и сердцем величие Господа и всевластие Его, творца всего обилия земных овощей и животных, созданных на потребу человеку, да покайся искренне в своих грехах. Ибо грехи, накопившиеся за день, можно избыть ночным земным поклоном да молитвой. Не знаешь длинных молитв, не беда, повторяй самую короткую, Иисусову, «Господи, помилуй», особенно когда едешь куда верхом, а поговорить о чем-нибудь дельном не с кем. Тогда уж лучше «Господи, помилуй» твердить, чем думать в пути о всякой чепухе. Вторая заповедь – помогать убогим, нищим, сиротам, третья – никого не убивать, разве что на войне. Удерживаться нужно от пустых клятв, не присягать по-пустому, а уже если кому или в чем поцеловал крест, то держаться своего слова.

Все это только для князей и годится, для простого человека мало в том учении толку: где уж ему убогим помогать, если он сам убог… Что же касается глубины богословской, то Хотен только улыбнулся, представив себе, как поиздевался бы над столь легким путем в царствие небесное покойный его отец духовный, схимник Феоктист. Да и более осторожный отец митрополит Клим не оставил бы тут камня на камне, пожелай о том заговорить. А вот и о земных делах уже вписано, об имении, ближе к нашему делу: все, что ты, Господь, нам дал, «не наше, но Твое, поручил его Ты нам на мало дней. И в земли не хороните, то для нас великий грех». Что? Как сие разуметь? Старый князь хочет сказать, что сокровища даны ему временно, а принадлежат они Богу, и тут же запрещает прятать их в земле. Понять его можно: зарыть клад в землю, это для язычника отдать его на хранение великой Матери-Сырой-Земле – а уж она в воле и вернуть сокровище тебе в урочное время, и поглотить, приняв его как жертву себе. Поэтому зарывать клад в землю и есть великий грех для христианина.

Однако как этот запрет совместить с тем, что старый князь сам схоронил в земле клад для потомков? Может быть, свой клад он спрятал в озере? Отпадает, потому что внуку Мономах говорил о сидящих у клада мертвых сторожах, да вообще у князя Изяслава не было сомнений в том, что клад именно закопан… А что, если в этом запрете как раз и спрятано указание? Как в языческом пожелании охотнику «Ни пуха ни пера!», когда, наоборот, желают, чтобы добыл птицу… Попробовать, что ли, прочитать сзади наперед? Как оно там точно? Ага, вот: «И в земли не хороните, то ны есть великъ грехъ». Немало потрудился Хотен, пока на воске не вырисовалось: «ХЕРГЪКИЛЕВЬТСЕЫНОТЕТИНОРОХЕНИЛМЕЗВИ». Начало заставило читателя усмехнуться, а во всем остальном Хотен только что и сумел найти, что «лев» да «инорох» (единорог?). Не дай бог, если это и есть указание на место, где зарыт клад! Ведь придется искать церковь или терем, украшенные этими двумя изображениями, а кто разрешит под ними копать?

Попечалился, пожурился Хотен, да и сел читать дальше. Смотрит – стало трудно глазам. В чем дело? А уж за окном темнеет. Снова зажег он свечу и уж больше не отрывался от чтения до глубокой ночи.

Теперь покойный князь, как добрый дедушка, давал полезные советы, да только опять-таки полезные больше для князей: «На войну выйдя, не ленитесь, не надейтесь на воевод». А на кого ж тебе надеяться, как не на себя, если ты сам себе воевода? Правда, дальше уже и всем дружинникам хорошо бы послушать. Ведь осуждает князь тех, кто на войне потакает себе в еде, в питии или в спанье. Сторожей, по его разумению, князь должен сам расставлять, самому расположиться среди воинов, и долго не спать, а встать рано. Да и вообще доспехи с себя снимать можно, только хорошо оглядевшись: ибо внезапно человек погибает. Уж с чем с чем, а с этим последним советом Хотен теперь вполне согласен.

Далее шли советы о том, как получше выглядеть в глазах жителей Русской земли и гостей из других стран. Почудилось в том Хотену нечто лживое: если, к примеру, не любит сын Мономаха угощать путников, а делает это только для того, чтобы о нем добрая слава шла, то неужто путник не заметит, что потчуют его не от всей души, а по обязанности? И можно только себе представить, какую рожу состроит такой князь-притворщик, если, на охоту торопясь, встретит похороны и, вовсе того не желая, а по обязанности, с коня сойдя, пойдет проводить мертвого до могилы… А вот хорошо сказано, со всей мудростью Мономаховой: «Жену свою любите, но не давайте им над собою власти». Вот именно! Уж коли женился, так люби ее, раз Бог велел, «свою жену», а властвовать над собою не позволяй «им» – то есть ей, жене, и всяким-прочим твоим бабам. Правильно.

Задела Хотена за сердце похвальба князя Владимира, что отец его, дома сидя, сумел выучиться пяти иноземным языкам. Так ведь то был великий князь, у него свободного времени немерено, ему же на хлеб зарабатывать не нужно, и научиться князю Всеволоду Ярославовичу было просто: запрет, небось, у себя во дворе прохожего иноземца и не выпустит, пока тот не обучит своему языку. И сие тоже, конечно же, хорошо, красиво и почетно придумано – тащиться каждое утро до света еще в церковь, отстаивать заутреню, а потом встречать восход солнца с молитвой: «Просвети очи мои, Христе Боже, давший мне светом твоим красным полюбоваться!» И еще: «Господи, подари мне еще одно лето, чтобы остаток дней моих, в грехах своих каясь, хвалил я Тебя!» Прекрасно и здорово, кто спорит – да только для того, кто, помолившись, ложится спать опять, как чернец после заутрени или всенощного бдения.

Думал Хотен, что сумеет дочитать книгу до солнечного восхода, чтобы улечься почивать согласно наставлениям князя Владимира, однако заснул еще затемно. Проснулся, когда солнце было уже высоко, и оттого, что в комнате стоял холод. Пока ходил ругаться с истопником, пока слонялся по пустой гриднице, ожидая, чтобы печка разгорелась и дым вытянуло в окно, пока перекусывал, чем придется, на поварне, прошло не менее двух часов. И вдруг почувствовал невольный читатель, что соскучился по оставленной на столе книге.

Теперь князь Владимир рассказывал о своих жизненных трудах, имея в виду походы и «ловы», выезды на охоту. А начал он так трудиться с тринадцати лет. Что ж, походы по русскому бездорожью, с разбойниками в лесах и князьями-грабителями в городах – это дело действительно трудное не только для купца, но и для князя, путешествующего, по завету предков, только верхом, а заболеет или умрет, так тоже ведь не на повозке поедет, а между двумя конями-иноходцами. А вот охота… Смеялся Хотен над любителями соколиной охоты, покамест сам ею не заболел, но и теперь не согласился бы назвать звериные ловы трудом. Уж не отдых, это точно: какой отдых, если полумертвый домой возвращаешься? Так, молодецкая забава, развлеченье…

Однако на самом деле князь рассказывал о походах, иногда о боях и захвате пленных. Иногда воевал против других князей вместе с половцами, а чаще против них. И богатства у него водились большие. Вот он съехался «с Олегом» (наверное, был то знаменитый любимец половцев, Олег Гориславович) и с отцом своим на обеде в Чернигове, на Красном дворе, и подарил отцу триста гривен золота. Вот он вместе с черниговцами и с половцами идет против другой орды половцев, повоевавших Стародуб, и на Десне захватили они в плен князей Асадука и Саука, а дружину их перебили. Часть добычи досталась, понятно, молодому князю Владимиру, а затем и часть выкупа за половецких князей… Тут Хотен потянулся за дощечкой и писалом на «вечной коже» вывел: «АСАДУКЪДАСАУК». Есть. А через год ходил он снова с черниговцами и с половцами, Читеевой ордой, на Всеслава Полоцкого к Минску. И ворвались они в город, и не оставили в нем ни человека, ни скотины. После этого грабежа больше других обогатился, понятно, предводитель, русский князь.

Всеслав, однако же, свой, Рюрикович, и земля та Полоцкая своя, русичи там живут, а старый князь говорил внуку, что богатство схоронил половецкое. Следственно, искать надо записанное про половецких князей да про их добро. И принялся читать Хотен – кусками, прилежно вникая в смысл произнесенного и глазами подтверждая в книге услышанное. Вот оно! Вдумался в прочитанное и вернулся к началу повествования. Оказывается, отец посадил молодого Владимира в Переяславле, обойдя его старших братьев… Что ж, это понятно, и до сих пор считается, что с переяславльского стола лежит самый верный и законный путь на великое киевское княжение. Так… И ходил князь Владимир с дружиною к Прилукам, и внезапно встретил половецких князей, и возжелал биться с ними, хотя половецкого войска оказалось восемь тысяч. А у русичей доспехи были отправлены в город на повозках, пришлось отбиваться налегке. Дружина вошла в город с небольшими потерями, а поутру, на день Успенья, Владимир вывел ее преследовать убежавших половцев до Белой Вежи, где и попали в плен два половецких князя, Багубарсовы братья, Асень и Сакай. Выписал Хотен и эти имена. Потом вместе с Ростиславом взял князь Владимир вежи у Варина. Прибавилось казны… А сие что? «И сидел я в Переяславле три лета и три зимы, и с дружиной своею, и многие беды претерпели от рати и от голода». От голода? Допустим, в одно лето случился неурожай, и негде было купить покорму, а в иные разве пожалел бы князь собранных сокровищ на хлеб для себя и дружины? Выходит, тогда и были потрачены Владимировы богатства… Вздохнул Хотен и перечеркнул уже выписанные имена половецкий князей – вот только тоненько перечеркнул, чтобы после можно было и прочитать.

Ага, вот Боняк с большим войском подошел к Снятину, и пошли на них наши из Переяславля на Сулу, и помог им Бог, и победили половцев, и лучших князей взяли… Имена не названы пленных, однако, если были выкуплены, то серебра во Владимировой казне прибавилось. Ага, что-то было потрачено на заключение мира с князем Аепой на Рождество… Ходил на Урусобу, ходил на Дон… «Помог Бог… Помог Бог…». Помог Бог и добычи захватить, конечно.

«А из Чернигова до Киева много раз ездил к отцу, за день приезжал, поспевая до вечерни. А всех путей 80 и 3 великих…». Уже, значит, не будет старый князь отдельно о каждом походе вспоминать, жаль. «И миров я сотворил с половецкими князьями без одного двадцать, и при отце и без отца, а дарил скота много и многие одежды свои. И пустил я половецких князей из оков вот сколько: Шаруканя двух братьев, Багубарсовых трех, Осеня четырех братьев, а всего лучших князей иных сто…». Если за каждого был взят выкуп – вот тебе и деньги для клада! «А самих князей Бог живыми в руки давал: Коксуса с сыном, Аклана, Бурчевича, таревского князя Азгулия, и иных кметов молодых 15, то тех живых приведя, посек, да в ту речку Сальницу и побросал. А в отдельности убито чуть ли не 200 в то время лучших». Когда была битва на Сальнице, найти можно. Теперь записать: «НАСАЛЬНИЦЕ».

Похоже, выполнена была задача, однако Хотен усердно дочитал до самого конца. Любопытнейшие признания старого князя об охотничьих подвигах молодых лет едва задевали его сознание, потому что в голове была одна та Сальница с берегами, полными половецкого золота. Вот если бы можно было почитать еще раз, уже не торопясь… И горько стало Хотену, что нет у него своей книги, которую можно было бы перечитать, когда захочешь. То есть была у него такая книга, «Гимны Бояновы», руки славного инока печерского Нестора Летописца, завещанная ему незабвенным духовным отцом Феоктистом, да только так и осталась она у княжича Всеволода Как-его-там-ича, теперь уже князя, конечно, да только, если есть Бог на свете, по-прежнему без волости, его званию приличной.

Хотен свел доски переплета вместе, застегнул застежки, положил книгу на стол. Рядом положил дощечку, воск на которой испещрен был теперь его каракулями. Поднялся из-за стола, перепоясался потуже и к поясу, от воска очистив острый конец, прицепил писало.

За окном, бычьим пузырем затянутым, мутно брезжило февральское утро. Пора было из мира книжного возвращаться к жизни настоящей.

Глава 7

В гостях у князя Вячеслава

Пока корпел Хотен над книгой князя Владимира Мономаха, в отношениях между русскими князьями случились кое-какие подвижки, и теперь для малой дружины Радко был открыт прямой путь вплоть до самого Белгорода, где сидел уже ставленник Юрия Долгорукого. Поэтому решили совместно они, Хотен и Радко, от Мутижира повернуть влево и по льду речек Буча и Ирпень выйти на дорогу, что идет рядом с Днепром через Вышгород к Киеву. Жестокие холода не возвращались, путешествие выдалось скорее спокойным, хоть Радко не переставал дуться на приятеля, не желающего его посвятить в тайну поручения князя Изяслава.

Обида было зряшной, и к тому же Хотен полагал, что это сам Радко, напротив, провинился перед ним. Во Владимире, занятый целыми сутками читательским трудом, хозяин оставил Хмыря без присмотра, а Радко, как на грех, взялся подучить его ремеслу дружинника. Пару часов они и в самом деле рубились на мечах, после чего Радко пожелал отдохнуть и пригласил с собою ученика, чтобы некоторые тонкости пояснить на словах. Они засели за пиво, и обучение продолжилось исключительно словесным образом. Хмырь выехал в путь буквально распухшим от дармового княжеского питья, чересчур задорным и, по мнению хозяина его, почти забывшим о своем печальном положении холопа. Слава богу, кони хоть были накормлены в дорогу.

Радко остановил свою дружину, когда над днепровской кручей вырисовались купола огромной вышгородской церкви Святого Василия. Подъехал он к Хотену, ухватил за повод и отвел Рыжка подальше от своих дружинников. Потом хлопнул приятеля по плечу тяжелой своей рукою и захохотал-загрохотал:

– Ну как, славный хоробр, будем биться или будем мириться?

– Было бы из чего нам биться, старый друже! – ухмыльнулся Хотен. – Тайна ведь не моя, а великого князя. Но сейчас, перед въездом в город, я тебе кое-что раскрою.

– Самая пора, – и децкий смешно насупился, – и мне тебе кое-что поведать.

– Значит, так, старый ты разбойник, – понизил голос Хотен, стирая с лица ухмылку. – Хмырь, я вижу, тебе по нраву пришелся, забирай. То есть это я отдал бы его тебе по дружбе безденежно. Да только он не мой холоп, а жены моей, точнее тестя моего, ведомого киевского купца Корыто. Поди к Корыту и выкупи парня, за сколько скажет.

– Хмырь Хмырем, про паренька разговор будет особый, – протянул децкий и, прищурившись, заметил важно: – Только не о твоем холопе у нас беседа. Шутки все со мной шутишь, посол?

– Шучу, шучу! Старый ты пень, а на коне тебя не объедешь! Княжеские ведь придумки, не мои, так как же мне не шутить? – Хотен помолчал значительно, откашлялся. – Послом к Вячеславу Владимировичу тебе ехать приказано, а не мне, так что доставай знак посольский, цепляй на копье и вели кричать: «Дорогу боярину Радко Сытиничу, послу великого князя Изяслава Мстиславовича!»

– Лихо! – Радко, не скрывая радости, подбоченился. И тут же пригас: – А о чем же я буду править посольство тогда?

– Говорить с Вячеславом Владимировичем буду я, но только наедине. И ты, как скажешь князю, что необходимо остаться только втроем, имени моего называть не должен.

– Понял, – заявил Радко столь решительно, что емец еле удержался от смеха: ведь и Рыжок уразумел, небось, что децкий как раз ничего и не смог понять. – Теперь ты меня выслушай. Ты ведь сейчас наденешь доспех, подаренный тебе великим князем, шелом его прежний, сверху корзно набросишь, а сядешь на престарелого своего Яхонта, тоже ведь из Изяславовой конюшни. Не так ли?

– Так, Радко, – подрастерялся емец. – Сам великий князь мне приказал. И перед воротами городскими велел забрало у шлема опустить, чтобы не узнали меня вышгородские доброхоты Долгорукого князя.

– Да кому ты нужен, Хотенко, чтобы тебя под забралом прятать? – децкий захохотал снова и, утирая слезы, продолжил уже громким шепотом: – Великий князь выехал из Владимира тайно тем же утром, что и мы. Поскакал в становища черных клобуков договариваться на весну, смекаешь? Под самым носом у своего Долгорукого дядюшки… А ты разве что росточком его повыше, зато ноги у тебя длинные. Так что на коне да в его доспехах, да в корзне княжеском… Уразумел теперь?

– Где уж мне, дураку, понять, – процедил Хотен сквозь зубы, спешился и принялся пританцовывать на талом снегу, разминая ноги. – Давай уж сразу здесь и переоблачимся. Как только на пригорок выедем, нас с Варяжских ворот увидеть будет можно.

– Спешились, хрены вы сосновые! В доспехи облачаться! – заорал вдруг Радко и, наблюдая с коня рассеянно, как спешат к ним оруженосец и холоп с заводными конями, проговорил: – Я бы на твоем месте гордился, что народ тебя за князя Изяслава может принять. И ради бога, надень под доспех и свою кольчугу. Береженого Велес бережет.

Когда сошли дружинники с коней перед княжеским расписным теремом, Хотен, все время державшийся четвертым в строю, бросил поводья Хмырю и вслед за Радко бегом поднялся на крыльцо. Белобрысый дружинник, что столь предприимчиво обошелся с рабой Хвойкой, именем Соломина, бросился за ними с увязанной в холстину шпалерой на плече.

В большой палате князя, куда послы ворвались вслед за растерявшимся сторожем, не давая ему времени объявить о своем прибытии, делалось черт знает что. Несмотря на предобеденный только час, в душном воздухе висели запахи пивного и винного перегара, кислой капусты и несвежей копченой рыбы. Хитрые игрецы играли на всевозможных своих орудиях, иные скоморохи плясали и ходили колесом, а один из них, в платье немецком, справа зеленом, а слева красном, пускал изо рта огонь, не cтрашась поджечь мох между бревнами на низком потолке. Понять, где сам князь Вячеслав Владимирович, за этим мельтешением было трудно, и поэтому, быть может, гаркнул тут Радко во всю мощь своего громового голоса:

– Посол от великого князя Изяслава Мстиславовича! А вы все вон, дети бесовы!

Сразу же смолкли скрипицы, гудки, сопели и бубны, а скоморохи стеснились в двери, а там и испарились. В палате, от веселого племени освобожденной, обнаружился стол, накрытый для питья и закуски, возле него молодой безбородый князь с кубком в руке, а на роскошном, золотой парчою покрытом ложе – вовсе и не старый, как показалось Хотену, бородач. Был он тоже в княжеской шапке, только искрящейся драгоценностями, и лежал, обложенный подушками и на локоть опершись.

– Кто посмел тут у меня самовольничать? – прошамкал князь с ложа. – А впрочем, подите, детушки, отдохните немного.

Присмотрелся Хотен и увидел, что жидкая бороденка и остатки волос, из-под шапки вылезающие, у князя Вячеслава Владимировича ярко-рыжие, наверняка крашеные, морщины же на лице замазаны румянами и белилами. А не сразу рассмотрел, потому что через щели в шлеме немногое увидишь.

– Не прогневайся, княже, мы к тебе с посольством от великого князя Изяслава Мстиславовича, – поклонился Радко. – И поручение наше тайное, говорить можем только наедине с тобою, княже.

Хотен тем временем забрал сверток со шпалерой у растерявшегося вконец Соломины и махнул стальной блестящей рукою, прогоняя его, а заодно и сторожа, из палаты. Соломина рывком отворил дверь, и от него в проеме брызнули в темноту сеней и в стороны любопытствующие рожи.

– Ты, что ли, Радко? – осведомился князь Вячеслав и добавил равнодушно: – Жив, значит, старый черт.

– Ладно, ладно! Уже понял, уже ухожу, дедушка, – скривив красное пьяное лицо, заявил вдруг молодой князь, поклонился зачем-то Хотену и направился к двери. Странной показалась сыщику его походка: и не тем, что выписывал молодой князь ногами кренделя… Ага, вот: сапоги его сафьянные стоптаны, и за тем, что на правой ноге, волочится подметка.

– Ты посол, надевший шлем и доспехи сына моего названого великого князя Изяслава, повыше его будешь, посему и не обманулся я, хоть и полуслеп уже. А троюродному моему племяннику Всеволоду простительно было обмануться, потому что пьян он. А пьян потому, что в дому его скудном еда его – сухарь, а питие – вода, вот бедный и дает себе волю, когда к себе от скуки приглашу. Была у него волость, так отец его Ростислав Мстиславович за безделье и за нехождение на войну отобрал. А ты кто, посол?

– Лицо я тебе открою, – заявил Хотен, положил ковер на скамью, а шлем, снявши, на стол. – Меня ты не знаешь в лицо, а имени своего, ты уж извини, князь, не скажу. Мне еще в Киев скакать, а там я дольше проживу, если себя не стану здесь объявлять. Ты уж не прогневайся, княже.

– Ты давай, правь свое посольство, – замахал на него руками князь. – Больно мне нужно твое имя, хитрец! Ты лучше покажи, что привез для меня, не томи!

Тогда торжественно, как положено, изложил Хотен старцу просьбу его племянника. Потом занялся свертком: разрезал ножиком тонкие ремешки, освободил из холщовой обертки драгоценную немецкую шпалеру, они с Радко развернули ее и, неловко толкаясь, догадались, наконец, встать, как столбы, растянув между собою. Князь Вячеслав свесил ноги в мягких аксамитовых сапогах и уселся на ложе, чтобы удобнее было рассматривать.

– Сие шпалера, – начал Хотен, – немецкое изобретение. Для немецких князей она еще и полезна в жизненном их течении, поскольку живут они в замках, из дикого камня сложенных, а сии шпалеры щели в стенах прикрывают. Русским князьям и без шпалер не дует, ибо у них стены либо кирпичные, либо добре законопачены, и потому для русича такая вещь не столь полезна, как утешна, потому что позволяет глазу отдохнуть на занимательном изображении, а голове подумать над смыслом вытканной картины.

Князь тем временем нашарил под ложем свой посох и, опираясь на него, подступил к шпалере поближе, а стал (прав оказался насмешник князь Изяслав!) как раз напротив тонконогой красотки. Наглядевшись вволю, нахмурился и заявил:

– С вами, распутники, как бы снова не попасть под тяжелую руку духовного батьки моего, отца Ивана. Как застал он у меня подобную немецкую картинку, едва от церкви не отлучил. Понеже «Воспрещается смотреть изображения на досках или на ином чем представляемыя, обаяющие зрение и растлевающие ум, и производящие воспламенения нечистых удовольствий, по сотому правилу Шестого вселенского собора, и творящие такие изображения отлучаются». Вот! Даже запомнил с испугу… Не худо бы и вам со своим князем поберечься, Изяславовы бояре.

– Так ведь Вселенский собор грозил творящим, а мы только смотрящие, – встрял тут Радко.

– Ты лучше меня послушай, преславный княже, – Хотен метнул на децкого неласковый взгляд и забасил убеждающе: – Ведь мы, к примеру, глядя на шпалеру сию, отнюдь не воспламеняемся в чаянии нечистых удовольствий. Ведь и не дымимся даже, сам изволишь видеть!

Князь Вячеслав хохотнул коротко и отмахнулся от него.

– А для какой причины сия баба нагая? И о чем у нее с толстяком сим беседа? – зачастил. – Желает у него на одежду себя заработать?

– Господин отец митрополит Клим прочитал написанное немецкими буквами на белой сей ленте, – показал Хотен подбородком. – Старец сей толстый есть языческий бог богатства, Плут именем, а баба богиня же языческая Венерка. Одежды у нее имеются, у богини, а разделась она, чтобы потешить зрение старца Плута. Толкование же всей картины, на белой ленте латинским языком выписанное, есть следующее: молодые прекрасные бабы должны к старцам иметь уважение, оказывать им почет и не прятать от них свою красоту, ибо лицезрение ее полезно для старцева здоровья.

– Добрая мысль, хоть и немцем-латинщиком высказанная, – покивал головой князь Вячеслав. – Только не вижу я смысла в том, чтобы мужу, уже пожившему, дозволять одно токмо лицезрение. Мне вон внук мой Сева поведал, что слышал от отца митрополита Клима, будто премудрого Соломона, когда вступил он в почтенные лета и никак не мог избавиться от холода в членах, укладывали между двумя юными девицами, дабы согрелся и приободрился.

Радко захохотал и потянул край шпалеры на свою сторону. У Хотена тем временем нестерпимо зачесалась голова под подшлемником, руки же, распялившие шпалеру, начали затекать… Он не расслышал сказанного вновь заговорившим князем, пришлось переспросить.

– Отец Клим, говорю, вынудил, небось, Изяслава избавиться от соблазнительного коврика?

– Вовсе нет, княже, – поклонился Хотен, и бог Плут на шпалере вместе с ним. – Господин отец митрополит Клим великому князю Изяславу советчик, а не указчик. Великий князь Изяслав хотел доставить тебе, княже, веселье и утеху. А нужна ему взамен одна только книга, которую некогда, в молодые еще свои годы, отдал он тебе – небольшая такая, в простом переплете, без злата-серебра и драгоценных камней, а в ней премудрого деда его, великого князя Владимира Мономаха, переписано наставление.

– Во второй раз талдычишь ты про сию книгу, а я что-то ее не припомню, – пошлепал губами князь и, будто дразня Хотена, сдвинул шапку на лоб и неторопливо, с явным удовольствием поскреб в затылке. – Впрочем, я за скарбницею своею присматриваю самолично, у меня ничего ценного не пропадает. Я велю скарбнику поискать… Можно бы внучка моего названого Севу попросить, да боязно, знаете ли, мужи, бедняка-княжича в скарбницу запускать.

– Нешто нечист княжич на руку? – прогудел вдруг Радко, и нагая Венерка с его стороны шпалеры шевельнулась, будто надоело ей тут рассиживаться, и начала она ноги подбирать под себя, чтобы встать.

Старичок отвлекся этим зрелищем, поэтому ответил не сразу, однако с удивившей Хотена обстоятельностью:

– Князь Всеволод человек честный. Да только для князя законы не точно таким же образом писаны, как для вас, мужи. Ты, Радко, в своей жизни успел потереться около князей, и ты меня поймешь, если я скажу, что князю бывает необходимо и призадуматься, что для него важнее – честь ли его или же польза для его княжеского дела…

Хотен тем временем принялся скатывать шпалеру, приближаясь постепенно к старому децкому, обратившему ко князю Вячеславу свое здоровое, правое ухо.

– …и если вдруг придет ему в голову, что от пары золотых перстней моей скарбницы не убудет, а его желудку польза несомненная… Эй, куда коврик забираешь? Мы ж еще не договорились!

– А ты разве решил, княже, будешь ли менять шпалеру сию на книгу?

Князь Вячеслав, не торопясь, посохом постукивая, вернулся на свое парчовое ложе. Уселся и заговорил:

– Теперь припоминаю, книги в скарбнице есть. Кое-что из Минска, в Успенском соборе взято было блаженным отцом моим великим князем (не половцам же было отдавать!), а мне досталось. Переплеты, помнится, в золоте и каменьях. Иметь же книгу блаженного отца моего, им самим для сыновей своих сотворенную, для меня дело чести. Посему отдать книгу было бы порухою для чести моей княжеской, я и не отдам ее никому.

– Ты, княже, захочешь ли обидеть великого князя Изяслава Мстиславовича? – кстати встрял Радко.

Или, напротив, некстати? Потому что князь распрямил плечи и вскинул голову. Однако промолчал и тем дал возможность Хотену собраться с мыслями.

– Книга нужна не насовсем, а на время только, – осторожно заговорил Хотен. – Уж открою я тебе тайну, княже. Господин отец митрополит Клим попросил князя добыть для него сию книгу на время. Почитает – да и вернет. Зачем ему, отцу митрополиту, такая книга – памятная, княжеская? А потом мы бы снова поменялись: ты отдашь шпалеру, а великий князь Изяслав вернет тебе книгу, для тебя столь дорогую. А?

Поразмыслив, старинушка кивнул утвердительно:

– Вечно уж потом страдаю от своей доброты, да что ж тут поделаешь… Значит, так договоримся. Ковер у меня остается, и я завещаю его при послухах сыну моему любезному, паче родных, ей-богу, князю Изяславу Мстиславовичу. А книгу, как только станет не нужна, мне сразу верните. Я ведь догадался, для чего она вам: отец митрополит Клим возжелал ее для себя переписать. А я и не против – Бог в помощь! Другие церковники золото и серебро собирают, а он, кроткий наш бессребреник, – книги! Прямо как блаженной памяти предок мой великий князь Ярослав Владимирович, тот, правда, и о тленном богатстве не забывал.

– И когда мы могли бы забрать книгу, княже? – осведомился Хотен и весело перемигнулся с Радко.

– Когда, когда? Вот ведь торопыга – прямо как твой князь! – отмахнулся от послов князь Вячеслав. – Мне надо еще ключнику все объяснить, а ключнику в скарбнице порыться…

– Тогда мы, княже, дня три-четыре поживем у тебя – ты не против? – Хотен спросил и тут же взглянул на Радко: не погрешил ли против посольского обычая? Тот кивнул утвердительно. – Доколе дело не решится.

– Лишь бы не во дворце! – заволновался вдруг князь Вячеслав и даже рассердился, непонятно только, с чего бы. – Гостите у меня хоть месяц, только не здесь. Есть у меня для послов особливые палаты, туда вас мой ключник Рыло отведет. Идите теперь с богом и позовите ко мне князя Всеволода: желательно мне с ним совет держать, где ваш потешный ковер лучше будет повесить.

– Шпалеру, княже, – не удержался Хотен, склоняясь уже в прощальном поклоне.

– Иди, иди, незнакомец! Где сие видано, чтобы посол не объявлял своего имени? И ключника ко мне пришлите.

Когда уже спускались послы вместе с ключником с высокого крыльца теремного, в воздухе коротко свистнуло, и Хотен, еще смеясь над соленой шуткой Радко, объяснившего, почему боится князь Вячеслав селить здоровых мужиков у себя в тереме, вдруг ощутил резкую боль в груди и очнулся, уже катясь с немалым лязгом по ступенькам. Кричал что-то Радко, звенели стремена, топотали кони, потом возле Хотена остались только ключник да Хмырь.

Хотен сосредоточился и попробовал набрать в грудь воздуху. Опущенное забрало помешало, Хотен поднял к нему руку и вернул ее назад, удивленный, что рука так легко двигается. Боль, правда, усилилась, однако позволила вздохнуть.

– О Велесе могутный! – это Хмырь над ним склонился. – Из тебя, хозяин, торчит стрела!

Не сумев сообразить, откуда стрелял лучник, Хотен отказался от мысли повернуть холопа так, чтобы прикрывал от следующей стрелы. Прорычал:

– Коня подведи!

Самостоятельно, все с тем же противным лязгом встал на колени, уцепился за стремя, а потом усилиями Хмыря и помогавшего ему советами ключника встал и на ноги. Встревоженный суматохой Рыжок теперь надежно прикрывал его спереди, а за спиною был терем. Можно было заняться и стрелой, тем паче, что боль понемногу стихала. Вытащив стрелу, Хотен похолодел и чуть было снова не шлепнулся в снег. Стрела от самострела! Она ударилась в стальную пластину панциря, скользнула по ней, перебила завязку между пластиной и оплечьем и сбоку прошлась острием по старой кольчужке, в благословенную минуту поддетой Хотеном под великокняжеский доспех.

А тут топот, гиканье, вокруг Хотена, все так же стоявшего, упершись спиною в Рыжка, потемнело. Свои ребята, окружили со всех сторон, молодцы…

– Ты погляди только, живой! – гаркнул Радко и продолжил: – А я, как самострел увидел, уже начал мыслить, грешным делом, где хоронить станем – здесь или в Киев повезем?

– Не поймали стрелка?

– Ушел. Вон с той крыши стрелял, страдник, – и Радко показал плетью на крышу, и Хотен послушно взглянул на нее, да только сразу же и забыл, что там увидел. – Хозяин-купец клянется, что…

А Хотен, если бы не мужи вокруг, оторвал бы совсем спасшую его пластину и поцеловал бы, благодаря. Да только губами бы к ней примерз – или нет уже, не примерзли бы губы, потеплело ведь – да и теплая та пластина, на нем, муже горячем, и в теплой палате княжеской бывшая с ним… Княжеской!

– Ох, ну и спасибо же тебе, великий княже Изяслав Мстиславович! Вовек не забуду!

– Ты того, ты помолчи! – засуетился Радко. – Хлопцы, подсадите посла на коня! Ты же помолчи: иногда из сердца такое скажешь, что после и сам пожалеешь… Не знал ведь великий князь, что так оно обернется. Сейчас проводит нас ключник в посольское пристанище, протопит как надо, и ты отлежишься немного. В баню сходим, выпарим тебя хорошенько. А лучшее лекарство тебе – меды стоялые… Найдется ли для посла, боярин, у тебя такое лекарство?

– Найдется, господине посол, – приосанился ключник и свистнул, вызывая своего слугу с конем.

– Тогда милости просим, боярин, присесть с нами – полечиться, чтобы простуду не подхватить! Эй, глядите веселее, ребята! Каково посольство у нас – такова и честь!

Глава 8

Советы волхва Творилы

Он открылся с низкой, над самым берегом Днепра в снегу и льду протоптанной дороги, весь сразу и во всей своей величавой красоте, великий Киев, лучший город на всей земле. Ведь даже нищие слепцы, когда поют на рынках «Стих о Голубинной книге» и задают себе вопрос «Кой город всех городов мать?», сами же и отвечают, что Киев. Иные, впрочем, выпевают на сем месте «Царьград»: люди церковные, у церкви кормятся, а церковь грекам в рот смотрит – что с них возьмешь? Сам же Хотен никогда не был в Царьграде, но… Если и побывает там, для него Киев все равно останется лучшим городом на земле, потому что родной, потому что свой. Даже и сейчас он свой, хотя и распоряжается в нем не свойский, из Русской земли князь, а пришелец из далекого Суздаля.

Через сотню шагов дорога раздваивается. Проехав развилку, Хотен не услышал позади чавканья копыт Савраски, кобылы, на которой ехал Хмырь. Натянул правый повод и обернулся. Рыжок под Хотеном всхрапнул, а всадник увидел, что холоп остался на развилке, Савраску повернув в сторону дороги, что вела в Копырев, конец Киева, а их привела бы домой, в усадьбу Дубки. Чего позабыл там Хмырь? Неужто для него стала домом та скамья, на которой он зимой спит в их с Анчуткой, одной на двоих, повалуше?

Хотен вздохнул. Конечно же, кто спорить будет, надо бы сначала заехать домой, посмотреть, как там сынок-поползунчик и остальные домашние. Это если по-человечески. А если думать в первую голову о деле, тогда он поступает правильно. Вопрос только в одном: ради какого именно дела спешит в Киев? Сам Хотен в том отнюдь не обманывался.

Он отпустил правый повод и мягко послал Рыжка вперед. Вскоре за спиной возобновилось шлепанье копыт, и тогда Хотен взмахнул рукою, приказывая холопу выехать с собою вровень.

– Домой мы заедем, когда порешим дела в городе, – заговорил, не глядя на Хмыря. – В Дубках о том ни слова, что мы сперва были в городе, никому. И о том, что деялось во Владимире и в Вышгороде, тоже. А в воротах чтобы молчал, будто онемел. Все!

Что будет им задержка или неприятность похуже в Водяных воротах, Хотен не боялся. Едет в будничной своей одежде, с одним слугою, без заводных коней. Из оружия имеют только засапожники, а на Хотене еще и кольчуга под кафтаном да любимый его варяжский короткий меч, скрамасакс, на спине, меж лопаток. По нынешним смутным временам к такому оружию никто не придерется…

Вот и ворота. На забороле башни – знакомый стражник Семко и рядом дружинник в полном вооружении, наверное, суздалец.

– Здорово, Семко! – сделал малый поклон Хотен.

– И ты здравствуй, Хотен, – лениво ответил Семко. – Давно тебя не было видно. Все, небось, за покражами гоняешь?

– Не без того. А живу теперь больше в своей усадьбе за Лыбедью. Да вот хочу проведать домишко на Малой Госпожиной – не разобрали ли соседушки на дрова?

– Проезжай с богом безденежно, как горожанин.

– Стой! – поднял тут железную руку дружинник. – Не везешь ли грамот от мятежных князей, кои злоумышляют на господина нашего на великого князя Юрия Владимировича?

– Не везу, боярине, – покачал головой Хотен, подняв на сурового стража честные голубые глаза. – Я простой горожанин и почитаю власти.

Хоть и мог бы сыщик повернуть раньше, он доехал вместе с Хмырем до самого торговища, чтоб уже там его оставить.

– Держи куны, Хмырь! Купи вина заморского красного, хлеба (признаться, соскучился я по вкусному киевскому хлебу!), рыбки там, скоромного не бери!

– Не брать, господине, скоромного? – хитро прищурился Хмырь.

– Не рассуждать! Купи дров, и чтобы их с тобой принесли к моей халупе. Начни с того, что протопи хорошенько, а потом убери, а постель мою высуши. Да, вот еще чего забыл я! Если, не дай того Бог, застанешь там, во дворе, бездомных, нищих каких-нибудь, сначала заставь их все убрать и вымести, а потом дай по шее и выгони. Чтобы все готово было к концу обедни, понял?

– Как не понять, господине.

Когда поднялся Хотен по Боричеву узвозу и оказался на узких, уже по-весеннему забитых народом улицах Горы, вот тогда только он почувствовал, что оказался дома, в Киеве. Подбоченившись, шагом, провожая взглядом каждую из встреченных на пути по-киевски чистеньких и по-киевски привлекательных молодых горожанок, доехал до Янчина монастыря.

Хотя и слышно было, что в монастырской Андреевской церкви нет службы, Хотен на всякий случай заглянул сначала туда. Несмеяна бывала тут по несколько раз на дню, и ему захотелось подышать одним с нею воздухом. Храм был каменный, холодный, пахло здесь больше весенней сыростью, чем церковными благовониями. Он перекрестился в сторону алтаря, черной громадой высившегося сразу за столпом мутного света, падающего из цветного стекла окошек под главным куполом, и подумал, что грех молиться сейчас святому Андрею Первозванному, чтобы удалось им задуманное… Нет, это было бы чересчур. Осторожно подобрался он к двери, ведущей внутрь ограды монастырской, вздохнул, попятился, вышел на паперть и постучал в монастырские ворота.

Пришлось подарить разбитную мать-привратницу монеткой, чтобы согласилась она передать грамотку матери Алимпии, а по-старому, по-уличному Несмеяне.

– А ты на словах передай, кудрявец, – куражилась она. – А вдруг чего запретного написал?

– Да чего там запретного, мать? Ты прочти сперва сама.

На бересте и в самом деле никто, кроме самой Несмеяны, не смог бы вычитать ничего запретного – уж Хотен постарался! Написал он грамотку в Вышгороде, выбрав время, когда стоялый князь-Вячеславов мед не успел еще в голову ударить, и за дорогу запомнил наизусть: «ОТЪ ЛАВРЕНТИЯ КЪ МАТЕРИ ОЛИМПИИ ПРИЕЗЖАЙ ПОСЛЕ ОБЕДНИ ВЪ ПИРОГОЩУ ПОМОЛИМСЯ ДА И ДЛЯ ОБИТЕЛИ НЕЧТО ВЪЗМЕШИ».

Еле дождался молодец, пока возвратилась к воротам привратница и, ухмыляясь, сказала, что отдала грамотку Несмеяне, а та попросила ее прочитать и на первых же словах уколола себе палец иглой. На радостях – а если подумать, так чему же было радоваться? Хотен еще раз одарил монашку, надел шапку набекрень, отвязал от коновязи Рыжка и теперь, в обратный путь на Подол, потрусил уже рысью: срок, им самим установленный, начинал беспокоить. В пути он постарался стереть с лица глупейшую, как сам чувствовал, счастливую улыбку и, вовремя вспомнив, снял с груди наперсный крестик.

На подольской улице Большой Ручай, где под самой городской стеной раскинулся двор волхва Творилы, как будто ничего и не изменилось за три пролетевших года. На покосившейся от старости скамейке у ворот сидели три бабы. Скорее испуганные, чем бойкие, они, в конце концов, почти уж и согласились пропустить Хотена без очереди. И когда в сопровождении старого знакомца, старцева служебника Говоруна, на крыльце появилась еще одна баба, скромно потупившая накрашенные глазки, молодцу удалось взбежать на крыльцо под крики куда менее громкие, нежели сам ожидал.

– Все такой же торопыга ты, сыщик! – выдал вдруг в сенях молчаливый обычно прислужник и так хлопнул Хотена по плечу, что тот едва не влетел головой в один из развешенных на стене пахучих снопиков.

– Держи выше, Говорун… – привычно отвечал Хотен, однако куда держать и зачем, не успел сообщить, поскольку оказался уже в горнице Творилы.

Здесь все готово было для волхвания. Знакомые запахи трав, тлевших на жаровне, темнота, в которой, как и всегда, не сразу углядишь самого волхва и прячущегося в углу грозного идола Велеса…

– Да это же Хотен, сынок мой названый! – вскричал вдруг со своего седалища Творила и резво поднялся на ноги. – Говорун, да что ж ты стоишь, как пень? Накрой бога тряпкой, открывай настежь ставни! И пива нам наилучшего сейчас же! Ну, здравствуй, отставной ты мой мечник!

И не успел молодец и слова сказать, как очутился в объятиях волхва. Худенький оказался старец, будто воробей, если сжать его в горсти. Похудел за эти годы? Иди просто раньше не доводилось его обнимать, волхва?

– И ты вечно живи, премудрый Творило, мне поистине второй отец, меня на белый свет из смертной тьмы возвративший! И не только отец ты мне, но и дед мой любимый, лучший на земле советчик!

– Ну, на деда твоего я, пожалуй, не потяну, – заявил волхв, отодвигая от себя Хотена и всматриваясь в его лицо. – Недостаточно я для сего стар, Хотенушко. А ты и впрямь вернул себе всю свою силу – чуть ребра мне не сломал! И лицом посвежел и повеселел, и любопытно мне, с чего бы?

– На воздухе все, в лесу сосновом, здоровом, в вечной скачке! Ты позволишь ли мне присесть, Творила? Дело у меня к тебе, да не простое, – тут емец понизил голос, – а от самого великого князя Изяслава Мстиславовича.

– Садись, где стоишь, – показал Творила и, возвращаясь к своему седалищу, заметил, хихикнув: – И как это я вдруг понадеялся, что ты без всякого дела к старику заедешь?

И пока пересказывал молодец просьбу великого князя, присматривался он к Твориле: неужто тому и впрямь не больше шестидесяти, как выходит из сказанного им? Что ж, сейчас, когда на щеках у волхва щетина не более как двухдневная, а длинные волосы недавно вымыты и завиты, сему можно бы и поверить. Почему бы на травах да на ведовстве своем не протянуть Твориле еще лет сорок и всех пережить, а его, вечного неудачника, так уж точно…

– Чего же именно хочет от меня твой великий князь? – сурово вопросил Творила. – И знай, что ему я бесплатных советов не дам, ведь не бедная же он вдова.

Тихонько хохотнул емец и, тщательно подбирая слова, пояснил:

– Цену своим советам сам назначишь. Великий князь не поскупится. И в первую голову, почему бы тебе не посмотреть в волшебной чаре, где лежит клад? По такому случаю я раскрою тебе имя князя, его заложившего, и все, что уже прознал про сие его деянье…

Не сразу заговорил в ответ Творила и начал издалека:

– Я вот думаю сейчас, кому передавать волшбу свою – Говоруну или, быть может, тебе? Или найти какого-нибудь толкового, в язычестве твердого скомороха – лучше молодого, чтобы в прыжках через голову еще совесть свою не успел выронить? И как бы ни повернулось у нас с тобою к концу моей земной жизни, кое-какие тайности волшебства я тебе открою, ты уже достоин.

У молодца челюсть отвисла, только и смог он, что руками развести…

– О Велес! – изумился тем временем волхв и вдруг завопил: – Говорун! Говорун! Вынеси жаровню куда подалее, хотя и в сени! И окно открой, чтобы дым вытянуло!

Когда Говорун с ворчанием убрался, Творила невозмутимо продолжил:

– Моя чудесная чаша может показать только то, что находится на поверхности земли, под землю или под воду она не прозирает.

Вскочил молодец на прямые ноги, ударил шапкой о земляной, пахучей хвоей застеленный пол.

– Эх, незадача какая! Почему ж так – если она волшебная?

– Ответ мой весьма прост, проще, ты уж прости меня, пареной репы, – и тут же старец согнал ухмылку с лица. – Одначе ты его выслушай со всем своим вниманием! Ибо в ответе моем неведомая тебе мудрость. Итак, чара моя не может найти ничего под землею или под водою, потому что ты, умник, сам под землей или водой ничего не видишь.

– Я не вижу? Поясни, заради бога…

– Надеждою себя льщу, Хотенушко, что имеешь ты в виду бога предков наших Велеса или другого какого отеческого бога, а не вашего распятого иудея… Ладно уж, поясню. Вспомни, как ты увидел в чаре того белого арабского коня, коего искал в прошлый раз? Ведь такая же жаровня стояла здесь, и те же запахи били тебе в ноздри перед тем, как заглянул ты в волшебную мою чашу. Тогда ты нанюхался хорошо высушенных цветущих верхушек конопли – главного моего, чтоб ты знал, волшебного зелья. Понюхал бы еще несколько времени и увидел бы вовсе нелепые видения или заснул бы. А совсем немного надышавшись, да еще в смеси с дымом от еще одной травки, тайну которой я покамест тебе не открою, ты смог увидеть в обычной чаше с самой обычной водой то, о чем сам уже начинал догадываться, однако до конца еще не уразумел. Ты уже сам прикинул, где может быть спрятан фарь – и чара показала тебе твою догадку. И ты помнишь ли, что половец, твой спутник, смотрел в чашу вместе с тобою, а увидел нечто совсем иное?

