Алексей Соловьев

Спецназ князя Дмитрия

© Соловьев А.И., 2017

© ООО «Издательство «Яуза», 2017

© ООО «Издательство «Эксмо», 2017

Вступление

До сих пор мне не дает покоя выражение «Господь призвал». По-моему, ПРИЗВАТЬ возможно на небеса за особые земные заслуги, для продолжения неустанной службы в горних высях во имя оставшихся здесь, на земной тверди. Но ведь немногие удостаиваются такой чести, ой, немногие!! Гораздо чаще случается, что за полной ненадобностью, за утратой смысла бытия земного, за грехи тяжкие и бесконечные удаляются люди из окружающей нас жизни высшими силами. Был – и не стало ни в памяти общей, ни в следе на земле. Лишь плита на могиле, которая мало кому о чем напомнит. Наверное, в этом случае более правильно было б произнести: «Господь прибрал»…

Великий князь Владимирский и князь Московский Иван Иванович Красный, занявший это кресло после страшного разгула чумы 1352–1353 годов, когда скончался и Симеон Гордый, и средний сын Ивана Калиты Андрей, по жизни был мягким и добрым человеком. То есть обладал чертами характера, не свойственными правителю государства. Неотъемлемыми атрибутами власти были, есть и будут решительность, твердость, воля и порою даже беспринципность при достижении поставленных целей. Иван Красный не был способен на подобное. Оттого и ослабло было здание, неустанно возводившееся в течение более чем двадцати лет его отцом и старшим братом. Ослабло… но не рухнуло! А ведь могло!!

Да, нужна была твердая рука Москве в те непростые для нее годы! На юге взошла звезда великого Олега Рязанского. Не успел прах Симеона Гордого упокоиться в Архангельском соборе, как захватил Олег Лопасню, полонив бояр московских и грозя Коломне. Не дал Иван на то военного ответа, растерялся…

На западе все сильнее становилась Литва. Великий князь Литовский Ольгерд не скрывал своих желаний присоединить к себе земли киевские, смоленские, брянские, московские, псковские, новгородские. Он сумел добиться у дряхлеющего Константинополя поставления отдельного митрополита в Киеве, отнимая таким образом у Владимирского митрополита Алексия половину его духовной власти над русскими землями. Он хладнокровно велел арестовать Алексия и его свиту в Киеве во время пастырского объезда православной митрополии, ввергнуть на многие месяцы в подземелье, любой ценой желая избавиться от своего главного противника в Северо-Восточной Руси. Не смог Иван Красный противостоять и этой беде…

В самой Москве начались нешуточные раздоры и которы между высшей боярской верхушкой, во все века бывшей оплотом и опорой князей русских. Споры между двумя группировками, борьба за должность тысяцкого столицы отвлекали от внешних напастей и в конце концов привели к пролитию боярской крови. И здесь не явил князь волю свою, растерянно взирая на происходящее. Бежала часть боярской верхушки в Рязань, еще более ослабляя Московское княжество. И если б не твердая рука митрополита Алексия, принявшая вожжи правления, невесть что могло и сотвориться на русских порубежьях…

Да, кроток был Иван Иванович, не такой нужен был правитель русским землям! Оттого, возможно, и отпущен был ему небесами короткий земной срок. Господь призвал московского князя в возрасте Христа. Именно ПРИЗВАЛ, ибо, по моему твердому убеждению, младший сын Ивана Калиты исполнил свою земную миссию!

Он занял кресло в трудном 53-м, когда вдруг не стало иных людей, имевших на то прямое наследственное право. И тем самым спас княжество от кровопролитной во все времена борьбы за власть и гражданского кровавого раздрая. Он предсмертною волей своей поставил во главе московского княжества митрополита Алексия, что в итоге и привело к его дальнейшему подъему и расцвету. Он дал почувствовать великим боярам, что лишь их единая сплоченная позиция может оставить их действительно ВЕЛИКИМИ, что лишь в этом залог их личного будущего и будущего Москвы. Он вместе с женой, великой княгиней Александрой, породил и довел до отрочества сына Дмитрия, который войдет навеки в историю под звучным именем Донской. Это их дочь Анна станет впоследствии женой безудельного князя Дмитрия Михайловича Боброк-Волынского, своим военным гением не раз прославившего русское оружие. Он был мостиком между великими Иваном Калитой и Симеоном Гордым и не менее великим Дмитрием Донским. Разве ж этого мало?!

Но и Дмитрий Иванович, в ноябре 1359 года юным отроком положивший последний поцелуй на холодный лоб своего отца, мог бы не стать великим, если б не окружали его при дворе и в земле русской слуги, большие и малые, но все одинаково верные и преданные делу становления великой Москвы…

Часть I

За други своя…

Глава 1

Отзвенели московские колокола, отпел церковный хор, состоялось венчание на княжество растерянного девятилетнего мальчика, послушно исполняющего все тихие подсказки ближних бояр. Теперь он сидел на княжеском кресле, облаченный в дорогую одежду, снявший наконец столь большую для него шапку Мономаха, вошедшую в великокняжеский обиход еще при деде Иване Калите, и растерянно смотрел на два ряда бояр.

– Федор Андреевич! – пытаясь придать голосу хоть какой-то оттенок властности, произнес он. – Когда посоветуешь мне в Орду на великокняжеское поставление выезжать?

Федор Кошка, сын боярина Андрея Кобылы, исполнявший функции кили-чея Москвы в ставке великого хана (или, более точно, ханов, ибо после убийства Джанибека родным сыном Бердибеком за два года до смерти Ивана Красного великоханский трон стал переходить из одних рук в другие с невероятной быстротой!), заметно смутился. Откашлявшись, он, наконец, произнес:

– Князья нижегородский, суздальский, ярославский, тверской и прочие собираются выезжать или уже в Сарае, князь. Да только… не сердись за слова мои… но только не надо нам пока вслед им трогаться! Хан Навруз произнес среди ближних своих, что благоволить будет князю нижегородскому.

– Почему не мне? – пристукнул кулачком по подлокотнику Дмитрий. – Лествичное право за мной, не за Андреем!

Столь смешон и наивен был этот гневный жест, что большинство бояр спрятали улыбки в свои ладони, дружно пригладив усы и бороды. Говорить о соблюдении наследственных прав в отношении ордынских ханов, вырезавших друг друга не хуже мясников на бойне, было нелепо. Тысяцкий Москвы Василий Васильевич Вельяминов поспешил прийти на помощь молодому Федору:

– Доподлинно известно, княже, что Навруз окоянный произнес. Мол, какой из Дмитрия великий князь, если он еще совсем ребенок. Кто, мол, мне выходы с улуса моего в сроки собирать и поставлять будет!

Вельяминов кашлянул в кулак:

– Мы готовим бояр и серебро для поездки в Орду, княже! Ехать надо будет в любом случае, я сам с тобою там буду. Да только прав Федор: навряд хан тебе ярлык великокняжеский оставит… Осильнел Андрей Нижегородский, да и многие князья волжские вкупе с Новгородом Великим на его стороне. Поедем вскоре, а там как Бог даст!

Лицо юного князя запунцовело. Он долго не мог ничего ответить, потом почти с мольбою обратился к Кошке:

– Но ведь ты говорил, Федор, что Навруз в жены себе Тайдулу взял!! А я помню, как отец говорил, что ханша сия к Руси благоволила…

– Тайдула милостива была к Алексию после его чудесного врачевания. Был бы он здесь – многое б попытаться изменить в Орде можно было…

Взгляды всех невольно перешли на пустующее кресло русского митрополита. Повисла гнетущая тишина. Нарушил ее опять Дмитрий:

– Почему ничего не сделано, чтобы вытащить его из этого проклятого Киева? Аль не возможно было дружину послать? Ведь скоро год как в порубе сидит!!

– Дружину посылать ваш батюшка не велел, да и верно то решение было, – подал голос Федор Свибл. – Нельзя нам до сих пор рубежи ослаблять, княже. Это одно… И второе – дружина – не иголка, ее стародубские либо брянцы загодя заметят. А что потом? Ольгердовы вои непременно до Днепра переймут! Ратиться с ними немочно, вряд ли одной дружиной осилим. А Ольгерд о том движении нашем проведает – казнит митрополита Алексия не мешкая. Доподлинно ведомо, что выпускать никого он из Киева не намерен. Князю Федору Киевскому грамотка была – заморить по возможности. Кабы Федор не трусил – давно б никого вживе не оставил…

– А тайно? Пошлите верных людей, чтоб тайно побег устроили! Ведь отец в своем завещании велел вам, чтоб моим наставником и советником митрополит был всегда!! Аль вам его последняя воля – не указ?

В юном князе все отчетливее проявлялись черты характера, столь не свойственные его отцу. Верно, говорила кровь рода Вельяминовых, откуда вышла его мать княгиня Александра. Лицо отрока запунцовело, глаза блестели. Брат тысяцкого Тимофей Васильевич поспешил заверить Дмитрия:

– Все сделаем, княже, чтобы возможно быстрее Алексея-батюшку из полона вызволить!! Христом-богом клянусь от имени всех Вельяминовых!

Недруги этого рода ехидно заулыбались. Многим в боярской думе власть и богатства древнего рода были словно кость поперек горла, многие желали им оступиться и впасть в немилость. Дмитрий Иванович с явной надеждой и радостью посмотрел на боярина Тимофея.

– Быть по сему! Все свободны, бояре.

Стараясь сохранить княжескую стать, князь первым покинул думную палату, но выдержки хватило ненадолго. Уже через полчаса он лил слезы, уединившись со своим самым близким другом Мишей Бренко.

– Ой, Мишенька, не знаю я, как быть мне далее?!! Никто со мною не советуется, все помимо творится. Иван Вельяминов в открытую уже надсмехается, коня давече богаче и горячее моего на охоту брал! Князь я или не князь? Алексия б ноне сюда, он добрый, он бы помог и подсказал! А ну, как и впрямь загубит его литвин проклятый?!

– А ты дай им твердый срок и пообещай, что, коль не вытащат митрополита из поруба, Ваньке ихнему тысяцкого вовек не передашь! Свиблов род поболе возлюбишь…

– А и верно. Ноне же, при первой встрече Василию так и скажу.

– А пока айда по Москве-реке с сокольничими проедемся. Развеешься, новых кречетов посмотришь, что тятя мой тебе подарил. Знатные соколы, северные, ни птице, ни зверю спуску не дадут, право слово!

– Только без Ивана Вельяминова, ладно? Даже если и проситься будет.

– Без! Уже сейчас кажи им возможную остуду свою.

Былой печали как не бывало. Все дети устроены одинаково, и большая радость быстро изгоняет из сердца недавнюю боль и грусть. Уже через час Дмитрий рысил на своем Заграе во главе небольшой кавалькады, и на лице его играла радостная улыбка при виде низко кланяющихся москвичей и гостей стольного города.

Глава 2

Трое мужчин сидели в верхней горнице громадных палат тысяцкого Москвы. Слугам запрещено было впускать кого бы то ни было. Два маститых, отмеченных сединой боярина, Василий Васильевич и Тимофей Васильевич, и еще молодой, но давно известный не только в столичном городе, но и в округе Иван Васильевич, надежда и преемник отца в деле управления Москвою. Сидели люди, чье совокупное богатство было больше казны великого Московского князя, чьи дружины не раз выказывали свою доблесть на рати и готовы были следовать любому указу своих бояр. Сидели… пытаясь разрешить сложную задачу, которую поставила перед ними жизнь, спасая честь древнего рода Вельяминовых.

– Черт тебя дернул за язык, Тимоха, князю про митрополита обет давать! – в сердцах вымолвил Василий, в который раз лохматя свои все еще густые волосы. – Акинфичи по приказу Ивана четыре месяца тому назад два десятка своих молодших в Киев засылали, ведаешь ведь о том?

– Ведаю.

– И чем закончилось все, тоже ведаешь?

Тимофей Васильевич кашлянул в кулак.

– Знаю, что ни один обратно не вернулся и о себе не повестил. А уж как там все оно случилось – одному Господу ведомо…

– Вот-вот! Теперь решил с нашими то же содеять? Может, сам ватажку возглавишь? Глядишь, тебя лишь в полон поимают, потом выкупим. Поведаешь, кому и как в руки попал!

Тысяцкий хлестал словами, словно плетью. Брат был не в силах глянуть ему в глаза. Уставившись в отмытую до глянцевой желтизны столешню стола, бормотнул:

– Если б выгорело это дело, мы б в чести у Дмитрия и Алексия до конца дней своих были. Акинфичи круто забирать стали, как бы с кресла тысяцкого тебя не спихнули? Не о своей славе, о чести рода мыслил! О Ваньке твоем…

Настал черед задуматься и Василию. Иван пока не вмешивался в беседу старших, катая в руке мякиш ржаного хлеба. Хмельной мед и еда стояли на столе почти нетронутыми.

– Прав ты, конечно, брат, извини. Давеча мне Дмитрий мимоходом такое сказал, что всю ночь заснуть не смог. Молодой еще щенок, а зубки уже кажет!

– Что такое, отец? – подал голос и сын.

Василий помедлил. Налил в чаши меда, молча хлебнул из своей. Внимательно глянул на Ивана.

– Сказал, что, коли Алексий в порубе сгинет, тысяцкого тебе после меня не видать!..

– Да? И меня вчера отвадил, когда с кречетами на Москву-реку выехал. Хочу, мол, без тебя ноне утей погонять, Иван! Мишку Бренка взял – и за Кремник. А Мишка еще хитро так улыбнулся…

Иван зло раздавил хлебный шарик и отшвырнул его в угол горницы.

– Слушай, батя, а может, ну его с этой Москвою?! Может, отъедем в Нижний к Андрею? С нашими деньгами и дружинами нам первое место в любой думе дадут. А Андрей, по всем статям, великим князем теперь станет!

Кулак тысяцкого с такой силой грохнул по столу, что один из кубков завалился набок, щедро орошая хмельным дерево. Тоненькая струйка игриво добежала до края столешни и пала на штаны Василия.

– Цыц, дурень!! Ты что баешь? Кто мы здесь и кем будем у другого князя? Казну забрать нетрудно, а села, борти, рыбалки, земли? Холопов хочешь гуртом перегнать? А власть тебе кто такую даст, Андрей? Я замечаю, что ты над князем посмеиваешься часто! Дурак!!! Нет в тебе княжей крови – умей и выю порою преклонять! Возьми тряп, вытри со стола и вон отсюда! Без тебя добаем, сопляк…

Иван слышно скрежетнул зубами, но ослушаться отца не посмел. Дождавшись, когда за ним закрылась тяжелая дверь, Василий повернулся к брату. Кровь понемногу стала отливать от его лица.

– Видишь? Уже в своем доме лада нету! Ему б, стойно Мишке Бренку, с Дмитрием близкую дружбу хороводить, а он…

– Испей, успокойся, – в свою очередь наполнил кубки Тимофей. – Надо о деле баять. Хошь не хошь, а слать добрых молодцев в Киев надобно. Пусть лучше и они там погинут, чем вообще сиднем сидеть и слова своего не исполнять!

Выпив, Василий отрезал кус запеченного окорока вепря и неторопливо прожевал его.

– Как сам думаешь, отчего люди Федьки Свибла сгинули? – наконец вымолвил он.

– Они пошли через Чернигов. Скорее всего на литвинов в степи наткнулись, на разъезд. Либо сглупили и сшибку затеяли, либо их в Киев сопроводили. А там князь Федор додавил. Вслепую шли ребятки…

– Да-а-а… У тебя, случаем, нет никого из тех краев? Чтоб провести могли до места невережеными?

– Я поспрашиваю, брат. Тут нужен человек, в самом Киеве уже бывавший, город знающий, княжий двор. Чужака стража сразу заприметит, заинтересуется, кто да откуда. А если тот еще и любопытствовать будет, то… Думать надо нам много, брат, не одну корчагу еще выхлебаем! Как добраться. Как из поруба митрополита имать. Как обратно путь держать, чтобы Федоровы ратные не переняли. Оплошаем – тогда и Алексию несдобровать, прикажет Ольгерд его удавить либо отравить! Верно на Думе баяли: первый ворог митрополит литвину!

Вновь в горнице повисла тишина. Вновь наполнились кубки. Испив, Тимофей разорвал сильными пальцами пополам копченого сазана и принялся закусывать.

– Хорош! – похвалил он. – Хорошо у тебя рыбалки поставлены, мастер коптил. И дым богатый, и выдерживали грамотно, жир не выгнали. Мои балбесы так до сих пор не могут, надо к твоему старшому подучиться прислать. У тебя Иван по-прежнему? Живой еще?

Странно, но, услышав эти слова, Василий вдруг медленно выпрямился, просветленно глянул на брата и широко улыбнулся:

– Тимоха!! Дорогой ты мой! Во-о-о-о-от!! Вот кто нам нужен!

Тимофей Васильевич непонимающе смотрел на тысяцкого. Василий от нетерпения даже привстал со скамьи.

– Ну, помнишь? Нам же отец рассказывал, как этот Иван с друзьями из Орды бежал, а в Киеве тоже в поруб угодил надолго. Он ведь и от Федора тогда смог удрать, невереженый до Москвы добрался, да при этом еще и службу Симеону великую сослужить смог! Ему ж тогда деревню в дар отец пожаловал по наказу княжьему!! Митин Починок! Ну, вспомнил?

– Боже праведный!.. – невольно вырвалось и у Тимофея. – Вызывай его немедля, брат, дальше с ним баять будем!

Василий громко ударил в большое медное блюдо, отозвавшееся долгим звоном. Дверь тотчас открылась, заглянул слуга.

– Ивана сюда, не мешкая!

Вошедшему сыну отец безо всяких пояснений приказал:

– Сейчас же выезжай на устье Москвы, найди там Федорова Ивана и тем же часом назад. Скажи, зело нужен по княжьему делу. Коней не жалеть!!!

Глава 3

За прошлые годы Митин Починок расстроился на две избы. Жены рожали детей, пережившая чуму молодежь образовывала новые семьи. В доме Федоровых остался в живых всего один холоп, которому сам Иван подарил вольную за верную долгую службу. Да Слава, вывезенная в свое время из Киева и вышедшая замуж за местного крестьянина, продолжала помогать по хозяйству Алене. Сын Ивана Федор стал красивым высоким парнем, оженившимся и поставившим себе дом рядом с родительским. Кроме Оленьки Алена родила еще двоих парней и вновь ходила на сносях. Вместе с Иваном порешили, что это будет последний продолжатель рода Федоровых.

Сам Иван заметно сдал, годы брали свое. Некогда статная спина сгорбилась, покалеченная рука все сильнее напоминала о себе при перемене погоды, седина щедро усыпала бороду и волосы на голове. Он по-прежнему руководил Вельяминовскими рыбалками, возложив на Федора сбор боярских даней в округе. У сына обнаружилась торговая жилка, он уже несколько раз зимой водил небольшие обозы из Москвы в Великий Новгород и обратно, приумножая накопленное отцом серебро. Мечтал о собственной ладье и далеких ордынских рынках.

Приезд Ивана Вельяминова застал Ивана Федорова врасплох. Услышав приказ тысяцкого Москвы, боярский слуга поинтересовался:

– О чем Василь Василич баять собрался? Ничем не прогневал я батюшку вашего?

– Днями думали, как складнее митрополита Алексия из киевского полона спасать, – важно ответил сын тысяцкого. – Полагаю, об этом речь пойдет.

– Про Алексия? Со мною?!!

– Давай, собирайся не мешкая!

Иван Федоров задумчиво кивнул, вперив взор в плахи пола. Наконец заговорил:

– Откушай, боярин, ухи рыбной, в баньке попарься. Завтра с утра тронемся, чего горячку пороть? Я пока кой-какие распоряжения сделаю перед отъездом.

Иван Вельяминов усмехнулся:

– Ладно! Собирайся, а я в Коломне тебя обожду, у воеводы. Тут, поди, и девки красной на ночь мне не найдешь, старик? Дак я лучше в городе меду попью да бабу потискаю.

И, острожав лицом, добавил:

– В полдень завтра чтоб из Коломны нам выехать. Понял? Не то отцу скажу, что ты слову его строгому внимать не хотел!

– Еще ранее тронемся, не сумуй, боярин!

Проводив долгим взглядом гостя, Иван вернулся неспешно в дом, вызвал слугу и приказал:

– Найди Славу. Пусть не мешкая ко мне идет.

Бывшая киевлянка не заставила себя долго ждать. При виде ее Иван улыбнулся глазами и указал на место рядом с собою.

– Родные места, чаю, не забыла еще, Славушка? Садись, расскажи-ка мне про земли, что окрест Киева лежат. Подробненько расскажи…

Задумчив был в тот вечер Иван, молчалив. Без лишних слов прощался с женою и детьми, оставляя распоряжения по хозяйству. Долго стоял на вечерней молитве, неслышно шевеля губами. Долго лежал на полатях, глядя в низкий потолок. Лишь после полуночи сон смежил-таки его веки.

Спустя двое суток он уже сидел в доме тысяцкого в окружении его брата и сына. Выслушав пожелание-приказ хозяина сопровождать два десятка ратных до владений князя Федора и помочь им благополучно выкрасть митрополита, сказал как о давно обдуманном и решенном:

– Надобно водою туда будет идти, бояре! Из Смоленска Днепром под видом купца с ватагою. И уходить тоже водою, по Двине, доколь мочно будет, докуда лед пропустит… а далее конно. Как мы уходили, не получится. Земли вокруг Киева да Чернигова прочно Литве передались, переймут при отходе ратные.

– А на воде не переймут, что ли? – зло бросил Иван.

Тезка пристально посмотрел на хозяйского сына.

– Коли с умом уходить будем – не переймут! Главное – от Киева невережеными верст за пятьдесят отойти, там проще станется. Коли я за старшего пойду, то моя головная боль будет. Это первое. И второе… Стар я стал уже, а путь не близок. Все в пути может статься. Помощник мне нужен, кто тоже в Киеве бывал, в порубе княжем сиживал.

– Кого имеешь в виду, говори!

– Племянника своего, Андрея в миру. Ноне Симоном прозывается. Со святым Сергием в монастыре на Киржаче обитает. Но об том вам придет с игуменом баять, бояре! Я уже над бывшим племянником не властен.

Братья Вельяминовы переглянулись, Василий согласно наклонил голову.

– Итак, ратные, племянник, товар для вида, ладья..

– Две ладьи! – вдруг перебил его Иван. – Мыслю, что две потребуются.

– Пошто?

Федоров поведал о своих ночных размышлениях. Все трое Вельяминовых удивленно и с некоторым даже страхом взглянули на него.

– Ну… исполать тебе, коли так!! Будет и второе судно.

– Посылайте комонных в Смоленск. Пусть закупают, да чтоб весельный ход хороший был! Как только Симон в Москву прибудет – с Богом и отправимся. Холода грядут, поспешать надо. Мороз беглецам пострашнее погони конной будет. Коли все обговорили, дозвольте, бояре, домой возвернуться? С семьей попрощаюсь, справу ратную соберу. К концу седмицы снова здесь буду…

Глава 4

В Благовещенском монастыре на высокой Киржачской горе дружно стучали топоры. Немногочисленные монахи, перешедшие к игумену Сергию из Троицкой обители, и несколько смердов из ближайшей деревушки, явившиеся помогать пустынникам, возводили новое большое здание для общей столовой и общежития. Округа уже изрядно оголилась: длинные ровные стволы сосен пошли на белевшую свежеотесанными стенами церковь и несколько келий. Сам игумен, не отличимый от прочей братии в своей замазанной хвойной смолою одежде и уже заношенных лаптях, безустанно вздымал и опускал секиру, вырубая чашку за чашкой.

Когда близ заваленного щепой места появились конные, он легко разогнулся, всмотрелся, признал в госте Василия Вельяминова. Воткнул в бревно топор и шагнул навстречу. Тысяцкий неторопливо слез с дорогого коня, поспешил навстречу и встал на колени, прося благословения. Вслед за ним то же самое проделали и дружинники.

– По важному делу я прибыл к тебе, отче Сергий! – негромко произнес тысяцкий. – С глазу на глаз перебаять бы надобно.

– Пойдем в мою келью, коли так.

Игумен приказал принять и накормить прибывших и их лошадей и легкой походкой направился к одному из жилищ.

Выслушав Вельяминова, Сергий долго молчал, вглядываясь в боярина пристальным взглядом. Василию Васильевичу вдруг привиделось легкое свечение над головою святого, он невольно перекрестился.

– Отпустишь своего монаха, отче?

Игумен словно очнулся от какого-то потустороннего созерцания.

– Как же я могу воспретить, коли Господь на подвиг раба своего призывает? Ступай, боярин, отобедай с ратными твоими, чем Бог послал. После отслужу молебен во благо великого начинания, и тронетесь обратно.

Вельяминов, желавший отъехать в Москву не теряя ни минуты, кивнул головой в знак согласия. Он невольно почувствовал силу и спокойствие, исходящие от святого человека. Ударившись при выходе об косяк плечом, боярин неуклюжим медведем покинул келью и зашагал к коновязи.

Сергий вышел следом. Вернулся к стройке. Негромко окликнул Симона, легким кивком пригласил его следовать за собою к церкви. Перекрестил и поведал, что надлежит монаху сегодня же ехать в стольный город и далее до Киева, чтобы помочь княжеским людям вызволить из неволи митрополита всея Руси. Всмотрелся, словно видя впервые, в лицо Симона, слегка побледнел, будто узрел что-то невидимое и страшное.

– Благословляю тебя на подвиг сей, брат Симон! Не может Церковь наша быть без Алексия, яко тело без головы! Мужественен будь и тверд во всем, и Господь не оставит вас! Готов ли ты, сын мой?!

– Готов, отче, – тихо ответил монах, вставая на колени и наклоняя голову. Получив благословение, он еще некоторое время оставался в этом положении и не мог видеть пронзительно-грустного прощального взгляда великого русского святого…

Когда отъезжающие сели на коней, Сергий подошел к Симону и негромко произнес:

– Дозволяю тебе, чадо, кровь пролить противников ваших во имя спасения великого мужа русского!

– Спасибо, отче. До встречи!

– Ну, с Богом!!

Он вновь пристально-долго смотрел вслед москвичам, пока те не скрылись за поворотом лесной тропинки. Хорошо знавший игумена еще по Троицкой обители монах заметил выражение лица Сергия и подошел к нему:

– Он что, более не вернется?

– Попроси нынче вечерней молитвой Господа за брата нашего Симона, брат Роман, – тихо ответил наставник. Не сказав ничего более, он вернулся к бревну и выдернул из него свою секиру.

Симон быстро освоился с забытым уже ощущением седла под собою, с тряской рысью откормленного жеребца. В обители он переоделся в зипун и порты, оставив на голове лишь скуфейку. Встречный ветер трепал его завязанные хвостиком длинные волосы, длинную бороду. Случайно бросив взгляд на нового спутника, Василий Васильевич поразился: бледное лицо того было светло и прекрасно в неведомом душевном порыве.

Потом был краткий визит по пути в родной дом под Коломною и короткая встреча с Аленой, Федором и прочей родней. Затем отобранные для похода ратные обозом добирались до Смоленска. Здесь возникла неожиданная задержка. Их поджидали две одинаковые крутобедрые ладьи, устойчивые в любую погоду, но не слишком скорые на весельном ходу. Иван потребовал заменить одну на более короткую и узкую.

– Бери, что дают! – небрежно бросил водивший их по причалу служка. – Тут тебе не Москва, нечего рот воротить…

Голос его пресекся, глаза округлились, когда они узрели вылетающий из ножен Ивана холодный голубой булат. Колени сами подогнулись и коснулись бревенчатого настила.

– Тебе что, тля поганая, приказ боярина твоего уже не закон? – зло произнес москвич. – Или ты так от имени князя своего баешь? Так я и до него дойду, колени преклоню и о кознях твоих донесу, пес! На то у меня грамотка с собою имеется от Дмитрия Ивановича. Тогда тебе боярам Святослава Ивановича придется объяснять, отчего обещание одного князя другому не выполнено! Или ты, злыдень, желаешь поссорить Смоленск с Москвой, едва твой князь место отца своего упокоившегося занял?

Иван знал, что Смоленск был недружен Москве. Отец нынешнего князя Святослава Иван давно принял сторону Гедимина, не желая платить дань Орде. Татарские рати Товлубия и поход Симеона привели лишь к внешнему замирению, без столкновения ратей и разорения земли. Но смоленский князь один из своего окружения знал об истинных целях московских посланцев и дал твердое обещание Вельяминовым не чинить никаких препятствий Ивану и его людям.

– Будет, через два дня все будет!! – поспешил заверить служка, гася веками злые искры в глазах. – Пойдем, покажу! Ноне же прикажу холопам просмолить, и забирайте!

Белеющий свежими досками проконопаченный ушкуй Ивану понравился. Он похлопал ладонью по гладко оструганному борту и согласился:

– Ладно, на два дня соглашусь. Но смотри у меня, если дольше!..

– Куда ж так спешите, гости дорогие? Аль товар долго лежать не может? Ты скажи, что везешь, может, здесь помогу сбыть выгодно. За помощь недорого попрошу, мне здешний торг хорошо ведом!

– В Кафу мне надобно, понял? Руками лучше работай, не языком.

Иван ушел к своему обозу, не заметив злобного взгляда, брошенного ему вслед. Служка негромко бормотнул в лохматую бороду:

– Брешешь ты, московит поганый! Из тебя такой же купец, как из меня ближний боярин. Ничего, у Мстислава хватит хитрости и времени спознать, кто ты такой на самом деле! Потом мой черед торжествовать будет…

Глава 5

Все москвичи, прибывшие с Иваном Федоровым, были поражены видом старинного русского града. Уже пять сотен лет Смоленск величаво лежал на берегу неширокого еще в этом месте Днепра. Некогда главный город кривичей, своею многочисленностью и укрепленностью в свое время испугавший Дира и Аскольда, заставив их обойти крепость стороною, когда князья изучали водный путь по Днепру из Новгорода в Киев. Мощные дубовые стены на высоких валах, меж которыми разместилось бы несколько таких городов, как Москва. Величественные каменные храмы Петра и Павла, архангела Михаила. Кипень торговых площадей, на которых можно было встретить и греков, и немцев, и шведов, и арабов. Стольный город княжества, многие годы бывшего одним из самых сильных на Руси. Лишь распри Ростиславовичей, позволившие перед самым нашествием Батыя захватить княжеский трон Святославу Мстиславовичу Полоцкому, щедро залившему кровью свой путь к власти, лишь посланные свыше кары Божьи (землетрясение 1230 года и последовавший за этим двухгодичный безжалостный мор) ослабили его. Оказавшись между Ордою и с каждым годом крепнущей Литвой, князь Иван Александрович все больше склонялся к выбору в пользу последней, уходя от ордынской дани, но все больше и больше теряя свою самостоятельность.

Служка Мстислав смолил второе судно на верфи, пообещав Ивану уже ранним утром перегнать его к причалам. Местные мастеровые всегда имели много работы: город стоял на месте окончания волока между Западной Двиной и Днепром, и обшарпанные днища судов постоянно требовали нового покрытия для успешного продолжения купеческого пути. Котлы с жидким варом подогревались ежедневно, смола ложилась и ложилась на видавшие виды доски ладей и карбасов. Не отсюда ли дошло до нас и само название города?

Главная ладья уже была полностью готова к водному походу. Большая часть груза с телег уложена на борт, весла и парус проверены. Ратники попросили Ивана отпустить их в город. Федоров разрешил, строго-настрого велев к вечеру вернуться на стан и ночевать только на борту.

Москвичи Стегний и Олег прошлись по торгу, завистливо глядя на бухарскую камчу и сладости, горячих степных жеребцов, изделия златокузнецов из Константинополя и Галаты, фряжскую бронь, свейские мечи, пряности из далекой Индии. Покупать было незачем и не на что, лишь в случае успешного окончания похода их калиты потяжелели б от Вельяминовского серебра. Они прикупили только корчагу хмельного меда и вернулись на берег, расположившись чуть поодаль от пристаней. Стегний не хотел делиться напитком со спутниками, Олег опасался гнева старшого, строго-настрого велевшего избегать хмельного пития в чужом городе. Но как тут не выпить, когда впереди пугающая неизвестность, а беспутная ратная душа уже успела привыкнуть к чаре?!

Большой кувшин с ручками опустел наполовину, когда мимо проходил Мстислав. Заметив бражников, он словно запнулся, прищурился, хитро улыбнулся в редкую бороденку и решительно повернул к ним:

– Отдыхаем, орелики?! Тоже надо. А то все плаваете да торгуете, когда ж хоть часок для себя выкроить, верно? После Кафы куда плыть собрались? Не в Константинов ли град? А то посылочку б вашему Ивану передал для родича своего.

– Куда товар будет, туда и поплывем, – хмуро буркнул Олег. – Наше дело охранять, торгуют иные…

– Дозволь, уважаемый, медку отпробовать? Многие им на торгу деньгу наживать стали, да не все делать умеют по старинке.

Стегний неохотно отлил пенящегося напитка в глиняную чашу и протянул смолянину. Тот выпил, крякнул, иронично хмыкнул и вымолвил:

– Так и знал, неук выстаивал. Не заборист, не ароматен. А пошли-ка ко мне на двор, я вас там другим угощу! С одного ковша в пляс потянет.

Он выжидающе посмотрел на москвичей. Те явно замялись, глядя на спешащее за горизонт солнце.

– Что, без купеческого разрешения уже и до ветру не ходите? – вновь хмыкнул Мстислав. – Пошли, я рядом живу. Опробуете по ковшу, и на пристань.

– Пошли, что ль? – поднялся на ноги Стегний. – Отбрешемся, коли что…

Рубленый терем Мстислава стоял в посаде возле самой стены Кремника. Хозяин усадил гостей под навесом во дворе, сам же поспешил в дом. Спустившись в подпол, он открыл одну из булгарских глиняных высоких посудин, отлил немного в ковш. Достал с полки берестяной туес, всыпал жменю какого-то зеленовато-бурого порошка. Тщательно взболтал содержимое корчаги, убедился, что сверху не плавает никаких крупинок, заткнул тряп и поспешил на двор.

– Вот теперь спробуйте настоящее творение медовара! – широко улыбнулся Мстислав, наполняя чаши. – За ваши дела торговые, гости дорогие!

Он проследил, как мутный желтый напиток исчез в глотках Олега и Стегния, сам при этом лишь пригубив сильно дурманящую жидкость, и поспешил наполнить посуду вновь.

– Как, прижился медок? Давайте еще по одной, раз вам поспешать надобно!

Спустя четверть часа москвичи уже не «поспешали». Тяжелый хмель ударил им в головы, заставляя забыть обо всем, кроме желания испить еще. Стегний глупо улыбался, Олег подпер челюсти кулаками и уже пытался затянуть длинный унылый мотив.

– А все-таки вы, братцы, никакие не купцы! – затронул-таки наконец желанную для него тему смолянин. – Одежда простая, мошна пустая!!

И он захохотал делано-развязно, также изображая из себя изрядно опьяневшего рубаху-парня.

Стегний со всего размаха опустил кулак на липовую столешню:

– У кого пустая?!! У меня? Погоди, вот сделаем дело, я к тебе еще раз заеду. Месяц поить задарма буду!! Лишь бы выгорело все, а уж Вельяминов нас одарит щедро, будь спок!!

Олег дернул приятеля за рукав и получил в ответ увесистый тумак.

– Чё ты меня все дергаешь, Олежка?! Чё вы все словно воды в рот набрали? Тоже мне, гридни великокняжеские! Неча нам стыдиться, на святое дело плывем! Смоляне тоже под Русским митрополитом! Верно баю, Мстислав? Ты ведь, часом, не фрязин? Не латинянин? А ну, покажь крест?!!

Стегний встал на ноги и, изрядно шатаясь, шагнул к хозяину дома. Тот поспешно вытянул из-за ворота шнурок с большим серебряным крестом. Истово перекрестился, поцеловал распятие, и в ответ был обмусолен русским ратником. Они шутливо повозились, еще несколько раз сплелись бородами в поцелуях, прежде чем Мстислав смог вопросить:

– Дак вы в Киев ладитесь? Митрополита Алексия выручать? Вас Дмитрий московский направил?

– Ну-у-у! И всё, ша! Об этом никто знать не должон! Тебе одному сказал, потому как верю!! Люб ты мне, Мстишка, по душе пришелся. А ну, давай-ка еще выпьем!!

Стегний лично наполнил чаши и поднес одну хозяину. Заметив, что тот отставил ее после первого же глотка, неожиданно взъярился:

– Ты что это, гребуешь со мною чашу испить? А ну, до дна!!! Не то щас юшка из ноздрей у тебя брызнет, тля смоленская!! Ты пошто наказ князя свово вовремя не исполнил? Пошто нас тута держишь, когда Алексий в порубе изнемогает?!!

В задурманенном мозгу любовь моментально сменилась злостью. Громадный кулак, привыкший с легкостью держать рукоять тяжелого меча, затанцевал перед глазами Мстислава. Тот, избегавший больших возлияний из-за вечной угрозы срыва в жестокий запой, невольно зажмурился и послушно высосал пенистый мед. Стегний вновь полез целоваться.

Большая посудина с хмельным опустела. К залитому пивом столу украдкой пробрался громадный рыжий кот и принялся грызть уцелевшего вяленого карася, косясь зеленым глазом на троих мужиков, в живописных позах застывших кто на скамье, а кто и под…

…Когда туманным утром продрогшие Олег и Стегний спускались к пристани, новый просмоленный ушкуй уже стоял рядом с загруженной ладьей. Возле него торопливо суетились москвичи, перетаскивая от шатров оставшиеся вещи. Иван при виде парочки в заблеванных портах закатал рукав и молча врезал каждому по тяжеленной зуботычине:

– Псы!!! Была б на все только моя воля, утопил бы прямо здесь! Теперь, как отойдем, будете без смены за веслами похмеляться!! Марш на погрузку!!

Когда шатры были сняты, когда на месте недавней стоянки остался лишь мусор, когда артель позавтракала пшенной кашей и яблочным отваром, когда оба судна отвалили-таки от пристани и оба ночных гуляки оказались за одним веслом, Олег тихо спросил Стегния:

– Ты пошто давесь смолянину про владыку Алексия проболтался?

– Я??!! – округлил глаза до возможных пределов Стегний. – Не ври, не было такого!!

– Вот те крест!!

Проследив, как двоеперстие полетало над веслом, Стегний загрустил.

– Ты это… Ивану об том не сболтни! Прибьет он тогда нас обоих, дьявол сухорукий! Неужто и впрямь сболтнул я?.. Ничё, Мстислав, поди, тоже запамятовал… Он вообще слабый на мед оказался…

…Нет, Мстислав не забыл ничего из того, что столь страстно хотел узнать. Когда он проснулся и не увидел рядом вчерашних гуляк, служка поспешил к своему боярину Георгию, давно склонявшему князя Ивана Александровича, а теперь и сына его Святослава, на полный разрыв с соседом – Москвой и окончательный переход под властную руку Ольгерда.

Георгий принял слугу только к обеду. Услышав неожиданную новость, думал недолго. На пристань полетел большой отряд конных с приказом задержать московлян. Но тех уже давно течение реки и удары весел несли меж заросших лесами берегов.

– На двух ладьях, говоришь, они пошли? – уточнил уже после обеда Георгий.

– На двух, боярин! Одна совсем новая. Может, пошлешь вершников, успеют в Орше аль Копыси перенять?

– Ду-у-урак ты, Мстислав! А коль те чалиться к берегу не захотят аль на левом для отдыху расположатся? Нет уж, пусть пташки летят, куда хотели, а там, в гнездышке, мы им крылышки-то и припалим!

Не сообщая ничего князю Святославу Ивановичу, Георгий послал двух гонцов с грамотами. Одного в Киев, к тамошнему князю Федору, а другого к великому князю Литовскому в Вильно. Смоленский боярин прекрасно понимал, что тем самым он обрекал на скорую смерть не только два десятка дерзких слуг князя Дмитрия, но и самого митрополита русского Алексия…

Глава 6

Иван действительно спешил наверстать упущенные дни. Он, как никто другой, прекрасно понимал значимость каждого оставшегося до сильных холодов дня. Господь, словно добрый союзник, принял сторону московских ратников, несколько дней веля сиверку дуть с неослабевающей силой. Спали на борту, к берегу приставали лишь для того, чтобы сварить горячее варево. Иван с опаской смотрел на затоны, боясь увидеть первые закраины льда. По счастью, декабрь стоял теплый и бесснежный. К исходу третьих суток после отплытия из Смоленска суда достигли устья Двины. Здесь Федоров назначил большой привал.

На ушкуе под веслами он тщательно обследовал место слияния, изучая лишь левый берег. В полукилометре от стрелки заинтересовался старицей Двины, соединенной с основным руслом заросшей камышом протокой. Вошли, используя весла как шесты, и оказались в длинном глубоком водоеме, изрядно покрытом лилиями, кувшинками и хвощом. Высокая полоса ольхи и осин обрамляла его, надежно защищая и от ветров, и от постороннего глаза. Иван впервые за три дня широко улыбнулся:

– Здесь!! Спасибо тебе, Славушка!! Именно то, что надо. Архип, Глебушка, айда на берег! Осмотримся получше, перебаем…

Они забрались на небольшой яр. Широкая степь раскинулась перед ними, лишь кое-где оспинки кустарников нарушали ее величавую ширь. Волны седого ковыля уже не перекатывались одна за другой, повинуясь порывам ветра. Не раз тронутые утренними заморозками и снежком, они тяжело лежали на остывшей земле. Одинокий орел парил под низкими облаками, величаво описывая круг за кругом. Невдалеке пасся табунчик косуль, самец вздел рога вверх, следя за чужаками. Иван указал перстом:

– Там Киев! Верст около десяти отсель будет, не боле. Как, Глеб, сможешь сюда ватагу довести один?

– Почему один? – удивился уже седеющий ратник.

– Со мною может всякое случиться. Не к теще на блины еду. Не сумуй, негде тут плутать! Днепр по левую руку останется, взгорок этот издаля заприметишь. Да и Архип будет тут дозорного держать постоянно.

Теперь пришел черед и второму Иванову помощнику вскинуть вверх кустистые брови:

– Что-то ты странное баешь, Федорович! Что задумал, поясни!

– Все очень просто, братцы. С боярами обговорено, согласовано. Ни к чему нам всем к Федору-князю на подворье соваться! Силой там ничего не решим, хитростью взять попробуем. Здесь останется Архипушка за старшего, с ним десяток воев. Сидеть тихо, зря огня не палить, по степи не мелькать. Ушкуй тоже оставляем. Остальные со мной двинутся, купцами тверскими себя явим. Где поруб княжеский – мне ведомо, не забыл еще. Придумаем, как стражу обвести вокруг пальца, как сподручнее за ворота владыку вывести. Днепр пересечем и пешими несколько поприщ. Эта ватажка под твоей рукой будет, Глебушка. Доводишь сюда, выводите ушкуй в Двину, садитесь за весла и гребете, докуда мочно будет, где лошадьми разжиться сможете. Но Чернигов чтоб миновали без задержки, слышь?! Лодейное заплатите, чтоб не зазрили князевы люди, и далее!

– А ты?

– А я вниз по Днепру-батюшке сплавлюсь десяток-другой верст, к берегу примкну да и своим ходом за вами двинусь. Степь для меня не чужая, доберусь…

Глеб и Архип потянулись пальцами к заросшим затылкам, привычным способом осмысливая услышанное.

– Пошто так-то, Федорович? Пошто сразу не с нами?

– А по то! Сам сообрази. Что учнут Федоровы люди делать, когда лодью у берега найдут? Степь тотчас в этом месте кинутся прочесывать, верно? Они конные, вы – пешие. Так пусть они в другом месте коней своих горячат! У меня ж татарская школа прятаться, вовек не сыщут.

Глеб кашлянул в кулак.

– А коли ветер будет встречь али в бок лодье? Один ты в ней ничего тады не сделаешь. Бери и меня с собою, а над людьми Симона ставь, не подгадит!

Иван долгим пристальным взглядом заглянул в зрачки старого приятеля. Несильно хлопнул его по плечу:

– Там видно будет! Коли ветер не изменит, можно парус поставить, руль закрепить и сразу за борт! А там куда его Господь направит… Все, братцы, закончили. Обо всем, что услышали – молчок! Айда на стрелку, отужинаем, поспим, попрощаемся на всякий случай и с Богом. Я вниз по Днепру, Архип снова сюда.

Трое еще раз внимательно осмотрели округу, словно зарисовывая степь в своей памяти, и неспешно направились вниз.

Между тем на стане случилось событие, во многом повлиявшее на дальнейшие действия Ивана.

Симон, движимый каким-то странным тревожным предчувствием, не стал сходить на берег. Он немного постоял на корме лодьи, глядя на окрашенный в кровавые цвета зашедшим солнцем горизонт, опустился на колени и принялся молить о даровании всем, пришедшим на эти берега, успеха в начатом деле и сохранения жизни. Молился истово, вслух, не замечая встающих рядом на колени товарищей по дальнему походу, порывов ветра, плеска вышедшей на вечернюю кормежку крупной рыбы. Когда же закончил, стоявший рядом ратник попросил:

– Благослови, Симон!

Приняв благословение, он отошел, его место заступил другой. Лица сурово-сосредоточенные, словно только сейчас взрослые мужи осознали, что им предстоит свершить. Сойдя на берег, многие еще долго продолжали хранить молчание.

Последним к монаху подошел Олег, но не стал принимать причастие, а тихо попросил:

– Дозволь сперва исповедаться, Симон! Может быть, и не достоин я твоего благословения…

– Слушаю тебя.

– Помнишь, не пришли мы со Стегнием в Смоленске ночевать, бражничали на берегу? Так вот в тот вечер проболтались мы о важном… Сказали чужому, пошто в Киев плывем…

Лицо Симона мгновенно острожало.

– Кому?

– Мстиславу, что ладью нашу смолил. С ним бражничали. Он вроде и мимо ушей пропустил, а только неспокойно с той поры на сердце…

– Ты проболтался?

– Нет… Стегний. Но я ведь был рядом, не пресек! Это ж грех, верно?

Андрей невольно посмотрел по сторонам и встретился взглядом со Стегнием, неотрывно смотрящим за монахом и Олегом. Заметив это, ратник тотчас нагнулся, взял в руки ветвь осины и принялся ее ломать через колено.

– Грех! Большой это грех, Олег, выдавать други своя! Но, поскольку сам в нем покаялся, отпускаю тебе его. Ступай с миром. В Киеве отслужи князю нашему так, чтобы детям твоим потом стыдно за отца не было!

Отпустив последнего, Симон не поспешил следом. Он еще долго размышлял, не решаясь принять самостоятельное решение. Лишь когда подошло к стоянке второе судно, монах сошел на берег и поспешил к Ивану.

– Отойдем на минутку, дядя! Есть о чем пошептаться…

Выслушав новость, старшой взъярился, передвинул на поясе саблю и скорым шагом направился к ватаге. Но ни Стегния, ни Олега у костров не обнаружил. Словно подкошенный, присел на выбеленное талыми водами принесенное в половодье толстое бревно.

– Глеб, Архип, сюда!!

Через минуту все трое решили поднимать людей и широкой цепью прочесать берег. Хотя уже и заметно стемнело, высокая трава в степи должна была надежно сохранить следы беглецов. Спасением их могла быть лишь полная темнота. Но погоня не потребовалась.

В освещенный круг вступил взлохмаченный Олег. Правой рукой он зажимал широкий порез на левой, из которого сочилась кровь. Увидев Ивана, ратник пал на колени:

– Прости, Федорович!

– Где второй? – глухо выдавил из себя старшой.

– Убечь хотел незаметно. Там он лежит, саженях в трехста отсель. Кончил я его…

Забыв про мясное варево, дружинники столпились вокруг. Увиденное и услышанное было непонятно и требовало немедленных разъяснений. Но Иван не стал говорить всей правды.

– Такие вот дела, братцы, – произнес он. – Возжелал Стегний серебра литовского за наши с вами головы, татем оказался. Да ведомо об том мне стало, вот и решил ворог бежать втихую. Спасибо, Олег! Перевяжите его, всем по ковшу меда! Ужинать и спать! Завтра вам, ребятки, силы понадобятся.

Иван помог Олегу встать с колен и неслышно шепнул на ухо:

– Мне все ведомо! Никому боле ничего не говори, понял?

Через час храп наполнил округу. Лишь сидящий на бревне часовой чутко вслушивался в сырую приднепровскую тишину…

Глава 7

Гонец из Смоленска застал возле Вильно громадный военный лагерь. Шалаши простых ратников длинными правильными рядами тянулись за пределами городских стен, то тут, то там разделяемые шатрами бояр и воевод. Всюду ярко горели костры, на которых кое-где жарилось мясо, но более всего на жарких углях запекалась репа – основная пища призванных Ольгердом и Кейстутом для большого военного похода лесных жителей. Мужчины сидели на бревнах или на раскинутых по холодной земле лохматых звериных шкурах. Отблески пламени играли на ражих веселых лицах, на крепких рослых телах, на взлохмаченных светлых волосах и бородах. Ратники, казалось, не замечали холода, взрывы хохота то и дело разрывали морозный воздух.

Гонец с легким испугом проследовал мимо виселицы, явно совсем недавно сооруженной возле проезда. Дюжий мужик грузно висел на льняном вервии, едва не касаясь грубо сработанными сапогами земли.

– За что его? – не удержался от вопроса смолянин.

– За дурость! – низким басом ответил от костра литвин. – Нашел где-то меда хмельного, женку пытался в городе ссильничать. Князь Кейстут велел ему самому себе виселицу за это поставить и удавиться!

– И что?.. Так вот сам все и сделал?

Литвин насмешливо всмотрелся в собеседника:

– Да ты откуда-то издалёка, верно? Обычаев наших не ведаешь. Как же ему княжью волю не выполнить, коль за ослушание казнь лютая последует! Уж лучше так, легко отойти…

Смолянин лишь крякнул от удивления и подтолкнул коня пятками, желая поскорее миновать страшное место.

Великий князь Литовский Ольгерд вместе с братом Кейстутом и его сыном Патрикием собирал рать против тевтонских рыцарей. Великого магистра Арфберга сменил Винрихе фон-Книпроде, тотчас обозначивший свои намерения отъять от западных земель Литвы изрядный кус в пользу Ордена. Одних княжеских дружин для борьбы с закованными в железо монахами было явно недостаточно, потому и были призваны жмудины, более всех страдающие от настойчивых попыток немцев силою меча и огня принести католический крест в глухие литовские пущи.

Прочитав сообщение из Смоленска, великий князь заметно нахмурился. Это не ускользнуло от взора Кейстута:

– Плохие вести? Откуда?

– Московские бояре опять пытаются вытащить своего митрополита из Киева! Новую ватажку отрядили, Днепром теперь плавятся. А Федор, трус несчастный, все никак не может избавить меня от этой занозы душевной раз и навсегда. За год полона не сумел Алексия извести!! Не понимает, дурень, что на этом человеке судьба всей земли московитов сейчас держится. Уберу я его, ей-ей, уберу из Киева! Владимира, сына своего, посажу!

Кейстут, истинный рыцарь своего времени, не мог не усмехнуться:

– Брат, неужто убийство русского монаха не затронет твою княжескую честь?

– Не монаха, как ты этого не поймешь?!! Алексий теперь – мирской глава всех земель московских! Без него все бояре тамошние – стадо баранов! Кабы не немцы, повернули б мы своих коней на восток да взяли хоть Москву, хоть все грады! С севера б Тверь подсобила, от Волги суздальцы! Раздавили б, как орех! Князь – дитя, бояре московские в сваре меж собою! Само яблоко в руки падает!! Может, заключим с магистром мир, отдадим немцам Жмудь, да и…

Кейстут потемнел лицом.

– Ты забыл нашу клятву на мечах, брат?! Мы ведь тогда решили: ты вершишь дела на востоке, я беру под себя запад. Я жмудинам слово чести давал до последних дней немца от них отваживать! А что ты предлагаешь?..

– Ничего я не предлагаю, сгоряча сказал. Но пообещай, что коли у фон-Книпроде его железные зубья выбьем, сразу же готовим поход на московитов?

– Давай сначала тевтонов одолеем, брат! До сих пор они нас больше били…

Ольгерд прошел по зале взад-вперед. Громко крикнул слугу, потребовал принести ему пергамент и перо. Торопливо записал несколько строк, скрепил их своей печатью, скатал в трубочку, вновь вызвал слугу:

– Глеб, возьми десяток конных и птицей лети в Киев! Передашь это князю Федору. На словах скажи, что у меня тоже бывает предел терпения! Он поймет, коли не полный дурак.

Когда тяжелая дверь закрылась, Кейстут понимающе усмехнулся:

– Ты ведь православным считаешься, брат! Не боишься гнев бога своего навлечь, что пастыря на смерть обрекаешь?

– Он не пастырь, коли власть мирскую на свои рамена взял! Пусть за это и расплачивается…

…Кто знает, как сложилась бы последующая судьба страны нашей, одолей тогда, в 1360-м, Литва Тевтонский орден? Но в жаркой сече на границах литовских, продолжавшейся целый день, рыцари одержали сокрушительную победу над все более набирающим силу великим княжеством. Сотни были порубаны, тысячи побросали оружие и рассеялись бесславно по глухим лесам. Сам Кейстут был пленен и надолго отправился в подземелья Мариенбурга. Не до Москвы тогда стало Ольгерду, не до ослабевших восточных земель!..

Но смертный приговор митрополиту Алексию был подписан безжалостной рукой, и теперь лишь топот копыт, подобно каплям клепсидры, отмерял оставшееся время жизни великого русича!..

Глава 8

Последний взмах длинных весел, короткая команда, и черная скула ладьи гулко ударилась о доски причала. Двое споро соскочили с судна, подтянули канаты и завязали их на торчащих концах бревен. Киев, конец пути! Хотя скорее конец одного и начало иного, неизведанного и опасного…

Причалы были пустынны, лишь с десяток ладей, паузков, карбасов и дощаников прижимались к длинным деревянным настилам. Зима торопила вниз по течению, не желая уже пускать вверх. Еще немного, и путь в северные княжества проляжет по льду, по замерзшей степи, по скрипучему зимнему пути.

Мытник, дородный чернобородый боярин, вскоре подошел к вновь прибывшим. Неторопливо осмотрел груз, посчитал лодейный и торговый сбор, спросил, кто старший. Иван с поклоном ответил.

– Откуда бежите и куда путь держите? – пробасил боярин.

– Тверские мы. Идем на Русское море по наказу князя нашего Михаила Александровича. Поторгуем зиму, весной обратно мимо вас поднимемся.

– Что-то мало товару у тебя, купец! Не похож ты на торгового человека.

– Дак купец-то я только начинающий, боярин! Предложил вот князю своему товар ему южный поставить в обмен за ладью. Вина фряжские, зерно сорочинское, ткани греческие, пряности восточные. Серебро его, ладью дал, что еще для начала-то надобно? Своих гривен немного добавил, воску вон взял да справу воинскую для первых торгов прихватил, и то ладно. До весны княжье серебро в оборот пущу, мошну увеличу, прикуплю что требовалось и назад. А дальше я уже вольная птица, коль фарт не обманет. Верно мыслю?

Киевлянин хмыкнул, оглядев Ивана с ног до головы.

– В городе надолго задержитесь?

– Дня два от силы. Лавру посетим, помолимся. Бондари у вас тут знатные, говорят, пустых бочек прикуплю для вина. На торг ваш посмотрю, приценюсь на будущее. Ну вот… и далее тронем.

Боярин принял мыто, покидал в руке кошель и вдруг спросил:

– Московитов в пути не видал? Двумя суднами спускаться должны.

У Ивана внутри все похолодело. Он напрягся, делая вид, что вспоминает. Наконец ответил:

– Московитов? Как же, обогнали мы их. Ладья и ушкуй, последний новый совсем.

– Где обогнали?!

– Дак это… не доходя до Любеча. Перебаяли меж собой на воде. Они приставать собирались, ну а я сюда прямым ходом. Лишний раз лодейное пошто платить, верно?

– У Любеча, говоришь…

Боярин на миг задумался, а потом решительно мотнул головой в сторону берега:

– А ну, пойдем до князя! Ему об этом еще раз перескажешь.

Иван закусил губу, поймал взглядом глаза товарищей, растерянно ожидающих невесть чего. Еще можно было взяться за оружие, отплыть, уйти водою от немногочисленных ратных на вымолах. Но разве за тем привел он сюда людей?

«Господи, да будет на все воля твоя!!»

– Я вборзе, – произнес Иван, обращаясь к Глебу. – Пока поставь шатер да варево сварите. Потом в лавру вместе сходим.

Князь Федор почти не изменился с той поры, как Иван с племянником были его пленниками. Лишь седина еще больше прострелила бороду и пряди, лишь слегка обрюзглее стало лицо. Те же бегающие вороватые глаза, тот же красный нос давно и постоянно припадающего к хмельному человека.

Выслушав Ивана, князь встал со своего резного кресла. Посопел, вызвал гридня. Повелел ему срочно отыскать тысяцкого. Подошел вплотную к Ивану, пристально всмотрелся:

– Где я тебя мог раньше видеть?

– Не ведаю, княже… Я в Киеве впервой. Разве что ты был в Микулине аль в Твери и при Михайле Александровиче меня зрил…

Федор прищурился. Помахал пальцем перед носом Ивана:

– Не бреши мне, купец! Хотя… какой ты купец, лазутчик ты!!! А ну, быстро говори, от кого и кем послан, иначе на дыбу вздерну!!

– Воля твоя, князь! А не убоишься тем самым гнев на себя навлечь самого великого князя литовского?

– Ольгерда?..

Иван по пути в княжеские терема и в ожидании приема обдумал свое новое положение. Спасение, коль у князя возникнут сомнения, было лишь в одном – лжи! Лжи, которую киевский князь никак не сможет проверить здесь, в древней столице Руси. Лжи, похожей на правду, которая могла б помочь хоть как-то выиграть время и приструнить князя Федора. Московит хорошо разбирался в отношениях между русскими князьями, а потому…

– Да, Ольгерда, и моего князя Михаила, будущего князя тверского!

– А ну, поясни!

– Смотри, князь! Не одна моя голова полетит, коли о том, что скажу, Москва аль ордынцы проведают!

Федор вздел кулак, намереваясь ударить наглого гостя, но сдержался: и здесь его трусливая натура взяла верх над княжеской гордостью.

– Излагай быстро, пес!

– Ведомо ль тебе, князь, что Михаил Александрович Микулинский женат на дочери князя Суздальского Константина?

– Ведомо.

– А кому нонче ярлык Владимирский скорее всего достанется, смекаешь?

Федор промолчал. Ему было более чем ясно, что после смерти Ивана Красного великокняжеский стол мог перейти только к нижегородскому или суздальскому князьям. Более сильных на тот момент просто в северных княжествах не было.

– А что будет, если Тверь с севера, Ольгерд с запада, а суздальцы с востока на Москву надавят одновременно? Не хватит сил у нее такой натиск сдержать!! С Ольгердом говорено уже, Михаил ждет Андрея Нижегородского из Орды, чтоб добаять. Как отсеемся, так и выступим!

Федор, до тех пор зависящий от Орды, ежегодно отсылающий в Сарай дани, тотчас возразил:

– Хан Наурус не дозволит!! Ему серебро с Москвы потерять – все одно что калиты лишиться!

Иван сделал хитрое лицо, воровато оглянулся по сторонам и прошептал:

– А на то я к Мамаю путь и держу!! Коль ордынский хан захочет туменами Дмитрия юного поддержать – Мамай ему в бок и вцепится! Серебром позже темника удоволят князья, на всех в кладовых московских хватит!

Федор ошалело молчал, осознавая услышанное. Иван испытующе смотрел на князя.

– Теперь тебе ведомо все, княже! Отпустишь аль в железа заковать прикажешь? Время дорого, до ледостава мне к морю попасть надобно… Я ведаю: ты Наурусу подневолен. Но смотри, не ошибись сейчас. Дозволишь плыть вборзе мне далее – и Мамаю, и Ольгерду будет сие ведомо, обещаю!

Киевский князь после короткого размышления мотнул головой:

– Ступай! Чтоб завтра же ноги твоей здесь не было!

– Дозволь двое суток пробыть, княже. Люди вымотались, роздых нужен. За мной подарок будет щедрый…

Когда Иван вновь оказался у вымолов, шатер уже стоял и котел на жарком костре источал ароматы рыбного варева. Он вошел под сень временного дома с Глебом и Симоном, строго оглядел обоих и тихо произнес:

– Два дня и две ночи у нас на все – про все!!! Иного не дано, братцы!..

Глава 9

Симон, направляясь к Успенской церкви для встречи с монахами Киевской Лавры, неспешно прошел тем памятным путем, которым провели их много лет назад двое молодых влюбленных, даруя плененным московитам свободу, а себе надеясь обрести семейное счастье. По-прежнему стояли разрушенные еще во времена Батыя стены, лишь кое-как укрепленные частоколом по самому верху. Все так же малолюдны были улицы, давно позабывшие богатство теремов вятших бояр и богатых купцов. На их месте стояли лишь убогие хоромины, угрюмо взирающие на прохожих закопченными наддверными отверстиями для выхода дыма. Лавра встретила его все тем же забором, к которому с внутренней стороны прижалось строение поруба. Того самого, где он с дядей провел долгие месяцы и где томился теперь митрополит Алексий. Почерневшая дрань крыши, тяжелая дверь на шпонках, два ратных на страже, сидящих на обрубке толстого бревна с сулицами в руках. Широкий двор, по которому проходили то оборуженные литвины, то монахи, то простые киевляне. Неужто возможно за два дня свершить то, что до сих пор не удалось пока никому?..

Симон вошел в полумрак храма, приложился к иконам, встал на молитву. Службы уже не было, лишь несколько монахов убирались внутри. Киржачский инок подошел к одному из них:

– Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу, брат! Здоров ли?

Пожилой монах с удивлением глянул на незнакомца и, чуть помедлив, ответил:

– Пока в здравии пребываю, брат…

– А отче наш Алексий, в узилище неправедно заточенный?

Монах моментально выпрямился. Бросил взгляд по сторонам и уже совсем по-иному посмотрел на Симона:

– Плох митрополит наш, недавно окоянные дозволили ему в церковь зайти. Истощен вельми, бледен. Но жив!! Откуда ты?

– Из Москвы. Я не один, нас князь Дмитрий послал спасать отца Алексия. Проводи до игумена, брат, помощь ваша очень нужна.

После долгой беседы с глазу на глаз с игуменом Феодосием Симон понял самое главное: все монахи Лавры горячо переживали за митрополита, но сделать что-либо были бессильны. Во время нечастых выводов Алексия в церковь или просто на свет Божий его сопровождал литовский боярин во главе сильной охраны. Среди православных русичей и литвинов из дружины князя Федора были сочувствующие митрополиту. Но их реальная помощь заключалась лишь в том, что во время своих дежурств ратники подбрасывали в поруб хлеб и вареную репу, поддерживая таким образом изнуряемых голодом двух заключенных: самого Алексия и его слугу.

– А где остальные, что с владыкой сюда год назад приехали? Бояре, вои, мнихи?

– Кого в Литву ради выкупа увезли, кто помре, кого порубили, когда московляне побег устроить пытались. Двое всего осталось…

– Ноне-завтра могут Алексия из поруба вывести?

– Навряд… Теперь токмо на Рождество.

Симон вздохнул. Было ясно, что оставался лишь один путь – нападение на охрану и вывоз пленных за городские стены. План этот дерзкий был набросан в шатре еще ночью, оставалось лишь уточнить многие детали, каждая из которых могла оказаться для московитов роковой…

– Помощь ваша нужна завтра будет, отец Феодосий! Не возбоятся мнихи твои?

– Спаситель на крест взошел в свое время, всем нам путь к спасению указав, сын мой! В чем нужда, говори.

– Когда меньше всего ратных во дворе лавры?

– За полудень. Обедают они скопом в своей молодечной. Только охрана и остается.

– Пару-тройку бочек пустых в своих подвалах найдешь?

– Пошто?

– Купит их у тебя дядька мой.

Заметив удивление в глазах игумена, Симон улыбнулся:

– Нам пару возов завести и поставить надобно подле поруба! Вот мы и заедем, будто с вами насчет бочек столковались. Опосля с вас взятки гладки: не ведали ничего, лишнее продавали татям! Понимаешь?

Игумен кивнул:

– Найдем. Я еще и пару кругов воска выкачу, коли так. Гривну-другую только оставьте, чтоб было что иродам потом показать! Дозволь трапезой скудной угостить тебя, чадо? За столом и добаем. Ты в чьей обители Господу служишь?

– У Сергия Радонежского.

Симон увидел, что это имя уже было знакомо киевским монахам…

Следующий день выдался действительно по-декабрьски морозным. Снег все еще никак не хотел покрывать застылую землю, лапти и сапоги бредущих по городским дорогам прохожих нет-нет, да и вздымали облачка сухой, долго висящей пыли. Холод кусал за ноздри, уши, заставляя хвататься за них теплой ладонью либо пониже натягивать меховой треух.

На крыльце Успенской церкви с утра сидел какой-то юродивый, кутаясь в длинное рваное рубище. Ему изредка кидали то краюху хлеба, то кусок вареной рыбы. Нищий истово крестился, кланялся и собирал приобретенную снедь в мешок. Иногда он что-то пел, иногда подходил к стражникам, охраняющим вход в поруб, и произносил фразу на непонятно-тарабарском языке. Литвины отмахивались от него, иногда со смехом, иногда с неприкрытой злобой.

В ворота въехало два воза. Один был пуст, в нем сидело четверо дюжих необоруженных мужиков. На другом лежало несколько больших бочек, судя по постоянному шевелению, пустых. Управлял этой телегой пожилой мужчина в новом овчинном зипуне. Лошади остановились возле темницы.

Один литвин лениво поднялся, подошел, что-то приказал вознице. Тот ответил, оживленно жестикулируя и указывая на вход в храм. Оттуда, словно подчиняясь этим жестам, появилось несколько монахов. Одни тащили в руках пудовые круги желтого воска, другие вытаскивали и катили по земле новые бочки. Страж повысил голос и толкнул повелительно тупым концом сулицы возницу в бок, приказывая переехать в иное место. Тот выронил из рук вожжи и поспешно соскочил на землю, пытаясь как можно быстрее поднять их и выказывая полную покорность.

В этот момент юродивый вдруг вскочил на ноги, подбежал к литвину и, пуская изо рта пузыри слюны, истошно завопил:

– Каин ты, Каин!! Сына Христова под запором держишь, воды-хлеба не даешь!! Гореть тебе в геенне огненной, христопродавец!! Тьфу на тебя, будь ты проклят!!

Литвин взъярился, повернулся спиной к вознице и метнул сулицу в блаженного. Тот непонятным образом ухитрился увернуться. Второй страж также переключил свое внимание на неожиданную замятню. Именно этого и ожидал Иван Федоров. Именно так все и задумывалось!

Бывалый ратник выхватил из-под дерюги взведенный арбалет и послал меткую железную стрелу в висок стоявшего у двери. Глеб выхватил саблю и почти располовинил стоявшего к нему спиной второго. Помощь Симона, изображавшего из себя божьего человека, даже не понадобилась. Он лишь схватил еще дергающегося литвина и споро потащил к двери поруба.

С воза соскочил громадный москвич с толстым железным прутом в руках. Ему хватило нескольких движений, чтобы с корнем вырвать металлический шкворень вместе с висящим в ушке замком. Убитых втащили вниз по ступеням, в темноту подвала бросились почти все приехавшие. Монахов со двора словно сдуло ветром.

Алексия и его слугу Леонтия вынесли на руках. Ратник, выломавший запор, словно пушинку, поднес владыку к возу и со словами «Прости, батюшка!» опустил его в одну из бочек. Глеб и Симон проделали то же самое со вторым освобожденным.

– Ходу! – громко приказал Иван.

Уже перешли на рысь лошади, когда свободные воины торопливо забили крышки на бочки с похищенными. Симон сорвал с себя рубище и натянул затертый временем плащ. Слух был напряжен, каждое мгновение москвичи ожидали криков тревоги, посвиста стрел, дробного перестука копыт погони. Но Господь был на их стороне, московиты смогли миновать городские ворота и благополучно достичь пристаней.

Здесь уже вторые сутки постоянно дежурили два десятка городских ратников. На их глазах возы подъехали к ладье, бочки были сняты и перекачены по сходням на борт. Из шатра вышли еще трое, присоединились к товарищам. Иван крикнул одному из литвинов:

– Эй, паря! Мы отойдем, сети бросим, присмотри за добром! Ковш хмельного за мною будет!

Москвичи быстро оттолкнулись от причала, весла погрузились в дымящуюся от холода воду, дружно толкнули судно вперед. Еще раз, еще, еще… Литвины спокойно смотрели им вслед. Лишь когда ввысь взметнулся пестрый парус, послушно наполняясь ветром, киевляне забеспокоились.

– Господи! Да не остави нас, грешных, и далее, – истово перекрестился Иван. – Выпустите владыку и второго! Надо глянуть, как они себя чувствуют.

Изнеможенный Алексий с трудом встал на ноги и бросил взгляд в сторону уже отдалившихся холмов Киева. Мутная слеза скатилась по его грязной щеке и затерялась в бороде. Он истово перекрестил всех москвичей, Леонтия и себя самого.

– Сможешь идти быстро, отче? – нетерпеливо произнес Иван, глядя на приближающийся длинный мыс, готовый вот-вот скрыть беглецов за собою.

– Теперь все смогу! Теперь Господь нас не оставит!!

Но тут Глеб негромко произнес на ухо старшому:

– Плохие они ходоки, Иван! И поприща не выдержат. Надо из двух пар весел быстро носилки готовить, мы их напеременку бегом понесем. Литвины уже, поди, расчухались, погоню снаряжают.

– Готовьте. Как за мыс зайдем, высаживаетесь. Дальше я один, как договаривались. Ветер попутный, управлюсь.

Симон, слышавший эти слова и уже знавший от Глеба о дальнейших планах беглецов, положил руку на плечо Ивана:

– Здесь останусь я, дядя! Тебе бояре поручили владыку из плена имать, ты за него отвечай и далее. А мне Господь в помощь будет. С парусом я навычен ходить, на Клязьме довелось научиться.

Иван горячо обернулся, пристально глянул племяннику в глаза, обнял его. Тихо произнес:

– Отгони верст на десять и сам беги! Вспомни татарскую школу, не оставь им никакого следа. Все, что нужно будет тебе в степи, я в носу ладьи уже приготовил. Верю, что свидимся еще, Андрюшка!!

Симон не поправил Ивана. Он понял, что дядя вновь видел в нем того спутника, что делил в свое время с сыном Федоровым все тяготы службы князю Симеону. Лишь медленно перекрестил дорогого ему человека.

Высадка заняла минут пять. Взяли лишь оружие и немного воды. Несущие носилки ратники уже поспешили по отлогой ложбине вверх, когда Олег удивленно спросил Ивана:

– А Симон как? Куда он?

– Отплывет немного далее. Пошел, не задерживайся!

Олег все понял, лицо его побледнело.

– Я с ним, Иван! Грех на мне, искупать надо! Не дело одному ему на борту оставаться!!

И, не дожидаясь ответа, перемахнул через борт, схватил весло и, натужась, принялся отталкиваться на струю днепровского течения.

Когда ветер вновь наполнил парус, Симон подошел к Олегу:

– Спасибо, дальше я сам справлюсь. Сигай за борт, плыви на берег. Еще успеешь их догнать.

– Нет, отец Симон! Второй раз перед всеми вами не согрешу. Теперь я с тобой буду до конца… до любого…

Глава 10

Известие о бегстве митрополита Алексия и приказ Великого князя Литовского Ольгерда о его немедленной казни князь Федор получил почти одновременно. Испуг и ярость овладели им безмерно. Князь понимал, что означает невыполнение воли могущественного литвина, фактически уже давно отрезавшего от Орды киевские земли. Он будет смещен, он будет раздавлен, ему, словно провинившемуся подчиненному Ольгерда, останется лишь один путь – в петлю!

– Куда они ушли? – дико закричал Федор на своего тысяцкого, которому поручил встречу двух якобы приотставших московских ладей на киевских пристанях. – Алексия с ними видели?!!

– Нет, но…

– Что но?! Может, его и не было на той ладье? Может, его где-то здесь прячут монахи проклятые в своих пещерах?! Может, его берегом везут на север?! Почему только двое охраняли этого проклятого московита?! Ты что, гад, смерти моей хочешь?

– Дозволь пустить людей вдогон? – едва смог перебить князя боярин. – Я пущу два быстрых челна, конных берегом вверх и вниз по течению. Я с факелами обыщу все пещеры. Уже сегодня я брошу всех этих дерзких к твоим ногам, князь.

– Достаточно будет одной головы Алексия, – чуть успокоившись, ответил Федор. – Остальные руби на месте. Но смотри… Не сделаешь, что пообещал, – своей лишишься!!

Всех своих ратных бросил в погоню маститый боярин. Словно пальцы ранее сжатого кулака, выстрелили они в разные стороны. Но это отчасти было спасением для Ивана и его людей, ибо в каждом таком пальце насчитывалось не более трех десятков ратных! Лишь вниз по течению Днепра устремилось полторы сотни…

…Олег уже несколько раз бросал на Симона, стоявшего у руля, выразительные взгляды, но тот лишь отрицательно покачивал головой:

– Рано! Не добрались еще наши до второй ладьи! Пешими ж в степи их, словно куроптей, словят. Погодим еще немного.

Наконец и он решил заканчивать бегство водой. Положил рулевое весло вправо, как вдруг услышал от спутника:

– А вот это уже поздно, Симон! Нельзя нам теперь себя на берегу казать. Дальше плыви.

Обернувшись, монах увидел летевших бешеным карьером всадников на правом берегу. Порыв ветра донес их торжествующие выкрики. Олег был прав – показать, что их лишь двое на борту – значит развернуть этих торжествующих недругов назад, к Двине.

– Ничего, – как можно спокойнее произнес он. – Течение не устанет, а лошади скоро из сил выбьются. Ну, а если завидим табун конский на нашей стороне – чалимся без раздумий. Уйдем!

Вскоре река сделала крутой поворот. Союзник-ветер задул в борт, скорость намного упала. Стремниной ладью стало прижимать к правому берегу. Оттуда уже не раз летели стрелы, пока не доставая судно. Совсем немного не доставая…

Два узких стремительных челна, полных ратных и с заметными бурунами под носами, оба увидели одновременно.

– А вот и наша смертушка торопится, – как-то обыденно произнес Олег, щуря глаза. – Как считаешь, Симон, искупил я грех свой рядом с тобою? Примет меня Господь?

– Мы рука в руку к трону его небесному взойдем, Олег! За други своя смерть имаем, за это любой грех с нас снят будет.

– И с тебя? Неужто монах тоже грешен бывает?

– Я СЕЙЧАС согрешу, Олег! Ибо сам из жизни хочу уйти и тебе предложить то же желаю.

– Пошто? Думаешь, нас эти изверги пощадят, после того как повяжут?

– Нет. Но уверен, что пытки выдержать не сможем и выдадим, кончины своей страстно желая, где им остальных искать. Нельзя нам живыми им даться теперь, брат!

Олег задумался лишь на мгновение.

– Тогда… кончи меня первым. Я тебя там, пред вратами небесными, подожду…

Симон отрицательно мотнул головой. Сметив расстояние до преследователей, неспешно прошел в нос ладьи, откупорил сосуд с длинным горлышком. Налил оттуда в ковш темного красного вина. Снял с пальца постоянно носимый перстень, данный еще князем Симеоном, открыл его и всыпал в хмельное зеленоватый порошок. Легкое шипение, едва заметное шевеление жидкости. Слабая улыбка легла на губы инока.

– Причастимся этим, Олежка! Вишь, когда, наконец, подарок князев пригодился… Великий князь баял, что сразу отходят с него.

Олег перекрестился, отлил половину в другой ковш:

– Прими! Не ровен час, выроню при последнем вздохе. Благослови напоследок, отец Симон!

Они выпили одновременно. Питие огненным жгутом прошло по пищеводу, мертвой хваткой перехватило горло, крепкой дланью сжало сердце. Симон улыбнулся. Последнее, что он успел увидеть – яркий луч солнца, вырвавшийся вдруг из-за облаков. Словно Господь указывал им обоим их дальнейший путь…

Глава 11

А тем временем все остальные слуги Василия Вельяминова и юного князя Дмитрия без роздыха работали веслами, по очереди сменяя друг друга. Ушкуй и впрямь оказался легок на ходу, течение Двины было бессильно помешать сколь-нибудь заметно беглецам. На берегах встречались то рыбаки, стоящие станом возле широких заводей или длинных затонов, то татарские семьи, выпасающие гурты овец либо косяки лошадей. Охотников за людьми, к счастью, не оказалось.

Позади были три часа сумасшедшего бега с носилками в напряженных руках, когда легкие уже не могли вбирать воздух без хрипа, когда сердцу не хватало грудной клетки, когда злейшим врагом становился свалявшийся закуржавленный ковыль, предательски хватающий за ноги при каждом новом шаге. Митрополит Алексий покорно лежал на парусине, вверив свое тело и судьбу потным бородатым мужикам. Его спутник Леонтий попытался раз поспеть за московитами своими ногами, но очень быстро понял тщетность этих желаний облегчить им путь. Позади была радость встречи, когда дозорный на яру радостно замахал руками, когда высыпали поджидавшие с нетерпением друзья, когда горячее мясное варево сладостно полилось в голодные телеса и когда иссохший мужчина в грязных одеждах, превзнемогая нечеловеческую слабость, истово благословил всех ратных на дальнейший путь и подвиг.

Иван Федоров заставил себя не думать о двух оставшихся на Днепре. Он мысленно вверил их судьбы иным, высшим силам и теперь все помыслы устремил на поиск наилучшего обратного пути домой.

Старшого все больше и больше беспокоило состояние Алексия. Митрополит с явным подъемом встретил свое освобождение, но теперь предшествующие истязания холодом и голодом вместе с двумя ночами, проведенными на морозе у реки, вновь ослабили его. Глаза сухо горели, владыка часто хотел пить, облизывая пересохшие губы. Лихорадка явно съедала уже не молодого человека.

Леонтий, чувствовавший себя гораздо лучше, как-то подошел к Ивану:

– Роздых где-то нужно владыке устроить. В тепле. Иначе, боюсь, не довезем.

– Сам вижу. Но как это сделать, как? Черниговцы вроде как не под Ольгердом себя числят, на деле ж давно его власть тута! А стало быть, и глаз литовских на каждом боярском дворе предостаточно!! Думаешь, скроем, кого везем, коли наверняка уж Федоровы гонцы здесь побывали?

Миновали Остёр. У митрополита начался жар. Наконец, при виде небольшой деревни, разбросавшей свои избы подле бора на высоком берегу, Леонтий не выдержал:

– Правь к берегу! Может, русскую печь тут найду, пропарю владыку. Нет сил боле на него смотреть!

Он ушел, чтобы вернуться вскоре с ветхой, согнутой в спине старухой с удивительно темными живыми глазами. Она быстро осмотрела больного, потрогала лоб, заставила показать язык, понюхала тело, взяла в руки большой деревянный крест, надетый уже в ушкуе одним из ратных, усмехнулась. Разогнувшись, повернулась к Леонтию:

– Большой монах?

– Да… – после явной заминки ответил слуга митрополита.

– Что же ты от меня, колдуньи, хочешь?

– Помоги его спасти, Ульрия?!

– А он потом опять крест в наши священные рощи внести возжелает?

Повисла долгая напряженная пауза. Неожиданно первым не выдержал Архип:

– А сгубить немощного твой Перун или Велес дозволяет? Всяк человек – божья тварь, без различия, какому богу он молится!! Мы к тебе с поклоном пришли, старая. Или вы только меч понимаете?

Старуха пристально глянула на ратного. Неожиданно усмехнулась:

– Тебе вскоре и меч не поможет! Вижу: недолог твой путь земной остался. Но ты прав – слабому всегда помогать надобно! Плывите чуть далее, увидите косу длинную, на ней завалы из древов паводковых. Разводите костер великий, я вскоре тоже там буду. Трое пусть со мною идут, помогут…

Архип как-то враз обмяк и надолго замолчал.

Вскоре на открытом песчаном берегу, и впрямь увенчанном двумя большими завалами из побелевших от пребывания в воде многочисленных стволов тополей, осин и елей, запылал громадный костер. Колдунья вернулась с ратными, которые принесли несколько больших выделанных шкур лосей и валун странно-синего цвета. Старуха повелела нарубить много длинных жердей. Дождавшись, когда на месте костра осталась рдеющая куча углей, приказала бросить туда камень, поставить большой котел с водой. Когда же и угли подернулись черной паволокой, споро отгребла их в сторону и приказала быстро ставить над кострищем чум. Сама же подошла к Алексию, вновь всмотрелась в него. Достала из-за пазухи маленький сосуд из тыковки:

– Испей!

Какой-то протест мелькнул в глазах митрополита. Колдунья повелительно обратилась к Леонтию:

– Влейте силой! Иначе все напрасно!!

Спустя десять минут Алексий крепко спал. Старуха велела накидать на горячий песок много свежего елового лапника, больного занесли внутрь. Колдунья быстро скинула всю одежду и также нырнула под шкуры. Шипение воды, брошенной на камень, пар из-под чума, долгое протяжное пение. Вновь голос раскаленного камня. Сумерки плотно сели на землю, придавая всему действу какое-то мистически-завораживающее очарование. Иван неслышно подошел к Леонтию:

– Не проклянет тебя владыка, что языческая ведьма над ним камлала?

– Лишь бы жив остался Алексий!! А там… не отпустит сей грех – уйду в пустыню его до конца дней своих замаливать. Мыслю – более тяжкий грех на всех нас ляжет, если здесь его схороним… Любая вера хороша, коли она людей на добро настраивает…

Прошло немало времени, прежде чем старуха вылезла из чума. Быстро одевшись, она подошла к Ивану и Леонтию.

– Накройте его шкурой. Пусть до утра спит там, где лежит. Земля горячая, не застынет. Назавтра и всю остатнюю седмицу вот эту травку ему заваривайте. Мыслю – оставит хворь навовсе.

– Как звать тебя, бабушка? – тихо спросил Иван.

– Как звать – вот он знает, – кивнула колдунья на Леонтия. – Только пошто тебе? В церкви свечку поставишь? Так то не нужно, моей свечой костер погребальный когда-то будет.

Она помедлила миг и добавила:

– Вижу скорбь и заботу о муже этом в глазах твоих, боярин! Оттого скажу: плыви мимо Чернигова, смерть ваша вас там ждет! Много еще крови прольется, готовься! Но ты – уцелеешь!!

Иван растерянно застыл, глядя вслед медленно удаляющейся фигуре. Потом опомнился, бросился на ушкуй, затем вслед знахарке. Догнав, вручил ей две новогородские гривны:

– Вот! Спасибо тебе! Может, еще что нужно?

Старуха чуть помедлила, приняла подарок, вновь глянула на Ивана:

– Твоей крови смерть уже вижу! Но не твою. Готовься – кого-то из родни потеряешь!

И, чуть помедлив, добавила:

– Уже потерял…

Колдунья скрылась в темноте, а Иван стоял недвижимо. В голове его тяжело пульсировало:

«Андрюшка, Андрюшка, Андрюшка!!! Неужели, Господи! Прости меня, милый мой Андрей…»

Он пал на колени и долго, по-звериному, выл, вцепившись зубами в рукав зипуна…

Когда наутро Леонтий вошел в чум, он увидел стоящего на коленях владыку, с лицом, обращенным в рассветную сторону. Оно было светло и радостно…

Глава 12

Повалил густой снег, затем ударил сильный мороз. По реке вовсю плыло «сало», предвещая скорый ледостав. Одежда замерзала, становилась подобна доспехам. Приходилось все дольше задерживаться на берегу, у жарких костров просушиваясь, отогреваясь, наедаясь горячего варева. Для всех становилось все более и более очевидным, что водный путь подходил к концу. Теперь главным становилось – разжиться лошадьми.

Проще всего это можно было б сделать в Чернигове, но Иван, памятуя совет ведуньи, повелел пройти его с ходу несколько дней тому назад. Действительно, едва лишь ушкуй обозначил свое нежелание причаливать, с берега громко заорал оборуженный боярин:

– Эй, мать твою!! Кто такие, откуда и куда?! Чалься, давай, лодейное проплачивай!

– На Брянск поспешаем, некогда!

На берегу еще более разразились руганью. Иван лишь коротко приказал:

– Навались что есть мочи. Сумерки уже, оторвемся!

Они миновали стольный город некогда могучего южного княжества, когда на правом берегу появились три десятка конных и стали быстро настигать беглецов. Иван велел всем, свободным от весел, вздеть брони, взять щиты и по мере возможности прикрывать от стрел гребцов. Судно пошло ближе к левому берегу, но все равно осталось досягаемо для лучников. Оперенные посланцы стали нырять в воду, впиваться в борта, доски, стучать по щитам. Двое гребцов вскрикнули, досталось и им. Спасительная темнота все еще не наступала.

– Может, к берегу и там переждем? – предложил Глеб. – Пометят они нас всех.

– Погодь, – зло бормотнул Иван.

Он нашел своего старого любимого спутника, подаренного еще матерью Алены. Взвел арбалет, сожалея, что остались только две железные стрелы. Велел прекратить грести.

Старшего литвина Иван уже давно заприметил: тот выделялся и дорогой броней, и скакал впереди всей ватажки. Тщательно выцелив лошадь (Федоров понимал, что за полсотни саженей, даже попав в человека, было трудно пробить его железную защиту), он прошептал: «Не выдай, Господи!» – и плавно нажал на спуск.

Чалый жеребец взвился на задние копыта и дико заржал, потом затанцевал на месте, пал на передние колени. Боярин соскочил. Гомон на берегу усилился. Иван тем временем перезарядился и столь же успешно выпустил последнего железного посланца.

– Теперь – жмите, братцы!!!

Старшой все рассчитал верно. Достойный ответ смутил черниговцев, желание продолжать погоню сразу поубавилось. Они метнули еще несколько стрел, не причинивших вреда, и завернули обратно.

– Скажет вятшему боярину, что темнота помешала, – зло хмыкнул Архип. – Нам же теперь ночь не спать, отрываться надобно.

– Да, – согласился Иван. – Но с утра вновь погоню снарядят. Теперь лишь бы реку льдом где не перехватило…

Два дня их сопровождали конные дозорные, не приближаясь на полет стрелы. Затем исчезли и они, но чувство близкой опасности не покидало. Лошади, теперь срочно нужны были лошади!!

На стойбище бродников москвичи узнали, что в устье Сейма недавно появилось довольно большое татарское стойбище. Еще день яростных усилий, и беглецы действительно увидели на взгорке несколько юрт, услышали лай собак. Иван велел пристать, вооружиться. Десяток взял с собою, десяток оставил при митрополите.

Псы первыми подняли тревогу, набросившись на незнакомцев. Из юрт высыпали вооруженные люди, их было много. Иван вздел обе руки вверх и закричал на татарском:

– Мир вам!!! Я хочу говорить со старшим!!

От толпы отделились пятеро и неторопливо зашагали вниз.

– Глеб со мной, остальные на месте, – приказал Иван. – Шага два сзади будь, спину мне прикрывай на всякий случай.

Остались считаные сажени до встречи, когда пожилой татарин с жидкой бороденкой вдруг остановился, всмотрелся и закричал:

– Вай дот! Иван?!! Ведь ты – Иван?!

– Иван… – растерянно подтвердил Федоров. – Но я не знаю тебя, уважаемый!..

– Память забывчива, но вот тело не заплывчато! – хохотнул татарин. – Я Кюлькан, я тебе еще перевязывал левое плечо, когда ты дрался до смерти у костров хана Торгула. Ну, вспомнил?

– Мой Бог!! Ты тоже был у Торгула? Вот это встреча!!!

Иван действительно обрадовался. Он хорошо знал татар и их обычаи. Человек, который делил с ним более года еду, кров и ратные подвиги, мог считаться почти что родным.

– Зови своих, Иван, идем кумыс пить, баранину кушать. Зачем долго стоять на морозе, когда в юрте тепло и можно прилечь?

– Погоди, Кюлькан! Это не все мои люди. Там, на реке, ладья, в ней еще столько же…

– Ладья? Ты стал купцом, Иван? Куда ж ты плывешь, когда река уже перемерзает?

– Я из Киева. И мне нужно попасть в Москву. Продай мне лошадей, Кюлькан, я хорошо заплачу. И завтра же отправлюсь дальше.

Татарин внешне никак не выказал своего удивления. Он лишь пристально заглянул в изнеможенное, грязное от дыма многих костров лицо давнего знакомого и многое понял:

– Пусть твой человек позовет сюда всех. Места хватит, сейчас поставим еще юрту. А за вечерней едой ты расскажешь мне все!..

…Иван ничего не скрыл от Кюлькана. Ему нужна была помощь, и лишь от татар теперь она могла прийти к русичам. Узнав, что гостем стойбища стал известный русский поп, спасший некогда жену великого хана Тайдулу от глазной болезни, с которой не могли справиться ни знатные шаманы, ни лекари из Кафы, хозяин благоговейно встал на колени и совершил короткую молитву. Попросил наутро представить его Алексию. Коней он согласился продать в достаточном количестве, но предложил погостить еще с неделю.

– Встанет надежно лед – тогда и поедете дальше. Отъешьтесь, отогрейтесь, отдохните на животах моих рабынь! Или ты хочешь переплывать реки, как мы это делаем летом?

– Но черниговский князь узнает, что мы бросили ушкуй здесь. Он пришлет ратных, не сомневаюсь.

– У меня около сотни нукеров под рукою, Иван! Брат Орду кочует на этой же реке выше по течению. У него тоже хватает сабель. Это наши земли, ордынские! Хотя, если честно, я не знаю, перед каким ханом сейчас должен склонять свою голову. В Сарае теперь они так быстро сменяют друг друга…

Кюлькан помолчал, хлебнул вина, принесенного москвичами, и продолжил:

– Но в этих степях хозяева мы – дети Муртазы! Что могут сделать тебе и мне черниговцы? Придут на тот берег – пусть смотрят на твое судно и мерзнут!! Пойдут этим – обратно уже не вернутся. Им не за что проливать свою кровь на этих землях, поэтому они дерутся, как трусы! Мне, братьям, отцу – есть за что. Многие багатуры откочевали подальше от Итиля, пока великие ханы делят власть. Нам нужна земля, чтобы выпасать наши косяки и отары. Отдыхайте спокойно, вы под охраной моих сабель, Иван!

Глава 13

За московское серебро и ради бывшего близкого друга Кюлькан хорошо снарядил в далекий путь людей Федорова. Каждый получил по коню, еще десяток был дан под вьюки, а для митрополита Алексия невесть откуда был пригнан старый возок, более похожий на телегу с неказистой полстью. Но и это было более чем хорошо для ослабевших беглецов. Ранним январским утром в сопровождении трех провожатых татар русичи двинулись дальше.

За время недельной стоянки в стойбище Кюлькана конные со стороны Чернигова дважды появлялись на другом берегу. Наезжали, наблюдали за намертво вмерзшим в лед ушкуем, за татарами напротив и исчезали. Чтобы не оставлять следов переправы рядом с судном, Иван попросил указать переход через Двину выше по течению.

Лед ослепительно блестел на солнце, когда небольшой караван прибыл в нужное место. Один татарин вышел на реку, копьем проверил прочность ледостава и вернулся обратно. Лицо его было озабочено:

– Что, слабоват? – не выдержал Иван.

– Лед хорош. Кони без подков, не пойдут. Падать будут.

– Мы потихоньку пешком тронемся, в поводу поведем.

– Нет. Путь делать надо.

– Это как же?

Без лишних слов проводник вновь спустился на лед и легким топориком принялся делать насечки на гладкой поверхности. Глеб присвистнул:

– Эва! Так мы тут до ночи рубить будем. А ну, пусти-ка меня!

Но попытка провести горячего четырехлетку пешим закончилась ничем. Уже через десяток саженей жеребец проскользнул сразу всеми копытами, едва не пав на брюхо, и рванул назад, на спасительную твердь. Архип молча вытянул меч и шагнул к реке, за ним потянулись остальные. Через несколько часов длинная тропа шириною в пару аршин протянулась от берега к берегу. По ней потихоньку и удалось перевести животных и переправить груз. Иван на прощание одарил проводников серебряными монетами.

Снег был не глубок, но все равно изматывал. То старые сурчиные норы, в которых можно было повредить ногу коня, то лощины, где успело надуть изрядные сугробы, то длинные полосы кустарника вдоль стариц и озерков, которые приходилось либо огибать, либо делать просеку для проезда. Первую стоянку на ночлег сделали, удалившись от реки всего на несколько поприщ.

Иван недовольно посмотрел на полосу перекопыченного снега, видимую издалека, на ровную, словно стол, степь и приказал:

– Встаем! Трава здесь добрая. Пусть кони подкормятся, а мы без костра подремлем. Едва забрезжит, двинем далее.

Он подъехал к Алексию, спросил о его самочувствии. Тот ответил:

– Справлюсь, чадо, не сумуй! Не для того вы столько сил потратили, чтоб я погиб. Вон с Леонтием ляжем в обнимку, кошмой накроемся – надышим. Скажи лучше, как путь думаешь править?

– Только на Смоленск, владыка! Минуя Стародуб. Нам теперь отай жить надобно, чтоб вновь литвинам на очи не попасться.

– Еды хватит?

– Коней заводных под нож пустим, коли что. Дотянем…

Он поймал выразительный взгляд Леонтия и улыбнулся:

– То для воев! Для вас, монашествующих, рыбу вяленую да пшено сохраню. Не заголодаете!

С первыми лучами они двинулись дальше в путь. А в следующий полудень случилось то, чего Иван так продолжал опасаться…

Как спознали литвины про поезд московлян, осталось неизвестно. Скорее всего очередной разъезд дозорных узрел свежий след. Поспешающий отряд погони с отлогого яра Иван заметил загодя. Остановился, всмотрелся в ослепительную белизну, скрипнул от злости зубами. Громко крикнул:

– Всем вздеть брони, оборужиться! Сшибка будет, братцы, не избежим!

Он подъехал к возку, пристально глянул на Алексия и Леонтия и негромко произнес:

– Ну, владыко… попроси Господа за себя и за нас, грешных! Чтоб не стала Голгофою эта горка для всех нас…

Алексий встал на снег, пронзительно глянул на недалеких уже конных, широко и неспешно несколько раз перекрестил своих спасителей:

– Во имя Отца и Сына и Святаго Духа!! Мать-земля под нами, Господь Бог над нами, все святые силы с нами! Аминь!!

Осерьезневшие ратники посмотрели, как выходит сталь из ножен. Проверяли тугость тетив, накладывали первые стрелы. Иван принялся расставлять людей неким подобием железного клина. Архипу он приказал:

– Возьми пятерых, будьте при Алексии! Кто прорвется к возку – зубами рви, но не допусти!!

– Может, лучше ты, Иван? Одной рукой много не намашешь.

Федоров мрачно усмехнулся:

– Мне ведьма давеча долгую жизнь напророчила. Вот и проверю, верно ли волхвы судьбу читать могут.

Более не задерживаясь, он вернулся к основной группе. Громко крикнул:

– Не робеть! Строя не терять! Их надо пополам расчленить, тогда легче станет. И надо выбить их старшого, любой ценой выбить!! Лишнее сбросить, не замерзнете!! Вперед, братцы!

Маленький треугольник железных тел, поблескивая лезвиями мечей, сабель и насадками немногочисленных сулиц, тронулся с места, постепенно набирая вниз по отлогому склону ход. Во все легкие Иван заорал старое монгольское «Хур-р-р-р-а-а-а-а!!», подхваченное друзьями.

Федоров видел, кого хотел. Чернобородый боярин в дорогой посеребренной броне вел свою ватажку, уже явно предвкушая победу. Было отчего: два десятка против пяти по всем правилам не могли выдержать правильного открытого боя. Он все просчитал верно: кони литвинов были еще свежи, серебро поимавшему владимирского митрополита обещано, люди к бою навычны. Не учел лишь одного: духа!! Литвины шли в бой, а не на смерть, для московлян же эта схватка означала либо все, либо… горние выси! Они помнили, кого оставили за своими спинами, они знали, что значил отбитый Алексий для их родной земли, они помнили его последнее напутствие. И им было теперь уже ничто не страшно!!

Иван прибегнул к своему излюбленному приему для первой конной сшибки. Он держал тяжелый шестопер в правой руке, словно собираясь бить с нее, заводя коня влево от боярина. Тот также уже приготовился для удара справа. Но за несколько саженей москвич перебросил рукоять булавы в левую, дернул повод, направляя коня с иной стороны. Литвин попытался прикрыться щитом, неловко занося меч. Иван бьет в загривок коня, тот тотчас прядет на передние колени, всадник тяжелым кубарем катится через голову животного. Летящий следом за Федоровым москвич точным ударом в полуоткрытое лицо ставит на нем свою смертельную печать…

Чья-то сулица ударила Ивана в плечо, за малым не прорвав кольчугу. Он вновь ударил, теперь в железо. Верная левая рука работала всегда лучше правой, первые уроки Ярослава для боя обоеруких, многажды закрепленные ратной практикой, навсегда осели в мозгу, делая из уже пожилого мужа подобие боевой машины. Эх, если б еще и усохшая правая могла служить, как в молодости!!

Оба отряда потеряли ход, кони толклись на месте, яростно грызясь и подчиняясь удилам и коленям вершников. Бой достиг того шаткого равновесия, когда любая малость могла толкнуть чашу победы вниз. Лязг харалуга, мат, хрипы, предсмертный стон – все смешалось в какофонии рубки. Иван почувствовал новый удар, ощутимо теперь уже кольнувший плоть. Свой удар в ответ!..

Тому, что литвины дрогнули и побежали, москвичи были обязаны в итоге Архипу! Наблюдая от возка за боем, он увидел, что левое крыло недругов начинало вспячивать коней. И ударил со своей пятеркой туда, сразу выбив из седел четверых и посеяв страх в сердцах оставшихся. А когда заворачивают коней несколько, часто в неразберихе боя их примеру следуют и остальные!

Литвины рассеявшейся толпой покатили вниз. Их стало меньше, гораздо меньше! Погони не было, поскольку не было для этого уже ни ярости, ни сил! Да и людей… Шестеро московитов недвижно лежали на истоптанном, залитом кровью снегу. Среди них и Архип, получивший, возможно, один из последних ударов в этой сшибке по не прикрытой кольчужной сеткой шее. Оставшиеся в седлах почти все были помечены литовским железом. Они смотрели на убегавших сквозь кровавый пот, все еще не веря тому, что содеяли…

Сутки стояли «на костях». Перевязали друг друга. Леонтий и сам Алексий тоже приняли в этом участие, решительно отвергнув робкие протесты ратных. Они были правы – в этой оставшейся ватажке фактически уже не было деления на митрополита, его слугу и вельяминовских воев. Была лишь группа Любви, территория Любви, живущая ради Любви к ближнему своему и малолетнему московскому князю, в благополучии которого заключалось теперь благополучие всей их родной земли. Убитые были отпеты и погребены в общей бертьянице, отрытой топорами и мечами. Глеб попросил Ивана:

– Дозволь парням брони литовские завьючить и с собою взять? Коней много, довезем. В Смоленске али в Москве продадим, оделим жонок, что одни теперь остались.

– Себя тоже не забудьте, – глухо отмолвил Федоров. Голова его слегка кружилась от потери крови, но отчего-то страха перед предстоящим еще далеким и неведомым путем у Ивана уже не было.

Глава 14

Преодолевая заснеженные поля и реки, ночуя в бедных деревенских избах, где потолки черны, блохи злы и настойчивы, где скотина делила одно пространство с хозяевами в лютые морозы, не раз отбиваясь от больших стай волков, державших в страхе громадные территории и забывших всякую боязнь перед человеком от свирепого голода, спасители митрополита Владимирского Алексия вместе с охраняемой ими надеждой юного князя московского, его бояр и всей северо-восточной Руси добрались-таки до Смоленска. Вид измученных, обмороженных людей был жалок. Епископ Смоленский, поставленный самим Алексием, пришел в ужас от увиденного, приказал топить баню, откармливать москвичей молоком и скоромной пищей, опасаясь давать сразу мясное. По мере возможностей своих заменил лошадей, подарил видавший виды закрытый возок, оставил у себя на излечение дотянувших до города на Днепре раненых. Митрополит согласился на короткий трехдневный отдых. Он прекрасно понимал, что требовалось как можно быстрее достичь Москвы, пока еще держали дороги и не вскрылись реки. Но очевидно было и иное – сами люди могли просто надломиться в этой изматывающей многонедельной гоньбе!

Иван надеялся, что смоленский князь Святослав примет Алексия у себя, но этого не произошло. Тогда он решился сам довести до конца давно уже задуманное, стараясь хоть как-то отомстить за кровь своих друзей. Испросив разрешения у митрополита, Федоров с помощью Леонтия написал небольшую грамотку и отправился на княжеский двор.

Стоявшие на страже молодшие дружинники задержали его у ворот. Лишь узнав, что у московита, сопровождавшего духовного владыку из плена, письмо к князю Святославу Ивановичу, вызвали боярина. Тот взялся передать свернутый в трубочку кусочек желтоватой бумаги.

Результат этого визита не заставил себя долго ждать. К вечеру от князя прибыл другой боярин с несколькими ратными. Приняв благословение от Алексия и пожелав ему от имени Святослава благополучного окончания пути, боярин уединился с Иваном.

– В своей грамотке князю ты вещаешь, что один из его слуг пытался перенять вас, слуг князя Московского, для чего уведомил Киевского князя и самого Ольгерда? Так?

– Истинно так! И я теперь не знаю, что сказать при встрече боярам князя Дмитрия. Если это сделано по воле вашего князя – значит, Смоленск Москве более не дружен?

– …Но-но! Не смей, холоп, так о князе нашем говорить!!! – перебил Федорова боярин.

– Я если и холоп, то токмо своего князя, – дерзко ответил Иван. – Дозволь продолжить? Я не думаю, что князь Святослав в том умысле был виновен, оттого и повестил его письмом. Собака, начавшая кусать гостей хозяина, может ведь укусить и самого хозяина. Верно?

– Чем доказать свои слова сможешь?

Иван усмехнулся:

– Чем? От киевского князя грамотку не привез, извиняюсь… Раненых токмо, да брони убитых. На кресте могу поклясться, коли нужно. А еще лучше – поставь-ка нас друг против друга?! Посмотрю, как он мне в глаза глянет.

Боярин хмыкнул:

– А и то дело! Как, говоришь, холопа того зовут?

– Мстиславом кличут. Ладьями княжьими распоряжается.

– Понятно. Айда с нами!

Мстислава посланцы князя застали дома. Едва увидев Ивана в окружении княжьих гридней, узрев бешеный блеск его глаз, служка рухнул на колени, словно подкошенный:

– Пощадите! Сам не ведаю, как все сотворил!! Каюсь, каюсь!!!

Боярин зло сплюнул, коротко приказал дружинникам:

– В железа и в поруб его! Послушаю попозже, что он на дыбе рассказывать будет. Уберите пса!

После чего повернулся к Ивану:

– Ну, узрел? Доволен? Ратны смоляне московлянам аль нет? Езжай и повести своему князю все, что увидел. А я слова твои дерзкие до Святослава Ивановича не доведу, забыл уже. Токмо в иной раз думай лучше, прежде чем сказать, мой тебе совет! Я лихих и дерзких люблю, вон какое дело успешно провернуть смогли вы! А иной не посмотрит, кто и откуда, смахнет голову и прав по-своему будет, понял? Каждый по-разному своему хозяину служит… Езжай с Богом!

…Дороги раскисали на глазах, после обеда порой езда становилась невозможна. Лошади походили на старых одров, возок заваливался то влево, то вправо, иногда грозя даже опрокинуться. Москва виделась всем чем-то вроде рая обетованного. Сил добраться ни у скотины, ни у людей могло просто уже не хватить. Сам маленький поезд ни одеждой, ни слугами, ни справой никак не походил на митрополичий. Так обстояли дела, пока они не добрались, наконец, до границ Московского княжества.