– Я понял, старец, я понял! Выходит, волшебство действовало внутри меня, внутри моего собственного разума… Значит, чудеса невозможны?

– Кто тебе сказал, что чудеса невозможны? – прикрикнул на него волхв. – Сядь и заставь поработать свою умную голову. Если человек только кажется мертвым, его иногда можно воскресить. Есть болезни, особенно у баб, от коих может избавить один взгляд с молитвой на моего дубового Велеса – вон он, чтобы не пугал тебя, отсиживается под тряпкой. Допускаю, что и жрецы Иисуса Христа могут лечить такие мнимые болезни своей настоянной на серебре водичкой. Однако сие есть бессовестное вранье, когда нам рассказывают о воскрешении мужа, уже начавшего разлагаться – он что же, такой гнилой потом и ходил, с сопрелым сердцем и протухшими глазами? Или что один из предков иудеев, ставший неведомо отчего святым праотцем русских христиан, смог остановить движение солнца на небе. Врите, врите – да не завирайтесь!

– И свечи не могут сами загореться?

– Разве что к ним подвести по трубочке горючий воздух (знаешь, летом над болотами он иногда загорается) и устроить кресало на пружине, соединенной с часами, хотя бы и песочными. У нас тут сие некому было устроить, а в Иерусалиме нашелся, говорят, такой хитрец.

Хотен понял, что сразу ему откровения мудрого старца не переварить, может быть, удастся обдумать на досуге… Заставил себя сосредоточиться и с еще большим почтением обратился к Твориле:

– Честно сказать, Творила, насчет поглядеть в чашу сие я придумал, а великий князь тебя о другом спрашивал…

– Умница он, твой князь!

– Хотел он узнать, как обойти заклятье, наложенное на клад, когда его закапывали.

– Клад – дело не простое… Первое, о чем спрошу тебя: сколько лет, как клад закопан?

Хотен прикинул – и вышло у него, что не больше полувека, не меньше тридцати лет.

Волхв покачал головой:

– Худо дело, Хотенушко. Все, что лежит в ней более двенадцати лет, наша Мать сыра земля считает уже своим.

– Поясни, премудрый отче, у меня уже голова кругом идет!

– Из того, что ты мне поведал, понял я, что клад заложил великий князь киевский (как смекаю я, Владимир Мономах) для своего внука или другого потомка. Ты же для этого потомка клад и должен будешь открыть, правильно? Посему все заклятия, защищавшие клад, когда его зарывали, тебе повредить не могут – они против чужих копателей направлены. Понятно тебе?

– Более или менее… А как же Мать сыра земля?

– К тому и веду. Если бы пролежал клад меньше двенадцати лет, он спокойно дал бы себя откопать, и даже мертвецы-сторожа, столь вас с князем напугавшие, тебя бы и пальцем не тронули. А вот теперь… Если на половецкой земле лежит клад, худо вам придется: Мать сыра земля к тем благоволит, кто на ней живет. Поэтому вас она будет отгонять от золота, клад от вас прятать, а если станете уже раскапывать, может натравить на вас мертвых сторожей.

– Послушай, но ты же говорил, что мертвые не воскресают?

– Конечно же, не воскресают, но существуют мнимые подобия людей: призраки, привидения… Твой князь убил пленных, а затем лишил их обычного для их племени погребения. Он их за людей не считал, только потому, что язычники. Весьма тяжки сии преступления! О, весьма тяжкие! А к тому же неотомщенные (правда ведь?), вот потому десятилетиями вокруг них накапливалось зло, а пострадать от него могут и невинные. Хотя разве ты, к примеру, невинен, если клад, уже принадлежащий нашей Матери сырой земле, желаешь у нее отнять? Я слыхал, что когда раскопали один такой древний клад, вышел из могилы муж, сел на камень и спрашивает: «А принесли ли вы семь голов?» То есть там было семь мертвых сторожей, и они согласны были отдать клад, если получат головы семи вновь убитых.

– Как же быть в таком случае? – Хотен выговорил, как только сумел двинуть одеревеневшим от страха языком.

– Скажи сначала, сколько мертвецов оставил сторожить твой князь?

– Четверых – по одному на каждую сторону света.

– Думаю, что на всякой случай не худо бы прихватить с собою четыре черепа – не велика редкость. А главное, как раскапывать будешь, держи подле себя хорошего лучника.

– А зачем у клада лучник, премудрый отче? – вопросил Хотен, уже ничему больше не способный удивиться.

– Если вдруг появится из ямы призрак, следует, согласно худому моему разумению, пощекотать его стрелой. Окажется то живой человек, он со стрелой в животе перестанет скоморошить. А уж если пройдет сквозь него стрела, словно через туман невещественный, вот тогда только одно тебе останется – бежать куда глаза глядят. И черепа не помогут.

Волхв надолго и тяжело задумался. Тут зазвонили колокола на недальней Пирогоще, а за ними и во всех подольских церквях. К обедне! Хотен сидел, как на иголках.

– Расколотились сегодня, как бешеные, – проворчал тут Творила и вдруг недовольно воззрился на гостя: – Из-за тебя сие! Окна-то настежь. А Говорун так и не принес нам пива.

– Прости, премудрый отче, – поклонился Хотен. – Не до пива мне сейчас! Да и нужно мне уже скоро в одно тут место. Скажи, будь добр, а не лучше ли будет сначала отдать мертвому четыре черепа, а уж тогда проверять его стрелой?

Волхв ухмыльнулся.

– Да чего уж там, если призрак появится, не забудь мне о том рассказать. Если своими глазами увидишь. Байки я и сам умею рассказывать, Хотенушко. А вот что сделай обязательно. Прихвати с собою половецкого жреца, шамана по-ихнему. Примета есть такая – если отроешь в земле стоячую кость, значит, рядом клад. Будут копать, наткнутся на мертвого. От него там уже один остов остался. Ты лично посмотри, куда он спиной сидит. В той стороне начинай копать, пока не найдут второго. А первого пусть откопают осторожненько, с береженьем, вынут и положат, как им скажет шаман. И он, пока других будут выкапывать, пусть над первым по-своему молится. А как последнего вынут, пусть сожжет всех четверых по своему обычаю и повоет над ними, как положено, да и похоронит прах. Вот тогда только начинайте раскапывать сам клад – и никакое зло на тебя и на дружину твою не перейдет.

– Вечно тебя буду благодарить, мудрейший из мудрейших! – вскочив на ноги, поклонился Хотен и продолжил уже не столь резво: – А какую плату положишь ты за свои бесценные советы?

– А я уже придумал, – рассмеялся Творила. – Пусть князь заплатит мне после, как найдете вы клад – щедрее тогда будет.

– По рукам, отче!

И когда ударили они по рукам, Хотен спросил озабоченно:

– А почему не принес нам твой Говорун пива? Уж не потому ли, что не хотел отвлекаться, под дверью усердно подслушивая?

– Говорун? Вот спасибо тебе, Хотенушка, повеселил ты сегодня меня, старика. Он, Говорун, знает, что если выпью я пива, то больше не стану ворожить, а от того не будет нам с ним сегодня прибытку. До того про промысел мой болеет, что и посохом по спине за непослушание не боится, плут, получить!

Однако Хотен облегченно перевел дух, только обнаружив Говоруна за воротами на скамеечке. Бабы и девки столпились вокруг, а одна так даже сидела перед ним на корточках. Рты разинув, внимали они, как служебник, завывая немилосердно, вещал о свойствах приворотного зелья.

Глава 9

Как совершают смертный грех

Все давно уже было готово. Печка протоплена, дым выпущен, углы бедной клети отчищены от паутины, пол выметен, только дух плесени остался, после того как дурак Хмырь попытался высушить перину на горящей печке. Увидев остатки перины, Хотен схватился за голову, приказал выбросить всю постель и, не тратя времени на ругань, вскочил на не расседланного еще коня и помчался на Торговище. Когда возвращался с Рыжком в поводу, навьюченным купленными, не торгуясь, подушками, новой периной и дорогущим соболиным одеялом (другого не нашлось), народ уже выходил из Пирогощи и негусто растекался по улочкам и торговой площади. До встречи, о которой тайком мечтал он три месяца, оставалось всего ничего!

Ухмыляющийся Хмырь получил на пиво и был отправлен куда глаза глядят с условием вернуться после вечерни. Час уже, не меньше, как исчез со двора холоп, а Несмеяны все не было.

Вдруг ахнул Хотен: а что, если Несмеяна забыла, о чем условились они? Что назначена будет встреча в церкви, а понять надобно, что в этом его дворе? Догадка сия осенила молодца в переулке: торчал там, чтобы перехватить Несмеяну, если вдруг забудет, где его клеть. Стремглав влетел он во двор и воткнулся взглядом в недоумевающий взгляд Рыжка, расседланного, мирно себе жующего у коновязи над кожаной торбой с овсом.

Быстрым шагом, то и дело на неприличный бег срываясь, пустился молодец к Пирогоще, однако пуста она оказалась, церковь, только горбатый дьячок там возился, гася и убирая в мешок свечи, затепленные прихожанами в обедню. Выскочил из церкви, огляделся – нет и на подходах Несмеяны! – и вдруг почувствовал, что продрог, шубу второпях не накинув, а оттого несколько отрезвел. И даже готов был уже посмеяться над собой, когда, снова выбегая к своему переулку, увидел, глазам не сразу поверив, тоненькую черную тень, мелькнувшую перед его калиткой.

Несмеяна стояла на крылечке и выглядела совсем не такой, как мерещилась ему все эти месяцы. Они заговорили разом:

– Некоторые черниц приглашают вместе помолиться, а самих дома нету!

– Я мнил, ты не поняла и ждешь в Пирогоще!

И разом замолчали. Хотен взлетел на крылечко и буквально пронес Несмеяну через сени в горницу. Руки его сразу же всю ее вспомнили, и сердце сладко замерло. Притащил добычу к окну и принялся рассматривать: похудела, осунулась, каким-то чудом ухитрилась для него накраситься – но это же она, его Несмеяна! И почувствовал вдруг, что смеется от радости.

– Смешна теперь стала тебе, Хотенко? Погоди, дай проклятые черные тряпки снять…

– Вон угощеньице на столе, откушай…

– Ты – мое угощение, мой желанный!

Происшедшее вслед за этими словами оказалось ошеломляющим – и до обидности коротким. И вот уже длинноволосая нагая дева лежит, отнюдь не скрывая от него своих красот, и столь же беззастенчиво разглядывает его, тоже голого, как ощипанный петух, огромными голубыми глазами.

– Господи! – вскрикнула вдруг. – Да что же это у тебя на груди за синяк? К рубцам твоим я уж в прошлый раз привыкла, а сие что еще?

– Стрела ударила, – пояснил он равнодушно, а тем временем глаз от лады не отрывая. – Теперь уж меня никакой стреле не пробить. Дважды умирал, а теперь уже буду жить долго.

– Бросило меня к тебе, Хотенко, будто смерчем с земли подхватило, – проговорила она, не сводя с него своих голубых глазищ. – И забыла я проверить, накрыл ли ты своего святого Лаврентия…

– Да нету тут вовсе икон…

– …и забыла я спросить тебя, за каким лысым чертом ты исчез на три месяца – и даже весточки о себе не прислал?

– Я боялся, – брякнул он сущую правду, хотя и подготовил давно, что на сей случай соврать.

– И чего же ты, хоробре мой, боялся?

– А будто ты не помнишь, что у нас тогда случилось? – удивился Хотен. – Боялся, что обижена ты на меня.

Вот теперь она, наконец, опустила глаза. Вроде как поглядела на свой живот. Живот как живот, худ и поджар, будто у той Венерки на шпалере… Неужели? А разве не видно было бы сейчас, не вспучилось бы уже?

– Ты, что же, понесла? – спросил он хрипло. – Ничего не бойся, я…

– Да нет, не понесла, – ответила она строго. – И сегодня наши шалости по женскому моему месяцеслову ничем мне не грозят, а вот завтра смогли бы мы с тобою только за ручки держаться. И за что я должна была на тебя обижаться, милый Хотенко? Ты сделал то, чего я сама хотела, если уж согласилась беседовать с тобою наедине, под надзором одного твоего лупоглазого святого Лаврентия. А у него соображения не хватило вовремя ткнуть копьем в твою голую задницу…

Хотен усмехнулся. У него и в самом деле на душе отлегло, когда выяснилось, что Несмеяна не сердится – хоть и было бы очень сложно объяснить немногими словами, как вышло, что, страстно мечтая о новом свидании с Несмеяной, она же мать Алимпия, за всю зиму так и не решился снова пригласить ее в эту клеть, которую только из-за сей сладкой возможности до сих пор не продал и не сдал.

– Ох, и сама я знаю, кудрявый ты мой, чего ты боялся… Спасибо тебе, что объявился все-таки.

Он промолчал. Совсем не для того решился, наконец, и заманил ее сюда, чтобы трудить себе голову. Захочет, сама объяснит… Осторожно привлек к себе, прижался как можно теснее, чтобы впредь не одни только руки, но и вся его кожа помнила ее, это белотелое чудо, дарованное ему в конце студеной, безлюбовной зимы.

– А ведь обещалось и угощение… Ой, я правильно поняла? Снова придется повременить?

На сей раз Хотен чуть не потерял сознание, когда соитие завершилось, а придя в себя, почувствовал, что тела их досадно размыкаются, холод приходит туда, где только что прижималась жаркая нежная плоть, и вот тебе: вспорхнула красавица с их узкого ложа, уже над столом наклонилась, машет рукой, к себе зовет… Куда ему: сладким бессилием скованный, может сейчас разве что языком шевельнуть. И шевельнул:

– Закуси без меня. Передохну немного…

– Прикажешь и с кувшина с вином самой горлышко отбивать?

– Пожди…

– Ладно, закушу пока.

– Тебе не холодно? – сам себе удивляясь, обеспокоился Хотен.

– Разве я тебе не нравлюсь такой? – и захихикала, а замолчав, едва ли не простонала: – Ненавижу эти тряпки! Они ворону из меня творят. Кар-р-р! Кар-р-р!

– Да ради бога! Ты в сей пыльной клети как солнышко ясное, Несмеяна! – приподнялся он на локте и, чувствуя, как поднимает и несет его теплая волна сочувствия и благодарности, пообещал: – Я тебя для наших встреч какой угодно одежки накуплю, хочешь – русский наряд из шелка, боярыне приличный, хочешь – платье немецкое…

– У тебя тут теплынь. И почти не дымно. Молодец, приказал натопить… Уж лучше я голой посижу. А ты, любезный мой Хотенко, в хлопотах твоих сегодняшних позабыл, что монашеское убранство – несъемное, и если даже шуткой, на пьяного или силой на кого-нибудь его наденут, человеку должно постричься… Хотя… Одним грехом больше, другим меньше… А кстати, дружочек, почему у тебя на столе только постное?

– Тебе ведь нельзя мяса… Не хотел дразниться.

– Нельзя мне и того, чем мы только что занимались, дружочек! Семь бед, один ответ! Говорили наши старицы, что на базаре армяне торгуют куриными ножками, пряженными в коровьем масле с перцем и прочими пряностями. Объяденье, говорят! И хоть бы одна вспомнила, что монахиням запрещено! Тем более, что латинские чернецы едят мясо как миленькие.

Где-то очень далеко, за морями – за долами, если есть таковые в голове у Хотена, мелькнуло в ней воспоминание о латинском чернеце Вавржинеке, варившем себе одну кашку без масла. Мелькнуло и исчезло. Лежит несчастный под полом церковным в Шарукани, в далеком Половецком поле, ждет, когда станет мощами для половцев-христиан, и расторопный копейщик Синий Зуб застрелен по-глупому, а мы с Радко живы… А уж если живы мы… И тут истома покинула Хотена, и зверски захотелось ему есть, и жажда обуяла. Соколом взлетел он над скамьей и опустился за столом рядышком со своей зазнобой.

– Ножки с перцем, говоришь? – и подкрутил ус, глазами ее пожирая. – Пряженные с имбирем, говоришь? А твои ножки не продрогли ли? Подай-ка их мне сюда!

– Съесть их хочешь, съесть, признайся, Серый Волк? – и она повернулась на скамье лицом к нему, и протянула ноги ему, почти так же протянула, как давешняя Венерка на шпалере. – Съешь их, съешь – для тебя не жалко!

И тут принялся Хотен их отогревать, ступни Несмеяны, растирал, дышал на них горячим своим дыханием, а сам соображал, что ноги Венерки по-немецки костлявы и потому некрасивы, а исхудалые ноги его лады остаются для него красивыми и дорогими, да вот только отчего так сильно осунулась его ненаглядная? И не вытерпел, спросил.

– Раз не захотел ножки мои съесть – заберу их у тебя, – ответила невпопад Несмеяна и пересела, убрав ноги под стол. – Давай открой вино сначала, а потом уж я тебе пожалуюсь, а то и не доберемся, с нашей-то бестолковостью, до твоего вина.

То, что она на милом своем девичьем наречии назвала бестолковостью, уже снова начинало донимать Хотена, однако, ощущая нарастающую теплоту в теле, положил он на сей раз держать себя в руках. Откупорил кувшин с вином, извинился, что один походный ковшик у него, дешевый, оловянный, налил и поднес Несмеяне. Она выпила с обычными девичьими ужимками, сама налила Хотену и, поднося с поклоном (странно и прелестно при этом сперва воспрянули, а затем и поклонились ее на две половинки яблока похожие груди), придержала пальчиком место, к которому прикасалась губами. И пояснила, что, если и он изопьет из этого же места, означать это будет, что они скромно поцелуются.

Услыхав такое, Хотен быстренько, и вкуса не разобрав, опрокинул ковшик, бросил его на стол, молодецки заключил Несмеяну в объятия и впился в ее податливые губы, в эти лукаво изогнутые уста со вкусом вина на них (а доброе оказалось вино!) и сушеной белорыбицы. И долго на сей раз не размыкал объятия, а когда снова пришлось оторваться от лады, она усадила его на скамью и принялась, как ребенка, поить и кормить, и себя при этом не забывая.

– Ты спрашивал, отчего я так похудела и подурнела, – напомнила, когда все было съедено, а жажду они утолили. – Нет, нет, не возражай! Я же сама видела… И я не набрасывалась бы столь невежливо на еду и вино, если бы не просидела почти два месяца на цепи в нетопленой келье, на хлебе и воде – воду давали каждый день, а хлеб через день после захода солнца.

– Так ты призналась!

– Да, ведь была на исповеди, Хотенушко, как не признаться было! Однако тебя не выдала, не бойся. Мне бы и меньшее было бы наказание, если не перечила бы отцу Макарию, духовнику нашему. Он, было, принял мой грех за невольный, будто я сама не ведала, что делается меж нами, и от мужчины (от тебя то есть, мой сладкий) не смогла оборониться, да только я возмутилась. Брехня ведь! Ты ведь больше меня испугался тому, что у нас случилось, и после не приставал больше, а ласкал только и на руках носил, как ребенка… Не могла я тебя, Хотенко, оболгать, хотя и имени твоего не назвала, все одно… И сказала отцу-духовнику, что девичество мое мне принадлежит, а я вольна отдать его, кому желаю. На что он мне: «Ежели ты, негодница, приняла обет жизни ангельской и лежала здесь крестом, в сей же церкви, то уже не себе принадлежишь, а Жениху своему Иисусу Христу». А я ему, языка не сдержав: «Твоему, отче, Жениху Небесному, до моего девичества дела нет, вон у Него сколько невест на земле, многие и состарились, а ведь ни одну до сих пор не приголубил!» Ну и покарал духовник меня столь жестоко, на полную катушку. Да и мать-настоятельница Олисава, что принимала меня, померла, Хотенко, а новая, та злобствует на меня, что я без вклада пришла. Вот и пришлось мне несладко. Я ведь неделю всего, как с цепи снята, Хотенко, и за ограду в первый раз выпущена сегодня.

– Боже мой! – он не смог больше лежать, снял свою голову с теплых колен Несмеяны, вскочил и забегал по горнице. Показалось ему, что темнеет уже. Нет, слава богу, просто облако… Что же делать?

– Уж и не рада, что сказала тебе, – отозвалась Несмеяна с постели. – Я слежу за временем, не бойся. Мало у нас времечка, в обрез, да все наше. Мне вернуться надобно к началу вечерни. Если уйду в сумерки, я успею.

– Послушай, я старше тебя, и поверь мне: нельзя всегда и всем говорить правду. Я в том грехе виноват больше тебя! Меня, если бы признался, попы должны были бы от церкви отлучить, а по-простому изгнать! Вот только не дождутся, чтобы я им признался. И ты не признавайся, запирайся – да и все! Можно подумать, что иные ваши черницы…

– Мне дела нет до иных прочих, за себя одну держу ответ, – отчеканила на сие Несмеяна, и странно прозвучали эти суровые слова из уст прелестного видения, едва прикрытого соболиным одеялом. – Я должна быть честна с собою. И с тобою, Хотенко, по возможности – потому что уже убедилась: не знаю уж, как духовнику, а тебе всю правду говорить – себе дороже обойдется…

– Не сказала бы мне, снова бы призналась, хотя бы и про сегодняшнее – и загубили бы тебя в монастыре совсем! Нет, милая моя лада, не признавайся ни в чем, а вернешься туда, подари мать-настоятельницу подарком, что я для нее приготовил. Обещаешь мне? – и чтобы предложить доводы еще более убедительные, вернулся Хотен на постель. – Я вот просто не ходил на исповедь, и жив покуда, земля у меня под ногами не разверзлась…

– А как же грех, а как же посмертные муки?

– Да разве ж сие грех – любить друг друга! – продолжал он убеждать подругу между поцелуями. – Да и кто тебя будет наказывать? Иисус Христос? Он ведь добрый был… Разве что Бог-Отец – а ему разве за всеми нами уследить? Да и когда они еще будут, те посмертные муки… Мы ж с тобою собрались жить… долго… еще успеем, ох, покаяться…

А время летело пташечкой, и вот на сей раз, увы, не от тучи начало смеркаться за окном. И завела тогда Несмеяна вовсе уж удивившие ее любовника речи.

– Ты, Хотенко, небось, считаешь меня теперь бесстыжей, за развратную почитаешь? А я, может быть, решила сегодня все в любовных играх испытать, о чем слышала от матери Феодулии…

– От кого, от кого? – буркнул Хотен, не открывая глаз. – Веселы, однако же, у вас в обители монашки…

– От матери Феодулии, в миру она была Ингирит Хакеновна, вдова-боярыня, и во вдовстве своем довольно погулявшая… Родичи ее в монастырь насильно постригли, не пожалели и вклад по ней внести, чтобы вконец мужнино богатство не прогуляла. Так она теперь в речах наедине со мной душу отводит…

– Ну да, вы же обе варяжки… Ммм…

– И еще она мне поведала, отчего мы, варяжки, столь любострастны. Говорит, предки наши жили в снегах, а мужья наших прабабок редко дома бывали: то на войну поплывут, то зверя пушного бить, а то рыбу ловить. А жены все одни да одни, в своих льдах и снегах: лето ведь там холодное да коротенькое. Зато уж как приедет муж – вот тогда-то она к нему приклеится и не отстанет, пока не отыграется да не натешится за все месяцы одиночества и холода… А потом муж снова уплывет, что ей тогда остается? За окном волки воют, и она им в ответ: «У-у-у!»

– У-у-у! – подхватил Серый Волк, разлепил с усилием веки на одном глазу, а там и оба открыл. Ибо увидел, сколь любострастно стоит его белотелая, белокожая варяжка на четвереньках и воет – да и повел себя по-волчьи.

Потом скатилась Несмеяна со скамьи и исчезла из горницы, только двери дважды бухнули. Накинув на плечи шубу, выбежал и хозяин на крылечко – голая его гостья барахтается в снегу, а Рыжок в испуге забился от нее в самый угол.

– Уйди, уйди, бесстыдник! – замахала руками на него Несмеяна, и Хотен, пожав плечами, вернулся в горницу. А вспомнив, что уж и на дворе темнеет, насупился и принялся одеваться. Поддел, криво усмехнувшись, кольчугу, опоясался мечом. Подумав, сдернул с жердинки чистое полотенце, бросил на постель.

Дважды бухнули двери, и появилась Несмеяна, снова на себя не похожая, красная, жалкая, вся в ссадинах от полуснега, полульда, с космами слипшихся потемневших волос на голых плечах.

– Возьми, – накинул на нее полотенце Хотен. – Коли не хватит, промокни себя периной, не жалей. Одеяло с собой возьмешь. А я пойду коня оседлаю.

Вот и явилась она на крыльце, снова вся в черном, черная чужая тень. Присмотрелся молодец, покачал головой и побежал в клеть. Вернулся с соболиным одеялом. Помог ей забраться в седло, закутал одеялом сверху, потянул Рыжка за повод, выводя со двора.

Сумерки коварно опускались им на согнутые плечи, а тьма, как тать, подстерегала за каждым углом.

– Я провожу тебя до Горы, до ворот. Вот полугривна для обители, а одеяло сие – тебе.

– За полугривну Бог тебе добром воздаст, а соболей лучше себе забери – все одно отнимет мать-настоятельница, – не сразу и нехотя ответила Несмеяна.

Рыжок, кивая усердно головою, будто соглашаясь со всем, о чем они говорят, взбирался вверх по Боричеву узвозу. Чавкали в снегу его копыта и сапоги Хотена. Рядом и через дорогу за высокими заборами тлела чужая, совсем не любопытная теперь им жизнь, невдалеке гудели голоса подвыпивших горожан, пиликал гудок скомороха.

– Возьми, сразу не отберут, хоть эту ночь поспишь в тепле.

– Что, Хотенко? Ты так добр ко мне, столь щедр… И мне так неловко, но я должна сказать тебе… Я уже начинала, почти собралась с духом, да ты тогда опять все мысли перебил своими приставаниями… Знаешь, я, может быть, сегодня в телесной любви изведала все наперед и на всю жизнь… Может быть, я больше никогда в жизни не изведаю сей сладости… Может быть, я теперь стану примерной монашенкой… И тогда больше тебя не увижу, Хотенко.

Он закашлялся, потому что воздуху вдруг не хватило, и хоть кашель выбил из глаз слезы, продолжал подниматься, заставляя себя думать о том только, куда поставить ногу при следующем шаге. Вскоре в глазах у него прояснилось, он оторвал взгляд от дороги под ногами и решил оглядеться.

Справа и уже позади нависала темная тень горы Хоривицы. Янчин монастырь еще прятался за высокой городской стеной, однако уже загорелось ярким закатным огнем окошко под куполом Андреевской церкви – словно Ярое око злой церкви, подглядывающее за ними. А ворота, обычные Андреевские ворота, через которые он проходил и проезжал тысячи раз, вдруг показались ему пастью ада, головастого зверя-ада, как его рисуют на иконах и в церквях на стенах. И тут бухнул густо главный Софийский колокол, ему ответил, тявкнув, ближний небольшой, а там отозвались колокола подольских и иных киевских церквей. С первым ударом Хотен вздрогнул, остановился, и Рыжок ткнулся ему мордой в плечо.

– Обычный благовест, Хотенко, – прокричала за спиною Несмеяна, и он еле расслышал в гуле колоколов и сквозь шумное свое дыхание.

– Да, ты успеваешь.

Хотен вежливо и осторожно, будто чужой для него чернице, помог Несмеяне сойти с коня. Скатал и всунул ей под мышку одеяло, всмотрелся в неясно белеющее лицо, измученное и – разве от себя скроешь – уже чужое и не сказать, чтобы прекрасное сейчас. Заговорил громко, в ухо, пытаясь поскорее отдышаться:

– Я пришлю грамотку через месяц. Или через два. Как выйдет у меня – ведь службу несу опасную, а впереди война. Не открывай им ничего о нас, черным воронам, ничего – обещай мне!

Она молча кивнула, вся уже сосредоточенная, спрятанная в черном платье, настороженная, вся уже там, за глухими стенами, среди подозрительных и любопытных старух.

Потом темная фигурка мгновенно (не бывает, чтобы по крутому узвозу поднимались так быстро!) исчезла в пасти ворот. Хотен наставил ухо: ни дурашливых окриков сторожей, ни улюлюканья – тихонько, серой неприметной мышкой, проскользнула черница Алимпия… Вздохнул глубоко и забросил потяжелевшее свое тело в седло.

Глава 10

Встреча с говорящей волчицей

Не обращая внимания ни на укоризненные взгляды Хмыря, ни на свое желание повидать сынка-ползуна, Хотен на обратном пути в Вышгород не заехал, как обещал холопу, в Дубки. Всю ночь после разлуки с Несмеяной спал он разве что вполглаза, в дурных предчувствиях промаялся, в неясной тревоге. Ощущение близкой опасности усилилось, когда, проезжая через Водяные ворота на рассвете, он заметил, что стражники не обращают никакого внимания на покидающих Киев, зато не пропускают без тщательного досмотра ни единого из возов крестьян, торопящихся на рынок. Видно, неспроста сорвалось у него вчера с языка, что война уже на пороге.

В Вышгороде он застал Радко готовым к выезду. Старый децкий был непривычно для себя возбужден:

– Слава богу! Что с тобою стряслось – краше в гроб кладут? Мы скачем во Владимир прямо сейчас, а ты усидишь ли в седле? Болен? Как тебя выпустили из Киева? Как там твои в Дубках?

Не отвечая, Хотен потянул воздух носом. Многоречивость Радко его обманула: децкий был трезв, как стеклышко. Судя по всему, и здесь поднялась тревога… Но как же тогда?

– Радко, я не поеду, пока не получу от князя Вячеслава книгу. Езжай, если считаешь нужным. Оставь мне только…

– Да у меня она, твоя книга! Ее принес молодой князь, тот Всеволод в рваных сапогах…

– Покажи! Я должен убедиться, что эта та самая, Радко.

– Да она же, какая ж еще! Прикажешь мне вьюк развязывать?

– Ты разве ее раскрывал? – встрепенулся Хотен. Только этого ему и не хватало!

– До того ли мне было, чтобы книгами баловаться? Эка невидаль, книга! Князь Юрий Владимирович прислал послом своего боярина Жирослава, и я обхаживал и угощал Вячеславовых бояр, чтобы выведать, с чем толстяк приехал.

И все же старому ворчуну пришлось развязать вьюк, и вот уже Хотен осторожно отстегивает застежки и с благоговейной бережностью разгибает книгу. Читает первую строку. Потом, неприятно удивленный, что Радко к его чтению прислушивался, быстро пролистывает, снова защелкивает застежки, придирчиво рассматривает переплет.

– «Аз худый, дедом своим Ярославом, благословенным…» Что сие было, Хотен? Никак завещание?

– После расскажу, после… Недосуг сейчас, да и не дозволено мне.

Так, кожа переплета не нова, потерта на сгибах. О чем еще предупреждал отец митрополит? Вот оно! Нижние уголки страниц… Хоть и вспомнились уголки, однако неясно – пришлось снова расстегивать. Да, они видны совершенно четко, темные пятнышки, оставленные пальцами перелистывающих книгу читателей. Полной уверенности быть не может, однако, скорее всего, это именно она, та самая драгоценная книга, подаренная Владимиром Мономахом любимому внуку, а не ее список, сделанный втайне от невежды князя Вячеслава каким-нибудь любителем книжности, вроде того же шустрого князька Всеволода…

– Она, Радко! Та, нужная, старый друже! Скачем тотчас – я готов!

– Эй, отдай книгу! Я сам хотел вручить ее великому князю!

– Да сколько угодно, Радко! Только ты ее получишь перед самым Владимиром, а я пока почитаю на привалах.

– Добро, – буркнул Радко. – Только не испорти ее и не потеряй, бога ради. Мотались за такой малостью по немирным землям, а потом потерять еще… Ты вот что, ложись тут на скамье и подремли с полчасика, а Соломина поможет твоему холопу собраться. Ты одари потом Соломину, не забудь: за твоими конями он, как за своими, смотрел.

Впрочем, в первые дни поездки было Хотену не до книги: скакали по затвердевшему насту дороги, почти без передыху, очень уж торопился Радко принести великому князю добытые им вести, а на ночных привалах темно было бы читать, у костра, да и глаза у Хотена сразу слипались. Днем же думал он теперь об ином: если не о Несмеяне, то о том, выдержит ли Яхонт эту скачку – старый конь все быстрее уставал, и основную тяжесть поездки нес на себе беспородный Рыжок, молодые силы которого тоже ведь не беспредельны. А в остальном голова его была занята Несмеяной и тем, как он сам повел себя с нею.

Сначала он снова и снова переживал сумасшедшие часы, пролетевшие в клети под Щековицей, потом, когда привык к тому, что с ним все это действительно произошло, пришлось изгонять из своей души чувство стыда за то, что поступил недостойно. Не лгал он Несмеяне и не храбрился, когда убеждал ее, что сам не боится церковных запретов и кар, что, не колеблясь, уклонится от исповеди и причастия и что ей тоже необходимо обмануть своего духовного отца. Какое имеет право церковь накладывать ограничения на то, что совершается между мужчиной и женщиной, когда они остаются наедине и любят друг друга? Церковного греха он не боялся и не признавал его, вся беда была в том, что новые отношения, в которые они вступили, ставили под сомнение самое их любовь. Ему дорого было его безответное, но такое яркое и чистое чувство к Несмеяне, и с доброй улыбкой вспоминал он теперь и свое отчаяние, когда, упреждая его признание, вымечтанная боярышня вдруг поведала, что у нее уже есть любимый. Теперь Хотен гордился и своей любовью-мечтой, и своей тоской-печалью – потому, наверное, гордился, что вел себя, как положено доброму молодцу из жалостной песни про любовь.

«До чего же любопытно выходит с любовными делами человека в наше время! – дивился Хотен, одновременно сознавая, что скоро стемнеет и что Яхонт даже под одним вьюком к концу дневного пути дышит с такими хрипами, что слышно на весь Чертов лес. – Весьма любопытно! Недаром все прячут свои любовные дела, запираясь на засовы от людей, накрывая иконы, чтобы святой не увидел. Мы ведь с Несмеяной не только церковные запреты порушили, но и человеческие, заветы отцов и дедов. Что я, впрочем, знаю о любовных переживаниях моего отца?» От воспоминаний об отце, неминуемо тянущих за собой болезненные и теперь чувства ужаса и безнадежности, вызванные у Хотена-подростка его гибелью и последующими бедствиями, уничтожившими их небольшую семью, он заставил себя отвлечься, сосредоточившись на состоянии старого коня, шумно дышащего у него за спиною.

Хотен вернулся к своим мыслям о Несмеяне, когда мысленное обсуждение лошадиных дел, вконец ему опротивевшее, незаметно соскользнуло к состоянию конюшни в Дубках, где назревала починка крыши, а от него к утраченной отцовской усадьбе. «Да, батя мой умер молодым, ему еще меньше было тогда, чем мне сейчас, а сейчас было бы столько, как тестю, ну чуть постарее разве что, – тут Хотен, про себя извинившись перед отцом, изгнал из сознания его милый образ. – Вот взять хотя бы тестя, почтеннейшего старца. Что бы он сказал мне, если узнал бы, что я изменил его дочери? Но разве она не изменила первая мне, еще неизвестному ей жениху, и еще до свадьбы? Наутро я мог бы прогнать ее по обычаю, да не прогнал и даже глаза ей не подсинил по иному народному обычаю – уж не потому ли, что не хотел перед людьми признаваться, что женился на Дубках, а не на Любаве?» Тут Хотен крякнул и, сдвинув шапку на лоб, почесал в затылке. Ему пришло в голову, что сказал бы, если открыть ему все, Творила. Заявил бы, что в старые времена он мог бы взять Несмеяну второй женой, а монастырь за ее обиды поджечь и разграбить. Допустим, не второй венчанной женой, а наложницей Хотен и в нынешние времена мог бы взять свою ладу (многие бояре грешат многоженством), однако беда в том, что никак не может понять, действительно ли ему хочется этого.

Да, три года назад он потерял голову из-за Несмеяны и чуть не потерял жизнь, переживая из-за того, что она любит другого. Черт знает, о чем он думал, когда в конце осени, на Андрея, полупьяный, встретил ее, давно уже черницу Алимпию, и пригласил в свою клеть. Наверное, хотел увидеть унижение гордой боярышни, ставшей бесправною монашкой – или снасильничать хотел, чтобы отомстить? Да нет же, нет, то, что произошло между ними, приключилось по обоюдному согласию, более того, после тех недвусмысленных знаков, которые она послала ему и которых он, тридцатилетний мужик, не мог не понять. И был до того поражен тем, что в семнадцать лет и после любви ко княжичу Всеволоду его Несмеяна оставалась девицей, что у него и хмель рассеялся, а все прежние чувства к ней как будто возродились – вместе с новым, чувством вины… Вот только при втором свидании оказалось, что это она воспользовалась им тогда, осенью, а позавчера – так вообще очертя голову набросилась на него, бесстыдная и соблазнительная… Эх, не он был ей нужен, страдавший некогда из-за нее, а теперь снова готовый полюбить ее Хотен! Стало быть, именно потому он и не предложил ей ничего из того, что придумал после ее признания о понесенной от монастырского начальства каре, а напридумывал много. И украсть ее из монастыря, чтобы поселиться вместе там, где их никто не знает, и – если решит остаться черницею – выплатить за нее вклад в монастырь, чтобы не жила там из милости бесправной Христовой рабыней.

Почему же не пообещал ей тогда? Не потому ли, что ему самому обещания эти показались невыполнимыми? Ведь мечтать о том, чтобы поселиться им вместе, он может, только забыв о супружнице и о сынке, и даже внести за нее вклад сумел бы, лишь найдя клад для князя Изяслава и взяв у него свою долю. Нет, он просто растерялся, он перестал понимать, что должен о ней думать после тех бесстыжих соитий. О таком уже не в красивых протяжных песнях поют, нет, это скорее из тех побасенок, что их скоморохи сказывают, только отогнав подальше детей… Что за черт!

Недовольно всхрапнул Рыжок: тоже, видать, задумавшись, он въехал носом в хвост передней лошади. Отряд встал на узкой тропе. Уже смеркалось. Впереди начали перекликаться дружинники. Наконец, ехавший перед Хотеном Соломина резко повернулся на седле к нему, пахнув застарелым запахом пропотевшей одежды:

– Боярин передает: дозорный заснул и съехал с дороги. Велит каждому разворачиваться на месте – и возвращаемся.

Ничего себе! Хотен сквозь зубы прокричал распоряжение Хмырю, развернул Рыжка, спешился и, вжимаясь плечом в тугие лозы кустов, развернул Яхонта, взобрался на него. Теперь дружину вел его холоп – то-то небось гордится! Не может быть… Нет, не послышалось. Это волки выли впереди, видимо, на дороге. И тут же вой раздался справа, почти сразу же отозвавшись за спиной.

Через четверть часа, показавшуюся Хотену бесконечной, слева сквозь стволы сосен забелело. Поляна! Он крикнул Хмырю, чтобы брал влево еще несколько минут – и на поляне собралась вся дружина. Нахмуренный Радко подъехал к Хотену.

– Они невдалеке, волчары. Скоро будут здесь.

– Что предлагаешь?

Радко вдруг захохотал.

– Будь ты купцом, а я твоим конюхом, съели бы нас вместе с лошадьми и косточек бы не оставили. Но дружинниками в полном вооружении волки подавятся. Лучники стреляют, копейщики копьями колют, а мы с тобою мечами отмахиваемся. Жаль, что шкуры некогда будет снимать!

– Давай распоряжайся, коли такой неустрашимый, – усмехнулся и Хотен, сходя с коня. А Радко возвысил голос:

– Эй, мужи! Надевать доспехи, разводить костер, лошадей к нему. Хмырь, ты коноводом. Мы же все – в круг перед лошадьми!

Костерок уже начинал разгораться, когда неясные тени замелькали в сумерках между деревьями.

– Явилась стая, не запылилась, – пробурчал Хотен и поглядел на лошадей. Они уже сами, тревожно взбрыкивая, сгрудились в кучу возле костерка. – И не одна стая, а словно со всего Чертова леса собрались.

Волки ринулись вперед, как только совсем стемнело. Еще на бегу в одного попала стрела, он заскулил, как собака, остальные набросились на раненого, разрывая в клочья. Три волка, подбиравшиеся, поджав хвосты, к Хотену, присели на мгновенье и вдруг помчались в ту сторону, откуда неслись визг и рычание.

– Не плачьте, мужи! Они вернутся! – прогремел Радко. – Не успеете соскучиться!

Тут отчаянно заржал Яхонт. Хотен обернулся, молясь всем богам, чтобы ему послышалось, будто голос его коня… Увы, это Яхонт, задрав в безумном прыжке голову, пролетел мимо растерянных дружинников и скрылся в лесу. Почти тотчас же (или показалось Хотену?) раздалось короткое, полное боли ржание.

– Стой, Хотен! Тут уж ничего не поделать, – это Радко удержал Хотена за плечо. – Скажи лучше, что у бедолаги во вьюках?

– Что вьюки? – протянул Хотен, левой рукою поднимая забрало. – Ну, один, легкий вьюк. Вез сей шлем, осталась нарядная одежда, сапоги там…

– Ничего! Авось, ты уж меня прости, не такие они уже голодные, чтобы сапоги или сбрую глодать…

– Эх! Пропал конь, так и сбрую в огонь!

– Вот, ты ж понимаешь, что значит заморский конь… У них там что же – волков вовсе нет?

– Будто бы арабский. Там, в пустынях, вроде нету волков, Радко.

– Наш русский боевой комонь может и сам от волка отбиться: так лягнет копытом, да еще подкованным, что серый замертво ляжет. Вот ведь незадача!

Волки тем временем начали снова подтягиваться, сужая свой круг окрест круга дружинников. Примеченные Хотеном три волка снова возникли напротив него: сперва красные глаза засветились между деревьями, потом, в свете кстати разгоревшегося костра, замелькали опять на снегу поджарые тени. «За что это они меня так полюбили? – удивился Хотен. – Да нет, просто по своим же следам вернулись. Уж если столь похожи на собак, наверняка и нюх у них такой же». Подобрались ближе, и приметил он, что два волка побольше, те впереди, а еще один, поменьше и посветлее шерстью, с мордой поострее, держится сзади. Волчиха, небось… Точно, как у людей: баба подзуживает на драку, а сама вперед не лезет…

Вот! Матерый волчище бросился на него, но, избегая взметнувшегося навстречу меча, извернулся в воздухе и покатился по снегу. Второй тем временем ухватил зубами за левую руку, однако клыки скользнули по стальному наручу, а Хотен успел, пока зверь не сомкнул пасть, стукнуть его головкой рукояти. Волк свалился в снег и, рыча, отполз. Хотен тем временем решил, что хоть горло у него и защищено, ни в коем случае нельзя позволить волкам сбить себя с ног. Встал потверже, поднял меч… Из-за спины, слева и справа, неслись ржанье, вой, рычанье, матерные вскрики рассвирепевших дружинников, и непонятно было, как удалось ему расслышать провытое волчицей (или прочитал в ее холодным огнем горящих глазах?), когда, оскалившись, готовилась она прыгнуть: «Ты отойди, железный волк, нам нужны только твои вкусные лошади».

Прыгнула – и он успел отмахнуться мечом, а волчица, оскалив клыки, отпрыгнуть назад. Из-за ее спины уже готовились к рывку вперед два других волка, и Хотен снова поднял меч, чувствуя, что слишком тяжел для его руки. Все это повторялось, уже происходило с ним, но где и когда? Он знал, что ударит и промахнется, а тогда снова, накопленное движение меча используя, взнесет его тяжесть вверх… Тут звери вдруг попятились и снова скрылись в лесу.

И стихло сразу. Хотен обернулся к Радко, не зная, может ли уже покинуть круг. Децкий, кряхтя, вытирал меч о снег, на глазах ало темневший.

– Пришлось меч волчьей кровью опоганить, – пробурчал, с натугою распрямляясь. – Здесь и заночуем, боярин, меж четырех костров.

– Думаешь, больше не полезут?

– Будем спать по очереди. Если снова кинутся – отобьемся! Только не верится мне, что кинутся. Ведь Чванец из самострела вожака завалил – и матерого. Эй, повара ко мне!

– Слушай, Радко, – Хотен, разгоряченный схваткой, вдруг ощутил желание продолжить разговор. – Давно хотел тебя спросить, а вот сейчас, как отбивались мечами, так ярко он мне вспомнился, кумысник. Где он сейчас, Овлур, смешной крещеный половец, что на меня обижался? Во Владимире?

– Нет Овлура во Владимире, а где он в Великой степи, кто ж такое знать может? Когда отступили мы во Владимир, далеко оказались от степей, Овлур и затосковал. Отпросился со службы у великого князя и исчез. Так… Повара ко мне, кому сказал!

Глубокой ночью децкий растолкал Хотена, уснувшего на сей раз сном младенца – даже не приснилось ничего! Он поднялся на ноги, громыхая железом; со стороны ближайшего костра, куда лежал лицом, доспех так даже нагрелся, а вот спину кольчуга холодила. Потянул носом: вокруг уже не пахло кровью.