Поместные бояре, простые смерды и ремесленники, вызнав, что в таком плачевном виде из долгого полона возвращается сам митрополит, в коем видели надежду и спасение земли, тащили из бертьяниц и закромов самую лучшую одежду, забивали баранов, несли молоко, хлеба, доставали из бочек грибы, ягоды, соленую рыбу. Выводили из конюшен сытых лошадей, с благоговением заводя на их место едва державшихся на ногах из поезда митрополита. Топили бани, сами беря в руки березовые и дубовые веники, чтобы хоть таким образом выразить личную любовь и восхищение вернувшим надежду на благополучную жизнь людям. Улицами падали на колени, прося хотя бы воздушное благословение Алексия. Крестили отъезжающих вслед, радостно шепча: «Слава тебе, Господи!! Не допустил! Теперь и Ржеву возвернем, и Литву окоротим! Небеса все же с нами!!!» И пировали вместе с соседями, забыв порою даже про великий пост: «Ничё, замолим!! Радость-то какая!!!»

…Теперь езда была не мучением, но праздником. Уже через седмицу в Звенигороде сделали большую остановку, готовясь к въезду в Москву. Парились, стриглись, отъедались. Отныне забота о митрополите была снята с плеч Ивана, неподалеку от стольного города княжества за это взялись избранные бояре и духовенство. Василий Васильевич Вельяминов накоротке побеседовал с Федоровым, по-медвежьи обняв его:

– Молодца, ай, молодца! Благодарность будет позже, никого не забуду. А пока отдыхайте, но будьте до Кремника поблизости. Взойдет Алексий в свой двор – тады и вам полный отдых будет!

Москва встречала своего митрополита неумолчным колокольным перезвоном, толпами народа, вставшего вдоль дороги за версты от крепостных стен. Вот и Кремник, вот и почетная стража в ослепительно блестящих начищенных бронях. Вот и сам юный князь в окружении бояр, пешком идущий навстречу возку. Благословение митрополита, не по-детски внимательный взгляд на своего столь желанного наставника, главного теперь помощника в нелегком и непонятном пока деле руковожения страной. Обида, словно ножом, резанула сердце княжича. Вопреки всем предшествующим наставлениям и поучениям бояр Дмитрий сразу спросил:

– Отомстим Литве? Готовим поход на Ольгерда?

Алексий положил отеческую длань на лоб отрока:

– Понимаю чувства твои, княже! Но не это сейчас главное!

– А что?

– Тебе великое княжение вернуть!

Минутная пауза. Юный князь наконец понял:

– Выходит… Орда?

– Да, Орда!

– Но ведь там сейчас…

– Все ведаю, княже! Но давай чуть позже об этом! Видишь, народ праздника хочет, не будем их задерживать. Вели Москве гулять сегодня!

Двое суток спустя обласканные и награжденные ратники Вельяминова были отпущены до Пасхи по домам. С Иваном Василий Васильевич говорил с глазу на глаз:

– Боярским званием тебя князь пожаловал, Федоров! Вот тебе несудимая грамота, держи! Вот кошель с серебром! Велел я тебе десяток мордвинов передать из последнего полона, посади их у себя на землю. А теперь скажи: службу мою сыну передашь али сам еще пока потянешь?

– Пока сил хватит, верным слугою буду тебе, боярин!

– Спасибо, что не огорчил! Племянника, что я от Сергия забирал, как потерял?

Услышав короткий рассказ Ивана, боярин истово перекрестился:

– Готова Русь духом к подвигу, давно вижу! Теперь бы только с силами суметь собраться. Иди, Иван, всем вам велено до Пасхи от службы быть свободными. Спасибо тебе!

Часть II

Ханский ярлык

Глава 1

Сын Ивана Федор не мог смотреть спокойно на лежавшее втуне серебро. Тяга к купеческому промыслу долго боролась в нем с осторожностью, наконец взяла верх. Он убедил отца и мать, что уже достаточно взрослый, чтобы разумно распорядиться накопленными гривнами. Как только вскрылись реки, Федор с запасом хлеба, соленой рыбы и воска поплыл с шестью холопами в Новгород. Время было выбрано удачно, рожь выросла в северных землях в цене, капитал удвоился. Оттуда, побеседовав с другими искателями торгового счастья, Федор решил сплавиться к булгарам и в Орду с изрядными запасами пушнины.

То, что в Сарае творится неразбериха, частая смена власти, молодого купца не пугало. Он решил достигнуть Камы и в городе Жукотин (или Джукетау, как величали его обитавшие там татары) постепенно сбывать товар. Эта крепость, по словам новогородцев, была важным центром пушной торговли, куда заезжали многие восточные купцы. Обменяв мягкую рухлядь на восточные пряности и иные товары, можно было к осени возвращаться в Москву. И все было задумано правильно, все, казалось, просчитал верно начинающий купец, если бы это все в окружающем мире подчинялось только нашим замыслам и желаниям…

…Стоял жаркий июньский день. Суховей с юго-востока заставлял к полудню искать прохлады у Камы. Федор закрыл свою лавку и в сопровождении слуги Петра вышел за городские ворота. Они уже почти подошли к реке, как вдруг увидели внезапную суету на пристанях и в пригороде. Народ толпами забегал туда-сюда. Кто-то торопливо швырял вещи в судно, намереваясь как можно скорее отчалить, кто-то угонял скот в степь, нещадно нахлестывая животных, кто-то просто бежал сломя голову невесть куда. Над воротной башней громко проревела труба, на ее зов многие вооруженные татары устремились в крепость.

– Что случилось?!! – поймал Федор за рукав молодую булгарку, судорожно тащившую за собой пятилетнего сына. Та в ответ что-то непонятно прокричала и указала в сторону устья Камы. Оттуда, словно многочисленные жуки-водомерки, торопливо наплывали несколько десятков небольших судов. Весла мерно взмахивали, солнце искрами играло на бронях, остриях копий, вынутых из ножен мечах. Порыв ветра донес яростный азартный крик многих мужских глоток.

– Ё-моё… – потерянно вымолвил Петр. – Рать чья-то плавится. Не татары, те водой не любят. Скорее, ушкуйники новгородские…

Эти слова резанули по сердцу Федора не хуже ножа. Он слышал о лихих разбойных людях, живших лишь грабежом на водных просторах и не щадивших никого на своем пути. Он сразу подумал о своей ладье, что была крепко привязана к пристани саженях в трехстах. О лавке, где еще было много нераспроданного товара и где под постоянной охраной двух вооруженных холопов находилось серебро и добро для московской торговли. Что делать, куда бежать? В город, только в город! Может, удастся отсидеться за его высокими стенами? Может, татары смогут отбить приступ? Или хотя бы успеть зарыть серебро, чтобы не потерять сразу все!!!

Ноги сами понесли Федора назад не хуже доброго аргамака. Петр отстал. Вот уже ворота, стража собирается закрывать тяжелые дубовые створы.

– А-а-а-а-а-а!!! – дико заорал московит. – Погодите!!!

Ему повезло, он успел. Прямо за спиной гулко стукнул засов, ложась в железные оковы. Татарский сотник толкнул русича в бок, указывая на верх крепостной стены, что-то быстро залопотал. Федор угодливо кивнул:

– Щас я, щас!! Оборужусь только!

Он достиг своей лавки. Схватил заступ, быстро вырыл ямку, сунул туда кожаный кошель с серебром. Засыпал землей, утрамбовал. Бросил сверху кошму, на которой спали слуги. Опоясался саблей, оглянулся. Холопы убежали невесть куда, отныне заботясь не о хозяйском добре, а о собственных шеях. Ну, куда теперь? На стены или прятаться? На стены!!

У заборолов ратных было очень мало. Почти все – татары, жители Жукотина и охранная сотня. Никто не разводил костров, чтобы кипятить воду. Руководивший всеми сотник лишь пытался понять, откуда последует приступ, чтобы направить туда свои малочисленные силы.

Федор выглянул через бойницу. На пристанях уже шел грабеж, доносились крики, женский визг. Мелькнула слабая надежда, что ушкуйники этим и удоволятся, не пожелав лить кровь на стенах. Мелькнула… и быстро угасла. Около тысячи окольчуженных ратных двумя длинными рядами неторопливо начали подниматься по отлогому подъему. Некоторые готовили луки и арбалеты, некоторые разматывали длинные веревки с крюками на концах. Какая-то убийственная неотвратимость сквозила во всех их действиях! Так обычно ведут себя люди, не единожды выполнявшие свою работу и знающие ее в совершенстве. Руководил приступом дородный рослый воевода.

Полетели стрелы. Густым дождем снизу и жалкими десятками сверху. Новогородцы действовали грамотно, разбившись на пары. Один прикрывал себя и товарища длинным щитом, другой выбирал цель и спускал тетиву. То и дело раздававшиеся вскрики боли говорили о том, что многие оперенные посланцы непрошеных гостей находили свои жертвы.

Затем около сотни ратных бросились к подножию стены и ловко зашвырнули свои крюки наверх. Сами они оказались невидимы для стрелков, если стоявшие на стене не высовывались из-за заборол, перегибаясь с луком вниз. Одна железная кошка впилась в дерево рядом с Федором. Он растерянно уставился на дергающуюся веревку, занося саблю для удара по ожидаемому противнику. Подскочил татарин, рубанул вервие, зло крикнул. Тотчас две стрелы мелькнули перед его носом.

Кошки и крючья вылетали снизу то тут, то там. Сотник яростно кричал своим татарам. Стрелы несколько раз отскочили от его дорогой брони. Но вдруг прилетела длинная железная стрела (болт, как звали ее в те годы), пробившая сотника насквозь. Федор глянул вниз и увидел, как двое новогородцев деловито заряжали снова большой тяжелый арбалет на треноге. От такого оружия не защитил бы и деревянный щит!!

Откуда на него навалился ушкуйник, Федор даже не заметил. Он лишь успел обернуться на хриплую ругань, подставить под падающий булат свою саблю. С трудом отбил новый удар. И закричал, сам не понимая по какому наитию:

– Не убивай! Я купец, у меня серебро есть!!!

Новгородец остановился, несколько секунд изучающе глядел на свою жертву.

– Брось саблю, тварь! Тады не трону. Руки назад!

Ратный быстро и умело спутал запястья сыромятным ремнем и скомандовал:

– Пшел! Показывай свое серебро!

На стене уже вовсю хозяйничали пришлые. Защитники кто погиб, кто бежал, кто так же попал в полон. Федор засеменил по лестнице вниз, испуганно глядя по сторонам. Начался грабеж, ушкуйники врывались в дома, шатры, вытаскивая и разбрасывая одежду, утварь, посуду. У женщин рвали серьги из ушей. Рядом с лавкой москвича трое молодых разбойников, сбросив брони, по очереди насиловали обнаженную догола юную татарку. То тут, то там мертвые тела, лужи крови, трясущиеся от страха полоняники, покорно стоящие на коленях. Кое-где начинались пожары. Ад пришел на некогда тихие татарские улицы…

– Ну, где? – толкнул тупым концом копья меж лопаток ушкуйник. – Коли сбрехал, наполы развалю!

– Не сбрехал! Откинь кошму, копай тут…

Заимев гривны, новогородец широко осклабился:

– Молодца, не сбрехал! Живи, коли так! Ноне или завтра вертаться будем на Кострому, со мной поплывешь. Там тебя продам. Антипом меня кличут, коль кто спросит. Скажешь, что ты из моей добычи.

Антип деловито перерыл товар в лавке, кликнул еще троих приятелей. Те пригнали с десяток пленных и заставили их нести пушнину, оружие и восточные товары к ушкуям.

– Пофартило тебе, Антип! – похвалил один из ратных. – Знатно огрузился.

– На дуван все пойдет. Ты ж знаешь наши правила, – отмолвил хозяин Федора.

Победители провели буйную ночь на берегу Камы, упиваясь хмельным и в пьяном угаре занимаясь любовью. Наутро воеводой был произведен дележ всего добытого добра, пленные мужчины посажены за весла, и легкие суда так же быстро исчезли из-под разгромленной крепости, как и появились.

Глава 2

Кострома сделалась лагерем речных разбойников. Бедные ее жители покорно предоставляли жилье, пищу, питье безудержной в своем разгуле новгородской голытьбе, снаряженной в далекий военный набег несколькими богатыми боярами. За это более половины награбленного серебра и иной ценной добычи шло им в карман, что неукоснительно соблюдал при дележах воевода отряда. Себя ушкуйники величали врагами всех бесерменов, и в это порою верили простые русичи. Нижегородский архиепископ Дионисий, всю свою жизнь звавший Русь к решительной борьбе с татарами, восхвалял с амвона этих лихих людей. Но когда Русь действительно встала против ордынцев на Куликовом поле, отчего-то не было в ее разномастных рядах новгородских разудалых наемников. Да и не могло быть, ибо там вместо легкой добычи их поджидала только тяжкая ратная работа и славная смерть!

Весь Жукотинский полон содержался на берегу в шалашах и татарских вежах. Раскупался он неохотно: костромчане помнили, что разорен был татарский город, и отмщение за это грядет неминуемо. Кормили пленных довольно неплохо, их владельцы не желали, чтобы будущие холопы имели при продаже жалкий вид. Ежедневно рыбаки доставляли волжскую свежую рыбу, из которой сами же татары, булгары и русичи варили себе уху.

Федор не пытался бежать. Он был свидетелем того, как поступили пьяные ушкуйники с двумя парнями, сумевшими ночью украсть челн и переплыть на другой берег реки. Головы их, отделенные от тела после зверских истязаний, несколько суток стояли перед лагерем пленных, насаженные на колья. Словно напоминание о безусловном послушании и неотвратимости новогородского наказания.

Неудачливый купец пошел иным путем. Он уговорил Антипа послать в Митин Починок грамотку, в которой сообщалось отцу о бедственном положении сына и о том, что временный хозяин готов обменять его на новое серебро. Федор был уверен, что Иван найдет его либо на Волжских берегах, либо на Волховских. Антип же был готов ради трех новогородок серебра и подождать с продажей, используя пленника как слугу.

Лихие люди вольготно проводили время, не подозревая, что Хызр-хан строго-настрого потребовал у великого князя через гонца изловить всех участников нападения на Джукетау, доставив и ушкуйников, и весь взятый ими полон в Сарай-Берке. В противном случае ханская немилость могла уже пасть и на самого Дмитрия Суздальского!

Дружины суздальского и нижегородского князей в союзе с костромским князем и его гриднями скрытно подошли к Костроме. В это время костромские бояре организовали очередную широкую гулянку, в которую втянули практически всех незваных гостей. Ни о какой стороже на стенах, ни о каких дозорах в ближайших окрестностях речи уже идти не могло: ушкуйники привыкли к полной покорности и безнаказанности. В хмельные меды было подмешано сонное зелье, и уже к полуночи вся Волховская рать оглашала сырой воздух богатырским храпом. Как жаль, что Федор о том не проведал вовремя!!!

Утром он узрел новые лица ратников, деловито встающих на охрану пленных. Услышал иной говор, в котором «оканье» сменило непривычную замену «ц-ч» новогородского диалекта. Узнал о свершившемся и радостно бросился к бородатому десятнику:

– Братцы!! Спасители! А мы уж и не чаяли избавления!

Суздалец холодно оттолкнул молодого парня широкой ладонью:

– Погодь! Разберемся еще, что ты за братец! Князь Дмитрий повелел вас всех, басурман, под охраной содержать, так что сиди и не дергайся. Не то плеть мою спробуешь!

– Да какой же я басурманин? Федька я Иванов, из-под Коломны буду!! Полонили меня, треклятые, когда в Жукотине торговал. Вот те крест!!

– Москва, значит?

– Москва!! Нас тут человек пять москвичей будет!

– Боярину доложу, коль так. Как он повелит, так и будет. А пока…

Ратник вновь показал увесистый кулак, развернулся и пошел к крепостным воротам, бросив остающимся воям:

– Доглядывайте тут! Ежели что, поступать как с ворогами!

…Великий князь Владимирский Дмитрий Константинович который день был не в духе. Он недавно встал во главе русских восточных земель. Старший брат его Андрей, которому вначале ордынский хан вручил великокняжеский ярлык, отказался от высшей власти. Более взрослый и осторожный Константинович прекрасно понимал, что ожидало б его во Владимирском кресле после многих лет правления Ивана Калиты, Симеона Гордого и Ивана Красного. Москва могла внешне покориться, но не сдаться. Тверь вновь набирала силу. Земля ждала, когда ее поведут против Орды. А приходилось топтать и насиловать эту землю РАДИ Орды!! Оттого и передал спокойно ханский ярлык Дмитрию…

Теперь предвидение Андрея сбывалось самым печальным образом! Как ни крути, но в глазах русичей (даже и части костромчан, хлебнувших от новгородцев горюшка!) лихие ушкуйники, покорившие крепкую басурманскую крепость, являлись героями. Теперь эти герои лежали у его ног связанными, с ненавистью глядя на великого князя, всячески хуля его. И такими же глазами глядели горожане, готовые простить долгие обиды ради сохранения жизни братьев-христиан. А Дмитрий был бессилен, обречен на неминуемое проклятие всей земли, делая из этих вот лихих голодранцев мучеников за веру!!!

Оттого и вспыхнул он, словно факел, когда один из близких бояр вопросил:

– Там мои ратные говорят, что в полоне несколько русичей имеется. Как с ними прикажешь поступить?

– Кто такие?

– Бают, московляне.

– Московляне?!!

Вся злость на московских князей, столь долго и успешно боровшихся с его отцом и им самим за высшую власть, выплеснулась наружу:

– Я Хызр-хану верный слуга, а не сосунку московскому Дмитрию!!! Мне велено весь полон в Сарай отправить! Вот и отправляйте немедля, одним караваном с этими наглецами! А там захочет Москва их обратно выкупать – пусть серебро выкладывает!

Глаза боярина, никак не ожидавшего подобной ярости в ответ на невинный вопрос, слегка охладили Дмитрия Суздальского:

– Вели переписать, кто откуда. Когда вернемся во Владимир, повести Вельяминовых али Кобылиных, пусть дальше сами решают. Все, собирай суда и отправляйте их быстрее отсюда.

– На смерть отсылаешь поскорее, князь? – выкрикнул слышавший все это воевода ушкуйников.

– А ты помоли Господа, пока плывешь, Оноприй Антипыч! Может, еще и пожалеет Хызр-хан воинство твое: не казнит, а продаст. Ему сейчас серебро-то ой как нужно!! Одна твоя голова чего стоит!!

Уже следующим утром Федор вместо ожидаемого плавания вверх по Волге с последующими волоками на иные реки поплыл в очередную неизвестность ВНИЗ!!.

Глава 3

Митрополиту Алексию подходило время ехать в столицу Золотой Орды. Внешне все было общепринято и понятно: после всех своих злоключений в Киеве он должен был получить церковные ярлыки у воцарившегося за это время нового великого хана. Должен был ехать в Сарай-Берке и юный Дмитрий Иванович, чтобы получить ярлык на свое княжение и разрешить перед Хызр-ханом ряд спорных вопросов, возникших между Московским и Суздальским князьями после прихода к великокняжеской власти последнего. И лишь нескольким ближним боярам Дмитрия было ведомо, что поставленный предсмертною волей Ивана Красного во главе княжества Алексий начинал свою сложную многоходовую партию, ближайшей целью которой было вернуть юному московскому князю Владимирский престол.

Караван уже был готов. На ладьях и паузках собраны дары для великого хана, подарки для его эмиров и жен, серебро для подкупа нужных чиновников. Заемные грамоты, по которым, в случае необходимости, они могли б достать новые деньги. За год после освобождения из Киевского плена Алексий проявил недюжинную энергию, заставив своих слуг взыскать накопившиеся долги с владычных сел. Щедро раскошелились все московские бояре. Теперь запасов серебра хватало, чтобы с его помощью купить столь нужный ханский ярлык. Оставалось лишь решить, на чьи весы положить этот металл с блеском рыбьей чешуи?!

Поздним апрельским вечером в палате митрополита, предназначенной для тайных встреч и переговоров, сидели сам Алексий, Тимофей Вельяминов, Андрей Акинфов, Семен Жеребец, Дмитрий Зернов и все больше набирающий силу в межгосударственных делах молодой Федор Кошка. Сидели люди, чьи опытные руки держали в те годы политическое кормило княжества. Самого Дмитрия отправили спать, рано было еще юноше вникать во все перипетии предстоящей тайной борьбы.

– Что думаете, бояре? – негромко вопросил митрополит, обводя взор по кругу. – Есть смысл Хызре серебром кланяться?

– Слабо сидит Хызра, – тотчас ответил Дмитрий Зернов. – Сынок его открыто на трон зарится.

– Темир-Ходжа?

– Да.

– Тогда, может, его?

– Мои люди бают, Темир-Ходжа у Дмитрия Суздальского серебро уже спрашивал, – подал голос Тимофей Вельяминов. – В счет будущего ордынского выхода.

– Не перекупим?

– Я бы не стал, владыко! Не усидит долго, многие эмиры за Ак-Ордынских огланов стоят. Да и Кильдибек с Мамаем сильнее его нукерами.

– Тогда кто? Мамай?

Федор Кошка кашлянул в кулак.

– Я договорился с эмирами Мамая о встрече. Но… мыслю так! Мамай сейчас – самый сильный! Сильнее Хызры. Сильнее Хидиря, Тагая, Кильдибека, Булат-Темира… А сильный всегда мнит, что он сам все может сотворить. Так зачем ему у кого-то брать в долг, если придется отдавать? Лучше потом просто забрать, как ставшему еще сильнее! Я бы сейчас помог слабому, чтобы он стал сильнее Мамая! Змея страшна, когда она кусает внезапно! За наше серебро можно нанять не один тумен в степи, кочевник обнищал ноне. Джут был зимою, многие стада полегли от бескормицы. Сейчас проще саблей прокормиться.

– Кого имеешь в виду, Федя?

– Думать пока надо, владыко! Много думать. Если дозволишь, я сперва все же к Мамаю съезжу, перебаю. И со слухачами своими в Орде потолкую. Это дело мы сегодня никак не решим!

И Вельяминов, и Жеребец, и Зернов согласно опустили головы. Андрей Акинфов тихо изрек:

– Да, думать надобно, бояре. И молиться, чтоб Господь верно нас наставил.

– Тогда расходимся. Через два дня отплываем.

Алексий остался один. Он сидел минут двадцать в полной тишине, творя немую молитву. От стука в дверь невольно вздрогнул. В палату заглянул Леонтий:

– Дозволь, владыко?

– Что у тебя?

– Тут такое дело… Иван Федоров, что за нами в Киев ходил, просится с нами до Сарая. Нужда у него великая, а в степи неспокойно ноне.

– Что за нужда?

– Сын у него в полоне татарском. Хочет найти и выкупить.

– На рати взяли?

– Нет. С Жукотинскими пленными Дмитрием Суздальским был передан.

Алексий не раздумывал:

– Зови на наш паузок! Не стеснит, чаю. Зело мы оба ему обязаны. В пути заодно и перебаем. Он ведь, по слухам, не раз в Орде бывал.

Леонтий радостно улыбнулся, поклонился митрополиту и тихо прикрыл дверь. Он не мог видеть, как Алексий перекрестил своего слугу вслед. Тихая улыбка легла и на его бледные губы. Пожалуй, впервые за весь вечер…

Глава 4

За все время плавания Иван лишь раз смог поговорить с митрополитом. Это случилось уже за Нижним Новгородом. Алексий призвал его к себе на корму и спросил:

– Слышал, тебе довелось довольно долго в Орде пожить?

– В степях, так точнее будет. В самом Сарае недолго, бежать пришлось.

– Отчего, поведай!

Рассказ Ивана Алексий выслушал внимательно.

– А этот твой давний друг… что вместе бежали… Он жив?

– Нури? Не знаю. Он мой погодок. Сам хотел навестить, как на место прибудем.

Митрополит пристально глянул в глаза Ивана.

– Постарайся, если встретишь его, выполнить одну мою просьбу! Нам очень нужны люди в Сарае, вхожие в самые верха. Владеющие самыми последними новостями, понимаешь? И готовые делиться этими новостями со мной, с Дмитрием, его боярами. Пусть даже за мзду, это возможно, лишь вести б были важные и свежие. Мы должны быть в курсе всего, что происходит или даже готовится произойти в окружении великого хана или любого из его противников-чингизидов. Поможешь?

– Все, что смогу – свершу, владыко!

Напряженность во взгляде Алексия пропала.

– Я велел Леонтию внести тебя в список людей моего посольства, Иван. Это даст тебе определенные права и неприкосновенность, по крайней мере в самом Сарае. Ему же сообщай обо всех своих поступках и планах, чадо! И помни: превыше сына своего ты ноне должен радеть о князе нашем Дмитрии! Ибо от нонешних наших деяний зависеть будет, кто завтра на троне великокняжеском пребудет! Кому Русь предстоит далее собирать…

…Приближение громадного степного города, как всегда, явило себя громадными табунами лошадей, отарами скота, сотнями конных нукеров, появлявшихся и пропадавших на берегах великой реки. Затем показались минареты, красные кирпичные здания, бесчисленные саманные дома, юрты, шатры, вежи. Лес неснятых мачт у пристаней, груды товаров, беспорядочно высящиеся близ воды. Рев верблюдов, крики погонщиков, красная пыль, не желающая до темноты опускаться на землю. Словно бы и не пролетели года с того дня, когда Иван впервые увидел всю эту кипень жизни ордынской столицы! Словно бы вновь он ступал на этот песчаный берег здоровым и в расцвете лет. И рядом был Андрей…

Русское посольство на какое-то время затерялось в многосотенной толпе гостей Сарая-Берке. Наконец, прибыли воины Хызр-хана, лошадьми оттеснили посторонних, не жалея плетей со свинцовыми шариками на концах для вразумления слишком любопытных или медлительных. Жадные глаза нукеров шарили по вьюкам московитов, их одежде, нагрудному кресту митрополита. Эти глаза словно вымаливали немедленных подарков, словно готовы были выкрасть что поценнее, понезаметнее. Голодные завистливые глаза…

Лишь когда весь караван с поклажей втянулся на русское подворье, бояре и ратники перевели дух. Ворота закрыли и перегородили дополнительно рогатками, оставив вход лишь через маленькую охраняемую калитку. Неутомимый Федор Кошка сразу же стал готовить подарки для обхода эмиров великого хана. Иван же, откушав тройной жирной рыбной ухи, вышел на улицы города.

Дворец Нури он отыскал вскоре, но не сразу поверил, что это именно тот самый дом, в который его ввел степной товарищ около двадцати лет тому назад. Вместо тогдашней легкой изгороди его окружала самая настоящая крепостная стена с кострами и заборолами. Две сажени высоты, прочная кирпичная кладка, ворота, обитые листовым железом. Иван подошел к калитке и ударил несколько раз в медную пластину подвешенным на цепочке молотком. Открылось маленькое оконце, молодой булгарин выглянул наружу.

– Чего надо?

– Нури-бей здесь живет?

Долгая пауза. Охранник несколько раз осмотрел гостя, словно запоминая его, наконец ответил:

– Здесь.

– Я хочу его увидеть.

– Как тебя представить хозяину?

– Скажи только два слова: Торгул и Иван! Этого будет достаточно.

– Жди.

Охранник разговаривал грубо-пренебрежительно. Человек, пусть даже незнакомый, с дорогой саблей и в новом бухарском халате, по татарской этике поведения заслуживал более вежливого обращения. Хотя, возможно, это было справедливо тогда, двадцать лет назад? Время порой меняет и людей, и нравы…

Ждать пришлось недолго. Тот же самый слуга широко раскрыл дверь, согнулся в низком поклоне и вымолвил:

– Проходите, уважаемый! Нури-бей ожидает вас в саду!

Иван улыбнулся произошедшей с булгарином перемене и неспешно вошел за ограду.

Пересекая двор, он заметил, что из низкого длинного здания вышло несколько вооруженных молодых людей, внимательно следивших за гостем. Двое даже опередили Ивана, поспешив в чащу фруктовых деревьев.

Нури восседал за столиком, на котором стояла пиала с зеленым чаем и ваза со щербетом. Он еще более обрюзг и полысел. Но улыбка была все та же: искренне-дружеская! Как и голос, которым он приветствовал гостя:

– Ваня-джан!! О, Аллах услышал мои молитвы и послал мне, наконец, душевную радость в этом мире жадности и скуки!! Откуда ты, дорогой?! Иди в мои объятия, почувствуй радость моего сердца!!

Друзья крепко обнялись. Заметив двух стражей за своей спиной, Нури повелительно махнул рукой. Молодые воины поспешно удалились прочь.

– Я тоже рад видеть тебя живым и здоровым, Нури! – совершенно искренне ответил Иван, вглядываясь в тронутые возрастом черты лица татарина. – Очень рад! Как ты поживал все эти годы?

– Садись, дорогой, вытяни ноги! Сейчас нам подадут вино и еду, и мы подробно поговорим. Или ты стал теперь нойоном и пьешь только кумыс?

Нури сам улыбнулся своей несколько грубоватой шутке, ударил в большое бронзовое блюдо, отозвавшееся долгим протяжным звоном. Тотчас прибежали две рабыни, по приказу хозяина принесли воду для омовения рук, кувшин с красным вином, соленый сыр, вяленую дыню, изюм. Плов был обещан через короткий промежуток времени.

– А ты стал еще более важным, Нури. Все строишь или уже сделался эмиром?

– О чем ты говоришь, Иван? Эмиром можно было быть при Узбеке, Джанибеке. Тогда все было спокойно и предсказуемо. А сейчас любой приближенный хана не в силах сказать, кем он будет завтра. Большим человеком или падалью для уличных собак с перерезанным горлом? Нет, я строю и торгую, это надежнее и прибыльней.

– Зачем ты держишь столько нукеров? Или Хызр-хан, да продлит небо его годы, собирается с кем-то воевать, и ты готовишься встать под его бунчук?

Нури с сожалением глянул на собеседника.

– О, Аллах! Какой же ты счастливый, Иван, что не понимаешь этого! Сразу видно, что твои князья подолгу сидят на троне и не боятся своих детей или братьев. А здесь, после того как Аллах призвал Джанибека, мир стал похож на разгул дэвов и шаманов. За три последних года на трон великого хана село уже четверо. Каждый переступил через кровь своих близких. Стоит ли удивляться, что при этом их сторонники и просто голодная чернь готовы на все ради выгоды и наживы. Когда зарезали Джанибека, меня ограбили до нитки. Хорошо хоть сам сумел убежать. С тех пор я сказал себе: будь умным и сильным, Нури! Сделай из дома крепость и посади в нее хорошее войско. Тогда ты можешь быть спокоен за свою жизнь и свое серебро. Эти четыре десятка нукеров – мои и только мои! Они постоянно живут здесь.

– Сколько ж ты им платишь?

Нури ехидно улыбнулся:

– Столько же, сколько тебе платил Торгул, когда снял с твоей шеи колоду! Это мои рабы, я купил их на рынке. Выбирал только молодых и сильных.

Иван недоверчиво покачал головой.

– Но ведь они могут бросить тебя, когда возникнет опасность для их жизни? Что терять рабу, кроме цепи?

– Жизнь! И причем не такую уж плохую!! У них есть все: еда, кумыс, кров, женщины. Они знают, что, попав в плен к другому, скорее всего получат худшее. А здесь… я пообещал каждому, кто прослужит пять лет, дать свободу. Ты ведь помнишь, я всегда делал так с рабами, чтоб они на меня работали хорошо?!

Нури сделал большой глоток вина и продолжил:

– Когда Кульпа зарезал Бердибека и Тайдулу, весь Сарай походил на бойню. Грабили и резали не разбирая. Мои багатуры отстояли мой двор, хотя три раза толпа пыталась перелезть через стены. Нет, этим батырам я верю, Иван! Как самому себе… или тебе. Пей, отчего ты не пьешь? Расскажи лучше, как ты снова здесь оказался?

– Я приехал искать сына, Нури! И пришел к тебе попросить о помощи. Мне больше не к кому здесь обратиться.

– Сына? Ты потерял сына? Рассказывай, Иван, я весь превратился в слух!..

Нури отставил чашу с вином и подался вперед.

Когда Иван закончил своё повествование, хозяин дома нетерпеливо вскочил на ноги:

– У меня двое из той партии, что летом привезли вместе с разбойниками. Голодранцам всем перерезали горло и сбросили в овраг на корм псам и шакалам. Пленных же распродавали целых три дня. Эй, позвать ко мне Алибека!

Молодой крепкий юноша не заставил себя долго ждать.

– Алибек, вспоминай! В вашей партии был русский, высокий, светловолосый, молодой. Его купили за день до того, как я купил вас. Не помнишь, кто?

– Почти всех мужчин скупил богатый эмир из Ак-Орды. Имени не помню, но слышал, что он близок хану Мурату. Их угнали в Отрар, господин!

Лицо Нури расплылось в довольной улыбке.

– Это наверняка был Ильяс-бей! Он часто стал появляться на наших рынках. Главный эмир Мюрида.

– А кто такой Мюрид? – не выдержал Иван.

– Чингизид Ак-Ордынской ветви Джучидов. Один из многих, кто откусил кусок Орды и теперь мечтает заглотить ее целиком.

– И много таких ханов сейчас в степи?

Нури принялся загибать увешанные перстнями пальцы:

– Орду-Мелек, Кильдибек, Мир-Пулат, Булат-Тимур, Сеит-Бей, Хаджи-Черкес…Урус-хан… Слушай, зачем они тебе? Тебе нужно ехать в Отрар к Мюриду. Я напишу письмо Ильясу, скажу, что ты мой близкий друг. Он поможет, если твой Федор у него. Дам двух нукеров, они укажут безопасную дорогу. Ты доволен?

Взгляд Ивана был красноречивее любых слов…

Перед отъездом Иван повестил о своих планах Леонтия. И почти тотчас был приглашен к митрополиту.

Алексий вновь пристально изучил своего временного слугу.

– Ты помнишь, о чем мы говорили на судне, Иван? – негромко спросил он.

– Да.

– То, что я сейчас скажу, должно остаться только в твоей памяти и никогда более вслух не прозвучать. Мне нужен оглан, чингизид, который стремится к власти и очень нуждается в серебре. Настолько нуждается, что готов будет за него выдать Дмитрию ярлык на великое княжение.

– Это вроде того, как князь Симеон в свое время помог сесть на трон Джанибеку? – догадался Иван.

– Да. Но только мы должны быть уверены, что это не будет калиф на час. Его должны своей силой поддерживать эмиры, он должен быть молод и, желательно, не иметь взрослых сыновей. Дети здесь слишком часто стали резать своих родителей!!

– Что я должен сделать, владыко?

– Твой Нури прав: в степи сейчас много желающих взять под свою руку Сарай и высшую власть. О ком-то я знаю многое, о ком-то совсем ничего. Присмотрись к этому Мюриду!

– Дозволено ли мне будет говорить с ним и его близким окружением о серебре, владыко?

Алексий надолго замолчал. Наконец тихо произнес:

– Можешь говорить, только не называй при этом никаких имен. Попробуй понять, может ли этот человек быть благодарным.

– Я все понял. Благослови, владыко, на путь дальний и дела успешные!

Иван встал на колени и принял благословение. Алексий, приподнимая слугу, тихо произнес:

– Да пребудет с тобою милость Божия! И да пусть чадо твое найдется невереженным!

Ступай.

На следующее утро Иван вместе с двумя татарами Нури выехал навстречу выплывающему из-за горизонта солнцу.

Глава 5

Хан Мюрид неспешно ехал на ослепительно-белом аргамаке по бескрайней степи, вглядываясь в волны ковыля, играющие под напором ветра. Его молодое лицо было бесстрастно, лишь глаза пытливо искали добычу. За ним следовал полный мужчина в дорогой чалме с рубином, ярко горящим чуть выше лба. Смуглое лицо, темный загар на коже, сонливая апатичность во взгляде. Дорогое позолоченное седло, сабля, сработанная мастерами Дамаска, в серебряных ножнах, красные бухарские сапоги. Если не знать, кто есть кто, за хана-чингизида вполне можно было бы принять именно его.

– Пускай! – вдруг громко крикнул Мюрид, вытягивая руку в сторону рыжей лисы, огоньком мелькнувшей в неглубокой ложбинке. Толкнул коня пятками, переводя его в галоп.

Сокольничий сдернул с головы кречета колпачок и высоко подкинул его. Ловчая птица сильными взмахами быстро набрала высоту, окинула зорким взглядом необъятные просторы, заметила добычу и перешла на крутое планирование. Лиса все время оглядывалась на преследующего ее человека и прозевала удар с небес. Острые когти впились ей в бока, мощный клюв ударил в основание черепа еще несколько раз, и некогда ловкое рыжее тело сразу превратилось в безвольную, забрызганную кровью тряпку.

Мюрид остановил коня перед добычей, любуясь соколом. Он дождался, когда его любимец получил кусочек мяса, когда на его глаза вновь был надет колпачок. Принял лису, оценивающе встряхнул ее, любуясь мехом, и перекинул слуге. Подоспевший богато одетый спутник одобрительно произнес:

– Хорошая птица! Но, говорят, у русичей на севере можно найти еще лучше.

– Ты мне сегодня уже третий раз говоришь про Русь, Ильяс-бей! Я догадываюсь, что это неспроста.

– Северные улусы – это неиссякающая река серебра и мехов, мой господин. Тот, кто сидит в Сарае, не должен будет много думать, где взять плату для нукеров и своих приближенных. Почему ты не хочешь стать великим ханом, Мюрид? Я отдам последнее, чтобы увидеть тебя на троне, клянусь.

– Конечно! Тогда взамен ты станешь главным эмиром Золотой Орды, за месяц вернешь все и утроишь свои сокровища, – хохотнул хан. – Вот только пока твоего серебра хватает лишь для того, чтоб покупать рабов, не умеющих правильно натягивать лук и метать аркан. Мои нукеры учат пригнанных тобою четыре сотни уже третий месяц, а те даже на коне еще сидят, как бабы!! С кем я пойду против Хызр-хана? У меня сейчас под рукою неполный тумен, у него в три раза больше.

– Будет серебро – будут и воины! Много воинов, – улыбнулся Ильяс. – Надо только найти людей, готовых одолжить тебе это серебро!

Хан дернул за повод, его конь послушно развернулся и встал рядом с арабским скакуном Ильяса. Пристальный взгляд глаза в глаза…

– Ильяс, ты хитрая лиса, все это знают. Говори, что хотел, не нужно меня больше к этому готовить. Ты знаешь, где взять деньги? Много? Когда и как отдавать?

– Прикажи, о, великий, раскинуть ковер. Время перекусить. За чашей кумыса и жареными утками обо всем и поговорим.

Ильяс первый слез с коня, передав повод слуге. Прошелся взад-вперед, разминая затекшие мышцы. Сам повелительным жестом указал рабам на место будущего обеда, проследил, как хан ступил на землю. Дождавшись, когда стол был накрыт, повелительным жестом отогнал лишние уши подальше. Сам наполнил чаши:

– За твой ум и волю, великий! Я счастлив, что именно тебе служу и буду служить! Да вознесет тебя к облакам святой ветер удачи!

– Да вознесет он нас обоих, Ильяс-бей!

Обе чаши опустели одновременно. Мюрид отломил черную ароматную ножку запеченной с урюком утки и принялся неторопливо жевать. Глаза его продолжали пытливо смотреть на эмира.

– Не тяни! – требовательно проговорил хан.

– Серебро можно взять у русских, – словно обрезал собеседник. – Причем это тебе ничего не будет стоить, великий. Главный русский поп даст сколько угодно и когда угодно!

– Поп?

– Да, тот самый, что когда-то излечил Тайдулу. Его зовут Алексий, он сейчас в Сарае.

– Но почему поп?

– Московский князь юн, все за него решает и делает Алексий. Он глава Московского княжества.

– Откуда тебе известно, что поп готов дать деньги именно мне?

Ильяс вновь наполнил чаши. Отхлебнул несколько глотков.

– Откуда? Видимо, сам Аллах послал нам эту весть!

Он еще раз поднес хмельное ко рту. Мюрид нахмурился, но промолчал. Он научился быть терпеливым, когда это было нужно.

– В сотне рабов, что я купил на рынке в последний раз, оказался русский по имени Федор. Уверяет, что был купцом. Наверное, так и есть, саблю он в руках только сейчас начал учиться держать. Его отыскал отец с письмом от моего друга Нури, ты знаешь его. Старый лис Нури уверяет, что отец – бывалый воин, хоть и покалечен. Они вместе жили в степи у какого-то хана Торгула. Оба как поединщики. Русского зовут Иван, он приехал в Сарай вместе с Алексием. Так вот, Иван утверждает, что русские готовы посадить на трон чингизида в обмен на ярлык великого князя для их сопляка Дмитрия.

– Ты ему веришь?

– Нури написал, что Ивану можно верить во всем. Я и сам убедился, что этот русич разбирается в ратном деле. Он похвалил наших нукеров и то, как они держат строй. Уверен, что при правильном бое наши разрежут толпы кипчаков Хызры или Кильдибека.

– Да, я учу свои войска бою коренных монголов, – довольно кивнул Мюрид. – Густой лучный бой и удар латных конных в одно и то же место. Когда начинают бежать хотя бы несколько сотен, за ними обычно бегут все! У страха глаза велики.

Мюрид задумался. Затем неожиданно порывисто вскочил на ноги:

– Едем назад, я хочу сам увидеть этого русича!

Ильяс не тронулся с места.

– Сядь, великий! Будущий хозяин Золотой Орды не должен выказывать свои чувства и нетерпение. Учись быть действительно великим, чтобы тебя боялись и перед тобою преклонялись. А для этого научись прежде всего быть бесстрастным, мой господин!

Поздним вечером Иван был введен в шатер Мюрида. Разговор за толстыми стенами длился долго. Хан задавал вопросы, раздумывал. Под конец произнес:

– Я еду с тобою в Сарай. Встану в степи, не хочу, чтоб кто-то знал о моем приезде. Ты тоже тайно привезешь ко мне вашего Алексия ночью. Если мы договоримся, получишь своего сына назад без всякого выкупа. Если хоть в чем-то солгал – лишь его голову!

Мюрил внимательно посмотрел на Ивана. Тот не отвел глаз.

– Выезжаем послезавтра. Ильяс-бей, приведи гостю на эту ночь наложницу, пусть разогреет его кровь. Ты ведь давно не проводил ночь без сна, Иван?

– Можно и без таких подарков, хан! – попробовал отказаться русич. – Боюсь, девка недовольна останется.

– Главное, чтобы доволен остался ты! До моего возвращения твой сын будет переведен в отдельную юрту. Ему тоже дадут женщину и будут прислуживать, как гостю. А там пусть все решают Аллах и ваш Христос…

Спустя два дня большой конный отряд вышел в степь. Мюрид взял с собою три сотни окольчуженных нукеров. Вперед и в стороны выбрасывались десятки-дозоры, словно на войне. А впрочем, степь того буйного времени на самом деле являлась театром боевых действий, где смерть или пленение одного хана являлись торжеством десятка таких же жаждущих хоть на миг ощутить себя на вершине земной славы…

Глава 6

Татарский отряд остановился в глубокой лощине в нескольких поприщах от столицы Золотой Орды. Хан призвал к себе Ивана и произнес:

– Мы будем ждать здесь две ночи. Если ваш главный поп не приедет, я буду считать, что ты меня пытался обмануть. Тогда о своем сыне можешь больше не хлопотать, я сделаю с ним то, что обещал.

– Я не обманываю тебя, хан! Если Алексий отчего-то не сможет приехать, я сам вновь буду перед тобою на коленях. И ты вправе поступить со мною так, как сочтешь нужным. Клянусь!

Эти слова не заставили смягчиться черты лица Мюрида. Он повелительным жестом отпустил от себя русича, разрешая отбыть ему вместе с татарами Нури.

Ночь еще только-только начала накрывать землю своими серыми рукавами, когда хану доложили:

– Прибыл русич.

– Алексий?

– Нет, кто-то другой.

– Зови!

Полог походной вежи откинулся, и в нее вошел молодой крепкий мужчина. Он совершил перед Мюридом земной поклон и по-монгольски сел на пятки.

– Ты кто? – грозно сдвинул брови хан.

– Меня зовут Федор Кошка. Я ближний боярин князя московского и митрополита Алексия. Батюшка приглашает тебя для беседы к себе.

– Почему он не прибыл сюда сам?

Едва заметная улыбка скользнула по губам Федора:

– Потому что ты еще не великий хан, Мюрид. Но не это главное! За нашим подворьем все время наблюдают люди и Хызр-хана, и его сына Темир-Ходжи. Едва владыка покинет его стены, они оба будут знать, ради чего. Ты ведь не хочешь, чтобы за тобой потом до самого Яика была устроена облавная охота, хан?

– Алексий хочет, чтобы ты говорил со мною от его имени?

– Нет, митрополит сам хотел бы тебя лицезреть. Я привез русские одежды тебе и двум твоим телохранителям. Мы поедем в Сарай под видом русичей. Соглядаи видели, как я с тремя людьми выезжал, то же самое они увидят, когда я через час вернусь. Мои гридни останутся пока здесь. Один из них – Иван Федоров, которого ты уже знаешь.

Мюрид надолго замолчал, обдумывая слова русича. Федор вновь улыбнулся:

– Надеюсь, твое желание стать великим больше, чем страх?

– Я никогда никого не боялся, дерзкий! За такие слова ты можешь лишиться головы!

– Неужели голова русского боярина ценнее трона великого хана? Владыка очень хочет увидеть тебя, Мюрид! Иван сказал ему, что ты молод и прочно держишь в руках свой улус. Что у тебя есть хорошие воины, но их пока мало. Мы можем дать тебе серебро. Часть сейчас, чтобы ты смог сесть в Сарае. Часть потом, когда высшая власть твердо будет в твоих руках. В обмен ты сделаешь князя Дмитрия великим Владимирским князем и получишь верного слугу и верный выход с Руси. Ты можешь пообещать это?

– Да. Мне нужен еще тумен багатуров, чтобы я не боялся на левом берегу Итиля никого. Потом останется только Мамай, я прогоню его на Дон. Пусть ханы, которых он ставит, правят там, в Сарае им места не будет.

– Алексий даст тебе серебро, чтобы нанять тумен. Прямо сегодня, обещаю.

– А почему он не дает его Темир-Ходже?

– Владыка не хочет иметь дело с отцеубийцей. А ведь именно этим все закончится, когда Темир найдет серебро, верно? Наша вера не позволяет нам вершить подобное.

– Вера дедов тоже призывала наказывать за это, – ответил хан. – Я ненавижу Хизиря и его род!! Эмиры призвали на трон моего отца Чимтая. Тот послал вместо себя моего старшего брата Орду. Хизирь подло убил его и сел на трон сам. Я не успокоюсь, пока не напою свой клинок его кровью. Ради этого я пообещаю Алексию свою дружбу, клянусь. Он точно даст мне серебро?

– Если повторишь ему лично то же самое, то да!

Мюрид резко встал на ноги.

– Едем!

Иван провел бессонную ночь: решалась судьба его старшего сына. Он то лежал на колючей кошме, то выходил за стены вежи и бродил по степи. Рядом с ним постоянно был один из нукеров Мюрида, неслышной тенью он следовал всюду, готовый в случае бегства спустить стрелу или вскочить на лошадь. Русич не выдержал. Присев у костра, он поманил нукера к себе:

– Сядь! Как тебя зовут?

– Сеит.

– Давно служишь хану, Сеит?

– Пятый год.

– Дай Бог, прослужишь еще столько же. Не бойся, я никуда не собираюсь бежать отсюда. Это будет стоить моему сыну головы. У тебя ведь есть сын, Сеит?

– Два.

– Ты бы смог изменить хану, зная, что их убьют?

– Хану я не изменю никогда. Он спас всю мою семью от голода, когда джут заставил зарезать всех наших овец.

– У меня в бурдюке есть немного кумыса. Давай выпьем, Сеит, за то, чтобы Мюрид стал великим ханом!..

Хан и Федор вернулись, когда первые лучи солнца уже позолотили сухую траву. Мюрид легко спрыгнул с коня, улыбка играла на безбородом лице. Его телохранители сбросили на землю два звякнувших металлом кожаных мешка. Было ясно, что договор между ханом и Алексием состоялся.

– Ну, вот и все! – подтвердил с коня Кошка. – Собираемся, братцы. Иван, тебе придется пока ехать с нами. Мюрид пообещал привести твоего Федора в Сарай вместе с собою. Он дал клятву на Коране.

Иван глянул на Мюрида. Тот понял, о чем шла речь, кивнул в знак согласия:

– Твой сын будет при дворе великого хана, Иван! Он сможет его оставить, как только захочет! Приезжай, убедишься сам через полгода. Я всегда держу свое слово!!

Хан гортанно крикнул, приказывая сотням сворачивать лагерь. Четыре русича неспешно направили коней к великой реке.

– Получилось? – все же спросил Иван Федора.

– Получилось. Теперь будем ждать осени, раньше он никак не сумеет набрать рать. Серебром Алексий удоволил.

– Ждать здесь или отъедем?

– Как владыка ярлык свой получит церковный, так и отъедем. Лишь бы Тимур-Ходжа не подгадил. Он ведь тоже у Алексия начал серебро клянчить. Как бы между ним и отцом свара не началась…

Федор Кошка уже понимал Орду, как никто из русичей. После этой поездки в степь прошло менее месяца, когда сын великого хана добился того, чего желал.

Москвичи узнали это через Нури. Богатый татарин сам прислал за Иваном, приглашая его к себе на подворье. Едва тот пришел, как сразу узрел оборуженных для боя нукеров, встревоженное лицо приятеля, чаны с водою и готовые для розжига костры под стенами.

– Что случилось, Нури?

– Тимур-Ходжа получил взаймы много серебра от суздальского хана Дмитрия.

– Когда?

– Вчера. Будет резня, Иван, передай это митрополиту! Пусть сегодня же увозит князя и всех своих людей. Хизирь не удержит трона, у сына будет гораздо больше воинов. Он уже послал своих гонцов в степь.

Иван благодарно тиснул ладонь друга:

– Спасибо, Нури, тебе это зачтется. Обещаю!

– Сейчас время важнее денег! Спасайтесь, завтра может быть уже поздно!!

Оповещенный Иваном митрополит не стал мешкать. В тот же день все посольство покинуло подворье. У пристаней его попытались было задержать какие-то нукеры, но ратники, взяв в кольцо митрополита, князя Дмитрия и бояр, железным клином продавили татар. Когда семь ладей уже отошли от волжского берега, вдали завиднелись несущиеся галопом конные сотни. Густые шлейфы пыли сопровождали их.

– Спасибо тебе за приятеля, Иван! – громко произнес Алексий, глядя на это предвестье большой беды. – Останется невережен в этой замятне, отблагодарить надо будет его щедро. Мыслю, другим русским князьям несладко в Сарае придется.

Князь Дмитрий по-детски прижался к владыке и смотрел на далекий берег округлившимися взрослыми глазами…

Алексий оказался прав. Война в степи и самом Сарай-Берке разгорелась не на шутку. Сын Темир-Ходжа убил своего отца Хизру и уселся на великокняжеский трон. Вокруг столицы начался полный беспредел: любой нойон грабил всех, кого было возможно. В степи воцарились сразу несколько чингизидов.

Нижегородский князь Андрей Константинович с дружиной уже не смог добраться до своих судов и с боем пробивался к родному городу, явив образцы русского мужества и нагоняя страх на отряды налетавших татар. Ростовский же князь Константин, понадеявшийся на охранную грамоту нового великого хана и не решившийся обнажить меч, был ограблен вместе с дружиною донага в буквальном смысле этого слова. В одной исподней рубахе и чужих портах добирался он многие недели до дома, смеша встречных крестьян и рыбаков.

Замятня продолжалась до осени, пока из восточных степей не пришел с войском Мюрид. Разбив под столицей Кильдибека и отогнав на правый берег Мамая, он занял Сарай. Ордынские эмиры дружно провозгласили его великим ханом: серебро и сила сделали их всех разом послушными выходцу из Ак-Орды. Когда до Москвы дошли вести, что Мюрид прочно взял власть в свои руки, митрополит Алексий снарядил в низовья Волги новое посольство. Оно теперь прилюдно везло дары новому великому хану и просьбу о даровании великокняжеского ярлыка московскому князю Дмитрию. Мюрид остался верен своему слову, ярлык был передан москвичам.

Глава 7

Москва ликовала. Одиннадцатилетний юноша одержал верх над матерым мужчиной. Была весна 1362 года, стоял великий пост, но Дмитрием было велено устроить для народа недельные торжества. Иван Федоров спешно нагрузил несколько возов мороженой и копченой рыбой и сам во главе обоза отправился в стольный город.

Улицы оказались забиты народом. Из княжеских подвалов выкатили бочки с хмельным медом, на столах громоздилась различная снедь, пьяные мужики и бабы заливисто хохотали, счастливо улыбались и лезли целоваться с первым встречным. Никто из них еще не думал, что сам ярлык в руках юного князя вряд ли выгонит из Владимира Суздальского князя Дмитрия Константиновича. Это могли сделать лишь новая рать, новая кровь, новая война между людьми одного корня.

Иван с трудом добрался до палат тысяцкого Москвы. Хлестануть бы кнутом по наиболее ярым пьянчужкам, готовым орошать счастливыми слезами даже морды лошадей, да рука не поднималась. Так и ползли, то и дело слезая с саней, обнимаясь и увещевая самых ражих.

За высоким забором их встретили слуги и подъячий. Началась разгрузка, рыбаков повели в нижние сени обедать, а Ивану велено было подняться в верхнюю горницу.

Василий Васильевич встретил своего боярина широкой улыбкой. Крепко прижал к груди, вопросил:

– Сын возвернулся?

– Приехал, – улыбнулся Иван. – И смех, и горе!

– Что так?

– Басурманку с собою приволок! Фатимой кличут. Говорит, Мюрид его на прощание одарил. Брешет ведь, сукин сын!! Наложницей его она была, пока в степи обретался. Мой-то в любовных утехах еще куга зеленая, бабами не избалован был. Прикипел к ней, одно бормочет: «Окрещу и женюсь!» Хоть кол на голове теши дурню!

– Ничего, разбавите вашу Федоровскую кровь татарской. Не только ордынцам нашу русскую в свою вливать, – хохотнул Вельяминов. – Или ты в боярскую семью простолюдинку брать уже гребуешь?

Иван досадливо отмахнулся. Василий Васильевич знаком призвал своего слугу к столу.

– Испей, Иван! – самолично взялся за братину он. – Алексий и Дмитрий Иванович зело тобою довольны. Великий князь жалует тебя еще одной деревенькой в полное твое кормление. Веселые Лужки, неподалеку от Коломны. Шесть дворов в ней, владей!

Оба выпили густого красного вина. В голове приятно зашумело. Закусили восточной халвой. Тысяцкий внимательно посмотрел на разомлевшего боярина и произнес:

– А ведь у владыки и князя великого в тебе нужда большая имеется, Иван! Просят они тебя в Сарай возвернуться и подворье наше под себя взять. Хозяйский догляд там вершить, ну и… друзей своих старых в Орде не забывать да новых сыскивать.

– Киличеем?

– Нет, киличеем перед великим ханом будет назван Федор Кошка. Ты его опорою будешь и… тенью. Как Федору в Москву нужда отъезжать будет, ты нас повещать станешь обо всем важном.

– Кого вместо меня думаешь здесь оставить, Василий Васильевич?

– Да хоть и твоего Федора. Купец из него не задался, пусть моим слугой попробует. Рыбалки ему передашь. В случае войны должен будет выставлять три десятка пешцев оборуженными в мою дружину. Думаю, справится. Согласен?

Иван грустно улыбнулся:

– Думал отойти от дел, если честно. Шесть десятков лет уже землю топчу, пора б и на лежанке полежать. Но коли считаете, что нужен еще Ванька Федоров княжьему дому – поеду! Когда собираться?

– Не спеши. Свадьбу сыну справь, новую деревеньку прими. Как лед сойдет, водою Мюриду братец мой выход повезет, с ним и отправишься. А пока отдыхай! Ишь, как звонарь наяривает, чисто плясовую. Наливай еще по одной, Иван, выпьем за службу нашу княжескую!

Вернувшись в Митин Починок, Иван первым делом сообщил о разговоре с боярином жене. Алена заметно сдала последние годы, девичья ее краса разбежалась по лицу морщинками грядущей старости. Грустно улыбнулась, положила руку на плечо мужа:

– Ехала сюда, думала – жонкой верной буду. А ты меня в монашку обращаешь, то и дело одна в доме остаюсь…

– Не волен я в своих желаниях, Аленушка! – коснулся губами ее лба муж. – Служил бы лишь тебе, но князь тоже своего требует.

– Да понимаю я все, ладо! Привыкла уже за мужика здесь все дела вершить. Теперь хоть Федька подсобит.

– А где, кстати, он?

– Со своей Фатимой в Коломну в храм поехал. Договориться хочет с игуменом, чтоб окрестили ее, да на Красную Горку свадьбу сыграть.

– Чё, так невтерпеж? – хмыкнул Иван.

– А ты и не видишь, лунь слепой, что девку уже на соленое тянет? Затяжелела она, уж скоро три месяца как стельной отгуляла. Без тебя, выходит, дитя принимать буду.

– Ничё. Главное, чтоб род наш не прерывался! Этому еще отец меня в свое время поучал. Кликни девку, пусть на стол накрывает. Вечерять пора.

Федор и Фатима вернулись из Коломны в следующий полдень. Иван в это время сгружал вместе с холопом привезенный стожок сена. Он глянул встречь низкому солнцу на сына и невольно залюбовался его молодецкой фигурой, радостным лицом, легкой татарской манерой сидеть на лошади. Фатима на улыбку милого отвечала белизной своих молодых зубов, на его блеск глаз светлым лучиком своих. Отец вспомнил теперь уже давнюю молодость, жаркие встречи возле подземного тверского хода с боярышней Аленкой, бешеный стук сердца в груди и неуемное желание обладать сладким девичьим телом. Тоска по безвозвратно канувшему в леты сдавила его сердце. Воткнув двузубые деревянные вилы, он шагнул навстречу молодым:

– Солнышко с собою привезли, ребятки! Значит, Господь вам обоим благоволит. Слезайте, ступайте в дом, щей похлебайте с дороги. Илья коней выгуляет.

Уже много позже, когда затеплили одну большую свечу, отец рассказал сыну о грядущих переменах в судьбе обоих. Федор выслушал молча, лишь в конце спросил:

– А замогу я вместо тебя, отец?

– Заможешь. До свадьбы со мной будешь постоянно, я тебе все покажу и разъясню. В Москву съездим, рыбу сдадим, с ключником познакомишься. Лужки вместе проведаем, глянем на старосту да на смердов. Справу ратную у мужиков проверим, чтоб все наготове было.

– Наготове? Против кого ратиться собрались бояре?

– Мыслю, что против Суздаля. Если Андрей брата поддержит да мелкие князья Дмитрия нашего не признают – быть крови!

Глава 8

Дмитрий Константинович Суздальский, все еще считавший себя Великим князем Владимирским, рвал и метал. Он никак не хотел примириться с мыслью, что Алексий отнял у него высшую власть на Руси в пользу одиннадцатилетнего несмышленыша, что громадные деньги, потраченные в Орде, пропали втуне. Ратным, стоявшим во Владимире, он срочно выслал подмогу, собрав всех, кто был под рукой. Против Москвы этого все же было мало, и Дмитрий бросился искать союзников в предстоящей нелегкой борьбе. Первым он посетил своего брата Андрея Нижегородского.

Андрей не зря в свое время отказался от ярлыка великого хана на великое княжение в пользу брата. Он был трезвомыслящим, очень расчетливым и дальновидным политиком. Нижегородец прекрасно понимал, что за годы правления князей Калиты, Гордого и Красного в Москве образовался мощный кулак бояр, разбогатевших на тех землях и готовых драться за свои земли и за своего князя до последнего. Московская казна и их собственные накопления на порядок превосходили богатства любого иного русского княжества. В период, когда в Орде главным фактором борьбы за власть стало серебро, это было немаловажно. Андрей предвидел, что переход великокняжеского трона от Москвы к Суздалю или иному другому городу – явление временное, за которым неминуемо последуют новая борьба, новые потери, траты, разорения.

Оттого на горячие просьбы брата Дмитрия дать ему в помощь нижегородский полк Андрей ответил решительным отказом.

– Я не вижу смысла зря лить русскую кровь! – заявил он. – Это на руку только Орде или Литве. Нужно Русь крепить, чтобы сделать ее сильной и сохранить для потомков, а ты ее желаешь лишь расколоть и ослабить. Москва давно уже, еще при батюшке нашем, выиграла спор за право называться первым княжеством, и не нам теперь что-то менять. Меня устраивает та власть, которую я имею. Если тебя нет – твое дело! Раз княжества своего не жаль – наводи на него рати и разорение!

– Я и без тебя окорочу Алексия!! – запальчиво крикнул Дмитрий.

– С кем же это? Малые князья не пойдут, они не решатся потерять все, если ты проиграешь.

– Я к Ольгерду немедленно сам выеду! Заключу с ним союз, пообещаю Можай, Волок Ламский, Медынь, если он поможет захватить земли Дмитрия. Мы просто поделим их пополам! Запад к Литве отойдет, восток к Суздалю.

Андрей не выдержал. Вскочив, он схватил брата за отвороты опашня, неистово тряхнул и прорычал:

– Отцы и деды Русь собирали по крохам, а ты хочешь ее располовинить да литвину отдать?! Знай, что в этом случае я своих воев под московский стяг приведу! Сам буду просить Дмитрия, чтоб у Мюрида татар против тебя, Каина, просил! Места тебе на землях отца не оставлю!!

Нижегородский князь приподнял оторопевшего брата в воздух и с силой отшвырнул в сторону. Отошел к столу, прямо из братины выпил темного хмельного меда. Затем вдруг неожиданно для Дмитрия улыбнулся:

– К Ольгерду, говоришь? Этот литвин поумнее любого из наших князей будет! Зачем ему рати свои на наших полях трепать невесть ради чего, когда Киев и вся Подолия сами к нему в руки упасть готовы. Он с Любартом полки литовские и русские к южным границам Литвы сейчас стягивает. У татар нестроение, разбить их большого труда литвинам не составит. Год, самое большое два, и Литва вдвое к югу расширится. Не-е-ет, Ольгерд над тобою сейчас только посмеется! Езжай, братец, езжай!

– Откуда про Киев ведаешь?

– На торг спускаюсь иногда, с купцами баю. Они лучше любого лазутчика порою поведать новости могут.

В улыбке Андрея, в его глазах была такая ирония и злость на брата, что Дмитрий не выдержал. Громко хлопнув тяжелой дверью, он бегом спустился по лестнице, крикнул воеводе запрягать лошадей и выводить гридней из города. Спустя час небольшой отряд направился берегом вверх по Оке.

«Не отдам! Не отдам! Все одно не отдам! Один ратиться буду, но не отдам Владимира!» – в ритм конским копытам билось в мозгах князя, и встречный ветер никак не мог остудить его горячую голову.

Весна тем временем все решительнее вступала в свои права. Лучи солнца жадно поедали остатки темного зернистого снега, тепло мягкими лапами ползло в овраги и чащу леса, добавляя все новые и новые ручейки к уже стремящимся в ближайшие реки и озера. Расцвели подснежники, ели и сосны выбросили нежно-зеленые побеги на концах темных перезимовавших лап-ветвей. Засвистели крыльями кряквы, захоркали вечерними зорьками вальдшнепы, зашевелила траву на мелководье вышедшая на нерест щука. Природа проснулась ради продолжения жизни на земле! И лишь люди в эти дни начали собираться на московских и суздальских землях, помышляя и готовясь к возможной смерти!..

Федор получил приказ выставить пешцев в Коломенский княжий полк. Он сотню раз мысленно поблагодарил Ивана, вместе с ним успевшего объехать и проверить ратную справу своих смердов. Теперь они безропотно, даже с какой-то неуловимой радостью запрягали в телеги лошадей, насаживали рогатины, набивали колчаны стрелами. Надевали простеганные толстые тегилеи с полосами металла, пришитыми на плечах, примеряли старинные кованые шелома, доставшиеся по наследству, пересаживали на длинные рукояти секиры, набивали мешки снедью. На лицах и устах было одно: «Идем князя на великое княжение сажать!! Москва вновь осильнела!!»

Конные тяжелой рысью двинулись к Москве. Пешцы широким разгонистым шагом, положа длинные копья на плечи, направились следом. Их сопровождал длинный тележный обоз, в котором ехали еда, брони, топоры, котлы. По пути вливались все новые десятки. Мужики перешучивались меж собой, подначивали молодых. Гадали, как надолго их оторвали от родных изб. На ночлегах аппетитно хлебали горячее варево и вповалку ложились на разбросанную по земляному полу солому, истово помолясь перед сном.

Стольный город встречал рати красным колокольным звоном. Из ворот изливались конные сотни тысяцкого, московских бояр. Коломенские пешцы остановились на берегу Неглинной. Не успели разбить лагерь, как прискакал Тимофей Вельяминов и повелел пешей рати спешно садиться на поданные телеги и направляться в сторону Переславля. Опытные мужики сразу сделались серьезными: коли воевода даже каши сварить не дал – значит, скоро и до рати дойти дело может! Тем более что не их одних повлекли по Владимирке многочисленные возы…

Неподалеку от Горицкого монастыря всех пешцев согнали в общий полк. Справа и слева построились конные. Вздели брони, шелома и тегилеи, плотной толпой пошли вверх по откосу, перевалили излом. Первые ряды узрели черноту иного войска, стоявшего не далее чем в поприще. Полетело невольно-тревожное: «Суздальцы! Суздальцы!» Прозвучала команда остановиться. Едва рати Дмитрия Суздальского двинулись вперед, подлетел воевода и зычно скомандовал:

– Копья на плечо впереди стоящих! Плотнее вставай, плотнее! Ежом, братцы, тогда комонные от вас разом отскочат! И не робеть, щас наши справа тоже в напуск пойдут!!

При виде уже близких конских морд и яростных лиц ратных у Федора взмокрела спина и завлажнели ладони. Он украдкой глянул по сторонам и увидел окаменевшие лица приведенных мужиков. Вспомнил слова отца, что по нему будут равняться смерды, но взбодриться так и не смог. Лишь закусил губу и мысленно сотворил молитву.

До сшибки дело не дошло. Справа донеслось рваное: «А-а-а-а-а!» Словно по команде, суздальцы завернули крыло и дружной лавиной покатились прочь. Сразу вздохнулось легче, захотелось самому крикнуть что-то оглушительно-обидное. Но лишь облегченный хохот и вздохи прошелестели по рядам.

Все тот же боярин подлетел на тяжелом, облитом кольчугой жеребце:

– Вперед шагай! И строй держать, строй! Отбираем поле у Суздаля, братцы!!

Через час все было кончено. Дмитрий Суздальский свернул свои рати и начал отходить к Владимиру. Пешцы прошли с версту, затем встали. Ближе к вечеру разрешили снять все лишнее и варить горячее хлебово. Подошли возы, заполыхали костры, раздался бодрый говорок и соленые шутки.

Лишь на следующий день Федор узнал, что сшибка все-таки была, что переславский полк долгое время выдерживал натиск всех ратей супротивника, давая время развернуться только-только подошедшим коломенцам и звенигородцам. Ему довелось увидеть общую могилу, заполненную до самого верха. Но страха уже не было, поскольку с утра их обгоняли и обгоняли конные кованые дружины, и лица ратных были оживленны и румяны…

Владимир Дмитрием был оставлен без боя. Московские рати миновали Юрьев-Польской, подковой обложили Суздаль. Осознав, что на подмогу к нему так никто из князей и не подойдет, бывший великий князь согласился оставить Владимирский стол добровольно и назвать князя Дмитрия Ивановича старшим братом. Война завершилась без пролития большой крови.

Все ратные московского князя стянулись во Владимир. Было объявлено двухнедельное гулянье в честь венчания на великое княжение одиннадцатилетнего сына Ивана Красного. Улицы были заставлены бочками со светлым и темным хмельными медами, столами с мясной и рыбной снедью, пирогами, блинами, грибами и овощами. Ратные обнимались и целовались со знакомыми и незнакомцами, орали: «Наша взяла!», засыпали там, где их валил с ног хмель, и, просыпаясь, вновь тянулись к ковшу. Владимирские колокола звонили не переставая.

Лишь к исходу второй недели ратные, получив разрешение воевод, толпами и ручейками стали растекаться по домам. Митрополит Алексий сотворил-таки первое из намеченного после возвращения из киевского заточения. Но никто не знал, что это было лишь начало его долгого и нелегкого труда по созиданию задуманного нового государственного уклада…

Глава 9

Степь на левом берегу Итиля спустя несколько месяцев после воцарения в Сарае Мюрида понемногу успокоилась. Те из ханов, кто не пал в зимне-весенних сечах на ее просторах, признали твердую руку нового правителя либо отошли дальше на север и восток. Понемногу восстанавливалась торговля, вновь пристани Золотоордынской столицы заполнились судами, грузами, купцами из разных стран света. Жизнь, казалось, вернулась в свои нормальные берега.

Но это только казалось. На правом берегу простиралась власть темника Мамая, числившего себя беглербеком при часто сменяющихся ханах-правителях, а на самом деле являвшегося хозяином этой постоянно тасуемой колоды. Невысокий злобный татарин, не являвшийся чингизидом и не имеющий права сам садиться на трон, не мог спокойно терпеть усиления у себя под боком какого-то, ранее мало известного волжской степи, выходца из Ак-Орды. Поэтому, едва отжеребились кобылицы и удвоились отары овец, ставленник Мамая хан Авдул начал собирать нукеров для решительного боя с туменами Мюрида. Сам же Мамай судорожно искал одного: серебра! Денег у кого угодно, лишь бы быстрее и больше! Деньги означали возможность нанять много воинов, перекупить эмиров противника, чтобы те бросили Мюрида в самый ответственный момент и вместе со своими всадниками перешли на сторону Авдула. Но серебро поступало скудно: Мамай не имел богатых улусов, с которых можно было бы собирать выход. Вниз по Днепру, после победной над татарами битвы у Синих Вод, простерлась железная рука Ольгерда, взявшего под себя все бывшие южные русские княжества. Генуэзцы могли дать денег, но требовали за это слишком больших уступок в землях и торговых сборах. А от союза с Москвой и ее юным князем, который минувшей весной предлагал кили-чей Федор Кошка, Мамай высокомерно отказался. Сейчас же он неустанно корил себя за это…

Иван быстро вошел в суть своих новых обязанностей. Содержание русского подворья было подобно догляду за хорошо отлаженным хозяйством. Старые слуги знали свои обязанности и исправно их выполняли. Визита великого князя или митрополита пока не ожидалось. Федор Кошка отъехал в Москву, поручив своему новому помощнику заводить как можно больше знакомств среди ордынских чиновников, собирать слухи и иные сведения.

– Мюрид просит у Алексия нового серебра, – поведал перед отъездом Федор. – Сшибка с Мамаем неизбежна, вот он и хочет поскорее усилить свои рати.

– Как думаешь, дадут?

– А что остается делать? Разобьет Мамай Мюрида – Руси новая головная боль. Темник силен и умен, ничего не скажешь.

– Так, может, ему теперь помогать? – тотчас вопросил Иван, плохо еще понимающий все тайные стороны политических игр и сделок. – Мой отец всегда любил говорить: «Служить надо сильному!»

Федор грустно улыбнулся и пояснил:

– С Мамаем подружиться было б неплохо, это верно. Но не хочет темник, гордыней обуян был, когда я с тем к нему на Дон приезжал. Многого запросил. Оттого и надо Мюриду сейчас помочь, чтоб ту спесь и гордыню поубавить. Чую: получит Мамай по мордам – сразу сговорчивее станет! Вот тогда мы и поторгуемся.

Раз в неделю Иван навещал дом Нури. Старый татарин стал брюзглив и недоволен жизнью: частая чехарда власти лишила его главных источников дохода. Строиться стали в Сарае мало, чиновничья верхушка придерживала серебро, а купцы не желали вкладывать доходы в беспокойный город. Пшеничные же поля в любой момент могли подвергнуться налету лихих людей, которые больше потравят хлеба, чем заберут с собою. Нури еще больше укреплял свое подворье, словно за его стенами можно было пересидеть любую беду.

Однажды Иван увидел на возу две железные трубы, закрепленные на тяжелых дубовых колодах.

– Что это? – поинтересовался он у друга.

– Это?.. Это я у дона Мануэля купил. Называется «тюфяк», генуэзцы их на кораблях и крепостных стенах ставят.

– Зачем? Громом пугать?

Нури с сожалением посмотрел на Ивана:

– Вы там совсем одичали в своей Московии. Поехали, покажу!

Нукеры перегрузили одну из пушек на другой воз. Нури бросил рядом два мешочка – легкий и потяжелее. Выехали на берег Итиля, отъехали подальше от пристаней, сгрузили. Словно опытный пушкарь, татарин забил в ствол порох, прочистил и заполнил запальное отверстие. Засунул и притрамбовал пук шерсти. Высыпал из тяжелого мешочка мелкий каменный дроб и также пристроил его в трубу.

– Смотри!

Зашипел подожженный порох в запальном отверстии, искры фонтаном полетели во все стороны. Затем вдруг ахнуло так, словно над головою сверкнула молния. Кони испуганно прянули, сам Иван от неожиданности пал задом на песок. Но он все же успел заметить, как в полусотне саженей каменный веник взметнул воду, некоторые плоские камешки запрыгали рыбками по воде. Нури довольно ухмыльнулся:

– Если это в толпу выпустить, представляешь, что от нее останется? И конных и пеших на мелкие кусочки порвет!! Поставлю напротив своих ворот, пусть только кто попробует сунуться!

Тут Иван вдруг вспомнил рассказы своего племянника о безуспешных штурмах его нукерами-русичами стен далекой Кафы, о громах и клубах дыма из башен, повергающих штурмовые лестницы вместе с воями вниз. Без сомнения, то были также тюфяки!

– Это ж можно и на ратях пользовать? – неуверенно произнес москвич. – Против конного строя или тяжелой пехоты лучше любых самострелов будет.

– Перезарядить можешь не успеть, – со знанием дела возразил татарин. – А так да… поляну добрую выкосить можно!! Эй, грузим обратно, лентяи!!

Всю дорогу Иван молчал, еще раз переживая и обдумывая увиденное. Уже за обеденным столом вдруг попросил:

– Послушай, Нури! Сведи меня с этим генуэзцем!

– Каким, Иван?

– У которого ты тюфяки свои купил.

– А-а-а-а, – масляно улыбнулся Нури. – Заело? Только учти: дон Мануэль серебро любит. Как и все генуэзцы.

– Учту, – бормотнул Иван. – А ты завтра же сведи, ладно?

Глава 10

Мюрид не стал дожидаться конницу хана Авдула на своем берегу, что для Мамая явилось полной неожиданностью. Темник собрал под свои бунчуки многочисленную орду и был уверен, что его противник вообще не пойдет на решительную схватку. Теперь Мамай бросил длинную широкую лаву на плотные квадраты конных, охватывая их справа и слева. Но далее стало происходить непонятное. Сотни Мюрида, пустив вперед тяжелую, закованную с ног до головы конницу, прикрывшись непрестанно выпускаемыми тучами стрел, сами пошли вперед. Они рассекли в нескольких местах половцев Авдула, заставив центр панически бежать. Мамай бросил в бой свои резервы, но и те словно наткнулись на каменные скалы. Темник в ярости топтался на крутом яру, не в силах понять одного: почему его тумены бессильны против нескольких тысяч Мюрида. Он не мог осознать, что собрать большую массу людей и кучей бросить ее в бой еще не значило проявить талант полководца. Мюрид же прекрасно понимал, что не число, а холодная мысль, ярость и желание победить, помноженные на ратный навык тщательно подготовленных, обученных нукеров, – вот основа любого боя. Сейчас он сам рубился во главе тяжелой конницы, обагряя и обагряя синий булат вражеской кровью. И добился-таки своего: правобережные орды дрогнули, перестали подчиняться приказам своих нойонов и сначала недружно, а затем широким фронтом уже к вечеру покатили прочь от Итиля. Разгром был полным, сам Мамай вместе с ханом Авдулом яростно нахлестывали крупы своих дорогих жеребцов, удирая от ликующе воющих преследователей.

Федор Кошка поспешил срочно в Москву поведать о славной победе ставленника Москвы. Это было важно для Алексия и юного Дмитрия, это обеспечивало спокойствие на юге, позволяя обратить внимание и все силы против всё более набирающей силы Твери. И никто из них не мог подумать, что позорный проигрыш Мамая станет для Москвы поворотным моментом в длительном впоследствии общении с хитрым и коварным темником.

Спустя несколько недель после боя, за которым с волжских круч могли следить многие жители Сарая, на русское подворье прибыл посол Мамая Цыгыр. Прибыл отай, под видом простого кочевника. Прибыл поздними сумерками, не желая, чтобы кто-то на улице мог увидеть его лицо. Охрана у ворот повестила Ивану:

– Какой-то татарин боярина Федора очень видеть хочет. Говорит, что у него срочное поручение к русскому послу от хана Авдула.

– Ведите его сюда!

Иван затеплил две большие свечи, надел дорогой кафтан, сапоги и принялся ждать.

Вошел татарин лет тридцати. Пытливо осмотрел комнату, убедился, что в ней больше никого нет, и вперил взгляд в Ивана. Отрывисто произнес:

– Я хотел видеть московского кили-чея!

– Он сейчас в отъезде. Прибудет из Москвы не скоро.

– А кто ты?

– Я хозяин этого подворья. Меня зовут Иван Федоров. Что хотел хан Абдуллах передать русскому послу? Я готов выслушать.

– Поклянись на своем кресте, что чужие уши не услышат мои слова!

Иван вынул из-за ворота нательный серебряный крест и дал клятву. Цыгыр присел на кошму, взял предложенную серебряную пиалу с кумысом и сделал несколько глотков. Глаза его продолжали испытующе смотреть на собеседника. Наконец он произнес:

– Сообщи своему князю, что хан Абдуллах готов принять его под свою руку!

– Зачем это нужно Дмитрию? Он хорошо себя чувствует под рукою Амурата! Амурат сильнее Авдул-хана, это все видели совсем недавно.

– Ак-Орда и Синяя Орда не пойдут за Амуратом! – горячо воскликнул посланец Мамая. – Они готовы призвать моего хана на трон.

– Ты можешь это сейчас доказать? – спокойно отреагировал Иван.

– Вы сами увидите это вскоре!

– Вот когда мой князь это увидит, тогда и будет класть свои дары к ногам Абдуллы! А пока он платит выход Мюриду, и это серебро поможет великому хану сидеть на троне и далее. Это все, что ты хотел передать Федору?

Цыгыр вздохнул глубоко, словно собираясь окунуться в ледяную воду, а затем быстро выговорил:

– Хан Абдуллах готов взять под себя северный улус, уменьшив его выход!!

Иван вздрогнул. Итак, Мамай предлагал уменьшить ордынскую дань Москвы с условием, что это серебро теперь потечет в его карман?! Это была очень важная весть!! Хозяин русского подворья уже неплохо стал разбираться в подводных хитросплетениях отношений между Ордой и Великим Владимирским государством. Для русских князей важным был ханский ярлык! Имея его на руках, можно было с полным правом вести борьбу за внутреннее устройство и порядок! Положение же дел на берегах Итиля в тот момент было таково, что получающий выход с Москвы становился на них господином!!

– Насколько уменьшив? – чуть помедлив, поинтересовался он.

– Это не нам с тобою решать, боярин! – справедливо ответил посланник. – Готов, и это для вашего князя главное! Если князь Дмитрий изъявит согласие это обсудить, хан Абдуллах пришлет в Москву свое полномочное посольство. Когда я смогу узнать ответ?

Иван задумался. Конная гоньба по Ордынке была налажена неплохо. Несмотря на смуту в степи, достать сменных лошадей на ямах всегда было возможно. Через пару недель он мог бы сообщить эту важную новость Алексию.

– Спустя месяц кили-чей Федор или я прибудем в ставку хана Авдула! – уверенно произнес Иван. – Тогда вы и узнаете ответ великого князя. Договорились?

Цыгыр кивнул. Допил кумыс, встал. Многозначительно посмотрел на Ивана. Тот, все поняв, едва заметно улыбнулся:

– Позволь в знак нашего знакомства и будущей дружбы подарить тебе чашу, из которой ты испил, нойон!

Посланник довольно кивнул, спрятал серебро за пазуху, попросил:

– Дай мне охрану до того берега, Иван! Дальше поеду уже с моими нукерами.

Спустя десять минут группа конных неспешно выехала из ворот. Иван проводил их и вызвал к себе пожилого слугу.

– Никодим! Мне нужно срочно выехать в Москву. С собой беру Овдокима и его десяток. Ты остаешься здесь вместо меня, пригляди за порядком.

– Надолго, боярин?

– Думаю, седмицы на четыре-пять.

Ранним утром конные и двое саней направились зимней Ордынкой на север.

Глава 11

Митрополит Алексий, к которому сразу после въезда в московский Кремник направился Иван, долгое время обдумывал слова изнеможенного, осунувшегося после долгой быстрой езды верного слуги князя. Заставил вновь все повторить, перебивая и делая уточнения.

– Кому еще об этом поведал, чадо?

– Никому, владыко! Едва этого Цыгыра с подворья проводил, сразу к тебе засобирался. Верного слугу за себя оставил, о причине спорого отъезда не сообщая.

– Спасибо тебе за поспешание и разум светлый, Иван! Иди, отдыхай. Мыслю, завтра тебе обратную дорогу держать уже придется. Тоже в пути не умедливай.

Митрополит благословил на прощание боярина. Дождавшись, когда низкая дверь за ним закрылась, совершил краткую благодарственную молитву. После чего вызвал слугу и приказал:

– Повести великому князю, чтоб к вечеру созвал малую Думу! Нужда в том есть великая. Гонец из Сарая весть доставил важную.

Когда митрополит вошел в залу и занял свое место в кресле возле князя Дмитрия, два десятка настороженных глаз посмотрели на его спокойное лицо, пытаясь прочитать: хорошая весть или плохая. Алексий обвел дородных бояр взором и коротко повестил:

– Мамай предлагает Москве под его руку передаться! И за это готов выход ханский уменьшить. Что скажете, бояре?

Новость была ошеломляющая. Бояре неторопливо ее осознавали, не спеша дать какой-либо ответ. Князь нарушил тишину первым:

– Владимир за мною останется?

Алексий улыбнулся юношеской наивности:

– Разумеется, княже! Абдуллах-хан выдаст тебе новый ярлык на великое княжение. Я вновь тебя повенчаю на княжество, а ты выкажешь преданность Мамаеву ставленнику.

– А как же Мюрид?

Этот вопрос был уже явно не детский. Его готовы были задать сразу несколько бояр, но Дмитрий опередил.

– Да, Мюрид будет в ярости, – задумчиво ответил Алексий. – Вот мы и должны все обсудить и взвесить, бояре. Перевесит ли остающееся у нас серебро новую прю с Сараем и Суздалем?

– Почему с Суздалем? – вновь вопросил юный князь, еще только-только начинающий разбираться в хитросплетениях внешних отношений.

– Да все просто, Дмитрий Иванович! – ответил за Алексия Дмитрий Зернов. – Мюрид не захочет выход свой с земель русских терять, ярлык другому хану тотчас выдаст. А другой – это ноне только тезка твой Суздальский. Сам помысли: захочет Дмитрий снова на великий стол воссесть, коли за собою поддержку ратей Амуратовых почует?

– Не почует, – вмешался Федор Кошка. – Немного у Мюрида ноне конных, тумена три под рукою, не более. Если бросит их на Русь, Мамай тотчас трон у него отнимет. А коли мы с Авдулом кумиться решим, Мамай Мюрида из Сарая никуда уж не выпустит.

Так что придется Дмитрию Суздальскому с одним ярлыком супротив нас выступать. Иные князья не поддержат, недавняя пря-то уже хорошо показала! Я – за то, чтобы Мамая поддержать! Тертый калач, этот на троне долго просидит. Коли Москве мирен будет, то всем нам тут прямая выгода! А серебро – оно никогда лишним не бывает.

– Насколько выход будем уменьшать? – подал голос Андрей Иванович Акинфов.

– Вполовину! – словно рубанул Семен Жеребец.

– Это навряд, – буркнул Тимофей Вельяминов. – Не всхочет Мамай половину терять.

– Э-э-э, брат, бабка надвое сказала, – перебил его Василий Вельяминов. – Половина всегда лучше, чем ничего. В любом случае поторговаться будет над чем.

– Мыслю, до одной трети еще можно скинуть, – высказал свое мнение Зернов. – Это край!!

Алексий не вмешивался в эти споры. Он лишь слушал, сопоставляя мнения бояр с тем решением, что уже созрело у него еще до Думы. А мнение явно склонялось к одному: принять сторону Мамая!

Наконец митрополит подал свой голос:

– Утишьтесь, бояре! Все понятно, дадим Мамаю свое согласие! О Мюриде отдельно подумать еще будет время. Половина или треть – то уже с его послами баять будем. Согласен, что менее одной трети уступать нам не след: Амурат тоже скинуть может, коли прознает про гонца. Но не токмо серебро мне с этой сделки выиграть хотелось бы. На большее Москве еще один ярлык надобен!

Повисла напряженная тишина. Все присутствующие с легким недоумением уставились на митрополита. Тот же не спешил продолжать свою мысль. Первым не выдержал сам юный Дмитрий:

– Не томи, дядя!

– Нужно потребовать, чтобы Авдул признал Владимирское великое княжение вотчиною твоей, Дмитрий! Грамотою своей признал вечной, для тебя, детей, внуков и правнуков твоих!!

– Зачем? Оно ж и так за великим князем остается?

– Пока что не по грамотам, по традиции! А нужно законом сие установить!! Чтобы уж никогда стол Владимирский из рук князей московских иным не передавался!

Вновь тишина. Затем вдруг Дмитрий Зернов сполз с лавки на колени и преклонил голову перед митрополитом:

– Владыко!! Воистину Христос мыслями твоими управляет! Это ж так просто… и на века! Выходит, будь по-твоему – токмо Москва во главе страны далее встанет?!

– Коли враг внешний ее не сломает – то да! Супротив внутренних распрей у нас закон будет. А вы ведь знаете, что значит грамота на Руси? Князь Константин Суздальский на суде Джанибековом явил грамотку более чем столетней давности, и остался Нижний в его владении! А ведь тогда, почитай, большая часть бояр нижегородских за князя Симеона задалась. И что? Головы зря свои на плахе сложили…

Дмитрий растерянно улыбался. Бояре восхищенно взирали на своего вождя. Федор Кошка горячо выговорил:

– Владыко, дозволь завтра же к Мамаю скакать?!

– Нет! – словно ножом резанул Алексий. И уже чуть мягче пояснил: – Они на Ивана Федорова вышли, пусть он в Сарае эти разговоры и продолжит! Нам спешить некуда, подождем, когда Авдул своих послов в Кремник пришлет. Ежели они первые торг начнут, нам проще будет условия свои выставлять. Верно мыслю, бояре?

На том Дума и порешила. Присутствующие уже начали расходиться, когда митрополит попросил:

– Федор, останься на час. Еще кое-что перемолвим.

Он дождался, когда за последним выходящим закрылась тяжелая дверь, и повернулся к ордынскому кили-чею:

– Верно князь заметил – Мюрид отныне для нас занозой гнилостной станет. Нарыв не пошел бы. Думаю – не удалить ли эту занозу, пока не прорвало?

Кошка пристально глянул в близкие глаза митрополита. Алексий в знак согласия на миг прикрыл веки.

– Коли будет серебро… всякое может быть… – тихо ответил Федор. – Пощупать надобно.

– Вот ты и пощупай! Федорова Ивана с его дружком привлеки. На то серебро выторговывать будем, чтоб оно Руси дальше службу служило, а не в подвалах пылилось! Нам сейчас нужно, чтобы токмо Дмитрий Иванович ярлык ханский на стол великий держал! И никто иной из князей русских на него даже не зарился…

– Тогда мое место на Волге, владыка!

– Не спеши. Мыслю, с Мамаем надолго не затянется. А уж когда Абдуллах ярлык свой пришлет, тогда и начинай, Федя!!!

Глава 12

Великий хан Мюрид был действительно взбешен, узнав о ярлыке, выданном московскому князю, и о новом венчании Дмитрия на великий стол. Первым желанием было собрать нукеров и совершить стремительный набег на северный улус. Но на правом берегу Итиля, по сообщениям дозорных, собралось слишком много конных Абдуллах-хана. Оставлять Сарай-Берке без войск стало просто невозможно.

Тогда Мюрид призвал к себе белозерского князя Ивана, получившего ярлык на свое княжение и готовящегося отплыть домой. Великий хан вручил Ивану ярлык на великое княжение для Дмитрия Суздальского и потребовал, чтобы тот, не мешкая, занимал Владимир. Испуганный белозерский князь с татарской охраной тотчас отбыл в Нижний Новгород. Там он отдал ярлык князю Андрею, прося того передать документ далее брату. Боялся князь Иван этой бумаги, ох боялся!! С одной стороны – гнев великого хана, с другой – гнев Москвы и Алексия!

– Держи! – усмехнулся нижегородский князь, едва Дмитрий вошел в его горницу. – Сарай тебе добро дает на новый позор.

Суздальский князь схватил свиток, быстро пробежался по его строкам. Вспыхнувшими от радости глазами посмотрел на Андрея:

– Ну, теперь-то ты со мной? Я баял с Дмитрием Галицким, Константином Ростовским, Иваном Стародубским. Все готовы меня поддержать! Сделаем же то, что отцу не удалось, брат! Возьмем великий стол для рода нашего раз и навсегда!

Андрей покачал головой.

– Первый раз тебе почетный мир Москва дала. Земли твои невережены остались. Ты крест целовал Дмитрию более стол под ним не искать. Смотри, не получи вместо Владимира земли своей проклятие. А мое слово последнее: ни дружины, ни пешцев тебе на эту войну не дам! Пока я живой, землю нижегородскую зорить не позволю!!

Дмитрий даже не остался отобедать. В великом гневе он покинул город на Волге. Призвав к себе союзных князей, собрал всех своих ратных и быстрым наскоком занял близкий к себе стольный город. Ответ Алексия не заставил долго ждать…

Федор получил приказ Василия Вельяминова споро выступить к Коломне. В поход велено было взять лишь десяток конных. В Коломне смердам выдали брони, мечи, копья из кладовых тысяцкого. Мощный коломенский конный полк уже на третий день после захвата Дмитрием Суздальским Владимира на рысях выходил в составе московских войск из ворот Кремника по Стромынской дороге. Сам Дмитрий Иванович вместе с ближними боярами был во главе веселых воев на этот раз. Ратным был зачитан приказ великого князя: суздальцев и иже с ними, преступивших крестное целование, почитать за врагов земель русских и видеть в них татей! А это для дружинников означало одно: можно будет грабить и брать полон! Можно будет разбогатеть на этой очередной войне!!

Бой за Владимир не состоялся: как и в прошлый раз, сметив силы, Дмитрий Суздальский не решился сесть в осаду. Вновь рати потекли через Ополье. Вновь их путь сопровождался бегством смердов из родных изб. Но куда убежишь в местах, где вместо бескрайних хвойных боров лишь благодатные и урожайные, но… поля?! Полон гнали толпами, многие простые ратники обзавелись слугами для себя и своих новых лошадей, коих тоже захватили на Суздальских землях немало.

Дмитрий вместе с союзными князьями попытался было дать под древним городом бой, но боя не получилось. Дмитровский полк обошел сбоку рати суздальцев, перешел Каменку и едва не отрезал врага от города, в то время как остальные конные полки изготовились ударить в лоб. Московские воеводы не желали столкновения, они лишь угрожали своими коваными тысячами, и угрожали весьма удачно. Князья заперлись за старыми, обветшалыми стенами на невысоком валу и молча наблюдали, как москвичи перенимали ворота, ставили рогатки, травили посевы лошадьми и грабили посад и окрестные села. Кое-где в небо вздымались клубы дыма от горящих соломенных крыш. Дмитрий закусывал губу и не мог без боли в сердце вспоминать правоту своего старшего брата. Переломить Москву ему уже было не мочно!..

Коломенский полк пустили в зажитье. Большое войско требовало еды для людей и коней, оттого для ее заготовок Дмитрий Московский отпускал поочередно своих воевод от осажденного города. Сбор своеобразной дани в те времена был обычным делом, никто из оставшихся в своих домах не перечил входящим в их избы и амбары. Тем более что это были люди самого великого князя. Памятуя о словах «видеть в них татей», пришедшие воины брали себе не только съестное!

Сотня, при которой состоял Федор и его смерды, уже досыта заполнила добычей возы и ополонилась. По пути к Суздалю ратные зашли еще в одно село, еще не опустошенное, но изрядно опустевшее. Слух о том, что «московляне» бесчинствуют, заставил простой люд и старосту искать спасения в далеких оврагах, логах и землянках.

Жажда легкой наживы обуяла и сына Иванова. На его возу уже сидел молодой парень, покорно управлявший лошадьми и исполнявший любой наказ нового хозяина. За возом следовали две коровы, жалобно мыча от распиравшего нераздоенное вымя молока. Федор заглянул в одну избу, другую. Пусто! Он уже вышел во двор, как в наполовину нарушенном прикладке сена кто-то звонко и громко чихнул. Мгновение, и оттуда была вытащена молодая, ладно сбитая женщина. Ее красивые карие глаза испуганно смотрели исподлобья на москвича.

– Ты кто? – задал Федор довольно глупый вопрос, невольно любуясь укрытыми лишь льняным платьем женскими прелестями.

– Фроська…

– Чего прячешься, Ефросинья?

– Ваши недавно прошли тута, маманю с собой забрали. Она, токмо вас на бугре завидела, наказала мне в стожок зарыться.

– А мужики ж где?

– Ко князю в ратные были призваны три седмицы назад. Теперь не знаю даже, живы ли…

Покорный робкий женский голос, запах женского тела, пахнувший вместе с ветерком, пробудили в молодом ратнике страстное желание.

– Ты это, Фроська… Задери-ка подол да нагнись на минутку!

Федор спустил порты и стоя овладел женщиной. Огладив ее упругую ягодицу, улыбнулся:

– Ладная ж ты какая! Давай, лезь вон к Костьке на воз, пока наши тебя кучей валять не начали. Со мною поедешь, под Коломну. Мамке служанки нужны!

Женщина лишь покорно кивнула. Забралась в устланную ржаной соломой телегу, обменялась взглядами со своим земляком – невольником, и только теперь из ее глаз побежали первые робкие слезинки.

Федору полонянка приглянулась. Ночами, когда не ставили его в дозор, обнимал ее и голубил под возом, досыта напиваясь ответными женскими ласками. О своей жене почти и не вспоминал. Лишь однажды отмахнулся от прилетевшей мысли, как от нудной мухи: «А, там видно будет! Все равно она ничего не прознает!»

Московская рать стояла под стенами Суздаля около недели. Не делали примета, не вязали лестниц, не строили пороков. Воеводы просто ждали… И дождались, измученный видом разоряемой земли, Дмитрий Константинович согласился вновь взять мир под московским князем, повторно отрекаясь от великого стола. По указанию Алексия и ближних бояр Дмитрий Иванович говорил с суздальским князем милостиво, накрыв для встречи богатый стол. Не так было с его союзниками!

– Готов под моей рукою уменьшенный выход Орде платить и во всем мне послушным быть? – не по-детски строго вопросил он стоявшего перед походным креслицем старого Константина Ростовского. Тот лишь пал на колени и поцеловал алую запылившуюся кожу великокняжеских сапог. – Смотри, ежели еще хоть раз супротив воли моей пойдешь, поступлю, как с прочими!

Константин Ростовский знал, о чем шла речь. С Иваном Стародубским и Дмитрием Галицким не было вообще никаких разговоров. Их просто выгнали из родовых гнезд, великий князь забрал Стародуб и Галич под свою все более крепнувшую руку…

Когда ратная пора завершилась и конные реки и ручейки утекли на запад к Москве, проигравшие князья собрались в Нижнем, чтобы получить хоть какое-то утешение от князя Андрея. Там и застала их весть о наползающей на Русь новой эпидемии чумы.

Глава 13

Митрополит Алексий благостно отдыхал после воскресной службы в Благовещенском соборе. Разоблаченное от церковных одежд тело расслабленно возлежало в глубоком кресле. Годы и перенесенные лишения уже начинали сказываться на мышцах и суставах, но ум продолжал работать ясно и четко. Сейчас Алексий размышлял над тем, как уговорить Сергия Радонежского вернуться вновь в Троицу. Об этом просили многие монахи, согласные окончательно поменять традиционный монашеский уклад жизни на общежительский. Стефан же явно не справлялся с самочинно возложенной на себя тяжелой ношей, уже осознавая это. Но что сказать святому земли русской, дабы согласился тот вновь вернуться к своему первоистоку, оставив ученикам благополучный Киржач?

Робкий стук в дверь прервал размышления. Заглянул служка, повестил:

– Владыко! Там Федор Кошка из Орды прибыл. Просит принять незамедлительно.

– Зови.

Вошел молодой боярин. Встал на колено, принял благословение. Сел на предложенный стулец, пристально посмотрел в глаза митрополиту:

– С Мюридом надо что-то решать! Срочно!

– Что случилось?

– Фатих-бей мне сообщил, что великий хан готов замириться с другими огланами в поисках союза. Уже послан гонец к Урус-хану.

– Союз против Москвы?

– Нет, против Мамая.

Новость действительно была серьезная. Образуйся союз двух-трех улусных ханов, последует поход к Дону и в Крым. Мамай может быть разбит. Все, что с таким трудом было достигнуто: уменьшенная дань, признание великого владимирского княжения вотчиной князя московского, мир с Суздалем – все могло быть потеряно в одночасье! Если Мамая не станет, ничто не помешает Мюриду повернуть победные рати на север. Готова ли Москва их отразить? Навряд, еще не пришло время…

Митрополит думал о Мюриде не раз. Волей Алексия проходная пешка в свое время сделалась ферзем. Теперь назрела необходимость убирать эту фигуру с шахматного поля, вновь меняя ее на пешку. Серебро, опять все должно было решать русское серебро! Вот только в чьи руки его передавать на этот раз?..

– Что сам об этом мыслишь, Федор?

– В Сарае нужен переворот!

– Кто же свершит его?

– Я думал, Мамай! Но не ратным путем, Мюрид уже показал, на что способны его нукеры. Мамай – хитрый лис, он умеет узелки среди эмиров завязывать. Но нужно будет серебро, и много!

– Серебро сейчас есть!

Федор помолчал немного и продолжил:

– Перед моим отъездом Федоров Иван еще одну мысль подкинул. А почему бы не попробовать сделать это руками эмира Ильяса? Беглербек Мюрида, второй человек в Золотой Орде. Тщеславен, сподвиг хана вступить в свару за ордынский стол в свое время, чтобы и самому возвыситься. Приятель Ивана Нури дружен с эмиром уже давно. Считает, что есть смысл подергать за эту ниточку.

– Авдул Мамая против нового ставленника Ильяса? – прихватив в ладонь бороду, задумался Алексий. – А если Ильяс – верный пес Мюрида? Это ты просчитал?

– Хуже уже не будет, владыко! – уверенно ответил Кошка. – Наши в Сарае и так давно словно на бочке с огневым зельем сидят. Кто может сразу голову сложить – так это переговорщик с эмиром. Я к этому уже готов!

Наступила долгая напряженная пауза. Митрополит заговорил первым:

– Ивану ты доверяешь?

– Как самому себе, владыко. Это моя правая рука.

– Вот пусть он и поговорит с Ильясом! Умно поговорит, вне стен. Чтобы только одни уши речам Федоровым внимали. Почувствует, что втуне слова его сказаны – пусть не мешкая съезжает с подворья на Москву.

– Боюсь, что коли втуне – быть ему повязанным в тот же час, – невесело произнес Федор. – Но пробовать надо, согласен.

Вновь долгая пауза.

– Сколь можно серебра этому эмиру будет дать, владыко? – нарушил ее Кошка.

– Дело великое. Если все выйдет по-нашему… он получит две тысячи рублей. Можете твердо это обещать!

– Дозволь тогда удалиться?

Алексий встал, поднялся на ноги и Федор. Оба истово перекрестились на красный угол.

– Езжай, чадо! Поспешайте там с Иваном… без лишней спешки. Не рубите сплеча. Приятеля Иванова не подставьте, пригодится еще. Мало у нас таких слухачей среди верхушки ордынской! Если не выгорит с Ильясом, те же деньги можешь обещать Мамаю. Руси союз ханов никак не нужен!

Глава 14

Бескрайняя степь дышала ковылем под непрестанными потоками западного ветра. Волны травы накатывались друг на друга, но так и не могли соединиться. Простор пьянил, легкие невольно вбирали душистый воздух, чтобы, подержав его в себе, подобно глотку из кальяна, с сожалением выдохнуть обратно. Ястребы нарезали круг за кругом, высматривая зазевавшегося сурка или неосторожного зайца. Ослепительная голубизна не обещала ни дождя, ни прохлады.

Шесть человек на дорогих скакунах стояли на вершине отлогого кургана, насыпанного невесть кем над неизвестно чьей могилой. Им было видно все: и редкая цепь загонщиков, широким кругом охвативших место начавшейся охоты, и первые табуны сайгаков, куланов и тарпанов, уже начавших искать выход из беспокойного кольца. Тугие луки в руках, стрелы с подкрашенным оперением в тулах, жадный взгляд и желание быть первым и самым удачливым, положившим свое острие под лопатку смятенного зверя…

Охоту организовал Нури. Это его и нанятые в соседних стойбищах мужчины обложили округу, сгоняя по всем правилам степных охот дичь к центру. Для всех Нури отмечал свои пятьдесят пять лет, и лишь Иван знал истинную подоплеку всего происходящего. Знал… и ждал лишь момента, чтобы заранее обдуманными словами либо сослужить Руси великую службу, либо подставить свое горло под равнодушный нож палача.

Пяток тарпанов выскочили в непосредственной близости. Ильяс-бей азартно вскрикнул, ударил пятками горячего скакуна и полетел под уклон, на ходу кладя на тетиву стрелу и натягивая лук. Недолгая погоня, полет голубой птицы-оперения, точный укус под лопатку, и торжествующий охотник уже соскакивает с коня, вскрывает горло бьющейся в агонии кобылице и, согласно древней монгольской традиции, напивается свежей живой крови. Обратно эмир возвращался шагом, победно показывая остальным свое довольное, в алых разводьях, лицо.

– Ильяс-бей всегда любит быть первым! – похвалил друга Нури. – Я не успел достать свою стрелу, как он уже птицей полетел за добычей!

– Да, это было красиво! – поддержал его Иван. – Но мне просто не хотелось копытами моего Беркута отнимать удачу у беглербека великого и всемогущего великого хана!

Эта фраза явно задела эмира за живое. Он оценивающе осмотрел мышцы коня под русичем и хмыкнул:

– Чистокровный арабский жеребец всегда резвее хорезмийского аргамака! Готов поставить пиалу серебра, что мой Калиф обойдет тебя на поприще на целый корпус, московит!

– Мы на охоте, уважаемый Ильяс-бей! Здесь ценится не только полет, но и расторопность коня. Готов поставить талант серебра, что я первым смогу заарканить добычу при равном начале!

– Согласен! Берем еще одного тарпана!

Ильяс знал, что говорил. Дикие лошади приволжских степей были необычайно быстры, выносливы и изворотливы. Охоту на них гоном обычно устраивали зимой, когда снег помогал быстрее вымотать силы у молодых лошадей и жеребцов. Мясо их было необычайно вкусно. Потомство от тарпана и монгольской лошади выносливо и быстро. Взять арканом взрослого дикого коня было в одиночку почти невозможно.

Тем не менее русич принял вызов. Размотав черный аркан из конских волос, он аккуратно сложил его вновь, повесил возле луки седла и принялся всматриваться в клубы пыли, все больше и больше наплывающие на курган.

– Вон они! – вдруг воскликнул Иван. – Берем жеребца, что ведет табун! Брать только живым!! Айда!!!