Судя по вою, волки не отходили далеко. Хотен стоял, опершись на меч, и вслушивался, но больше никаких слов не разбирал. Бередила душу необходимость на рассвете разыскивать косточки бедного Яхонта, чтобы снять вьюк и седло. Однако за все остальное он зла на волков не держал. Быть может, потому, что ломал голову над вопросом, почему та волчица обратилась к нему на своем волчьем языке, а он ее понял. Уж не потому ли, что назвал себя Несмеяне в шутку Серым Волком и уж вовсе не в шутку выл с нею по-волчьи в том их последнем, сладостно-мучительном слиянии? Ночь в последнем своем усилии смыкала тьму над Черным лесом; волки подвывали, напоминая чужакам, кто тут, в лесу, настоящие хозяева; дружинники, уже отстоявшие в дозоре, похрапывали, а Хотен вдруг испытал прозрение – пронзительное и не сказать, чтобы приятное для его самоуважения. Да, ему суждено отныне и в любовных, и в семейных связях стать таким же одиноким волком, каким уже давно рыщет по сыщицким своим делам. Спасибо Несмеяне, что открыла ему глаза! Спасибо ей за доставленное наслаждение – и это ее дело, что именно подвигло ее на смелый шаг сближения. А ему надобно было соразмерно, не углубляясь и не закапываясь ни в какие там чувства, ответить ей – так не оказалось ли его тело, откликнувшееся на ее любовный вызов, умнее его головы?

И Хотен, не желая замечать горечь, сопутствующую чувству вновь обретенной свободы, принялся размышлять о том, как перераспределить груз бедного Яхонта. И когда он, наполовину снова задремывая, пришел к выводу, что не задержит дружину в ее спешной скачке, потому что многие вьюки с овсом, сухарями и сушеным мясом уже опустели, то с удивлением обнаружил, что небо над верхушками сосен посветлело.

Глава 11

Новое задание князя Изяслава

На сей раз Владимир, что на Волыни, не показался Хотену таким уж большим городом – потому, должно быть, что по знакомым местам проезжать всегда быстрее.

Великий князь Изяслав Мстиславович принял Радко и Хотена сразу, не дав и переодеться с дороги. Странно было оказаться в чисто выметенных, хорошо протопленных покоях, и странно было из простых отношений, складывающихся между людьми, скачущими по зимним дорогам и тропам, еле держась в седлах от усталости, переместиться в среду хитроумных расчетов и тонких державных соображений, возникающую в думе великого князя.

Первым заговорил Радко.

– Великий князь, когда были мы в Вышгороде, ко князю Вячеславу прибыл из Киева послом от князя Юрия его боярин Жирослав. Мне удалось узнать, какие слова князя Юрия он привез. Юрию известно, что твой брат князь Владимир отправился к угорскому королю за войском. Он предупредил князя Вячеслава, чтобы от тебя держался подальше, а в случае твоего наступления приказал послать Вячеславову дружину в Киев себе под начало.

– Дозволишь ли слово сказать, великий князь? – осведомился Хотен. Князь мрачно кивнул. – Я прямо из Киева. На воротах проверяют всех въезжающих, развязывают возы у смердов. Как перед войной.

– Спасибо, – князь снова кивнул, на сей раз благодаря. – Как там, привез книгу? А, она у тебя, Радко? Отдай Хотену, а ты сейчас же отвези отцу митрополиту. Нет, постой, посиди сначала с нами, мне потребуется твой совет. Не возражаете ли, ближние мои бояре?

Присутствующие бояре, то есть заметно располневший за три года, что не встречался с ним Хотен, Петр Бориславич, и такой же сухой, как и прежде, безбородый Чудин, переглянулись. Петр Бориславич улыбнулся Хотену и кивнул, Чудин пожал плечами.

– Не нужно семи пядей во лбу, чтобы уразуметь: измена у нас, бояре, – продолжил Изяслав. – Кто знал о цели тайного посольства Владимирова?

Бояре помолчали. Ответил Чудин:

– Нас двое с Петром, да ты, великий княже. Я молчал. А ты, Петро?

– Нем был, как рыба.

– Я тоже не болтал, бояре, – усмехнулся князь Изяслав. – Вам же доверяю, как себе. Однако мы забыли о самом князе Владимире. Моему брату восемнадцать лет, а в нем все еще детство бродит. Мог перед отъездом проболтаться. Давайте думать, кому.

– Дозволь, великий княже? – и Петр Бориславич принялся загибать пальцы на левой руке. – Молодой жене своей венгерке, раз. Хоти своей городской, Маричке, особенно если выпить успел перед выездом, два. Боярам своим, три.

– Насчет невестки моей, Белушевны, сие вряд ли. Та зело юна и по-русски толком еще не научилась. Любопытны Белушевне одни наряды, – заметил князь. – А ты что скажешь, бывший емец, нынче мой боярин-советник?

Петр и Чудин переглянулись снова. Хотен же встал и, поклонившись, заговорил:

– Первое. Сие может быть не свой изменник, а хорошо у тебя прижившийся лазутчик Юрьев.

– Не вижу особой разницы, – нахмурился князь. – Ты сам, боярин, был в отъезде и не ведаешь еще, что для чужих ушей объявлено: Владимир поехал в свою волость, набирать дружину. Чтобы так близко ко мне, государю, подобраться, лазутчик должен был и мне клятву принести. Поймаем – все едино повешу.

– Дозволь продолжить? Второе, следует послать гонца ко князю Владимиру Мстиславичу с твоей грамотой, где ты, великий княже, спросишь прямо и строго, кому он поведал о своем посольстве перед отъездом. И третье. Надо пустить ложный слух, что ты тайно готовишь поход, скажем, на Галич или Новгород и венгерское войско для того и вызываешь. А перед тем начать присматривать в оба глаза за всеми, кому князь Владимир Мстиславич…

– Дозволяю сказать коротко – Мачешич, – махнул рукою князь Изяслав.

– …мог проговориться перед отъездом. И на всех городских воротах поставить людей, в лицо знающих тех, на кого легло подозрение. Когда ложный слух пройдет, лазутчик захочет сообщить о нем своему хозяину в Киев – и птичка в силке.

– Дельно. Только лучше – о моем походе на Новгород Великий, потому что до Новгорода, слава богу, далеко, а вот злого родича моего Володимирку Галицкого лучше не дразнить: еще дождемся его с войском на свою голову, а сейчас сие особливо некстати. Давай, советник, сам займись лазутчиком. А ты, Радко, старый мой слуга, помоги ему своим десятком и из дружины моей возьмите отроков, сколь нужно…

– Позволь, княже, тебе возразить, – поднялся со скамьи Чудин. – Чтобы надежнее было, следует ограничиться отроками Радко, кои вне подозрений. Я же к ним придам трех своих – Моислава, Угрина и Семку: они тоже в отъезде были по моим делам, в Теребовле. А задумка хороша, княже. Раз проявился мерзавец, надо сразу и выловить.

– А я, княже, возьму на себя новгородский слух, когда наш емец ловушку подготовит, – добавил Петр Бориславич и усмехнулся. – Кстати, и черноокая Белушевна любит со мною посоветоваться о своих нарядах.

– Одобряю. Только я не мадьярку в немецком шелковом платье одобряю – то еще зрелище! Спасибо, бояре, за вашу службу. Отдохните. Ты же, советник, ненадолго задержись.

Теперь князь расспросил Хотена подробно о поездке за книгой. На предупреждения Творилы покривился, потом сказал:

– Волхва твоего я одарю. Теперь одна надежда на умницу нашего, на отца митрополита. Если он тайну книги блаженного деда моего не раскроет, то мы с тобой и подавно – тайна ведь книжная! А твоя задумка, как лазутчика выманить, откуда пошла?

– Про такое мне покойный отец, мечник при отце твоем, великий княже, поведал. Только тогда воровской лазутчик засел во дворе богатого купца. Отец мой заранее спрятал в соседней усадьбе вооруженных отроков, а потом распустил слух, что купец уезжает со всеми домочадцами, одного сторожа оставив. Разбойники и нарвались на засаду, и воровской лазутчик с ними.

– Поговори и о своей задумке с отцом митрополитом. Помнится, он мне нечто похожее рассказывал. И еще: возьми на сие дело две гривны у ключника, из них наградишь своих людей, да еще найми себе подручных у гостя Карпа: он не доброхот Юрию, ибо Юрьевы люди убили у него сына. Для слежки нужны люди местные, Владимирские закоулки добре знающие.

– Сделаем, великий княже!

– Яхонт, говоришь, пал? – князь выпятил нижнюю губу, помолчал. – И в Чертовом лесу лежат его голые, обглоданные кости… Что ж, боевые кони редко когда своей смертью помирают. Смерд сказал бы, что подыхают, да у меня язык не подымается… Однако же куда горестнее, мнится мне, если такого верного друга поранят неизлечимо в бою и своею же рукою добивать придется, чтобы не мучился.

– Прости, княже, что не сохранил твоего подарка! – поклонился Хотен.

Князь Изяслав улыбнулся своей прежней белозубой улыбкой, Хотен сразу приободрился.

– И без того дивуюсь, как старичок Яхонт такие походы осилил. И раз так уж пошло между нами, советник, что я тебя конями снабжаю, словно конский барышник, дарю тебе нового коня, опять-таки из своего личного табуна. Добрый венгерский комонь, двухлетка, именем венгерским, что не выговоришь, так я его по-простому Беляном окрестил. Отчего-то, сам не понимаю, не удалось нам с ним подружиться, а ты помоложе будешь, авось справишься. Скажи там старшему конюху, чтобы для тебя Беляна держали в моей конюшне, пока усадьбой своей боярской не обзаведешься.

Хотен поблагодарил за честь и не заметил, как оказался на крыльце великокняжеского терема. Недоуменно посмотрел на книгу, которую, оказывается, все время разговора с великим князем продержал под мышкой, позвал Хмыря, чтобы подвел Рыжка ко крыльцу. В голове у него мутилось от усталости.

– Эй, советник! – услышал он голос Радко будто издалека. – Покончишь с делами, гони прямо в баню. Я велю так растопить, чтобы каменка раскалилась!

Келейник пытался не пропустить невежу к митрополиту, однако Хотен пер напролом, не тратя слов на уговоры. Напряжение, бодрившее его на думе у князя, спало, и Хотен чувствовал, что в любое мгновение может упасть и заснуть.

Он увидел сперва рассерженное, потом удивленное лицо митрополита Климента, успел протянуть ему книгу, и только выпустил ее из рук, как в ушах зазвенело, а перед глазами посыпались с неба бесчисленные светлячки…

Хотен очнулся, встряхнул головой. Вскоре мутное пятно прояснилось в бревенчатый потолок, под лопатками была твердая скамья. Книга! Отдал ли книгу митрополиту? Осторожно поднял он голову…

– Ну и молодец! – раздался справа, вблизи голос митрополита. – Ты еще слишком молод, боярин, чтобы лишаться чувств, как девчонка. Скажи, давит ли у тебя в груди, можешь ли вздохнуть без боли?

– В груди не болит, господине отче, – отвечал Хотен. – А что это со мною было?

– Полежи пока, не суетись. Ответ был бы не прост, понеже врачевание есть сложнейшая из наук, и я в нем не упражнялся на людях, только книжную его мудрость усвоил. Однако великий греческий врач Гиппократис сказал бы, что в тебе нарушилось соотношение жизненных соков, а именно: крови, мокроты, желтой и черной желчи. Не был ли ты ранен в поездке? Нет? Тогда израсходовал слишком много мокроты во время скачки. Ты не жалеешь себя на службе великому князю, а человек тут не лучше коня: себя можно загнать точно так же… Омой свое тело – токмо с бережением, слишком горячий пар тебе может навредить, попостись с недельку, полежи пару дней. Разрешаю тебе и церковь не посещать, пока не поздоровеешь. Тем более что наше с тобою дело затягивается, боярин, спешить тебе особенно некуда…

– Скажи только, господине отче, та ли книга?

– Сие она, сынку! Думаю, что именно та самая, что нам нужна. Однако мне необходимо время, дабы раскрыть ее тайну, а впереди много хлопот: ты в своей вечной гонке и не заметил, небось, что приспевает уже Вербная неделя.

– А будешь ли, как обещал, разрезать переплет?

– Я же велел тебе отдохнуть! – прикрикнул отец Клим. – Чрезмерное умственное усилие сейчас может для тебя оказаться столь же опасным, как и рубка на мечах в доспехе. Скажу только одно: расклеивать переплет я стану в последнюю очередь, ибо убежден, что разгадка прячется на страницах книги.

Хотен медленно спустил ноги со скамьи, уселся. Помотал головою – не кружилась, слава богу. Митрополит сердито взирал на него из-за книг, заваливших его стол. Ничего не поделаешь, служба заставляет быть назойливым. Поклонился Хотен и заговорил:

– Я отдохну, господине пресвятой отче, однако обязан выполнить иное поручение великого князя. Не обессудь, но велел он с тобою его обсудить.

Поведанное Хотеном митрополит выслушал с видимым нетерпением, однако прерывать не стал. Помолчал по своему обыкновению, потом заговорил, явно преодолевая нежелание:

– Не по душе мне такие дела, однако если уж велено тебе… Я ведь тоже оказался вроде как на службе у твоего великого князя, без него мне на вожделенный престол в Святой Софии никогда не вернуться. Да, я рассказывал ему одну байку, которую очень давно слышал в Константинополе, по-нашему Царьграде, когда учился там. Ловили лазутчика при дворе персидского царя, и царь каждому из вельмож, коих подозревал, сообщил наедине придуманную весть, важную для его врага, царя Лидии. Только каждому свою особую, понял? И когда царь Лидии повел себя так, как следовало поступать после сообщения, придуманного для одного из вельмож, того вельможу и… казнили его, одним словом.

– Нам такое не подходит, – покачал головой Хотен. – У великого князя нет времени, чтобы выяснять, какую именно подставную весть получит князь Юрий. Однако весьма мудрый был замысел, господине отче.

– Ты тоже неплохо придумал, только имей в виду, что изменник, скорее всего, отправится в Киев не сам, а пошлет своего человека.

– И я про то думал. И весть сообщит на словах, а не в грамоте – если не полный дурак. Спасибо тебе, господине пресвятой отче, за великую ко мне, ничтожному грешнику, доброту.

– И тебе спасибо, боярин, что поразвлек малость. А то я все с книгами, да с книгами. А рожа келейника опротивела уже.

Разговор этот вспоминал Хотен, когда на исходе следующего дня в дорожной одежде, в вонючем кожухе, снятом с Хмыря, и на беспородной кобыле Мухрыжке медленно ехал Борисоглебской улицею, разыскивая описанный ему прохожим владимирцем двор гостя Карпа. О, если бы и лазутчика можно было так легко найти, как двор в городе! А вот и он, Карпов двор. Любопытно, ведь звание гостя у купца предполагает не только занятие торговлей за пределами Руси, но и богатство. И почет: вон у варягов, как слышал Хотен, гостями называются старшие дружинники князя, вроде наших бояр, тысяцкого и конюшего. А дом у гостя Карпа оказался небольшим, хоть и не сказать, чтобы скромно украшенным. На калитке, например, висел немецкий бронзовый дверной молоток, которым Хотен не преминул воспользоваться.

После нелепой перебранки со слугой он оказался в довольно прохладной, холодным дымком припахивающей горнице, где навстречу ему встал невысокий, крепко сколоченный муж в домашней одежде. Поклонился и молча показал на скамью.

Хотен перекрестился на красный угол, поклонился, уселся и завел свою речь:

– Прости, что не назвался твоему слуге, почтенный Карп, но дело, по которому я обращаюсь к тебе, весьма тайное. Я Хотен Незамайкович, новый боярин и советник великого князя, и к тебе пришел по его поручению. Оделся поплоше, чтобы меньше замечали меня в городе. А поручение мое: нанять у тебя двух-трех людей для тайного одного дела. Великий князь Изяслав Мстиславович сказал мне, что ты обижен князем Юрием Долгоруким, а потому поможешь мне.

Хозяин еще более сузил свои глаза-щелочки:

– Меня раньше звали Карпом Сустуговичем по отцу моему, Сустуге, однако теперь благодаря князю Юрию так обеднел, что отчества недостоин…

Гость встрепенулся, обрадовался:

– Ты ж говоришь, как людям подобает, не мяукаешь, подобно местным! Так ты из Киева, почтенный муж?

– Да, и я слышал о тебе, емец. Ведомо, небось, и тебе самому, что в Киеве мало кто о тебе не слышал. Вот только говорили мне, что ты после ранения ушел со службы у нашего князя Изяслава и сидишь себе тихо в усадьбе среди леса…

Хотен пожал плечами, помолчал, потом заговорил медленно и терпеливо:

– Я уже понял, что ты за человек, почтеннейший Карп Сустугович. Встречался с такими. Да, я емец Хотен, и я опять служу у князя Изяслава. Теперь он взял меня в бояре советником. Справиться обо мне можно у бояр Чудина, Петра Бориславовича и децкого Радко, только у них: пока я тайное сие дело веду, в гриднице часто не появляюсь. Если хочешь, покажу тебе рубцы на теле от тех ранений, про кои ты слыхал.

Хозяин молча продолжал смотреть на гостя. Тот вздохнул и продолжил:

– И догадываюсь я, какой вопрос ты задашь следующим. Однако про дело тайное великокняжеское я расскажу тебе, если только поклянешься самой страшной клятвой, что никому не скажешь. Целуй сперва крест, а затем, ты уж прости, Карп Сустугович, поклянись и Велесом, богом предков наших.

Слова не сказав, поцеловал купец крест и поклялся Велесом, а в конце клятвы удивил Хотена, добавив слова древней клятвы: «…и если открою кому, да буду посечен от своего же оружия и да стану я желт, как золото».

– Теперь слушай, Карп Сустугович… – и Хотен поведал ему про поручение князя. Тогда спросил купец:

– А успел ли ты выведать, с кем мог поговорить князь Владимир Мачешич перед отъездом?

– Да, – ответил Хотен, полдня сегодня пробегавший, чтобы теперь, прикрыв глаза, с уверенностью перечислить. – Пирошка, она же Ирина Белушевна, супруга, постельничий Семенко, старший конюх Чах, чашник Бородавка. Это все, кто мог общаться с князем в тереме и не поехали с ним. Великий князь, дав поручение, не отходил от брата, все советовал, как говорить с королем, пока Владимир не принялся зевать и не заявил, что должен отдать распоряжения на завтра и потом поспать. Вечерня уже закончилась, когда братья разошлись, а еще до света Изяслав снова был рядом с братом и провожал его, пока тот не выехал через Краковские ворота. Мы сперва грешили на любовницу Владимира, некую Маричку, но к ней он едва ли успел той ночью наведаться. Не пешком же бегал, конюх в конюшне всю ночь готовился к поездке…

– Все едино, добре бы было и за нею присмотреть…

И вдруг узкие глазки купца сверкнули:

– Послушай, емец! Я знаю, как нам и лазутчика поймать, и князевы гривны меж нас двоих разделить полюбовно. Белушевна, говоришь?

– Ну?

– Она большая щеголиха, сия мадьярка, все время перешивает свои наряды и разоряет Мачешича на новые. А знаешь ли, кто ей поставляет ткани?

– Говори, не томи!

– Торговец сей тебе добре известен. Персиянин Саид, он перебрался сюда года два назад, но и лавку на Подоле в Киеве сохранил: теперь время от времени отправляет туда одного из приказчиков.

Хотен вскочил на ноги и, руки потирая, забегал по комнате, бормоча:

– Прознать, когда приказчик поехал в Киев, не после ли отъезда Владимирова… Он не мог вернуться быстрее нас на своих санях… О черт, нет!

– Чего с тобою стряслось, Хотен Незамайкович?

– А то, купец, что сей Саид мой злейший враг. Именно он приказал убить меня, когда нашел я половецкого жеребца князя Башкорда. А я до сих пор не мог ему отомстить… Ну, конечно, мне очень хочется, чтобы лазутчиком оказался он, и я его подведу под петлю. А настоящего лазутчика упущу…

Хозяин молча встал со скамьи, открыл поставец, достал кувшин и две глиняные кружки.

– Прошу, охладись, пиво тут варят доброе, говорят, что вода для того хороша… А давай так. Отдай персиянина мне. Мои ребята и за ним присмотрят, и за его приказчиками. Есть у меня среди его людей свой человечек.

Хотен с отсутствующим видом налил себе пива, поднес кружку к носу, понюхал, сделал глоток… И в самом деле. Князю Владимиру тесно показалось жить в одном тереме с братом, он выстроил себе свой, заняв часть городской площади, как раз напротив терема, где живет великий князь с дружиной. Присмотреть за Белушевной и оставшимися дома дружинниками Владимира не сложно, и люди Радко и Чудина с этим заданием легко справятся. А как бы они смогли присмотреть за двором Саида? Да и хоть и переодень их, каждый за версту распознал бы в сих громилах переодетых дружинников!

– Добре, Карп Сустугович. Завтра, как зазвонят к обедне, твои люди уже должны быть на месте и с лавки Саидовой глаз не спускать. И со двора тоже – у него ведь есть еще двор в городе?

Хозяин кивнул, отхлебнул пива и прищурился хитро:

– А не кажется ли тебе, емец, он же и боярин, что неспроста сие, когда добрые люди собираются вокруг нашего великого князя, а недобрые, вроде Саида – на стороне Юрия Долгорукого?

– Нет, не кажется, – ухмыльнулся Хотен. Пиво и вправду оказалось вкусным, он потянул из кружки и продолжил: – Хотя бы и потому, что себя я добрым человеком не считаю, Карп Сустугович.

– А знаешь ли, я ведь тоже. Твое здоровье, боярин!

Глава 12

Силок на толстого тетерева

Открытое с утра оконце окончательно выхолодило крохотную повалушу под самой крышей княжеского терема, но Хотен не обращал на стужу внимания. Отсюда великолепно было видно крыльцо терема Владимира Мачешича на другой стороне городской площади. Уже с час, наверное, как на крыльцо поднялся боярин Петр Бориславович, что означало: силок поставлен и напряжен.

Наконец! Открылась резная дверь, явился в ней боярин. Погрозил кулаком зазевавшемуся слуге, и тот бегом подвел ко крыльцу роскошного белого жеребца. Петру Бориславичу явно мешал молодой отвислый живот, однако он довольно ловко вскарабкался на коня и перед тем, как тронуть поводья, прошелся внимательным взглядом по окнам великокняжеского терема. Кивнул еле приметно и только тогда пустил коня рысью.

Теперь, краем глаза приглядывая за красным крыльцом, для господ предназначенным, Хотен переносит свое внимание на черный ход. Точнее, сам черный ход не был ему виден, зато вышедший из него непременно должен был пройти через калитку в воротах: дыр в заборе нету, Хотен проверил лично.

Ага, вот поворачивается бронзовая ручка калитки. Показалось, что ли? Нет, явилась черная щель, и выходит, оглядываясь, старший конюх Чах. Достает из-за пазухи две беличьи шкурки, возвращает их назад, теперь кошель извлекает. Развязывает кошель, заглядывает в него, сокрушенно качает головой. Убирает кошель и плетется вправо. Вроде бы на Торг, к заветной лавке, где пиво наливают и навынос. Однако, если подался Чах в лавку к Саиду, ему тоже надо было повернуть направо. Чах исчезает из виду, а через некоторое время площадь пересекает пеший Соломина, идет за ним. Все, как уславливались.

А тем временем от калитки уже отходит девица. Волосы русые, румянец во всю щеку, под кожухом с чужого плеча отечественная рубаха с вышивкой по подолу. Значит, это Снежка, русская горничная Владимировой княгини, а есть ведь еще и венгерская горничная, Борка, привезенная из имения отца княгини, бана Белуша. И сапоги ей велики, нет, видать, у девки своих, да и в таких кораблях не чинно идет, а подпрыгивает. Радуется, ей такая проходка – все одно, что на свободу вырвалась… А повернула, между прочим, тоже вправо. Ага, вот и Хмырь ковыляет за нею через площадь, изображая деревенского олуха – и неплохо. Именно изображает, потому что если и олух он, то не деревенский, а городской, подольский… Эх, когда теперь снова доведется побывать в Киеве? Ну, напомнила ему эта с румянцем белолицая девка Несмеяну, и ничего тут не поделаешь. Можно и за несколько часов прикипеть душой к человеку, а у них с Несмеяной…

И тут погрузился Хотен в воспоминания – отчасти невеселые, отчасти приятные, от коих отвлекло его неожиданное появление в поле зрения Хмыря. Парень пробежал через площадь, и вскоре емец услышал его топот уже за дверью.

– Хозяин! – задыхаясь, еле вымолвил Хмырь. – Девка зашла в лавку к Саиду!

– Где она сейчас?

– Там же! Не знаю! Я бегом к тебе, хозяин! Сразу же…

– Молодец! И заткнись! Дай подумать…

Хотен отвернулся к окну. Подумать было о чем. Девка могла быть послана к Саиду с новостью про поход на Новгород, запущенной Петром Бориславовичем, однако с тем же основанием можно предположить, что ей приказано вызвать персиянина к Белушевне. Шла довольно беспечно, пританцовывала… Сие еще ничего не означает, коли речь о безмозглой девке. Если ее сейчас схватить – и окажется, что она не передавала Саиду весть о новгородском походе, вся хитроумная задумка может сорваться…

А вот и сама наша девица-красавица появилась. Теперь шаркает сапогами по снежной корке, себе под ноги смотрит, будто монетку надеется найти. Знать, не подарил тебе Саид ничем, а должен был бы поблагодарить, если бы важную весть принесла…

– Хозяин, уйдет же! Я побежал, а? – и Хмырь сапогами на месте затопал. – Еще успею поймать!

– Пусть уходит, – повернулся Хотен к холопу и ухмыльнулся в его красное, распаренное лицо. – Не схватишь ты ее, и полапать по дороге, как надеешься, не выгорит у тебя. А мы тут еще подождем.

Хмырю не удалось девку мимоходом потискать – не велика беда, переживет. Худо, если ошибся он, емец, и сам себя перехитрил. Да не в девке, в конце концов, дело! Все упирается в Белушевну, вот в кого. Если бы она передала весть девкой, сие означало бы, что княгиня-венгерка есть сознательная соучастница Саида-лазутчика, а в сие поверить трудно… Хотя… Любопытно узнать, имеются ли у князя Юрия доброхоты среди венгерских банов?

– Смотри, хозяин! – ахнул у оконца Хмырь. – Ишь, какой пышный!

Хотен оттолкнул холопа. Слава богу, это Саид! Саид уже подъезжал к красному крыльцу терема. С шелковой чалмой на голове, в зеленых сафьяновых сапогах с загнутыми носами, в крытой аксамитом роскошной шубе, он походил бы на восточного владыку, а не на купца, если бы не сопровождал его один-единственный скромно одетый персиянин средних лет на муле и с чересседельными сумками, небось, тот его второй, оставшийся во Владимире приказчик. У Хотена от души отлегло. Вон он, важный тетерев – чванится, вытягивает короткую свою шею, чуфыскает, вызывая соперника на драку, а сам вот-вот наступит на петлю. Не замечает, что деревце давно согнуто, не знает, что еще шаг – и повиснет он, глупо гогоча, в воздухе вниз головой, за мосластую ногу зацепленный.

– Все, здесь нам…

– Хозяин! Там Соломина!

И в самом деле, это Соломина меряет длинными ногами площадь. Любопытно, что скажет. А вдруг… Снова топот.

– Боярин, тот конюх Мачешичев, Чах, он ни с кем не говорил. Возле бочки умостился, пиво сосет…

– Понятно. На будущее запомни, что пиво он покупал – не немой же… Весть на словах или грамотку мог и пивному сидельцу передать. Ну, мужи, нам тут делать больше нечего. Только дичь спугнем. Поехали к гостю Карпу. Радко там без вестей, небось, совсем уже извелся. Ты, впрочем, Соломина, тут останься, присмотри за теремом князя Владимира. Чашник Бородавка со двора еще не выходил, а буде выйдет, проследи, будь другом, куда пойдет.

Чтобы не спугнуть дичь, Хотен, через площадь переезжая, даже и не смотрел в сторону Владимирова терема-теремка. Беспокоило его в сем розыске, что вынужден доверять помощникам, с сыскным делом вовсе незнакомым, а то и ему самому неизвестным, как люди Карпа. Зато, раскинув сеть, он сам устранялся от обязательной прежде беготни и получал возможность подумать. И надо сказать, голова его не преминула воспользоваться такой возможностью.

Новая задумка вполне созрела к тому времени, когда они с купцом дождались прихода Карпова соглядатая от Саида. От Радко пока мало было толку: с утра отдав дань замечательному пиву хозяина, он похрапывал, растянувшись на скамье.

Приказчик приоткрыл дверь, согнутым пальцем поманил к себе хозяина, а Хотен в нетерпении вскочил со скамьи и принялся мерить шагами горницу. Наконец, Карп возвратился.

– Не томи, Карп Сустугович!

– Поймалась наша пташка, боярин! Приказчику велено спешно собираться в Киев.

– И когда выезжает?

– Как все добрые люди, сразу после заутрени. Да и городские ворота ночью ему не откроют.

– Хорошо хоть, не прямо сейчас, – пробормотал Хотен. – Может, оно и неплохо, что ты своего человечка от меня прячешь. Однако и такой ведь расклад возможен, что ему придется быть в послухах. Узнай, а другой приказчик, что в Киев ездил, еще не вернулся?

Купец исчез и вернулся с ответом, что пока нет.

– Вели своему соглядатаю возратиться к Саиду и, если сможет, чтобы был во дворе его и крутился около ворот, чтобы нам сразу открыть. Саида я возьму на улице, когда домой из лавки пойдет. И своих людей с наблюдения не снимай. А я сейчас пойду докладывать великому князю. Пора.

Звонили к обедне, когда Хотен в сопровождении Хмыря подъехал к великокняжескому терему. Князь Изяслав, как оказалось, уже был в соборе. Хотен обнаружил его стоящим прямо перед солеей: тот как раз совершал земной поклон и поднимался с колен, когда Хотен вполголоса его приветствовал.

– Я не так часто бываю в церкви, емец, – проворчал великий князь, на него и не посмотрев. – И не люблю, когда мне мешают молиться.

– Извини, великий княже, но дело у меня наиважнейшее. Лазутчик выявлен. Я прошу разрешения выспросить княгиню Ирину Белушевну, а после сей беседы взять твоим именем гостя Саида-персиянина и двух его приказчиков.

– Завтра Вербная неделя, а я чту ее, емец! Ибо въезд Христа в Иерусалим напоминает мне главное и высшее в моей жизни событие – первый мой торжественный въезд в Киев как великого князя! Я и вербовую кашу ем на сей праздник, хотя и горьковата. Завтра нельзя ни пытать, ни казнить. Допрашивай только до заутрени, а там уж потерпи до понедельника.

– Не гневайся, великий княже, дозволь еще одно слово молвить! У меня задумка появилась. Однако, если ты ее одобришь, начинать нужно прямо сейчас.

– Говори, торопыга.

Хотен придвинулся поближе и зашептал в самое ухо великого князя:

– Верно ли я понимаю, что ты выступишь, как только князь Владимир Мстиславович приведет венгерское войско?

– Сие само собою разумеется.

– А не будет ли для тебя полезным, если князь Юрий Владимирович получит весть от своего надежного лазутчика, что ты пойдешь с венграми на Новгород? Для сего достаточно выпустить из Владимира приказчика Саида. А лазутчика взять сразу, как приказчик выедет.

– Отлично, боярин! Видишь, не ошибся я, назначив тебя советником! А вот ты сам не ошибся ли? Уверен ли ты, что сие именно Саид-персиянин? Впрочем, сейчас даже важнее, чтобы весть ушла в Киев, чем повесить лазутчика. Эка невидаль – вздернуть лазутчика! Мы ударим внезапно теперь!

– Я буду знать точно, только поговорив с княгиней Белушевной. Если она не сказала о новгородском походе Саиду, тогда позор на мою голову. А если сказала, я сажаю Саида на цепь в твоем подвале, великий княже, и согрешу уж в праздник, обыщу до последней пылинки лавку и двор персиянина. И надежен я, что вернется из Киева и попадет ко мне, как кур в ощип, тот первый Саидов приказчик, что отвез князю Юрию весть о венгерском войске.

– Вот что, я сам с невесткой побеседую. И прямо сейчас. Ибо разогнал ты, боярин, своею придумкой все мое молитвенное умиление. Вон она стоит у колонны, видишь? Но тебе говорить с нею не дозволю. Кровь у княгини горячая, венгерская, а тут молодой кудрявец! Все же венчанная супруга брата моего, надо с нею поосторожнее.

И великий князь отправился в сторону правого клироса, перед которым она и стояла, Белушевна, – невысокая, однако статная, что твоя свечка. В соболиной шубке, на маленькой головке, как положено в церкви, платок парчовый, и не видно с Хотенова места, хороша она или безобразна. Однако на безобразной едва ли женил бы брата князь Изяслав. Вровень с головкой невестки кудри великого князя, однако, с ним беседуя, не замечаешь его маленького роста. Переговариваются довольно оживленно. Наконец, князь Изяслав начинает отходить на свое место.

Хотен крестится невпопад. Сердце у него падает в пятки, и не припомнит он, чтобы когда-нибудь чувствовал себя столь неуверенно.

– Да, ты оказался прав. Она клянется, что ни о чем плохом не думала. Персиянин ей помогал разобраться в порядках нашей жизни, а она хотела поскорее понять, как это тут князья между собой воюют, чтобы направлять мужа мудрыми советами. Вот уж Пирошка-дурашка!

– Сразу после беседы с Петром Бориславовичем княгиня послала за Саидом, – пробурчал Хотен, крестясь снова невпопад.

– Даже и так? А вот я ей поверю, емец, – и великий князь весело покосился на Хотена. – Что ж еще мне остается, добряку? Не дурак же я, чтобы влезать между мужем и женой. А брата остерегу, пусть впредь при супруге язык не распускает. Будто не о чем им, кроме как о моих делах, поворковать!

– Позволь мне идти делать свое дело, великий княже, – и Хотен поклонился, руку к сердцу приложив.

– Иди с Богом! Я тобою доволен, боярин. И вот тебе подарок за твою добрую службу: дозволяю и завтра допрашивать лазутчика. Только чтобы отец митрополит не прознал. У него, кстати, для нас какая-то новость – келейника присылал. Да нам сейчас, боюсь, недосуг.

Снова поклонился Хотен спине великого князя и принялся пятиться, пока не выбрался в притвор. Там удивленно покосился на сваленную в углу кучу темных прутьев. Не сразу сообразил: это ветви вербы, приготовленные для завтрашнего праздника – ни почек, ни зеленых листочков… Ранняя будет Пасха, холодная.

Вскачь пустил Хотен своего Рыжка, хотя именно теперь и можно было не торопиться. Вот и Борисоглебская пошла, а вот и неприметный Карпов двор…

Навстречу вопрошающим лицам Радко и Карпа он сначала нахмурился притворно, а потом рассмеялся:

– Пока все сходится, мужи! Княгиня Владимирова призналась. Берем Саида на рассвете, как только его приказчик выедет из городских ворот. А ты, Карп Сустугович, поставь, будь добр, к открытию Киевских ворот своего человека у них, и пусть он, как только приказчик минует ворота, скачет к Саидову двору. Мы уж будем подле. Твой человечек сумеет отворить нам ворота?

– Ночью там сторож, а силы у моего человечка небольшие.

– Подросток, что ли? Тогда уж ты, дружище мой Радко, позаботься подобрать именем князя четверых дружинников посильнее. А сделаем мы вот что…

Уже на востоке заалела заря, утренние сумерки все светлели и светлели, уже и народ растекся улицами, возвращаясь с праздничной заутрени. Хотен начал было, сам вначале того не заметив, покусывать губы, когда раздался слева долгожданный конский топот.

Всадник вынырнул из-за угла, подскакал к Хотену, проговорил негромко:

– Проехал пес воротами… Стражники не желали открывать без своего старшего, а тот проспал…

Хотен коротко отмахнулся от него, поднял руку, успевшую отвыкнуть от тяжести наручей. Он был в полном доспехе, как и весь десяток Радко и приданные к ним мужи Чудина. Развернул Рыжка и услышал за собой надежный топот боевых коней. Вот и двор Саида. В окнах большого, в два жилья, дома темно. Хотен шагом подъехал к воротам, осторожно подергал. Заперты. Махнул рукою на ворота и тронул Рыжка коленями, отъезжая в сторону. Тотчас вперед выехали сани, четверо дружинников сняли с них огромное бревно, спереди окованное железом, разбежались, держа его за веревки, и дружно ухнули тараном в ворота. Те затрещали.

– Ты давай, поищи своего человечка, чтобы мы невзначай его не повредили, – прокричал Хотен купцу, вертясь на Рыжке.

Со следующим ударом ворота рухнули, четверо спешившихся бросили веревки, отбежали в стороны, и прямо по тарану и обломкам ворот во двор промчались конные, а за ними купец. Мужи должны были вытащить во двор, схватив, в чем окажутся, не позволяя ничего рвать или жечь, всех домочадцев Саида, начиная с хозяина. Хотену оставалось только ждать.

– Эй, ты чего! Ты чего, боярин, балуешь? А? Получай!

И вылезший будто из-под земли мужичонка в рваном полушубке попытался ткнуть емца рогатиной. Уйдя на всхрапнувшем Рыжке из-под удара, Хотен добыл меч и стукнул детину плашмя по голове. Сторож рухнул в ледяную крошку.

Ведут! Вот он, миг, которого так долго жаждал некогда Хотен! Два ражих бойца тащат толстого персиянина, босого, в одной ночной вышитой рубашке, с кроваво вспухающей шишкой на лысой голове. Без всегдашней чалмы не сразу и узнаешь, однако это он, пройдоха Саид. Вот теперь!

Хотен убрал меч в ножны, толкнул Саида грудью Рыжка, потянул за левый повод, а правой рукой схватил за мягкое плечо и тут же отпустил:

– Поиман еси великим князем всея Руси Изяславом Мстиславовичем!

Всякого русича заставило бы побледнеть сие речение, сей словесный зачин к заточению и пыткам, однако персиянин захохотал, показывая на Хотена подбородком:

– Кем поиман? Сей голодранец? Я тебя с землей смешать, будешь меня ноги целовать!

– Тут вирами не обойдется, Саид! Тут либо оправдаешься, либо на виселице повиснешь! Жаль мне, что бывший человек твой Анчутка сейчас тебя не видит. А вот тебе и привет от него!

И склонившись с седла, отвесил Хотен своему старому врагу плюху – не сильно ударил, а чтобы только оскорбить.

– Кто какой Анчутка? – удивился Саид.

Саид ни в чем так и не признался. Хотен, до пыток небольшой охотник, начал даже огорчаться, глядя на его напрасную стойкость. Напрасную, ибо вернувшийся из Киева приказчик, отвозивший весть о поездке князя Владимира за венгерской помощью, именем Сиявуш, до того перетрусил, когда показали ему орудия пытки, что тут же поведал обо всех, что знал, изменнических делах хозяина. Да и человечек Карпа, оказавшийся Саидовой рабыней-девчонкой, Прилепой по имени, тоже выступил свидетелем. Карп нашел ее связанной и избитой в углу людской, и она так и не рассказала, чем обидел ее хозяин.

Не склонный к проволочкам, князь Изяслав назначил день казни гостя Саида, его одного, ибо приказчика он уже решил помиловать на Благовещение как раскаявшегося и выполнявшего только приказы своего хозяина. Второй же приказчик, нарочито выпущенный из города, пока не вернулся.

Городские плотники быстро поставили на главной площади помост, а на нем виселицу. Народу набилось на площадь столь обильно и плотно, что над нею стоял пар, когда телега со стоящими на ней в путах Саидом и его уже помилованным приказчиком пробилась сквозь толпу к помосту. Хотену, по долгу службы присматривавшему за приготовлениями, то и дело приходилось успокаивать нового своего скакуна, по случаю праздничка взятого им сегодня с великокняжеской конюшни. Гордый Белян порывался встать на дыбы или грозился куснуть чужих, кисло пахнущих людей, которые неизвестно зачем больно прижимали его к доскам помоста. Присматриваясь к народу, Хотен увидел, что многие держат на плечах малых детей, а настроен люд скорее весело, пребывает в ожидании занятного и дарового зрелища. А выкрики из толпы неслись в большинстве своем незлобивые и обещали преступникам, склонившим головы под виселицей, что они попрыгают и потанцуют, когда повиснут в петлях. Мужик в волчьем полушубке предлагал всем желающим биться об заклад, что у такого жирного борова шея не выдержит тяжести, и голова оторвется.

Вот бирич закричал от великокняжеского терема:

– Едет великий князь всея Руси Изяслав, сын Мстиславов, внук Мономахов!

Толпа, заворчав, раздвинулась, и появился в проходе князь Изяслав на замечательном арабском гнедом с тремя белыми чулочками, а за ним его бояре и ближние дружинники. Все они были в роскошных праздничных шубах, и Хотен поневоле забеспокоился, поддел ли великий князь под свой наряд кольчугу: спрятавшись в толпе, самострельщик сумел бы, пожалуй, выстрелить, прежде чем зеваки вокруг него сообразили бы, что происходит. Конечно, такого храбреца врагам Изяслава надо сначала найти и уговорить…

Князь и бояре выстроились перед помостом. Князь Изяслав поискал глазами в толпе, увидел Хотена и жестом приказал ему выехать на место по правую руку от себя. Хотен, зардевшись, подбоченился и выполнил приказ.

Великий князь поднял руку:

– Дети мои, преславные горожане ставшего мне родным Владимира, иже воздвиг свои гордые храмы и терема на Волыни! Много лет мои родичи Мономаховичи не пускали врагов за ваши стены. А скажите, разве появлялись под городом в мое княжение половцы, разве жгли они посады, разве уводили из сел людей и скотину? Но эти два лазутчика, бывший гость Саид и подручный его Сиявуш, снеслись с врагом моим и вашими князем Юрием, по народному прозванию Долгоруким, выведывали для него ведомости о замыслах моих и движениях нашего войска и передавали эти ведомости врагу. Чего они тем добивались? Чтобы враги разбили мое войско в битве, чтобы я, мои дружинники и вы, горожане-ополченцы, были убиты или попали в плен, чтобы ваш город был разграблен и сожжен дикими половцами, вечными союзниками князя Юрия! Однако верные мои бояре с вашей помощью поймали лазутчиков, и вот они перед вами.

Толпа качнулась и заворчала. Вблизи помоста раздался зычный крик:

– Отдай злодеев нам, княже! Мы их на куски разорвем!

Хотен обернулся назад, нашел в толпе дружинников Радко (старик ради праздника в кои-то веки расчесал бороду и напялил уже тесную ему лисью шубу, крытую зеленым аксамитом) и кивнул на помост. Радко тут же поехал расставлять свой десяток вокруг помоста.

Великий князь попытался перекричать шум:

– Лазутчиками оказались иноземцы, персидские купцы, верующие в Бахмета. У нас на Руси много живет иноземцев: мирные половцы, берендеи, торки, ковуи, черные клобуки, варяги, франки, немцы, поляки, иудеи, хазары, арабы – да всех и не перечислить. Все они живут вольно, молятся своим богам, никто не насилует их переходить в нашу православную веру. Одно только у нас для них условие: не нарушайте законов наших, а нарушите – уж не посетуйте, если и судимы будете по ним. Я судил своей властью великого князя сих преступников и приговорил их к казни смертью. Однако сегодня, в светлый христианский праздник Благовещения, когда обычай повелевает нам выпускать на волю птичек божьих, я решил не птичку освободить, а помиловать одного из лазутчиков. А избрал я для того Сиявуша, как человека подневольного, вынужденного выполнять приказы своего хозяина-преступника. Развяжите его, снимите петлю с его шеи! Ты свободен, Сиявуш, иди, куда хочется тебе.

Народ зарычал, шатнулся к помосту. Освобожденный от пут и петли, Сиявуш оторопело озирался. Саид плюнул в него и сказал несколько слов по-своему. Сиявуш побелел. В гуле и реве толпы Хотен услышал голос Радко:

– Лезь под мост, мразь, если хочешь жив быти!

Когда Сиявуш исчез, толпа понемногу стихла, и князь Изяслав сумел закончить свою речь.

– А ты, Саид, молись богу своему, ибо казнен будешь. С тебя взята будет вира по закону, а все остальное имущество твое пусть возьмут наследники твои безопасно. Мне бы самому, по обычаю блаженных предков моих, следовало отрубить тебе голову, но я не хочу поганить свой меч кровью презренного изменника. А повесит тебя, – тут великий князь обернулся к Хотену и весело подмигнул ему, – мечник мой заслуженный Сума Мечиславович!

Толстый краснолицый боярин спешился, взобрался по лестнице на помост. Давая Саиду пристойное время для молитвы, принялся расхаживать у того за спиною, расточая народу улыбки, словно бы это он поймал изменников и вообще главный виновник сегодняшнего праздника. Наконец он заставил Саида снова забраться на скамейку, с той же скамейки накинул ему на шею петлю и спрыгнул на помост. Сине-зеленое после побоев лицо персиянина, до того спокойное, внезапно мучительно исказилось.

Хотен отвернулся. В наступившей вдруг тишине прогрохотала отброшенная сапогом мечником в сторону скамейка, и что-то хрустнуло – то ли кости шеи Саида, то ли перекладина виселицы под тяжестью казненного. Заплакал малый ребенок, заохали бабы, а тогда и вся толпа опомнилась, заулюлюкала, засвистела, захохотала.

Радко оставил сторожей у помоста, к которому уже собралась кучка одетых в черное домочадцев Саида – охранять тело, оставленное на виселице до утра, от знахарей и чаровниц, жаждущих покорыстоваться желчью казненного преступника. «Мы-то свое уже взяли», – невесело усмехнулся Хотен. Относительно наследства Саидова великий князь не был точен: казна и лучшие ткани гостя давно уж испарились. Пятая часть пошла князю, десятая отцу митрополиту на дела церковные, остальное по справедливости поделили Хотен, Радко, Карп, Чудин, их люди, бывшие в деле, и Петр Бориславович.