Пегая и рыжая молнии сорвались с места. Конь под Ильясом начал выходить вперед. Наездник уже отвел чуть назад руку с арканом, намереваясь сделать бросок. Но тарпан вдруг развернулся почти на месте и полетел назад, прикрывшись табуном кобылиц. Иван оказался впереди эмира.

Дикий жеребец делал немыслимые скидки, повороты, остановки, стремясь сбросить со своего следа двух неотступных преследователей. Было видно, что он уже начал уставать. Но, когда петля Ильяса пала-таки на его крепкую шею, тарпан взвился и рванул с утроенной силой. Эмир потерял упор и вылетел из седла. Неизвестно, чем бы все это закончилось, если б вторая петля не перехватила дыхание вожака табуна.

Ильяс-бей вскочил на ноги и, вне себя от ярости, выхватил саблю. Удар снизу вверх по сопящему горлу, и жеребец пал на колени, издавая хрипы вместо предсмертного ржания. Иван досмотрел агонию до конца, не покидая седла.

– Я – первый! – зло повернул эмир потное лицо к русичу.

– Согласен. Но без моей помощи ты бы не взял его так легко, верно?

Ильяс-бей напряженно засопел. Иван улыбнулся:

– Куда и когда прикажешь привезти серебро, великий?

Злость на лице татарина сразу сменилась улыбкой.

– В моем шатре ты всегда желанный гость, Иван!

Федоров оглянулся по сторонам. Нукеры эмира неспешно шли на рысях в сторону хозяина за многие сотни саженей от места гибели тарпана.

– Великий эмир не хотел бы всегда быть первым и при этом иметь в своем шатре горы серебра? – вздохнув, словно перед погружением в ледяную иордань, произнес-таки давно заготовленную фразу русич.

Ильяс согнал с лица искусственную улыбку и глянул на собеседника пристально-изучающим взглядом.

– Что ты имеешь в виду?

– Не пора ли великому стать первым человеком в Сарае?

Лицо эмира окаменело.

– Первым был, есть и будет великий хан Амурат! Или ты готов с этим не согласиться, дерзкий?!

– Первым всегда будет тот, кто удачливее, богаче и умнее! Москва бы хотела видеть хозяином Сарай-Берке тебя, великий! И достойно заплатить за твою победу. Смерть одного правителя всегда влечет за собою торжество нового!

Ильяс-бей молча зашевелил губами. Иван нетерпеливо ждал, что же с них в итоге сорвется.

– От чьего имени говоришь ты, дерзкий?!

– От имени великого князя московского, великий! От имени того, кто уже перестал видеть в хане Амурате господина!

Подскакали нукеры. Иван напрягся. Одно слово эмира – и либо путы лягут на запястья, либо голова здесь же расстанется с телом! Либо…

– Сдерите с него шкуру и приготовьте запеченное мясо для всех моих друзей! – отрывисто приказал Ильяс-бей. – Давай немного проедемся, Иван, охота мне уже надоела.

Словно два близких друга, русич и татарин бок о бок отъехали от своей добычи. Жеребцы отмахивались от оводов длинными хвостами, взбрыкивали, порою желая перейти на рысь.

– Ты говоришь от имени вашего Алексия? – негромко вопросил татарин.

– От имени князя, владыки и всех ближних бояр, – ответил русич. – Они готовы хорошо заплатить тому, кто избавит степь от сумасброда-Мюрида.

– Сколько? – словно выстрелил Ильяс.

– Две тысячи рублей, – спокойно ответил Иван.

– Но я не могу сменить Амурата на троне, – едва не зарыдал эмир. – Я не чингизид! Законы наследия трона степь все еще блюдет!

– Мамай тоже не оглан. Но это не мешает ему уже долгое время быть первым за правым берегом Итиля! Посади послушного тебе хана, пусть он станет исполнителем твоей воли. Хотя бы того же Мир Пулад хана!

Ильяс-бей натянул поводья. Зло глянул на собеседника:

– Я вижу, вы там давно уже все просчитали?

– Деньги всегда счет любят.

– А если я велю своим нукерам связать тебя и бросить к ногам великого хана?

– Тогда я лишусь головы, а ты двух тысяч русских серебряных рублей, великий! И более никогда не сможешь приобрести их вновь. Кладовые Мюрида уже сейчас пусты, ему нечем оплатить вашу верную службу. Верно?

Эмир глубоко втянул свежий воздух волосатыми ноздрями и ничего не ответил. Подождав, Иван продолжил:

– Князь Дмитрий понимает, что тебе нужны будут деньги в самом начале. Он готов дать, поверив лишь на слово, триста рублей. Остальные – потом и втайне. Думай, великий!

Беглербек так и не ответил ничего до возвращения к остальным участникам охоты. Лишь у громадного костра, на котором запекались сразу два ободранных сайгака, он спросил:

– Нури-бей в курсе того, что ты мне сказал?

– Нет. Он просто мой друг и сделал то, что я попросил: взял меня с собой на охоту.

– Навестите завтра вечером мой шатер, там ты услышишь ответ…

… Через несколько месяцев после этого разговора великий хан Амурат был зарезан в своих покоях лично Ильяс-беем. На трон сел Мир Пулад хан…

Часть III

Нижегородский узелок

Глава 1

Всего десять лет дала Руси для передышки и восстановления сил черная смерть – чума. Она ушла в 1353-м, чтобы вернуться летом 63-го. Приползла опять с юга, приведя с собою за компанию еще один ужас той эпохи: моровую язву. Надолго поселились на русских землях эти две кары Господни, пожиная свой щедрый урожай. И не было от них спасения ни в избе смерда, ни в монастырских стенах, ни на княжьем дворе…

Не ведал Иван Федоров, изо всех сил старавшийся сохранить русское подворье в далеком Сарае невереженым, что не стало у него жены Алены и двух юных дочерей. На два десятка могил вырос погост Митиного Починка. Почти обезлюдели Лужки, старательно заселенные к этому времени выкупленными русскими полоняниками и беглецами с беспокойных южных рязанских окраин. Бобылем сделался и Федор, положивший в одну могилу и жену-татарку, и трехлетнего сына. Погребальный звон неумолчно висел над Москвою, Коломной, Тверью, Нижним Новгородом и прочими русскими городами, провожая горожан и смердов в их последний путь.

Но не сломлен был дух оставшихся в живых. Ратные продолжали исполнять свои обязанности, монахи служили службы и требы, князья творили мирские дела, продолжая искать выгоду для своих земель. Ставились храмы, копались общие могилы-скудельницы, собирались и погребались трупы. Нависала угроза голода для людей и скотины, поэтому все здоровые ратные княжьих и боярских дружин, в ком не было острой нужды при дворах, отправлялись на заготовку сена и хлебов. Оттого и Федор до осеннего расторопа оказался в своем опустевшем тереме в Митином Починке.

Помня рассказы отца о прошлой чуме, он велел всем смердам не трогать одежды и утварь почивших. Для питья привозилась вода из сильного ключа, бившего в овраге рядом с деревней. Новый люд в Митин Починок не допускался, свои же, пришедшие в боярский дом, окуривались густым дымом сухой полыни и можжевельника, обувь и руки протирались крепким уксусом. Постоянно топилась баня для всех, возвращавшихся с полей. Для хранения зерна и иных припасов строго-настрого велено было рубить лабазы на столбах, чтобы крысы и мыши – главные разносчики заразы – не в силах были добраться до мешков и ларей. С той же целью собирались по всей округе кошки. Усилия не оказались напрасны, среди федоровских людей мор быстро пошел на убыль.

Суздальские полоняники Константин и Ефросинья сошлись в семью еще при жизни Алены. Теперь боярский дом держался лишь на них. Женщина стряпала и стирала, топила баню и следила за скотиной. Муж дневал и ночевал в поле, работая то косой-горбушей, то трехзубыми деревянными вилами верша копны готового сена. Не было в те дни деления на мужскую и бабью работу, выживать приходилось всем и вместе.

Ежедневный тяжелый труд не смог задушить в Федоре плотских желаний, а при виде тела, столь успешно гасившего их в походе на Суздаль и позднее, страсть еще сильнее молоточками стучала в висках. Однажды, не в силах совладать с собою, молодой боярин прискакал с рыбных ловов, бросил на кухне кожаный мешок с белорыбицей и приказал:

– К вечеру ухи на всех навари! Жбан пенного поставлю, пусть мужики немного расслабятся. Да баньку истопи пожарче.

Он подошел к холопке, положил тяжелую руку ей на ягодицу и заглянул в глаза:

– Поняла ли, Фросенька?

Женщина замерла с деревянной лопатой в руках, которой собиралась вынимать доходившие в печи хлеба. Федор с легким усилием забрал ее и положил на пол:

– А ведь я по тебе уж которую ночь скучаю, Фрося? Снова тебя рядом с собою вижу. Пойдем, пожалеешь бобыля?! Мужики не скоро возвернутся…

– Грех это, боярин! Мы ведь с Костенькой венчанные.

Близость желанного тела сделала Федора глухим. Он нагнулся, плотно припал губами к ее упругим устам, крепко обнял, жадно тиская еще по-девичьи тугую грудь, и, к радостному удивлению, почувствовал ответный поцелуй. Уже не раздумывая, подхватил Ефросинью на руки и отнес к себе в спальню…

Покой пришел лишь после того, как боярин трижды овладел женщиной. Откинувшись на спину, он сладостно прикрыл глаза. Легкие пальцы приятно перебирали его запотевшие кудри, пробегали по волосатой груди.

– Горячий ты, жадный… Я за Костькой забыла уж, когда и стонала сладко…

– А мальца все ж сотворил твой Костька ладного, – не открывая глаз, бормотнул Федор. – Мне же теперь надо новую жену искать, чтоб род не прервался…

Глубокий женский вздох, и вдруг, словно удар грома:

– То ж твое чадо, Феденька! От тебя понесла, когда мы под возом ноченьки коротали!

Федор приподнялся на локте:

– Не врешь?

– Вот те крест!

– Пошто ж матери в свое время не поведала, глупая?

– А зачем? Жена твоя жива была, боярыня ж сама велела за Костьку замуж идти, чтоб дворню плодить да его ко двору покрепче привязать. Коль не веришь – глянь на Антипку! Ваша порода, Федоровская!

Боярин надолго замолчал, осмысливая неожиданную весть. Ефросинья невесомо погладила его по щеке:

– Узнал – и забудь. Для того поведала, чтоб знал, коли черная меня приберет. Помни, более никто не ведает, что Антипка – боярских кровей. Будем жить, как жили, а там как Господь повелит. Дай я встану, любый, хлеба, поди, сгорели уже. Чем работников твоих кормить ноне буду?!

Жить «как жили» у Федора далее не получилось. Когда Константин был в отъезде (а отсылать его хозяин стал все чаще!), Фрося вновь обнимала боярина. Догадывался ли обманываемый муж об их отношениях? Скорее всего да, такое трудно утаить. Но молчал… до поры до времени. Пока вернувшиеся из Москвы мужики, отвозившие на двор тысяцкого рыбу и фураж для коней, не сообщили:

– Боярин, Костька пропал!

– Как пропал?

– Разгрузились мы, поели. Порешили из утра обратно двигаться. Костька сказал, что до торга прогуляется, жене подарок купит. Ну и… не возвернулся.

– Стражу на воротах не вопрошали?

– Мы вельяминовскому ключнику обо всем поведали, но ответа так и не дождались. Ты велел к субботе возвернуться, вот мы обратно и поспешили. Была еще причина: отец твой из Сарая приехал, просил повидать его. Сам зело занят, не может Кремника покинуть. Так что вопроси там сам ключника про Костьку, боярин!

Спустя сутки сын радостно обнял отца:

– Пошто приехал, батя? Князь вызвал, аль случилось что?

– Случилось…

Иван понизил голос и продолжил:

– Василий Кирдяпа, сын Дмитрия Суздальского, в ставке хана Азиза появился. Дары привез новому хану, ярлык для отца великокняжеский просит. Кроме как мне, некому боле было с этой вестью в Москву гнать. Днями в Суздаль ко князю Дмитрию Алексий посольство ладит, меня тоже в него включил.

– Старшим кто едет?

– Тимофей Вельяминов с племянником Иваном. Надобно обговорить многое с Дмитрием Константиновичем до возвращения сыночка.

– А коли не успеете? – с испугом спросил Федор. – Не покуют вас тамо в железа суздальцы, если ярлык на руки получат?

Иван в ответ промолчал и лишь грустно улыбнулся.

Глава 2

Чума унесла с собою старшего из Константиновичей, Андрея Нижегородского. Его стол занял младший брат Борис, презрев лествичное право и предсмертную волю старшего брата. Укрепив город, он не пустил в Нижний Дмитрия и выпросил на княжение ярлык у хана Булгарского улуса и его главной жены Асан. Дмитрий смирился, ханский ярлык в те годы на Руси решал все: за ним стояли тысячи и тысячи жадных вооруженных кочевников. Он вернулся обратно в Суздаль, ясно не осознавая, как ему теперь поступать далее. Горячий сын Василий начал сам делать все за отца.

Воспользоваться братней замятней решил и митрополит Алексий. То, что Дмитрия не допустили в главный город Суздальского княжества, Москве было на руку. Оставалось лишь попытаться грамотно разыграть эту партию. Весть о появлении Кирдяпы в Сарае очень усложнила планы Алексия. Тимофею Васильевичу Вельяминову было поручено во главе наскоро собранного посольства отбыть в первую столицу одного из старейших княжеств Залесной Руси. Митрополит понимал, что главным было успеть заручиться поддержкой и согласием с его планами более рассудительного и уже успевшего дважды ожечься о великокняжеский стол старшего брата. До его кончины все остальные были для Москвы не слишком опасны. Тимофей Вельяминов вез в Суздаль два заманчивых московских предложения.

Князь Дмитрий был извещен о прибытии московских послов. Его раздирали противоречия: принять посланцев Алексия или дать от ворот поворот. С одной стороны, хлопоты сына в ставке Азиза могли увенчаться успехом, и ярлык на великое княжение вновь окажется в руках Суздаля! С другой… Дмитрий уже дважды с соромом был изгоняем из Владимира. Если Василий привезет лишь бумагу, не подкрепленную татарской конницей, – быть ему битым и в третий раз! Брат Борис ради признания Москвой его прав на Нижний Новгород не двинет с места ни пешца. Прочие удельные князья уже получили славный урок, и последовать участи галицкого и стародубского князей вряд ли кто захочет. И что останется? Старый Суздаль, из земель которого при новом нашествии московских ратей заберут в полон тысячи смердов? Выкупить их обратно не хватит серебра в опустевших кладовых. Ярость детей, которая в конце концов неминуемо обернется против отца? Бесславная и нищая старость?

Если же Алексий проявит милость и поможет вернуть Нижний, это было б неплохо. Город, по достатку своему и подчиненным землям уже не уступавший Великому Новгороду, питал бы серебром своего князя непрерывно. Крепкий союз с Москвою обеспечил бы защиту от степняков. Как быть, куда качнуться?

Дмитрий так окончательно ничего для себя не решил. Когда башенная охрана возвестила, что показался московский поезд, он приказал открыть ворота и ближним боярам встретить послов за стенами города. Сам же спустился с высокого крыльца лишь тогда, когда княжий двор заполнился фыркающими лошадьми, богато одетыми конными, возками, вооруженной немногочисленной охраной. Облобызавшись с Тимофеем Вельяминовым, Дмитрий широким жестом пригласил гостей в дом. На тот день был назначен лишь званый ужин, все деловые переговоры перенесли на следующее утро.

Длинный стол был уставлен рыбными и мясными блюдами, соленьями, пирогами, кашами, заморскими винами, хмельным светлым и темным медом. Но не было за ним того буйного веселья, что царило обычно во время богатых княжеских трапез. Суздальцы настороженно присматривались и прислушивались к московитам, те же опасались слишком захмелеть, памятуя, что они в этом тереме отнюдь не долгожданные гости. Казалось, хозяин лишь ожидал, когда закончится этот долгий ужин, и можно будет спокойно проследовать в свою спальню. Но Тимофей Васильевич был матерым переговорщиком и в нужный момент, когда заговорили о князе Дмитрии Ивановиче, притворно-горько вздохнул:

– Растет великий князь, править все больше учится. Одна только беда: унесла черная брата его Ивана! Ведаешь о том, Дмитрий Константиныч?

– Каждого двора беда эта коснулась. Я тоже брата в землю положил.

– Так у тебя вон дети славные какие растут! Случись чего, отца заменят и в кресле, и в сече. А наш князь один остался в роду. Наследники ему край как нужны! Вот и порешила дума наша боярская вкупе с Алексием женить Дмитрия Ивановича не мешкая. Не желаешь породниться? Твоя Евдокия, поди, уже на выданье?

Дмитрий Константинович, засунувший себе перед этими словами в рот новогородскую резную ложку из рыбьего зуба, полную золотистой щучьей икры, от неожиданности втянул добрую порцию воздуха и мучительно закашлялся. Подскочивший тотчас окольничий несколько раз лупанул князя кулаком промеж лопаток. Отпустило…

– Это такое дело… это думою решать надобно, – просипел Дмитрий в ответ.

– Само собою, кто спорит, – согласился и Тимофей Васильевич. – Вот завтра о своих делах перебаем, потом ты и думу собери, обмозгуйте все. Токмо не мешкайте, нам велено возвернуться не стряпая. Коли с вами тут согласия не достигнем, посольство в Нижний к Борису поедет. Так уж наши бояре на своей думе постановили!

Нужно ли говорить, что в голове суздальского князя после всего услышанного до конца застолья воцарился полный сумбур. Всю последующую ночь он провел, не смыкая глаз.

Поздним утром, испив по чаре вина, чтобы прогнать муть похмелья, Дмитрий Константинович и Тимофей Васильевич уединились в верхней горнице для переговоров.

– Так что хочет предложить мне Алексий? – после нескольких дежурных фраз вопросил суздальский князь.

– Мы помогаем возвернуть тебе Нижний и подписать договор с младшим братом о вечной любви и согласии. Борису отойдет Городец. Кроме того, я об этом вчера баял, Дмитрий Иванович возьмет за себя Евдокию. Ты получаешь место в Московской думе возле кресла великого князя. Согласись, это ведь немало.

– А что взамен? – горько улыбнулся Дмитрий.

– Взамен ты подпишешься под грамотой, что великому князю ханом Авдулом и Мамаем выдана, и в коей великое княжение владимирское названо вотчиною великого князя московского. Пообещаешь, что ни ты, ни потомки твои великого стола под Москвой искать не будут.

– А коли у меня вновь ярлык ханский на руках окажется?

– Было ведь это, Дмитрий Константинович! Два раза было! Но ты как сидел, так и сидишь здесь, потому как мы гораздо сильнее, – стараясь придать голосу мягкость, ответил Тимофей. – Ты уж прости мне эти слова, моими устами нонче великий князь вещает.

– Василий обещал из Орды татарскую помощь привести!

Вельяминов кашлянул в кулак.

– Дозволь мне нашего человека из Сарая на минутку призвать? Он тебе повестит, каковы нонче дела у Азиза.

– Ну… зови, – после долгой паузы ответил князь.

Вошел Иван Федоров, низко поклонился Дмитрию. Тот взглядом указал на широкую скамью у двери.

– Как считаешь, Иван, сможет хан Азиз тумены свои нонче на Русь прислать? – произнес Вельяминов.

– Никак не сможет, – уверенно ответил глава русского подворья.

– Докажи!! – вспыхнул Дмитрий.

– Про Мамая ты ведаешь, княже! Он на Сарай зариться не передумал, тумены его над Волгой висят. Серебра у Азиза мало, улусники новому хану плохо подчиняются, ратей своих за спасибо не выставят. Всю зиму татары меж собою в степи резались, много нукеров полегло. Мор у них, как и у нас. По осени степь, воюя, выжигали, зимой джут свирепствовал. Скотины пало не счесть. Ослабела Орда, княже! Так что скорее от Мамая, чем от Азиза пакости нашим землям ждать сегодня можно. Я не вру, на кресте могу в сказанном поклясться.

– Поди прочь, – тихо и как-то обреченно произнес князь. Дождавшись, когда дверь закрылась, столь же тихо вопросил:

– Пошто ты вчера Борисом меня и бояр моих пугал, Тимофей?

– Не пугал я, княже. Сам пойми: с тобою не столкуемся – Бориса о подписи под Мамаевой грамотой просить станем. За обещание оставить за ним Нижний тот подпишет что угодно, ты его знаешь.

Дмитрий вновь вспыхнул:

– Отобью! Ольгерду поклонюсь, чтоб конницу дал!!

– Ольгерд никогда тебе против Бориса, тестя своего, ратных не даст. Ярость сейчас твоими устами вещает, княже, не разум!

Повисла долгая тишина. Наконец князь изрек:

– Обложили вы меня, стойно зверя в загоне. Поживите пока, мне нужно с боярами, с семьей посоветоваться, самому все обдумать хорошенько. Через седмицу дам ответ, Тимофей Васильевич!

Вельяминов пристально посмотрел на собеседника, но ничего не ответил.

Глава 3

Прошло пять дней. Суздальский князь проводил время то один, то в беседах с боярами, женой, дочерьми. Младшая, Евдокия, узнав про возможное сватовство великого князя, заметно изменилась в поведении и в отношении к отцу. Однажды на вопрос Дмитрия, хочет ли она стать женой пятнадцатилетнего сына Ивана Красного, неожиданно вспылила:

– Зачем такую глупость спрашиваете, батюшка? Конечно ж хочу! И вам неужто интереса нет с великим князем породниться?

– Цыц! Мала еще такие вещи говорить!

– А коль мала, пошто сами спрашиваете? Я ж вижу, мнетесь все, Ваську ждете. Только вспомните ту сказку, где лиса за двумя зайцами сразу гонялась. Так голодная и легла спать, глупая!

Она помолчала немного и добавила:

– Коли выдадите меня за Дмитрия, я вам до последних дней с мамой опорой и защитой буду. И внуки ваши великими князьями вслед отцу станут, помните!

Этот простой довод явно поразил князя в самое сердце. Он привлек дочь, поцеловал ее меж густых бровей и слегка оттолкнул в сторону девичьей горницы. Вышел на крыльцо, обозрел двор. Трижды перекрестился на купола Рождественского собора. Солнце садилось, восьмиконечные кресты горели позолотой над Суздальским Кремником, словно благословляя князя.

«Завтра же дам московитам свое согласие! – твердо решил Дмитрий. – Права Дуня, от добра добра не ищут. Пусть не я, так хоть внук мой над Русью вознесется!!»

Сон князя в ту ночь был крепок и спокоен. Снился ему полуденный обеденный прием московских послов, слова согласия и любви, которые он произнесет, довольные лица ближних бояр, не желавших дальнейшей распри с сильным соседом. Но как жаль, что не всегда завтра бывает таким, каким видится оно сегодня!..

…Иван возвращался после утренней проездки лошадей. В то утро он, взяв с собою двух гридней, проехал рысью три поприща, желая посетить в соседней Кидекше заложенный еще Юрием Долгоруким храм святых князей Бориса и Глеба. Старый боярин все чаще и чаще начинал ловить себя на мысли, что устал уже от мирского бытия и хлопот. Он все более стал понимать племянника Андрея, оставившего мирскую жизнь и подавшегося в пустынь ради монашеского подвига. Его более ничто уже не удерживало: любимая жена вознеслась на облака вместе с ангелами-детьми. Единственный сын прочно встал на ноги, повзрослев и научившись просчитывать свои поступки на какое-то время вперед. Служба?.. Он уже послужил многим князьям, приобрел определенный достаток, который, если быть честным, его более нимало не волновал. Митин Починок и Лужки были за сыном, он хорошо нес свою службу мелкопоместного боярина, исправно собирая корма и выход, не забывая при этом себя. Оставалось лишь одно – долг! Не совсем понятное чувство, сидевшее в самом сердце и заставлявшее быть верным молодому князю, митрополиту, Вельяминовым, всем прочим, что не жалели здоровья своего и достатка ради возвышения княжества и сплочения вокруг все более усиливавшейся Москвы!

Когда он ступил в храм, сердце кольнуло. Вспомнился племянник, подобно молодым муромскому и ростовскому князьям безропотно встретивший свой последний час от русских же неправедных ворогов. Иван помолился на иконную стену, погладил посеревший от двух столетий пористый известняк, прочитал несколько надписей, процарапанных на камнях прихожанами. Отчего-то не хотелось ехать обратно. Словно что-то пыталось удержать старого человека…

Широко перекрестившись, Иван резко повернулся и вышел на каменные ступени.

Когда завиднелись суздальские ворота, боярин натянул поводья и поднял правую руку вверх. Переезжая мост через Каменку, в город втягивался довольно длинный верхоконный поезд. Тускло блестели запыленные брони дружинников, алели овальные щиты, горели насадки копий, притороченных к седлам. Немного приотстав, чтобы поднятая пыль отнеслась в сторону, ехал еще один отряд. Конский бунчук во главе, низкие лохматые лошадки и характерные меховые шапки не оставляли сомнений, что это были татары. Спустя несколько минут все конные скрылись за городскими стенами.

– Кто это, Федорович? – испуганно-напряженно вопросил один из дружинников.

– Боюсь, княжий сынок из Орды возвернулся, Васька Кирдяпа. А раз с татарами, то вместе с ним и баскак Азизов пожаловал. Ярлык они Дмитрию Суздальскому привезли, братцы!

– А как же там теперь наши?!

Иван обернулся. На лицах еще молодых воев застыл испуг.

– С нашими может и плохо приключиться, – медленно выдавил из себя боярин. – Я Ваську знаю, бешеный он! Мечтает сам когда-нибудь великим князем стать, ради этого и через кровь переступит. Лишь бы отец ему этого не дозволил…

Он надолго замолчал, до боли закусив нижнюю губу.

– Дорогу на Владимир и Юрьев знаете? – вопросил он, не поворачивая головы.

– Пошто?

– По то, что тебе, Овдоким, до двора митрополита Алексия предстоит, возможно, правиться, а тебе, Сергий, до Юрьевского князя. Сейчас я на княжий двор отправлюсь вослед этим новым гостям. Коли вскоре обратно не явлюсь и знак не подам, скачите что есть мочи, куда я указал. В обоих местах скажете людям князя нашего и митрополита одно: Кирдяпа из Орды возвернулся, ярлык отцу привез. Наших всех в железа поковал али, еще хуже, жизни лишил. Далее уж пусть батюшка Алексий мыслит, как быть!

– Ты ж голову там сложить можешь, Федорович!! – почти выкрикнул Овдоким. – Пожди с нами, а потом вместе коней во Владимир и направим!

– Ты не подумал, что там может все помирному разрешиться? – резко оборвал его Иван. – Тогда что? Возжелает Дмитрий Константиныч добровольно под Москву передаться, как вдруг прослышит, что рати на его удел идут?! На чью совесть кровь пролитую возложить тогда прикажешь?

Не дождавшись ответа, Иван грустно усмехнулся:

– Все, порешили! И еще одна вам просьба будет, братцы, последняя! Не знаю, как уж вас там в стольном граде и Юрьеве примут, а токмо гоните-ка вы своих коней бережно до самой Москвы и передайте мои слова самому великому князю либо тысяцкому! Коли окажемся мы тута в железах, нам токмо ратная подмога поможет. Да скажите Василию Васильевичу, что татар в Суздаль прибыло мало, не более сотни. Это только охрана при посланце Азизовом.

И, увидев новый вопрос в глазах молодого ратника, пресек его:

– Ты поедешь в град вместо меня, Овдоким? Чтобы увидеть, как с боярами Вельяминовыми обходятся, какую им честь воздали? Нет? Тогда делай, что я тебе приказал, и помни: вернусь живой – за непослушание либо леность голову с плеч сам снесу! Все, ребятки, поехал я, а вы покуда в кусты слегка отступите. Коли махну над головою исподней рубашкой – все хорошо. Коли иным чем – в полоне мы все оказалися.

Иван истово перекрестился и не спеша тронул своего верного вороного спутника.

Чем ближе были ворота, тем сильнее хотелось повернуть назад. Распахнутые створки казались жирными губами жадного рта, желающего как можно скорее всосать свою новую добычу. Одна из половин ворот колыхалась туда-сюда по ветру, издавая пронзительные душещипательные стоны. Сын Федоров вновь перекрестился и толкнул коня пятками под брюхо.

По дороге к княжьему двору ему почти не встретилось горожан. Видимо, наученные горьким опытом, при виде татар жители Суздаля попрятались по домам, закрыв калитки на засовы. Дубовые, окованные полосами железа ворота к терему князя Дмитрия оказались распахнуты и без охраны, и уже одного взгляда Ивану хватило, чтобы понять, что за ними творилось непотребное!

Московские дружинники покорно стояли, бросив к ногам оружие. Молодой Иван Вельяминов отбивался саблей от нескольких суздальских ратных, железным ежом копий прижавших его к амбару и пытавшихся неумело накинуть арканы. Тимофей Васильевич что-то кричал, отпихивая вяжущих его гридней. Несколько пеших и конных равнодушно наблюдали за происходящим со стороны.

Поняв, что иной возможности не будет, Иван вернулся к городской стене, несколько раз взмахнул узкой полоской сабли, а затем повелевающе указал ею на мост через Каменку. С облегчением увидел, что двое конных тронулись с опушки леска в указанном направлении, дождался, пока они не скроются из вида, и вновь повернул коня внутрь суздальского Кремника.

К моменту его возвращения замятня на княжьем дворе прекратилась. Князь Дмитрий стоял рядом с сыном Василием, оживленно что-то с ним обсуждая. Татары вязали коней к коновязи, гортанно переговариваясь и зазывно окликая девок, снующих туда-сюда. На Ивана никто сразу не обратил внимания.

– Добрый день, княже!! – первым подал голос московский боярин.

Он повел глазами по сторонам и вдруг увидел сарайского знакомого. Татарский нойон Серкан-бей, с коим доводилось встречаться еще в ордынской столице, с интересом наблюдал за новым действующим лицом.

– О! – воскликнул Василий Кирдяпа. – Остатняя птичка сама в клетку залетела! А ну, братцы, тащите его ко всем остатним!

– Князь, ты не отменишь этого приказа?! – громко крикнул Иван.

Дмитрий явно замялся. Его обычная двуликость и нерешительность проявились здесь более чем наяву. Сын вновь взял инициативу в свои руки:

– В железа его, я сказал!!! Отец, очнись, ты уже снова великий князь!! В твоей воле жизни этих московских холуев!!

Прежде чем ратники Василия достигли его, Иван успел крикнуть:

– Серкан-бей!! На твоих глазах те, кому ты привез ярлык, надругались над одним из главных заветов великого Чингисххана!! ПОСОЛ НЕПРИКАСАЕМ!!! Ты хочешь, чтобы степь узнала, что хан Азиз этот завет не чтит?

– Вы завтра же будете кормить псов на заднем дворе, и об этом никто не узнает! – озлобленно огрызнулся Василий.

– Он ошибается, Серкан-бей! Честью своей клянусь! Четверо моих слуг по разным дорогам спешат довести эту весть до великого князя Владимирского! Если наши головы останутся на корм собакам князя Дмитрия, коему не благоволит сам Мамай, – хорошо ли это будет для Азиза?!

Иван выкрикивал все это на татарском, справедливо полагая, что люди Василия могут впоследствии исказить перевод его слов. По осуровевшему лицу нойона он понял, что усилия были не напрасны.

– Они действительно послы? – повернул лицо к Дмитрию нойон. Князь замялся, затем лишь потерянно кивнул головой. Василий Кирдяпа, желая смягчить ситуацию, закричал:

– Они – люди Мамая!! Мамай – враг Азиз-хана!! Неужели ты хочешь принять их сторону, Серкан-бей?! Я напишу об этом великому хану!!

Невозможно описать то выражение, что легло на лицо татарского нойона. Он вначале скривился, затем вытащил из тороков плеть, доехал до княжеского сына и сплеча стеганул того по лицу. Кирдяпа успел прикрыться локтем.

– Я передаю тебе ярлык великого Азиза, князь! – раздельно, почти по слогам сказал по-русски Серкан. – Садись на стол, если можешь! Я также передам моему господину все, что увидел в твоем стольном городе. Стол и меда хмельного мне и моим нукерам, завтра мы отъезжаем обратно!

С невозмутимым спокойствием татарин повернулся и проследовал к коновязи. Слуга поспешно поддержал его при сходе на землю, привязал узду к слеге и вынул изо рта удила. Суздальцы потерянно молчали.

– Отведите его к тем, – произнес наконец Дмитрий. – Железа не накладывать…

Трое дюжих ратных подскочили к Ивану, заломили руки и повлекли к крутым каменным ступенькам, ведущим под основание башни Рождественского собора. К неожиданной своей радости, московит не ощутил при этом особой боли: суздальцы выполняли службу без особого рвения!

– Стоять! – раздался вдруг за спиной властный голос.

Василий Кирдяпа догнал пленника, схватил его за седые волосы и рывком поднял голову вверх. Бешеные зрачки ввинтились в красные, в старческих прожилках, глаза.

– Не знаю, какая вошь укусит в очередной раз батюшку, но тебя, пес смердючий, я лично вот этой рукою располовиню!!! Пусть только узкоглазые со двора съедут, сам в подвал спущусь!!

Кирдяпа бешено плюнул в лицо Ивана и отрывисто бросил:

– Заковать!!!

– Но ваш батюшка велел… – осмелился было напомнить один из гридней.

– Заковать, пес!! Плевал я на своего трусливого отца!!

Спустя пятнадцать минут, гремя ржавыми оковами, Иван воссоединился со своими знакомцами-московитами.

Глава 4

Встреча для многих была явно неожиданна. Иван Вельяминов приподнялся на локте, всмотрелся в лицо втолкнутого в каменный мешок и удивленно присвистнул:

– Федоров?! А я думал, ты умнее! Пошто сам в пасть кирдяповскую сунулся? Ты ж должен сейчас в Москву во весь опор скакать, чтоб наши головы отсюда вытащить!

– Скачут, Иван Васильевич, скачут! Скакать – не хитрое дело. Лишь бы только коней сдуру раньше времени не заморили.

– Кто скачет?

– Гридни князевы, Овдоким и Сергий.

– А ты чего не поберегся? – теперь уже совершенно иным голосом вопросил сын московского тысяцкого.

– Кто б тогда Дмитрию Константиновичу повестил, что подлость евонная не осталась безликой и безгласною? – натянуто-спокойно ответил Иван. – Тут еще, на счастье, кили-чей татарский знакомцем оказался. Завтра со своими нукерами обратно в Сарай подаваться решил. Что в татарах я ценю, Иван Васильевич, так это верность своим традициям! Как узнал, что суздальцы послов, стойно мужиков пьяных, в поруб затолкали силою – сразу в лице изменился! Мыслю, теперь и Кстинычу будет над чем подумать, прежде чем на плаху наши головы класть!

Внимавший до этого словам Федорова молча, Тимофей Васильевич подал голос:

– Иди сюда, Иван! Переспим это дело, утро вечера мудренее.

Уже когда хозяин русского подворья прилег рядом на пук свежей ржаной соломы, Вельяминов шепнул:

– Мыслишь – донесут нужную весть орелики?

– Донесут, боярин! Парни сметливые. Хотя бы один, но доскачет до князевых людей.

– Ну, тогда и нам в тоску впадать грех. Поглядим, как суздальцы далее запоют. Коли вылезем отсюда невережеными, Иван, сам перед князем просить буду, чтоб наградил тебя достойно!

– Полно, боярин! Оно, конечно, милость князева завсегда приятна. Но ведь с собою на небеса злато-серебро не захватишь, тяжело оно. А на земле и того, что уже имею, на мой и Федькин век хватит, коли Москва сильна будет и земли свои ворогам зорить не позволит.

Усталость, скорее нервная, чем физическая, все более овладевала Иваном. Подбив соломы под голову, он поднял воротник ферязи, запахнулся поплотнее и быстро погрузился в чуткий, но столь желанный сон. И снилось ему, будто въезжает в ставший родным Митин Починок на свежем игривом коне, а у первой же избы встречают его сын Федя и любимый не менее родного сына, уже ушедший служить вечную службу Господу, Андрей-Симон.

Двое суток москвичи пребывали в тягучем неведении. Им давали пищу и питье, им выносили ночные посудины, но суздальцы делали это молча, не откликаясь на вопросы полоняников. А все лишь потому, что там, наверху, уже долгое время длилась котора между отцом и сыном!

– Ты совсем поглупел, отец! Стал не князем, а трусом!! – кричал потерявший над собою контроль Василий. – У тебя на руках ханский ярлык, а ты не решаешься занять свое законное место!!

Дмитрий застыл с кубком в руке, а затем в ярости выплеснул недопитый мед в лицо сына.

– Заткнись, щенок!!! Что ты понимаешь? Я уже дважды имел ярлык и дважды досыта испил чашу своего позора!!! У московского Дмитрия тоже есть такой фирман!!!

– Твой выдан ханом, сидящим в Сарае!! Великим ханом!

– Если б он еще подкрепил его хотя бы парой туменов. Он бы для меня действительно стал великим! Алексий ведь меня просто не допустит до Владимира! Понимаешь ли это?

– Москва ослабла, у них мор ратных поубавил, – уже менее нервно ответил Кирдяпа.

– А у нас что, на погостах крестов не прибавилось? Ты выдь, проедь по дворам, в соседние села загляни! Попы не успевают мертвых отпевать!

Наступила короткая пауза. Князь глубоко вздохнул и вновь наполнил свою чашу. Василий с некоторой опаской глянул на питие.

– Давай я до Бориса доскачу, уболтаю его. Тогда можно будет и Ольгерда о помощи просить, – предложил сын.

– Борис не дурак. Ему нужно мое обещание, что Нижний останется в его власти. Но такое же обещание даст ему и Алексий! Брат бросил меня в последний раз, отчего ж ему этого не сделать снова? Борьке выгоднее остаться под Москвою и платить Мамаю уменьшенный выход, чем, в случае моей победы, отдавать дать, словно Джанибеку. Это же касается и прочих князей. А Ольгерд… Ольгерд потребует за помощь изрядный кус западных земель. Над чем же я княжить стану, коль великий стол займу? Русь собирать надобно, а ты мне дробить ее предлагаешь! Не подумал, что после тот же Ольгерд нас со всеми остатними потрохами и заглотит?

– Значит… подпишешь Мамаеву грамоту? Согласишься, что великий стол стал вотчиною московитов? – горько вымолвил Василий.

Он сел за стол, запустил пальцы в лохматые кудри и вдруг с размаху саданул кулаком по столу.

– Но я не могу, не хочу этого допустить!!! Я сам когда-нибудь во Владимире сесть хочу!!!

Дмитрий с легкой усмешкой глянул на сына. Ответил не сразу:

– Надеюсь, ты станешь удельным князем после моей смерти? Вот тогда и борись за Владимир, коли прыти не поумеришь к тому времени. На Руси давно уже лествичное право похерили, еще со времен Юрия Даниловича Московского! Есть ум и силы, поддержит тебя земля – борись и садись. А ярлык… ярлык ты теперь в Орде завсегда получишь, было б чем за него заплатить!

Последнюю фразу Дмитрий произнес с нескрываемым презрением. И действительно, к тому времени Золотая Орда стала чем-то вроде продажной девки, за серебро готовой как угодно потешить платящего. Правда, норовистой девки, за спиной которой все еще оставалась Степь с ее десятками тысяч готовых сесть в седло кочевников…

Василий бешено глянул на отца, налил себе хмельного, в несколько глотков опустошил чашу.

– Я буду мстить Дмитрию до конца дней своих, – сквозь зубы выдавил он. – Каждому московиту буду мстить!!!

– Дмитрий может стать твоим зятем, не забыл? И тогда будешь его ненавидеть?

– Всегда!!!

– Ну, тогда запомни слова мои, Васька!! – медленно, но явно с закипающей злостью в душе произнес Дмитрий. – Коли ты будешь мне при жизни моей под ногами мешаться, с Москвой пытаться меня схлестнуть – выгоню из княжества вон!! Доживай тогда свой век изгоем!

Отец шагнул было к двери, но словно споткнулся:

– Да, коли с теми, что в порубе сидят, случится неладное, – тебя самого к стене на цепь прикую! Все, нету больше об княжении великом разговора! Я все решил!!

Хлопнув дверью, он не мог видеть, как сын показал ему вслед здоровенную злобную фигу.

(Забегая вперед, скажем, что Василий Кирдяпа так и не смирил своей ярости. Во многом именно благодаря ему, его лживой клятве, подтвержденной целованием креста, Москва пятнадцать лет спустя раскрыла перед Тохтамышем ворота, обрекая сама себя на вырезание и гибель в пожаре…)

Поднявшись в свою горницу, Дмитрий немного успокоился, затем велел привести к себе Тимофея Вельяминова. Когда боярин преступил порог и встал перед сидящим на скамье князем, тот тоже поднялся на ноги.

– Забудем все, что меж нами за эти два дня было, Тимофей Васильевич. На вот, держи, передашь это Дмитрию Ивановичу. Заодно и мой поклон низкий, и желание звать его отныне и навеки старшим братом!

Москвич развернул свиток, хотя уже и без этого догадался, что увидит. Пробежался глазами по ханскому ярлыку.

– Спасибо, Дмитрий Константинович. Рад, что все так кончается. А давешнее… что ж, мало ли что меж соседями случается? Все помнить – головы не хватит.

– Присядь, Тимофей Васильевич, испей чашу.

По зову князя стряпчий быстро внес кувшин с вином и легких закусок. Вельяминов с поклоном принял кубок, выпил его до дна и утер бороду.

– А что мне еще великому князю передать? – неторопливо произнес он.

– Скажи, что я ждать буду обещанного мне Нижнего. Потом в свой черед Москву навещу, грамотку Абдулову подпишу. Ну, а потом… пусть сватов князь присылает!! Сыром кормить их не стану точно!![1]

Князь облегченно рассмеялся, чувствуя, как с этой беседой все больше и больше его покидает нервное напряжение последней недели. Решение было принято и прозвучало, мосты за собою окончательно сожжены.

– Помойтесь ноне в баньке, гости дорогие. Трапезу добрую примите. А завтра после заутрени можете отъезжать с Богом. Дадите знать, когда против Борьки ратных своих готовить, я не умедлю.

Глава 5

Солнце уже высоко стояло над ломаной линией горизонта Ополья, когда небольшой отряд москвичей выехал из ворот Суздаля. У крыльца терема их проводили ближние князя, сам он попрощался лишь с двумя Вельяминовыми за закрытыми дверями. Пьянящий воздух вновь обретенной свободы хмелил, как и вчера, когда они дружной толпою поднялись по ступеням узилища. Застоявшиеся кони сами перешли на рысь, грациозно выбрасывая вперед ноги. Радостно светились лица, некоторые дружинники даже, балуясь, подкидывали по-монгольски вверх короткие копья-сулицы и ловили их. Лишь один Иван был странно мрачен. Это не могло не укрыться от взора Тимофея Васильевича.

– Что смурной, Федоров? Аль темница суздальская по нраву пришлась, покидать неохота было?

– Тут другое, боярин! Не могу из памяти лик Кирдяпы изгнать!

– При чем тут Васька? – удивился Вельяминов.

– Грозился он меня невереженым из города не выпустить.

– Так выпустил же?!

– То-то и оно! Не похоже это на Василия. Я видел, как он на меня смотрел при отъезде. Глазами б загрыз, коли возможно сие было!

– Ну, он на всех так, поди, смотрел, – хмыкнул Тимофей Васильевич. – Небось насолили мы ему под хвост знатно. Зря в Орду мотался, ярлык я в своей суме в Москву везу.

– То-то и важно, что насолили. Боюсь, не захочет он просто так это заглотить. Приказал бы всем брони вздеть, Тимофей Васильевич?

Вельяминов окинул взором окрестности, глянул на безоблачное небо. Представил на плечах тяжесть кольчуги и надетого под нее зипуна. Потом ведь можно изойти до Владимира!

– Не пори ерунды, Федоров! – зазвучал металл в голосе старшего. – Не осмелится Дмитрий.

– Дмитрий – нет!!! А Василий с удовольствием отцу занозу подсунет под зад, чтоб с Москвою попытаться рассорить.

Иван подтолкнул пятками коня и обогнал Вельяминова-старшего.

Тимофей Васильевич был скорее посол, чем воевода. Десятки книг окружали его дома. Не одним лишь русским владел образованный боярин, умел логически думать и никогда не спешил принимать скоротечных решений. Вот и теперь лоб его нахмурился: в словах Ивана была все-таки своя, допустимая правда.

Они проехали по открытому месту несколько поприщ. Вдали завиднелся небольшой хвойный лес, с двух сторон будто обнимавший дорогу. Что-то словно кольнуло Вельяминова в сердце: возжелай кто сделать на их пути засаду – лучшего места было б не найти!

– Стой! – зычно крикнул он. – Всем вздеть брони!! Федоров – ко мне!

– Ты что, дядя? – подъехал Иван. – Какие брони, пошто? С кем ратиться задумал, с оводами?

– А ну, цыц! Делай, что велено, Иван! После шутки шутить будем, как Владимира достигнем.

Тимофей столь грозно глянул на племянника, что тот воздержался от дальнейших вопросов. С недовольным видом принял из рук слуги извлеченную из тороков кольчугу и надел ее прямо на льняную рубаху. Старший лишь недовольно крякнул, но более ничего не сказал.

Иван подъехал уже в полной боевой справе.

– Видишь лесок? – кивнул Вельяминов.

– Вижу. Спасибо, что поверил, Тимофей Васильевич. Сердце, словно ведун, кричит: «Тамо они, тамо!!» Дозволь проверить?

– Поезжай вперед, Иван! И потом саженях в ста впереди нас держись, глазами нашими будешь. Сзади я тоже присматривать повелю.

Иван согласно кивнул, перевел коня в галоп и поскакал вперед. Видя все эти приготовления, ратные вмиг стали серьезными. Кое-кто проверил, как выходит меч из ножен. Отряд продолжил свой путь неспешной рысью.

Федоров скрылся за лесным поворотом. Иван Вельяминов иронично хмыкнул:

– Надо было б ему приказать, чтоб сосчитал, сколь много стволов в этом леску. Чего зря в войну старику играть?

Тимофей не успел ответить. Федоров показался вновь, но теперь он во весь опор мчался назад. Достигнув своих, резко натянул удила. Конь взвился на дыбы, из шеи его торчала длинная татарская стрела. Еще одна торчала у ноги Ивана в седле.

– Десятка четыре их там, не менее, – тяжело выдохнул Федоров. – У дороги за деревьями прятались. Токмо встал, чтоб осмотреться получше, – сразу стрелами ударили. Кабы не бронь…

– Как одеты? – перебил его старший.

– Пешцы, бронь не сверкала. А уж вздета – нет ли, не ведаю, боярин. Не до того было, чтоб всматриваться.

– Справа, полями – марш в объезд! – зычно возгласил Вельяминов. – К напуску от леса быть готовыми, стрелы вложить! И не робей, соколики!!

Глянув на обагренную кровью шею Федоровского коня, добавил:

– Ивану – коня из заводных! Этого брось. Коли силы есть – сам за нами поскачет.

Длинной дугою небольшой отряд обогнул лесок. Было видно, как на опушку высыпали одетые в зипуны люди. Преследовать московитов никто не пытался.

Владимира достигли к обеду. Измученные доспехами и жарой дружинники упросили Вельяминова вначале остановиться на песчаном берегу Клязьмы, чтобы смыть опостылевший пот. Нагие белые тела долго плескались в чистой воде.

Тимофей Васильевич надел на берегу чистую исподнюю рубаху, подставил лицо теплу и ветерку. Увидев, что Иван тоже вздел свежее, подошел к нему и молча крепко обнял. Зачем нужны слова мужчинам, когда глаза и руки могут сказать гораздо больше!..

Глава 6

Теплая июльская ночь лежала над полями, лугами, лесами. На громадном заливном лугу, раскинувшемся внизу, старательно уговаривали всех и вся «спать пора!!» неумолчные перепела. Редкие перистые облака не могли заслонить собою луну, и блестящая лунная дорожка пересекала весь омут на изгибе реки, какою-то колдовскою силой невольно притягивая к себе взгляд. Чуть слышно журчал родник, направляющий свои воды по крутому склону. Доносился голос кряквы, призывающей к себе выведенных на быстрые речные струи шустрых пернатых малышей.

Игумен Сергий стоял над крутым киржачским берегом, пытаясь понять, что явил ему Господь в последнем ярком сне. Привиделось основоположнику Благовещенского монастыря, будто стоит он у весеннего окна. Ярко светит солнце, в лучах которого радужно искрится растущая от крыши сосулька. Вот она все больше, больше! Начинает ронять со своего острого конца звонкие капли, и от этих капель зародилась и потянулась снизу вверх иная, не менее яркая. И чем больше она росла и светилась изнутри, тем меньше и тусклее становилась первая.

Неожиданно откуда-то прилетела большая бабочка чудной расцветки. Она вначале присела на нижнюю льдинку, дабы испить ледяной живительной влаги, а затем перепорхнула на верхнюю. И тотчас воссияла та, подобно сказочному горному хрусталю!! И светили далее обе, даря миру радость пробуждающейся новой жизни…

Сергий обернулся на скрип двери. Пожилой инок Исаакий направлялся растапливать печь и замесить тесто для новых хлебов. Ответ вдруг пришел сам, ниоткуда!

«Троица! Конечно же, Троица. Брат Стефан не возмог направить ее в общежительское русло. Хиреет Троица. А значит, брат Алексий хочет просить меня вернуться вновь туда! И это будет правильно, здесь дело налажено, здесь все прочно. Надо лишь нового, достойного игумена из братии выбрать!»

После утренней молитвы и трапезы Сергий собрал всех тех, кто пришел к нему из Радонежской обители после ссоры со Стефаном.

– Господь меня вновь ко святой Троице на гору Маковец призывает! Здесь нужен новый игумен, братия. Исаакий, возможешь?

Старец тотчас отрицательно мотнул головой:

– Давно хочу попросить тебя, отче, благословить меня на подвиг молчания! Хочу остатние годы свои токмо с Господом беседу вести неслышную.

– Хорошо! Благословлю. Роман, ты?

Рослый монах неуверенно глянул на игумена:

– Дозволь ответить после молитвы, отче? Не готов я вот так, сразу.

– Конечно. Но я верю в тебя, Роман! Пусть же и Господь твой дух укрепит!

Роман к вечеру дал свое согласие. Теперь он должен был быть положен в сан игумена, и для этого Сергий призвал его идти с собой в Москву. Несколько иноков попросили разрешения также вернуться в Троицу вместе со своим святым наставником. Сергий не возразил.

Когда митрополиту Алексию повестили о том, что с Киржача пришел Сергий, духовный владыка русских земель вздрогнул. Он думал об игумене несколько последних дней, и не только в связи с хиреющей Троицкой обителью. Святой старец, и только он, нужен был Алексию для свершения иного мирского подвига.

Когда Сергий Радонежский вошел в горницу митрополита, тот первым встал на колени:

– Благослови, отче, на дела земные! Хоть и «царство мое не от мира сего», но поставлен я Господом верховодить князем молодым и землею русской. Тяжкая ноша эта! Грешен я, отче! Грешен кипением страстей мирских…

Святой старец без удивления положил руку на голову митрополита:

– Не сумуй, брат Алексий! Это Господь возложил крест на рамена твои! Духовная власть владычествовать над властью земной может и должна! Дух превыше плоти, превыше кипения княжих страстей. Помни: я и молитва моя всегда будем с тобою, доколь ты благо Руси единой желать будешь!

Вновь словно игла кольнула в сердце Алексия. Сергий сказал именно то, что хотел услышать митрополит. Поцеловав натруженные ладони старца, владыка поднялся с колен.

– Я сам хотел посылать за тобою, – сказал он, глядя в глубокие голубые глаза святого.

– Троица?

– Да. Но не токмо. Надо тушить пожар между суздальскими братьями. Борис владеет Нижним не по совести. Присядь, брат Сергий!

Алексий дал игумену время обдумать все только что прозвучавшее. Он прекрасно знал своего гостя, у того всегда мысль опережала слово.

– Тебе нужно, чтобы брат Дионисий также рёк против Бориса? – наконец заговорил Сергий.