Весенний ветерок рассеял густой народный дух, выглянуло солнышко. К Хотену подскакал стременной князя Изяслава:

– Великий князь требует тебя к себе, боярин.

Князь Изяслав был весел. Остановив знаком сопровождающих, он выехал навстречу Хотену, чтобы поговорить наедине.

– Слыхал ли ты такое речение книжное: «Тайну цареву добро есть хранити»? Вот, вот… Думаю, что столь же тайным должно быть и главное твое дело. Я не хотел тебя отвлекать, емец, однако отец митрополит говорит, что ему удалось задуманное. Поезжай к нему. И сделаем так. Пусть познают разгаданное только он и ты. Книгу стрыю моему не отдаем – черт с нею, с той шпалерой! Если разгаданное отец митрополит выписал куда – на бересту или кожу, передай ему мой приказ: дать тебе, чтобы выучил наизусть, будто посольские речи, а выписанное сжечь, чтобы и следа не осталось. И вот еще что, емец. Я и сам, от греха подальше, не буду знать сей тайны. А освободишься, приезжай в гридницу. Надо же и повеселиться напоследок, – он усмехнулся и, склонившись к уху Хотена, прошептал: – Вот-вот нам и на свежий воздух, на первую травку.

Князь ускакал. Хотен, глядя ему вслед, подумал, что было бы непорядочно предполагать, что сей бесстрашный полководец убоялся мести мертвых сторожей клада – однако разве возможно иное объяснение его прихоти?

– Хозяин, а, хозяин?

– Чего тебе, Хмырь?

– Я бы хотел выкупиться. Гривну ведь заработал.

– Сколько можно тебе объяснять, что выкупаться ты должен у тестя моего?

– Но скоро нам на войну, а я хочу поехать не слугою, а твоим оруженосцем.

Хороша великокняжеская тайна! И Хотен терпеливо объяснил:

– Сие только в Киеве можно теперь совершить, а в Киев теперь нам дорога закрыта. Думаешь, у суздальского Юрия тут один только был лазутчик?

– И в Дубки не попадем?

– Равно и в Дубки.

В пустых расспросах холопа истратилось время на поездку к терему протопопа Успенского собора, и не успел Хотен подготовиться к беседе с митрополитом.

Глава 13

Открытие митрополита Климента

Отец митрополит Клим встретил приход Хотена с неудовольствием. Неудовольствие его относилось, впрочем, не к приходу емца, а к самому Хотену. Хотен сотворил молитву по чину, подошел под благословение, и митрополит благословил его, нехотя и небрежно.

– Что – лишил жизни человека, а теперь ко мне? – осведомился.

– Так ты, господине отче, подумал, что я еще и вешал? Великий князь оказал эту честь мечнику Суме. А мне сия казнь тоже не по нраву, – со всею искренностью ответил Хотен. – Мне бы лучше, если б испытал сей мой лютый враг то же, что я перенес по его милости, когда приказал он меня убить. Пусть бы пробили бедро стрелою, чтобы повалялся в беспамятстве, то ли жив, то ли мертв, а потом чтобы заснуть не мог от боли. Как в Библии: «Око за око».

– Сие в Ветхом Завете, чадо, а его книги надобно еще научиться правильно читать. Иисус же нам другую, кроткую заповедь оставил… Да ты и сам знаешь, где «подставь и вторую щеку».

– Вот только где был бы сейчас наш великий князь, если бы только тем и занимался, что подставлял врагам еще и вторую щеку? Боюсь, что и Евангелие надобно читать с разумением… Ох, прости меня, господине отче, не сдержал грешного языка…

– Дождешься, что вырвут его у тебя раскаленным железом! Люди впадают в еретичество не только от чрезмерной начитанности, что всем книжникам есть вечная волчья яма, но и от наглости словесной, проистекающей от невежества. Заруби сие себе на носу!

Хотен, прекрасно уразумевший, какой именно род еретичества угрожает ему, промолчал и поклонился.

– Ладно уж. Не тот ты человек, емец, он же и боярин, с коим мне пристало обсуждать вещи богословские. Не тот, и гневаться на твои глупые речи мне не к лицу, нет… Ты есть сыщик, а мне приказано помочь тебе нечто разыскать. Так вот, скажу тебе, не скрывая законной и простительной гордости остротою разума своего, что прочел я, грешный, тайное послание великого князя Владимира Мономаха. Желаешь ли ты сразу услышать сие послание, или любопытно тебе, как спрятано было оно в привезенной тобою книге?

– Конечно же, слов нет, до чего мне любопытно! – взвился Хотен. – Прошу тебя, господине отче, расскажи, как нашел – ведь и я пытался вычесть между строк, да куда уж мне! Точно, что со свиным рылом – и в калашный ряд!

Митрополит явно смягчился. Он поднялся с седалища своего и принялся перебирать книги, наваленные грудой у него на столе, на полке и на полу. При этом напевал отец Клим весело тропарь «Избранный воеводо…» и проявлял, на взгляд Хотена, поистине ангельское терпение. Наконец, прервав пение, он с победным кличем поднял с полу знакомую емцу рукопись, и тот ревниво покосился, пеняя на себя, что в бешеной скачке так и не присмотрелся к ней, как собирался…

– Ты и не смог бы догадаться… Ох! – митрополит с кряхтеньем разогнул спину, вернулся на свое седалище и любовно погладил книжку по верхней доске переплета. – И лучший, чем ты, разумник не смог бы, ибо тайна прикровенно хранилась, как я сразу же о том догадался, именно в сей рукописи, а ты усердно читал мой список. И не в переплете, как ты догадывался, а в письменах… Что там за шум?

– Полагаю, господине отче, – почтительно ответствовал Хотен, – сие приставленный мною к твоим дверям оруженосец мой не пускает к тебе келейника твоего. «Тайну цареву добро есть хранити». Дело, нам с тобою великим князем порученное, слишком тайное и важное, чтобы я допустил к нему лишние уши – пусть и твоего верного и благочестивого келейника.

– Благочестивого, как же, – пробурчал митрополит. – А келейник обязан в сей час мое питье принести, как заведено у меня. Апостол Павел советует употреблять вино понемногу, только для подкрепления сил. Не подпускаешь моего дурака к моей же двери, из государственной целесообразности исходя, – ладно, я не ропщу, только в сем случае сам питье принеси.

Когда возвратился Хотен с кувшином и памятными ему кубками простого стекла, отец Клим как раз расчищал для них место на столе.

– Прямо так и чувствуешь, как силы укрепляются! – заявил митрополит, сделав добрый глоток. – Итак, о том, как разгадал я загадку, заданную нам мудрым Мономахом. Известно ли тебе…

– Прости, что осмеливаюсь перебить тебя, господине отче, но как ты догадался, что я усердно читал твой список?

– Гм. Когда приступаешь к чтению светской книги, помолиться, пожалуй, полезно – точно так же, как перед чтением церковной, да… А я установил бы другое правило: перед тем как разгибаешь книгу, особенно чужую, отмой свои руки от грязи. Итак, что тебе ведомо о надстрочных знаках?

– То же, что и всяком русичу, учившемуся чтению и письму. Да только читать и писать по-русски можно и без всех этих оксий, посему такие знаки первыми вылетают из головы после обучения.

– Хорошо, я напомню, – кивнул головой отец Клим и, не глядя, ощупью извлек из груды книг на скамье нужную, отстегнул застежки, разогнул. – Вот, не читай, просто рассмотри знаки над строкой. Теперь вспомнил?

– Да, придыхание острое, придыхание легкое, оксия в конце слова и оксия в середине… Все едино они без надобности, господине отче, сии значки.

– Согласен, что придыханий в славянском языке нет, а вот ударения полезны. Да что я, грешный, за тобою глупости повторяю? Коль имеются придыхания в славянском Святом Письме, то им и быть должно! Впрочем, ты меня опять сердишь напрасно… Итак, как только дошли у меня руки до привезенной тобой рукописи, я ее тщательно перечитал – и ничего нового не вычитал! Хоть ты плачь! Думаю, посмотрю еще после обеда и, если ничего не найду, начну переплет кромсать. Вернулся с обедни, прилег отдохнуть и в сне тонком услыхал словно бы некий голос: «Клименте, рабе ленивый, вспомни, что в рукописи неправильным было!» Я очнулся и думаю: ведь там же русская речь, не славянская, там много чего неправильно… И вдруг будто ударило меня: а там же некоторые придыхания ошибочно расставлены! Я за рукопись, давай выписывать буквы, над которыми в словах придыхания стоят не по правилам – и получилось. Потом присмотрелся: а ведь и написаны ненужные, добавочные придыхания после того, как все Мономахово поучение было переписано – чернила иные, потемнее. И стало быть, сии значки самого славного князя, Мономаховой руки.

Поднял руку Хотен, чтобы сдвинуть шапку на затылок и почесать в голове, да только шапки на голове не оказалось. Вскочил, отворил дверь и прорычал:

– Хмырь, сам отползи от двери на три шага!

Потом повернулся к отцу митрополиту:

– Господине отче! Великий князь приказал мне запомнить наизусть то, что поведано в книге, а после того, если ты записал поведанное, запись сжечь. Знать поведанное повелел только нам с тобою, господине отче. Сам же узнать не желает – и не понять мне, почему.

Митрополит пожал плечами и принялся рыться в книжной груде на столе, бормоча:

– Сначала на воск по буквам выписал, потом место для другой заметки понадобилось… Сподручнее было бы на бересту, да князю давать неудобно… Какие строгости, и сам не желает знать… Переписал на кусочек кожи, кругленький такой… А в диптихе стер… Куда же он подевался, клочок харатейный?… Демон домашний, коли твои шутки… Поигрался и отдай… А вот я тебя крестным знамением… Вот он! Закладки не было под рукою, и я его в Аристотеля… Забирай, емец. И уж лучше помни ты один сие землемерие, а я теперь постараюсь его из головы выкинуть.

Жадно схватил Хотен густо записанный клочок желтоватой кожи, подскочил к окошку, прочитал медленно, стараясь сразу запомнить:

– «ПЕРВАЯПОЛЯНАВЪМЕЖДУРЕЧЬИТРУБЕЖАИНАДРЫ

ОТЪВПАДЕНИЯОТЪДВОЙНОЙБЕРЕЗЫНАПОЛУДЕНЬДВАДЦАТЬСАЖЕНЪ»… еще разок… «Первая поляна в междуречье Трубежа и Надры от впадения Надры. От двойной березы на полудень двадцать сажен», еще раз… «Первая поляна в междуречье…». Все, господине отче. Понятно. За городом Баручем, не доезжая Глебова. Хорошо хоть, не в землях диких половцев.

– Теперь сам разбирайся. Я больше ничего не желаю знать об этом деле, – отмахнулся от него отец митрополит и налил себе еще вина. – Жечь теперь будешь?

Хотен кивнул и, снова высунув голову в окно, крикнул холопу, чтобы раздобыл и принес огня.

– Нет, ты здесь не жги! Завоняешь мне горницу жженой кожей.

– Благодарю тебя, господине отче, за столь великое твое доверие ко мне, – поклонился Хотен.

– Вот еще! Нет у меня к тебе никакого доверия, емец. Ведь человек, живущий, подобно тебе, хитростью и ловкостью своею, поневоле ловчит во всех своих жизненных обстоятельствах. Напротив, удивляюсь я доверию к тебе великого князя: ведь теперь ты сможешь найти клад, забрать его себе, а князю сказать, что не нашел.

– Я не первую службу служу нашему великому князю, господине отче. А впрочем, спасибо тебе на добром слове, – и поклонился еще ниже.

– Ишь, какой ты у нас гордый! – митрополит усмехнулся и отхлебнул из кубка. – А я не хотел тебя обидеть. Хоть ты и плут, но настоящий хоробр, и с тобою любопытно беседовать. Как, кстати, та шпалера, осталась у князя Вячеслава? Ну, и к лучшему. Знаешь, на что она меня соблазнила? Я придумал новую к ней подпись. Когда учился я в Константинополе в греческой школе, то на отдыхе и тайком от учителей любили мы, юнцы, переписывать друг у друга веселые песенки древних языческих пойэтас, ну, певцов. И вот какую припомнил я песенку Анакреонта: «Σφαίρηι δεΰτέ µε πορφυρέηι…»

– Почему ж не поешь, господине отче, – ухмыльнулся Хотен, – ежели сие песенка, как говоришь?

– А никто и не знал, как они поются, все одни слова переписывали. По-нашему будет так, примерно: «Кинул в меня порфировым мячом златовласый Эрот и позвал поиграть с пестрообутой девицей. Да только – вот ведь беда – прекрасная девка (там она еще и «Λέσβου», то бишь с Лесбии, лесбиянка она, сие не важно), смеясь обидно над моей седой бородой, не отрывает глаз от другого мужа». Все сие старик Плутос как бы говорит. Понял?

– Подожди, прошу тебя, господине отче! Что оно означает: «Кинул в меня пурпуровым мячом золотой Эрот»?

– Эрот есть языческий божок-мальчик, подручный богини Венерки. Он вызывает у людей похоть, стреляя в них из лука. Вот тебе приглянулась девка, как ты про то скажешь?

– Ну, как? Что она запалила мне сердце… – вздохнул молодец.

– А грек-язычник сказал бы в сем случае, что Эрот попал в него стрелой. Однако Анакреонт придумывает собственное инакословие – и затейливое: вместо стрелы Эрот запускает в певца мячом (красным, а красный цвет и у нас знаменует похоть), будто хочет с ним в мяч поиграть, однако и с девкой зовет его поиграть, да только иначе… Теперь понял?

– Кажется. Уж слишком мудрено, господине отче. Значит, по-твоему, все сие толстяк Плутос говорит или думает? А где же тот муж, на которого уставилась девка, то бишь Венерка?

– А ты разве не запомнил, что Венерка на шпалере смотрит не на Плутоса, а прямо на зрителя? Значит – на тебя, на Радко, на каждого, кто перед шпалерой стоит и…

– А вот и жар, хозяин! – заорал тут Хмырь, влетая в горницу с головней.

Увидел митрополита, опешил, обозрел ошарашенно завалы книг и спрятался снова за дверью.

– Спасибо тебе, господине отче, – поклонился Хотен, пряча в усах ухмылку. – Пойду я кожу на крыльце жечь, пока мой холоп головню не застудил. Только отдай ты мне Вячеславову книгу, ей теперь место в казне великого князя. Вон она, прямо на столе у тебя, слева от кувшина, под двумя толстыми книгами.

– Что значит молодость! И глаза над книгами не успел попортить! Держи. Хотя с великим удовольствием себе бы оставил. С начертаниями руки Мономаха!

– А не дал бы ты мне, господине отче, плат какой ни есть книгу завернуть? От чужих глаз, мне ведь в гридницу теперь.

– Скажи келейнику, он найдет тряпицу, – промолвил, думая о другом, отец митрополит. Рассеянно поднял он кувшин, чтобы наполнить кубки. И вдруг поднял брови. – Ты не испил почти! А я хочу выпить с тобою за упокой души иноземца, казненного сегодня в чужой земле.

– Я не такой суеверный, каким тебе кажусь, премудрый отче, – пожал плечами Хотен, покорно осушая свой кривоватый кубок, – чтобы не спать теперь по ночам, опасаясь мести души Саида или его привидения. Мечник Сума пусть теперь дрожит от страха, спасибо великому князю. Однако позволь мне последний вопрос тебе задать. Ты придумал утешную и забавную подпись для той шпалеры, да только непонятно мне, отчего тогда Венерка на ней нагая?

И тут заметно повеселевший отец митрополит рассказал собеседнику-невежде много чего любопытного про одежды и нравы языческих молодух греческой древности, и заметно было, что наивные вопросы Хотена доставляют ему удовольствие.

И выходя на крыльцо протопопова терема, Хотен подумал, что греческие бабенки, имевшие обыкновение обматывать покрывалом только верхнюю часть тела, сегодня не простудились бы, пожалуй, и во Владимире: весеннее солнышко успело уже и грязь подсушить. Головня, дело ясное, давно погасла, Хмырь был снова отправлен на поварню, и его хозяин вздохнул посвободнее только тогда, когда после немалой возни с новой головней смешал оставшийся от кусочка кожи черный прах с уличной пылью.

– А не грех ли великий сие, хозяине?

Хотен вытаращился на смущенного холопа и потребовал пояснений.

– Там буковки были, а из буковок Святое письмо составлено. Не грех ли сапогами их попирать?

– Ну, прямо некуда сегодня мне, глупому, деться: вокруг умник на умнике и умником погоняет, – расхохотался Хотен. – Буковки сами по себе живут, а Святое Письмо само по себе. И ты что ж – не видел никогда срамных слов из тех же букв, вырезанных на заборе?

Войдя в гридницу, Хотен оторопел: дружинники за столами не веселились, празднуя казнь лазутчика, а торопливо ужинали, и на сосредоточенных их лицах наблюдалось одинаковое выражение, которое долго пришлось бы описывать словами, но которое мгновенно распознал бы любой, хоть раз побывавший на войне. Зато князь Изяслав был весел. Увидев Хотена, он тотчас же подозвал его к себе.

– Садись на место Чудина, у нас уже по-походному, без чинов. Чудин договаривается со старцами градскими об ополчении. Ешь, пей. Неизвестно, когда сядем вот так опять за стол – полную чашу.

– А когда выступаем, великий княже?

– Перед светом выедем. Как только прибыли послы от короля и Владимира, я приказал никого из города не выпускать. И знаешь ли, я твердо решил не открывать для венгров русские города, пока не войдем в Киев. Венгерского войска десять тысяч, и я не всех воевод их знаю. И сейчас мы встретимся с ними в поле, общий привал, военный совет – и сразу вперед! Что там у тебя в платке замотано?

– Книга князя Вячеслава, княже. Ее бы в твоей казне спрятать.

– Вели ключнику. Где оно, то, что ты ищешь – в двух словах?

– Между Баручем и Глебовом, княже.

– Там Юрьевичи сидят, – и князь присвистнул. – Верну я себе Русскую землю, тогда и заберете с Радко без лишних тревог. Венграм мне платить не нужно – благороден король Гейза – только кормить. Ты же и Радко отвечаете передо мною за жизнь отца митрополита.

– Он, что же – с нами в поход! – изумился Хотен. – А господин отец знает?

– Сейчас уже знает, – князь посмотрел в сторону дверей. – Я послал за ним Радко. Под рясу ему кольчугу, под клобук – шлем! В походе охранять будете оба – да так, чтобы и тень ворога на нашего книжника не упала! Однако если нам навяжут настоящую, большую битву, то Радко с десятком в обозе останется, у возка митрополичьего, а тебя я вызову к себе. Мне в сечи, как спешимся и станем рубиться стена на стену, нужен будет, чтобы спину прикрыл, такой верный боец, как ты.

В повалушу, отведенную ему на двоих с Хмырем, Хотен, осчастливленный похвалою, возвращался, уже весь в мыслях об устройстве в походе отца митрополита. Он не успел испугаться, увидев в полутьме у своих дверей тонкую, в белое одетую тень. Точнее, быть может, и успел, да вовремя сообразил, что такое слабенькое существо не для того сюда пришло, чтобы ему угрожать.

– Господине боярин, се я, девица Прилепа, которую ты из темницы Саидовой освободил… Я к тебе в слуги проситься.

– Девице в слугах невместно… Да еще в поход иду.

– А я косу отрезала и отрочком, Прилепом пойду к тебе на службу, господине боярин. Господин Хмырь у тебя оруженосцем служит, а я на его место. Буду тебе кашу варить, коней поить-кормить, чистить…

– А лет тебе сколько, Прилепа, то есть, черт возьми, Прилеп?

– Одиннадцать, господине боярин.

– Да тебя через год-два уже замуж отдавать можно, а ты косу обрезала!

Тут Хотен слукавил. Он уже припомнил Прилепу: смуглая, она была столь худа, что и спереди и сзади походила на доску – сойдет за мальчика. Ладно сейчас, а когда вырастет эта серая мышка, тогда из-за внешности своей не раз горькими слезами обольется… И главное, пришло ему в голову, что у девчонки едва ли найдется другой случай вернуться в Киев, откуда привез ее Саид: там ей легче выдавать себя за свободную, чем в чужом Владимире, где знают ее рабыней. Так почему же не помочь смелой девчонке, хоть и страшна она, как смертный грех?

– Добре, беру тебя в слуги токмо до Киева.

– Ой! Спаси тя Велес!

– Однако в сечи, как спешимся мы, дружинники, и станем рубиться стена на стену, прячься мне за спину, иначе после битвы выпорю, не погляжу, что девица.

Глава 14

В скором походе на Киев

Вот когда Хотен понял, каково на настоящей войне. Соединившись с венграми, князь Изяслав сразу же повел объединенное войско на восток. Войско двигалось на пределе сил конских и человеческих, не отвлекаясь на осаду городов, где сидели Юрьевы сыновья. Остановку Изяслав сделал только под Пересопницей, в которой затворился с дружиной Андрей Юрьевич. Понадеявшись выманить из города этого своего двоюродного братца, известного безрассудной храбростью, князь Изяслав приказал поджечь городок Зареченск, выше по течению речки Стублы. И тут к нему пришла злая весть, что Володимирка Галицкий вышел из Галича с большим войском и идет вслед Изяславу. Тут уж стало не до игр с Андреем Юрьевичем, и Изяслав спешно созвал военный совет, на который вызвал и Хотена.

Совет собрался ночью в большой избе. Хозяев-смердов выселили в хлев, а посреди горницы осталась висеть на шесте большая колыбель.

Объяснив положение, в котором оказалось его войско, Изяслав, ходивший по горнице, заглянул зачем-то в пустую колыбель:

– Что скажете, князья, воеводы и бояре?

Венгерские воеводы, не понявшие, видать, ни слова, важно промолчали. Не пожелали выступить и князья: братья Изяслава Владимир Мачешич и Святополк, сын Изяславов Мстислав, новый городенский князь Борис Всеволодович. Слово взял, по старшинству в дружине, тысяцкий Чудин:

– Великий князь, палатинусы угорские и бояре русские! Уж не знаю, каким образом князь Володимирка проведал о нашем походе. Возможно, что сие просто злосчастное для нас совпадение, и он вывел свое войско для иной цели. Теперь же галичанин обязательно соединится с Андреем Юрьевичем. Если мы будем мешкать, они ударят на нас совместно. Если же пойдем вперед, то нас ждет бой с войсками Юрия. Нелегко нам придется, великий княже.

– И что же ты предлагаешь, Чудин? – промолвил князь Изяслав, раскачивая колыбель.

– Мне нечего предложить, – потупился тысяцкий, – разве что вернуть часть войска для обороны Владимира и Волыни. Мы в скверном положении, великий княже.

Потом встал Петр Бориславович, сохранивший во всех передрягах звание киевского тысяцкого. Он сказал угрюмо:

– Ради тебя, великий наш княже, надеясь на твое воинское счастье, мы покинули Русскую землю, лишившись всего достояния своего, сохранив одну только честь верности тебе. Нам, изгнанникам, терять нечего, а вернуть можем все свое. Вперед, на Бога положив упования наши! Я предлагаю продолжить поход на Киев и, по возможности, идти еще быстрее, укрыв, если надо будет, обоз в Чертовом лесу.

– Кто еще просит слова? – обвел тяжелым взглядом свою думу князь Изяслав и вдруг, усмехнувшись, повернулся к Хотену. – Я желал бы узнать твое мнение, боярин. Кто не знает еще, сие мой советник по тайным делам боярин Хотен Незамайкович, сын покойного мечника блаженного отца моего и сам славный киевский емец. Прошу выслушивать его в нашей думе без всякой обиды для себя. Он уже многое сделал для успеха сей войны, но о том разглашать еще рано.

– Великий князь ко мне слишком добр. Я и сам понимаю, что недостоин говорить в столь высоком…

– К делу, емец! – выкрикнул князь сердито. – Нет времени на болтовню, выскочка!

– А ежели к делу… Мы выехали мгновенно, как только пришла подмога, шли очень быстро, занимая единственную дорогу на Киев. Если во Владимире и остались лазутчики князя Юрия, они не смогут обогнать нас, ибо им пришлось бы пробиваться через леса, растаявшие болота и вскрывшиеся ото льда реки. Нам надо скакать вперед, не останавливаясь, и тогда мы сохраним неожиданность нападения. Князь Юрий не сможет собрать свои войска, стоящие в Остерском Городке и в Переяславле, не говоря уже о диких половцах. Я думаю, он из Киева выбежит.

– Есть еще желающие? – вопросил князь, потом встал. – Тогда будем думу заканчивать. Что ж, бояре, вы действительно вышли со мною из Русской земли, свои села и свое добро оставив, захваченное жадными суздальцами. И я тоже не желаю отречься от завещанного мне блаженными моими дедом и отцом. Посему я или свою голову сложу, или верну ваше и свое добро. Если вдруг настигнут меня Володимирка с Андреем – пусть я с ними увижу Божий суд! Если же меня встретит Юрий с иными сыновьями – пусть и с ними меня Бог рассудит! Вперед! Пока собирались на думу, пока совещались, кони были напоены-накормлены и немного отдохнули – а мы, люди привычные, и в седлах подремлем!

Так и сделали. С первыми лучами солнца конники приободрились, а митрополит Клим проснулся и принялся жаловаться на свою судьбу. Полусонный Хотен слушал его с раздражением. Сетовать надо было бы келейнику, почти всю ночь правившему возком, а не митрополиту, благополучно выспавшемуся под шубой. Радко тоже ворчал: он не привык ездить в обозе и тяжко переносил необходимость обходиться слухами о том, что делается в голове войска. Зато смуглянка Прилепа, она же Прилеп, новый слуга Хотенов, стойко переносила трудности похода и усердно кашеварила, избавив от сей обязанности довольного Хмыря.

Первая тревожная остановка произошла перед Дорогобужем. Впрочем, вскоре по цепочке прокричали, что это горожане вышли встречать великого князя Изяслава с крестами и открыли для него городские ворота, а сейчас Изяслав выслушивает старцев градских. Державший город сын князя Юрия Глеб из Дорогобужа сбежал. Хотен, кивнув с облегчением, пересел с Рыжка на Беляна.

Вот конники впереди, наконец, тронули шагом, потом, несколько растянувшись вдоль дороги, перешли на рысь. Показался Дорогобуж, стольный город Дорогобужского княжества, а сам маленький, ничего не скажешь. Горожане стояли на пригорке вдоль дороги, махали руками, священники в торжественном облачении пели канон под крестами и хоругвями, девки и молодицы улыбались дружинникам, бабы держали в руках уже пустые посудины от молока и кваса. Какой-то мужичонка побежал рядом с Хотеном:

– Что ж вы, храбрецы, иноземцев на Русь ведете?

– А великий князь не даст безобразничать. Венгры помогут прогнать Долгорукого – и домой.

Мужичонка наддал, смешно поднимая коленками полы длинной шубы, и вдруг вынул из-за пазухи калач и протянул Хотену. Поблагодарив, емец обернулся назад, чтобы предложить угощенье отцу митрополиту, и увидел, что тот, стоя в возке и левой рукою держась за плечо келейника, десницею благословляет горожан.

Когда такая же заминка случилась перед следующим городом на большой дороге, Корческом, Хотен уже почти не тревожился, тем более что Изяслав, обойдя по лугам Корческ, расположил войско на ночной привал.

Неприятности начались, когда пришлось переправляться через Случ. Возок отца митрополита дружинники переносили буквально на руках – до того наполнилась талой водою речка, в иное время неопасная. Тут обоз нагнали два разведчика. Выливая воду из сапог после переправы, один из них вполголоса рассказал Радко, что видел, как за Дорогобужем огромное войско Володимирки Галицкого переправляется через Горынь. Когда разведчики поскакали по обочине искать великого князя, Радко поделился новостью с Хотеном.

– Ничего, Радко, они на два дня пути отстают…

– А разведчики – они что ж, по-твоему, по воздуху сюда перелетели? Не думал я, что ворог так близко. Ты только старика митрополита не пугай.

По цепочке прошла весть, что великий князь приказывает не останавливаться. Однако на следующий день, когда большая часть войска переправилась через Ушу и на левом берегу неглубокой и в водополье речушки оставалась только часть обоза, произошла замятня. Из леса на полном скаку выскочили несколько дружинников из задних сторожей, один – склонившись к конской гриве, и когда проскакал он мимо Хотена, увидел тот, что из его спины торчит стрела. Хотен возблагодарил всех на свете богов за то, что не снимал все эти дни и ночи доспеха.

– Уходите, уходите! – закричал самый дюжий из сторожей, размахивая над головой нагайкой. – За нами скачут стрельцы-галичане! Плюньте на очередь к броду, мужи! Переправляйтесь все разом, где придется!

Все возы с левого берега вперемешку с дружинниками дружно бухнулись в речку, подняв тысячи брызг. Хотен и не заметил, как возок отца митрополита оказался на правом берегу Уши. Радко выматерился, с отвращением попытался смахнуть жидкую грязь с бороды, отобрал у толстого дружинника копье и заорал:

– Соломина! Хмырь! Прилеп! За отца Клима отвечаете головой. Везите его к Изяславу в лес!

Тем временем один из сторожей ускакал вперед, наверняка докладывать великому князю, а остальные рассредоточились по опустевшему правому берегу речки, принялись доставать тетивы и навязывать их на луки. Хотен вслед за Радко отъехал в лес, и они укрылись за первыми же стволами старых сосен.

– А мы с тобой, друг-боярин, здесь больше пригодимся, – уже почти спокойным голосом заявил Радко. – Копьем не обзавелся, так приготовь меч. Давай я тебе повязку навяжу, а ты мне.

Хотен, торопясь, обвязал белой тряпицей десницу Радко, а тот, пыхтя, повязал такую же повязку ему. Оглянулся емец, проверяя, успели ли увезти отца митрополита, и встретился с вытаращенными глазами Прилепы – и кого этим она напомнила? На саврасом коне, выпряженном из воза, в неизвестно где добытой, мешком на ней сидевшей кольчуге и с заветным скрамасаксом хозяина, она, в чаянии воинских подвигов, украдкой к ним присоединилась. Не выбирая слов, Хотен шуганул ее охранять отца митрополита.

На левом берегу из лесу тем временем выехала довольно густая цепь лучников и пустила по стреле.

– Велес забирай, и у галичан белые повязки, да только на щуйце! Как бы в бою не перепутать, – проворчал Радко. – И что за блажь была брать с собою сию девку? Еще раз ослушается, самолично выпорю.

На правом берегу прибавилось Изяславовых лучников. Перестрелка усилилась. Все чаще ойкали, матерились и отъезжали в лес раненые. Постепенно стрелки из обоих станов осмелели и начали переезжать речку. Вот и прямо напротив чащи, где притаились децкий и емец, через реку перескакали, положив стрелы на луки и озираясь, три стрелка с белыми повязками на левых руках.

– Наконец! – выдохнул Радко. – Они наши, сии галичане! Я сбрасываю с коня и стараюсь захватить крайнего справа, а твоя задача – не дать двум другим его у меня отбить! От стрел прикройся конем, опусти забрало! Ну, с Богом!

Подбодренные шпорами, с возмущенным ржанием кони вынесли бояр на стрелков столь внезапно, что те не успели толком прицелиться. Стрелы просвистели мимо. Мало что высматривая через щель шлема, Хотен усердно рубил мечом перед собою – и не без успеха: один галичанин свалился в реку и ничком поплыл по течению, второй выронил лук и стремглав ускакал на свой берег.

Хотен оглянулся: Радко, перекинув сбитого копьем стрелка через его же седло, скакал в лес, ухитряясь удерживать и повод лошади с пленником, за которой на оброти послушно тянулась заводная. Увидев, что оба коня убитого им стрелка безучастно стоят по лодыжки в воде, Хотен под градом стрел подскакал к ним, перехватил повод первого коня и последовал за Радко.

Князя Изяслава долго искать не пришлось: с несколькими боярами и дружинниками он стоял под своим знаменем на поляне и наблюдал за перестрелкой. Радко, подскакав, столкнул галичанина в грязь, под ноги белого жеребца Изяславова.

– Вот язык тебе, княже, – прохрипел, задыхаясь. – Хотен мне подмогнул.

– О! Старый конь борозды не портит! – отвечал князь. – Мечник, бери языка, допрашивай. А вам спасибо, мужи. Радко, гони к отцу Климу, вывози его в тыл. То есть в голову войска – запутаешься, право! А ты, Хотен, останься. Допросим языка – станем думать.

Мечник Сума, бледный и потный, спешился и принялся бестолково подпрыгивать вокруг пленника. Простоволосый, с залитой кровью бородой (из носа текла), с рукой, повисшей плетью, галичанин еще не сообразил, по-видимому, что с ним произошло. На путаные угрозы мечника отвечал однообразно и матерно.

– Что возишься, Сума? – зашипел великий князь, теряя терпение. – К огню его! Времени у меня всего ничего…

Один из венгерских воевод, оставленный при великом князе, молча спешился, оттеснил плечом мечника, ухватился за больную руку пленника и принялся заводить ее тому за спину. Пленник завопил и упал на колени.

– Сами сгорите в огне пекельном! Бодал я и киевлян, и суздальцев, и всех ваших великих князей!

Князь Изяслав презрительно усмехнулся. Хотен понял, что пленник сам себе вынес смертный приговор, и решил вмешаться:

– Желаешь, галичанин, помереть за своего князя? Так сие у нас скоро не делается! Мы пытать мастера. Отвечай правдиво великому князю Изяславу, и будешь избавлен от муки.

Венгр продолжал молча возиться с пленником, и тот вдруг закричал:

– Буду говорить! Спрашивай!

– Где князь твой? – спросил князь Изяслав небрежно, будто о безделице.

– Был на поляне.

– Далеко ли?

– От города первый лес. Я ездил донести, что мы догнали твой обоз. Князь наш поведал боярам, что не пойдет сейчас на тебя, потому что наша сила отстала. Он решил подождать, пока войско подтянется.

– Повесь его, мечник, – и князь, отвернувшись от пленника, задумался.

Венгр тем временем отпустил пленника, положил десницу на рукоять меча и жестом показал галичанину, чтобы молился. Тот принялся снова материться. Венгерский воевода неуловимым движением обнажил меч, и вот уже сталь блеснула у него над головой. Раздался звук, подобный хрусту разрезаемого арбуза, потом скрежет. Если венгр рассчитывал разрубить галичанина пополам, то это ему не удалось: кольчуга помешала. Хотен с досадой отвел взгляд: венгерская забава прогнала важную задумку, уже почти нарисовавшуюся…

Подтянулись князья и бояре, подъехал и второй венгерский воевода, начали думать. Великий князь предложил немедленно, пока не подошли к Володимирке главные силы, ударить на него. Князья возражали: неизвестно, как у противника дела обстоят теперь, и в любом случае через лес наступать неудобно. Петр Бориславович напомнил, что вроде решили быстро идти на Киев, чтобы застать Юрия врасплох.

– Ладно, не ударим сейчас наудалую, но все равно придется биться с Володимиркой! – начал сердиться Изяслав. – Вы будто не понимаете, что двигаться, как раньше, просто невозможно теперь! Ведь Володимирко догнал нас, и теперь нам опасно подставлять ему спину.

– Но мы потеряем внезапность, – заикнулся было Петр Бориславович.

– Мы по-прежнему перекрываем дорогу на Киев, Петро, а если Володимирка, от которого мы теперь вроде как убегаем, улучит время и разгонит нас по лесам, твоя внезапность, сам знаешь, до какого места нам будет!

– Быть может, отъедем подалее в лес, княже? – спокойно спросил Чудин. – Тут воняет, да и стрелы стали чаще залетать.

– Отъедем, боярин. Вот закончим думу, и все вместе отъедем. Я решил дать бой. Биться необходимо, но не здесь же, в лесу! Становимся табором на поле, за Святославовой криницей, укрепляемся. Стоянка нам все равно была необходима, кони и люди измучены. Как только расположим войско, ты, Чудин, отводишь стрелков от Уши. Пусть Володимирка переправляется. По крайней мере, будет у меня на глазах. А утром нам с ним как Бог даст. Поехали!

За спиной просвистела стрела, обиженно заржал конь. Хотен тронул коленями Беляна и выехал вровень с князем Изяславом.

– Дозволь мне, великий княже, слово молвить.

– Отчего ж не на думе? – отрывисто спросил Изяслав. – Или опять тайны какие?

– Да нет, сие не для совета… Мне пришло в голову, что полезно было бы пригласить в думу и отца митрополита.

– Не для его ушей, не для его очей… Вон чего палатинус Бела учинил! Они, венгры, хотя и христиане-латынники, да недавние – дикость степная в них бродит. Нет.

– Я почему, великий княже? Отец митрополит на походе сперва куксился, а затем повеселел и всякие диковинки про войну из книг принялся рассказывать, особенно про военные хитрости.

– А ты сам смотри. Буде чего полезного услышишь, перескажи мне.

К сумеркам устройство табора было завершено, на всем огромном поле запылали костры, а когда напоили коней, в Святославовой кринице остался только мокрый песок. Хотен лежал на лапнике, набросанном у возка отца митрополита, однако не мог заснуть. Он встал и огляделся. На западе, над тем лесом, из которого они ушли, догорала полоска заката, а ниже просвечивали сквозь стволы деревьев россыпи красных огней. Это были костры, разложенные галичанами. Однако если я вижу их костры, то и бояре Володимирки видят, как горят наши… Что-то об этом рассказывал отец митрополит, мирно похрапывающий сейчас на возке под попоной.

Вот! Хотен покрутил головой, прогоняя сонную одурь, и принялся пешком, обходя костры и спящих дружинников, пробираться к шатру великого князя. Внутри шатер тонкого шелка еле светился: князь не спал. Действительно, он вышел на шум, когда охрана отказалась впустить Хотена.

– Вот ведь неугомонный! – отметил он, не рассердившись. – Ладно уж, заходи.

– Я бы хотел показать именно отсюда, великий княже, вон те костры галицкого воинства.

– И что ж?

– Они тоже видят наши огни и уверены поэтому, что мы на месте и утром от них никуда не денемся. А если оставить гореть костры, подложив в них побольше хвороста, а войско увести? Митрополит Клим рассказывал байку, как какие-то древние сумели оторваться от скифов, пустив в ход именно такую хитрость.

Князь Изяслав воздел руки к темным небесам, широкие рукава опустились, и Хотен удивился худобе рук великого князя.

– Мой Боже! И я ведь слышал сию байку! А я как раз мучился, раздумывая, как бы избежать завтрашней битвы! Это ведь не то, Хотен, что я предлагал вчера, когда была вероятность застать Володимирку врасплох, с малыми силами. Теперь он пришел в силе тяжкой и вынуждает меня биться – а я сего сильно не жалую, когда мне навязывают битву! Сторожа! Ко мне!

Со всех сторон раздался топот, звон железа.

– Старшего ко мне!

– Здесь!

– Симко, ты? Прикажи своим снять доспехи и тихо, как только возможно, разошли их за всеми князьями, боярами и воеводами! И чтобы те тоже прибыли тихо! Сам же беги к Томилке, старейшине лучников, кои отстреливались вчера на Уши, прикажи ему моим именем, чтобы они тайно залегли сразу за последними перед лесом нашими кострами и били стрелами каждого, кто из табора нашего направится к лесу. Князь будет – бей князя, боярин – боярина, иноземец – иноземца. Коней пусть оставят в таборе с коноводом, а за час до света пусть скачут в Мическ. Быстро!

– А тебя, великий княже, кто сторожить будет?

– Есть тут, Симко, кому меня посторожить, – и князь дружески положил невесомую свою руку на плечо Хотена.

– А я мнил, бежа, что хватать его прикажешь, – испортил Симко Хотену удовольствие от княжеской похвалы.

– Бегом!

Вскоре у шатра зачернели новые тени – появились первые бояре, за ними и князья. Изяслав не пригласил никого в шатер, никого не выделил. Только показал, чтобы теснее его окружили:

– Господа братия моя, племянники, воеводы, бояре! Сие не дума собрана, я решение уже принял, а ваше дело выполнить, чтобы наша хитрость удалась. Приказ мой: в костры добавить дров, тихо собраться и уходить на Мическ. Оси у возов смазать, дегтя не жалея, чтобы не скрипели. Кто ближе к дороге, уходит первым, едете шагом, пока костры наши не скроются с глаз, а там уж выжимайте из коней, что сможете. Всем понятно?

– Правильно, княже! – подал голос Петр Бориславович.

– Люди устали, кашу варят… – это уже Чудин.

– Сие не дума! Мною, бояре, уже придумано и приказано! – гаркнул великий князь и уже мягче: – Владимир, брат, разъясни твоим венгерским друзьям, что нужно сделать.

Из последних уже сил, а если точнее, так на одной голодной злости, доскакало войско Изяславово до Мическа. Тут к нему присоединилось местное ополчение, о котором, как оказалось, Изяслав договорился в своей тайной поездке по становищам черных клобуков. В Тетереве кони немного отдохнули, пока дружины обедали. Потом помчались дальше по большой дороге, на Здвижень. Под малым сим городом Изяслав позволил войску передохнуть до вечера, а сам созвал думу.

Пока дума собиралась, войско догнали стрельцы, оставленные в таборе у Святославовой криницы. С собою они привезли труп, замотанный в дерюгу; из куля торчали босые красные ступни. Старший стрельцов, Томилка, спешился и, еле держась на ногах, вошел в шатер великого князя. Потом выглянул из шатра, поискал по толпе бояр глазами и поманил Хотена.

– Пожди мало – тут подарочек для тебя, – процедил князь Изяслав.

Томилка и еще один стрелок втащили куль в шатер. Рядовой стрелок вышел, а Томилка ловко развернул дерюгу. На лапнике, синей щекою придавив дорогой княжеский ковер, лежал в кровавой рубашке мечник Сума Мечиславович.

– Он, значит, босой и пеший к галичанам перебегал? – ядовито осведомился князь.

– Да вот, поделили уже мы с ребятами барахлишко, – опустил глаза Томилка. – Прости, великий княже, если исторопились.

– Чего-нибудь поведал перед смертью?

– Стрела пробила сердце, я ведь сам стрелял. А ночью ведь стрелял! Когда подбежал, уже кончился Сума.

– На какой руке была у него повязка? – встрял Хотен.

– На шуйце, – Томилка ответил сразу и добавил: – Я еще удивился.

– Все, что на изменнике и у него было, отдать вот ему, моему новому мечнику, боярину Хотену Незамайковичу, и коней тоже, – и князь подмигнул Хотену. – Он разыскивать измену будет. А станет спрашивать тебя или кого из стрелков твоих, отвечать на любой вопрос. Забери отсюда сию падаль и повесь на ближайшей осине.

Томилка ухватил мертвеца за голую ногу и вытащил из шатра. Изяслав присел на раскладной ременчатый стул и указал глазами Хотену на второй.

– Да чего там разыскивать, если по правде? – весело сказал Изяслав. – И двор его со всем добром в Киеве забирай; скажешь, я приказал. Сего изменника я властен повесить только мертвого, зато обдерем его как липку. И теперь мы знаем, почему это Володимирка так вовремя вывел войско, что ухитрился догнать нас на Уше. Не ведаю, как ты, а я не терплю таких вещей, коих не могу объяснить.

– У него ведь оруженосец был. Он мог его отправить в Галич. Я еще платье обыщу, авось найду чего, – поделился Хотен.

– Вот ведь какой Сума оказался ненужный человек! – удивился вдруг великий князь. – Двое суток не было его на службе, и даже не заметил никто, что исчез! Слышу я, собралась уже дума. Пойдем. Сказать честно, не ведаю, как у меня ноги разогнутся.

К собравшейся думе великий князь вышел, повиснув на плече Хотена. Позвал конюха и с его помощью сел в седло. Жеребец с тремя белыми чулочками уже не пританцовывал под князем Изяславом, да и чулочки теперь трудно было бы назвать белыми. На глазах приободрившись, великий князь подбоченился и начал речь:

– Только что вернулись мои сторожа со Святославовой Криницы: Володимирко поймался на нашу хитрость и теперь отстает от нас на ночной переход. А мы тут стоим. Как вы решите – стоять ли нам здесь или же, смертную истому презрев, скакать на Киев дальше? Если остановимся, окажемся в том же положении, что у Святославовой Криницы: две битвы грозят, одна с войском галицким, вторая с Юрьевым войском, которое он успеет собрать. Снова вечерняя заря загорается, снова у нас Володимирка за спиной, а Юрий впереди замаячит. Я предлагаю идти на Белгород, а оттуда на Киев. Если захватим Белгород, Юрий убежит, а к нам присоединятся сильные киевские полки. Не удастся изгоном взять Белгород, что ж, не беда. Пойдем в Черные Клобуки, а с ними нам не страшен ни Володимирко, ни Юрий.

Князья и бояре молчали. Тогда великий князь попросил брата Владимира перевести его слова палатинам Беле и Иштвану и спросить, что они думают. Посоветовавшись с венграми, Владимир сказал:

– Брат, угорцы говорят тебе: «Мы гости у тебя. Ты своих людей лучше знаешь. Кони под нами добрые, еще не падают. А сей ночью – как Бог даст. Мы поедем!»

– Вот молодцы! – обрадовался князь Изяслав. – Конечно же, едем! Сделаем так…

Глава 15

Славный успех княжьего мужа Хотена

И еще раз доказал князь Изяслав, что нет равного ему полководца на Руси. Войско он разделил на две части. Дал брату Владимиру в передовой отряд свежее тетеревское ополчение и повелел передать ему младших отроков из всех дружин. Князь Владимир должен был тотчас, налегке, оставив обозы, скакать на Белгород, чтобы попытаться захватить его изгоном, с ходу. Остальное войско и венгров Изяслав поведет следом и будет действовать в зависимости от того, как повезет Владимиру с Белгородом.

Все прекрасно понимали, и только венграм пришлось на пальцах объяснять, что Белгород – это ключ к Киеву и что удержать Киев, если противник засядет в этой мощной крепости, надолго не удастся. Когда передовой отряд скрылся за начавшими зеленеть буграми, Изяслав подарил оставшемуся с ним войску еще два часа отдыха. Хотен, зевая, поехал в обоз.

Дружинники Радко столпились вокруг митрополичьего возка: сломалась задняя ось. Хотену пришлось рассказать все последние новости, и на время ось была забыта.

– Дивуюсь я, что сие судьбоносное деяние, – заявил отец Клим, – великий князь поручил малоопытному девятнадцатилетнему брату.

– А тут, отче митрополите, никакого опыта не требуется, только быстрый конь, храбрость и натиск. – Радко возразил почтительно. – Если белгородцы ждут князя Изяслава, они сами откроют ворота Владимиру. Если останутся верны Юрию, то Владимир поедет от города несолоно хлебавши. Изяслав ведь не надеется взять Белгород правильной осадой – у него нет для того многих месяцев. А ты, Хотен, говорят, уже мечник вместо покойного Сумы-предателя?

– Только не думай, старый друже, что я сам его убил, чтобы занять должность покойника, – невесело рассмеялся Хотен. – Да и сети на него, доброхота Володимирки, великий князь сам расставил.

Тут емец понял, что сказал лишнее, и прикусил язык. Да поздно: отец митрополит быстро осведомился, о каких сетях речь. Хотен поклонился:

– Прости, господине отче, сие я смогу только после войны поведать, да и то, если великий князь разрешит. А пока хочу похвастаться: я теперь не голодранец больше, не только именем одним боярин. Великий князь подарил мне все имение Сумы и его киевскую усадьбу в придачу. Радко, а тебе не ведомо ли, где его усадьба? Разве не на Горе, как припоминаю?

– Усадьба Сумы, говоришь? – прищурился Радко. – Да там же сейчас суздальский боярин сидит, Нефед Черный, если мне память не изменяет. А вот если отвоюем Киев, то будем почти соседями, боярин: бывшая усадьба Сумы от моей бывшей усадьбы в двух шагах и улица одна – Сретенская.

– Ох, даже не верится… – Хотен расчувствовался.

– И добре, что не верится! Хуже нет, как размечтаться – и мордой в грязь! Скажи лучше, что с возком отца митрополита делать?

– Где я тебе, Радко, посреди чистого поля новую ось возьму? Послушай, а ведь у Хмыря наши кони, у галицких стрельцов отбитые… Давай посадим…

– Чтобы я… верхом… – схватился за сердце отец Клим. – Я с самого детства…

Радко схватил друга за рукав и оттащил в сторону.

– Разве не знаешь, – зашептал, – что не годится попу садиться на боевого коня, ибо станет тот конь труслив, как заяц? Придумай чего другого. Неужто в обозе великого князя возы не освободились?

– На них раненых стрельцов везут. Сделаем вот как. Пошли Соломину, пусть у начальника Изяславовых стрельцов заберет для меня казну и коней Сумы, а тряпки и оружие, доспех пусть себе оставит. Подозрительно мне железо, служившее предателю: как бы тебе не изменило… А на коней Сумы сажай отца митрополита и келейника смело!

– Согласен, мечник. Авось, их святые задницы и коней, и седла, на коих изменник сиживал, от скверны избавят. А добро митрополичье, книг его множество, увяжем во вьюки. Я сейчас распоряжусь, а потом давай кулак придавим. Короток отдых, да сладок.

Однако не долго пришлось им наслаждаться сном прямо на успевшей просохнуть земле. Неугомонный Изяслав, едва взошла луна, повел поредевшее войско на Белгород – и угадал: на полпути их встретил гонец князя Владимира с ошеломляющей вестью: «Белгород наш!»

Повеселевшие, приободрившиеся воины из уст в уста передавали удивительные подробности. Оказывается, сидевший в городе-крепости Юрьев сын Борис и понятия не имел о том, что делается на большой западной дороге, и чуть было не попал в плен. Дружина Владимира Мачешича, с князем во главе, шедшая впереди его отряда, едва не ворвалась в Белгород с разгона, потому что подъемный мост через Ирпень был беспечно опущен и ворота открыты. Только Борисов мытник в последний момент сумел поднять мост, разглядев стяг Владимиров. Борис же в это время пьянствовал с дружиной и белгородскими попами. Передовой отряд весь подтянулся к мосту. Когда они дружно крикнули «Изяслав!», гикнули по-чорноклобуцки и ударили в щиты, Борис Юрьевич, потеряв голову от страха, выскочил из города через Киевские ворота.

Тогда белгородцы первым делом сбросили со стены злосчастного мытника, а потом раскрыли ворота и опустили мост через Ирпень, крича, что их князь – Изяслав. Они клялись, что Борис не имел вести о походе Изяслава.

Чудом каким-то двужильный Изяслав сумел до света переправить всех венгров в крепость, а утром, оставив в Белгороде Владимира с его отрядом, принялся выстраивать венгров и оставшиеся у него русские дружины для последнего броска на Киев. Когда колокола ударили к заутрене, он вызвал к себе Радко и Хотена, закусывающих наскоро с другими дружинниками. Великий князь сидел на коне у церковной паперти, рядом с ним нахохлился мрачный отец митрополит, верхом на боярском дорогом коне с серебряной сбруей выглядевший, на взгляд Хотена, как ворон, оседлавший павлина. Громко трещали факелы в руках у княжьих слуг.

– Книг я не оставлю, и не проси меня о том, – ворчливо пенял отец митрополит великому князю. – Нет у меня доверия к твоим грязным обозникам.

Не ответив, великий князь обратился к боярам:

– Радко и Хотен! Уж так оно в жизни устроено: ежели коняга усердно тянет, хозяин на воз еще больше добавит тягости. Сослужите и вы мне наиважнейшую в сем походе службу. Я уже коленопреклоненно, со слезами упросил господина отца митрополита…

– Это у него называется «упросил», – проворчал митрополит Клим.

– …а теперь и вас прошу. Надобно будет первыми, за полчаса до войска, провезти в Киев Золотыми воротами отца митрополита Клима и помочь ему в Святой Софии. Он знает, наш господин отец, чего там производить: набат, после благовест, хоругви, и чтобы причт Софии с отцом митрополитом во главе встретил меня торжественно за городом, из Золотых ворот выйдя.

– Въехать в неприятельский Киев, с одним десятком дружины? – прищурился Радко. – Притом отвечая за жизнь митрополита? Про конягу ты верно сказал, княже…

– Жизни отца митрополита мало что грозит, не то что вашим. Отче митрополите! Шелом на тебе под клобуком вижу, а кольчугу не забыл ли поддеть?

– И не снимал еще. Весь ржавчиной провонял.

– Враги отца митрополита не станут его убивать. А вы, бояре, на войну выехали – так о чем речь? Если Юрий выбежал из города, как думаем мы с Хотеном… Ты же и сейчас того мнения, мечник?

– Да, я надеюсь, великий княже. Уверенности быть не может.

– Если выбежал, ваше задание яйца выеденного не стоит. Если он решил обороняться, вас обстреляют суздальцы. Отступите тогда – мне ли тебя, Радко, учить? Отца митрополита прикроете щитами. Кому-то не повезет, кто-то к нам целый выедет.

– Могут и заманить, – сурово промолвил митрополит. – А за спинами нашими опустить ворота.

– Вы ж не дураки, правда, бояре? А буде полонят вас, либо я с венграми и с черными клобуками добуду Киев и из поруба выручу, либо выкуплю. И в сем крест целую.

Радко вздохнул столь шумно, будто верблюд. Хотен спросил:

– Когда выступать, великий княже?

– Сейчас, мечник. Дружину вашу я приказал готовить Чудину. Они за церковью.

Колокола смолкли. Князь спешился, снял шлем и исчез в церковной двери, светившейся неясным мерцанием празднично понатыканных, небось, у каждой иконы свечей. Хотен обнаружил в себе желание каждый день отстаивать все церковные службы, лишь бы не ехать сейчас. Тут ему показалось, что отец митрополит сплюнул. Показалось, потому что не мог православный митрополит плюнуть на церковную паперть.

– Благословите нас, господине отче, – склонился в поклоне Радко.

– Да Бога ради! А меня кто благословит? – ворчливо отвечал митрополит Клим. – Сейчас уместнее было бы совершить возлияние. Только не на землю богам, как творят язычники, а в желудки наши, по апостолу Павлу. Есть ли у нас хоть немного вина?

Вина не нашлось, пришлось ехать.

Правда, еще одна небольшая задержка вышла. Проехав вдоль выстроенной уже к походу малой дружины, Хотен обнаружил среди дружинников Прилепу. На сей раз девка добыла где-то щит и обычный, длинный меч. Хотену пришлось бы силой выволакивать ее из строя, если бы не отец Клим, приказавший:

– Поезжай, отрок, в обоз и ни на шаг не отходи от моих вьюков с книгами! Коли хоть одна пропадет, гореть тебе в огне адском! А против воров отпускаю тебе заранее грех сквернословия и даже членовредительства. Мало того, что меня могут жизни лишить, так еще, глядишь, и книги растащат!

– Чего отпускаешь, отче святый? – зазвенела девчонка изумленно.

– Отец митрополит дозволяет тебе, Прилеп, – Хотен невольно усмехнулся, – выматерить и даже руку отрубить у наглеца, буде станет таковый к его книгам, что во вьюках, протягивать руки.

Рассвет застал их, когда до Киева оставалось рукой подать. На мосту через Лыбедь не оказалось охраны, и сие Радко и Хотен, не сговариваясь, согласно сочли добрым предзнаменованием. Проскочили через полусонное сельцо Предславино, дружно перекрестились на крест церквушки, торчащей перед крепостью. Места пошли знакомые, вдоль и поперек тут все было изъезжено Хотеном-охотником. Спал бы сейчас спокойно, если бы не уехал тогда с Радко. Привалился бы к теплому боку жены, досматривая сон о Несмеяне. Теперь проезжали они напротив Кловской крепости, поставленной так, чтобы из-за зубцов стены можно было обстреливать идущее дорогой войско. Сторож, черневший на стене, при виде их малой дружины и не пошевелился. Вот и мостик через Хрещатый ручей. Отсюда Хотен, если пересел бы на Рыжка, смог бы доехать домой, в Дубки, с закрытыми глазами. Сейчас он, напротив, во все глаза смотрел, только не хорошо уже видные купола славных киевских церквей разглядывал, а что делается на лугу перед Золотыми воротами.

Дорога спустилась в овраг, и они сделали остановку, чтобы посовещаться.

– Перед воротами скопились возы. Можно укрыться за возами и отстреливаться, пока наши не подойдут, – предложил Хотен.

– А если Юрий вывел стрельцов на стены, худо нам придется и за возами, – возразил Радко, почесывая в затылке. – Зайдут с тыла, тогда перестреляют или повяжут.

– «Отворили на мя тулы своя, напрягли на мя луцы своя», – невпопад чуть ли не пропел отец Клим.

– Не до твоих псалмов теперь, отче, – встрял вдруг келейник митрополичий, и Хотен со стыдом вспомнил, что о кольчуге для этого церковника никто не позаботился. Можно было ведь, на первый случай, хотя и с Прилепы снять. – А лепше нам, мужи, если жареный петух клюнет, сразу скакать налево, в овраг. Какому коню не повезет, тот ноги поломает, а вот мы свои головы, глядишь, и сбережем.

– А и правда! – ахнул Соломина.

– И еще я прошу у вас, мужи, пару сулиц, – продолжил келейник. – Я не у ворот храборствовать собираюсь, а нужны для действования в Софии.

– Держи вот мою, отец, – это Радко отстегнул от своей переметной сумы копейцо, толстое, с красивым резным пером. – Ею моего друга Ивора Хельговича убили, а ты, глядишь, в Святой Софии от греха и очистишь.

Тут подумал Хотен, что Радко, пожалуй, преувеличивает очистительную силу церковных людей и вещей, а потом подумал, что в такие минуты в голову всегда лезет сущая чепуха.

– Ночевать мы тут, что ли, собрались? А ну вперед! – рявкнул Радко и первым выехал из оврага.

Теперь неприступные для любого врага киевские стены и Золотые ворота встали перед ними как на ладони. И они видны стороже, на стене стоящей, как на ладони. А на стене сторожа, потому что славные Золотые ворота – сие башня въездная, сооружение оборонное, однако над башней еще и красивая надвратная церковь выстроена, Благовещения Пресвятой Богородицы. Странное сочетание, ежели вдуматься – так мало ли странного на белом свете?

Вот и последний воз остановился, ждет своей очереди продвинуться к воротам. Радко, памятуя совет келейника, принял влево, объезжая возы со стороны оврага, остальные гуськом за ним. «Что ж он молчит, старый?» – забеспокоился Хотен. Будто услышав его мысли, Радко прокричал:

– Дорогу господину отцу Климу, митрополиту Киевскому и всея Руси!

– Эй! Чего буянишь? – это сверху со стены. – А то не пустим!

– Как тебя понимать, почтенный муж? – задрав голову, прокричал Хотен.

– Будто сам не знаешь, боярин. Нет в Киеве митрополита, за него епископ отец Евфимий Переяславский, – скучно пояснил мытник, стоявший в воротах перед первым возом. Спрятал куны в сумку на боку и крикнул: – Проезжай! Следующий!

Сторож, в доспехе и с копьем, подошел ближе к мытнику, подставил ухо.

– Не было его в Киеве, а теперь снова будет! А едет отец митрополит за попами Софийскими, встречать чтобы со кресты великого князя нашего Изяслава Мстиславовича! – кричал Хотен, рискуя сорвать голос.

– Сие вороги! Бегите! – снова со стены.

Мытник и сторож проворно отбежали внутрь проезда. В недрах башни заскрежетало, многопудовая дубовая створка, обитая золочеными медными листами, тяжко опустилась, перекрыв проезд. Изнутри башни донесся неясный топот. Это стражники спускались винтовыми лестницами к бойницам подошвенного боя, устроенным, чтобы расстреливать противника, действующего прямо перед воротами с тараном либо топорами. Хотен поежился. Хорошее устройство, хитрое, но разве для того его мудрецы придумывали, чтобы в меня стрелять?

Заставил Беляна попятиться и встал так, чтобы его хорошо было видно со стены, а не только из бойниц. Задрал голову и тут же накоротко глянул перед собою: дружинники сгрудились вокруг митрополита и келейника, прикрываясь от бойниц щитами. Отпустил повода, поднял забрало, совсем снял шелом с головы. Весенний ветерок принялся приятно холодить кожу под мокрыми волосами.

– Эй! Старейшина, давай поговорим! Ты видишь меня? – прокричал.

– Ну?

– Ты разве меня не узнал? Я Хотен, бывый киевский емец, а теперь мечник великого князя Изяслава. А ты кто будешь? Киевлянин?

– Ну.

– Как кличут тебя, боярин?

– Сновидом. Ну, Сновидом Сигурдовичем.

– Слыхал про тебя! Идет слава Киевом! – восхитился Хотен, и слыхом не слыхавший ни про какого старейшину сторожей Сновида.

Тут свистнула внизу первая стрела, тупо стукнула о железо. Потом вторая, на нее отозвался густой мат. Кто же ранен? За спиной вскрики и возня: мирный народ прячется, видать, под возы. Хотен набрал в грудь воздуху.

– Сновид! Кончай стрельбу! Я тебе добра желаю! Если ранишь или убьешь кого из нашей дружины, князь Изяслав окоротит тебя на голову, а стрельцов повесит на ваших же воротах.

– Ну!

– Великий князь идет из Белгорода. Белгород наш! Ты же сам видел, как Борис Юрьевич пробежал, спасаясь от полона, через твои ворота.

– Великий князь мой Юрий Владимирович, и он на Красном дворе отдыхает.

– Ты увидишь, что он уже сбежал прямо оттуда, в Киев не заезжая!

– Ну?

Теперь стрела просвистела, успев пролететь мимо Хотенова уха. Белян, заржав возмущенно, отпрыгнул в сторону, и шлем брякнулся с луки седла и покатил, позванивая, по вытоптанной траве.

– Эй, Сновиде! Посмотри на дорогу за Предславином. Войско Изяславово, небось, уже там. Венгерские волы в броне волокут немецкий железный таран, он мигом разнесет створ твоих ворот, если не подчинишься великому князю.

Хмырь подскакал. Свесившись с седла, поднял шлем и отдал хозяину.

– Эй, Сновиде!

– Ну?

– Кончай со стрельбой! Пожалей свою жизнь!

– Се Михно-суздалец спустился стрелять, боярин.

– Так образумь паршивца! А затвор немедля подними!

Подумав, Хотен надел шлем. Несколько тягостных мгновений – и в башне снова затопали, а затвор с противным скрежетом начал подниматься. Хотен испытал горячее желание покинуть седло и ползком протиснуться в щель, как только это станет возможным. Впрочем, и все остальные проскочили под створом раньше, чем он поднялся на полную высоту, так что Хотену пришлось только наклонить голову. И только проскакав через проезд, перестал он ожидать стрелы в спину… И в голове снова прояснилось.

– Радко! Ты б остался на воротах, присмотрел бы, чтобы больше никаких…

– Да! Я и сам хотел… Соломина, Стечка, Белуга, Чекан – спешиться и со мной! Федько – коновод, заодно и руку себе перевяжешь.

Отец Клим вдруг хихикнул:

– Дивно, братие, а ведь я дитенком мечтал, что дружинником стану. И когда в ночное отцовых коней гнал, все воображал, что в поход на половцев… О Боже, но разве возможно о сем мечтать?

Тут Радко, уже открывший было дверь башни, чтобы подняться по лестнице наверх, возвратился, взял под уздцы захрапевшего коня отца митрополита, уставился в его переносицу тяжелым взглядом.

– У каждого своя доля, господине отче. Мы в грязи копаемся, а ты в высокой мудрости витаешь. Видишь сам, мы свою работу сделали, и теперь тебя Хотен в твою Софию в мгновение ока домчит. Вот только за то, что мы тебя в Киев доставили, Федько заплатил своей кровью, а могли и мы все головы положить. Так не подведи и ты нас! Черта нам в твоих детских мечтах! Забудь, что ты книжник и мямля церковная. Покажи себя настоящим хозяином церкви, положи на них, софийских твоих изменников, свой господский гнев! Федько, отстегни отцу митрополиту свой меч. Ладно, я тебе помогу. Здоровую руку-то подними.

Изумленно взирая на обнаженный меч в своей руке, прошептал отец Клим:

– Да, сказано и сие: «Не мир я вам принес, но меч»…

Хотен нетерпеливо хлопнул его коня по крупу:

– Помчали! Меч только из руки не выпусти! Радко прав, старый он хитрец! Что ж только под Золотыми воротами молчал? Я постараюсь тебе помочь, отче.

– И я без подмоги не оставлю, – мрачно пообещал келейник.

Уж если от Владимира до Киева одним духом проскакали, что для них, молодцов-хоробров, две короткие улицы? Перед въездной в Софийский двор не то башней, не то часовней (далеко уродине до Золотых ворот!) Хотен пропустил копейщиков вперед, и они дружно разнесли на доски ее створки. Вот и знакомый двор, а вот и митрополичьи палаты, где четыре года назад познакомился он с отцом митрополитом. Тут мало что изменилось… Спешились!

– Мужи, снимите господина отца с коня, поставьте на крыльцо! Сахно, найди звонарей и тащи в митрополичью горницу!

Мелькнули простые полотняные, пестрые от дорожной грязи портки, поддетые отцом Климом под рясу, а мечом он чуть не выколол Хмырю глаз. Выскочил им навстречу некто в камилавке и рясе, завякал непонятное. Хотен, не останавливаясь, сбил его с ног кулаком в железной рукавице. Отец Клим чуть не выронил меч.

– Перенесите отца Клима через сию падаль!

А вот внутри многое изменилось. Хотен не узнал той просторной кельи, где впервые говорил с митрополитом, подумал было, что ошибся дверью. Нет, та самая. Вот только вместо книг на столе – парчовая скатерть, на ней множество серебряной и золотой посуды, стены в коврах, и под ногами мягко… Ага, тоже ковры. Где ж епископ? Неужели успел удрать? Хотен обежал стол и увидел толстые пятки, торчащие из-под скатерти. Опрокинул стол, хотел было взять за шиворот обнаружившегося под ним толстяка в красной шелковой рясе, да решил, что не сдюжит поднять такую тяжесть. Поэтому пнул что было сил сапогом толстяка в копчик и уложил-таки на ковер перед отцом Климом.

– Сей боров и есть твой местоблюститель, господине отче?

– Ох, отче Евфимие, успел ты, однако, тут нагрешить, – заметил митрополит, покачивая головою, а заодно и мечом. Толстяк отшатнулся. – О тебе такое говорят, что и повторять сором…

– Ключаря своего привез ли из Переяславля? Отвечай, боров! – и снова пнул Хотен епископа носком сапога в зад.

– Здесь Онцифор. Митрополичью ризницу бережет. А тебе анафема в сей век и в будущий, злодей!

– Отче митрополите, соборный ключарь у него ведомый вор. А каков слуга, таков и хозяин. Обоих можешь сразу на цепь сажать. Хмырь, одна нога здесь, другая там! Найди и притащи сюда ключаря Онцифора. Бить можешь, только не искалечь… Эх, жаль, что нельзя Хоря из могилы поднять!

Митрополит коротко поднял на Хотена смеющиеся глаза, тут же грозно глянул на епископа и стукнул его по голове плашмя мечом:

– Судить тебя, Евфимий, буду потом. А сейчас облачайся, бери крест – будем великого князя Изяслава торжественно встречать! Сбежать же не надейся – мужи сии за тобой присмотрят.

– Присмотрим, присмотрим, – подтвердил Хотен и насторожился, услыхав топот в сенях. Тревога была напрасной: Сахно, отрок из дружины Радко, втолкнул в горницу трех мужиков в рясах из крашенины:

– А вот звонари!

Обветренные лица звонарей, насупленные и злые, вдруг разгладились, а в глазах засияла неподдельная радость.

– Ты ли предо мною, добрый наш отец Клим? – вопросил самый из них красноречивый. – Тут без тебя такой грабеж живет…

– Я, кто ж еще, детушки! Не бес же в моем облике! – расплылся в улыбке митрополит и замахал перед собою мечом. – Я с этими храбрыми мужами въехал в Киев первым, впереди великого князя нашего Изяслава Мстиславовича! Бейте, детушки, в набат, сзывайте народ православный, а потом творите благовест, как пойдем со кресты освободителя нашего встречать! Не мне вас учить.

– Сделаем, святый отче!

– А ученика пошлите, не в службу, а в дружбу, за протопопом софийским отцом Ионою, пусть собирает весь клир, облачает…

– Дак ведь Иона и все наши попы и дьяконы в темнице сидят, муку для поварни мелют!

– На цепях? – осведомился Хотен.

– А то, боярин!

– Ладно, бегите на звонницу, а ученик ваш пусть кузнеца найдет и к темнице его с зубилом и молотом, – и осмелился тут Хотен посоветовать митрополиту. – Расковать бы их, облачить да отправить встречать со кресты великого князя. Кому же радоваться нашему освободителю, как не им?

– …как не им, новомученикам! – подхватил митрополит. – А что сделаем с суздальцами и киевскими нашими предателями, что засели на их местах?

– Да сих сначала поймать надобно, святый отче!

Вот тут Хотен ошибся. Большую часть нового софийского клира ловить не пришлось. Ибо дружной толпой ворвались они, раскормленные, благоухающие ладаном и перегаром дорогих вин, в келью митрополита. Передний, в роскошной рыжей бороде, завопил:

– Пресвятый отче, что делается в митрополии! Посылай тотчас гонца к Юрию Владимировичу…

И осекся рыжий поп, потому что воняло в келье застарелым потом, высохшей кровью и железом, потому что увидел гордого епископа Евфимия на полу, не решающимся подняться с колен, а в его роскошном золоченом кресле – сухонького отца Клима в кукуле схимника (белые кресты от грязи почти не различались), надетом поверх съехавшего набок шелома с бармицею. Мечом же отец Клим продолжал поигрывать с опасной для окружающих небрежностью.

Раскрыл было рот митрополит, но не успел ничего сказать, потому что влетел в келью соборный ключарь Онцифор, сзади подкалываемый сулицею келейника Ефима. Видно, использовалась сулица и как дубинка, потому что на лбу у ключника разбухал здоровенный синяк. Завидев Хотена, Онцифор бухнулся на колени, выставил перед лицом свои толстые пальцы, унизанные перстнями, и завопил:

– Не бей! Не буду! Больше никогда! Не бей!

– Вот, отцы, сколь грозен наш отец митрополит… – начал было Хотен.

Отец Клим тотчас разрушил его задумку. Спросил нетерпеливо:

– Кто сей! Чем ты ему, сын мой, столь страшен?

– Вор он, господине отче. У схимника книгу украл.

– Книжный вор? У чернеца? – рассвирепел митрополит уже не на шутку. – На цепь вора! На хлеб и воду! Забери, боярин, у него ключи, отдай, пока суд да дело, хотя и келейнику моему.

Принимая ключи, Ефим склонился к уху Хотена и прошептал:

– Я поставил твоего Хмыря сторожить покои и кельи. Без добра своего эти шелковые пузаны не убегут.

Меж тем отец митрополит приказал софийским попам облачиться в ризнице, взять кресты и хоругви и собираться у выездных ворот. Попы замялись, потом вперед выступил рыжий поп и смело заявил:

– Коли уж ты здесь, отец Климент, то и встречать ты нас примучиваешь не иного кого, как наездом пришедшего князя твоего и благодетеля Изяслава. Уж лучше сразу сажай нас на цепь, сделай милость.

Отец Клим прищурился, поиграл мечом.

– Почто пришли сюда со своим князем? А уж коли пришли в Русскую землю, так послужите ей хоть раз правдиво. Мужи, проводите их в ризницу.

– Сколько раз вам, отцы, повторять! – зарычал Хотен.

– Фелонь – золототканую, коли не стащили, омофор, посох… Посох не забыть! – ворчал отец Клим, когда выбрались они на крыльцо – митрополит, одной рукой опираясь на меч, другой – на плечо Хотена, Хотен в тяжком раздумье.

Двор был уже заполнен ликующими киевлянами, среди которых мелькали и черные рясы чернецов. Звонари ударили благовест – с особенной лихостью, будто, прости Господи, плясовую. Хотена ничего уже не радовало. Чем он тут занимается? Ладно, что при предыдущем перевороте он не поспел на грабеж, достались ему на уже разгромленном боярском дворе жалкие крохи, так и теперь, первым ворвавшись в город, он теряет драгоценное время, возясь с престарелым отцом Климом, тогда как должен стремглав скакать на Сретенскую, чтобы грудью защищать подаренное ему имение, а если удастся, то и пленить в усадьбе суздальского боярина Нефеда Черного – или Белого, бес его возьми!

Хорошо еще, если Радко догадается и успеет вовремя на Сретенскую, да и еще за его новым двором по дружбе присмотрит.

Глава 16

Горькая неудача Хотена-мужа

Все в конце концов заканчивается на белом свете, прошли и эти два дня, два прекрасных и страшных для киевского обывателя дня нового вокняжения на золотом киевском столе прежнего великого князя. Трижды вспыхивали пожары, однако их удалось сразу загасить, в стычках погибло несколько бояр и служителей князя Юрия Владимировича и два десятка горожан-грабителей. Больше сорока дружинников суздальского князя оказались в плену, и теперь в большом порубе, особно для такого случая выкопанном на Копыревом конце, дожидались казни или выкупа. Среди них томился, мучаясь к тому же от жестокого похмелья, и Нефед Черный, бывший новый хозяин усадьбы покойного мечника Сумы.

Да, старина Радко не подвел. Отправленный со своим десятком к Лядским воротам с приказом перекрыть въезд и выезд из города, он по дороге сумел заскочить в обе усадьбы, свою и переданную Хотену. На первой захватил чуть ли не всю конюшню боярина Жирослава, на второй – допившегося до беспамятства Нефеда Черного: боярин столь незатейливо отдыхал от службы князю Юрию, уехавшему на Красный двор. Оставшимся своим отрокам мудрый Радко поручил охранять оба двора, а перекрыть Лядские ворота сумел и сам-друг с Соломиной.

В конце концов мечник получил от великого князя сутки на свидание с семьей и половину отпущенного времени потратил, проспав мертвым, без сновидений, сном на чужой пуховой перине под чужим одеялом из чернобурок. Очнувшись, зевнул и подумал, что понимает, отчего только что не видел снов. Разве не было сном все, с ним случившееся за три последних дня? И то, как шагал он, поддерживая под локоть отца Клима и неся за него серебряный крест, через недоброй памяти Золотые ворота навстречу дожидающемуся на лугу войску во главе с князем Изяславом; в алом корзне и в доспехе, сияющем золотом, на безукоризненно вычищенном белоснежном арабском жеребце выглядел Изяслав гордым и недоступным небожителем. И как сидел на пиру по правую руку, только через два места, от него, и как великий князь, в очередь, после старших своих бояр, пустил по кругу и в его честь заздравную чашу. И как венгры устроили конские скачки на Большом Ярославовом дворище, и как, оскалившись белозубо, темнолицый венгр свесился с борзого коня, неизвестно чем и держась, и зубами подхватил с земли стрелу – куда там нашему увальню Хмырю!

Хотен снова зевнул, едва не вывернув челюсть, и как был, в одной рубахе, вышел на гульбище терема. За тесно заставленным хозяйственными постройками двором (земля на Горе дорогущая!) стояли такие же, как у него теперь, красавцы терема и высились каменные тела церквей. Сладкое томление сковало члены Хотена, когда в нежданной близости распознал он купола Андреевской церкви Янчина монастыря: Несмеяна была совсем рядом, и вполне возможно, что до черниц дошла уже молва о его подвигах. Однако всему свое время, и сегодня он должен будет съездить, наконец, в Дубки.

– Хмырь, завтракать!

По всему Киеву дымили трубы, потому что у добрых людей доваривался уже обед, когда Хотен и Хмырь, оба в лучших одеждах и с приятной тяжестью кошелей за пазухами, проезжали мимо Святой Софии. Вот и Золотые ворота. Хотен подумал, что будет несправедливо, если отныне в их темном проеме к нему станет возвращаться страх, испытанный здесь позавчера. А бывать здесь доведется часто, особенно летом: он, конечно же, перевезет семью и домочадцев в свой новый богатый двор, но в жару приятно будет пожить в Дубках, у прохладных и чистых вод Лыбеди. Да и для мальца вредно все время проводить в городе, в вони и дыме…

– Хозяин! А, хозяин?

– Чего тебе?

– Приходили слуги Нефедовы, а кое-кто еще Суме служил. Просились на службу к тебе. И Прилепа тоже. Жаловалась, что еле разыскала нас.

– Я с каждым отдельно разберусь.

Люди нужны теперь, конечно. И придется найти время, чтобы с каждым поговорить и заключить ряд. Хорошо бы нанять и еще одну, новую горничную, только пригожую: и у хозяина будет на чем отдохнуть глазу, и свой человечек окажется в окружении хозяйки, в противовес Хвойке: та, Любаве принадлежа, держит, само собою понятно, и ее руку…

Створ Золотых ворот открыт. В проезде и возле него пусто: ни пеших, ни конных. Хотен выезжает на луг и слышит за спиной трубный глас, будто с неба:

– Счастливого пути, господине мечник!

Хотен разворачивает коня. Он узнал голос старейшины сторожей, но и теперь, когда тот не прячется за зубцом стены, не может его рассмотреть: солнце слепит. Кланяется неясной, солнцем наполовину съеденной тени.

– Спасибо на добром слове, Сновид Сигурдович! Мне тут недалеко.

Недоброе предчувствие, словно железной рукою, стискивает сердце нарядного мечника. Что могло случиться дома? Если несчастье какое, в эти два дня ему бы уже донесли, нашлись бы доброхоты…

Копыта стучат по доскам моста через Лыбедь, теперь направо. Будь под ним Рыжок или бедный Яхонт, можно бы уж и поводья бросить. А вот красавец Белян не знает пока дороги. Ничего, скоро запомнит… За этим холмом они и прячутся, Дубки. Только объехать и… Господи, пронеси!

Нет, обмануло предчувствие. Слава богу, не сгорели Дубки. Все постройки вроде на месте, и дымок из поварни тянется.

– Гы-гы-гы! Вот мы и дома, хозяин!

Это Хмырь радуется. Чему? В тереме на Сретенской, в завидном месте на Горе, у него своя, отдельная повалуша, он без пяти минут вольный киевлянин и оруженосец. А здесь…

Бог мой, это что же за диво? Ворота распахиваются, выходит навстречу Анчутка, перед собою на вытянутых руках несет обнаженную саблю, на шее лежит веревочная петля, а конец веревки за персиянином по земле тянется. Бухается на колени.

– Руби голова, хозяин, вешай мэня на воротах. Я, Абу Шахид Куздари, перед тобою виноватый, не устерэг.

Рванул воротник Хотен, только золоченые пуговки посыпались. Прохрипел:

– Кто помер? Малец? Как? Да говори, не томи, а то и впрямь зарублю!

– Все живы, Аллах милостив, – вроде как и удивился Анчутка. – Вот только сбэжала твоя жена и всех остальных увэла. Сына твоего, хозяин, остатных лошадэй, дэвку Хвойку.

– Испугалась ратных, когда Изяслав шел на Киев?

– Сие случилось еще за недэлю до ратных. И если испугалась ратных, зачем было меня травить?

– Тебя травить? – и вдруг вызверился на Хмыря. – А тебе-то что здесь надо?!

И тут холоп, протягивая на ладони собранные с земли пуговки, поглядел на него такими глазами… Господи, да именно такими глазами смотрят наивные здоровяки вроде Хмыря на увечных или на детей-калек! Вспыхнул тут мечник от стыда, кровь залила ему лицо, он поднял Беляна на дыбы – и едва не задело копытами бедного парня, повинного только в доброте своей и услужливости. А Хотен пришпорил коня и помчался, в скачке гася отчаяние нежданной напасти, по лугу к большому одинокому дубу, той тропинкой понесся, каковой убегал из дому в лес позапрошлогодней осенью, когда Баженко почему-то плакал не переставая, и нельзя было нигде в усадьбе спрятаться от его тонкого писка. Объехал дуб, придержал коня и вернулся к воротам шагом, уже решившийся действовать и вроде бы способный на это.

Хмырь предпочел исчезнуть: повел, очевидно, лошадь в конюшню. Анчутка в прежнем дурацком виде стоит у ворот.

– Верни саблю в ножны, скинь с шеи чертову веревку, – отрывисто приказал Хотен. – Не бойся, без кары не останешься! Обещал я отпустить тебя безденежно, как возвращусь, а теперь не пущу. Вот те и наказанье.

Сам снял веревку с шеи раба, хотел было увести его в рощу, чтобы выспросить без лишних ушей. Вот только нет теперь лишних ушей в доме – разве что домовой и сверчки подслушают. Спешился, забросил повод на коновязь, гаркнул Хмырю, чтобы не вздумал расседлывать свою драгоценную Мухрыжку. Поманил за собою Анчутку, чтобы не одному входить в дом.

Первый вывод сам собою напрашивался: вещей было увезено столько, что речь шла о двух возах, не меньше. Он вошел в ложницу, где все еще пахло Любавой, хотел было перекреститься на красный угол, но там только паутина висит. Сел на голые доски кровати, хлопнул ладонью рядом с собою, силушки не рассчитав. Скривился от боли:

– Садись, Анчутка! Поведай теперь подробно. Так, говоришь, отравили тебя?

Выяснилось, что студеная зима все-таки, хоть и не взял его с собою Хотен, и в Дубках допекла персиянина: начал кашлять. Волхв ему продал мешочек с травами, показал Хвойке, как заваривать, и наказал ежедневно пить перед обедом. Выпил отвару Анчутка и в тот роковой день, ничего не заподозрив, а проснулся только назавтра к полудню, с раскалывающейся головой и в пустом доме.

– Казни меня, хозяин, я виноват.

Хотен отмахнулся. Возможно предположить, что Любава ушла к отцу, прознав о его шашнях с Несмеяной. Тогда возникает вопрос, как Любава про те тайные встречи доведалась. Да и любой порядочный отец отправил бы тотчас дочь обратно, в новую семью: спит ли муж с кем на стороне, не спит ли, сие его, мужнино, дело. Коли жене его поведение не по нраву, следует ей обратиться к мужу, коли не боится быть избитой, а не бежать, да еще забирая с собою все приданое и ребенка – эх! Стукнул Хотен кулаком по доске и не почувствовал на сей раз боли. Дело склонялось к самому позорному для него объяснению.

– Анчутка, ты же не дурак. Ты же добре ведал, что доведется передо мной отвечать, когда с войны вернусь. Ты ведь припоминал, что деялось в доме, выискивал непривычное, искал следы. Не могло ведь такое случиться с бухты-барахты, без всякой подготовки. Ты нашел чего? Говори!

– Нашел. Под кроватью. Хозяйка разорвала грамотку, да и под ноги, а Хвойка замэла под кровать нечаянно. Вот.

Из пазухи достал и с поклоном протянул хозяину свернувшийся в трубочку клочок бересты. Хотен развернул и установил, что держит в трясущихся руках среднюю часть короткой грамотки. Прочесть можно было немного: «Любав»; «страдаю от», «весь буду к тебе», «дождатися». Были на клочке еще и неполные слова, их в другом случае Хотен попробовал бы восстановить, да только не было в том сейчас нужды. Кровь снова бросилась в лицо мечнику: сомнений нет, что перед ним обрывок любовного послания.

– Откуда ж взяться грамотке в моей усадьбе? Из тучи выпала или на стреле прилетела?

– Грамоты госпоже от твоего тэcтя, Корыта, привозил его приказчик. Четырэ раза приезжал.

– Возрасту какого?

– Постарше госпожи. А вот Хмырю в вэрсту, пожалуй.

– Закрывалась ли Любава с сим приказчиком наедине? – в пыльный пол уставившись, трудно выговорил Хотен.

– Чего не видэл, того не видэл. По двору с ним гуляла, да.

– Ты вот что, Анчутка, собирайся. Возьми лук, вооружи Хмыря. Оружие мое хоть не украли? Нет? И про шкатулку забыл спросить.

– Шкатулка твоя цела. Пуста вот только.

– А там и не оставалось много кун. Иди собирайся.

Хотен, как был, в сапогах и шапке, улегся на голые доски кровати. Что там говорил мудрый старый Радко? Ага, «только размечтаешься – и мордой в грязь!». Вот и исполнилось. Будут дети бежать впереди его коня и, от плети увертываясь, рожки из пальцев к головам приставлять, орать: «Рогач! Рогач!» Позор ведь не скроешь, а смыть его можно только кровью – Любавы и ее полюбовника. И сына заодно отбить. Вот это просто в голове не укладывается: как посмела она забрать у него Баженку? Придется мальцу расти без матери, тоже ведь беда…

– Мы готовы, хозяин.

– Поедешь на Мухрыжке позади Хмыря. Она кобыла крепкая, а ты мужик нетяжелый.

Смешно было бы для посещения тестя, богатого купца Корыто, надевать полный доспех. Кольчуги под кафтаном и меча на поясе достаточно, да еще если рядом такой лучник, как Анчутка.

Из отпущенного ему для семейных дел времени оставалось всего три часа, когда Хотен ворвался в горницу тестя. А что? Разве тесть не член семьи, и разве не семейное у него дело? У Хотена десница на рукояти меча, персиянин встал в углу, стрелу положив на лук, Хмырь с боевым топором оставлен у ворот со стороны двора, с приказом никого не впускать и не выпускать. Оба холопа предупреждены, что беседа может закончиться большой кровью.

А в горнице купец, сидевший в одиночестве за столом, усеянным берестяными грамотками, поднял глаза от своих записей и спокойно приветствовал зятя.

– Не могу пожелать тебе здравствовать, Корыто, – медленно произнес Хотен. – Вы с дочерью оскорбили меня, и я еще не знаю, не с тебя ли мне начать, чтобы кровью смыть бесчестье. Но прежде я хочу откупить у тебя слугу моего, Хмыря.

– Ты напрасно считаешь меня своим врагом, бывший зять, – произнес купец, спокойно дописал нечто (числа, небось, продаж) в вычурном корытце с воском, накрыл крышечкой корытце и пристегнул писало к поясу. – Я понимаю твою обиду. А за Хмыря с тебя три гривны.

– Так он же пошел в холопы за две гривны, разве нет?

– Вы взяли добычу. Хмыря видели на Горе в шубе, крытой аксамитом. Так будет справедливо.

Закусив губу, достал Хотен кошель, отсчитал монетки, подвинул по столу к тестю. Господи, о чем они говорят? Чуть не забыл…

– Пиши вольную грамотку.

– Стоит ли? – ухмыльнулся купец, пересчитывая. – У сего обалдуя ведь великокняжеский мечник в послухах.

– А ежели убьют меня на войне или твои родичи из мести? Пиши.

Посмотрел Хотен грамотку, прочитал, сунул за пазуху, кивнул. Прокашлялся, скрывая волнение.

– Теперь поведай, что произошло. Обещаю, что не трону тебя, пока будешь рассказывать.

Не дождавшись приглашения, Хотен уселся на скамью, прислонился спиной к стене. Время уходило, словно песок в часах, а сей надутый баран все молчит. Не пощекотать ли?.. О, наконец-то.

– Напрасно ты вздумал мне грозить, хоть ты теперь, говорят, приближенный боярин великого князя и снова киевский мечник. Еще вчера мое убийство можно было списать на чернь, а сегодня уже тихо.

– Я мечник и чту закон, Корыто. Однако желаю и вправе узнать, что произошло. Рассказывай! Лучше по доброй воле.

– Ну что ж. Три (или уже четыре) года тому назад ты посватался к моей Любаве. Сваха должна была тебе, если не прямо сказать, то хоть намекнуть, что невеста… ну, не без изъяна. И ты же сам должен был понимать, Хотен… Это сейчас ты был бы завидным женихом для моей дочери, а тогда? Кем ты был тогда? Голодранцем в платье с чужого плеча, ночевавшим в ужасной развалюхе. И мы с тобой пошли на сделку: я сбыл тебе дочь не без грешка, а ты получил хорошее приданое. Разве мы не ударили по рукам через мех моей шубы, и разве ты теперь и в самом деле не разбогател?

Хотен только руками развел.

– Ты ей подсинил оба глаза в свадебную ночь. И был в своем праве. Мне ведомы супружеские пары, кои после такого неудачного начала живут душа в душу. Но вы и после не поладили, ты ее бил, мою дочь, напоминая о девичьем грехе. И опять был в своем праве, я не спорю. Любава же тебя возненавидела и принялась вздыхать о том наглеце, c коим раньше снюхалась. А он и тут как тут. Остатное тебе уже ведомо.

– Кто же сей счастливец? – осведомился Хотен ядовито. Лицо у него горело; чтобы не видно было, как дрожат руки, он стиснул кулаки.

– Его имени я тебе не назову. Равно как и города… ну, куда Любава с ним сбежала.

– Ладно. С этими вопросами повременю. Почему они не побоялись забрать с собой моего сына?

Купец молчал.

– Почему? Говори!

– Да потому что Баженко его сын! – закричал вдруг купец. – Не твой! Понял теперь?

– Анчутка, – шепотом позвал Хотен. – Придется тебе отработать свой промах. Пойди проверь, не выпустил ли наш парень кого, а буде не выпустил, собери всех домочадцев хотя бы и на поварне…

– Они все в столовой палате. Два приказчика, повар, стряпуха, конюх. Ждут меня, чтобы начать обедать. Без меня побоятся, – гордо заявил купец. – Хочешь, дабы они поклялись, что ничего не скажут?

– В лавке, значит, никого? Заставь их всех связать друг друга, а кто будет кочевряжиться, стреляй. Проверь, крепко ли связаны, а мне принеси головню. И какой-нибудь поварской нож, чтобы меч не поганить.

– Чего это ты задумал?! Что за шутки!

– Ты же, Корыто, не хочешь сказать мне, как зовут избранника моей жены и где они скрываются. Придется тебя жечь огнем и резать, пока не скажешь.

– Да брось! Все же знают, что ты справедлив и не любишь пытать людей. Не станешь же ты мучить тестя, который тебе только добра желал!

– И вместе с дочерью-блядью подсунул выблядка, которого я полюбил, как родного сына? Лучше бы тебе про сие промолчать, Корыто. Тогда, глядишь, и дольше бы прожил – до той поры, как они сами, Любава с ее хотем, мне не сказали бы.

– Тебе до них не добраться, они на Суздальщине!

– Добре, принесет мой раб огня, скажешь и больше.

Время, время! Если кто из соседей приметил, что они входили в ворота, сейчас уже надо бы выбегать с криком: «Убийство! Зарезали!» Потом самому браться за сыск…

– Да, я виноват перед тобою, зять, что утаил… Ну, в общем, она уже знала, что брюхата, когда ты нам так счастливо подвернулся… То есть я хотел сказать… Неужели ты не задумывался над тем, почему тебя, мечника Изяславова, не тронули, когда великим князем стал Юрий? А потому не тронули, что я ходатайствовал за тебя перед своими знакомцами, суздальскими боярами, и убедил, что ты после тяжких ранений занят только хозяйством и семьей. Теперь я вижу, что напрасно трудился, спасая тебя.

– Ты все сказал, Корыто, не сказал только, где мои обидчики спрятались, и даже такой малости, как зовут Любавина хотя. И разве я не справедлив? Месть есть дело святое на Руси, а домочадцам твоим не повезло: разумные мстители и свидетелей убивают. Разве только стряпуху жалко. Хотя, наверное, она у тебя первая сплетница.