– Да!!! Ибо иначе он не позволит мне совершить в Нижнем то, что я хочу! Токмо властию церкви возможно сломить ноне Бориса. Ратных вести нельзя, хан Тагай с юга с ордой идет. Одолеет Олега Рязанского – на московские земли навалится.

– Ты хочешь… закрыть церкви в Нижнем? – догадался Сергий.

– Да!

– Мор ведь! – жестко произнес старец. Он словно увидел десятки гробов с неотпетыми покойниками, которых нельзя было класть в могилы. Но и нельзя было оставлять на земле.

– Иначе к мору добавится еще и братняя война, – не менее жестко ответил Алексий. – И новая кровь прольется за великий стол. Азиз хочет видеть во Владимире Дмитрия…

Сергий вновь глубоко задумался. Он прекрасно понимал тяжесть земных забот митрополита.

– Хорошо! Я поеду, владыка. Но мне нужна будет твоя грамота Борису и кто-то из архимандритов.

– Архимандрит Павел уже готов, сыне.

– Когда выезжать?

– Завтра. Грамоту составлю, и с Богом. А это вот тебе, держи!

Сергий развернул бумажный свиток и прочел письмо в Киржачскую обитель за подписью митрополита, в коей тот просил игумена вернуться под Радонеж, обещая убрать из Троицы всех, мешающих установлению в монастыре общежительского устава.

– Да-да, – улыбнулся Алексий. – Ноне хотел с иноком отправить. Ты снова меня опередил, отче Сергий!

Глава 7

Игумен Дионисий Печерский был одной из ярких фигур русской истории середины четырнадцатого столетия. Неутомимый поборник борьбы с Золотой Ордою, он в своих страстных проповедях постоянно призывал и князей, и прихожан к истреблению «нечестивых». «Бешеным попом Денисом» прозвал его в свое время великий хан Джанибек, не решившийся в том числе и по этой причине передать великий ярлык Константину Суздальскому после смерти Симеона Гордого. Дионисий был также активным строителем монастырей и монашеских пустынь, он более, чем Алексий, преуспел в налаживании среди монахов общежительского устава. После смерти епископа Суздальского и Нижегородского Олексея Дионисий надеялся сам занять этот пост. Но митрополит Алексий был осторожен: пока шла пря между Москвою и Суздалем из-за великокняжеского стола, иметь на епархии такую сильную личность, как Дионисий, было опасно. Московский владыка придержал духовное управление этих земель за собою.

Когда игумену повестили, что в Печорский монастырь прибыли несколько клириков из Московского княжества, Дионисий вздрогнул. Суть этого визита опытному политику сразу стала ясна. Москва окоротила Дмитрия Суздальского, заставив того отказаться от великоханского ярлыка. Взамен Алексий просто обязан был удоволить своего нового союзника в другом: возвращении ему самого богатого города княжества – Нижнего Новгорода. А на Нижнем сидел младший брат Дмитрия Борис, чей взрывной характер и готовность ради своих интересов обнажить меч были больше по нраву Дионисию, чем нерешительность и постоянный расчет Дмитрия. Младшего брата игумену было бы проще поднять против татарского засилья.

Приказав монахам принять, накормить и дать возможность отдохнуть гостям, Дионисий уединился в своей келье. Нужно было тщательно просчитать все возможные направления грядущих переговоров. Он никак не мог предполагать, что Сергий твердо отстранит во дворе растерявшихся печорских монахов и вместе с архимандритом Павлом направится к игумену.

Низкая дверка открылась с легким скрипом, впуская двоих, скинувших перед входом запыленные плащи, людей. Дионисий зло вскинул глаза, намереваясь жестко отчитать ступивших в его святая святых без приглашения, и… осекся. Сергия Радонежского он знал лично и давно и никак не ожидал увидеть среди гостей московского святого. Павла он тоже признал, но чуть позже. Гости встали перед хозяином в поклоне, и Печорскому игумену ничего не оставалось, как благословить их и предложить скамью.

– Здоров ли владыка? – задал дежурный вопрос Дионисий.

– Слава Богу. Здоровы ли ты и твоя братия, брат Дионисий? – ответствовал Павел.

– Мор в городе свирепствует. Мнихи день и ночь на улицах и в домах. Собирают усопших, роют могилы, провожают в последний путь. Ну, и сами мрут, конечно, хотя я и делаю все, что возможно.

– Мор по всей Руси пир правит, – согласился Павел.

Сергий молчал, пристальным взором словно проникая в глубину души нижегородца. Тот не выдержал:

– Приехали братьев мирить?

– Борис владеет Городом не по праву! – спокойно ответил, наконец, радонежский старец. – Алексий призывал его на духовный суд, но князь не явился. Тебе то ведомо, брат?

– Ведомо.

– Почто тогда не подвиг его на поездку во Владимир? Прихотям его неправедным потакаешь?

Дионисий замялся. Сергий словно стегал его словами, и укоры троицкого игумена были более чем справедливы. Паства на местах обязана была неукоснительно выполнять волю митрополита!

– Не возмог я силою слова своего князя Бориса убедить, – тихо ответил он. – Боюсь, что и вам это не удастся. Лучше бы князь Дмитрий рать под стены Нижнего привел…

– Тебе и Борису мало крови русской, что уже пролилась из-за упорства князей суздальских? Будем и далее ею землю питать на радость татарам и прочим ворогам земли нашей? Нет, Дионисий, князя Бориса будет судить церковь!!! И ты нам в этом поможешь!

Дионисий вдруг все понял. Он вскинул глаза, чтобы вновь погрузить свой взгляд в бездонную голубизну глаз Сергия. Безмолвный поединок был недолгим.

– Будете закрывать церкви?

– Будем вместе! – поправил его Павел. – Вот грамота владыки. Если Борис воспротивится переезжать в Городец, мы вместе навесим на все храмы замки и повестим о решении митрополита всех священников. Любой, кто его нарушит, будет лишен сана.

– ЛЮБОЙ, брат! – выделив первое слово, словно эхо, повторил Сергий.

Дионисий закрыл глаза ладонями. Он привык, что часто ломал чужую волю, а теперь вот сидящий перед ним в лаптях и дорожной одежде святой ломал его собственную. И был при этом абсолютно прав!

– Но князь имеет ярлык на владение Нижним, – попытался-таки возразить нижегородец.

– Ярлык булгарского хана и его жены, – уточнил Павел. – У Дмитрия ярлык великого хана!

Вновь повисла тяжелая тишина. Дионисий чувствовал на себе тяжесть взгляда Сергия.

– Давайте, я ноне же еще раз переговорю с князем, – предложил печорский игумен.

– Нет! Я не хочу, чтобы Борис съехал со двора. Мы все пойдем к нему завтра утром, брат Дионисий. А ты пока озаботься, чтобы под рукою было достаточное количество замков. Я не хочу использовать те, что сейчас на руках у священников.

Сергий вдруг улыбнулся, словно показывая, что основная часть неприятной беседы закончена.

– Прикажи мнихам баньку истопить пожарче, брат Дионисий. А за ужином мы с тобою, если не возражаешь, о монастырском строительстве побеседуем. Зело ты нас с владыкою в этом святом деле превзошел на землях нижегородских!

Глава 8

Иван Федоров вместе с Федором Кошкой и двумя десятками дружинников возвращался в Сарай. Этот степной город давно утратил свое былое величие, переходя от одного хана к другому, но все же номинально еще оставался столицей Золотой Орды и местом пребывания ее великого хана. Но о каком величии можно было говорить, когда ранее громадная и единая держава рассыпалась на несколько враждующих друг с другом улусов, и великий хан упивался своим величием в лучшем случае год-другой. Азиз, Абдула, Урус-хан… Уже появился на горизонте Тохтамыш, подталкиваемый опытной и безжалостной рукою хромого Тимура. Московское подворье было нужно скорее не для проживания теперь там московских князей и бояр, а как место, откуда проще было следить за Великой степью и вовремя оповещать родные залесные города о текущем спокойствии либо грядущей опасности.

Бояре везли с собою подарки для великого хана и запасы серебра и мехов для взяток нужным эмирам. Алексий снабдил Федора заемными грамотами за подписью и печатью великого князя Владимирского, чтобы при нужде могли русичи брать серебро у торгующих в Орде купцов. Ведая о надежности этих писем, торговый люд охотно ссуживал диргемы, гривны и рубли даже под невысокий процент.

Судно остановилось в Нижнем Новгороде. Помимо закупок продовольствия два боярина, по приказу Алексия, должны были выяснить обстановку в городе. Лишь они одни знали о миссии Сергия Радонежского и, в случае силового его задержания князем Борисом, должны были сделать все возможное для освобождения московских посланцев.

Иван, облачив неброское платье, в сопровождении одного лишь гридня отправился прогуляться по Кремнику и его округе.

В посаде под приречной стеной царило что-то непонятное. Возле небольшой деревянной церкви прямо на земле стояло два десятка домовин, вокруг кипел недоуменно-возмущенный народ, а на дверях церкви висел тяжелый замок. Священник стоял на возвышении, растерянно глядя на паству:

– Не волен я церковь открывать и требы вершить, родные вы мои!!! Митрополит Алексий своей грамотой повелел прекратить в граде все службы!

– Это за что ж такое над нами содеять-то решили?

– Что ж теперь, покойников без отпевания в землю закапывать?

– Может, Москва хочет, чтоб мы кресты поснимали да снова капище на горе поставили, стойно литвинам поганым? Так мы замогем, коли нужда приспичит!!!

– Кто церкви-то затворяет, скажи, батюшка?! Мы его живо за ворота вынесем!

– За что?!!!

Иван не выдержал. Растолкав локтями толпу, он встал рядом со священником, даже на миг не подумав, что разъяренная толпа может избрать его самого в качестве искупительной жертвы.

– Кого вы хотите за ворота вышвырнуть? Сергия Радонежского? Святого своего? А князя Бориса не желаете? Это ж по его воле котора со старшим братом идет нескончаемая! Борис не по праву русскому в городе сел, митрополит Алексий хочет помочь закону восторжествовать, а вы кресты с себя снимать надумали?

– Сергий? Сам Сергий?! – выкрикнул из толпы бородатый мужичина. – Не брешешь?

Иван истово перекрестился, достал нательный крест и поцеловал его.

Толпа пораженно замолчала, потом по ней побежали легкие волны шепота:

– Господи, неужто впрямь своего святого к нам призвал? Может, и мор теперь на убыль пойдет? А где его можно увидеть, где?

Иван почувствовал, как сердце вновь застучало ровно.

– Не ведаю, братцы! Может, другие храмы с Дионисием затворяет…

– В Печору! Айда в Печору, поклонимся Сергию!! Пусть град наш грешный благословит!

– В Кремник айда!

Гробы были оставлены, народ устремился вверх по горе. Лишь один священник остался на месте. Слеза скатилась по щеке и затерялась в седой бороде. Искоса глянув на Ивана, он тихо произнес:

– Пусть это будет моя последняя служба, но не могу я зреть тела неотпетые. Меня Мефодием зовут, боярин. Можешь повестить Дионисию аль самому Сергию, что раб грешный не смог исполнить повеление митрополита своего в точности!

Он повернулся к домовинам и прямо под открытым небом начал читать молитвы.

Иван с чувством легкого восхищения какое-то время смотрел на это печальное действо. Бормотнул скорее для себя:

– Я – мирянин, и не мое дело попов судить. Пошли, Кирилл!

– Куда, Федорович?

– Туда же, куда и народ. Сперва в Кремник, там видно будет.

Ворота в Нижегородский Кремль стояли распахнуты, молчаливые стражники молча пропускали внутрь всех. Предхрамовая площадь была густо заполнена народом. Перед входом в деревянный храм восседал на коне князь Борис в окружении конных гридней. Двери храма были открыты.

– Идут, идут, идут!!! – пролетело вдруг меж людей. – Дионисий и сам Сергий идут!

Толпа начала вдруг сама по себе слегка раздвигаться, давая проход группе клириков. И Павел, и Дионисий были в белых одеждах, Сергий же облачился в строго черное. Гордо поднятая голова, уверенный неспешный шаг, неустанное возложение двуперстного креста направо и налево. Словно подкошенные, люди падали на колени по обе стороны от движущейся к храму процессии.

Наконец священники остановились напротив конного князя. Лицо Бориса было пунцово от гнева. Левая рука непрестанно дергала зажатую в правой плеть.

– Не пущу!!!

Дионисий шагнул чуть вперед:

– Не надо, княже! Не сотвори себе весь город ворогом…

– Прочь, прихвостень московский!!

Сергий молча смотрел на это бесчестие. Затем вздел правую руку и начал благословлять княжье воинство. Несколько гридней не выдержали и покинули седла, также преклонив колени.

– Псы! – рявкнул на них Борис. – Вон пошли!!!

Многосотенная толпа напряженно молчала и истово крестилась. И вновь Иван не выдержал:

– Братцы! Да что ж это деется?!! Князь благословения святого принимать не хочет! Или он уже басурманскую веру успел принять?! А нужен ли нам тогда такой князь?!

И тут вдруг толпу прорвало:

– Может, ты еще и плеть на святых отцов взденешь?

– Покажь крест на груди, князь!!

– Пошел прочь!! Негож ты граду нашему!!

– Не князь ты нам!! Дмитрия хотим!!

Борис крикнул что есть мочи, указав перстом на толпу:

– Руби их!!! Руби черную кровь!!!

Но ни один из дружинников даже не шелохнулся. Медленно, один за другим, они слезли с седел и встали рядом с лошадьми.

Казалось, князя вот-вот хватит удар. Он еще раз бешено огляделся, оскалил зубы и с места пустил наметом коня. Павел отшатнулся, Сергий же остался стоять как вкопанный.

Когда он двинулся дальше, к святому потянулись руки, жаждущие коснуться одежд старца. Взойдя на возвышение, игумен обратился к народу:

– Простите, братия и сестры, что столь сурово с градом вашим поступаем! Но иным путем не удается церкви воззвать к совести князя вашего Бориса! Не по праву занял он свое кресло, и, доколь не уступит его брату, быть Нижнему без церквей! На себя беру я грех этот, отмолю его и попрошу Господа принять всех, направившихся на небеса. Но коль не дадим мы все вместе князю Борису окорота, большие жертвы придется вам принести! Кровью суздальской, московской и нижегородской земля напитается, ратные на улицы эти ворвутся, дома запылают. Простите же еще раз, братия, за то, что ноне вершится!!!

Сергий дошел до двери, обернулся. Один из печорских иноков торопливо подбежал, протянул замок. Казалось, звук проворачиваемого ключа был слышен на всю безмолвную площадь…

Игумен Дионисий также поднялся на церковные ступени.

– Помолим же Господа, чада мои, во искупление грехов наших!..

Площадь молилась и плакала. Текли слезы и по Ивановым щекам. То были слезы умиления и гордости за то, что и он по мере сил своих служит делу торжества Москвы…

…На следующий день сломленный князь Борис послал к великому князю Дмитрию своих послов, повестив об этом игумена Дионисия и московских священников.

Еще будет тайное пакощенье Василия Кирдяпы, перенявшего этих послов под Владимиром. Еще будет схождение ратей, московско-суздальской и нижегородской, завершившееся, к счастью, без обнажения мечей. Но нравственный урок, данный Борису Алексием и Сергием, привел-таки к тому, что князь Борис перебрался в Городец, передав Нижний Дмитрию…

Глава 9

Стоя наверху воротной башни, Василий Кирдяпа долго смотрел вслед дружине дяди Бориса, покидающей Нижний Новгород. Ветер с Волги ерошил длинные волосы, играл полами незастегнутого кафтана, разгонял уже надоевшую этим летом жару и сушь. Дерево на заборолах давно забыло про капли дождя и, казалось, всеми трещинками своими взывало о глотке воды. Брат Семен стоял рядом, машинально отколупывая щепку за щепкой.

– Ну, вот, братик, и переехали мы в свое царство-государство, – негромко произнес Кирдяпа. – Все довольны, все радостны. Дуська скоро великой княгиней станет. Одни мы с тобой, как два яйца вареных – шелуши и глотай! Стойно дядьке Дмитрию Ногтю безудельными до смерти отца жить будем!

– Тятя еще крепок… – бормотнул Семен.

– Телом крепок, а умом слаб! Лишил нас с тобою права на стол великий, лизоблюд московский! Попу себя вокруг пальца обвести дал да мальцу несмышленому.

– А что отцу еще оставалось делать? Сила-то за ними… – повернулся к брату Семен.

– Что?!! Да драться за себя и нас! Союзных искать в драке этой! Так юшку московитам пускать, чтоб их при имени князя Суздальского уже тошнить начинало! Чтоб ночью мы им снились, и в поту холодном Алексий и Дмитрий просыпались!

– Ха! Попробовали ж князья соединиться, а что вышло? Уделы свои только потеряли.

Василий обернулся. Рядом никого больше не было.

– Так ведь не с чахлыми ростовской и галичской дружинами надо было сливаться! Сильных в союзные себе искать завсегда надобно! Того же Святослава Ивановича Смоленского, он Москве не дружен.

– Ха, может, еще и Ольгерду Литовскому в ноги поклониться? С язычником покумиться?

Василий пристально глянул на брата.

– Ну… во-первых, Ольгерд крещеный. Под ним русских, почитай, поболее, чем литвинов, уже собралось. А во-вторых…

Василий рывком вытащил из-за пазухи большой серебряный нательный крест:

– Поклянись на распятье, что все промеж нас останется.

– Всё – это что? – прищурился Семен.

– А то, что мы князю московскому мстить теперь будем до конца дней своих, брат! Ненавижу я его лютой ненавистью. Да и тебе тоже любить его не за что, проклятого!

Семен помедлил, затем перекрестился и поцеловал крест. То же проделал и старший брат.

– Про Литву – это ты хорошо напомнил. Действительно, кроме Ольгерда ноне Москве противостоять некому. В Орде невесть что творится. Мамай руку Москвы держит. А Ольгерд вон и Мамая начал по Днепру укорачивать. К нему я и поеду! Отцу скажу, что в Новгород Великий правлюсь, с Александром Абакумовичем супротив ушкуйников перебаять хочу.

– И чем же ты Великому князю Литовскому за помощь его заплатить хочешь? Ни земель, ни казны, ни власти у нас ведь нет, братик!

– А услугой союзной… – понизил голос Василий.

Он также отщипнул от бревна кусочек дерева, растер его в руках и серой пылью выпустил из пальцев.

– Зришь? Сушь уже второй месяц стоит! Не приведи Господь, искра попадет, знатный костер получится!..

Семен даже отшатнулся. Василий испытующе окинул брата взором с ног до головы:

– Что? Мстить только на словах сладко? А дойди до дела – в кусты?

– Да нет… неожиданно как-то… сроду такого не делал…

– А тебе и делать ничего не надо, братуха! Найди только мужиков лихих, что за серебро и мать родную продадут! Пусть едут в Москву, пусть дождутся ночки ветреной, пусть петуха красного выпустят в самом Кремнике. А он уж дальше сам кукарекать будет!! Ну, возможешь?!

Глаза Кирдяпы сверлили, словно бурава. Семен никак не мог набрать полную грудь воздуха, что-то словно сдавило сердце. Наконец, лишь молча кивнул, глядя на Волгу.

– Ну вот и ладно. Ищи пока мужиков, трех, я думаю, достанет! А как я отъеду, так и их отсылай. Погреем великого князя нашего перед свадебкою…

…О страшном московском пожаре, начавшемся возле церкви Всех Святых и дочиста слизнувшем как деревянный Кремль, так и пригород, Сергий Радонежский узнал в Троице. Заезжавшие с дарами очевидцы рассказывали о бревнах, летавших от жара и бешеной тяги словно щепки. О каменных церквях, что трескались, не выдерживая пекла. О многих десятках христиан, не успевших добраться до ворот Кремля. О воде в пристенных рвах, что кипела и бурлила, выбрасывая вареную рыбу и лягушек. Такого пожара город с более чем двухвековой летописной историей еще не ведал. Для княжества, с четырех сторон окруженного недругами и только-только начавшего вновь совокуплять силы после страшного мора, во второй раз за десять лет обезлюдившего земли, это был страшный удар!

«Господи, вразуми раба твоего грешного, за что кару сию нам послал?!»

Сергий встал на немую молитву и простоял на коленях долгих полтора часа. А утром один пешком отправился в Переяславль.

Митрополит Алексий пребывал в этом городе. В последнее время город на Плещеевом озере сделался негласной духовной столицей Руси. Сергий Радонежский застал владыку в Горицком монастыре.

– Вот ведь горе-то какое, брат Сергий! – благословив монаха, пожаловался Алексий. – Бич Божий…

– То благодать Божия! – медленно ответил старец. – Господь нам знак и волю свою явил, владыка!

Митрополит вздрогнул. Взяв гостя за плечи, пристально всмотрелся в его голубые глаза.

– Знак?!! Тебе было видение, Сергий?! Ответствуй, не томи!

– Литва…

– Литва?

– Москва – сердце страны, владыка. Руси Залесной нужно другое сердце! Каменное!! Срочно нужно…

Алексий долго стоял безмолвно. Лицо его все более светлело, словно на него легли лучи солнца. Наконец широко перекрестился и прошептал:

– Спасибо, Сергий! Утишил ты сердце мое, прояснил разум! Да, конечно, Москве срочно нужен каменный Кремник! Завтра же в Москву выезжаю.

Спустя седмицу в княжеском загородном тереме на Воробьевых горах собралась большая дума. Великий князь уже имел до этого с митрополитом долгую беседу и проникся необходимостью тратить свою казну на непривычную для русичей крепостную стройку. Теперь нужно было убедить в этом и бояр.

Странно, но в тот день в зале, где собрались более трех десятков самых богатых и влиятельных мужей Московии, не было долгих споров и прений. Слово ЛИТВА не называлось, но всем было ясно, отчего об этой стройке стали говорить до намечаемой свадьбы Дмитрия, еще при неразобранных обгорелых московских завалах. Каменный Кремник требовал очень больших расходов, но дума согласно кивнула соболиными и бобровыми шапками на слова тысяцкого Москвы:

– Полагаю, всем все ясно, бояре? Открываем сундуки и кладовые тогда! Старосты пусть, не мешкая, шлют смердов на разбор пожарища, ломку и перевозку камня из Мячкова. Я ноне же посылаю во Псков за мастерами каменными. Как прибудут – начнем и землю под основу стен копать! Этой зимой на лавках никому отлеживаться не придется. Все, владыка?

– Нет, Василий Васильевич! Давайте и насчет свадьбы Дмитрия Ивановича решать.

– А чего решать? – хмыкнул Семен Жеребец. – Сватов шлем и на Масленую окрутим!

– Токмо обговорить в Нижнем сразу надобно, где свадьбу играть будем, – перебил его Тимофей Вельяминов. – На Волге у тестя великому князю не след, а Москва нонче невеселая…

– Может, Коломна всех удоволит? – подал голос Дмитрий Зернов. – Не вашим и не нашим, а город московский и видный.

– Можно и в Коломне, – заговорил великий князь и неожиданно, совсем по-детски, добавил: – А она хоть красивая, эта ваша Евдокия?

По рядам бояр прошла волна басовитого хохота. Даже Алексий не удержался и вытер набежавшую слезу. За всех ответил сын тысяцкого Николай Вельяминов, сам совсем недавно сыгравший свадьбу со старшей сестрой Евдокии:

– Писаная красавица, княже!! Головой ручаюсь! Как первую ночь на снопах с нею проведешь, так и забудешь все на свете.

Тут и Дмитрий понял свою оплошность. Улыбнулся сам:

– Все, бояре, думать закончили. Начинаем дела не стряпая вершить!

Глава 10

Грустно и печально выглядела Москва. Черные, во многих местах рассыпавшиеся крепостные городни, закоптелые церкви, в которых местами треснули от нестерпимого жара стены. Груды обгорелых бревен на месте княжеского и иных дворов. Черный снег, перемешанный с пожарищем тысячами лаптей согнанных на возведение нового города смердов и мастеровых. Горы длинных бревен, уже белеющих сочными стволами и еще не ошкуренных. Сотни упряжек, везущих и везущих дерево, железную ковань, дранку, доски, снедь. Неумолчный стук топоров, жужжание пил, крики «Ой, да-а-а!», «Пошло, родимое!» Радостное хмельное веселье вокруг уже возведенных теремов. И так с короткими перерывами до середины следующего лета. Стольный город поднимался на глазах, лишь стены оставались пугающе-молчаливы.

Московская стройка надолго затихла лишь в середине января, когда колокольный благовест по всему княжеству возвестил о свадьбе великого князя Дмитрия Ивановича и нижегородской княжны Евдокии Дмитриевны. В Москве неделю на улицах бесплатно поили хмельным и кормили всех желающих. Забыты были холод и грязь, ушибы и ссадины, сорванные мозоли и надоевшие вши. Девки пели кучками, водили хороводы, улыбались отмывшимся в банях парням. Мужики танцевали вприсядку, пьяно обнимались, тискали девок и чужих женок, сходились на кулаках, размазывали по лицу кровавые сопли и вновь обнимались и целовались. Москва отдыхала по-русски!

Федор воспользовался этой передышкой и укатил сначала домой, а потом в Коломну. Желание собственными глазами увидеть широкую княжескую свадьбу побороло все остальные. А в приграничном городе было на что посмотреть!

В Коломну съезжались князья со своими семьями и дружинами из Москвы, Суздаля, Нижнего, Дмитрова, Юрьева-Польского, Ростова, Переяславля и многих других удельных городов. Улицы расцвели дорогими одеждами, конской упряжью, оружием. Несколько хоров песельниц пробовали свои силы, то вполголоса, а то и во всю силу женского многоголосья готовясь доказать, что они – лучшие. Мясные и рыбные ароматы плыли далеко за старыми дубовыми стенами, заставляя невольно сглотнуть слюну спешащих из окрестных сел и деревень на невиданный праздник простолюдинов. И колокольный звон, нескончаемо текущий над Москвой-рекою! Когда ж полетело из княжеских рук в толпу серебро, когда заплясали и задудели в рожки и дудки скоморохи, когда питие и снедь явились на улицах простому люду – пошло-поехало!!!

Красиво умела гулять матушка-Русь и в те далекие от нас годы!..

…А в самом начале года 1367-го, согласно воле Митрополита Алексия, великого князя Дмитрия и думских бояр, Москва стала вновь похожа на растревоженный муравейник. Княжество начало строить свое новое, белокаменное сердце. В извоз были брошены тысячи лошадей: везли серый известняк из Мячкова. Людское многолюдье с рассвета и до темноты копошилось на крепостных валах, разбирая сгоревшие стены, вывозя прочь их земляное нутро, роя глубокие рвы под основу новых стен. Мужиков силком на работы не гнали: в деревнях было голодно после засухи и неурожая, а работному люду каждый день перепадали и каши, и рыбная либо мясная уха. В княжьих угодьях часто проводились загонные охоты, и убоинку для мужицких желудков не жалели.

Федор со своими митинскими и лужковскими мужиками был поставлен на земляные работы. Пока стояли морозы, смерды успели отрыть двухсаженной глубины ров по всей длине будущих стен. Но с первым теплом срезы глины и песка засочились грунтовыми водами, поплыли вниз. Привезенные из Пскова мастеровые ругались денно и нощно:

– Куды ж камень-то класть в такую жижу? Своей тяжестью токмо еще больше вдавится вниз. Извести время нужно, чтоб схватиться, а нешто эта мразь даст камню полежать хоть седмицу спокойно?

– Как же ты раньше строил? – зло выкрикнул Федор, обессиленно смахивая грязной рукой пот со лба. – Небось мешками гривен князь тебе за работу платит?

– У нас в Плескове скала внизу, там такого болота нету.

– Так любое ж болото загатить можно, тюря!!

Каменных дел мастер словно споткнулся, услышав эти слова:

– Загатить? Как тебя зовут, боярин?

– Ну, Федор.

– Чем же ты свои болота гатишь, чтоб с годами не сопрело?

– Известно чем: дубом! Он заморится и веками будет лежать. А сверху уж можно будет и осину валить, тоже с водою дружит.

– А ну, пойдем со мною!

– Куда это? – насторожился Федор.

– К старшому моему. Мы ведь уж который день головы над этой жижей ломаем. А тут, похоже, свет забрезжил!

Старший среди плесковичей мастер Фома долго слушал своего помощника. Наконец вопросил, обращаясь к Федору:

– Возмогут твои мужики дно и стены рва дубом обложить? Вроде большого корыта низ и бока укрепить?

– А что ж не смогут? Мои мужики что заступом, что секирой – всем справно владеют. Гвоздей больших и скоб надобно будет много, да досок сосновых.

– Будет. За сколь времени двадцать саженей рва в дуб оденешь?

Федор привычно сунул пальцы в волосы, производя расчеты.

– Коли еще с полсотни людей в подмогу дашь – за пару дён сделаю.

– Гляди, боярин! Я ведь ноне же самому великому князю об том поведаю! Сдюжишь – быть тебе обласканному. Не сдюжишь – кнута на спине спробуешь.

– Не пугай, плескович! Пуганый уже, и ушкуйниками, и татарвой.

Фома вдруг улыбнулся и повернулся к своему помощнику:

– Мыслю я, Гридя, мы этот кусок сперва на пробу и забутим! Коли успеет известь взяться, коли будет кладка без трещин через седмицу – так и будем основу мастерить!

Расчет оказался верным, дубовая опалубка не подвела. На десятки поприщ вокруг оголились дубравы под топорами яростных дровосеков. Многие стволы вековых сосен распались на толстые плахи под вертикальными пилами смердов. Дикий камень валился на дерево, проливался выдержанной многие годы известью, перемешанной с песком и сырыми яйцами, равнялся выше земли по уровню, а сверху уже стали расти белокаменные башни и стены.

Федор был награжден кожаным мешочком с гривнами-новогородками. Вручил его Василий Васильевич Вельяминов, приветливо улыбнувшись и хлопнув молодого боярина по плечу:

– Головастые вы, Федоровы! Что отец, что сын! Старайся, паря, старайся, о тебе сам Дмитрий Иванович проведал! Кончим Кремник – подумаю, куда тебя с моих рыбных ловов перевести. Мне мозговитые бояре край как нужны!!

Новый Кремник раскинулся гораздо шире прежнего, захватывая и часть бывшего окологородья, и хоромы многих бояр, и Чудов монастырь. Грозно высились Фроловские ворота, Троицкий въезд, башни Никольская, Водяная, Боровицкая. Казавшиеся не очень высокими издалека стены вблизи подавляли своей величавостью. Вдоль новой части стены сотни заступов вынимали землю, загружая и загружая телеги. Еще немного, и пойдет вода из Неглинки в Москва-реку, окружая крепость сплошным водяным каналом, делая её еще неприступнее.

Федор со своими мужиками работал на верху стены, возводя над нею деревянные костры, когда снизу поднялись в окружении нескольких гридней великий князь и митрополит. Они встали меж толстых зубцов, подставляя грудь теплому ветру и окидывая взором широкие дали.

– Лепота! – выдохнул Дмитрий. – Спасибо тебе, владыка, за этот подарок! С такими стенами и такой женой мне Дмитрий более не страшен, верно?

– Верно, племянник! – устало улыбнулся Алексий. – Трудом неустанным многих слуг твоих суздальский узелок, мыслю, развязали мы раз и навсегда. Но еще иные остались, кои, возможно, тебе после кончины моей рубить придется.

– Орда и Литва?

– И Литва, и Орда! Но паче всего и важнее всего – Тверь!!

– Тверь?

– Да, Дмитрий Иванович, она. Не помог нам мор, из четырех сыновей Александра одного лишь оставил, но… самого сильного.

– Москва на рати Михаила заможет, владыка! – самоуверенно возразил молодой великий князь. – Одним нахождением полков наших заставлю его младшим братом моим зваться. Его дружина гораздо меньше моей, да и князем тверским Михаил пока не стал. Василий Кашинский еще крепок. Земля за меня стойно этой стене встанет!

Он повернулся к стоявшему неподалеку и слышавшему весь разговор Федору и весело спросил:

– На Тверь пойдешь с великим князем московским, мужик?

– Все, как один, брони взденем, княже!! – жарко выдохнул Федор.

Алексий вскинул горящий взор на князя, но ничего более не произнес.

Часть IV

Неистовый Михаил

«Немочь то етая такова: прежде яко рогатиною ударит за лопатку или под груди, или меж крил, и тако разболевся, человек начнет кровью харкати, и огнь зажжет внутри, и потом пот, та же дрожь, и полежав един день, или два, а редко того, кои три дни, и тахо умираху… А иные железою умираху! Железа же не у всякого бываше в едином месте, но овому на шее, а иному под скулою, а иному под пазухою, другому за лопаткою, прочим же на стегнех… И то же, много трои дён полежат!»

История не донесла до нас, как почил безвестный тверской монах-летописец: своею ли смертью, от моровой язвы или чумы, что дружной парой пришли на русскую землю в середине шестидесятых четырнадцатого века, от иной ли какой хворости. Время донесло до нас лишь его строки, преисполненные тихой горестью. Мы можем лишь представить, что жило в те минуты в его сердце, если его собратья-монахи отпевали ежедневно как ряды уложенных в братские скудельницы смердов, так и наследников великого Михаила Святого!

Ушла великая княгиня тверская Наталья. Ушла дочь великого князя литовского Ольгерда, Натальина внучка, привезенная в Тверь ради скорой свадьбы. Вместо брачного ложа получила она дубовую домовину! Умерли князь Всеволод с женою. В один день ушли князь Андрей с женою Овдотьей, словно возжелавшие одновременно шагнуть из земного мира в горний. Умер князь Владимир. Из четырех сыновей бывшего великого князя Александра Тверского, казненного по навету Ивана Калиты вместе с сыном Федором в Орде, остался лишь Михаил. Судьба словно берегла его, жену Евдокию и сына Ивана. Для чего? Князю мнилось, что для торжества и нового расцвета Твери времен великого деда. Время же явило – для новых бед многострадальной земле русской. Ибо гордый нрав и великий ум этого человека принесли на земли, сорок лет не ведавшие татарских войн и разорений, больших княжеских междоусобиц, всепожирающее пламя гражданской войны и… Литовщину!..

Прочтем же о последней борьбе Москвы и Твери, а прочитав, не будем судить строго князя тверского Михаила Александровича, ибо нельзя порицать человека за честь, любовь к родному дому и горячее сердце!

Глава 1

Князь Семен Константинович жадно напился из стоявшей подле скомканной кровати чаши. Чума сушила горло, жажда не оставляла больного даже на короткий миг.

«Господи, успеть бы! Господи, дай сил самому все ему сказать!!»

Князь ударил в серебряную тарель, специально оставленную возле кровати. Тотчас явился заспанный слуга, привычно остановившийся чуть поодаль.

– Князь микулинский приехал?

– Да. У владыки Михаил Александрович, княже.

– Созови обоих, не мешкая!

Семен откинулся на подушки. Голова шла кругом, вот-вот должен был опять начаться кровавый кашель. Он испил еще. Дверь, наконец, открылась вновь, вошли владыка тверской Василий и двоюродный брат Семена Михаил. Больной тотчас своей дланью запретил им приближаться:

– Стойте там! Спасибо, что поспешил, брат!

Михаил все равно подошел к постели и положил свою тяжелую горячую ладонь на руку умирающего. На протестующий жест того лишь горько усмехнулся:

– Молчи, брат! Я денно и нощно на улицах с кметями и мнихами усопших многие месяцы прибираю. Коли захочет черная – приберет и так! Это уж как судьба порешит. Братья вон мои редко из терема уходили, а уже с Господом на небесах беседуют.

– Ты… прочитал мою грамотку?

– Прочитал. Спасибо за дар щедрый, Сёма! Только отчего мне земли передаешь, а не Василию Кашинскому, что стол тверской ныне держит? Или не брату своему родному Еремею?

Семен почувствовал приступ кашля. Перегнулся с кровати. Михаил тотчас поднес к его рту бадейку, дождался, когда прекратила выходить кровавая мокрота, и сам вытер губы несчастного полотенцем. Владыка протянул бутыль с уксусом:

– Омой руки, Михаил Александрович!

Семен сам испил воды и почувствовал временное облегчение. Торопливо заговорил:

– Ненавижу Москву! Ненавижу мать свою Софью! Ее отец деда нашего великого убил, а моего отца силой заставил Москве кланяться, дочь свою в жены отдав! Почему тебе? Да потому, что только ты, Миша, сможешь Дмитрию противостоять!!! Василий глуп, жаден и труслив, он и Кашин свой родной за Москву заложит, чтоб только в тиши дожить. Еремея земля не поддержит, да и не вправе он после Василия на кресло великокняжеское воссесть. Тебе, Миша, только тебе достоит земли русские вокруг Твери вновь попытаться собрать. А потому – все тебе! И дружина моя, и казна, и Белый Городок, и земли мои по Волге.

– Василий и Еремей тебе такого не простят, брат!

– Знаю. Но я не сегодня завтра отойду. Грамота моя по всем правилам составлена, бояре в присутствии владыки подписали. Далее сам решай, как с нею поступать. Убоишься войны с дядей – первый перед ним поклонись. Но ты ведь не убоишься, верно?

Короткая вспышка страсти отняла слишком много и без того малых телесных сил. Семен покрылся потом, словно его окатил дождь. Михаил заботливо отер лицо больного.

– Не забоюсь, брат, будь спокоен. Коли все по правде сотворяться будет, ничего не забоюсь. И против Москвы в полный рост всегда стоять буду. А ты попроси там Господа, чтобы не оставлял он меня, грешного! Уходи спокойно, брат!

Михаил поправил подушки, тепло улыбнулся напоследок и вышел из спальни. Дождался, когда владыка на прощание благословит Семена, и вместе с ним прошел на гульбище.

– Не стихает мор у вас?

– Пошел на убыль. Мнихи так говорят.

– И у меня в Микулине слабеет. Мало мужиков вживе, ох мало!! У меня от дружины чуть более половины осталось.

– Не одними мечами предстоит тебе правду свою отстаивать, княже! Но помни главное – я с тобой! И перед Василием, и перед Алексием за тебя токмо глаголать буду!

– Спасибо, владыка! Алексий непременно в прю мою за Белый Городок встрянет на стороне дяди. Как мне ему противустоять, владыка?

– Токмо правдой! А она по всем законам русским на твоей стороне. Езжай, твори свои дела земные!

Михаил встал на колени, принял благословение.

– За одно деда своего Михаила порицаю, владыка! Что не приветил он митрополита Петра в свое время, не пригрел на землях тверских. А вот Иван Данилович узрел, какая в том польза Москве. Оттого ноне не Тверь, как встарь, а Дмитрия земля Русь собирает. Ну, даст Бог, еще вернутся дедовы времена!

Разогнувшись, Михаил окинул взором теперь уже свой новый городок и земли, вздел опушенную куницей алую шапку и шагнул к лестнице.

Глава 2

Весть о смерти князя Семена и его дарственной князю Михаилу достигла митрополита Алексия не скоро. Лишь вскрыв и прочитав совместную жалобу великого тверского князя Василия и Еремея дорогобужского, узнал Алексий о свершившемся. Узнал… и глубоко задумался. Со свойственной ему прозорливостью этот человек сразу увидел и выгоды смерти князя белогородского для великого князя владимирского и опасность дальнейшего усиления князя микулинского. Последнему следовало как можно быстрее помешать.

Митрополит вызвал служку, велел ему пригласить великого князя и тысяцкого Москвы на свой двор. Встал на короткую молитву. Вышел на высокое свежесрубленное, как и все палаты, крыльцо, посмотрел на обгорелые и разрушенные стены Кремника. Одна и та же неотступная мысль билась в висках:

«Поздно, поздно про Тверь я все прознаю!! Нельзя с Михаилом так вести себя далее. Умен князь, резв и резок! Кровь Михаила Святого в нем течет… На большее способен, чем с родственниками землю делить. Коли земля его поддержит, может и на великий стол замахнуться, лествичное право за ним! И самое плохое – сестра его замужем за Ольгердом!!! А это уже не дядя Василий, Ольгерд свою выгоду никогда не упустит.

Хорошо хоть с Дмитрием Суздальским замирились и ряд надежный имеем. Мамай тоже пока мирен, но… татарин есть татарин! Кто больше заплатит, к тому лицом и повернется. А заплатить у Твери завсегда было чем, богатый город, на торговых путях стоит не зря. Олег Рязанский?! Этот воин! Этот уже показал, на что способен в ратном деле. Хана Тагая в пух и прах по степи разметал, а ведь у того втрое более сил-то было! Лопасню у нас как забрал, так и держит. Одно хорошо – Олег честен. Рыцарь, сего не отнять! С ним надо не силой, его надо хитростью окорачивать. Клин между ним и князем Пронским забить и поддерживать, чтобы та пря для Москвы времени не оставляла! И не дать Олегу с Михаилом союз заключить ни в коем разе!! Слепой, слепой я!!! Нужны верные глаза в Твери, срочно!! Господи, вразуми, кого послать?!»

Алексий вновь вернулся в свою горницу, сел под образами. Закрыв глаза, принялся перебирать имена всех известных ему бояр. Неожиданно лицо его просветлело:

«Да!!! Он, только он! Спасибо тебе, Господи, за подсказку!»

Когда первым приехал Василий Васильевич, Алексий, благословив тысяцкого, сразу потребовал:

– Василий, не мешкая, пошли в Сарай гонца. Мне твой боярин Федоров-старший срочно потребовался. На подворье пусть Федор Кошка сам кого иного подберет.

– Пошто спешка такая, владыка? Случилось что?

– О том, что случилось, я при Дмитрии поведаю. А Иван мне нужен для иного дела. Не ведаем, что в Твери денно и нощно происходит. Там его поселить надобно, понимаешь? Навычен он уже соглядаем быть, многоопытен. И самое главное – вспомнил я, что он родом оттуда! Будет чем отговориться перед Михайловыми боярами, когда там вновь поселится.

– Михайловыми? – поднял удивленно кустистые брови Вельяминов. – Что, Василий уже в Твери не княжит?

Грустная улыбка зародилась лишь в уголках глаз Алексия:

– Пока княжит. Но… мыслю, может вскоре все и смениться. Семен Константинович почил, удел свой вокруг князя тверского и брата родного Михайле передал.

– Раздрай? Заратиться могут?

– Полагаю, без этого не обойдется, Василий Васильевич. И нам никак нельзя допустить, чтобы князь микулинский родню одолел. Либо наоборот: одолел, но с нашей помощью!

Вельяминов округлил глаза.

– Поясни, владыка!

– Мы можем пообещать Михаилу свою поддержку в споре и даже на тверской стол ему поможем воссесть, если он подпишется под вечным отречением от великого стола и подпишет Мамаеву грамоту Дмитрию. Укротим Тверь, как и Суздаль, – можем вздохнуть спокойно, верно?

Василий Васильевич глубоко вздохнул:

– Стратилат же ты, владыка! Ну, а коли не захочет?

– Тогда нам остается только сила! – коротко и резко отрубил Алексий. – И в этом случае мы должны уже назавтра знать, что в Твери произошло сегодня!

Тут прибыл и великий князь. Три главных лица Московского княжества сели за стол, чтобы еще раз изучить тверское послание и принять по нему окончательное решение.

На следующий день Алексий своим письмом срочно вызвал в Переяславль тверского владыку.

– Во избежание распри между князьями русскими надлежит тебе, Василий, свершить духовный суд между Михаилом Александровичем, с одной стороны, и Еремеем Константиновичем вкупе с великим князем тверским Василием с другой. Пусть крест и воля Господня, а не меч и поле брани, смирят гордыню. Тверд будь в окончательном решении своем, Василий, и думай не токмо об интересах тверской земли, но и всей русской земли в целом!!

Последние слова Алексий произнес четко и раздельно. Он горячим взором попытался заглянуть в глаза собеседника, но владыка Василий смотрел на толстые сосновые половицы.

– Может быть, призвать их всех сюда? – тихо произнес он. – На твой суд, владыка?

– А для чего тогда я тебя на Тверь рукоположил? Коли приговор твой виновный нарушит… либо узрю, что суд свой ты неправедно свершил… тогда сам судить буду. Понятно ли глаголю, владыка Василий?

Тверич поднял, наконец, глаза, лицо его запунцовело. С минуту они смотрели друг на друга.

– Обещаю тебе рассудить князей по совести своей и закону русскому! – твердо и громко произнес Василий.

Сердце Алексия словно кольнуло, но он ничего более не произнес. Лишь благословил клирика и пригласил его отобедать в нижнюю палату.

Глава 3

Когда митрополиту стало известно, что духовный суд в Твери закончился в пользу Михаила Микулинского, что владыка Василий подтвердил все права тридцатилетнего князя на Белый Городок и все прочие земли усопшего князя Семена, Алексий лишь внутренне напрягся, не выказывая внешних признаков своего гнева. Призвав ближнего боярина Семена Жеребца, он поинтересовался:

– Как там Иван Федоров?

– Да вроде все нормально. Обживается.

– Как вы его прикрыли?

– Куплен постоялый двор в посаде подле самой воротной башни. Хозяева от мора померли, из детей лишь один в Зубцове остался, перебираться не захотел. Иван – тертый калач, молодца! Уже нашел двух своих друзяков по молодым годам. Один в торговых рядах сукном народ балует, другой при княжей псарне состоит.

– Людей ему для обслуги подбери надежных да толковых, чтоб было Ивану на кого положиться. Мыслю, уже вскорости вести от него недобрые для Москвы услышим.

– Что так? – вздел густые брови боярин.

– Тверской владыка Городец за Михаилом оставил. Ноне ж надо малой думой собраться, Семен. Многое теперь обговорить надобно.

Вечером собрались лишь ближние бояре. Именно тогда впервые было решено возводить каменные стены вокруг Москвы вместо сгоревших деревянных. Тогда же порешили послать в Тверь Тимофея Васильевича Вельяминова, коему поручалось попытаться убедить мигулинского князя подписать отступное от великого Владимирского княжения.

Поездка успехом не увенчалась. Князь Михаил Александрович резко и решительно отказался признавать Дмитрия Ивановича старшим братом, коротко пояснив Вельяминову:

– Моего права на великий стол более будет, чем Дмитриева! Прадед его Даниил Московский лествичное право потерял, поскольку не был при жизни князем великим. А посему – как хан в Орде порешит, так и будет!

– Может, еще и татар на земли русские ради власти высшей вновь наводить будем, стойно Андрею Городецкому?

– Стойно Ивану Калите, – тотчас ответил Михаил. – Если Москва земли отца моего в пустынь в свое время превратила, не вижу греха за собою, коли тем же отвечу!! Вину ж перед великим ханом за любым князем отыскать можно будет, боярин! И милость ханская, что былинка на ветру: ноне в одну сторону наклонена, а завтра и в другую качнуться может!..

А еще спустя некоторое время пришло известие от Ивана Федорова, в коем сообщалось, что в Твери, подобно Великому Новгороду, собралось народное вече. Народ жадно внимал князю Михаилу, боярам Олексе Микуличу и Микуле Дмитриевичу. Кричали о былой славе Твери, о жадности московитов, подгребающих северные земли под свою руку, о трусливости князя тверского Василия, лижущего руку Дмитрия Ивановича. Распаленная громадная толпа поклялась в любви и верности своей князю Михаилу, прося того взять Тверь под свою руку. Так оно и произошло! Слуги и ратные князя Василия Кашинского были изгнаны за городские ворота с позором. Михаил Александрович въехал в палаты своего отца.

Вновь собралась московская боярская дума, вновь закипели страсти. Выслушали прибывших лично в Москву князей Василия и Еремея и постановили: быть рати! Непокорного князя решено было заставить поклониться родне и великому князю силою. Василий Кашинский уверял, что после недавнего мора Тверь не сможет выставить рать для достойного ответа союзным войскам.

– Владыка Алексий, взываю к суду твоему справедливому!! – спесиво задирая бороду вверх, кричал князь Василий. – Призови слугу твоего Василия, спроси с него за суд неправедный, что свершил он в Твери! Кто ведает, был ли князь Семен в здравом рассудке, когда грамоту свою на подпись боярам давал!! Да и был ли вообще он тогда еще жив? Не подкупил ли Василия сосунок микулинский, не надсмеялся ли надо мною и братом своим двоюродным Еремеем? Рассуди теперь ты нас, владыка!!!

– Быть по сему! – согласился Алексий. – Я и сам уже вижу вину ставленника своего. Василия призову к себе вборзе, а вы возвращайтесь и готовьте свои дружины! Вернет вам князь Михаил Городок!!!

В Тверь был послан владычный пристав, официально призывающий на суд митрополита тверского владыку Василия и князей Василия с Еремеем. По его прибытии собрались бояре и в городе на Волге. Владыка печально сказал князю:

– Полагаю, предстоит мне испить горькую чашу, княже! Уже ведаю, как судить меня намерен митрополит Алексий!! По «Мерилам праведного» и иным старорусским законам. Но давно уже сама Москва их нарушила, ибо Переяславль получила, стойно тебе, по завещанию князя, а не по канонам! Судить меня будет Алексий не как духовный, а как мирской судия!! Готовь Тверскую землю к защите, княже!

– Нам самим ратной силы супротив Москвы и Кашина не набрать, – подсчитали ближние бояре. – Мор землю опустошил изрядно. Одна теперь надежа – зять твой Ольгерд. Великий князь литовский! К нему поспешай, княже, а мы уж тут как-нибудь попробуем за крепостными стенами отсидеться. Езжай, Михаил Александрович, не мешкай!!

…Вновь Алексий держал в руках маленький лоскут бумаги, на котором аккуратным мелким почерком было начертано:

«Князь Михаил со всею своей дружиною вборзе отбыл из Твери, оставив город на тысяцкого. Полагаю, кроме как на Литву, путь ему держать некуда».

Подпись под письмом была не нужна. Митрополит и без нее знал, кто продолжает честно служить ему и великому князю Владимирскому…

Глава 4

Словно беспощадная вода в половодье, прихлынули на беззащитную тверскую землю союзные полки. Пришли кашинцы, в очередной раз выполняя волю своего князя, уже в который раз зоря своих же земляков. Пришли дорогобужцы, ведомые Еремеем. С юга наползли московский, дмитровский, коломенский полки. Тверская ратная сила и жители посадов укрылись за стенами Тверского Кремника, Городка, Микулина. Но куда спрятаться смердам в селах и деревнях? Вновь в леса, как встарь при набегах татарской конницы? И шли, бежали мужики и бабы по глухим землянкам в борах и на болотах, кляня Москву, Кашин, княжеские свары, да и самого князя Михаила, бросившего, как им казалось, землю в этот трудный час. Но большая волна ненависти выплеснулась на князя Василия, севшего на тверской княжеский стол после смерти брата Константина. Проклинали последнего сына великого Михаила Святого, сына, который не смог уподобиться даже тени славного своего отца!..

Иван Федоров наблюдал за буйством нахлынувших ратных с высоты крепостных стен. Воины грабили дома, тащили все, что попадется под руку, гнали плачущий полон, насиловали девок на глазах их матерей и детей. Как же все это походило на далекие, казалось, набеги Неврюевой и Федорчуковой ратей. И самое страшное, что творили все это свои же русичи!!

«Господи, как же ты зришь спокойно на все это? Доколь земле терпеть такое? Доколь земля будет кровью и разорением платить за несогласие между князьями русскими? Господи, не допусти того же на моих землях!!!»

Десятисаженный вал и такой же высоты стена заметно уменьшали фигурки людей, копошащихся на улицах посада. По знамени Иван признал свой, коломенский, полк. Ему показалось, что он даже узнал Федора, в компании еще троих деловито снующего по дворам. Вот они вывели гнедого коня, вот вытащили какие-то кули, вот скрылись за воротами постоялого двора… ЕГО ДВОРА!!! Иван до хруста в суставах сжал кулаки. Он уже успел привыкнуть к новому дому. Пусть серебро захвачено с собою в Кремник, пусть лопоть поценнее и несколько кулей зерна закопаны в яму и завалены навозом! Всего не спрячешь, не унесешь. Хозяйская жилка зло пульсировала в висках, заставляя забывать, что под ногами суетятся те, ради кого он и поселен в почти новом, еще не потемневшем от времени доме.

Иван увидел в руках одного из московитов, лазающих по двору постоялой избы, пылающий факел, и не удержался:

– Брось огонь, сукин сын!!! Я тебе запалю, мать твою!..