А вот и Анчутка. Озабоченный такой, лучше бы догадался и сделал страшную рожу. Головня разгорелась, что твой факел.

– Готово, хозяин!

– Дай сюда головню, а тестю моему заткни рот. Да чем угодно, хоть онучу с него сними… Так, а теперь приволоки сюда стряпуху.

– Развязать ее?

– Не нужно. Только быстро, не копайся.

Опять, словно наяву, увидел он перед собою песок, что из верхней склянки часов высыпается – мало, мало его осталось… Он опрокинул скамью, подошел к столу, раскрыл, сам не зная зачем, диптих и прочитал на воске: «ХОТЕНЪПРИШЕЛЪЕСТЬМЯУБИ…» И когда успел, хитрец? Поискал глазами на столе писало, не нашел, снял с пояса свое, оборотной стороной, где лопаточка, загладил. Корыто замычал. Хотен яростным мгновенным ударом плашмя по голове отправил его на пол, а на купца опрокинул стол. Потом свалил седалище. Надо еще не забыть выломать в заборе доску – там, с тыла усадьбы… А с головней чего теперь делать?

Тут персиянин, усмехаясь, втолкнул в горницу толстую стряпуху, и стало ясно, что головня еще пригодится. С одного взгляда распознал емец, что молодка глуповата. Такие, с румянцем на всю щеку, не могут быть шибко умными, ибо все, что даровали им боги, на здоровье ушло. Что ж, тогда…

– Зовут как? Я мечник великого князя, мне нужно правду отвечать.

– А зачем мне руки твой иноземец связал?

– А чтобы не отбивалась, как тебя щупать начнем.

– Да ну! А я ногами! А от тебя, кудрявый, и отбиваться не стану. Эй, мужи, а что вы тут делали? Все вверх дном! Хозяину не по нраву будет.

– В салки с твоим хозяином поиграли, – усмехнулся Хотен. – Не будешь правду говорить, станем тебя к огню приводить. Слыхала, небось, как огнем пытают? Видишь головню? Так как тебя зовут?

– Я Потвора. Эй, кудрявец, а ты ведь Хотен, наш нищий зять! Прибран только пышно…

– Сколько у вас было приказчиков в конце зимы, Потвора?

– Трое, боярин. А тебе зачем?

– Как звали их? Отвечай быстро!

– Сахно, Ефимка, Черняк. А за?..

– Тех приказчиков, что в поварне повязаны, как зовут?

– Сахно и Черняк.

– Куда Ефимка уехал? Быстро!

– Во Владимир, что на Суздальщине, боярин. Ой! – и скривила свою толстую румяную щеку, будто у нее зубы заболели. – Хозяин же, тесть твой, не велел никому говорить!

Вздохнул с облегчением Хотен: ведь если бы сия дура не проболталась, пришлось бы пытать сперва Корыто (все же тестем остается, пока его дочка, как-никак венчанная жена, еще в живых), а потом всех домочадцев по очереди – сперва пытать, а потом отдавать Анчутке, чтобы прирезал. Вот ведь какая злоба нахлынула: готов был убить целую кучу домочадцев Корыта, лишь бы никто не узнал о его позоре! И велел бы убить, если бы не попалась на глаза эта дура-стряпуха с ее здоровым румянцем. Ведь отбирать у нее, глупой, жизнь – все едино что ребенка обидеть.

– Развяжи Потвору и гони ее в шею! – Хотен распорядился, а сам подошел к Корыте, недвижному под обломками стола. Жив ли?

Прислушался: купец начинает уже помыкивать, следственно, жив остался. Обошлось пока без смертоубийства, слава богу! На радостях Хотен от всей души приложился носком сапога, метя в толстый живот.

– Счастливо оставаться в дому своем богатом, дорогой тестюшка!

Глава 17

Между битвами

– Вот что донесли наши доброхоты, – посмеиваясь, поведал князь Изяслав Хотену, уединившись с ним в горнице, – о разносе, устроенном возле Мичска Володимиркой Галицким Андрею Юрьевичу и его сыну Владимиру. Особой смелости, чтобы сию, гм, беседу подслушать, не требовалось, потому что Володимирка орал так, что и за стенами Мичска было слышно. И вот что он, Галичанин, вопил: «Ничего не скажешь, здорово княжит сват мой Юрий! Если рать на него от самого Владимира идет, как мог он о том не прознать? А ты, его сын, сидишь в Пересопнице, а второй в Белгороде, и как было не остеречь от сего войска? Если так Юрий княжит, то справляйтесь сами, а я возвращаюсь в Галич». И прогнал обоих к Юрию. Что скажешь, боярин?

– А то я скажу, – заявил Хотен, отпив предварительно из серебряного кубка, – что князь Володимирка Галицкий не суздальских князей ругает, а тебя хвалит, великий княже. Ты еще раз доказал всему свету, что лучше тебя нет воина на Руси, а может быть, и на всем земном круге.

– Не стану скромничать, я доволен собою. И когда отец митрополит Клим, подкрепив свои силы добрым глотком вина, называет меня великим стратегосом, я в душе соглашаюсь. Он ведь не льстец, наш мудрейший отец Клим, только иногда преувеличивает. Итак, отбрасываю слово «великий», а на то, что я и вправду стратегос, должен согласиться.

– Извини мне мое невежество, великий княже, но что такое стратегос?

– Стратегос по-гречески то же, что по-русски «умелый полководец», и сказать так обо мне будет справедливо. А великих стратегосов было немного. Я припомню сейчас разве что Александра Македонского, а у нас – блаженного предка моего Святослава Игоревича. Добрый был воин Святослав, вот только его прославленное «Иду на вы!» давно устарело. Налей-ка нам еще вина, боярин. Нам надо успеть отдохнуть, пока враги дают передышку.

Возясь с кувшином и кубками, подумал Хотен, что великий князь вызвал его для беседы наедине, удалив из горницы даже своего чашника, вовсе не затем, чтобы рассказывать об Александре Македонском. Однако, как ни скребут на душе кошки, беседу следует поддерживать.

– Любопытно, великий княже, где бы мы сейчас разговаривали, если бы ты послал князю Юрию грамоту «Иду на вы!»?

– Конечно же, я молодец, что не испугался большого войска Володимирки, повисшего у нас на плечах, а ударил на Белгород и Киев. Однако сие было бы невозможно, если бы ты не обезвредил лазутчиков Юрия, а наше войско, заняв единственную прямую дорогу на Киев, не перекрыло гонцам Володимирки и Андрея всякую возможность предупредить Юрия о нашем на него походе. Смешно и горько мне сие, мечник, однако мы использовали давнюю беду Руси, в коей испокон веков царствует бездорожье. Если бы мы шли так по земле франков, гонцы, загубив по несколько скакунов, обогнали бы наше войско по объездным путям. Они там ездят дорогами, вымощенными камнем еще древними римлянами во времена великого Цезаря, а через реки у них переброшены каменные мосты! Уже тысячу лет те мосты простояли и еще столько же простоят, представляешь? Хороша была и стратегема с ложными кострами…

– Стратегема?

– Так по-гречески называется воинская хитрость. Я, знаешь ли, попросил отца Клима, чтобы выписал из своих книг и дописал, чего сам припомнит, про все книжные стратегемы. А как соберемся с боярами думать, чтобы прочел. Зачем тужиться, придумывая воинские хитрости, если добрые люди за нас уже поработали головами? Кстати, Петро трудится сейчас, записывает в свою летопись повесть о нашем походе. А вот о тебе ему приказал не писать… Отчего ж не спрашиваешь, почему?

– Зачем спрашивать? И так знаю, что недостоин таковой чести.

– Просто о тайных делах мы молчим, ведь правда? И тем более нельзя о них писать, что можно невольно предупредить о новых наших придумках противника и даже подсказать ему, как их использовать против нас. А тебя я еще награжу, мечник. Может быть, прямо сейчас. Ибо вижу, что грустен и добрым шуткам смеешься через силу. Поведай же, что случилось.

И Хотен, как отцу родному (а разве великий князь не отцом пребывает всем своим подданным на Русской земле?), рассказал о своей беде.

Князь не раздумывал долго. Стукнув по столу кулаком с такой силой, что чуть вино из кубков не расплескалось, он приказал:

– Прелюбодейку и ее дружка приказываю расстрелять на воротах, выблядка поработить! С горничной и тестем разобраться и твоей власти мечника хватит. Нельзя такую наглость спускать мужней жене, тем более купеческой дочери! Когда от родича моего Владимира Давидовича сбежала жена, известная тебе добре Звенислава Всеволодовна (что ж не подкручиваешь ус? Не узнаю своего мечника!), и он не захотел или не сумел отомстить, а после, желая взять Башкорда в союзники, признал его отчимом своего сына от распутницы… В общем, наши сплетники не один ушат грязи на бедного вылили. А как избавишься от злой жены, я тебя женю на боярышне. Тогда уж мои бояре перестанут, наконец, на тебя коситься. Вот только как ты доберешься до обидчиков, если они во Владимире, что на Клязьме? Если бы не война с ним, я попросил бы стрыя своего Юрия выдать их как преступников или поменять на его пленных бояр, какие поплоше… Вот только на Суздальщину для того только, чтобы тебе угодить, я не пойду, нет!

И великий князь погрозил пальцем своему мечнику. Хотен через силу улыбнулся – и вдруг хлопнул себя по лбу:

– Не думай, что тщусь польстить тебе, великий княже, но в беседе с тобою или с отцом Климом и моя голова вроде как светлеет… Ведь милостиво упомянутая тобой поимка Юрьевых лазутчиков до конца не доведена. Второй приказчик, посланный Саидом в Киев к Юрию, на Волынь во Владимир до нашего похода так и вернулся. Позволь мне обыскать киевскую лавку и дом Саида, схватить того лазутчика, если там прячется, засадить его в поруб, а под его именем отправить на Суздальщину моего персианина-холопа, голову которого я в свое время выкупил у Башкорда. Он в торговых делах Саида не собьется, потому что у него служил подручным. Кстати и ведомости о том, что в тылу князя Юрия творится, привезет.

– Так пусть и едет под своим именем! Не надо усложнять лазутчику задачу, когда можно и попроще. Но ты пока возьми людей у Чудина, уже бывших в том деле, и пусть последят за владениями Саида, пока ты не вернешься. Я ведь решил отправить тебя в посольство, для чего и вызвал. Не бойся, недалеко поедешь, в Вышгород. Но прежде я хотел поговорить о самом тайном нашем с тобою деле – вспомнил, о каком? Мне куны нужны сейчас, как никогда, однако ехать в указанное место, пока Юрий не выступил на нас в поход, весьма опасно. Вы с Радко воины, вам к опасности не привыкать, а вот опасно для того добытка вашего, что назад повезете, – могут вороги отбить. Поэтому будьте готовы к тайной поездке, держите при себе пустые возы, лопаты, чтобы в любой момент могли отправиться, и в походе тоже, но поскачете только тогда, когда я скажу. Сие понятно?

– Понятно, великий княже, – кивнул головой Хотен и даже испугался: передряги и переживания последней недели выбили у него из головы мысли о кладе Мономаха и даже о возможности сказочно обогатиться, получив свою долю. Или это от недосыпа? Ночи он теперь проводил с Радко за медом, но заснуть удавалось только на рассвете, и то на какие-то полчаса.

– …напрасно мы расхвастались. Конечно, всем нам очень приятно, что за победу заплачено не смертями, а малой кровью и жестокой усталостью. Раненые стрельцы, слава богу, выздоравливают, коней сейчас кормят вволю и выхаживают от заработанных в походе недугов. Венграм придется давать большие подарки – а за что, спрашивается? За трехдневный скорый поход, да еще за скачки на Ярославом дворище! Какая же сие победа, если противник сохранил все свои силы, не считая бояр, захваченных в Киеве? Вон Володимирка, отступая в свой Галич, ограбил те города на большой западной дороге, которые открывали перед нами ворота. В том же Мичске горожанам пришлось серьги вынимать из ушей, чтобы набрать потребованную им меру серебра. Если бы мы его разбили, те же горожане ловили бы и грабили бегущих порознь галицких дружинников.

– А не стоит ли помочь ограбленным горожанам казной? – спросил Хотен.

– Стоило бы, если бы моя казна была бездонной бочкой золота! Венгров я на днях отправлю к их королю, нечего им делать в Киеве, а пополнений у нас пока недостаточно, чтобы закончить войну. Я не одержу настоящую победу над Юрием и Володимиркой, пока не уничтожу их войск в настоящей, жестокой битве. А своих сил пока для того недостаточно, даже с киевскими полками и с черными клобуками. Ты удивишься, но я, поразмыслив, решил пригласить в Киев на великое княжение дядю своего Вячеслава.

У Хотена даже челюсть отвисла. За что тогда боролись?

– Ага, и ты удивился, – кивнул головою великий князь. – А вот отец Клим меня поддержал, равно как и Чудин. Отец Клим припомнил, что Рим был могуч, пока им правили два выборных князя, консулюсы, а когда захватил всю власть цезарь, скоро сошел на нет. Потом в Царьграде бывало такое, что правили вдвоем два цезаря – и ничего, не развалился Царьград. У нас с Чудиным другие доводы. Ну, был я единоличным великим князем киевским уже трижды, и не помогла мне моя храбрость удержаться. Каждый мало-мальски честолюбивый Рюрикович на меня обижался за то, что я не в очередь занял столицу Русской земли (будто я первый?), и бросался, как собака. Ты ж сам помнишь. А пригласив сесть рядом с собою на золотой киевский стол дядю Вячеслава, я добьюсь очень многого. Он же самый старший из сыновей Мономаха и имеет, если по правде, верные права на великое княжение. Сие раз. Вышгород, ключевая крепость под Киевом, будет всегда в моих руках. Сие два. Я своего старшего дядю добре знаю и не сомневаюсь, что на радостях старик отдаст мне свою большую дружину с надежным, мощным тысяцким Воиславом и щедрой рукой поможет наградить венгров. Сие три. Пускай его красуется, суды рядит и пирует в Киеве, а я буду воевать и править. И так, вдвоем, легче будет сберечь Русскую землю. Понял?

– Да вроде бы. Когда ехать, великий княже?

– Будто сам не знаешь? Тотчас, разумеется, – ухмыльнулся князь Изяслав и отставил в сторону кубок. – Вот что ты скажешь дяде моему Вячеславу Владимировичу…

На прощанье великий князь велел Хотену взять на конюшне того белого аргамака, на котором въезжал последний раз в Киев («что-то не по нраву мне пришелся, а у тебя в посольстве и заводной должен играть») и подобрать наряд побогаче из брошенной Юрием Долгоруким казны.

Рыся под посольским значком на безупречно ему послушном белом Сфандре, тяжко вздыхал посол, поглядывая на гриву щедрого княжеского подарка: очень было похоже, что молодые своенравные кони, чувствуя болезнь всадника, именно поэтому не желают ему повиноваться. Конечно же, после почти бескровной победы князь Изяслав смотрится молодцом, однако недуг, если примета с жеребцами верна, просто спрятался на время. Хотен перекрестился: он не боялся смерти и страданий от ран, нанесенных оружием или каким иным орудием, видимым и понятным, однако болезни, неведомо откуда берущиеся и неизвестно каким внутренним огнем сжигающие человека, вызывали в нем темный ужас.

А день был чудесный, будто природа и сама готовилась праздновать Великий День Христов, Пасху. Днепр сиял под солнцем, даже и до прибрежной дороги доносилось плесканье рыбы, и глазу приятно было коситься на пестрые паруса плывущих к киевской пристани купеческих судов.

Радко, который на выезде из Киева дулся, потому что не был назначен на сей раз послом, сменил гнев на милость и выехал вперед, вровень с Хотеном. Он тоже впервые сегодня оседлал нового коня, крепкого гнедого жеребца-трехлетку из конюшни Жирослава.

– Ну как, посол, сегодня не станешь ловить стрелу в нагрудник?

Выехавший налегке, в одной кольчуге и с мечом, Хотен почувствовал, что по спине его пробежал холодок. Тем не менее ответил он весело:

– Смекаю, друже, в Вышгороде нас ждут другие подарки.

И прав оказался. На сей раз посол был мгновенно впущен в Киевские ворота Вышгорода, на улицах народ, услышав, что посол из Киева от великого князя Изяслава, сочувственно на него поглядывал, раздавались крики «Слава!», «Бог и Изяслав!», а князь Вячеслав Владимирович тотчас, не успели послы спешиться и размять ноги, выслал за ними слугу.

Снова увидели они, Хотен и Радко, гридницу, полную играющих и скачущих скоморохов, только теперь князь Вячеслав Владимирович сам прогнал их и торопливо поднялся с ложа, чтобы встретить посла на середине гридницы. За согнутой спиной его уже стояли князь-приживала Всеволод и важный боярин, видимо, пресловутый Воислав. Еще успел заметить Хотен, что немецкая шпалера висит в гриднице на почетном месте, у самого красного угла. Разгибаясь после поклона и представляясь, посол спрятал ухмылку в усы: глазки у престарелого дяди Изяславова горят, вот-вот начнет старинушка потирать руки в радостном предвкушении. Что ж…

– Это ведь ты, Хотен, приезжал в доспехе Изяславовом? Тебя стрела на крыльце моем ударила, да панцирь не пробила?

Опять поклонился Хотен и начал проникновенно:

– «Отче, я кланяюсь тебе. Ибо Бог у меня отца моего Мстислава забрал, и ты мне теперь отец. Если я обижал тебя в прошлом, то теперь каюсь в сем прегрешении перед тобою и Богом. Если ты меня простишь, то и Бог тебя простит. А ныне, отче, вот, я даю тебе Киев. Приезжай и сядь на столе деда своего и отца своего».

Глаза старого князя наполнились слезами, он смахнул их рукавом и заговорил дрожащим голосом:

– Дождался, наконец-то я дождался! Нет, посол, ты скажи ему вот что: «Сыне! Помоги тебе Бог за то, что ты учинил мне сию честь. И разве меня ты ею почтил? Богу ты честь воздал. А что говоришь ты «Отец ты мне», так ведь и ты мой сын. У тебя отца нет, а у меня сына нет. Потому будь ты мне и сын, и брат». Скажи еще, что я соберусь как можно скорее и буду в Киеве завтра, на Пасху, мы поцелуем крест друг другу и добре повеселимся.

– Прошу отпустить меня, великий княже, чтобы я как можно скорее привез твое милостивое согласие своему князю.

– Кто ж отпускает доброго вестника без подарка? – воскликнул радостно князь Вячеслав, оглянулся нетерпеливо и вдруг начал снимать с шеи золотую гривну со цветными каменьями.

С гривной и шапка полезла вверх, а с нею и накладные рыжие волосы, прикрепленные к круглой княжеской шапке, примерно, как кольчужная бармица к шлему. Шапка шлепнулась на пол, а князь Вячеслав, с голым черепом ставший похожим на Кощея Бессмертного, захихикал, будто добрую шутку отмочил, благосклонно принял у подскочившего и нагнувшегося Радко свою шапку и сунул гривну оторопевшему послу:

– Держи уж, надевай сам – ишь какую толстую шею себе отрастил… А тебя, Радко, подарю тоже в Киеве, не забуду… Сейчас недосуг мне.

Прощаясь, Хотен попросил князя Всеволода проводить его до крыльца. Всеволод пожал плечами, но покорно покинул гридницу.

– У тебя, княже, застряла принадлежащая мне книга, «Песни Бояновы», руки Нестора Летописца, завещанная мне духовным отцом моим Феоктистом. Не знаю, приедешь ли ты в Киев завтра, посему и позволил себе обратиться к тебе сегодня.

– Да, я слышал, что она краденая, посол. Но почему ты только теперь решил лишить меня последнего моего достояния?

– На тебя я вышел по своду. Мог бы описать всю цепь покупателей, да времени нет. А требую потому, что теперь есть мне где книгу хранить.

– Ладно, что ж… Я должен еще и заплатить, кажется? Кун у меня нет…

– Пеню прощаю, на те куны можешь заказать себе список. Будь здоров, княже. Спасибо тебе…

– Постой, посол. Ты знаешь ли, что Несмеяна Иворовна попала в беду?

Хотен похолодел. Только этого не хватало! Что еще с нею стряслось? Об этом можно и спросить, только как можно безразличнее.

– А что случилось, княже?

– Говорят, ее в монастыре чуть голодом не заморили. Настоятельнице не по нраву пришлась!

– Опять, значит… – выдохнул Хотен.

– Опять? – князь Всеволод протянул и покосился на Хотена обиженно. – Тебе ведомо больше моего. И неспроста, надо думать. Господи, ну почему все в нашей жизни – и богатство, и лучшие книги, и красавицы – всегда достаются таким, как ты, посол? Толстошеим – добре сказал дядюшка Вячеслав. Я не могу ничем ей помочь, так помоги хоть ты. Прощай.

У коновязи Радко, подняв у своего гнедка ногу, неодобрительно рассматривал подкову. Увидев друга, спросил небрежно:

– И на что тебе князек-неудача понадобился?

– Книгу я свою велел ему возвратить.

– Дались тебе, хоробру, сии книги! То одна ему книга нужна, то другая… Хочешь такую же согнутую спину, как у отца митрополита? Как думаешь, одарит меня старинушка в Киеве, не забудет?

– Едва ли забудет. Он сейчас готов весь Киев засыпать подарками. Дурак будет сей, как ты говоришь, князек-неудача, если не выпросит у него сейчас себе волость.

– Не станет просить, – ответил Радко, уже вскарабкавшись в седло и отдышавшись. – Разве что кун на прожитье. За волость нужно на войну ездить, а у него другое на уме… Поехали, что ли, посол? Эй, мужи, шевелись!

– Девки?

– Если бы… Песни, тьфу! Дед его, славный воин, перевернулся бы в гробу. Эх, ну и погуляем же мы завтра! Чертям в гробу станет тошно!

Однако именно им недолго пришлось праздновать. Хотен, тот и вовсе всю пасхальную ночь просидел в засаде напротив усадьбы покойного Саида, где за время его отсутствия наблюдалась подозрительная возня, но в чем дело, неопытные в деле сыска дружинники тысяцкого Чудина уразуметь так и не смогли.

Наученный происками лазутчиков во Владимире, мечник решил не привлекать Анчутку к обыску в киевской лавке и в усадьбе Саида. И хотя помощь Анчутки как переводчика могла бы очень пригодиться Хотену при допросах киевских Саидовых служителей и домочадцев, не было с ним верного персиянина, когда под пасхальный трезвон колоколов во главе дружинников Чудина ворвался он в осиротевшую усадьбу персидского купца, а Радко со своим десятком, тот же звон заслышав, – в лавку на Торговище. Прилепа, та, правда, понимала, о чем персияне меж собою говорят, а вот читать написанное не умела. Когда начались допросы, она и виду не подавала, что разумеет по-персидски.

В ходе допросов выяснилось, что шум в усадьбе объяснялся просто и безобидно: родственники повешенного Саида делили между собою оставленное им наследство, а домочадцы пытались получить с них зажитое на службе у покойника. К сожалению, приказчика-лазутчика среди захваченных не оказалось, зато поехать во Владимир на Клязьме поторговать вместе с человеком великого князя согласился племянник Саидов, Иса, усмотревший тут собственную выгоду.

Наконец, Хотен подмигнул децкому, потом Прилепе, скромно простоявшей весь допрос у стеночки, вышел из горницы и, оставив Хмыря в сенях сторожить пленников, толкнул двери первой же попавшейся комнаты. И в ней, как и в главной горнице дома, не было мебели, кроме ковров и низких сундуков.

Радко, кряхтя, опустился на сундук, Хотен уселся на пол, спиной к стене прислонившись и длинные ноги вытянув, девчонка осталась было стоять, но хозяин прикрикнул на нее, чтобы тоже села. И выдохнул:

– Ух! Голова от сих персов кругом идет. Давайте разбираться.

– Одного не пойму, – прогудел Радко, – как это они ноги себе не выламывают, на пятках сидя? А народ вроде порядочный.

Хотен перевел глаза на девчонку. И она вытаращила на него огромные свои глазищи, слишком большие для ее малого, в кулачок, неприметного в остальном личика.

– О чем персы говорили меж собою, Прилеп? Приказчика того сбежавшего вспоминали они?

– Я не все уразумел, господине боярин. Но приказчик Гилян вернулся, как я понял, во Владимир, тот, на Волыни. А племянник Саидов, Иса, сказал своему отцу, что охотно поедет на Суздальщину с товаром и охотно возьмет с собою человека Хотена. Ведь сей человек непременно Куздари, собака, изменивший покойному дяде. Пусть едет! Он или в дороге прирежет Куздари, или просто отдаст людям другого великого князя.

– Другой великий князь – сие Юрий, который Долгорукий, – глубокомысленно объяснил Радко. – А кто такой сей Куздари, Хотен?

– Да Анчутка мой, – досадливо покривился Хотен. – Вот ведь незадача! А ты ничего не перепутала? То бишь, не перепутал?

Прилепа покачала головой и закусила губу.

– В осиное гнездо Анчутку посылаешь, – и Радко поднял на Хотена глаза, покрытые красными прожилками, усмехнулся. – И что же ты придумал, золотая ты наша голова?

Хотен досадливо отмахнулся.

– Может, некогда и неплохо варил сей котел у меня на плечах, да в нашей вечной беготне… Ладно, кое-что придумал. Всех схваченных сегодня людей Саида сажаем с разрешения великого князя в поруб. Объясняем: если мой человек не вернется с Суздальщины, они будут повешены как лазутчики князя Юрия. Анчутка отбирает нужный для поездки товар и выезжает на Суздальщину один…

– Один тут даже твой Анчутка не справится, – скривился Радко.

– Наймет пару человек по пути, где-нибудь в Моравийске, – и Хотен поднял глаза на Прилепу. – А ты не хочешь ли поехать? Ты ведь, кстати, свободна теперь. Вряд ли родичи Саида станут теперь тебя искать. А найдут, не дай бог, так я тебя выкуплю – и дело с концом. Анчутка мужик спокойный, он к тебе приставать не будет. А?

И про себя добавил, что это еще надо найти охотника, который к такой, ни кожи, ни рожи, вздумал бы приставать, а в мужском платье тем более. Между тем Радко вдруг прицепился к девчонке:

– А надо сперва разобраться, ты кто – Прилеп или Прилепа? Была девка, стала отроком – и с чего бы это? Не проклял ли тебя Саид-висельник, что ты пол свой переменила, а? Давай спускай портки, поднимай сорочку, чтобы мы с боярином наконец разобрались!

Девчонка сперва покраснела, потом побелела. И вдруг выпалила:

– Хозяин! Я не для того в слуги к тебе нанималась, чтобы с твоим персиянином за сотни верст уезжать, когда ты вот-вот на большую войну поедешь! И не надейся!

Топнула ногой и вылетела в сени.

Радко ухмыльнулся и хлопнул приятеля по плечу:

– И портки стаскивать не надо. Ясно, что девка. И почему они к тебе так липнут, а, Хотен?

Глава 18

Наконец-то за золотом!

Отправляясь в путь, Хотен остро чувствовал опасность всего предстоящего ему предприятия. Конечно же, он предпочел бы и на сей раз ехать под защитой посольского значка и обычаев, охраняющих неприкосновенность посла, и хотел бы иметь в маленькой своей дружине такого меткого лучника, как Анчутка, по его воле снова превратившегося в Абу Шахида Куздари. Обманный приказчик повешенного купца Саида, если до сих пор ничего не стряслось с ним в пути, проезжал сейчас темными Брынскими лесами, каждую минуту ожидая на дороге завала, а из-за сплошной стены векового леса – мужичков с кистенями, ребяток пострашнее былинного Соловья-разбойника.

Однако если Анчутка мог рассчитывать только на собственную бдительность да на верный лук, то Хотен ехал c Радко и его десятком, состоявшим, как водится, из копейщиков, лучников и самострельщика, к тому же и сам Радко в бою стоил пятерых. Прилепа, получившая полный боевой доспех, сулицу и саблю, правила повозкой с припасами, Хмырь – повозкой с лопатами и кирками. Их кони, в том числе заводные, трусили за повозками, так что в случае большой беды, если бы дружина напоролась на большое войско противника, можно было бы, бросив повозки, и ускакать. Однако на пути назад придется поместить повозки внутри цепочки дружинников и защищать повозку с золотом (если удастся его добыть, конечно) до последнего бойца.

Казалось бы, сделано было все для обеспечения тайны этого похода. О его конечной цели не знал никто, кроме Хотена, великого князя и отца митрополита Клима, а выехали задолго до света, через отворенные по особому приказу Изяслава Лядские ворота, притом Хотен был в шлеме с опущенным забралом, даже лопаты и кирки были закуплены через третьи руки и лично Хотеном тщательно завернуты в рогожу и обвязаны мочалом.

О безопасности же похода позаботился князь Изяслав. А если уж смотреть в самый корень, то его дядя князь Юрий Владимирович Долгорукий. Ведь Изяслав приказал Хотену выезжать только после того, как получил от своих лазутчиков верную ведомость, что Юрий собрал все свои дружины в Остерском Городке, что туда же направились его союзники – Владимир Давидович из Чернигова и Всеволод Ольгович из Новгорода-Северского, дикие половцы и – что было для Хотена особенно важно – к отцу привел свою дружину Ростислав Юрьевич из Переяславля. Последнее было важно потому, что именно в волости Ростислава Юрьевича и спрятан был клад. Еще существовала возможность наткнуться на запоздавшую к сбору орду диких половцев, однако на сей случай князь Изяслав приказал Хотену выдать себя за боярина Володимирки Галицкого, идущего посольством в Переяславль. Глядишь, и удалось бы обмануть степняков.

Дорога, и без того пустынная, не обеспокоила опасными встречами, матерый бор по краям колеи дышал мирным запахом хвои, и только на второй день пути от Киева ощутил Хотен словно бы неприязненный взгляд, уткнувшийся ему в спину. Это случилось, когда выехал он, во главе дружины, на распутье, будто древний хоробр Илья Муравленин – к тому вещему камню, где выбито было «Налево поедешь – убитым быти…» и прочее провещалось, что далее там поется. Здесь дорога из Киева разделялась на три таких же лесных, а вместо волшебного камня маячил на развилке передний дозорный, был то сегодня малорослый крепыш Мастяк.

– Или призабыл уже? – прогудел из-за спины Радко. – Левая дорога на Русотину, средняя через Альтское поле на Баруч, а правая идет на Переяславль.

– Прямо бери! – Хотен не только прокричал, но и шапкой махнул, показывая дозорному.

Постоял молодец, задерживая отряд, чтобы дозорный смог отъехать на нужное расстояние, и вдруг почувствовал беспокойство. Ведь второй дозорный, дружину сзади прикрывающий, не знает, что она остановилась, значит, должен был уже парень показаться из-за изгиба дороги. Хотен потянул за левый повод и наткнулся на тревожный взгляд Радко.

– Оставайся здесь, боярин! – гаркнул децкий и, махнув рукою самострельщику, опустил забрало шлема, развернул коня и скрылся за поворотом. Хотен помедлил немного, пожал плечами и, прихватив с собою Хмыря («Лук бери! Стрелу на лук!»), отправился вслед за Радко.

– Можно и мне, боярине? – запищала за спиной Прилепа.

– Давай за возом смотри! – Хотен приказал, не оборачиваясь.

За поворотом увидел Хотен Радко, который, спешившись, присматривался к стволам сосен и мелкой поросли рядом с заводным конем дозорного, мирно щипавшим траву на обочине. Самострельщик, верхом, прикрывал его со стороны дороги.

– Что приперся? – рявкнул Радко. – Хочешь, чтобы нас обоих подстрелили? Тогда давай!

– Забыл, видать, кто из нас емец, – Хотен ухмыльнулся, зная, что Радко этой ухмылки не увидит. – Быстро покажи, чего нашел, и возвращайся сам к дружине. Не упрямься, ради бога!

– На попоне мелкие капельки кровавые, и вот на кустах, – показал Радко. – Ранили стрелой издалека, подскакали, пока не опомнился, схватили, увезли.

– Спасибо. Езжай, Велесом-богом тебя прошу!

Топот Радкова гнедка Хотен слушал уже краем уха. Он склонился с седла, рассматривая следы. Да только – чего ж тут рассмотришь? Сперва дружина по молодой траве прошла, потом, уже после злодеев, Радков гнедок все затоптал, пока брызги крови его хозяин разглядывал. Хотен объехал самострельщика и все-таки проверил, не отпечатались ли там дальше на колеях неподкованные копыта: ведь в этом случае можно было бы предположить, что на дозорного напали половцы. Не нашлось таких следов.

– Да уж… – протянул мечник, поймал взгляд Хмыря и кивнул на осиротевшего заводного коня. – Забирай, да и поехали.

– А Иванко теперь как же? – ощерившись, спросил самострельщик.

– Ему теперь вряд ли поможешь, – скучно пояснил Хотен. – Иванко твой взят языком. Понял?

– Да уж чего хорошего, – прошипел дружинник, Чванец именем, как припомнилось Хотену. Любопытно, добрый ли воин, в версту ли покойному Луке? От самострельщика в разе внезапной стычки многое зависит…

Радко, уже в полном доспехе, нетерпеливо вертелся возле повозок.

– Ну, чего вынюхал?

– Одно могу сказать – не половцы! А будь большая дружина, напали бы на нас сразу. Шайка разбойничья, а в ней народу не больше, чем у нас.

– Хорошо, мы поскачем, попробуем отбить Иванка. Оставляю тебе Мастяка, вот его, Чванца – для охраны возов тебе хватит, еще Хмырь…

– Ладно, скачи! Хотя…

– А что ж мне еще делать? Не бросать же своего… А ты у нас умник, а раз ты умник, то ложись вот на телегу и думай, кто бы это мог на нас напасть.

– С богом, друг! – и постоял Хотен, прислушиваясь, как стихает за поворотом глухой стук копыт, потом повернулся к Хмырю. – Что стал столбом? Доспех мне, и сам облачайся!

Затем, буквально следуя совету Радко, улегся Хотен на лопаты, прикрытые рогожей. Железо к железу, надо же… А больше ничего умного и не пришло ему в голову, когда валялся на твердом, глаза уставив в полосу голубого неба над дорогой-просекой. Хлопотная выдалась ему в последние месяцы служба: вечно летишь, как на пожар, нет времени остановиться, подумать, принять обоснованное решение. Великий князь за тебя решает, и таким рубакам, как Радко, оно, быть может, и по нраву, что не нужно трудить голову… Впрочем, сейчас должно бы стать по нраву и ему, Хотену: ведь как только позволишь себе отвлечься от будних дел похода, так и вспоминается все это несусветное позорище…

– Эй, хозяин, что с тобою?

И увидел Хотен, как склонилось над ним узкое личико Прилепы, и глупую тревогу о себе прочитал в ее безобразно огромных глазах.

– Со мной – ничего.

– А стонал тогда зачем?

– Сон тяжкий приснился, Прилепа. Это хорошо, что ты уже в шлеме и в кольчуге. Однако знать тебе надобно, что дружинник засыпает, как только выдастся для того свободная минутка. Там на привале прикорнул, там подремал в седле, и за сутки набегает, что выспался человек.

– А не врешь?

– Стану я тебе врать, много чести…

– Нет, что заснул – не врешь?

Хотен отмахнулся от девчонки и снова закрыл глаза. Есть ему о чем подумать и кроме рогов, коими наградила его расторопная женушка. Вот об этом нападении на дозорного хотя бы, как Радко распорядился. А не на что обижаться, в походе децкий – главный…

Дружинники вернулись через час, не меньше. Радко был мрачен, как туча, остальные злы.

– Теперь твоя работа, емец! – пробурчал. – Эй, мужи, да расступитесь же вы, едри его в корень!

Дружинники, ответно матерясь, разъехались в стороны, и Хотен подошел к телу Иванка, перекинутому через седло. Попросил, чтобы помогли снять, положить на траву. Прилепа за спиною взвизгнула. Хотен быстро осмотрел покойника и еще больше нахмурился. Подозвал Радко, попросил его спешиться («Хоть ноги разомнешь»). Они отошли в сторону, сели на обочине.

– Где ты его нашел? – спросил Хотен.

– Прибили к сосне, там же, где и пытали.

– Прямо на дороге?

– Там полянка чуть в стороне. Отсюда далеченько.

– Чем был прибит?

– Его же сулицей. На древке имя вырезано. Что скажешь, друже?

– Да ты, Радко, небось, и сам все рассмотрел, – вздохнул мечник. – У них не было времени разводить костер, поэтому двое держали парня, третий по-простецки резал ножом, а главный змей, тот вопросы задавал. Иванко еще горячий, кровь не свернулась. Выходит, вы их чуть было не накрыли, Радко.

– Кто сии звери были, по-твоему?

– Я уже говорил, что не степняки? Да, копыта подкованы… И голову готов заложить, сие не дружинники Долгорукого князя или там черниговские. Ведь война закончится, будем вместе мировую пить. Брататься на княжеских свадьбах, на крестинах, или когда у кого из князей сына сажают на коня… Не может быть у них такой жесточи.

– Согласен, мечник. И не вспомню я в дружинах у князей-противников мужей, на такое с нами способных. Остается одно…

– Только одно, друже Радко, если то не черти из болота вылезли. Разбойники это. И еще скажу: дружинники взяли бы коней, оружие, доспех, ну, сняли бы шубу… еще шапку, если дорогая и не драная, однако не стали бы раздевать труп до рубахи…

– Живого скорее всего раздели, – вздохнул Радко. – Чтобы добычу не пачкать кровью. Поймать бы уродов…

– Я вот только одного не пойму: почему они заводного коня не забрали?

– Сие как раз и понятно… Конек тот у Иванка норовистый, он сразу ускакал, чужим не дался. А когда они хозяина увезли, вернулся на место, откуда убежал. Что еще скажешь?

– Последнее скажу бесспорное слово, а дальше только догадки. А бесспорно для меня, что бедный Иванко и не мог им никакой тайны открыть, потому что и не знал ничего. Разве только догадывался, что едем клад выкапывать…

– Об этом все мои ребята догадались, – скривил Радко рот, спрятанный за седыми волосами. – Иначе зачем лопаты, зачем столько туману напускать было?

– Только вот куда именно мы едем, об этом знаю один я, – весомо заявил Хотен. – Даже великий князь не захотел узнать точное место. И еще только один человек на целом свете знает место клада. Это господин отец митрополит, однако он не осведомлен был, что мы за кладом выехали. Я, во всяком случае, ему не говорил. И не тот он человек, чтобы языком трепать, а его запись была сожжена мною лично. Разбойникам надо было меня ловить, не Иванка.

– Ну, тебя-то мы защитим, друже. Теперь поедем с большим бережением. Все в доспехе, а в дозорах по два мужа.

– А я в пути поговорю с людьми, авось, кто-нибудь припомнит мужичка, что возле дружины крутился, когда в дорогу собирались, или не в меру любопытного знакомца. И еще непонятно мне, как это Иванко к себе разбойников подпустил и нам не дал знать о них. Ты говорил, что его ударили стрелой издалека. Нет, ты ошибся, Радко, раны от стрелы на бедняге нет. Его оглушили сперва кистенем или булавой. Что за имя у него такое странное, откуда он родом?

– Волынец, из Владимира. Самострельщик наш, Чванец, его земляк и приятель, – и тут Радко мигнул значительно и проскрежетал шепотом, слышным, небось за версту: – Я понимаю, ты тайну блюдешь – и правильно… Скажи только, далеко ли нам еще?

Хотен наклонился к уху приятеля, прошептал:

– Не больше дня пути. Частью по бездорожью, правда, вдоль реки. Если придется просеки рубить для телег, то – еще сутки, ну, с прибавкою там.

Радко кивнул, соображая. Хотен спросил уже погромче:

– Ты эти места знаешь? Нас сейчас можно обогнать по боковым дорогам?

– Спросил бы лучше, каких мест я на Руси не знаю, – снова скривил рот Радко. – Тут нет никаких боковых дорог, только звериные тропинки, на коне ими не проехать.

– Я отчего спрашивал? Оттого, что нас преследуют разбойники. В открытом бою им с нами не справиться, и они могут рассчитывать только на одно свое привычное средство – на засаду. Забежать вперед злодеи не могут, ударить нам в спину мы им не позволим… Вот как бы ты поступил, Радко, будь ты на месте атамана разбойников?

Радко призадумался:

– Пожалуй, я проследил бы дружину до места, где лежит клад, позволил бы выкопать, а как уже назад повезут, устроил бы засаду – да готовые сокровища и отобрал бы, прямо с телегами.

– Значит, мы не должны им позволить нас проследить, а в Киев вернемся другой дорогой.

– Я знаю, как запутать наши следы, – заявил Радко. – Мы ведь на распутье. Прогоним телеги взад-вперед по всем трем дорогам, потом оставим их на той, которой поедем, а по всем трем от раздорожья погоняем своих коней, затаптывая колею. А потом поедем с телегами напереди, чтобы и в пути колею затаптывать.

– Хороший следопыт все едино определит, куда мы поехали, – усомнился Хотен. – Затаптывай не затаптывай…

Радко ухмыльнулся.

– Умник-то ты умник, а не догадался… Через час стемнеет уже. А в темноте и следопыт запутается. Мы же поедем через ночь – и к утру уж точно оторвемся. А сейчас станем пока табором, сварим кашу, да и Иванка похороним. Могилу выроем, вытешем крест.

Замялся Хотен, хотел было шапку на лоб сдвинуть и в голове почесать, да наткнулся на гладкое холодное железо. Проговорил, запинаясь:

– Ты все здорово, замечательно придумал, так и сделай. Распорядись прямо сейчас. Когда будем уверены, что оторвались, устроим дневку и отоспимся. Только вот тело Иванка мы возьмем с собою. Повезем на телеге Хмыря. Оно нам еще может пригодиться.

– И для чего же это нам пригодится труп? – горестно изумился Радко.

Тут вздохнул Хотен и снова склонился к волосатому уху приятеля.

– Клад-то заговоренный, – прошептал. – Не хотелось мне пугать тебя раньше времени, но его охраняют мертвецы. Четверо половцев с копьями, по одному с каждой стороны света. Скелеты, наверное, ибо немного на них за четверть-то века осталось мяса. Боюсь, головой твоего дружинника придется от сих сторожей откупаться.

Радко затейливо выматерился и дрожащей рукой перекрестился.

– Говорил ли я тебе, Хотен, что ты, по моему разумению, чересчур затейливо мыслишь? Давай, исхитряйся в волшебстве, но только не за счет бойцов моего десятка. Сначала мы похороним Иванка по-человечески, а потом уж продолжим путь.

И Хотену ничего не оставалось, как согласиться.

Глава 19

Выкапывая клад

Пока пробирались они по бездорожью к заветной поляне в междуречье Трубежа и Надры, пока буквально на руках протаскивали телеги через мелколесье водоразделов, всякие ужасы представлялись ставшему вдруг неимоверно мнительным Хотену: и одна из речек изменила русло, и поляна заболотилась, и клад уже выкопан, а и не выкопан еще, так в руки на дастся, в землю уйдет, да еще и разум у всей дружины отнимет… Однако к тому, что действительно их ожидало, и он оказался не готов.

Вот уже и от неумолимо сужающегося зеленого клина между речками Трубежом справа и Надрой слева осталось совсем ничего, а вот уже видно, и где речки сливаются. Не видно только ни леса, ни поляны на нем, и никакой двойной березы в прилегающем пространстве вовсе не наблюдается.

Присвистнул Хотен и натянул поводья. Радко тотчас же, ломая кусты ежевики, выехал голова в голову с ним.

– Нешто уже приехали? – громовым шепотом вопросил децкий. И завопил, подняв десницу. – Стой, ядрена вошь!

– Даже не знаю, чего тебе ответить, даже не знаю… – пробормотал Хотен, кусая губы. – Слушай, ты ведь, ежели вдаль, лучше меня видишь… Что это там на хрен за черные пятна? На поляне и вокруг нее?

– Горело там, а слева из-за бугра и дымок тянется…

Теперь Хотен и сам увидел дымок, и что поднимается он над холмом, на том берегу Надры который. Только этого не хватало!

– Послушай, Хотен, мы с тобою люди городские… Давай кликнем, кто из дружины раньше пашенный был, и пусть пояснит.

– Так он тебе и признается, что от сохи… Я уж и сам понял, чего тут делалось. Крестьяне выжгли мелколесье на клину, посеяли и собрали рожь или иное зерно. А сколько раз уже посеяли, не важно для нас, а важно, что сохою землю не драли – сие и отсюда видно. Дымок же в сие время года может означать только одно: там деревенька тех мужиков, что здесь лес выпаливали.

– Не повезло… – и Радко понизил голос. – Ведь здесь?

– По записи, здесь, – кивнул Хотен. – Мы вот что сделаем. Ты сейчас же пошли дозорного на тот холм, за коим дымок. Мужики с поля и на поле ездили, пусть поищет проселок, а он выведет к броду через Надру. И пусть на холм конем не выезжает…

– Не учи ученого! – блеснул зубами Радко. – Скажи лучше, где клад?

– Я сам поищу сперва. А ты не пускай никого на поле, и сам не езди, пока не позову. И без обид.

Коленями легонько подав Рыжка вперед, выехал Хотен на поле. Почти сразу же с облегчением установил, что пней селяне не выкорчевывали. Слава богу! Ясно, что старую березу с двумя стволами найти легче, чем пни, от нее оставшиеся, однако ведь и пни такие – это тебе далеко не иголка в стогу сена. Двойная береза же явно росла особняком, и уже через полчаса Хотен обнаружил место, где она стояла. Во всяком случае, показалось ему, что нашел.

Спешившись, воткнул он в старый пень стоймя сулицу и помахал шлемом Радко, чтобы подъезжал.

– Вернулся разведчик?

– Да. Там деревенька в шесть дворов. А ты нашел ли, чего искал?