Несколько голов задрались вверх, послышался злорадный хохот. Ратник махнул рукой, жаркий огонь пал на тесовую крышу, немного прокатился, зацепился за что-то и… радостно поделился пламенем с хорошо просохшим на летней жаре деревом. Ратные, в том числе и Федор, вновь засмеялись, показывая в сторону воротной башни непристойные жесты.

«Ну, сукины дети!! Полезете на приступ – поквитаемся! Хватит еще силы в левой руке, чтоб заставить вас землю нюхать!! А тебя, Федька, при первой же встрече вожжами выполю, вот те крест! Грабить – грабь, но пошто петуха красного под крышу-то пускать? Какая тебе с чужого горя прибыль, паразит?!!»

– Что, твой двор запалили? – спросил стоявший неподалеку боярин Олекса.

– Запалили…

– Я что-то тебя не припомню, дед. Память у меня на лица хорошая, а не могу признать. Ты пришлый, что ли?

– В устье Тьмы деревня моя родная. Время да мор всю родню прибрали. Приехал на родину остатние годы дожить спокойно, а оно вишь какое спокойствие.

– Откуда прибыл? Не из Москвы ли?

Иван понял, что боярин затеял этот разговор не зря. Стараясь быть как можно спокойнее, ответил:

– С полоном меня угнали в Орду еще при Федорчуковой рати. Хозяин попался хороший в Сарае, дал вольную.

Боярин недоверчиво хмыкнул:

– А ну, молви по-татарски, что ты щас внизу зришь?

Иван произнес просимое. Олекса слегка отмяк лицом.

– И впрямь ихнюю молвь знаешь. А что такое сотворил, что милость татарина заслужил?

– В Сарае доводилось бывать, боярин? Да? Видал дома из камня рукодельного? Так вот я этот камень десять лет лепил и отжигал у Нури-бея. Есть в Сарае строитель такой известный. Тот многим волю давал, кто на него хребет без плетки старательно гнул.

Иван лгал самозабвенно, зная, что ничем не рискует. Вновь давний друг Нури выручал его в трудную минуту.

Боярин подошел вплотную.

– А здесь такой камень самодельный можно делать?

– Отчего ж нельзя. Была б глина хорошая, известь да песок – сделаем.

– Добре. Коли переживем эту замятню – найди меня. Князю тебя представлю, нужное это для княжества дело. Как звать-то тебя?

– Иван, сын Федоров.

– Запомню тебя, Иван!

Прошло еще два дня. Разграбив посады и ближние села, кашинцы и московиты начали готовиться к приступу Кремника. Вязали длинные лестницы, свозили возы веток, чтобы заваливать ими крепостной ров. Напротив ворот установили подвешенное на высоких козлах тяжелое бревно, чтобы разбить им ворота. Тверичи в ответ приготовили на стенах котлы с водой, костры, длинные слеги с ухватами на концах. Приступ начался с раннего утра.

Ивана поставили в десяток горожан, охранявших околобашенную стену. Командовал ими громадный ратник из дружины тысяцкого по имени Всеслав. Громким звериным рыком и громадным кулачищем он сразу же привел в чувство трех молодых парней, явно впервые вышедших на ратное дело.

– Стоять твердо! Лестницы отпихивай, по башке ослопами бей тех, кто заборол достигнет! Будешь трусить – сомнут, будешь храбёр – победим!!

Иван меж тем пристально смотрел на вал ветвей во рву под своими ногами. Послюнявил палец, поднял его кверху.

– Всеслав!! Надо примет запалить!!

– Нельзя, стену зажжем, ворогу только поможем.

– Не зажжем! Ветер от стены, на них жар понесет! Стены же водой будем проливать, отстоим.

Десятник также проверил направление ветра и одобрительно хлопнул Ивана по спине. Казалось, меж лопаток ударило упавшее бревно.

– Верно, молодца! Щас сделаем!!

Через несколько минут на стене появились горшочки со смолой, которой обычно смолили днища судов. Смола поджигалась, разгоралась, начиная закипать. Бросок, и огненный дождь летел в сучья. Во рву заполыхал жаркий костер, вспятивший в этом месте наступающих. Женщины забегали с ведрами воды, выплескивая их на внешнюю часть стены.

Внизу начал бухать в окованные железом ворота таран. Всеслав погнал всех мужиков на башню, оставив командовать над бабами одного Ивана. На московлян полетели камни, бревна, стрелы и сулицы, полился кипяток. Раздался тяжелый скрип воротных петель, из Кремника выбежала плотная толпа окольчуженных ратных с секирами и мечами. Белые от бешенства глаза, клочья пены на бородах. Осаждающие не выдержали яростной сшибки и отступили. Таран полетел в ров, ворота вновь закрылись. Приступ захлебнулся…

Боярин Олекса обошел стены, подсчитывая потери. Возле Ивана остановился:

– Ну как, ордынец? Отомстил за свои палаты?

– Толковый вой, боярин, – похвалил его Всеслав. – Головой лучше, чем мечом, воюет.

– Да? И где ж ты успел рати научиться? – вновь с ноткой недоверия вопросил воевода.

– Меня еще Михаил Святой привечал, – спокойно ответил Иван. – Вместе под Торжком и Скорнищевом ворогов громили.

– Ну-ну!

Боярин проследовал дальше. Иван обессиленно присел на кучу дров, вытирая со лба обильный пот. Жара и возраст давали о себе знать.

В тот день нового приступа не последовало. А наутро под стенами было пусто: союзные войска, ожегшись на стенах, ушли безнаказанно зорить правый берег Волги. Не пощадили никого на землях князя Михаила. Разграблены были даже села и деревни храма святого Спаса. Попытались было влезть на стены Городка, но также безуспешно.

К августу, заслышав о приближении орды Булат-Темиря к границам Нижегородского княжества, русские воеводы увели свои полки. Князь Василий распустил свои. Внешнее благополучие и тишина опять воцарились на тверских землях. Князь посчитал, что напуганные тверичи вновь безропотно пустят его в город, не осознавая двух вещей: что любая тишина может быть обманчивой и что этим разнузданным грабежом он раз и навсегда оттолкнул Тверскую землю от себя к Михаилу…

Глава 5

Великий князь Литовский Ольгерд метался по большой каменной зале, не в силах и не желая скрывать свою ярость. Его жена Ульяна стояла со скрещенными на груди руками, лишь взглядом будучи с мужем.

– Оставь нам с Михаилом решать наши мужские дела! – сквозь плотно стиснутые зубы в очередной раз повторил Ольгерд. – Забудь, что он твой брат!! Он считает, что раз приходится мне родней через тебя, то вправе требовать решения своих проблем моими полками.

– Он просто просит помощи против того, кто потом будет ворогом тебе, – мягко возразила Ульяна. – Спроси своего брата, он скажет тебе то же самое.

– Знаю, твой братец уже и Кейстута успел перетянуть на свою сторону! Только я – не он!!! Я за собою немцев, поляков и венгров чувствую, слышишь! Я должен прежде всего о Литве великой думать!

Не услышав очередного ответа, Ольгерд резко повернулся к жене:

– Что молчишь?

– А что я должна сказать? Мое ведь дело рожать тебе сыновей, греть и успокаивать тебя в постели и не мешать тебе собирать Русь?! В том числе и ту, что сейчас под братом и Дмитрием, верно? И мне должно быть все равно, кто завтра будет править у границ твоих княжеств: родной брат или ведомый Алексием юноша?

Ольгерд словно запнулся о невидимый камень. Остановившись, он отер со лба легкий пот.

– Я ненавижу Алексия! Этот поп меня все время переигрывает! Из-за него я никак не могу получить от Константинополя своего митрополита для Литвы, Киева, Волыни и Смоленска! У вас, русичей, слишком много значит крест!

– Если б ты принял его навсегда, то давно бы земли, из-за которых вы с Москвою льете кровь, подхватили литовский стяг! Как ты этого не поймешь?!

– Иди к детям, Ульяна!! – рыкнул Ольгерд.

Жена послушно наклонилась и проследовала к двери.

Оставшись один, великий князь Литвы долго мерил шагами большую залу. Подошел к столу, жадно выпил кубок клюквенного морса. Громко крикнул:

– Эй!!

Тотчас в залу вбежал старший дневной княжеской охраны.

– Призови ко мне тверского князя, Збышек!

– Да, господин.

– А ты хотел бы повести свою сотню на Москву, Збышек?

Ни один мускул не дрогнул на лице сотенного:

– Я готов идти туда, куда ты укажешь, князь! Я верю, что это будет лишь на пользу великой Литве.

Ольгерд изучающе посмотрел на воина. Нет, облаченный в кольчугу рослый белобрысый ратник не лгал.

– Ступай! И проследи, чтобы нам никто не помешал! Моя жена в первую очередь!

– Слушаюсь, господин!

Михаил вошел в залу вскоре. Казалось, он ждал этого момента все те долгие недели, что жил в Вильне, разлученный со своею дружиной. Глаза тверского князя горели неистовым пламенем.

– Я хочу пригласить тебя завтра на охоту, Михаил! – ровным голосом произнес Ольгерд.

– На Дмитрия?

– Нет, на зубра!

Легкая улыбка легла на губы Михаила.

– Ольгерд! Дай мне окончательный ответ: поможешь против Москвы или нет?! Прости, но с Кейстутом проще говорить, чем с тобой. Тот готов дать ратных хоть завтра, но он не великий князь!

Хищная улыбка легла на губы Ольгерда.

– Вот именно! Брат прекрасно водит рати, но он не чувствует на своих плечах тяжесть государя! Я до сих пор не пойму, что ты хочешь, Михаил?

– Стать независимым от Москвы!

– Но это же так просто! Купи у Мамая ярлык на великое княжение тверское – и ты волен делать то, что пожелаешь! Орда нынче слаба, она даже не попыталась вернуть обратно занятую мною Подолию. За серебро Мамай даст тебе хоть великокняжеский ярлык. Иное дело, сможешь ли ты сесть на стол?

Ехидная улыбка легла на губы Ольгерда. Михаил выдержал его ироничный взгляд.

– Это вопрос времени! Сейчас же я хочу навести порядок хотя бы на своих землях.

– А когда ты спихнешь Дмитрия с кресла, что станешь делать далее? Отнимать земли у меня?

Вновь немой поединок двух взоров. Глаз не отвел ни один из князей.

– Пошто? – первым заговорил Михаил. – Того, что досталось, не отдал бы, но и на то, что не успел взять, не зарился б.

– Ой ли?

Тверской князь медленно извлек нагрудный крест, трижды поцеловал его и столь же медленно вновь опустил его за рубаху. Ольгерд прикусил губу, словно получил пощечину.

– Хорошо! Я дам тебе конных! Десять тысяч хватит?

Движением век Михаил выразил свое согласие.

– Но они должны будут в любом случае получить за поход плату. Из добычи либо из твоей казны – неважно! Обещаешь?

Новое движение век и легкий кивок.

– Ты получишь десять тысяч через две недели! Можешь обрадовать свою зажиревшую дружину, князь!

– Она у меня всегда готова к сече, великий князь! Равно как и я. Завтра первый же зубр будет моим, обещай! Я лично воткну секиру в его загривок!!

Ольгерд не выдержал дерзкого взгляда молодых глаз. Вновь его сердце кольнула игла сомнения:

«Может, зря я ему помогаю? Осильнеет волчонок, потом не укоротишь!»

– Завтра будет завтра! – наконец произнес он. – Пока же пойдем, отужинаем. Сын Андрей приехал из Полоцка, можешь с ним хмельную чару скрестить. Я хочу дать тебе его ратных, Михаил! Заодно и переговорите все детали…

Глава 6

Конец октября. Первый снег, забеливший было поля легким инеем на Покров, успело согнать не по-осеннему теплое солнце. Березы и тополя уже сбросили листву, дубы же продолжали перешептываться желтизною, с завистью глядя на зеленые кроны сосен и елей. Жирные утиные стаи заканчивали осенний лет, стремясь воспользоваться хорошей погодой и пожировать на лугах, на сжатых полях, на тихих заводях рек и ручьев. С севера тянулись лебеди и гуси, трубный их переклик то и дело раздавался под небесами. Большие красивые птицы словно приветствовали на тверских землях длинную серую змею, неторопливой рысью в облаке слабой пыли ползущую и ползущую на северо-восток…

Михаил был потрясен видом донага ограбленной земли. Татары не делали с русскими просторами того, что сотворили близкие родичи и Москва. Лицо его закаменело с первого дня, как литвины Андрея Полоцкого и собственная дружина достигли первых тверских деревень. Сожженные дома, обезлюдевшие села, потравленные скирды необмолоченного хлеба. Изнеможенные смерды, вылезающие из глухих лесов, всматривающиеся в новых ратных, узнававшие своего князя и со слезами радости падавшие на колени обочь дорог. Многие мужики брались за рогатины, испрашивали разрешения присоединиться к войску и с такими же яростными, как и у Михаила, лицами разгонисто шагали вслед за конными. Еще задолго до Твери рать почти удвоилась.

На подходах к стольному городу, исполняя замысел князя, войско разделилось на две колонны. Всем было велено строго-настрого не грабить и не зорить никого, обещана щедрая награда в конце похода. Оттого шли быстро, останавливаясь лишь для кормления себя и коней да короткого отдыха. Словно две руки, обняли ратные Тверь, перехватывая тех, кто попытался убежать, и не оставляя лазейки для зазевавшихся в посаде и ближайших селах. И Василий, и Еремей удрали без оружия в одном исподнем белье, бросив жен своих в теплых постелях. Их холопы, дружины, бояре сдались на милость нежданного гостя. Кто пытался оказать сопротивление – был убит. Кто бросил оружие – отделался лишь тумаками.

Ближний боярин великого князя тверского Василия подъехал было к Михаилу Александровичу с угрозами, обещая за поношение первого лица Тверской земли и союзника Дмитрия московского скорую и неминуемую ответную кару. Михаил лишь холодно глянул на него, вырвал клинок и, вложив в удар всю свою накопившуюся к кашинцам ненависть, развалил боярина надвое до седла.

– Если еще подобные дурни найдутся – поступать так же! – рыкнул он.

Более «дурней» не нашлось. Княжьи жены были размещены в отведенной им избе под строгую охрану, прочие пленные согнаны в амбары, конюшни и погреба.

– Всех голодных – кормить! Всех обобранных – одеть и обуть. Всем, желающим отомстить за поругание земли родной – выдать брони и оружие! Всем литвинам выдать по гривне в счет будущей полной оплаты. Отдых – сутки! Послезавтра с утра выступаем на Кашин!

Микулинскому князю нетрудно было отдать подобные распоряжения. Вся казна князей Василия и Еремея, все награбленное их ратными добро попали в его руки. Хватало и лопоти, и оружия, и съестных припасов. Спустя сутки еще несколько тысяч конных и пешцев присоединились к новому правителю земли.

Владыка Василий встретился с Михаилом в Кремнике. Благословил, пытливо глянул в голубые глаза и увидел в них лед!

– Хочешь Кашин на распыл пустить, чадо?

– Хочу, чтобы дядя испытал то, что сам здесь сотворил! Кашин отдам на три дня своим ратным.

– Значит, новые трупы, новая кровь, новые изнасилованные девки и женки? Новые пожары и грабежи? Тогда скажи, княже, чем ты от Василия либо от нехристей отличен будешь? За что земле твоей любить тебя далее? А ведь Кашин, Дорогобуж, стойно Твери и прочим градам, ты мыслишь под собою держать, верно?

Узрев заминку Михаила, Василий встал перед ним на колени:

– Я сам судом митрополита за правду свою обобран и обесчещен! Но все равно прошу: смени гнев на милость!! Карай, но не убивай и грабь! Пусть ответит тот, кто действительно виновен во всех бедах нашей земли!

– Если Василий и Еремей не присягнут мне в верности и не заплатят отступное – я пройду по их землям. Мне нужно ратным работу их оплатить, мне нужно деревни и села отстроить, хлеб для смердов закупать.

– Дозволь мне допреж тебя в Кашин выехать. Дай переговорить с Василием Михайловичем. Мыслю, не потерял он еще разума, поймет, что худой мир лучше войны.

Михаил Александрович долго и пристально смотрел на коленопреклоненного священника. Потом вдруг нагнулся и сильными руками рывком поднял его.

– Прости, владыко, что гневен стоял пред тобою! Не достоин ты того. Поезжай, я дам тебе охрану. Сам же тронусь, но пойду неспешно. Пошли мне навстречу гонца, повести, что князья порешат.

В селе Андреевском произошла встреча тверской рати и князя Василия. Кашинский князь принимал все условия племянника. Отступался от тверского княжения, соглашался на затребованный выкуп, возвращал весь угнанный полон и награбленное. Отказался от дружбы с Москвою, подписал союзную грамоту, в присутствии владыки тверского целовал клятвенно крест.

Несколько позже все то же проделал и Еремей. Оба князя получили назад жен и отбыли в свои вотчины. Теперь уже великий князь тверской Михаил полностью расплатился с довольными литовскими воинами, которым не пришлось ратиться за свое серебро и обещанные корма. Но отсылать обратно литвинов не спешил, договорившись о задержке с воеводами. Своих мужиков, примкнувших к воинству, также пока по домам не распускал. По уже заснеженной дороге в Москву полетел гонец с грамотой к митрополиту Алексию. Михаил грозно требовал признания за ним князь-Семеновых земель, отобранных судом митрополита. В противном случае грозил навести на московские земли своих ратных.

Дума московских бояр, ознакомленная с письмом грозного и сильного соседа, проходила долго и громогласно. Сам Дмитрий Иванович, уже возмужавший и набравшийся властительной гордости, требовал войны. Он торопливо подсчитывал, сколько полков и когда сможет выставить против Твери Москва. Акинфичи поддерживали великого князя, Вельяминовы же были против:

– А коли нижегородцы полки не пришлют? Они ноне загордились, как Булат-Темира к покорности привели.

– С нашей же помощью!! – перебил Василия Васильевича Андрей Иванович.

– Да, с нашей. Но великий хан Азиз милость свою явил Дмитрию и Борису, как верным улусникам, наказавшим вышедшие из повиновения Булгарские земли. А ну, как тот же Борис аль Кирдяпа убедят Дмитрия Суздальского не давать ратных? А вслед на ними и Кострома, Ярославль, Белое Озеро, Углич умедлят?

– У Михаила, как Иван Федоров доносит, двадцать тысяч воев, из них половина – пешцы-лапотники! – не унимался Акинфов-старший.

– Напомнить, как отцы этих пешцев в свое время кованые рати Юрия Московского рассеяли под Скорнищевом? А ведь тогда против Твери все владимирские князья исправно свои дружины дали!!

– Михайло Святой признанным стратилатом был!

– Внук его тоже разумом не обижен.

Алексий долго молчал, внимая спорам. Наконец слегка пристукнул посохом. Перебранки затихли.

– За Михаилом Ольгерд стоит, бояре! Нам теперь об этом надобно завсегда помнить. Готовы вы уже этой зимою всей Литве противостоять? Нет!!! Кремника еще не возвели каменного, города на западе слабы людьми и стенами. Михаил умеет мыслить грамотно, тут Василий Васильевич прав! Нам пока должно смириться, согласиться с его требованием, заключить мирный договор. А вот когда Литва в сваре с немцами или поляками вновь увязнет, когда Кремник Московский завершим —… тогда и наша очередь ответить Твери достойно будет. Согласны?

Перед Крещением Москва и Тверь через своих послов заключили меж собою мирный договор.

Но недолог был этот мир. Не прошло и года, как князь Еремей сложил с себя крестное целование двоюродному брату и убежал в Москву просить у митрополита Алексия суда против князя тверского Михаила.

Глава 7

Ложь всегда остается ложью! Какие бы эпитеты ей ни присваивали, какими бы словами ее ни оправдывали, она была и остается грешным деянием. «Святая ложь…» Что, произнесшие эти слова когда-то полагали, в неправде есть святость? Господь благословит говорящего неправду, нарушающего договоренности, лгущего? Бред!!! Никто бы никогда не хотел оказаться на месте обманутого! Увы, история знает немало примеров тому, как клятвопреступники позднее становились в глазах последующих поколений героями. Но вот о цене, заплаченной за грех одного многими иными, отчего-то повествуют редко…

…Вызов князя тверского на суд митрополита всея Руси с двоюродным братом Еремеем в Тверь привез архимандрит Павел вместе с боярином Дмитрием Зерновым. Они же вручили Михаилу и грамоту, в коей Алексий клятвенно обещал полную неприкосновенность обоим родственникам. Передача писем прошла благолепно в присутствии ближних тверских бояр. Клирик еще раз устно передал всем собравшимся слова Алексия: «Да не возбоится князь ехать в Москву, ибо я прикрою его своей духовной клятвою от любого посягательства насильственного!»

Михаил несколько дней проводил в раздумьях. Он понимал, что Алексий вновь попытается вырвать у него Городок в пользу Еремея, ибо любое ослабление Твери было на руку Москве. Долгие часы находился с владыкою тверским, расспрашивая того о предыдущем суде. Василий многое подсказал своему князю, а под конец посоветовал:

– Не ездил бы ты! То не духовный суд будет, а мирской. Алексий на себя бремя земной власти возложит, и оно застит очи его. Не сможет он быть беспристрастным во всем, что касается интересов Дмитрия Ивановича.

– Не ехать – значит война, – устало ответил Михаил. – Земля и без того обезлюдела от мора и нашествия недавнего. Новая рать совсем ее разорит. Дед мой во спасение земли тверской на смерть в Орду поехал, пример заботливого володетеля указав.

– А коли в поруб там угодишь?

– Алексию я верю! Не может духовный владыка именем Господа лгать!

Василий исподлобья глянул на тверского князя и лишь грустно покачал головой.

На следующий день, попрощавшись с женою и детьми, взяв с собою малую дружину и нескольких бояр, Михаил Александрович отбыл в Москву.

Новый белокаменный Кремль поразил всех тверичей. Величественная неприступность стен и башен, заполненные водою рвы невольно подавляли. Сын боярина Дмитро Онисим сблизился с князем и мечтательно произнес:

– Вот бы нам такой Кремник да на наших валах поставить! Любого б ворога отбивали тогда без опасу.

– Ворога не стенами, а удалью их защитников отбивают, Онька! – негромко ответил Михаил. – Нет у нас пока денег на подобное. Отец твой хочет начать гончарный красный камень лепить, говорит, нашел нужного человека. Мечтаю сперва хотя бы башню воротную из него поставить, а там как Господь даст.

За стенами их ждала пристойная встреча. Тысяцкий Москвы, ближние бояре, почетная охрана в горящих на солнце вычищенных бронях и шеломах. Князь Дмитрий ожидал у крыльца своих палат. Услышав уставное: «Брату моему старшему кланяюсь!..», московский князь расцвел в улыбке и обнял гостя.

Потом был пир, где братины и чаши возносились в уставной очередности. Потом тверичей разместили в палатах, убранных истинно по-княжески. Уже перед сном боярчук Онисим постучался в дверь своего князя:

– Княже, дозволь завтра с утра за Кремник отъехать? Отец просил дружка евойного повидать, подарок передать.

– Ступай. К вечеру чтоб был обратно.

Онька прикрыл было дверь, но вдруг заглянул вновь:

– А Еремей-то Константинович ноне до чего довольный был!! Будто кот, сметаны наевшийся. Мыслю – неспроста, княже!

– Завтра все покажет! – оборвал слугу князь. – Ступай.

Он прикрыл дверь на щеколду, присел на разобранную кровать и сам вспомнил про двоюродного брата. Еремей лишь на минутку съехался с ним при уставной встрече. Глаза его бегали взад-вперед, не в силах хоть на миг встретиться с глазами соперника, рот криво улыбался. Знал ли дорогобужский князь о чем-то заранее?

«Господи, да будет на все воля твоя! Милостив буде мне грешному!!»

С силой дунув на свечу, Михаил натянул на себя одеяло.

Глава 8

Суд начался ровно в полдень. Московские бояре сели на лавки вдоль стены, тверские – напротив. Князь Дмитрий и митрополит заняли свои кресла на возвышении. Некоторое время присутствующие словно присматривались друг к другу. Наконец Алексий начал:

– Судится жалоба князя Еремея ко князю Михаилу о незаконном отъеме наследных земель почившего князя Семена.

– Жалоба сия не имеет под собою основы, ибо князь Еремей крест целовал в признании права на те земли за мною и клятвенно обещал в спор по поводу них никогда более не вступать! – решительно отверг Михаил.

– Под то целование силою был я подведен!! – визгливо выкрикнул Еремей. – Владыка, освободи меня от него!!

– Константин Рязанский несколько лет в порубе сыром просидел, а на Коломну Юрию Московскому согласия своего не дал. Знал князь цену крестному целованию. Так и сгинул от ножа подлого, – спокойно напомнил тверской князь. По рядам московлян пробежал недовольный ропот. Алексий нахмурил брови и изрек:

– Освобождаю тебя от клятвы той, князь Еремей!

Михаила передернуло. Стараясь говорить спокойно, он продолжил:

– Вот список с дарственной князя Семена, в коей он свои земли мне завещал в обход князей Василия и Еремея.

– По русским законам наследство должно переходить к сыновьям, а за неимением таковых к ближайшему родичу, – уже громче проговорил Алексий. – Ибо завещающий может быть при болезни разумом слаб и не ведать, что он творит.

– Тогда почему Даниил Московский от Переславля не отказался? Его он тоже получил по дарственной от князя Ивана в обход князя великого Андрея?

Новая волна рокота. Дмитрий Зернов не выдержал:

– Переяславль потом был передан в волость великого княжения, где находится и поныне!!

– Да? Ты хочешь сказать, что, когда я сяду на великий стол, этот город безропотно будет отдан мне?

Князь Дмитрий словно получил пощечину. Забыв о своем великокняжеском достоинстве, он вскочил на ноги и закричал:

– У меня ярлык великого хана на наследственное владение владимирским княжением! Многие князья русские это признали.

– Многие, но не все! Моего лествичного права на великий стол поболе твоего будет, Дмитрий Иванович. Я же под грамотой Мамая не подписывался.

– Ты сделаешь это сегодня же, Михаил Александрович!!!

– Никогда! Памятью отца и деда моего великого клянусь – НИКОГДА!!

Тверскому князю уже было ясно, что именно ради этой подписи и заманили его московиты в эти палаты. Было понятно, что необходимо соглашаться на требования Еремея и бежать прочь. Но подарить этому неуклюжему юноше наследственное право на великое княжение – нет, нет и нет!!

Алексий переводил горящий взор с Михаила на Дмитрия и обратно. Великий князь лишь пунцовел и молча раскрывал рот. Наконец, выговорил явно заранее заготовленную фразу:

– Понеже ты, князь тверской Михаил, противишься воле моей великокняжеской, объявляю тебя в полон иматым! Стража, взять князя и бояр его!

Рука Михаила метнулась туда, где обычно была рукоять меча. Но оружие было оставлено в прихожей по судебным традициям. Мощным толчком правой руки отшвырнув первого подбежавшего гридня, он сделал несколько шагов к возвышению. Дмитрий испуганно шагнул за свое кресло, митрополит же остался сидеть. К нему и воззвал тверской князь:

– Где ж твоя святая клятва, русский митрополит? Или ты уже язычнику Ольгерду уподобился?!

Алексий с трудом вымолвил уже ранее произнесенное:

– Имею право от клятв, как духовный владыка, освобождать! Сам дал, сам с себя ее и снимаю…

– А как же совесть, Бог, честь? – отпихнув еще двоих дюжих ратников, успел крикнуть Михаил. – Вспомни Писание святое! Тот, кто клянется храмом, клянется и жителями его!!! Так будьте же вы все, московиты, прокляты!!! Не пастырь ты мне более, а ворог проклятый!

Тут мешавшая друг другу в дверях толпа ратных ворвалась, наконец, в палату и заломила руки и князю, и его боярам. Их силой выволокли прочь, раскидали по каким-то кельям. Дмитрий дрожащей рукою поправил на себе слегка великоватую шапку Мономаха. Алексий словно закостенел.

– К вечеру развезите их по дворам, кого куда ранее порешили, – наконец разлепил он губы. – Держать под строгой и неусыпной охраной, но воли в пределах двора не ущемлять. Повестите на площади, что князь Михаил по суду моему задержан на Москве как ворог земле русской. Готовим рати на Тверь, бояре! Пора ее в полное повиновение приводить…

Глава 9

Онисиму весть о поимке тверян принес знакомый его отца. Боярчук заметался, не зная, что предпринять:

– Мне надобно в Тверь, срочно! Отца надобно повестить.

– Сиди здесь и покуда даже на улицу не высовывайся! – окоротил его москвич. – Все ворота и дороги заставами переняты, и князевы ратные, и митрополичий полк подняты. Дмитру я дам знать, меня в Москве каждая собака знает. А ты погодь седмицу-другую. Вызнаем, где князя держат, нельзя ли вызволить его, тогда и сам на Тверь тронешься.

Совет показался Онисиму дельным. Первые три дня он просидел в избе. Потом начал выходить на улицы и прислушиваться к разговорам. Судя по тому, что говорили на торжищах и в кабаках, не все москвичи одобряли решение суда митрополита.

– Все, теперь Дмитрий Тверь окоротит окончательно! Стойно Суздалю, на цыпочках ходить будут.

– А с князем ихним что Дмитрий сотворит? Голову с плеч снимет?

– Пошто?

– А по то!! Коли вживе оставит – быть новой войне! Не стерпит Михаил позора такого.

– Полоненного князя казнить – это ж позор великий!

– Вот и я про то же баю!

– А по мне хоть и война – тьфу!! В набег возьмут – разбогатею. В осаду сесть придется – ерунда! Вона какой у нас ноне Кремник – отсидимся!

– Всю землю в этот Кремник не засунешь, дурень. Не нужна никому эта война клятая. Вона как хорошо при Иване да Симеоне жили…

Так прошла неделя, началась вторая. Онисим был на Красной площади, когда увидел вдруг вливающихся в распахнутые ворота татарских всадников. Их было много, более сотни. Под хвостатым бунчуком на дорогих конях, блестя золотом оружия и конской сбруи, важно ехали трое знатных хозяев земли русской. Вся кавалькада проследовала к татарскому подворью.

Вечером на вопрос Оньки хозяин ответил:

– То князья ордынские прибыли, не первый раз они в Москве. Тютекаш, Карачай и Ояндар.

– Мамаевы?

– Да.

Весь вечер Онисим был молчалив. Лишь перед отходом ко сну произнес:

– Интересно, а татарам ведомо про самоуправство Дмитриево?

Москвич непонимающе повернулся к гостю:

– Зачем это тебе?

– Мыслю, коли правильно об этом татарам сказать, большая польза могла б для князя моего получиться.

Хозяин задумался.

– Да… возможно. Хм, весьма возможно. Помыслить надобно, паря! Спи, утро вечера мудренее…

… Михаила содержали в боярском тереме под строгой неусыпной охраной, но позволяли перемещаться по двору и дому. Он смотрел на высокий забор, на голубое безоблачное небо, на суету слуг. Бежать было глупо, можно было б при этом потерять и жизнь. Безделье и неопределенность томили. Однажды к нему заезжал Тимофей Вельяминов, поинтересовался, не желает ли тверской князь вновь обрести свободу в обмен на подпись под клятой грамотой Мамая. Услышав твердое «нет», сочувственно глянул на пленника, сообщил, что все его бояре и холопы живы-здоровы, и покинул подворье. И вновь потянулись тоскливые дни и ночи. Как вдруг…

На двор въехали сразу две кареты. Михаилу вернули его одежды, расчесали, посадили в одну из них. Сидевший напротив молодой Федор Кошка выглядел, словно нашкодивший кот. Избегая смотреть в глаза тверичу, произнес:

– Велено вновь доставить тебя, князь, на суд владычный.

– Кем велено?

– Алексием. Ты бы… не упрямился ноне. Уступи Еремею, и тебя отпустят.

– А грамота? Я ее не подпишу никогда!!

– Ну… пообещай хотя бы подписать ее потом… крест в том поцелуй… надо, чтоб тебя вборзе из Москвы выпустили, Михаил Александрович! Дума против твоего дальнейшего заключения…

Михаил подался вперед, схватил Федора за руки:

– Что случилось? Говори, ну!!

Русский посол в Орде ответил вполголоса:

– Про тебя проведали трое знатных татарских князей. Как – не ведаю. Пригрозили Дмитрию Ивановичу гневом Мамаевым, коли останешься взаперти. Дума порешила – удоволить Еремея, а тебе вернуть слуг, коней и свободу. Так что соглашайся, князь, я тебе искренне советую! Земли те завсегда сможешь вновь себе вернуть, верно? А в порубе может и нехорошее случиться…

Уже через два часа Михаил вновь стал свободным. Первым делом он устремился на татарское подворье, чтобы выразить благодарность князьям. Все трое оказались дома.

– О, Михаил! Ты здоров? Мамай своих верных слуг-улусников никогда в беде не бросит!

– Спасибо! Нет у меня с собою сейчас ничего, чтобы подарить вам, князья! Все Дмитрий у себя оставил. Поехали в Тверь, серебром-золотом огружу!

Карачай-бей довольно улыбнулся:

– Не сейчас, князь! В Москве дела надо сделать. Потом заедем, погостим.

– Передайте Мамаю, что хочу у него ханского ярлыка просить на великое княжение тверское! Не желаю более под Москвою быть. Готов тверской выход платить в Орду, как при Джанибеке, лишь бы вы меня от Дмитрия оборонили!

Татары переглянулись. Ояндар довольно пошлепал губами:

– Ты умный князь, Михаил! Думаю, Мамай будет на это согласен! А я тебе дам десяток своих нукеров, пусть до Твери с тобою доедут. Так спокойнее будет, верно?

Михаила пригласили на трапезу, но князь отказался. Ему страстно хотелось как можно скорее покинуть ненавистный город. На прощание тверич поинтересовался:

– А как вы про мой затвор проведали?

– Твой боярин к нам смог пробиться, весть принес. Хороший боярин! Молодой, но верный князю своему! Можешь его возвысить.

– Как зовут, подскажите?

Карачай, кряхтя, поднялся с ковра на ноги, дошел до большого серебряного ларца, извлек из него грамотку, протянул Михаилу.

– Держи!

«Раб божий Онисим, боярин тверской, славным Карачай-бею, Тютекаш-бею и Ояндар-бею челом бьет! Повещаю, что московский князь Дмитрий князя моего Михаила силком в поруб засадил. Хочет Тверь теперь под себя забрать, чтобы потом на Мамая войной пойти! В том крестом клянусь. А держат ноне князя силком в палатах сыновей Кобылиных».

– Онька!.. – тепло улыбнулся тверской князь. – Вовек не забуду!..

Спустя двое суток он сказал то же самое молодому слуге лично. Боярину Дмитро велено было крепить Тверь и собирать ратных. Сам же Михаил отбыл в Литву. Пылкие гнев и ярость уступили место холодной злости и непреклонному желанию кровно отомстить Алексию и Дмитрию московскому как можно скорее.

Глава 10

Великий литовский князь Ольгерд был человеком, который никогда ничего не делал, повинуясь лишь своим чувствам. Это был действительно великий правитель, четко ставящий перед собой цели и столь же четко и неуклонно их достигающий. Любая промашка или ослабление соседей тотчас вели к тому, что на очередные земли простиралась его властная длань. Ольгерд видел расширение Литвы прежде всего за счет русских земель на востоке и юге, где угрозой, а где и прямым вторжением победоносной многочисленной конницы отрезая от соседей и присоединяя к себе все новые и новые княжества.

Конечно, такого человека не могли бы разжалобить козни Москвы по отношению к тверскому зятю. Великий литовский князь видел в происходящем гораздо большее. Ум и волевой напор Алексия сплачивали восточного соседа в столь же сильное, как и Литва, государство. Московиты дерзко отвечали ударом на удар. Так, двоюродный брат Дмитрия Ивановича князь Владимир Андреевич (один из будущих героев Куликова поля) перед приездом в Вильно Михаила тверского вновь отобрал у Литвы Ржев. Юный воитель проделал это столь стремительно и дерзко, что бывалые воеводы, бившие и немцев, и венгров, не смогли удержаться за крепостными стенами. Присоедини московиты к себе Тверь, сделай они это сильное и богатое княжество союзным себе – о продвижении на восток Ольгерду можно было б позабыть. Оттого и родилось желание нанести удар первым, ограбить и ослабить, поставить на колени и старого митрополита, и его все более матереющего ученика.

Ольгерд, как воитель, был славен тем, что никогда не выказывал противнику своих планов. Вот и на этот раз был объявлен сбор большой рати, но и в Вильно, и в Полоцке, и в Ковно пустили слух, что великий князь вновь собирается на юг, стремясь продвинуть свои границы до самых берегов Русского моря. На деле же три колонны нацеливались на Москву: Кейстут со своим сыном Витовтом, сам Ольгерд с сыновьями из Полоцка и Брянска вкупе с союзным князем смоленским и тверское войско, поспешно скапливавшееся в Микулине и Твери. О последнем митрополит Алексий был повещен Иваном Федоровым вовремя, но и тут тверичи переиграли московитов. Собираемым смердам воеводы говорили, что рать нужна для отражения Москвы, для возврата отнятого Дмитрием Городка. О союзе с Ольгердом знали лишь самые близкие бояре.

Алексий, Дмитрий, московские бояре и воеводы после добытого над Тверью легкого успеха благодушно почивали на лаврах. Дружное вторжение многих и многих тысяч конных опытных воев стало для них подобно ушату ледяной воды…

Конный коломенский полк собрали за два дня. В городе царил переполох: вести о литвинах приходили и от Оки, и с запада. Загнавшие не одного коня гонцы сообщали о гибели на рати стародубского князя Семена Дмитриевича, о падении Оболенска и гибели там князя Константина Юрьевича. Наконец, прибыл гонец от великого князя с приказом полку идти к Волоку Ламскому на соединение с дмитровцами и москвичами под командой воевод Димитрия Минина и Акинфа Шубы. В Коломне же начали забивать в осаду жителей посада и окрестных сел, надеясь пересидеть осаду за крепкими стенами.

Федор впервые видел своего воеводу Епифания столь растерянным. Творилось невесть что, слухи о враге приходили со всех сторон. Где были главные силы Ольгерда – неведомо. Где были московский и дмитровский полки – неизвестно. Епифаний выбрасывал дозоры во все стороны, пытаясь нащупать своих. Наконец, получил приказ Акинфа Шубы выйти к реке Тросне и встать лагерем там, поджидая остальных.

Снег валил третий день, утомляя и лошадей, и всадников. Тросну переходить не стали, разбив лагерь на лесистом берегу. Шатров с собою не брали, потому наскоро срубили шалаши либо просто грелись у больших костров. Ратники были злы и на литвинов, и на своих воевод. Каждому хотелось поскорее либо в бой, либо в хорошее избяное тепло.

Епифаний подозвал к себе Федора и велел ему и еще одному ратнику, Никите, выдвинуться вперед на версту и встать неприметным дозором, обозревая окрестности, до глубоких сумерек.

– Воевода Минин повестил: к обеду они подойдут. Вы уж там повнимательнее будьте, братцы! Коли что узрите – стрелою сюда! Не нравится мне такое движение рати, ох не нравится. Словно в тумане блукаем, ничего о Литве не ведая. Скорей бы уж московские воеводы верх над нами взяли!

Наскоро похлебав из общего котла горячей гречневой каши с салом, Федор и Никита выехали в дозор.

Они встали на другом берегу реки на опушке леса. Широкое поле просматривалось плохо: то и дело налетали снежные заряды, закрывая горизонт. Ветер бил в лицо, глаза слезились. Бронь дышала холодом, пар изо рта белым пятном осаживался на груди и шлеме. Лошади то наклоняли низко голову, то старались повернуться к ветру боком.

– Какой дурак в такую метель ратиться захочет? – выдавил из себя Никита. – Сидят литвины небось в Волоке аль по селам и мясную горячую уху хлебают.

– Тихо! – перебил его Федор. – Вроде как лошади ржали!

Они настороженно прислушались. Тишина.

– Давай в лес поглубже заедем, костер разведем. По очереди греться будем, – предложил Никита. – Околеем тут, вечера дожидаясь.

Ответить Федор не успел. Горизонт на минуту очистился, и оба одновременно увидели большую серую змею, извилистой лентой движущуюся к Тросне. Несколько тысяч конных в бронях двигались в каком-то полупоприще от дозорных.

– О, Господи!! Вот они!

– Федька, чего медлим? Надо скорее воеводу повестить!

– Айда!

Коломенцы толкнули пятками коней. Застоявшиеся жеребцы охотно пошли галопом. Реку перелетели в десяток скачков. И уже на другом берегу конь Федора попал ногою в старую сурчиную нору и со всего маха пал через голову на заснеженный желтый ковыль. Нога застряла в стремени, острая боль пронзила правое плечо. Дикий лошадиный крик прорезал морозный воздух. Жеребец поднялся и затанцевал на трех ногах, поджимая сломанную четвертую.

– Никита, скачи один!! А то не успеют изготовиться! – морщась от боли, выкрикнул Федор. – Коли сможешь, пригони мне сюда другого коня из заводных.

Напарник кивнул и помчался к уже недалекому лагерю. Федор попробовал поднять правую руку, охнул и побрел пешком.

Начавшийся вскоре бой он больше слышал, чем видел. Грозное «хур-р-р-ра-а-а!» с обеих сторон, тяжелый топот идущих махом тысяч тяжело огруженных боевых коней, лязг металла в наступившей вдруг тишине. Ржали раненые кони, доносились отдельные людские выкрики. Кто кого одолевал, было не понять.

Вдруг Федор услышал новый конский топот. Еще одна колонна вывернулась из снежной круговерти, перекатываясь через реку и норовя зайти московитам сзади. Федор упал, словно подкошенный. Литвины прошли в какой-то сотне саженей левее грозной молчаливой массой.

«Все! Пропали тамо наши! Разорвут строй на части и посекут! Господи, не выдай! Сделай так, чтоб меня не заметили!!!»

Видимо, молитва была услышана. Литовский полк прошел мимо, не коснувшись лежавшего меж кочек испуганного ратника. Шум битвы продолжался еще с полчаса, а затем наступила пугающая тишина. С московским сторожевым полком было покончено…

Спастись почти никому из московлян не удалось, литва плотным кольцом охватила их строй. Рубили беспощадно, лишь шестеро пленных оказались потом в стане победителей. Ольгерд тотчас допросил их, прижигая для верности железом. Весть о том, что московские войска не собраны, что великий князь владимирский в Москве с малой силою, обрадовала его. Все шло по задуманному. Теперь – молнией вперед!

Наскоро похоронив своих павших, конные Ольгерда и его сына Андрея Полоцкого тем же вечером устремились к стольному городу княжества.

Федор решился добраться до поля боя уже в сумерках. Раза три пришлось рогатиной отбиваться от волков, почуявших кровь и спешащих на место роскошного пиршества. Тысячи убитых, оставшихся в одном исподнем белье, покрывали поле. Все, что представляло хоть какую-то ценность, литвины собрали и увезли с собой.

Чувствуя, что от всех переживаний и вывиха, от голода и жажды он все больше и больше теряет силы, что может просто стать легкой добычей наглых хищников, Федор решил отойти от печального места с версту и заночевать у костра. Вырезал у павшего коня большой кус мяса, подобрал лук, колчан со стрелами, чтобы было чем отгонять волков. Проверил, на месте ли огниво. Слезы сами непрестанно бежали по щекам и примерзали к вороту зипуна.

«Как щенят против волков бросили, воеводы сраные! Позорят теперь литвины всю землю, как пить дать, позорят!! Куда мне теперь идти? К Москве нельзя – пропаду, обложат ее завтра же. Пешим далеко не уйду! Надо к тому селу подаваться, где в последний раз ночевали. Без тепла и коня погибну я тута…»

Глава 11

Посады под московским Кремником догорали. Едкий дым валил и на стены, и обочь, словно напоминая горожанам о близкой неминуемой беде. За каменные стены набились толпы народа, многих силой заставили туда войти княжьи ратные. Мычала и блеяла согнанная на дворы и площадь скотина. Припасу было заготовлено вдоволь, голодом и жаждой московлян было не взять. Беда заключалась в другом: и великий князь, и юный воитель Владимир Андреевич, и все ближние бояре, и митрополит – все оказались в кольце белокаменных стен, а стало быть, некому было собирать полки в удельных княжествах, руководить защитой Переславля, Коломны, Дмитрова, иных городов. Московская земля была брошена на милость пришельцев.

Алексий все последние дни был молчалив и мрачен. Он отчетливо понимал, что вина за все, происходящее в округе, лежит не на Михаиле тверском, призвавшем на помощь могущественных родичей, не на Ольгерде, наведшем, подобно татарам, всю литовскую силу для опустошения соседних земель. Грех был его, митрополита русского, из гордости и властных мирских возжеланий преступившего Божьи заповеди и собственную совесть. Теперь за этот грех предстояло расплачиваться всей пастве!..

Алексий не раз поднимался на стены, вглядывался вдаль. От бояр ушедшего сторожевого полка вестей пока не было. Теплилась слабая надежда, что опытные воеводы сумеют дать окорот литве, собьют ее пыл. Он смотрел на горизонт, где уже начали подниматься дымы от горящих сел, крестился, просил у Господа прощения. Страшно было и то, что молодой Дмитрий перестал прислушиваться к словам митрополита. В ответ на робкие слова о том, чтобы выслать навстречу Ольгерду послов с предложением откупа и мира, молодой князь резко бросил:

– Хватит, насоветовал уже достаточно! Не лезь, владыка, в дела мирские! Теперь я за все в ответе!!

От сторожевого полка так никого и не дождались. Войска прихлынули к стенам Кремника ранним солнечным утром, и хотя это были воины, в большинстве своем говорящие на русском языке, над их головами веяло знамя с изображением литовской Погони. Ратники в бронях переняли все ворота, дороги, споро разбили три больших лагеря. Ольгерд и Кейстут поставили свои шатры рядом, Михаил остановился среди тверичей. В тот же день многочисленные мелкие отряды были отпущены в зажитье. Дымы от горящих изб повалили уже из-за ближайших лесов и холмов. К стенам Кремника потянулись стада коров, овец, показались сотни полоняников. Под плетями и саблями согнанные смерды стали готовить приметы, вязать лестницы из принесенных ими же свежесрубленных молодых сосен, сооружать возле ворот на козлах тяжелые тараны. Со стен полетели стрелы, литва отвечала тем же. Беззащитные смерды падали, кровавя снег, на их место сгоняли новых. Крики, ругань, свист плетей и сабель, наказывающих непокорных.

Алексий смотрел на это через узкую бойницу воротной башни, слезы безостановочно текли по его впалым сухим щекам. Кто знает, что думал в эти часы старый человек? Но то, что раскаяние переполняло его душу, – несомненно!

Счастьем для Москвы оказалось то, что в Кремнике остался и тысяцкий Москвы Василий Вельяминов. Властной опытной рукой на стенах был наведен порядок. Согнанным смердам раздали копья и мечи из боярских оружейных, разбили на десятки и сотни, поставили во главе опытных воев. Кованая конница была готова в любой момент сделать стремительную вылазку. На стенах задымились костры, закипела в больших чанах вода. Василий Васильевич сам ходил среди защитников, поругивая, подсказывая, подбадривая. Растерянному князю Дмитрию, облачившемуся в кольчугу и дорогой колонтарь, улыбнулся:

– Не волнуйся, княже! Ольгерд нас не осилит. Нет у него ни баллист, ни огневого боя, ни иных осадных орудий. А стены мы отстоим, коли полезут.

– Таран вон уже приготовили…

– А что таран? Зри, что мои соколы с ним сейчас сотворят!

Спустя час железные ворота со скрипом распахнулись. Сотня тяжело окольчуженных всадников вынеслась за крепостной ров, рассеяв и порубив бывших при таране литвинов, за ними выбежали пешцы. Они секирами изрубили ремни и козлы, скатили тяжелое бревно в воду. В лагере брянцев начался пополох, конные стали выстраиваться для атаки. Москвичи втянулись обратно за стены, а подступивших к воротам всадников встретил густой дождь стрел. Двое выпали из седел, их подхватили и утащили обратно в лагерь. Вылазка закончилась.

Двоюродный брат Дмитрия Владимир Андреевич горячился и командовал на башне. По его словам натягивались и спускались тетивы, выбирались цели. Великий князь также вошел в раж, пуская стрелу за стрелой. В горячке он не заметил, как длинный ответный оперенный литовский посланец клюнул его в наплечник, оставив заметную вмятинку. Стоявший рядом гридень с силой толкнул князя под защиту зубца.

– Прости, княже! Но нельзя так из-за заборол надолго высовываться! Не ровен час, помимо броней попадет нехристь, что тогда? Не гневись…

Дмитрий глянул на вмятину, посопел, остывая, наконец улыбнулся:

– Как зовут тебя, гридень?

– Микола Услюмов я…

– Спасибо тебе, Микола!

Между тем в шатре Ольгерда шел жаркий спор. Тверской князь требовал немедленного приступа, Ольгерд отмахивался, как от надоедливой мухи:

– Я пришел сюда, чтобы проучить Алексия и московского юнца. А заодно дать своим ратным вдоволь разжиться полоном, скотиной и рухлядью. Я не собираюсь класть их на этих стенах.

– Потом Москва еще больше возгордится, что сам Ольгерд вспятил назад, даже не пытаясь приступить к стенам!

– У тебя славное войско, князь! Веди их, я поддержу тебя лучным боем. Сумеешь открыть хоть одни ворота – город на три дня твой! Ну, что молчишь?

Михаил яростно глянул на литовских князей:

– Готовь своих лучников!!

Когда за ним закрылся входной полог, Ольгерд повернулся к брату:

– Я начал думать, прав ли, помогая родичу. Если он осильнеет, он станет для нас опаснее московитов.

– Он – рыцарь, брат! – негромко ответил Кейстут. – Он пытается жить по чести, как и я. Думаю, что именно это его когда-нибудь и подведет. Дозволь, я построю несколько сотен кованой рати напротив ворот? Вдруг его Бог ему сейчас поможет и мы ворвемся в город?

– Ступай.

Приступ закончился ничем. Тверским мужикам не хватило ратной ярости, чтобы лезть на высокие стены по шатким лестницам и умирать бесславно вдали от дома. Напрасно Михаил метался внизу и рубил вспятивших, напрасно сам дерзнул вскарабкаться. С вывихнутой после падения рукой его оттащили обратно в лагерь. Но все же пролитая под стенами кровь не оказалась напрасной.

Увидев ярость штурмующих, узрев десятки павших от литовских стрел, придя в страх от непрекращающегося грабежа земли, Дмитрий дрогнул. Со времен Федорчуковой рати не знала Залесная Русь подобного разорения. Литва «творила землю пусту»! Он вспомнил, наконец, совет Алексия, данный несколько дней тому назад, и собрал ближних бояр:

– Мыслю, надо замиряться с Ольгердом. Предложим ему откуп.

– Замиряться прежде всего придется с Михайлой, – негромко ответил Тимофей Вельяминов. – А он запросит обратно все, что по суду потерял. И откуп тоже. Ты уверен, что готов испить эту горькую чашу, княже?

– Лучше короткий позор, чем великий разор, – буркнул Семен Жеребец, так и не снявший для встречи с князем брони. – Расходов еще много предстоит, земля пустая. Чтобы выжили и сеять смогли те, кто попрятаться успел, надобно и зерно, и лошадей им будет доставать. Я – за мир!

– Все мы виноваты, что не готовы оказались к нашествию Ольгердову, – поддакнул Василий Вельяминов. – Всем теперь своими кладовыми и ответ держать. Шли послов, княже, заключать надо мир на литовских условиях. Ничего иного теперь уж не поделаешь…

Москва вернула Твери спорные земли князя Семена. Дмитрий подписал грамоту, согласно которой Михаил признавался независимым от него великим тверским князем, самостоятельно платящим выход Орде. Литва получила откуп серебром. И, наконец, князь Еремей выдавался Михаилу, как его удельный вассал. Кейстут был прав: ни волоса не упало с головы проигравшего брата: родственную кровь тверской князь проливать не собирался.