– Вроде. Надо проверить, а попросить некого, кроме тебя. Будь другом, прокатайся по полю туда-сюда, поищи пни от большой двойной березы.

– Думаешь, я отличу по пням, где была береза, а где дуб? – усмехнулся Радко. – Да ладно уж, поищу…

Пока Радко рыскал по полю, невольно напоминая Хотену мышкующего волка, сам емец тупо отдыхал, поглядывая иногда на то место, где, по его прикидке, должен был лежать клад. Сам удивлялся тогда своему безразличию Хотен, и пришел к выводу, что слишком устал от бесконечных метаний по зимним и весенним лесным дорогам. Да и клад был чужой, и все еще саднило на сердце, когда вспоминался Баженко, как сосал малец свой кулачок, с каким мудрым, как у древнего старца, выражением…

Подъезжает Радко, на ходу разводит руками. Не нашел, значит, пней от второй двойной березы. Тем лучше. Теперь определить, где полудень, и достать из Прилепиной телеги добрую киевскую сажень, сделанную Хотеном по княжеской образцовой, хранящейся в Киевской Софии: были все основания надеяться, что именно такой пользовался и Владимир Мономах четверть века тому назад.

Прилепа, высунув от усердия язык, стоит уже у пней с саженью. Хотен отодвигает ее в сторону и зовет к себе Радко.

– Слушай, друг, как бы нам определить направление точно на полудень?

После тяжкого размышления Радко машет рукой в ту сторону, где сливаются Трубеж и Надра:

– Туда на полудень.

Хотена такая приблизительность не устраивает: он уже прикинул, что даже небольшая ошибка в направлении уведет от клада на сотню вершков.

– А если точнее?

– Можно и точнее: день ведь солнечный! – затараторила Прилепа. – Подождать, пока солнышко выше всего поднимется – в той стороне и полудень.

– Ты придумала, ты и делай, – усмехнулся Хотен. – Да только не так. Расчисти здесь вот землю и давай отмечай, где кончается тень от сулицы. Там, где тень будет самой короткой, забей колышек. А дальше уже не твоя печаль.

Пока Прилепа возится с колышками, Хотен грубо, держа направление на точку слияния Трубежа и Надры, отмерил двадцать сажен, воткнул на этом месте вторую сулицу, накинул еще пять сажен и распорядился разбивать табор так, чтобы он прикрыл место раскопок со стороны холма, за которым спряталась деревенька.

– Пожалуй, не стоит нам и огня разводить, пока не выкопаем, – проворчал Радко, когда табор был разбит и выставлены дозорные со всех сторон. – Достаточно будет сухарей пожевать с солониной.

Хотен молча кивнул. Солнце стояло высоко, и неминуемо надвигалось мгновение, когда придется, хочешь не хочешь, браться за лопату. Тут и Прилепа взвизгнула:

– Вот! Тень опять удлинилась! Вот здесь был полудень!

Прищурился Хотен, вглядываясь в колышек, на который указывал тонкий грязный палец настырной девчонки. Вытащил острие сулицы из пня, воткнул ее вместо колышка. Чертыхнувшись, улегся в грязь, чтобы взглянуть в створ между двух пней в более точном направлении. Погнал Прилепу, чтобы перенесла вторую сулицу на десяток вершков вправо. Вот теперь, кажется, все. Теперь уж никуда не деться…

– Слыхал я, что клад открыться может только в полночь, – пробормотал Радко, стоявший рядом.

У Хотена будто мороз по коже прошел. Он укоризненно взглянул на приятеля и признался ему негромко:

– Тут в полдень у меня поджилки трясутся, до того боюсь копать, а ты – в полночь. И как ты тогда обойдешься без костра и где возьмешь факелы? Вообще черт знает как мы собирались: и половецкого шамана не взяли…

– Где я тебе в Киеве шамана найду?

– …а на худой конец и русский волхв бы пригодился. А то бы попа прихватили. Попел бы, покадил бы – все защита какая-никакая от мертвецов…

– Вот только попа длинногривого тут не хватало! – возмутился Радко. – «Попел бы, покадил…» А Мать сыра земля сокровище и заглотнула бы!

Хотен перекрестился. Он свистнул, подзывая Рыжка, и поехал к Прилепе, беззаботно скалящейся ему с того места, под которым, согласно мудрой записи, прочтенной отцом митрополитом, закопаны четыре мертвеца и неимоверное количество золота. Вот зубы, они у девчонки ничего, крепкие, белые…

– Что ж ты на коня взгромоздился, боярин? – спросил сзади Радко и расхохотался. – Лень стало двадцать сажен протопать – или все-таки, чтобы сподручнее было от мертвецов утикать?

– Хрен чего от тебя скроешь, мудрец, – проворчал в ответ емец, про себя же подумал, что старый рубака тоже боится, а над ним посмеивается, чтобы скрыть свой страх.

И вот уж наступил решительный момент. Дозорные заменены, Прилепа отогнана за телеги, все свободные дружинники вооружены лопатами и кирками и сгрудились вокруг воткнутой в землю сулицы. И теперь уже один Радко остался на коне, а Хотен спешился, забросив поводья на луку седла. Молча раздвинул плечами дружинников и вытащил из земли сулицу. Потом снял с головы шлем, стащил подшлемник, стал на колени и склонил голову над тем местом, где торчала сулица. Откашлялся.

– Мать сыра земля! Велика ты и могуча, всему на тебе даешь жизнь и к себе же отживших забираешь! Не мы оскорбляли тебя, закапывая в тебя неоплаканных мертвецов половецкого племени, не мы нанесли тебе рану, чтобы спрятать в ней взятое на бою золото. Мы люди подневольные, простые дружинники, мы только хотим взять золото для его настоящего хозяина, а твою рану залечить и мертвецов похоронить по закону их племени. Пусти же нас к себе, Мать сыра земля, отдай золото мирно, отдай мертвецов, нас не пугая! Пусть будут мои слова крепче камня.

Радко крякнул одобрительно. Хотен поднялся с колен, однако остался простоволосым. Помолчав, заговорил уже тише:

– Теперь к вам я обращаюсь, степные воины! Не знаю я, какого вы племени и имен ваших славных не знаю. Простите, что тревожу ваш сон. Не мы вас убили, не мы лишили вас настоящего погребения, не мы оставили вас на страже сокровища. Мы пришли, чтобы освободить вас от сей подневольной службы, а тела схоронить по закону вашему и тем вернуть покой вашим душам. Не мешайте и вы нам взять клад, не страшите, не пытайтесь забрать нас с собой в свое подземное царство! Да будут мои слова крепче камня.

Откашлялся снова Хотен. На сей раз довольно долго молчал он, не решаясь начать.

– Послушай и ты меня, золото, спрятавшееся здесь, у наших ног! Я понимаю, что тебе лучше в земле лежать, ибо из земли ты взято было и в землю схоронили тебя четверть века тому назад. Я понимаю, что лучше тебе лежать рядом с мертвыми телами, потому что из золота состоит подземный мир мертвых и скучно тебе служить живым. Однако мы хотим вынести тебя на свет божий, чтобы засверкало, засветилось ты на солнце, чтобы любовались тобой жены и гордились тобою мужи! Ибо скучно лежать тебе здесь, а там, под солнцем, в славном городе Киеве ждет тебя почет и восхищение! И не воры мы, не разбойники – мы дружинники князя, которому оставил тебя в наследство Владимир Мономах, обративший тебя в заговоренный клад! Мы отвезем тебя к законному владельцу, не бойся попасть в злые руки. И потому молим тебя: не уходи в недра земли, не обращайся синим огнем, золотистой злою девою или мужем-призраком, птицею-павлином или птицею Сирином, дайся нам в руки кротко и смирно. И да будут мои слова крепче камня, тверже харалуга! Истинно!

И тут обернулся Хотен к спутникам и жестом попросил поддержать его. И грянули тогда луженые глотки мужей еще дважды:

– Истинно! Истинно!

Довольный Радко хлопнул Хотена по плечу, хотел, видно, похвалить, однако тот, смахнув пот со лба и надев шлем, приложил палец к губам. Жестом же показал дружинникам, чтобы копали.

Сел мечник на Рыжка, огляделся: не дремлют ли дозорные. И вовсе не для того он сел верхом, чтобы легче удирать было: с коня за всем наблюдать сподручнее, вот зачем. Дружинники, переглядываясь настороженно, копали быстро, лопаты втыкали глубоко. Кирки не понадобились: земля оказалась достаточно мягкой. Быть может, потому и мягкой, что уже была перелопачена недавно? Не дай того бог! Хотен свесился с Рыжка, присматриваясь к вычищенному лезвиями лопат краю раскопа. Черт его поймет, однако если здесь уже и копали, то давно.

Но вот приустали копатели, дышат все тяжелее, ушли в землю по пояс, теперь еще на глубину, что лопатой за раз захватывается… Все! Хотен соскользнул с Рыжка, спустился в яму, отправил мужей передохнуть, махнул рукой, приглашая в яму старого децкого. Тот с опаской спрыгнул, незваной прибежала Прилепа и присела у края ямы на корточках. Радко недовольно зыркнул на нее, но не прогнал.

Хотен огляделся по сторонам, освободил меч от ножен и загнал его острие вглубь. Приналег на рукоять. Лезвие встретило обычное сопротивление почвы – и только.

– Ну что ж, давай думай, мечник, – прогудел Радко. – Коль лопаты не сработали, пускай в ход голову.

– Чего ж тут думать? – отмахнулся от него Хотен. И, помолчав, заговорил, вслух размышляя: – Сажень правильная, отмерено было точно, погрешили мы в расстоянии не больше, чем на пару вершков. И направление взято точное, елико возможно…

– У нас-то все точно! Конечно! Мы ж днем действовали, не торопились! – вдруг затараторила Прилепа.

Хотен неприязненно отметил это «у нас», однако тотчас же забыл о промелькнувшем своем неудовольствии, потому что уже почти ухватил ее мысль. И Радко крякнул, глаза его под кустистыми бровями загорелись.

– Мы, стало быть, определились точно, – протянул Хотен и вдруг подмигнул Прилепе.

– Вот! Вот! У нас все путем! – заверещала девчонка, подпрыгивая, и Хотен испугался, не свалится ли в яму. – Это те, кто закапывали, торопились, не смогли точно установить, где полудень, это они ошиблись!

– Погрешили, стало быть, они – и по направлению, – подытожил Хотен. – Не придется, стало быть, весь бывший луг перекапывать. Будем расширять яму влево и вправо.

– Молодцом, Прилеп! – встрял и Радко. – Ковш пива с меня!

Хотен подозвал дружинников, показал, где копать теперь. Яма стала походить на окоп, только непривычно широкий. Работа, следовательно, не была для мужей Радко вовсе непривычной, что ж такой густой дух пота стоит над ямой? Боятся они, все-таки боятся…

– Это кой озорник всякой дрянью бросается? – вскрикнул вдруг Хмырь. И стряхнул с плеча нечто похожее на огромного дохлого паука, а при ближайшем рассмотрении оказавшееся куском кожи с человеческой головы, покрытым рыжими свалявшимися волосами.

– Все из ямы! – закричал Хотен, во мгновение ока оказавшийся возле Хмыря.

Яма вмиг опустела. Мечник склонился над жуткой находкой. Слава богу, ошибся. Это всего лишь передняя часть половецкого малахая, облезлый шмат лисьего меха, отрубленный острым лезвием лопаты. Метнулся вдоль раскопа. Вот оно, это место…

Огляделся. В раскопе остался один Хмырь. Тогда ему, храбрецу-удальцу, и копать. Хотен показал, где. А когда вырисовались в неровной земляной стене очертания человеческой головы, отогнал парня и, перекрестившись, снял с пояса стилет, для того предназначенный, чтобы добивать упавших с коня противников через сочленения доспеха. Для предстоящей ему тонкой работы лучше подошел бы черенок ложки, да только не станешь же потом этой самой ложкой есть! А рукоять стилета, коли действовать в перчатках, тоже годится…

Присел мечник на корточки, осторожно счистил слой сырой земли – и увидел, как уставился на него глазами-впадинами оскаленный человеческий череп с остатками коричневой кожи на висках и щеках. Он снова перекрестился и встал на ровные ноги, чтобы определить направление на собственно клад. Потом подозвал Радко.

– Господи помилуй! – перекрестился тот.

– Видишь, куда смотрит сторож? Следственно, клад у мертвяка за спиною. Согласен, боярин?

– Пожалуй, – кивнул тот. И нос отвернул. – Воняет, однако.

– Зато золото не воняет, – неизвестно для чего заявил Хотен.

Поставил он копателей на выбранное место, и, наблюдая, как углубляются они постепенно в болотистую почву, подумал он, что не успел помолиться богам, чтобы сундук сохранился, не сгнил. Целый сундук он, пожалуй, и открывать не станет, отвезет, как есть, а вот если золото и драгие камни рассыплются в яме – попробуй от хватов-дружинников убереги, а того пуще, сам не соблазнись…

Ну, слава богу! Не ошибся. Лопата Чванца стукнулась о твердое. Хотен спрыгнул в яму, снова выгнал из нее дружинников. Взял у Хмыря лопату и осторожно освободил твердую выгнутую поверхность от земли. Это и в самом деле оказался сундук, как и вспоминалось князю Изяславу. Лишь бы и боковые его стенки не прогнили! Очертил лопатой, показал дружинникам, где копать, а сам отозвал в сторону Радко.

– Послушай, друг, не знаю, одобришь ли ты… – сказал, голос понизив. – Решил я, если сундук крепок окажется, везти его, не открывая.

– А вдруг в нем вовсе не сокровища окажутся?

– Что ж еще? Ладно, еще и по весу прикинем… Прихватил я крепких веревок, на них и поднимем сундук, да ими же обкрутим для верности и к телеге привяжем. А сверху рогожами.

– Не доверяешь, значит, моим хоробрам?

– Я и себе не доверяю, друг ты мой старинный! Золоту сколь ни молись, а соблазнит ведь любого. Сделаем так: телегу повезем в середине. Кирки и лопаты оставим на месте. На телеге ежедневно меняем людей: мой человек, Хмырь или Прилепа, с вожжами, а твой муж, каждый день иной, сзади на телеге и садиться на облучок не имеет права. Мы с тобою едем, по возможности, с двух сторон телеги, присматриваем. Боги позволят, довезем.

– Согласен, так надежнее будет, – прогудел Радко и хлопнул Хотена по плечу. – Хорошо еще, что и себе не доверяешь. Мне хоть меньше обиды.

Вот и показалось оно из земли, вожделенное сокровище – огромный сундук черного дуба с позеленевшей от сырости медной оковкой. Как только утвердился он на краю ямы, бросился к нему мечник – замок осматривать. Замков даже два оказалось; железные, ржавые, были они заперты. Хотен вздохнул с облегчением. Потом совокупными усилиями подняли сундук на заскрипевшую повозку, укрыли рогожами, примотали веревками.

– Никак нельзя бросать второй воз, мечник! – заявил тут, нахмурившись, Радко. – А вдруг сей такой тяжести не выдержит? На руках, что ли, сундучище тащить? Вот лопаты можно здесь оставить. Ну что – посидим на дорожку, снимем дозорных – и в путь?

Хотен аж за голову схватился. Услышат дружинники – как заставишь их выкапывать мертвых половцев? Мгновенно приняв решение, он свистнул, призывая Рыжка, а в седле оказавшись, потребовал от присутствующих внимания и произнес еще одну за этот суматошный день речь. Он и грозил, что великий князь за непослушание срежет каждому долю в добыче, и напоминал, что обещал мертвецам достойное погребение, и пугал, что мертвецы догонят их и накажут еще в дороге.

– Да ведь и без того… все пока путем, боярин! – выкрикнул, за спины недовольных дружинников хоронясь, Чванец.

– Быстро ты, владимирец, забыл, как замучили твоего земляка – а кто, нам и не ведомо! Ясно только, что сии вороги будут нас перехватывать под Киевом – а тогда везение нам оченно понадобится! Откуда же и взяться везению, подумай, как не от чистой совести да исполненных обетов? А я за вас обещал половецким мертвякам человеческие похороны. К тому ж не смотри, что они пока сидят в земле тихо. Подожди первой нашей ночевки – и кто знает, не найдут ли тебя задушенным, со смрадным скелетом, сидящим у тебя на голове?

В конце концов дружинники, ворча и матерясь, разыграли в кости, кому откапывать мертвецов, а кому добывать дерево для похоронного костра. Хотен, показывая пример, а посему стараясь не слишком кривиться от жуткого смрада, принялся добывать из земли первого найденного мертвеца. Тот действительно сидел, держа в правой руке копье со ржавым наконечником, еле державшимся на полусгнившем ратовище. Желая отдышаться, отошел Хотен на несколько шагов и огляделся.

Куча срубленных на мелколесье стволов и ветвей заметно выросла. Вот подъехал Радко и бросил на вершину кучи и свою веточку. Тоже пример показывает… По придумке Хотена, складывали костер на месте, где росла двойная береза: не на то надеялся хитроумный мечник, что старые коряги тоже займутся, а что не будет мешать сырая почва. Теперь, когда все мертвецы были, почитай, выкопаны, заботило мечника уже больше, разгорится ли костер. Он решил, что для растопки придется пожертвовать соломой из кузовов повозок, вздохнул, вернулся к раскопу и принялся откапывать ноги половца. Во рту с утра не было и корочки, однако есть совсем не хотелось.

– Носилки! – заорал вдруг за спиною Радко. – Подавайте носилки сюда!

– Какие еще носилки? – изумился Хотен.

– Да везли ведь носилки с собою, думали на них клад перетаскивать – да сундук слишком тяжел оказался… Вот какие! Или ты хочешь мертвецов за руки за ноги перетаскивать? Еще оторвутся руки-ноги!

Подумал Хотен, что Радко и в этом сомнительном и неверном деле потянуло распоряжаться, однако бог знает, хорошо ли это… Сапоги на ногах половца сохранились, хотя внутри наверняка прогнили. И кто бы снимал с убитого тогда сапоги? Старый князь или его смертельно уставший, обозленный и напуганный слуга? Освобожденный от земли, мертвый половец свесился на левый бок, из правой руки копье не выпуская. Теперь все, кажется…

Он воткнул лопату в землю и, тяжело ступая, зашагал к куче хвороста. Должно бы уж и хватить. Осмотрелся, закричал:

– Прилеп! Поди сюда!

Девчонка тут же вынырнула из-за кучи.

– Давай принеси из пустой телеги пару охапок соломы. Одна нога здесь, другая там! А потом можешь снова прятаться.

– Хотен, а Хотен! Соломки-то я принесу, а ты бы поговорил со мной. Кажется, я знаю, кто шел за нами от Киева…

– Добре, только потом! Не видишь, разве, что дело к вечеру?

Закат уже пылал, когда мертвецы были пристойно уложены на опрятно сложенную краду, где коряги чередовались с тонкими стволами молодых сосен, держаками лопат и кирок, а лежало все на тонком хворосте-сушняке и соломе.

Дружинники, пешие, с обнаженными головами, сгрудились в трех саженях от кострища. Хотен, вспомнив, как поступал покойный Асалук, хороня своих товарищей, вышел вперед, произнес пристойные, по его разумению, слова и принял от Радко уже зажженный факел.

Крада занялась не сразу: солома, тоже влажная, сначала подымила, потом вспыхнула. Еще несколько минут, и костер уже ровно гудел, а черные мертвецы среди пламени пошевеливались, словно ожили. Впрочем, они постепенно таяли по мере того, как уменьшалось кострище, и можно было надеяться, что вместе с дымом и искрами не только тела, но и души степняков, убитых четверть века тому назад, покойно поднимаются в темнеющее небо.

Хотен стоял неподвижно, склонив голову. Мышцы его ныли от непривычного труда, а душу наполняло сознание исполненного долга – будто долг его состоял в том, чтобы похоронить неизвестных ему половцев, а не в доставке в Киев княжьего клада. И стоило ему осознать такое свое состояние души, стоило определить его как высокое и достойное человека – и тут же возникла суетная мысль, что большой костер невозможно не увидеть со стороны деревни, а стало быть, жди теперь гостей.

Глава 20

Клад защищая

И как напророчил. Костер уже догорал, и темнота все плотней смыкалась вокруг, когда со стороны Трубежа раздалось:

– Эй, Радко! Эй, боярин, отзовись!

Старый децкий хмыкнул, и тотчас же все дружинники (Хотен с некоторым запозданием) отпрыгнули от костра и растворились в темноте. Некоторое время с поля только и слышны были тихие скользящие звуки, с какими стрелы доставались из колчанов, разнообразные посвистывания и легкий копыт коней, подбегающих к хозяевам. Тут в костре что-то громко треснуло, и Хотен, укрытый за положенным на землю Рыжком, непроизвольно вздрогнул. Потом слева раздался звук тяжелого дыхания, явилась низкая черная тень. Это к нему подполз Хмырь, прошептал, что Радко передает по цепочке: «Как только Голка завопит, каждому пустить на голос по две стрелы». Хмырь пополз дальше, а мечник загляделся на костер. В огне вдруг поднялась черная рука, будто мертвый половец решил встать и наказать тех, кто помешал долгожданному погребению.

– Голка? Ты чего там делаешь? – прокричал, наконец, Радко. – Твой дозор на холме!

– Дак зазевался я, боярин, загляделся на костер – меня и скрутили. Велят вам мужики отдать то, что выкопали – тогда и меня выпустят, и нам всем с их поля дозволят целыми уйти.

– Ага! Ты в доспехе, как я разумею… А то попросил бы я мужиков сперва накостылять тебе по шее, – и вдруг завопил, срывая голос: – Пади на землю и ори благим матом!

Тотчас же за Трубежом Голка заревел как бык, а в воздухе засвистели стрелы. С того берега послышалась возня, оханья, вскрики, потом раздался всплеск, еще один. Чавканье прибрежной грязи под сапогами.

– Голка! Коли жив, беги за костер!

– Слушаю, боярин!

– Ребята, еще по стреле, и…

– Не стреляйте, мужи! – раздался вдруг истошный вопль.

– Ты кто, крикун – старшой ли? – прокричал Радко.

– Дядька Клычок упал… Многие ранены. Не стреляйте!

– Вы вот что, мужики… Мы сейчас поедем в вашу деревеньку и там переночуем. Баб и детей не тронем. Ежели вы снова на нас нападете, утром разграбим и сожжем вашу деревню. Понятно? А сейчас бегите в лес, пока мы на вас с копьями не прискакали!

– Тоже мне, связались сиволапые с дружинниками, – пропищала вдруг Прилепа, и мужи Радко дружно расхохотались.

Хотен схватился за голову. С мужичьем воюют, а мертвецов вовсе не боятся смехом оскорбить! Впрочем, костер опять загудел, разгорелся снова. Костяки половцев просыпались на самый низ, не видны в пламени так четко, как вначале. Может быть, удовлетворены уже души убитых, не тронут на обратном пути?

– Радко! – позвал. Децкий подъехал. – Радко, нам нельзя отсель уезжать, пока мертвецы не догорят.

– Ты, боярин, у нас совсем уже в шамана обратился. Да ладно. Головней хоть можно из кострища взять? Надобно поискать наши стрелы на том берегу Трубежа. Хоть часть бы возвратить…

– Кабы я знал! Лучше бы кострище не растаскивать, а найти новые палки да от костра и зажечь… Хмырь, проверь возы!

Наконец-то можно покинуть мрачное место. Хотен и Радко ехали рядом с телегой, к которой привязан был драгоценный сундук. Деревня оказалась маленькой, на пять дворов. Для ночлега выбрали самую большую избу, в которой мутно светилось затянутое бычьим пузырем окно. Изба было пуста, как, впрочем, и остальные постройки: мужики увели в лес не только свои семьи, но и скотину.

Лучина в светце затрещала, догорая. Хотен зажег от нее и вставил новую. Не ожидая Радко, оставшегося на дворе расставлять дозоры, улегся, как был, в доспехе, на скамью. В дымном тепле жилья усилился омерзительный запах, принесенный с половецких похорон. Хотен закрыл глаза, и последнее, что он услышал, проваливаясь в черную бездну, так это перекоры Хмыря, обнаружившего на печи горшок с горячей еще кашею, и Прилепы. Парень порадовался, что можно не варить своей каши, а Прилепа заявила, что на месте хозяйки плюнула бы в горшок перед уходом.

Возможно, что этот разговор приснился Хотену, потому что перед светом, когда его растолкал Радко, в избе не оказалось никакой каши, и они позавтракали, пожевав сушеного мяса. Пока дружина готовилась в дорогу, надо было решить, каким путем возвращаться в Киев. Приятели согласились, что не стоит выезжать на свою колею, пробитую по бездорожью, а надо поворачивать на полудень, чтобы переправиться через Днепр на Витечевом броде.

Выехали, едва над лесом закраснелась полоска зари. Показалось Хотену, что из чащи донесся детский плач. Видно, не одному ему показалось, потому что Радко, державшийся, как и он, возле телеги с сундуком, проворчал:

– Скажи, малец, батьке спасибо. Жаль, что не зажгли мы деревню. Недоумки несчастные!

Из деревни на полудень вела колея, которой незадачливые селяне ездили, надо полагать, в Переяславль. Подальше от села она подзаросла сосновым молодняком, однако продвигаться вперед было легче, чем если бы пришлось прорубываться в сплошном сосняке.

– Хотен! – обозвалась за спиной мечника Прилепа.

Мечник подал захрапевшего Рыжка влево, заставив вдавиться в гибкую стену молодых сосенок. Когда телега Прилепы уже протискивалась мимо, она промолвила:

– Беседа тайная, так что слезь с коня ко мне на телегу, хозяин.

– Давай лучше ты садись впереди меня на Рыжка, – буркнул Хотен.

– Да мне неловко…

– А мне невместно сидеть на телеге. Закрепи вожжи! – и Хотен, невольно крякнув (не столь уже и невесомой оказалась девчонка!), посадил Прилепу на коня перед собою. Рыжок запрядал ушами, почуяв новую ношу, а Прилепа пискнула на лошадь, запряженную в телегу, посылая ее вперед.

– Давай, что там у тебя.

– Надо было бы мне раньше догадаться, – протянула Прилепа. – Да говорят, что лучше поздно, чем никогда… Перед нашим отъездом из Киева приходил ко мне гость Карп Сустугович.

– Это какой еще Сустугович? Ах да, из головы вылетело… Помощник наш с Радко по владимирским делам. А чего хотел?

– Да в том-то и дело, что поинтересовался, не знаю ли я случайно, куда поедем. А я и не знала вовсе. Если бы и знала, то не сказала бы. А может, и сказала бы, потому как свой ведь. Вот и…

– Перестань тараторить, – и задумался Хотен. Потом заговорил неспешно, скорее сам с собою беседуя: – А ведь сошлось. Лука тоже владимирец и его знал. Потому и подпустил к себе, не поднявши тревогу.

– Гость Карп, он ведь никакой не владимирец! – заявила Прилепа. – Он в Киеве жил, а торговал больше во владениях Юрия Долгорукого. Сын его увел у князя Юрия возле Остерского Городка табун лошадей, и поймали его конюхи. Так князь Юрий велел его сына повесить, а у самого Карпа забрать все товары. Разе ты не знал?

– Вот оно что… Ну, и чудеса с купцами делаются! Один, Саид, лазутчиком у Долгорукого князя устроился, а второй вместе с сыном у него же коней ворует! А потом разбойничает!

– Конец света приближается, – пояснила Прилепа степенно.

Захохотал Хотен, а поскольку как раз выехали они на небольшую поляну, догнал он телегу, снова поднял в воздух Прилепу и вернул ее на облучок. В воздухе девчонка молчала, а с облучка заверещала:

– Недолго мы с тобой, Хотенушко, пообнимались, давай еще!

Мечник недовольно хмыкнул. Вовсе не было у него сейчас ощущения, будто только что с кем-то обнимался-миловался. А задела его Прилепа своим заявлением о конце света. Тоже мне нашла предзнаменование о конце света – купца-разбойника! Все знают, что начнется с предзнаменований пострашнее: птицы по земле полетят с железными носами, земля задрожит, солнце потемнеет, а луна сделается, как кровь. Не дай бог такого увидеть! Ведь случилась бы тогда великая несправедливость: предыдущим поколениям дано было дожить свою земную жизнь до естественного конца, а ему, Хотену, за что такое предпочтение – испытать все эти ужасы и тут же: пожалуй, дружок, на Страшный суд! Не дай того бог! А вот как теперь поступать с коварным купцом-разбойником Карпом, тут дело совсем другое. Если вот сейчас разверзится перед копытами Рыжка земля, а с неба польется огненный дождь, плюнуть можно будет на Карпа и его злодейства, а пока еще живем и мучаемся на этом свете, требуется пораскинуть мозгами… Что за черт!

Конь его ткнулся грудью в короб передней телеги с сундуком, а Хмырь закричал с облучка:

– Эй, боярин! Передай дальше: дозорный выехал на Залозный шлях!

Хотен промолчал, а Прилепа звонко повторила сообщение. Мечник тем временем сообразил, что проселок вывел их к Залозному невдалеке от Переяславля, и попытался объехать переднюю телегу, да не тут-то было: дубы стояли стеной. Оставалось надеяться, что Радко, ехавший впереди, сам разберется. Так и случилось. Через несколько томительных минут Хмырь прокричал:

– От Радко Хотену. Предлагаю ехать Залозным до поворота на Витичев. Согласен? Передай дальше!

– Кому еще дальше, дурак? Лешему, что ли? – усмехнулся Хотен. – Передай: «Будь по-твоему».

Вскоре колеса передней телеги опять запели-заскрипели, и вот дружина уже вся на битой дороге. Радко подскакал к Хотену:

– Давай вперед выедем, я хочу, чтобы и ты посмотрел…

Хотен, не сходя с коня, присмотрелся к сплошь затоптанной копытами колее. Сказал:

– Чего время терять? Мы ж под самым Переяславлем… Поедем вперед от греха подальше, а по пути поговорим.

Так и сделали. Пошли на рысях. Хотен показал Рыжку под ноги:

– Сам ведь видишь, что прошло большое войско. Копыта с подковами, но больше половецких следов. Верно, Ростислав Юрьевич повел диких половцев на Киев, кому ж тут еще Залозный шлях топтать? Сутки назад, как прошли… Ух, как завоняло с обочины!

– Привал, небось, делали… Ну, и несет, однако не сказать, чтобы свежим дерьмом. Что предлагаешь, боярин?

– А чего тут предлагать? Войско мы не догоним, того нечего и бояться нам с двумя телегами. Главное, чтобы сзади нас вороги не настигли, это главная задача, если мы, конечно, оказались меж двух полков… А что делать, если на встречных ворогов наткнемся, тебе виднее, Радко.

– Да чего тут поделаешь? Если не успеет упредить дозорный, и если не окажется по воле Божьей на том самом месте проселок, и если не удастся спрятать телеги и укрыться самим… Что ж, придется биться и головы свои класть за княжье золото. Переднему дозорному в любом случае не стал бы я завидовать.

– Порадовал ты меня, Радко, – усмехнулся Хотен. – Приходится, и в самом деле, положиться на волю Божию.

Однако боги, как видно, благоволили к ним, потому что отряд добрался до поворота на Витичев брод почти без приключений. Почти, потому что на полдороги передний дозорный заухал-таки совой, и Хотен пережил несколько неприятных минут, пока не пришла весть, что дозорный обнаружил на обочине мертвое тело. Хотену подумалось, что была то поселянка, украденная мимоходом степняками для дорожной забавы, и почувствовал, сам себе удивляясь, что хочется ему оградить Прилепу от жалостного и стыдного зрелища. Однако он ошибся, как, впрочем, и дозорный: тело, лежавшее ничком на обочине, принадлежало мужчине, и был он, дважды раненный, без сознания, еще жив. Нашли его босым, в одной рубахе, однако ржавые пятна на ней свидетельствовали, что носил кольчугу.

Радко отправил дозорного (им оказался Гнус) вперед, приказал отряду продолжить движение, и они вместе с Хотеном подняли раненого с земли и положили на телегу Прилепы.

Через полчаса Прилепа прокричала, что найденный мужик очнулся и зовет боярина. Радко и Хотен, сопровождающие вдвоем, как и договаривались, телегу с золотом, переглянулись, и Радко дернул бородой назад: езжай, мол, ты.

– Мы так не договаривались, Хотенко! Такого уговору не было, чтобы мне разбойников возить! – встретила его Прилепа.

Раненый лежал на спине, открыв глаза. Лицо его стало иссиня-бледным, губы почернели, говорил он, хрипя и отдыхая после каждого почти слова.

– Ты не признал меня, Хотен… А ведь я Терпила, тот разбойник, коего ты отпустил в Чертовом лесу… Я еще спрашивал, за кого мне Бога молить… Как вы подъехали, я притворился, что… Да вот на телеге растрясло… Помру, видать, скоро…

– А разве лучше было тебе валяться на обочине? Мы отвезем тебя в Киев, авось волхв тебя и вылечит…

– Чтобы ты меня… потом… здорового повесил?

– Скажи лучше, Терпила, где раны заработал? Знаешь ли, где князь Юрий и его дикие половцы?

– Да от диких половцев же шла подмога Юрию… Вели орду князь ее Севенч Бонякович… да боярин Юриев, имя не расслышал… половец, верно, его перевирал… Карп Сустугович на тебя устроил засаду… на Залозном шляху… мол, ты не пойдешь, добывши клад, назад по той же дороге… А нарвались на орду Севенча… Всех наших взяли… повезли к Юрию судить… я прикинулся мертвым…

– Да как ты к Карпу-то попал?

– А ведь шайку нашу, ту… что в Чертовом лесу погибла… Карп Сустугович на большую дорогу послал…

Хотен подбоченился и присвистнул. Прилепа прозвенела:

– Ужасть как любопытно! А был ведь нам такой во Владимире помощник.

– Помолчи, Прилеп! Не твоего ума дело.

– Карп Сустугович на тебя дюже гневался… и на старого децкого твоего… Я, говорил, и клад у них заберу… озолотимся все… И насмешку над ними отсмею… Не обрадуются, говорил… Вот, облегчил душу…

– Где сам князь Юрий? У вас не было вестей?

– Купцы проезжали… Юрий с войском не смог переправиться у Киева… Изяслав, хитрец, не позволял… Они пошли на Витичев брод… Дружины Днепром, а половцы лугом… Да и Севенчу Буняковичу князь Юрий… назначил встречу у Витичева…

– Ладно, отдохни пока… Прилеп, дай Терпиле попить.

Догнал децкого Хотен, пересказал ведомости. Радко насупился:

– К полудню выехали бы мы к дороге на Витичев, повернули бы влево и попались бы половцам, как кур в ощип. Лихо! Теперь только прямо Залозным, и до самой переправы у Киева. Согласен, боярин?

– А что тут поделаешь? Надеюсь, князь Юрий не оставил заставу у той переправы.

– Ежели и оставил, киевляне ее в ту же ночь вырезали.

Потом, коротая пустое дорожное время, обсудили они коварство гостя Карпа и редкую живучесть разбойника Терпилы. О Карпе Радко говорить не захотел, сказал только, что, прожив долгую жизнь, ничему в человеческой природе уже не удивляется. Хотен предложил помянуть хитроумного Карпа Сустуговича на первом же привале, ибо нет сомнения, что уже висит он на дубе и вороны выклевывают у него глаза. Радко перекрестился и заявил, что с охотою повесил бы и живучего Терпилу, дабы посмотреть, выживет ли тот и в петле. На это Хотен ответил, что у него относительно Терпилы свои соображения.

Они не сделали больше ни одного привала, ехали всю ночь и на рассвете погожего апрельского дня оказались-таки на месте переправы напротив Красного двора. Прибрежный песок был изрыт тысячами копыт, на переправе не нашлось ни перевозчика, ни хоть бы пустой лодки, ни даже малого челнока. Пришлось развести костер, чтобы к полудню от противоположного берега, из-под горы, за которой уже высился златоглавый Киев, отчалил насад.

– Никогда не видел ничего подобного! – ахнул Радко, когда судно под Изяславовым стягом подплыло поближе.

Хотен стряхнул сон (он засыпал уже прямо на коне), прогнал видение оголенной до пояса и во сне ослепительно прекрасной Несмеяны и, что было сил, вытаращился на насад. И в самом деле, выглядел он необычно: гребцы и стрелки были скрыты за высокими бортами из толстых досок, а на носу имелось рулевое весло.

Начальник стрелков сразу узнал Радко, однако заявил, что не сможет принять на судно всех.

– Зачем же ты, Пирог, стрелков столько насажал? – загремел Радко.

– Да бес ли вас знал, кто такие, без стяга ездите, – защищался начальник. – Ладно, я челнок отправлю за большой посудиной, заберет вас и с телегами, и с лошадьми.

– Как же иначе? – рассердился децкий. – Стал бы я загонять коней в такую холодную воду! А что сие за новости у вас?

– Да князь Изяслав придумал. Два десятка насадов велел переделать, мы ими тут славно побили суздальцев на Днепре, а теперь почти все насады спустились к Витячеву.

– А великий князь где?

– Да в Витичеве же, с войском! Не дает переправляться…

Не дослушав, Хотен спешился, приковылял, разминая ноги, к телеге с сундуком. Согнал с телеги зевающего Хмыря и улегся на угретое им твердое дно, спиной привалившись к сундуку. Сразу же, мгновенно, заснул, надеясь опять увидеть соблазнительную Несмеяну и зная, что такого не бывает по заказу.

Разбудил его резко усилившийся речной запах. Хотен поднял голову: телега стояла на большом плоту, а его усердно тянул на канате через широкий Днепр давешний насад. Лошади сгрудились в кучу и фыркали. Речная волна порой плескалась под колесами телег. Бросилась в глаза нелепо-счастливая рожа Хмыря. Тот подмигнул:

– Вот мы и дома, боярин!

Закатил Хотен глаза к небу и снова их закрыл. Если и дома они, то надолго ли? Выпариться в бане да надеть чистое под опостылевший доспех – вот и все, что можно дома себе позволить. В Русской земле большая война.

Глава 21

Когда не радует награда

Великий князь Изяслав, нарядный и возбужденный, крепко обнял Хотена:

– Рад я уже и тому, что ты живой вернулся, мечник! А как там с нашим делом?

– Живи вечно, великий княже! – воскликнул Хотен и понизил голос: – А о деле… Лучше бы нам в сторонку отъехать.

И они, конь о конь, выехали из сверкающей золотом и серебром доспехов пестрой толпы князей и бояр, собравшейся на высоком берегу Днепра у Иван-города.

– Великий княже, сундук твоего деда выкопан и стоит теперь в казне твоей, в подвале известного тебе терема. Сундук я без тебя не открывал и никому не позволял. На охране у него оставил Чванца и Кузю, чтобы спали по очереди, а глаз с сундука не спускали… А Радко за ними обоими присматривает.

– Не доверяешь, стало быть, моему ключнику? – показал свои белые не по летам зубы князь Изяслав.

– Я хочу передать тебе сокровище из рук в руки, и чтобы у тебя и мысли не возникло, что мы с Радко из него поживились. А лишняя охрана, пока ты еще клад не увидел, по моему разумению, не помешает.

– Добре, спасибо тебе… Я как раз отправил сына своего Мстислава за венгерской помощью, так что дедов клад очень кстати. А мы тут воюем потихоньку, и пока наша берет. Мой суздальский дядя так и не сумел переправить своих половцев, вынужден их гонять с одной переправы на другую… О! Сие же Шварно скачет! Чего ему тут нужно? Он ведь переправу у Заруба бережет.

Длинный худой боярин, сопровождаемый оруженосцем, буквально скатился с черного, в мыле, коня и, бегом поднявшись на холм, встал на колени перед князем Изяславом и склонил голову:

– Вечно живи, великий княже! Повинную голову меч не сечет. Прорвались дикие половцы и дружины Юрьевичей к Зарубскому броду, а дружина сына твоего князя Мстислава Изяславовича не стала биться и отступила. Теперь половцы тучами через брод переходят, а русские ратники перевозятся в челнах.

– И ты, Шварно, старый седой волк, не смог остановить дружинников Мстислава? – горестно поразился Изяслав.

– Но ведь ты вызвал к себе сына своего, великий княже! А когда нет князя над ними, не шибко мужи слушаются боярина.

Князь Изяслав насупился. Хотен почувствовал себя неловко и попробовал по-тихому отъехать в сторону, однако великий князь остановил его властным движением руки.

– Отступила дружина… – протянул, наконец, Изяслав. – Ведомо нам, как такие юнцы отступают… Когда ты, Шварно, соберешь сих трусов и беглецов, то объяви им мой приказ. Дойдет на сей войне до большой сечи, ты поставишь их в первом ряду, и уж тогда каждого, кто побежит, я принародно казню после битвы. Напомни им прадедовский закон: «Коли князь провинится, поплатится волостью, коли муж – головою». Езжай, собери их, только сам в плен не попадись! Я на тебя зол, выкупать не стану!

Шварно поклонился, поставил ногу в стремя, оруженосец спешился, чтобы ему помочь, и тогда черный конь рухнул, увлекая за собою хозяина.

Князь Изяслав повернулся к ним спиной, подозвал Хотена поближе и заявил доверительно:

– На самом деле я не очень зол на Шварна. Нас меньше, и мы не могли вечно не позволять Юрию переправиться через Днепр. Главная задача у нас – не допустить, чтобы Юрий и Владимирка Галицкий соединились, ибо тогда у них будет уже четырехкратное превосходство. Теперь я дам Юрию бой у Киева, чтобы потрепать его войско, а половцев напугать. Дикие половцы мнительны и готовы бежать при одной угрозе поражения. К нам тоже пришли подкрепления: сильную дружину привел брат мой Ростислав из Смоленска, а черные клобуки и все воюзные племена сейчас перекочевывают под Киев со своими семьями, вежами и стадами.

– Представляю себе, во что превратятся пригороды! – схватился за голову Хотен.

– Не наши кочевники, так дикие половцы бы там напакостили, – пожал плечами великий князь. – Сие война! Большая война. Зато за свои вежи, семьи и стада наши друзья-батыры будут сражаться как львы – и защитят Киев. Пригороды и посады – не твоя забота, мечник. Ты сменишь в городе Петра Бориславовича, а он пусть выводит на валы перед Лыбедью ополчение. Я поручил ему укрепить Киев, сам город. Бой под Киевом я надеюсь выиграть, есть к тому причины. Однако на войне всякое случается. Если вдруг доведется отступить и укрыться за стенами, они должны быть надежны. Петр тебе расскажет, что успел сделать. Пошли важные дела, он, киевский тысяцкий, нужен мне в совете. А вы вместе с Радко проверьте по второму разу, сами, все ворота, башни, стрельницы, заборола. Что обветшало, наскоро почините. Снесите постройки в пригородах, мешающие обстреливать противника со стен. Пойманных лазутчиков вешай сам, меня такими пустяками не отвлекай. Я сейчас велю написать для тебя грамоту к Петру и к старцам градским.

– Сколько у меня времени? – осведомился Хотен.

– От силы пара дней, – усмехнулся князь Изяслав. – Сделай, что успеешь. Ночами приказываю спать. Юрию еще нужно перевести свои полчища от Витичева брода на Зарубский, переправиться через Днепр и притащить всю сию ораву к Киеву, а я расставлю войска вокруг города, чтобы не подпустить их к стенам. Я хорошо знаю Юрия, мой дядя не стратегос, не Александр Македонский! Получив по носу, он снимет осаду и пойдет на соединение с Владимиркой. Вот тогда-то я догоню его и заставлю выйти на решающую битву. Как только мы выступим, ты все бросаешь и скачешь ко мне. Я обещаю тебе прекрасную сечу, настоящую мужскую игру! Лучшую в моей долгой жизни, а быть может, и в твоей молодой. Ждать ее осталось дней пять, не больше. Мы не можем себе позволить ни дня лишнего выжидания, ибо тогда Владимирко приспеет. Венгры к битве опоздают, сие уж несомненно.

– Что смогу, сделаю, великий княже, – поклонился мечник.

– Спросишь, отчего я стою тут и болтаю с тобою? Да с тобою, мечник, просто приятно разговаривать, потому что ты прямо на лету все схватываешь. А там меня ждет куча надутых болванов, а несносней всех дядя Вячеслав. Представляешь, старик сейчас, когда каждый день дорог, вздумал пересылаться послами с Юрием – доказывать свое старшинство над братом и предлагая мир! Как же, станет мириться Юрий – когда уже наводнил дикими половцами Русскую землю! Впрочем, поедем к ним. Пора их обрадовать вестью, что Юрьевичи отбили Зарубский брод. Я покажу тебя брату своему Ростиславу, уж довелось рассказывать о тебе, а теперь покажу. Имей в виду, что после нас с Вячеславом именно у него главные права на киевский золотой стол.

Покрутившись в толпе бояр, Хотен поймал на себе несколько недоброжелательных, завистливых взглядов. Зато князь Ростислав Мстиславович приветливо ему улыбнулся и кивнул головой. Показался князь Ростислав Хотену очень похожим на старшего брата, только был он ростом повыше, широколиц и не имел столичного блеска и естественной, непритворной значительности Изяслава.

Спускаясь с холма, Рыжок вздрогнул и сбился с ноги, и Хотен увидел перед собою неподвижную черную груду. Сразу же отвел глаза, но перед ними еще долго стоял лежащий на боку черный конь. Без уздечки и седла, и темная лужа рядом.

В Киев он вернулся под вечер и, на сей раз не заезжая домой, отправился на известный всем горожанам Бориславов двор, построенный отцом Петра Бориславовича. Хозяина нашел в домовой церкви слушающим вечерню. Взяв у Хотена грамоту, Петр Бориславович поднес ее к толстой свече, горевшей у большой иконы апостола Петра, и вполголоса, чтобы не мешать попу и дьякону, прогудел: «От великого князя киевского Изяслава Мстиславовича боярину Петру Бориславовичу. Юрий переправляется на Зарубском броде. Дела стенные и лазутчиков передай мечнику моему Хотену, сам завтра к полудню выводи ополчение на пески противу Золотых ворот».

– Давай, передавай дела, боярин, а то я у тебя прямо в церкви засну, – попросил Хотен, неприлично зевая.

– Да все давно починены стены, а лазутчики пойманы и повешены, – ухмыльнулся боярин Петр. – Езжай домой да отоспись, а утром спокойно все проверишь. И вообще мнится мне, что великий князь тебя отдохнуть сюда послал.

– Твоими устами да мед пить, боярин, – поклонился Хотен.

– А кому ты привез сию, вторую грамоту? – и боярин показал на нее пальцем.

– Тоже от великого князя старцам градским.

– Давай и ее мне. Я их прямо сейчас созывать буду, а соберутся, сам им и прочту.

Попрощавшись и покинув церковь, Хотен вдохнул полной грудью свежего воздуха, надел шапку и огляделся. Хмырь торчал у коновязи, где устало стояла шестерка их коней (слава богу, по городу можно ездить без заводных), Прилепы нигде не было видно.

– Да до ветру пошла, заход искать, – простосердечно пояснил Хмырь.

Хотен сплюнул. Бабская природа, она все-таки прорывается. Мужик, тот бы мигом нашел себе место у забора.

Молча дождавшись Прилепы, Хотен заявил, что они едут домой, сдают коней, даже не расседлывая, на руки конюху и отсыпаются. Хмырь ему нужен сразу после утрени, Прилепа свободна.

– Как так свободна? – запищала девчонка. – Ты чего – со двора меня гонишь?

Хотен скривился. Неожиданно ему пришло в голову, что Прилепа устала, замучилась и извелась от страха во время поездки за кладом куда сильнее, чем он, взрослый мужик. С нею, как и с Хмырем, разумеется, он непременно поделится наградой великого князя.

– Не гоню, с чего ты взяла? – и усмехнулся. – Глядишь, на поварне тебя пристрою. Пока не придумал… Что застыли как сонные мухи? По коням!

Утром он позавтракал, велел Хмырю заседлать ему Беляна, заехал за Радко и до обеда осматривал вместе с ним городские стены. Петр Бориславович оказался прав: укрепления Киева были готовы к осаде. После обеда неутомимый тысяцкий начал выводить за стены полки киевского ополчения и размещать их за валами на правом берегу полноводной Лыбеди. Киевляне шли на войну охотно, с шуточками, что представлялось Хотену залогом верной победы. Бабы, впрочем, выли и толпами поднимались на городские стены, пытаясь разглядеть в кишащем вокруг костров человеческом муравейнике своих мужей и сыновей.

Потом к стенам подтянулись дружины Изяслава, Вячеслава и Ростислава. Князья не стали въезжать в город, и им поставили шатры перед Золотыми воротами около яра. Одновременно множество черных дымов и вроде как облака пара стали подниматься над полночными пригородами столицы: это горели костры, на которых варили свой пилав племена союзных черных клобуков, торков, берендеев и ковуев, перекочевавшие с Поросья, а туман надышали в свежем весеннем воздухе их бесчисленные стада.

Князя Изяслава Хотен нашел между валами над Лыбедью: тот показывал, где рыть окопы для стрелков. Игреневый красавец конь под Изяславом заржал призывно, увидев Беляна, знакомца по великокняжеской конюшне, а то и родича. Великий князь приветливо улыбнулся, кивнул в ответ на приветствие Хотена, а сам продолжил разговор с Петром Бориславовичем:

– Дома и стены помогают, боярин, а к этим стенам мы противника не допустим.

– Вон Хотен еще не знает, однако наш лазутчик рассказал, что Севенч Бонякович бахвалился: «Отец-де мой секирой сек Золотые ворота, а я их и вовсе выбью».

– Пустое хвастовство! – усмехнулся Бажен, вспомнив собственное малоприятное приключение перед Золотыми воротами. – Створки обиты толстой медью, и не успеет дикарь и секиру поднять, как его застрелят из бойниц подошвенного боя.

– Что скажешь, мечник, о состоянии городских стен?

– Все уже было сделано Петром Бориславовичем, великий княже. Ни стены, ни сторожа не подведут в случае неудачи. Я прошу тебя поскорее найти время, чтобы посмотреть привезенное нами с Радко. Чванец и Кузя, охраняющие его, извелись от безделья. Думаю, что сии умелые бойцы, равно как и мы со старым Радко, нужнее тебе здесь.

Великий князь задумался.

– А знаешь, я поеду прямо сейчас. Юрий ныне в Василеве, и старик Вячеслав додумался-таки отправить к нему посла. Киевский тысяцкий тут и сам пока справится. Поехали, мечник!

– Ты у меня прямо камень с души снимаешь, великий княже! – и Хотен поклонился. – Разреши только отправить оруженосца за Радко.

По дороге великий князь расспрашивал Хотена о поездке за кладом. Злодейство гостя Карпа вовсе не изумило его. О крестьянах, посмевших захватить в заложники его дружинника, князь Изяслав отозвался как о заслуживающих казни. Деревню, во всяком случае, надо было сжечь. Едва успел Хотен закончить свой рассказ, как их догнал, распространяя запах свежего пива, Радко, сопровождаемый Хмырем и своим собственным оруженосцем, и князь обратился уже к нему, спрашивая мнение старого децкого о состоянии городских стен.

– Да в отличном они состоянии! – не задумываясь, брякнул Радко. – Твой дядя, князь Юрий, воин так себе, а вот своей казны на починку городских стен не пожалел.

Тогда великий князь спросил его, взял ли он с собою мешок. И о том же Хотена. Друзья недоуменно переглянулись, а великий князь пошутил, по-видимому:

– Побойтесь бога, бояре, вы совсем меня разорите, когда прихватите еще и казенные мешки.

Они подъезжали уже к Новому терему в Копыревом конце, в подвале которого Изяслав хранил казну. Радко послал вперед своего оруженосца, чтобы тот нашел ключника и приготовил факелы да крепкий ломик.

– А ломик зачем? – удивился Изяслав.

– Сундук заперт на два замка, великий княже, – пояснил Хотен. – Одному богу ведомо, где от них ключи.

– Понятно. И прикажи ключнику, парень, чтобы приготовил два добрых мешка.

В подвале, тускло освещенном узким окошком у потолка, было пустовато. Кроме сундука, стояло там по углам несколько коробов и бочек, а когда разгорелись факелы, темные груды под сундуком обратились в двух дружинников, мирно спящих себе на соломе и распространяющих вокруг запах пивного перегара.

– Что ж, бояре, – заявил Изяслав. – Тут стоит праздничный дух.

Тем временем Радко растолкал Чванца и Кузю. Те, проснувшись, поклонились великому князю и, понуждаемые Радко, принялись сбивать замки.

– Полегче, полегче! – подал голос ключник. – Если там чего есть, в чем мне сие нечто прикажете хранить, коли расколете сундук?

Но вот замки сбиты, и Чванец спрашивает, поднимать ли крышку.

– Нет, приделай новые… – великий князь, впрочем, не закончил шутки. – Да не тяни ты из нас душу – открывай!

Петли успели заржаветь, и крышка поднялась медленно, с резким взвизгом. Тотчас в подвале будто еще пара факелов зажглась.

– Да там одно золото! – позабыв о приличиях, ахнул Хмырь и чуть не выронил факел.

– Не одно золото, не одно, – пробурчал ключник, запуская руку в сундук. – Тут и серебра хватает. И разные ведь гривны: не киевские токмо, но и новгородских довольно… А вот и черниговская…

– Кончай болтать, – ласково распорядился Изяслав. – Доставай свои мешки и набивай их потуже. Мечнику моему Хотену полный до краев, децкому моему Радко – половину мешка.

– Позволь мне сказать, великий княже! – взмолился Хотен. – Мы никогда не выкопали бы сей клад, если бы не мудрость отца митрополита…

– Отец мой духовный Клим плюется, когда слышит об этом кладе, – перебил великий князь, – однако согласился принять для церкви драгоценный книжный оклад, или потир, или другой предмет церковный, буде в сундуке окажется… Эй, ты что ж это – не мог побольше мешки разыскать? Не мешки сие у тебя, а чулки какие-то…

Однако ключник уже принялся поспешно набивать всякой золотой мелочью и гривнами добытый им из пазухи кожаный мешочек. Наполнив, завязал открытый конец шнурком и с поклоном передал Хотену. Тот невольно присел под тяжестью подарка, поблагодарил великого князя и задумался над тем, как довезет мешок, если выехал из дому без переметной сумы. О том, что он только что по-настоящему разбогател, не подумал.

– А мои дружинники да два подводчика Хотеновы? Повелишь нам с мечником наградить их из своих, великий княже? – услышал он грубый голос Радко.

– Расскажу я тебе, верный мой слуга, одну историю. Двоюродный прадед мой Святослав Ярославич, брат прадеда моего Всеволода Ярославича, умер на великом киевском княжении, а в год смерти его пришли к нему послы от немецкого цезаря. Святослав пышно их принял, славно, по-русски, угостил и, сам уже развеселившись, повел их в такой же подвал, только в старом тереме на Горе, показывать свои сокровища: золото, серебро, драгоценные ткани. Много там всего было. Немцы посмотрели, да и говорят: «Все сие немногого стоит, оно ведь мертвым лежит. Добрые воины лучше, ибо крепкие мужи добудут и больше сего». Единожды в год и надутый немец правду скажет! И как ты, Радко, мог подумать, что я забуду про твоих дружинников? Эй, Тимоня, проснись!

– А! Да я и не дремлю вовсе, великий княже, – пробурчал ключник, завороженно уставившись на словно бы и не уменьшившееся содержимое сундука. – Чего желаешь?

– Сейчас Радко тебе скажет имена дружинников, а мечник – подводчиков. Дружинникам по две гривны, подводчикам по три. Запиши на бересту и выплати сразу же, как вернемся с войны.

– А подводчикам зачем на гривну больше? – спросил ключник с такой досадой, будто отдавать придется не Изяславовы гривны, а свои собственные.

– Они первыми погибли бы за мое сокровище, если бы дружина напоролась на врагов, – спокойно объяснил Изяслав. – Не смогли бы ускакать… Ну ладно, бояре, даю вам пару часов, чтобы схоронили свое золото. Потом прошу в полной готовности в мой шатер. Сперва большой военный совет отсидим, а там, слава богу, и передовой полк Юрьев подоспеет. Поразвлечемся, наконец! А мне тут еще надо кое о чем с Тимоней переговорить. Нет денег – и хлопот нет, а появились – тут-то и решай, кому в первую очередь отдавать долги.

Выбравшись во двор, приятели разобрались с мешочками: Радко вручил свой оруженосцу, чтобы положил в переметную суму, а Хотен засунул за пазуху – неудобно, тяжело, беременную бабу из тебя делает, зато надежно.

– Выходит, мне тоже положены три гривны серебра? – мрачно вопросил Хмырь.

– Угу, если живыми вы с войны вернетесь – князь Изяслав, ключник Тимоня да ты, – пояснил Радко голосом тоже отнюдь не радостным. – А теперь отстань на пару сажен, у нас с мечником важный разговор.

Хотен тем временем успел решить, что никакой церкви во имя святого Лаврентия строить не станет (такого грешника, как он, и каменная церковь не спасет), но тряхнет сумою на дело не менее богоугодное. То бишь положит богатый вклад за некую монахиню Несме… нет, мать Алимпию, дабы жилось ей в обители получше, если уж стала черницей… Сперва отдаст в монастырь вклад, а как благодарить будет и будет ли вообще его благодарить, сие уж сама мать Алимпия решит. И тут он подкрутил ус и сам над собою… Что же это только что старик брякнул?

– …ты моим, а я твоим наследником был. Ты, если меня убьют, моим двором и сим золотишком завладеешь, а на них мою старуху до смерти покормишь, а дочерей либо замуж выдашь, либо в монастырь определишь. Согласен? А убьют тебя, я о твоей собственности позабочусь.

«Да не убьют меня никогда!» – чуть не закричал тут Хотен и тут же прикусил язык. За такие слова боги и наказать могут. Да, он убежден, что, дважды увернувшись от объятий Костлявой, не дастся ей и теперь, но об этом лучше помалкивать.

– Так что ты на сие скажешь, Хотен?

– Да вот, думаю… Не пойму, мне-то здесь какая выгода. Ты уж извини.

– А вот в чем твоя выгода. Ежели убьют тебя, все, что у тебя есть, по закону переходит твоему… то есть твоей жены сыну. А на самом деле ей самой. Ты про то лучше меня знаешь, только не задумывался покамест. Хотелось бы тебе такого? А завещаешь мне, я от Любавы твое добро уберегу.

В ответ он только скрипнул зубами. Помолчав, сказал:

– Да, да, я согласен. Нам нужна береста и два свидетеля. Ты, как всегда, мудрее меня оказался, старый приятель.

Радко будто рану ему разбередил. Анчутка не вернулся еще из Суздальщины, а родственники Саида по-прежнему сидели в порубе.

Глава 22

Битва

Сегодня Юрию Долгорукому уже не избежать ее, большой, решающей битвы.

Князь Юрий уклонился от нее под Киевом. От стольного града он был принужден отступить, когда погибли все его дикие половцы, сумевшие переправиться через Лыбедь, был застрелен хвастун Севенч Бонякович, а храброго сына Юрьева, Андрея, рвавшегося к Киеву во главе этого передового полка, только разумный половец, вовремя удержавший князя за повод, спас от смерти или пленения.

Князь Юрий уклонился от решающего сражения и под Василевом, когда Изяслав настиг его, упорно надеющегося дождаться прихода Владимира Галицкого, и уже выстроил свои войска для битвы. Тогда сильный туман вдруг окутал оба войска, так что конец своего копья нельзя было разглядеть, и Изяслав поневоле отказался от наступления.

И сегодня, утром четвертого дня травня месяца 1151 года от Рождества Христова, князь Юрий начал было отводить свои войска дальше на запад, когда потерявший терпение Изяслав бросил на его тылы черных клобуков и берендеев. Те, издав свои боевые кличи, принялись теснить отступающих. Уничтожили дозоры, прикрывающие обоз Юрия, начали уже сечь обозных и отгонять возы к своим. Делать было нечего, так можно было проиграть сражение, даже и не решившись на него, а посему Юрий скрепя сердце приказал бить в бубны, трубить в трубы, а сына Андрея послал выстраивать полки к битве.

Войска Изяслава тем временем успели встать на берегу речки Руты и в положении лучшем, чем у противника, ибо выстроились на холме, а за собою имели чистое поле, а не заболоченную пойму, как у половцев Юрия. И у них запели трубы, загудели бубны, и, повинуясь этому приказу, берендеи и черные клобуки оставили добычу в обозе и вернулись на свое место в общем строю.

Хотен, в чистой рубахе под всем навешенным на него железом, на верном Рыжке и с тяжелым, не по руке, копьем, опертым на проушину стремени, стоял позади князя Изяслава. С горечью подумал он, что должен прикрыть спину великого князя, а вот его собственную спину некому прикрывать: сам отправил Хмыря в обоз. И помолился Хотен, выпрашивая себе защиту помощнее: он снова пообещал, на сей раз кроткой Богородице, построить в Киеве каменную церковь Святого Лаврентия, если выйдет из этой битвы невредимым.

К великому князю тем временем подъехали гонцы, вызванные из всех дружин, полков и союзных орд. Хотен наскоро перекрестился и прислушался к приказу. Великий князь Изяслав только что повелел пересказать его князьям, вождям кочевников, тысяцкому и боярам, стоящим во главе киевских полков:

– Скажите, что Изяслав велит ударить дружинам, а пешим идти следом за конными. Что моя дружина будет делать, то и вы. Только не отставайте. Делай, как я! С нами Бог и моя, вашего великого князя, удача! Скачите.

В утреннем холодном воздухе далеко было видно. Полчища Юрия стояли на расстоянии полутора перелетов стрелы. Оттуда доносился неясный гул, похоже, дружинники-русичи там пели молитву. Изяслав оглядел свое войско, выстроенное клином, перекрестился, снова взял копье в правую руку и опустил его в боевое положение. Видимо, уверился полководец, что гонцы уже передали его распоряжение, и готовился бросить войска вперед. Спина Изяслава, накрытая алым плащом, нетерпеливо шевельнулась, а Хотену подумалось, что он, наверное, заснул в седле и видит сон, ибо такого с ним не может происходить. Неужели ему суждено сегодня умереть, а все это перед глазами – последнее, что суждено рассмотреть ему в недолгой этой жизни?

– С нами Бог!

И раздался топот копыт коня великого князя, его алая спина и золотой шлем начали вдруг уменьшаться, плавно колеблясь.

– Бог и Изяслав, ребята! – рявкнул Радко, обгоняя Хотена.

Хотен опомнился, вместе с сотнею голосов подхватил клич и пришпорил Рыжка. Его страх сменила холодная и расчетливая ярость. Строй противников колебался, но оставался на месте. «Мы проломим, проломим!» – повторял Хотен, и то, что из строя Юрьевых дружин выехал навстречу князь с копьем наперевес (Хотен узнал Андрея Юрьевича, виденного им вчера издалека), не могло изменить положения. Тут над Юрьевым войском поднялось темное облако, стрелы просвистели над головой Хотена, и, оглянувшись, он увидел, что они вонзились в землю в промежутке между конной дружиной и следовавшими за нею пехотинцами Изяслава. Перелет, слава богу!

Строй противника был уже совсем близко, там все враз опустили копья, и Хотен пришпорил Рыжка, чтобы догнать великого князя. Обнаружил вдруг, что до сих пор не опустил копья, и одновременно с возмущенным ржанием Рыжка резко бросил копье вниз, стараясь удерживать покрепче. Тотчас же вокруг раздался треск, словно на Днепре в начале ледохода. Это копья ломались, выбивая из седел закованных в железо всадников. Хотен впоследствии не мог вспомнить, как оказался на земле, с обломком копья в руке, без шлема на голове. Помнил только, как вскочил, выхватил из ножен меч и завертел головою, разыскивая Изяслава. Великий князь тоже сломал копье, но оставался в седле, а вокруг него в неразберихе топтались кони без всадников и орущие вражеские (потому что с белой повязкой на правой руке) дружинники, размахивающие обломками копий и мечами. Хотен поднырнул под брюхо чьего-то коня, перешагнул через лежащее неподвижно тело, на котором почему-то оказался панцирь Радко, и поспел как раз вовремя. Великий князь получил удар мечом по правой руке, перехватил свой меч в левую руку, отбил следующий удар и прикрылся конем. Тут же неизвестно как сохранивший свое копье суздалец ударом в бедро сбил Изяслава с коня. Хотен, бессмысленно и яростно выкрикивая ругательства, ткнул мечом в ноздри коню копейщика, тот метнулся в сторону и сбросил хозяина. Копейщик ойкнул и остался неподвижен. Его товарищ с мечом сам спешился, взял меч за рукоять в обе руки и уже встал над лежащим Изяславом, чтобы добить, когда Хотен ухитрился рубануть ему по закрытому кольчужной бармицей загривку. Бросился Хотен поднимать великого князя, поставил его на ноги, тот сумел удержаться, сам поднял с земли свой меч. Взял было правой рукой, охнул, переложил в левую.

– Спину… прикрой… – прохрипел.

Тут Хотен огляделся и увидел, что спину князю прикрывать не от кого. Битва прокатилась над ними, словно стая бродячих псов, сцепившихся в схватке за суку, оставив после себя закованные в железо трупы, рычащих от боли раненых и уже успокаивавшихся бесхозных боевых коней. Битва сдвинулась к пойме, и оттуда донесся яростный боевой вопль берендеев. Означало сие, что противник отступает, но было непонятно, куда делась киевская пехота. Почему она не заняла поле боя, когда с него сместились конные дружины? Лучше бы ему тогда не вспоминать о киевском ополчении. Накликал ведь.

– Отдохну… – заявил тем временем князь Изяслав и упал на спину, не выпуская, впрочем, из шуйцы меча. Хотен опустился рядом с ним на колени. Спросил, заглатывая воздух перед каждым следующим словом:

– Ты ранен ли, великий княже?

– Кости целы… Доспех хорош…

Хотен присвистнул по-особому, вызывая Рыжка. Напрасно. Конь убит и лежит где-то на поле. А скорее, сам ускакал или был уведен хладнокровным суздальцем. Пропал с глаз и игреневый красавец Изяслава.

А вот и пешие ополченцы. Четверо. Повязки на левых рукавах. Слава богу, свои! Только вот идут почему-то из тыла. И сразу бросились обшаривать убитых. Раненых дорезывают. Вот ведь черт!

Великий князь сам поднялся на ноги, покачиваясь. Хотен закричал:

– Поймайте коня и подведите сюда!

Ополченцы осторожно приблизились.

– Ты посмотри, Тешка – золотой шлем! – заявил долговязый мужик в кольчуге и обычной шапке.

– Добить только требуется, – деловито отвечал ему второй, вынимая из ножен меч.

– Да это же ты, Тешка! – узнал вдруг Хотен дружка киевской курвы Сиськи, сунувшего четыре года тому назад ему воровской нож между ребер. – Пришла пора рассчитаться, гаденыш!

– Пора, пожалуй, должок ведь за тобой. А резы какие набежали! – ухмыльнулся Тешка. – Теперь ты суздальцам продался, так что за тебя с меня никто не спросит.

– Мне плевать… на ваши счеты-расчеты, – выдохнул с трудом Изяслав. – Я князь ваш!

– Тебя-то нам и требуется, – заявил Тешка, примериваясь. – Князь Изяслав за тебя меня со товарищи озолотит.

И вдруг они, как волки, бросились со всех сторон. Хотен отмахивался мечом, сколь мог, однако Тешке удалось перерубить золотое изображение святого Пантелеймона на шлеме Изяслава. Из-под забрала брызнула кровь. Изяслав зашатался. Тешка торжествующе завопил и снова занес меч. Тут ярость подхватила Хотена и бросила на ополченцев. Когда опомнился, они толпились уже в двух саженях от князя, а тот, что кричал о золотом шлеме, держал правую руку на весу и ныл:

– Ты чего это, сдурел, что ли? За малым руку мне не отрубил!

– Заткнись, дурак! – ответил Хотен и продолжил: – Вы что же, козлы драные, не видите, что это великий князь Изяслав? Голов своих на плахе желаете лишиться?

– Сам дурак! А где ваши повязки? – плаксиво спросил раненый. – Повязки ваши покажи!

Хотен глянул мельком. Действительно, нет на них двоих повязок. На нем срублена, небось, а великому князю и не нужна была… Он заметил, что Тешка прищурил глаза, оскалился, присел… Отступать было некуда, и попросил Хотен спокойно:

– Княже, сними шелом.

Изяслав помедлил, поднял забрало, потом воткнул меч в землю и решительно, двумя руками потянул свой шлем кверху. Обнажил и гордо откинул назад голову, а изуродованный шлем покатился по траве. Лицо великого князя было в крови, текущей из свежей ссадины на лбу, однако не узнал бы его теперь разве что слабоумный.

– Се настоящий Изяслав! – завопил Тешка. – Бежим отсюда. Гайда!

И снова они остались одни. Изяслав, осмотревшись, присел, поддерживаемый Хотеном, на труп рослого суздальца, мечник примостился рядом на молодой траве. Раненые умолкли, только под сосною кто-то неумолчно хрипло матерился.

– Найти и повесить. Живых или мертвых, – проговорил, наконец, князь.

– С радостью, великий княже, – поклонился Хотен. – Это по моей части.

– По твоей части, говоришь? Да ты же не владеешь мечом! Как осмелился ты поступать в дружину, не научившись биться на мечах? Мечник, называется…

Хотен присмотрелся: великий князь и в самом деле шутил, надо же… Он мог бы ответить, что многие из лежащих на поле наверняка умели биться на мечах, но только разве помогло им сие умение? Вместо этого сказал иное:

– Радко обещал меня поучить, да только на твоей службе времени не нашлось. Радко… Я видел на каком-то здоровяке его панцирь!

– Радко погиб в самом начале стычки, мечник. Отбросил сломанное копье, выхватил молодецки меч, а тогда лицо у него посинело, и свалился с коня… Сердце не выдержало у старика. А ты запомни, что во время битвы надо видеть одновременно и тех, с кем рубишься, и все поле!

– Я видел только тебя, потому что должен был тебя оборонить, – буркнул Хотен.

И ведь правду сказал, не польстил. Не свою жизнь ведь пытался спасти. И что есть такое в этих стратегосах, в сих Александрах, мать их, Македонских, не очаровывают ли они людей какими приворотами – если ты обо всем забываешь и готов за такого свою голову сложить?

– Опять я в долгу у тебя, мечник. Мы победили, я стал на костях. А не окажись ты рядом, сам стал бы мешком костей. Горько и подумать, чем бы тогда обернулась наша кровавая победа. Ничего мы тут не высидим, мечник. Разве что я кровью изойду. Сейчас ты отдышишься и попробуешь подсадить меня на коня.

Впрочем, вскоре услышали они топот, из-за рощи появились всадники. Хотен увидел стяг Изяслава и перекрестился, благодаря Бога. Они встали, при этом великий князь уцепился за плечо Хотена.

Под стягом скакал молодой князь в алом корзне и посеребренном шлеме. Изяслав прищурился, всматриваясь.

– Кто се там, мечник? У тебя глаза молодые…

– Всеволод Ростиславич, великий княже.

– А, он… Шлем же отцовский напялил. Я уж думал: брат меня ищет… Иногда и князек-неудача на месте оказывается. Околачивался в тылу, и вот, пожалуйста, до чего кстати здесь появился…

Князь Всеволод подскакал первым, спешился и бросился к ним. На лице своего бывшего соперника прочитал Хотен неподдельное участие и жалость.

– Тебя там, дядя, все обыскались… Ни среди раненых, ни среди мертвых, ты уж прости… Боялись, что в плен к диким попал… Агафирс, сюда! Или сам не видишь, что великий князь ранен?

Подскакал и скатился с коня лекарь-сириец, принялся хлопотать над великим князем. Удивительно было здесь, на этом безымянном поле, увидеть человека, не обвешенного до пят железом.

– Не томи, Сева! Говори, как там битва? – воскликнул Изяслав, отмахиваясь от лекаря, который водой из фляги-тыквы смывал у него кровь с лица.

– Победа, полная победа, великий княже! Твое войско ударило так крепко и мощно, что враги побежали. Первыми – половцы, те даже по стреле не успели выпустить, за ними Ольговичи с новгородсеверцами, а прежде всех тучный Святослав Ольгович, а там и Юрий с сыновьями. Многие завязли в болоте, их добывают оттуда пешие ратники. Одних половецких князей полонено семнадцать, а убитых еще никто не считал.

– Наших тоже? – процедил великий князь.

Князь Всеволод опасливо оглядел поле, побледнел и кивнул. Присмотрелся к Хотену и криво усмехнулся:

– Однако и досталось же тебе, емец! Еле узнал тебя. А доспех так и вовсе придется новый покупать.

– Пустое, княже! – недобро усмехнулся Хотен, припомнив Всеволодовы над собою насмешки. – Главное, что толстая моя шея выдержала. Пошли лучше мужа поискать Изяславов шлем: на нем золотой Пантелеймон, еще стащат.

– Агафирс, недотепа! Полно наводить на меня красоту, не девка! – вскричал Изяслав и скривился от боли. – Десница у меня только ушиблена, потом полечишь. А вот в бедре дырка, и в сапоге уже хлюпает. Перевяжи, и поедем. Стяг мой сюда!

И вот великий князь уже на коне, на нем чистенький алый плащ, снятый с Всеволода, молодой князь поддерживает его справа, Хотен слева. Они огибают рощу, и ветер доносит мужской голос, вроде и поющий, но срывающийся на вой:

– …ты же мир всегда любил, и с неохотою ехал воевать, и вовсе не искал славы воинской. И вот ты лежишь здесь, убитый и ограбленный, и лицо твое доброе искажено смертью. А я, грешный и ничтожный, жив…

– Кто это плачет? И над кем? – оборачивается великий князь к Всеволоду. – Ты же только что здесь проезжал.

– Сие Изяслав Давидович Черниговский оплакивает брата своего родного Владимира Давидовича. Я тебя искал и не стал возле него задерживаться.

Хотену подумалось, что князь-неудача просто побоялся брать в плен матерого черниговского полководца. Потом припомнил, что в начале последней войны Давидовичи поссорились, и Изяслав Давидович отъехал к великому князю Изяславу. Так братья оказались во враждебных станах. Чему, впрочем, удивляться? Вон и Вячеслав Владимирович родной брат Юрию Долгорукому, а воюют же сейчас друг с другом.

Трава здесь, в сыром уже месте, успела подрасти, поэтому они, подъезжая, увидели вначале только двух оседланных коней, да еще дружинника с непокрытой головой рядом. Потом разглядели стоящего на коленях Изяслава Давидовича, непривычно поблескивающего большой лысиной, а когда подъехали совсем близко, открылось утонувшее в камыше тело Владимира Давидовича. Гордый черниговский князь лежал в одной вышитой рубашке, только над правой бледной ногой его трепетала под свежим утренним ветерком полуразмотавшаяся шелковая портянка. Посмотрел Хотен на лицо мужа своей мимолетной любовницы – и тотчас отвел глаза. Неизвестный богатырь первым ударом рассек на князе шлем, и не дрогнула у него рука нанести второй столь же мощный удар по незащищенной княжьей голове…

– …Почему ты покинул сей мир именно тогда, когда мы повздорили, когда сражались друг против друга, а не тогда, когда бились бок о бок? Я бы смог тогда или рядом с тобою погибнуть, или сохранить тебя от рук грабителей-торков…

– Это булатной саблей. Вижу руку Кувтундея, знаменитого торческого батыра, – прошептал Изяслав, повернувшись к Хотену. И громче: – А теперь помогите мне сойти с коня.

А когда великий князь Изяслав и сам оплакал «брата» своего Владимира Давидовича (неожиданно высоким, красивым голосом) и утешил брата его родного, своего тезку, тогда заставил он безутешного Изяслава Давыдовича подняться с колен, обнял и заявил уже иным, решительным тоном:

– Вот оплакали мы брата нашего Владимира Давидовича, а теперь надо и похоронить его достойно. Садись теперь сам на коня, клади брата на носилки между двух резвых иноходцев и скачи, времени не теряя, в Чернигов. Поверь мне, что не для того ты принимал труды в сей войне в моем войске, не для того, прости меня, и брат твой голову сложил, чтобы лучший друг половцев Святослав Ольгович захватил Чернигов, где вы с братом столько лет дружно княжили. Ты поскачешь прямой дорогой, через Вышгород и опередишь тучного и неповоротливого Святослава дня на два, не меньше.

Тусклые глазки Изяслава Давыдовича зажглись прежним злым огнем. Он промолвил:

– Ты прав, великий воин! Чернигова я толстяку не отдам!

– Побудь пока возле брата, а я пришлю тебе иноходцев и Романа Ростиславовича с дружиной, чтобы проводил тебя до Чернигова.

Изяслав Давыдович вдруг заплакал, тихо поскуливая. Потом промолвил, хлюпая носом:

– Дивны дела твои, Господи! Брат мой умер на поле брани, а у Святослава как раз перед войной сын родился.

– Да, я слыхал, – кивнул головою великий князь. – Первенец, а вот у Юрия уже семеро сыновей. Как назвали, запамятовал я?

– Да Игорем, – помрачнел Изяслав Давыдович.

До великого князя тоже уже дошло, что младенца назвали в честь брата Святослава Ольговича, взятого им в плен и убитого киевлянами в его княжение. И он перевел разговор в другое русло:

– Игорь Святославович… Имя варяжское, Ингварь, а отчество русское княжеское. Но задумался ли брат мой и враг мой Святослав над тем, что назвал первенца как бы обратно имени и отчеству великого полководца Руси? Не знаменует ли сие, что из него, напротив, не получится доброго воина? Любопытно, а крестили как?

– Юрием крестили, – и Изяслав Давыдович снова вытер глаза грязной, в крови, рукой. – В честь святого покровителя Русской земли. И что? Крестильное имя для князя ничего не значит. Назовись хоть Соломоном, а мудрее не станешь. Ну, какой с него будет защитник Руси, если вырастет, наблюдая, как батька его с дикими половцами братается и приводит их на Русскую землю?

У Хотена вдруг руки затряслись, и он, чтобы скрыть дрожь, сцепил их покрепче. Почему весь ужас пережитого сегодня достал его душу не там, на кровавом поле, где среди сотни трупов лежал и старый приятель Радко, а только вот сейчас, после одного только взгляда на то, что раньше было лицом чужого для него Владимира Давидовича? Воюйте теперь сами, князья, отбивая друг у друга славу и свои непрочные княжения, а я жизнью своей, сегодня едва от меня не упорхнувшей, клянусь, что буду теперь держаться от вас подальше!

Эпилог, или Как Хотен отдавал долги

И было еще такое. Со временем Хотен нашел, конечно же, веские причины, чтобы снова уклониться от данного сгоряча обета построить церковь во имя своего святого тезки, мученика Лаврентия. Ангела своего тем самым огорчил он несказанно, но на самое короткое время. Ибо буквально через час после того, как прочитал ангел Лаврентий в голове своего подопечного прискорбное размышление, сводимое вкратце к речению «И без моей полно церквей в Киеве!», пришла к нему и радостная весть. Встретился ему знакомец-ангел, летевший из далекого восточного Шаруканя, куда наведывался присмотреть за ханом Башкордом, носившим христианское имя Зосима, каковое время от времени забывал. И тогда вызывал хан к себе старшую жену княгиню Звениславу, чтобы напомнила. (А почему, собственно, не духовника своего священника?) Ангел Зосим скривился, когда сие рассказывал (а потому рассказывал, что соскучился в долгом перелете), ибо свидание такое заканчивалось у супругов либо дракой, либо, что еще хуже, нежными объятиями – а хуже потому, что приходились они, будто нарочно, на посты и праздники, когда такое общение церковью запрещено. Итак, рассказал ангел Зосима, что на днях старая половчанка, Зуха именем, а во святом крещении Нимфодора, помолилась по совету отца Тихона над могилой чешского монашка Вавржинека, похороненного в Шарукани под полом местной церкви, а затем тщательно промыла свои больные глаза святой водой. После чего старуха немедленно прозрела, а сие чудо означает, что остается надежда прославления невинно убиенного мниха Лаврентия как первого православного святого Дешт-и-Кипчак, то есть земли Половецкой.

Услыхав сию благую весть, радостно затрепетал крыльями ангел Лаврентий, а насчет Хотена-Лаврентия заметил благосклонно, что хоть не убивец сей хитрован, и то хлеб. Однако прошло время, и подопечный снова огорчил его.

Ибо было и такое, из песни слова не выкинешь. Июньская ночь загустела и дунула холодком, предупреждая, что вскоре растворится в рассвете, когда Хотен и Терпила, начавшие уже задремывать в засаде, услышали отдаленное пение. Вначале неотчетливое, а потом и слова начали разбирать:

А бодал я кобылу, коневу жену,

Она лучше, кобыла, поповой жены.

А вот и тень мелькнула.

Она кун не просит, в глаза не глядит,

Целовать не велит…

– Он! – шепнул Хотен холопу, и они враз натянули давно приготовленные луки. Ибо по тропинке вдоль безымянного ручья возвращался в свою хижину, снятую в глухом околотке Подола, не кто иной, как кровный враг Хотена Тешка.

Спели свою короткую песню тетивы, свистнули стрелы, и рухнул Тешка на тропинку, матерясь. Хотен отдал лук, налучье и колчан Терпиле, стал на одно колено перед извивающимся на земле телом, снял с пояса огниво и ударил кресалом о кремень. Мало света пролилось, больше искр посыпалось, но он успел убедиться, что перекривленная болью харя действительно принадлежит Тешке.

Хотен хмыкнул, уже не торопясь, встал на ноги, пристегнул огниво к поясу. Присвистнул и добыл из пазухи кошель. Вынул горстку монеток, отсчитал несколько и высыпал на смутно белеющее внизу лицо.

– Мало… Еще… резы… набежали, – четко выговорил Тешка, выгнулся дугой, упал на бок и замер.

Послышался мягкий, однако густой топот. То Хмырь, услышав свист, подводил лошадей. К одному из седел и веревка была приторочена, на которой предстояло повиснуть Тешке на городской стене.

А случилось еще и такое. Не позабыл Хотен внести за инокиню Алимпию богатый вклад в Янчин монастырь, равно как и самое черницу одарить многими полезными в келье вещами, притом самыми дорогими, кои только мог найти в Киеве. Потом встретились они и всю эту встречу потратили на взаимные упреки: Несмеяна благодарила, однако и укоряла, что ставит ее в нелепое положение, чуть ли курвы какой-нибудь, только берущей вперед и вынужденной быть благодарной. Хотен возмущался, краснея, и кричал, что она совершенно превратно его поняла и что не только себя оскорбляет, но и его. Чтобы продолжить спор, они назначили еще одно свидание, однако на нем, затянувшемся от обедни до вечерни, почти уж и не разговаривали. И, наверное, еще долго тянулась бы эта греховная связь, и уж точно неслыханное сие дело в конце концов кончилось бы совсем плохо, если бы на третьем свидании не выдохнула Несмеяна, в порыве страсти закрыв глаза: «Ах, сестра Марина!»

А было и еще хуже. Это когда, уже в сентябре, прибежала к нему в горницу, звеня ключами, Прилепа.

– Там персиянин в ворота стучит! Говорит, что купец, что к тебе, хозяин, с поручением от Анчутки твоего.

– Проси сюда в горницу ко мне, – ответил мечник, глаза от книги не поднимая.

Впрочем, он глянул в спину Прилепе, когда она снова отворяла дверь. Как тонка девка в поясе! Так и боишься, что тяжелая связка ключей, которой она, новоиспеченная ключница, так гордится, перервет ее пополам… Хотен не стал притворяться перед собою, не вернулся к книге: едва ли поймет сейчас, если и прочтет что вслух.

В дверях возник персиянин, поклонился, сказал, чисто выговаривая слова:

– Мир дому твоему, славный мечник Хотен! Меня зовут, если по-русски, Иван Назруллович.

– Здравствуй и ты, честный купец персидский Иван Назруллович! Правда ли, что ты принес ко мне весть от холопа моего Анчутки? Жив ли он?

Персиянин легко склонил голову под роскошной, едва ли в дороге намотанной зеленой чалмой:

– Не удивляйся, что хорошо говорю на вашем языке, ведь я и родился в Ростове. Когда я видел последний раз Абу Шахида Куздари, был и он жив, и не опасна была его рана для жизни. От него я привез тебе вот эту шкатулку, и еще кое-что. Раскрой, однако, прежде, – и подал персиянин небольшой легкий ящичек и ключ к нему.

Хотен нетерпеливо повертел ключом, откинул крышку – и невольно отшатнулся. Уж шибко мерзким пахнуло изнутри! Еще бы: лежали в шкатулке две пары отрезанных человеческих ушей; одни помельче, и в них Хотен с неприятной смесью чувствований, где и нелепой похотью коротко плеснуло, узнал ушки Любавы, вторые поросли редким волосом, мужские, стало быть. Втиснут был внутрь и сгорток берестяной грамоты, похожий на поплавок. Хотен выдернул его, поспешно запер снова шкатулку, бросил на стол, рядом с книгой, а сам, разворачивая грамоту, встал под самым окном.

«ОТАБУШАХИДЪКУЗДАРИКЪХОЗЯИНУМОЕМУ…» Ага… «От Абу Шахид Куздари к хозяину моему. Ты уж не женат более, а обидчик твой, что грамоту сию за меня пишет, умрет, как токмо допишет. Получишь и доказательства, что я твое поручение выполнил. Думаю, что тем, наконец, заглажу я свою вину перед тобою и долг покрою. Потом спрячусь у единоплеменников, залечивать рану. Как только утихнет шум, поеду на родину, мне сейчас выбраться на полудень легче, чем в Киев. Извини, что лишил тебя удовольствия отпустить меня, раба твоего, на волю. Обидчик твой плачет, жалеет себя и твою жену, просит, чтобы не убивал его сына. Я и не стану, решай с малым сам. Перса Ивана я подарил половиной товаров Саида, ему не плати за услугу. Прощай».

Дослушав грамоту, купец Иван звонко хлопнул в ладоши.

Отворилась дверь, и в ней возникла Прилепа с вцепившимся в ее руку маленьким мальчиком в лапотках. Конечно же, сие Баженко, успевший подрасти. Баженко поклонился и проговорил:

– Здлавствуй. Ты снова мне батя?

Хотен отвернулся, не соизволив ответить. Первым его желанием было отдать мальца персиянину, однако едва ли можно считать хорошим подарком трехлетнего раба-сироту. К тому же и припомнилось Хотену кое-что из поведанного Анчуткой о причудах и странностях его соплеменников. Нет, ради памяти о той поре, когда считал Баженку своим сыном, он оставит его у себя. Избегая взгляда мальчонки, показал он Прилепе, в приступе сопереживания вытаращившей донельзя свои буркалы, чтобы увела.

Обмениваясь любезностями с купцом-персиянином, провожая его до ворот и возвращаясь в горницу, порешил Хотен, что родичей Саида надо выпустить из поруба, буде кто еще выжил, а мальца отдать в многодетную семью какого-нибудь гончара и выплачивать на него содержание, пока не подрастет. А там взять во двор хотя и помощником конюха. Вонючей же шкатулке с ее содержимым самое место в помойной яме.

Разобравшись с делами, Хотен вздохнул и подвинул к себе подставку с раскрытой на ней рукописью отца Нестора. С тех пор как вернулась она к нему, положил Хотен ежедневно прочитывать в ней по странице. А как же иначе, если, добывая «Песни Бояновы», пришлось чуть ли не военный поход устраивать на Городенск, где посадил великий князь Изяслав своего непутевого племянника Святослава Ростиславовича?

А молодой князь сидел себе тихо в чудом выслуженной своей волости, не совершая ничего такого, за что мог лишиться удела, а заодно избегая и воинских трудов, кои требовались от удельного князя во вновь начавшейся, вяло текущей усобице. Чем же занимался ленивец в своем захолустном Городенске? А волочился ненастойчиво за всеми голубоглазыми девками, оказывавшимися в пределах досягаемости, сочинял о своих переживаниях песни, которых от него никто не перенимал, и мечтал бог знает о чем, порою сам своим мечтам удивляясь.

Словарик

Бармица – железная сетка, крепилась сзади к шлему, защищала шею.

Батыр – сильный, храбрый воин, подобный эпическому герою, в языке тюрков древнекиевских времен. Слово родственно монгольскому «багатур» (отсюда современное русское «богатырь»). В древнерусском языке это понятие выражалось словом «хоробр».

Берендеи – тюркское племя кочевников, осевшее под Киевом и служившее у великих князей.

Волхв – древнерусский языческий жрец.

Гривна – (1) серебряный или золотой шейный обруч; (2) крупная денежная единица, равна слитку серебра.

Гридьба – помещение для дружины при княжеском тереме.

Десница – правая рука.

Доспех – комплекс стальных предметов защиты средневекового воина.

Децкий – старший дружинник, командир десятка младших дружинников.

Емец – должностное лицо, разыскивающее преступника для доставки в суд.

Жилье – этаж.

Забороло – площадка или галерея наверху крепостной стены, защищенная с внешней стороны зубцами и навесом.

Келейник – слуга церковного иерарха.

Ключник – управляющий хозяйством князя или боярина.

Комонь – боевой конь.

Насад – большой речной корабль.

Писало – заостренная костяная или деревянная палочка, с другой стороны с тупым расширенным концом. Собственно, античное стило, в Древней Руси использовавшееся не столько для писания на навощенной поверхности, как для выдавливания букв на бересте и выцарапывания надписей (граффито) на стенах церквей.

Носилось прикрепленным к поясу.

Полудень – юг.

Поруб – яма, сверху перекрытая бревнами, в которой держали узников.

Послух – свидетель.

Светец – устройство для удерживания горящей лучины.

Стол – слово употреблялось и в значении «престол».

Фарь – арабский конь.

Харалуг – восточная сталь.

Хоробр – эпический герой или дружинник, приравниваемый к герою эпоса. Современное слово «богатырь» пришло из монгольского языка, в послекиевское уже время.

Черные клобуки – племя каракалпаков, вместе с другими тюркскими кочевниками, печенегами, торками и берендеями, перешедшее под власть великих киевских князей и составляющее своего рода конную гвардию. Иногда черными клобуками называли все тюркские кочевые племена на русской службе.

Шуйца – левая рука.

Content

Станислав Росовецкий
Элитный отряд князя Изяслава

Пролог, или О беспокойствах и сомнениях ангела Господня Пантелеймона

Глава 1 Приезд старинного приятеля

Глава 2 Зимняя дорога

Глава 3 Неожиданное предложение

Глава 4 Задание начинает проясняться

Глава 5 На обедне в Успенском соборе и на обеде у митрополита

Глава 6 Тяжкий труд чтения

Глава 7 В гостях у князя Вячеслава

Глава 8 Советы волхва Творилы

Глава 9 Как совершают смертный грех

Глава 10 Встреча с говорящей волчицей

Глава 11 Новое задание князя Изяслава

Глава 12 Силок на толстого тетерева

Глава 13 Открытие митрополита Климента

Глава 14 В скором походе на Киев

Глава 15 Славный успех княжьего мужа Хотена

Глава 16 Горькая неудача Хотена-мужа

Глава 17 Между битвами

Глава 18 Наконец-то за золотом!

Глава 19 Выкапывая клад

Глава 20 Клад защищая

Глава 21 Когда не радует награда

Глава 22 Битва

Эпилог, или Как Хотен отдавал долги

Словарик