Через три дня после появления под стенами Москвы победители, гоня скот, пленных и возы с награбленным добром, потекли обратно домой. Побежденным же еще очень долго пришлось зализывать нанесенные горячим тверским князем раны…

Глава 12

Алексий внутри надломился. Внешне он был все тот же седой старец, восседающий в думе, правящий службы в храме, вершащий духовную жизнь Залесной Руси. Но, оставшись один, впадал в мучительные размышления и часто вставал на долгую немую молитву. Наконец, митрополит не выдержал:

– Призови ко мне старца Сергия, – приказал он своему секретарю Леонтию. – Хочу узнать, как у него жизнь в Троице складывается. Попроси прибыть не мешкая.

Монашеский служка добирался в возке до Троицы долгих два дня. Метели перемели дороги, а путь от Радонежа до монастыря, пролегающий по лесу, вообще можно было преодолеть лишь верхом или пешим. Старец принял посланца митрополита, внимательно его выслушал, передал гостя своим инокам с требованием накормить и дать приют. Сам же споро собрался, встал на лыжи и, как обычно, пешком направился к Переславлю, где в те дни жил Алексий. К обеду следующего дня он уже стоял у крепостных ворот.

Митрополит, узнав о прибытии Сергия Радонежского, перекрестился и приказал немедленно доставить того в палаты. Стоял Рождественский пост, на столе не было рыбы, но различных солений, пирогов, напитков было предостаточно. Однако старец вкусил лишь немного ржаного хлеба с груздями и испил клюквенного морса, после чего испытующе глянул на митрополита. Как всегда, Алексий с трудом смог выдержать взгляд этих голубых глаз, проникающих, казалось, в самую душу.

– Что в Троице, брат Сергий?

– В Троице все хорошо. Братия приняла новый устав. Мыслю, пора ставить монастырь и на Москве, идти с пустынножительством на север.

– Роман в Киржаче управляется?

– Роман достойный игумен. Стефану в Махрищах помочь надобно, боярин тамошний его на своих землях зело ущемлять начал.

Сергий чуть помолчал и тихо добавил:

– Но ты ведь, владыка, не о строительстве монашеском баять меня к себе призвал?

Алексий вздрогнул. Троицкий игумен вновь показал, что он способен был предвидеть многие важные события наперед. Не поднимая глаз на собеседника, митрополит произнес:

– Возможешь ли снять грех с души моей, брат Сергий?

– Выше тебя только Господь, владыка! Его и проси об этом денно и нощно, Бог к кающимся милостив. Я же могу сказать лишь одно: оставь мирское мирянам, а сам твори духовную жатву. Князь Дмитрий уже подрос и готов для свершения великих дел. Помогай ему, подсказывай, но не сгибай. Тогда вправе будешь ЕГО душу от грехов земных освобождать. Мыслю, ты восхотел очень многого и сразу! А Тверь – слишком мощное дерево, чтобы свалить его одним ударом секиры!! Топор твой отскочил да на Москву пал.

– Да, ты прав!.. Вижу скорый конец свой, хотелось допрежь того, как в домовину лягу, Русь единой узреть…

В голосе Алексия прозвучало столько неизбывной тоски и грусти, что Сергий не выдержал. Обойдя стол, он положил ладонь на длинные седые волосы. Словно отец на голову плачущего сына…

– Не печалуй, владыка! Зрю торжество дела твоего еще при жизни твоей. Михаил не встанет над Москвою, Господь этого не допустит. Верь мне!

Алексий перенял руку Сергия и поцеловал ее.

– Спасибо! Облегчил ты душу мне! Так, говоришь, сильное дерево? И поступать мне с ним надобно стойно бобру?

– Да. Корни подрубай и защиты потихоньку лишай. Само засохнет стоя.

– Давай помолим Господа вместе, брат Сергий?!

Два великих русича встали плечо в плечо на колени перед иконостасом, чтобы в очередной раз попросить небеса обетованные помочь становлению родной возрождающейся земли.

Прямым следствием этой беседы стали два похода московских войск против недавних союзников Михаила в набеге на Москву: Смоленска и Брянска. Святослав смоленский вынужден был подписать мирную грамоту на условиях победителя, отрекаясь от Твери и Литвы и выплачивая большой откуп. То же сделал и брянский володетель. Гоня скот и везя награбленное добро, шли назад радостные войска, князь Владимир Андреевич вернулся в Москву к Святкам.

Слухачи доносили из Литвы, что и Ольгерд и Кейстут крепко завязли в начавшейся сваре с немцами, поставившими неподалеку от Ковно мощный замок Готтесвердер. Вокруг него проливалась кровь, замок то переходил к Литве, то вновь возвращался к Ордену. Братья вместе с сыновьями готовились к большой войне на севере и никак не могли помочь своим бывшим союзникам.

– Теперь бы и Михаила за его коварство прошлогоднее проучить не грех? – предложил как-то боярской Думе Дмитрий Иванович. – Ольгерд ему боле не подмога.

Бояре согласно закивали высокими собольими и бобровыми шапками. Один Алексий оставался сухо-беспристрастен.

– Пря Литвы с Орденом рано или поздно закончится, – произнес он. – Ольгерд сможет вновь своих коней на нас повернуть. Сможем ему достойно ответить, бояре?

Наступила пауза. Василий Вельяминов попытался возразить:

– Войска у нас не менее, чем у него. Главное – встретить вовремя.

– ТЫ возможешь?

Многие бояре почувствовали, что вопрос был задан не зря. Андрей Иванович Акинфов громко произнес:

– Что ты хочешь нам предложить, владыка?

– Москве на службе нужен боярин, хорошо знающий повадки Ольгерда.

– Литвин?

– Да, литвин. Равно как на южных рубежах против татар нам нужен татарин. Мыслю, надобно великому князю приглашать и привечать таких людей, сажая на землю русскую. Земли же у нас пока для подобного дела в достатке.

Многоопытный Дмитрий Зернов хитро прищурился:

– А ты, владыка, поди, и присмотрел уж кого?

Давно не видели бояре улыбку на лице митрополита. Алексий погрозил боярину пальцем:

– Не ждать же мне, когда ты, Дмитрий, с печи слезешь да радеть поболее начнешь. Подумайте, бояре, о князе Дмитрии Боброк-Волынском. Ольгерду он не люб, а стратилат известный. И рати кованой за ним в достатке, не менее полка будет. Но на то уже ваш приговор будет, я далее за князя решать не намерен.

После недолгих обсуждений Дума приговорила: слать князю Дмитрию Волынскому послов, звать на Русь, а поскольку он вдовец – предложить князю в жены сестру великого князя Анну. Сбор же ратных против Твери закончить в середине августа. На более южных московских землях жатва к этому сроку уже заканчивалась. А тверские ратные и смерды были б все еще заняты на полях.

Глава 13

Тверь лихорадочно гудела: великий князь Дмитрий прислал князю Михаилу взметную грамоту, объявляя о начале военных действий. В ответ господин тверской земли вновь умчался в Литву, оставив за себя ближних бояр с наказом крепить столицу и удельные города и дожидаться его прихода с подмогой. Купцы поспешно сворачивали свои торговые дела и отбывали в более спокойные места. Смерды торопились вернуться домой, чтобы успеть спрятать все наиболее ценное в землю, приготовить схроны и землянки в лесу и быть готовыми при первых признаках приближения московлян укрыться за болотами и засеками. Это было уже в крови, этот способ сохранения жизни и добра прижился на Руси еще с Батыевых времен. Коли не ставит свой князь на пути ворога рать – остается только бежать!

На Ивана накатила необъяснимая тоска. Прошлое властно звало его к себе, память возрождала и возрождала картины давно забытого старого. Он вновь ехал в родную деревню, бродил по окрестным полям и опушкам. Ступал на площадь, где впервые скрестил саблю с татарином на Божьем суде. Бродил по улицам, видя не сегодняшних, а тех людей, что ступали по Твери более четырех десятков лет тому назад.

Однажды ноги занесли его в овраг, где молодой тогда еще ратник Иван впервые страстно целовал юную боярышню Алену. Заросший густой травою склон был словно тот же: отлогий, дурманящий запахом зверобоя и полыни. А вот и дверь подземного хода, из которого той ночью вышла она и куда поспешила обратно ранним темным утром!

Иван взялся за ручку, машинально потянул на себя. Вход оказался запертым на врезной замок. Пожилой мужчина машинально провел по металлу рукой, и вдруг словно молния пронзила его! Ведь это же путь в самое сердце города – на княжий двор. Возможно, даже в его главный терем! Дорога, которой возможно будет воспользоваться и ему, служа Москве, и которая может привести к победе жаждущих славы воинов! Нужно лишь только заиметь ключи от внутренней и внешней дверей!!

Хандра улетела прочь. Иван несколько дней пытался сделать слепок с внутренней части замка, набивая его тщательно прожеванным воском с медом. В кузне на окраине посада заказал новый ключ. Затем так же добыл и второй. Где-то в начале сентября с замиранием сердца подошел поздней ночью к внутренней двери, долго прислушивался и, наконец, решился. Слегка заржавевший замок неохотно провернулся, толстая дубовая дверь подалась. На счастье, петли не заскрипели. Иван неслышно шагнул за порог и осмотрелся.

Место было знакомо. Короткая каменная лестница вела на первый этаж. Направо была горница, в которой зимою работали истопники. Длинная высокая печь, выложенная изразцами, уходила вверх через несколько полов, теплом стен своих обогревая и княжью спальню, и думную палату, и столовую, и две горницы для гостей. Сколько раз приходилось стоять ему на страже у тех дверей! Посты гридней он бы смог назвать и сейчас. Интересно, не изменилось ли чего в том порядке?

Сняв сапоги, Иван неслышно поднялся на первый этаж, выглянул из-за резного столба. Никого! Он на цыпочках проследовал до места, откуда просматривался весь коридор. Нет, ничего не изменилось! Гридни, очевидно, как и прежде, дежурили у главного входа и княжей спальни.

Рисковать более не было смысла. Иван вернулся к двери, обулся, прикрыл створку. Еле слышно вновь щелкнул замок. Спустя пять минут ночная прохлада дохнула в лицо. Только теперь Федоров почувствовал, как вспотела его спина.

«Ладно, первый блин не комом! Потом спокойно обмыслю, какую пользу из этого можно будет извлечь».

Между тем оставленная без защиты тверская земля стонала и рыдала. Великий князь Дмитрий наконец-то смог осуществить свою давнюю мечту: во главе большого войска явился под Зубцов и Микулин. До этого дня рати водили воеводы, брат Владимир Андреевич, но не великий князь, которому Алексий запрещал руковожение воинами. Оба города после короткой осады пали и были сожжены. Ратные рассыпались по княжеству, зоря и выжигая волости и села. Многочисленные полоненные смерды, стада домашней скотины, возы потянулись на юг. Москва продолжала успешно мстить за разорение своих земель годичной давности.

Михаил вернулся из Литвы ни с чем: за несколько дней до этого под замком Рудавою великий магистр встретил дружины великого литовского князя, Кейстута и двух их сыновей и в долгом бою наголову разбил их. Ольгерд зализывал раны, горя жаждой мести тевтонцам, и от зятя отмахнулся как от надоевшей мухи. Кейстут же посоветовал Михаилу искать помощи у Мамая.

Глава 14

Вереница усталых, сумрачных людей и лошадей неспешно втянулась в городские ворота. Все, кто мог узреть князя с малой дружиной, сокрушенно покачивали головой: не дали литвины подмоги! Одним придется с Москвою ратиться! Что-то теперь князь Михаил повелит?

Иван узнал о возвращении великого тверского князя от постояльцев. Вышел за ворота, но, кроме стражи у ворот, с приездом господина забывшей про свои скамьи и тюфяки и браво сверкающей бронями и насадками копий под нежарким солнцем, никого более не увидал. Помедлив какое-то время, он решительно вернулся на постоялый двор, переоделся, поддев легкую кольчугу под ферязь, и пошел к Волге. Никто не видел, как пожилой мужчина скрылся в кустарнике, долго брел обрывистым берегом, оглядываясь, и, наконец, направился в неглубокий овраг. Щелчок замка, длинная темная нора подземного хода, вторая дверь. Иван благополучно прошел за нее и затаился в небольшой нише у ведущей в терем лестницы, оставаясь невидимым для любого, проходящего мимо.

Внизу терема царила обычная сутолока, сопровождающая приезд хозяина с большим количеством людей. Суетились слуги, снуя туда-сюда с ароматно пахнущей снедью, напитками, чистой одеждой. Звенели оружием и бронями сменяющие друг друга гридни. Чей-то низкий голос кому-то требовательно приказывал проверить баню. Иван терпеливо ждал час, другой, третий.

– Нет, Зубцова и Микулина я Дмитрию никогда не прощу! – услышал он вдруг почти над головой знакомый голос. – И года не прошло, как он договорную грамоту порвал. Хочет большой крови – он ее получит!

– Значит, Ольгерд все же даст своих ратных? – пробасил собеседник.

– Кроме Ольгерда есть еще и Мамай! Я сумею убедить его, что Москва для Орды становится опасной.

– Боюсь, княже, серебром Москву мы не осилим!

– Я пообещаю Мамаю Джанибеков выход с Руси, если он посадит меня во Владимире великим князем. Не Тверь – московиты и их прихлебатели платить будут! Готовь малую дружину в дорогу вновь, Дмитро!

– Когда думаешь отправляться, княже?

– Через пару дней. Проследи, чтобы коней перековали.

– Волгою пойдете?

– Нет, прямо на Рязань!! – дерзко ответил Михаил. – Дмитрий, поди, медами упивается, победу свою справляя. Пусть потом заикает со злости, узнав, что я у него под носом проехал!!

– Опасно сие, княже! Не ровен час, спознают, переймут конными.

– Не будем об этом, Дмитро! Коли Господь от меня отвернулся, то и иным путем на Дон не попаду!

Голоса стихли. И князь, и ближний боярин проследовали далее каждый своим путем. Иван же почувствовал, как от волнения у него вспотели ладони. О том, что тверской князь вознамерился просить ярлык на великое княжение у Мамая, что ехать на юг он решил кратчайшим путем, нужно было немедленно повестить и Алексия, и князя Дмитрия. Немедленно!

Дождавшись, когда суета в тереме несколько поутихла, Иван неслышно вернулся в подземный ход.

Митяя, с которым Иван обычно слал на Москву вести, как на грех, не оказалось дома. Жена его сообщила, что супруг на пару с соседом отправился неводить по Волге и вернуться собирался не ранее следующего вечера. Мысленно помянув своего помощника недобрыми словами, Иван решил ехать сам.

Михаил Александрович отправился в Орду, как и планировал, на третий день после возвращения из Литвы. Его сопровождали три сотни ратников из младшей дружины. Ехали о дву-конь, воинская справа, еда, подарки Мамаю и его беям были приторочены во вьюках. Миновали Волок Ламский, по московским землям двигались с осторожностью, вздевши брони и выбрасывая вперед на пару сотен саженей передовой дозор. Уже возле Можайска выяснилось, что опасения были не напрасны.

Смеркалось, когда к Михаилу подскакал старший дозора. Еще издалека призывно вздев правую руку, он дал понять, что впереди опасность.

– Что там? – нетерпеливо спросил князь, когда ратник натянул удила своего коня.

– Справа в селе конные видны. Лошадей много под седлами.

– Вас узрели?

– Я велел парням вспятить и на дороге не мельтешить.

Князь задумался. Ратными на селе могли быть и вои того же можайского князя, возвращающиеся неспешно из набега на тверские земли. Если же не они, то кто?

– Всеслав, я хочу знать, что это за ратные. Давно ли стоят. С какой целью. Сможешь ночью пробраться до крайних изб и спознать у местных смердов?

Ратник едва заметно побледнел, но ответил не раздумывая:

– Смогу, княже! Дозволь еще двоих с собою взять на мой выбор.

– Бери. Мы пока в лесу остановимся за ручьем, что давеча проехали. Постарайся все сделать тихо.

Всеслав вернулся с первыми петухами. Поперек седла у него был перекинут связанный молодой ратник. Скинув его, словно куль, тверич с легкой удалью произнес:

– Не зря в засаде два часа просидели! До ветру захотел, сосунок. Поди, в штаны намочил, пока ехал!

Вокруг засмеялись. Михаил велел поставить пленника на ноги, подошел к нему и заглянул в трусливо бегающие глаза:

– Откуда? Можайский?

– Из Москвы. Боярина Семена Жеребца ратный.

– А в селе что делаешь?

– Дак это… князя тверского караулим. По всем дорогам приказом великого князя крепкие заставы поставлены.

Михаил стиснул зубы. Дмитрий ловил его?! Но как он мог узнать? Неужто среди своих бояр завелся Каин?

– Давно вас сюда пригнали?

– Вторая ночь пошла, князь! Гнали, коней не жалея. Пощади, не казни, я те все, что ведаю, расскажу!

Москвич заглянул в глаза тверского князя, прочитал в них свой приговор и, словно подкошенный, пал на колени…

Когда ратные были вновь построены, Михаил подозвал к себе сотников:

– Заможем спящими московитов порубить?

Опытные воины переглянулись. Один из них степенно пригладил бороду:

– Дело нехитрое – теплыми на ночлеге взять. Только пошто пополох поднимать, княже? Дальше нам хода уже не будет. А здесь не та победа, коей потом гордиться можно будет. Обратно нам надобно двигаться, юнца этого уже, поди, хватилися. Догонят на свежих-то конях – казну и людей зазря потеряешь. Я свою думку сказал, князь, а там ты сам решай. Прикажешь – кровью село это зальем!

Михаил грустно улыбнулся:

– Прав ты, тезка, не за этим мы сюда направлялись. Поворачиваем домой! Десяток сзади оставишь для догляда, двигаться рысью. Броней никому не снимать!!!

«Это Алексий! Это он, старый лисовин! Везде завел свои глаза и уши! Узнать бы – кто послал бы его голову Дмитрию! Ладно, буду настороже, а пока?.. Пока нужно внешне смириться и ждать зимы. А там снова к Ольгерду, к Кейстуту. Убеждать, умолять, горы серебра обещать за ратную помощь. Когда же начну поднимать своих смердов, также все дороги в сторону Москвы перенять!! Глядишь, и попадется в мои сети птичка Алексия!!»

Глава 15

Михаил и на этот раз сумел уговорить литовского зятя на новый поход в Московию. Поддержкой ему послужили сыновья Ольгерда и Кейстута. Испытав горечь поражения от немцев, они набрали новых ратных, горящих желанием обогатиться не на севере, так на востоке. Переговоры и уговоры длились более двух недель. Наконец, в середине ноября великий литовский князь дал свое согласие. Прекрасно отлаженная литовская армия пришла в действие.

Вновь, несмотря на глубокие снега, конные колонны потекли по дорогам, делая пробеги по нескольку десятков верст за сутки. Внезапность всегда была одним из главных достоинств Ольгерда, как полководца, оттого и под стенами Волока Ламского литвины и полки Святослава Смоленского появились неожиданно, едва не захватив крепость с налета. Но тут литовская стремительность наткнулась на русское упрямство и выдержку!

В Волоке сидел князь Василий Иванович Березуйский, опытный и бывалый воевода. Еще после первой Литовщины он тщательно приготовил порубежный с Тверью город к обороне. Теперь, успешно отбив первый приступ, князь послал вестоношей в Москву, Владимир, Коломну, сообщая о новом набеге и прося помощи.

Понимая, сколь нежелательна для него долгая задержка, Ольгерд бросал и бросал на стены смолян и своих воев. Летели стрелы, валились лестницы, выплескивалась кипящая смола, нанося тяжкие увечья даже защищенным железом ратным. Распахивались ворота, и вылетала стремительная кованая конница, отбрасывая ряды идущих на приступ. Злость атакующих натыкалась на ярость защищающихся и днем, и ночью. Князь Березуйский подбадривал, хвалил, молил дружинников и горожан, требуя от них продержаться хотя бы три-четыре дня. Когда чаша весов начинала угрожающе колебаться, сам садился на коня и возглавлял рать. В одной из таких отчаянных сшибок он и получил смертельную рану.

Воеводы не стало, но Волок Ламский продолжал держаться. Литовских коней уже нечем было кормить. Раздосадованный Ольгерд отошел от крепости, распустил дружины в зажитье для пополнения припасов и направил полки на Москву.

– Боюсь, что нынче на Москве нас уже ждут! – мрачно проговорил великий литовский князь за обедом с братом. – Этот проклятый воевода, должен признаться, умеет хорошо оборонять города. Нам нужно было просто обойти Волок, оставив заслон, и спешить к Москве.

– Ничего. Пустим первыми на стены смолян, Святослав жаждет отомстить Дмитрию за прошлогодний разгром.

– Да, нужно поберечь свои дружины, брат. Они пригодятся, когда уйдет на небо Казимир Великий. Из Кракова мне донесли, что счет пошел уже на недели и даже дни.

– Ты продолжаешь мечтать о короне? – едва заметно улыбнулся Кейстут.

Ольгерд вспыхнул:

– Я БУДУ королем! Или Польши, или великой Литвы. И не остановлюсь ни перед чем ради этого!

– Тогда тебе надо поклониться Риму, а не Константинополю, брат!

– Я могу принять крест из любых рук, Кейстут. Но все равно в душе останусь верен вере моих предков, как и ты!

Ольгерд запил печеное мясо холодной водой из кубка и приказал воеводам продолжать движение.

Москва действительно изготовилась к осаде, героическая оборона Волока Ламского сделала свое дело. Более того, полки собирались во Владимире, Коломне, Переславле. Князь Владимир Андреевич спешно отбыл к южным границам, чтобы просить о помощи рязанского и пронского князей. О том же повезли письма и в Нижний Новгород. Сам великий владимирский князь с большим количеством ратных и опытными воеводами, как и при первом набеге, остался в главном городе княжества.

Литвины показались под белокаменными стенами 6 декабря. Конные мураши быстро расползлись по округе. Задымились ближайшие деревни. Сотни русских полоняников потащили ко рву у напольной части стены вязанки хвороста, чтобы сделать примет. Навязав лестниц, смоленские полки пошли на первый приступ, не слишком, впрочем, настойчивый и яростный. Потеряв при этом пару десятков воев, князь Святослав велел играть отход.

– Ничё, – пробасил Дмитрию стоявший рядом с ним за заборолами Семен Жеребец. – Отобьемся, силы хватит!

– Опять землю разорят, проклятые! – буркнул зазябший на ветру великий князь.

– Не сумуй, княже! Мыслю, такого разора, как год назад, не будет. Ольгерд – опытный воевода, догадывается, что и мы рати собираем. Глянь, как лагеря свои поставил! В кучу!! Нет, не пошлет он большие силы в зажитье, побоится. Пойдем-ка в людскую, согреемся, меда горячего изопьем. Сторожа повестит, коли в ночь литва на приступ осмелится.

Прошло восемь дней. Ольгерд не добился ратного успеха. Стены оставались неприступны, ворота не поврежденны. И здесь московиты показали, что имеют достаточный ратный талант. К исходу восьмых суток в шатер великого литовского князя стали прибывать один за другим гонцы с печальными вестями.

– Нужно срочно замиряться с Дмитрием! – отрывисто произнес Ольгерд на вечерней встрече всех участвующих в походе князей. – Вокруг нас кольцо! Князь Владимир ведет из-под Коломны несколько полков. Рязанский князь Олег и князь Пронский Владимир шлют своих ратных Москве, они уже перешли Оку. Владимирский и Переславский полки соединились, движут сюда. Сутки, максимум двое – начнется рубка! Я не хочу повторения Рудавского позора!

– Одно то, что вы уйдете отсюда поспешно, – уже позор! – не выдержал князь Михаил.

Ольгерд хищно повернулся к нему:

– А где ты был со своими тверичами, когда я просил у тебя помощи против немцев? Жалко было людей? Вот и мне теперь своих жалко!! Разбирайся с Дмитрием сам, с меня довольно. В конце концов, я ведь предлагал тебе поклониться Мамаю! Наведи на Москву его тумены, я тотчас поддержу с запада. Одних моих полков уже не хватает, Дмитрий успел осильнеть.

Не в силах сдержать своей злости и досады, тверской князь порывисто откинул полог шатра и стремительно вышел в белую круговерть метели. Литовские князья и Святослав Смоленский проводили его лишь сочувствующими взглядами. Кейстут внимательно глянул на брата:

– Мы ведь на деле проиграли эту войну, брат! Что ты хочешь предложить Дмитрию, чтобы он стал сговорчивее?

– Дочь свою Елену за его двоюродного брата Владимира…

Ольгерд посмотрел на окружающих, сделал глубокий вдох, словно собираясь нырнуть, и продолжил:

– …Князь Михаил вернет все захваченные у Дмитрия земли и полон до лета. Я же пообещаю в случае заключения мира не поддерживать более Тверь против Москвы…

Фактически это было предательством одного родича другим, и это все собравшиеся князья прекрасно поняли. Но… «своя рубашка ближе к телу», вырваться побыстрей из московского кольца и снегов хотелось всем. Лишь один Кейстут, всю жизнь соблюдавший законы рыцарства, недовольно кашлянул и, в знак своего протеста, сделал то, чего в присутствии брата никогда не делал: приказал слуге налить ему вина…

Договор был заключен, но не мира, а лишь перемирия на половину года. Михаил Александрович в нем ни разу не был упомянут, как великий тверской князь, что означало: Дмитрий мог являть к нему свою волю как старший брат. Прекрасно понимая, что отвести угрозу мести своим землям со стороны сильного соседа можно только видимым смирением, тверской князь там же, под Москвою, подписал отдельную мирную грамоту. ВИДИМЫМ!..

Пробыв в Твери совсем недолго и урядив накопившиеся дела, князь Михаил теперь уже безопасным кружным путем отбыл в Большую Орду просить у Мамая великокняжеский Владимирский ярлык.

Глава 16

Мамай, ради соблюдения ордынских традиций привыкший назначать своих ставленников-чингизидов на роль великого хана Большой Орды, прогнал последнего и сам сел на трон. Когда Михаил Александрович прибыл в его ставку, она кочевала вверх по Дону. Многочисленные стада и табуны выбивали пастбища до корешков, юрты на колесах и шатры пятнали степь до самого горизонта. Проносились сотни всадников, гортанно перекликаясь и с интересом глядя на чужаков: нельзя ли чем поживиться? Лишь серебряная пайцза, врученная князю еще при первом его визите к Мамаю, заставляла наиболее наглых разворачивать коней обратно. Наконец, прибыла охранная сотня, довела до отведенных русичам шатров, где уже ждали вареное мясо, горячий бульон и кумыс. Иззябшиеся спутники тверского князя поспешно внесли за тонкие стены своего временного жилья все пожитки и торопливо уселись на кошмы вокруг накрытых столов. Михаил вошел в шатер последним, убедившись, что стража расставлена, кони разнузданы и получили корм.

Начались уже привычные встречи с эмирами, беками, женами ордынского повелителя. Подарки, подарки и еще раз подарки. Пришлось подписать грамоту на заемное серебро у новгородских торговых гостей. Мамай допустил Михаила только до официального визита, на котором прозвучали лишь дежурные фразы. Потребовался еще увесистый мешок серебра, прежде чем тверича пригласили поздним вечером в шатер всемогущего бывшего темника.

Мамай был один, лишь прислуга изредка появлялась и исчезала, повинуясь взмахам его руки или гортанному окрику. Парил огненный от перца бешбармак в большом серебряном блюде, сочно желтели ломти осетрины холодного копчения. Вместо традиционного кумыса в высоких кувшинах стояло белое и красное вино. Великий хан возлежал на стопке кошм, пытливо глядя в глаза гостю.

– Я дам тебе ярлык на великое княжение, князь! Ярлык Дмитрия уже ничего не значит, его выдал прежний хан! Теперь я решаю, кому быть главным князем Руси. Но мне нужен залог, что ты будешь покорен, что будешь платить Джанибеков выход, что будешь помогать мне ратными, когда я призову!

– Я готов поклясться на кресте, великий хан!

Жилистое тело Мамая затряслось от неудержимого смеха.

– Что мне твой крест! Ты пришлешь сюда своего старшего сына Ивана, и он будет кочевать со мной, пока я его сам не отпущу обратно. Согласен?

Михаилу ничего не осталось делать, как кивнуть головой. Довольный Мамай поднял чашу с вином:

– Я пью за нового Владимирского князя!

Сделав последний глоток, великий хан зачерпнул ладонью бешбармак и отправил в рот. Капли жира потекли по его руке. Заев вино, Мамай вытер ладонь о кошму и продолжил:

– Мне самому надоел Дмитрий. Он стал горд, он не хочет говорить с моими послами. Он задерживает даже уменьшенный выход. Я помогу тебе согнать Дмитрия с трона, с тобою на Русь пойдут мои нукеры. Думаю, что пяти туменов будет достаточно. Воины давно не получали серебро, пусть досыта наберут полона и добра на русских землях! Потом же, когда Дмитрий будет сидеть в твоем порубе, ты поведешь свои полки на Ольгерда, князь! Я пойду с юга. Я хочу вернуть себе Киев и Подолию!!

Михаил долго не отвечал. Он уже давно думал о татарской помощи. И всегда при этом перед глазами вставало лицо его великого деда. Внук словно слышал, как Михаил Святой говорил на прощание жене и детям: «Лучше мне одному казненному быть, чем полчища татар на землю и народ свой навести!» И действительно, уехал на смерть, сохранив Тверское княжество в целости еще на десяток лет.

– Я не буду брать тумены, – наконец с трудом ответил князь. – Дай мне только ярлык и твоего посла. Справлюсь своими силами.

Мамай откинулся назад и испытующе посмотрел на гостя, словно пытаясь понять его ответ. Для бывшего темника, привыкшего убивать своих противников, готового на любую подлость ради обретения власти и серебра, Михаил был сейчас непонятен.

– Все князья московские против твоих деда и отца брали, – проговорил он. – И Дмитрий, думаю, не отказался бы, проси он здесь против тебя.

– Возможно! Но я не Дмитрий.

И без того узкие, глаза великого хана совсем превратились в щелочки. Он понял! Понял, пренебрежительно фыркнул и уже иным, повелевающим голосом закончил:

– Как хочешь! К лету чтобы сын был здесь! Иначе я сам приведу нукеров, но тогда уже на твои, тверские земли!!!

На степных просторах уже вовсю зеленела новая трава и простреливались красные тюльпаны, когда тверское посольство во главе со своим князем и Сарыхожа-беем выступило обратно в Тверь. Вновь путь лежал в обход Москвы по землям, союзным Литве. Борьба за высшую власть над Владимирской Русью выходила на новый уровень.

Глава 17

Весть о том, что Михаил привез из Орды великокняжеский ярлык, доставил в Москву сам Иван Федоров, загнав в бешеной скачке двух коней. Дмитрий Иванович впал в отчаяние: так просто терялось все, что мнилось ему, после подписями под Мамаевой грамотой многих русских князей, вечным и незыблемым. В князе, высоком и сильном на вид юноше, вновь проснулся неопытный ребенок. В полной растерянности он выслушал служку Алексия, призывающего на споро собравшуюся боярскую думу.

В отличие от своего молодого князя думские бояре были умудренными жизнью людьми. Матерыми стариками, прекрасно понимающими, ЧТО они теряли, если во Владимире воссядет тверской князь! Все благополучие их семей, весь накопленный за долгие годы достаток висели на волоске, и позволить оборвать эту нить просто так, из-за воли далекого и не столь уж сильного в те месяцы Мамая не желал никто. Забыты были все размолвки, боярская неприязнь, тайные интриги. В этот день их объединило одно страстное желание: НЕ ПУСТИТЬ! НЕ ОТДАТЬ!!! Пожалуй, впервые тогда готовность Москвы выйти на Куликово поле призрачным миражом замаячила над белокаменным городом…

Предложения бояр посыпались одно за другим:

– Напомнить князьям, что в верности Дмитрию Ивановичу присягали, что у них ноне лишь один князь великий – московский!

– Срочно крепить Кострому, Волок, Переславль, прочие порубежные города!

– Дружины надобно сводить в Москву, ополчение собирать!

– Надо попробовать ярлык у Мамая перекупить! Федор, возможно сие?

Федор Кошка согласно кивнул и добавил:

– Не токмо Мамая, но и Сарыходжу! Знаю его, зело жаден до серебра князек! Переманить его от Михаила сюда – полдела б сделали!

Переехавший к тому времени с Волыни в Москву и поступивший на службу к великому князю Дмитрий Михайлович Боброк, помедлив немного, поднял правую руку:

– Мы должны перво-наперво тверского князя во Владимир не допустить, чтобы не мог он там на великое княжество венчаться, верно? А посему надобно делать следующее. Крепить Владимир, готовить его к осаде. На всех дорогах к Твери немедля выставить сильные сторожи, чтобы могли повестить, не мешкая, о движении ратей Михайловых. Все конные кованые дружины немедля сводить сюда, дабы по готовности большого полка перевести его в Переславль. Там сходятся все дороги, там сейчас будет сердце княжества! Ополчение по мере сбора слать туда же. Великому князю надлежит немедля выехать в этот город, дабы Тверь видела его готовность драться за стол. Коли успеем все это в четыре-пять дён сделать – силою нас Михаилу не одолеть! А боярину Кошке надлежит татарского посла повидать и ублажить, пообещав ему великую милость князя Дмитрия, коли от князя тверского отъедет. Как воевода, мыслю – всё!

Князь Боброк сел. Все присутствующие почувствовали в нем опытного воина, способного любую предстоящую битву еще заранее в уме грамотно разложить по частям, дабы в итоге достигнуть победы. Взгляды бояр устремились на Алексия, до сих пор безмолвно внимавшего обсуждениям. Митрополит поднял свой горящий взор:

– Нет, не все! Поскольку тверской князь не намерен исполнять послание вселенского патриарха, призывающее его к миру и любви на Руси, я, как патриарх всея Руси, отлучаю его от церкви с сего дня! О том велено будет церковным слугам моим повестить во всех храмах митрополии!

В те времена церковное проклятие значило очень многое. Простой тверской люд мог усомниться в праведности своего господина и не поддержать его в борьбе, заслышав с алтаря такие слова. Поэтому решение Алексия прозвучало в думской палате подобно грому среди ясного неба.

В этот момент дверь приоткрылась. В палату заглянул сын думского боярина Ивана Мороза, до этого стороживший с гриднями въезд на княжий двор.

– Там из Твери татарин прибыл от посла татарского. Грамоту привез. Впускать?

Бояре вопрошающе посмотрели на воспрянувшего духом от всего услышанного Дмитрия.

– Давай его сюда! – громко приказал великий князь.

Вошел одетый в запыленную легкую кольчугу посланец, с поклоном передал запечатанный свиток перенявшему его Федору Кошке и, пятясь задом, покинул палату.

– Дозволь, княже? – взялся за печать Федор. Дмитрий кивнул. Боярин развернул бумагу и прочитал:

– «Повелеваю князю Московскому Дмитрию быть во Владимире к ярлыку на великое княжение, дарованному великим ханом Большой Орды Мамаем своему улуснику князю Тверскому Михаилу. Сарыходжа-бей».

Дмитрий заметно побледнел под устремленными на него взглядами. Затем кровь вновь прилила к его лицу. Четким голосом он приказал:

– Ответить в Тверь: «К ярлыку не еду, Михаила на княжение Владимирское не пущу, а тебе, послу, путь чист!» Передать сие грамотой послу, пусть везет не мешкая!

– Посла б задарить не мешало, княже, – подсказал поднаторевший в посольских делах Федор Кошка. – Хорошо, коли уже сейчас Сарыходжа увидит милость твою!

– Добро! Выдайте послу шубу на куницах и перстень с сапфиром для самого посла!

Итак, все отныне для великого князя Владимирского Дмитрия, для его верных слуг, что дружно вели московский корабль сквозь любые бури, стало ясно. Каждый начал исполнять то, что от него требовалось. Зашевелились и поползли кованые рати, поскакали по деревням и селам боярские гонцы. Боярин Кошка договорился с Иваном Федоровым о скорой встрече в Твери. И никто из них даже не подумал, что впервые за минувшие сто с лишним лет Русь решала свою судьбу вопреки воле Орды!..

Глава 18

Федор Кошка прибыл в Тверь на третий день после заседания боярской думы. Приехал один, надев неброскую одежду. Ворота города тщательно охранялись усиленной стражей, каждого въезжающего допрашивали о цели приезда. Но московский боярин не собирался рисковать и врать: все было оговорено с Иваном Федоровым еще в Москве. Кошка заехал на постоялый двор, остановился в отдельной комнате, отобедал. Иван потихоньку навестил его сам.

– Ничего не изменилось, боярин?

– Нет.

– Тогда на закате пойдем. Татарин после обеда непременно поспит. Глядишь, подобреет.

– Я тоже сосну чуток с дороги. Разбудишь.

Когда малиновый диск солнца окрасил кровавыми цветами горизонт, обещая миру перемену погоды, два человека с небольшим мешком достигли в овраге подземного хода. Пройдя первую дверь, Федор переоделся в дорогие одежды, сунул в карманы подарки для татарского посла. Перекрестился.

– Ну, с Богом!

– Может, я тоже с тобою пойду, Федор Андреевич? Вдвоем, глядишь, проще будет бежать, коли замятня какая случится…

– Коли что не так пойдет, ты меня за дверь впустишь и замкнешь ее! Мыслю, хватит времени у обоих тогда убежать. А уж ежели схватят, тебе повестить князю, что со мною произошло. Нельзя его в неведении оставлять ни в коем разе. Ну, отворяй да проверяй!

Спустя несколько минут московский боярин шел по терему, направляясь к гостевым палатам. Несколько встречных слуг с интересом глянули на незнакомца, но ничего не произнесли. Наконец, Федор увидел двух нукеров, стоявших у большой двустворчатой двери. Достав из рукава серебряную пайцзу с изображением летящего сокола, Кошка смело подошел к ним.

– Сарыходжа-бей у себя? – произнес он на чистом татарском. Нукеры переглянулись, спустя мгновения один молчаливо кивнул в ответ.

– Доложите, что его хочет видеть московский посол в Орде. Он меня знает.

Отступив к противоположной стене, боярин покорно скрестил руки на груди.

Один из стражей исчез за дверью. Спустя минуту появился вновь, оставив ее открытой. Федор поспешил покинуть коридор.

Сарыходжа возлежал на широкой кровати, прикрывшись одеялом из закамских куниц. Возле него стоял резной столик из мореного дуба. Полусъеденная печеная утка, кувшин с темным хмельным медом, тарель с изюмом и сотовым медом – все говорило о недавней легкой трапезе. Лицо татарина лоснилось от выпивки и сытости.

– О, Федор! Ты привез мне новую грамотку от твоего князя? Первая была слишком дерзкой, великому хану это может не понравиться.

– Дозволь сначала вручить тебе, как послу великого хана, подарки от моего господина?!

Федор сунул правую руку в карман. Из его широкой жмени на одеяло перед Сарыходжой посыпались отборные самоцветы. Татарин невольно протянул к ним руку, и Кошка с удовольствием увидел на безымянном пальце переданный в Москве через посла перстень с сапфиром.

– Это тебе, князь, как залог нашей вечной дружбы и уважения, – стараясь казаться невозмутимым, напыщенно произнес московский боярин. – А вот это кольцо Дмитрий просил передать для твоей любимой жены!

Большой алый рубин в золотой оправе добавился к подаркам.

– Надеюсь, Сарыходжа-бей, ты сам никогда не сомневался в преданности великого князя Дмитрия великому хану Мамаю?

Посол с трудом оторвал взгляд от московских даров, но рука его продолжала перебирать их, словно четки.

– Великий князь теперь Михаил, – проговорил он.

– Пока нет! Ты ведь прекрасно знаешь, что главным на Руси князь становится после венчания на княжество во Владимире. Владимир не хочет принимать Михаила. Вся земля не хочет. Разве князь может идти против воли земли? Вот Дмитрий и собрал полки, чтобы выполнить ее волю.

– Я заставлю твоего князя поклониться ярлыку!!!

– Как? За тобою не стоят тумены, Сарыходжа. Я знаю, что Мамаю они сейчас нужны самому против Урус-хана, против Ольгерда. Михаил не пройдет во Владимир своими полками, значит, ты не выполнишь волю Мамая! Он ведь может со временем сменить гнев на милость, серебро всегда способно на многое. Дмитрий вновь будет приласкан, а вот ты?.. Ты ведь знаешь, что бывает с ослушниками ханской воли? Слабые обречены на смерть, верно?

Федор пригнулся к лицу Сарыходжи и горячо зашептал:

– А вот если б ты оставил ярлык Михаилу и уехал к Дмитрию, то выиграл бы дважды! Во-первых, великий князь озолотил бы тебя! Деньги, вино, белокурые девственницы – каждый день! И во-вторых, ты бы открыл потом глаза Мамаю, подсказав, что Михаил – слабый князь, не способный давать выход и править улусом. Дмитрий же – сильный, способный на очень богатые подарки! Согласись, что о таком будущем можно только мечтать?!

Сарыходжа не нашелся что ответить. Федор улыбнулся глазами и закончил:

– Нет, я не призываю тебя отъехать прямо сейчас! Пусть Михаил поведет своих лапотных смердов на Дмитрия, пусть покажет всем свою немощь! Выжди немного, а уж потом уезжай. Тебе на Москве всегда будут рады! Помни это, Сарыходжа-бей!!

Боярин сделал небольшую паузу, следя за игрой лицевых мышц посла. Удовлетворенный увиденным, согнулся в еще более низком поклоне:

– Дозволь покинуть тебя, мудрый князь?

– Подожди!

Сарыходжа спустил ноги с кровати, налил полную чашу меда.

– Выпей за здоровье великого хана!

Кошка принял хмельное, неторопливо испил.

– Иди! – вновь надев на лицо маску величия, махнул рукой Сарыходжа.

Проследив, как за русичем прикрылась дверь, он вновь принялся неторопливо перебирать излучающие глубокий теплый цвет камни…

Глава 19

Михаил Тверской собрал большую рать из удельных дружин и смердов. Многотысячная колонна потянулась к весенней Волге, уткнулась в ее берега и замерла. Посланные вперед конные торопливо вернулись назад и повестили, что у Переславля собрано множество кованой рати, что противоположный берег стерегут сильные заставы москвичей. Переходить на правый берег становилось бессмысленно: это грозило потерей всего войска и полоном. Досадуя, что московские бояре столь быстро и смело сумели собрать ополчение, не убоявшись воли великого хана, Михаил повернул свои полки на север.

Достигнув Ярославского удела Московского княжества, он решил показать свою волю и намерение драться здесь. Город Молога сдался без боя, отворив ворота. Местный князь Федор давал корма, кров, прося лишь об одном – не зорить город и окрестности. Решено было дать воинам недельный отдых.

За все дни этого похода Сарыходжа был то зол, то насмешлив. После тверских палат, после яств, обильного пития и жарких безотказных девиц ночевки в походном шатре в холоде и дыму костра быстро ему наскучили. Все чаще татарский посол вспоминал беседу с Федором Кошкой, его обещания богатств и сладкой жизни. Михаил явно не решался идти на Владимир и принимать бой против Дмитрия за великое княжение, стало быть, это бессмысленное кочевье вдоль вот-вот вскроющейся реки не сулило ни злата-серебра, ни уюта. Сарыходжа видел, что русские попы, со слезами страха за свою жизнь на глазах, но преисполненные какой-то внутренней силой, несколько раз отказывали тверскому князю во входе в храм, и это отталкивало от Михаила простой люд. Смерды испуганно крестились, о чем-то шептались при виде своего господина.

Ратный порыв в них заметно упал. Князь же то и дело беспричинно злился, срывая голос на боярах и слугах. Однажды он заговорил на повышенных тонах и с Сарыходжой в ответ на его вопрос:

– Долго мы еще будем мерзнуть в этих снегах? Ты или воюй Дмитрия, или преклоняй перед ним голову, князь!

– Твое дело быть при мне и являть Москве волю Мамая!!! Дмитрию, кажется, плевать на нее!

– Великий хан давал тебе своих нукеров, ты отказался. Своими силами ты взять трон не можешь. Мне это надоело, я возвращаюсь в Орду и скажу Мамаю, что он ошибся в выборе великого князя. Дмитрий сильнее, стало быть, и выход он будет платить исправнее. Все, прощай, я оставляю тебе ярлык! Делай с ним сам, что хочешь, я же завтра с утра отъезжаю!!!

Князь Михаил изменился в лице. Это было самое страшное, что могло произойти. Отъезд Сарыходжи делал великокняжеский документ простой никчемной бумагой. Он долго пытался исправить свою оплошность, дарил подарки, многократно извинялся. Тщетно!! Посеянные Федором Кошкой и Иваном Федоровым семена дали-таки свои всходы. Следующим утром, взяв у Федора Мологского проводников, татарский отряд переправился через блестящую последним льдом Волгу и скрылся в густых лесах правобережья.

«Это конец! Надежды на Орду не оправдались. Сын Иван напрасно был отправлен в ставку Мамая! Забрать его обратно – значит нарушить слово, данное великому хану! Спасти сына теперь может лишь одоление Дмитрия и подчинение мне Владимира. Своих сил не хватает, а стало быть, нужно опять ехать в Литву и кланяться Ольгерду.

Так прав я был или нет, когда отказался от татарских туменов?! Дед, явись мне, подскажи, как быть далее?!! Может, и впрямь поклониться Москве и подвести черту под полувеком нашей взаимной борьбы?»

Снега начинали кваситься и таять. Следовало возвращаться обратно. Дабы хоть как-то насолить московскому князю и удоволить своих дружинников и смердов, Михаил пошел к Твери иным путем, разрешив брать города и зорить деревни. Бежецкий Верх был взят приступом, разграблен и сожжен. Сотни полоняников потянулись вслед войску. Русичи делали то, из-за чего не были призваны татары!!!

Сарыходжа в Москве был действительно одарен по-царски. Казалось, не было такой прихоти, которую б не удоволили московские бояре. Ежедневно относимый в кровать под руки (ибо Коран запрещает мусульманам пить вино, но никак не хмельные русские меды, о коих Магомет просто не мог в свое время знать!), где его уже ждали сноровистые русские молодки, способные оживить и мертвого, татарский посол уже начинал путать сладкий сон с не менее сладкой явью. Двери княжьих и боярских кладовых были открыты для него нараспашку. Сарыходже нашептывали на уши слова, которые позже он должен был сам сказать Мамаю. Давно пора уж было оставить Москву и продолжать ехать на юг, но разве ж можно добровольно шагнуть из Эдема на пыльную Ордынку?

– Ты, князь, ничего не бойся! Я в Орде большой человек, я настрою умы эмиров за тебя и против Михаила! Михаил – тьфу! Это семя цветка, летящее по ветру и не способное зацепиться и прорасти. Он думает, что, послав к Мамаю сына, заслужит милость великого хана. Милость можно заслужить только серебром и верной службой, а тверичи ни на первое, ни на второе не способны!!

Пьяный посол говорил слова, за которые раньше его неминуемо ждала б в степи быстрая кара. Но в русской столице он чувствовал себя великим! Оттого язык и не знал никакого удержу и опасений.

– Иван в Орде? – не поверив, переспросил Василий Вельяминов.

– Да. Михаил отослал его к великому хану, чтобы тот сохранял к Твери милость…

Сарыходжа выпил еще чашу темного крепкого меда и уронил в сонном забытье голову на грудь.

Бояре переглянулись. Весть была важная. Присутствие Ивана Михайловича в ставке хана делало достигнутую победу над Тверью призрачною. Кто ведает, о чем теперь будет просить Михаил Александрович Мамая, явив ему ТАКОЙ залог верности и покорности?

– Мыслю, надобно и нам не стряпая своих послов на Дон направлять, – негромко произнес боярин Зернов. – Перекупать надобно Мамая.

– Перекупать – то ноне несложно, – ответил ему прекрасно познавший ордынскую жизнь изнутри Федор Кошка. – А надо так, чтобы у Михаила Алексаныча рука отсохла далее на нас замахиваться.

– Что ты имеешь в виду? – подал голос Тимофей Вельяминов.

– Купить Ивана у Мамая!

– Мыслишь, сие возможно?

– Мамай жаден и коварен. Он бы и мать родную кому угодно продал за серебро, только кому она нужна, старая?

Смешок тихим ветерком пробежал меж бояр. Василий Вельяминов покосился взором на татарского посла. Поняв его, Дмитрий Зернов повелел слугам отнести Сарыходжу в покои.

– Да-а-а, это ты, Федор, лихо придумал! Окажись Иван на Москве полоняником, Михаил сразу утишает!

– Но, думаю, не все так просто, бояре! Ставка Мамая – не торжище, где платишь деньги и забираешь. Князю нашему поначалу самому след туда направиться! Мамая подарками осыпать, милость его к себе вернуть, ярлык великокняжеский подтвердить. А уж потом я найду возможность про Ивана ему на ухо шепнуть!

Бояре надолго задумались. Наконец, Дмитрий Зернов нарушил молчание:

– Верно Федор бает! Ноне же о том с Алексием переговорю. Ехать князю в Орду надобно.

– А Тверь? – подал голос Андрей Иванович Акинфов. – Михайла-то не замирился. Ну как опять Литву наведет?

– На то воеводы есть, – оборвал его Зернов. – Князь Боброк с князем Владимиром Ивановичем пусть этим занимаются. Надобно хотя бы с юга опаску нам отвести от Москвы, бояре, не то колечко получается…

Пожилой боярин был прав! Тверь с севера, Литва с запада, Орда с юга и затаившиеся, но не простившие обиды Борис Городецкий и Василий Кирдяпа с востока, заключив союз, могли легко удушить еще не распрямившуюся во весь рост Москву…

Глава 20

История противостояния Москвы и Твери середины 14-го века есть по сути борьба умов и воли двух противников: митрополита Алексия и князя Михаила Александровича. Суровый холодный шахматный расчет с одной стороны и неуемный гейзер страстей с другой. Вот и к описываемому моменту Алексий, казалось, подвел противника к той черте, когда остается лишь смириться и сдаться. Свадьба князя Владимира Андреевича и дочери Ольгерда Елены вместе с договором между Ольгердом и Дмитрием о перемирии, в котором великий литовский князь отказывался от какой-либо помощи своему тверскому шурину, оставляли Михаила в его неистовой борьбе одного. Но и тут Алексий недооценил главного тверича: князь решил отнимать у южного соседа и присоединять к себе земли по частям. Летний поход позволил Михаилу посадить своих наместников в Мологе, Угличе, Бежецком Верхе. Лесные и торфяные пожары помешали ему достичь Костромы, взять на щит этот город и соединиться с Борисом Городецким. Рати пришлось воротить обратно.

Между тем Дмитрий вкупе со своими многоопытными боярами неспешно вершил в Большой Орде свои княжеские дела.

Три долгих месяца просидел он в царской ставке, где и тверичи, и генуэзцы, и римские священники, и иезуиты старательно нашептывали Мамаю против москвичей, каждый желая получить свою выгоду. Пересилить эту волну сплетен и подсказок, ежедневно вливающихся в уши владыки Золотой Орды, можно было лишь еще большим нашептыванием дружественных Москве эмиров. Подарки текли рекой, Сарыходжа, борясь за собственную голову и новые княжеские подношения, без устали помогал боярам. Кончилось привезенное с собою серебро, в ход пошли заемные грамоты. Молодой Дмитрий полностью потерял понимание того, что происходит вокруг, доверившись Вельяминовым, Кобылиным, Бяконтовым и прочим великим боярам, что появлялись порою в шатре лишь для принятия пищи и короткого сна. Они совещались меж собой, давали друг другу советы, только для приличия утешая и поддерживая великого князя. Колесо ордынской политики катилось и катилось, чтобы однажды, когда серебро и мудрость бесед при встречах один на один с первым человеком Орды перевесили чашу весов в пользу Дмитрия Ивановича, он услышал:

– Все, княже! Свершилось! Завтра торжественный прием и вручение тебе ярлыка. Пересилила Москва Тверь!

Мамай был беспринципным человеком. В погоне за блестящим металлом, дающим ему в ближайшее время власть и возможность успешно противостоять Урус-хану и всему левобережью Итиля, он хладнокровно предал Михаила, лицемерно написав при этом следующее:

«Мы тебе дали великое княжение, давали и войско, чтоб посадить тебя на нем; но ты войска нашего не взял, говорил, что сядешь одною своею силою; так сиди теперь с кем хочешь, а от нас помощи не жди».

Окрыленный Дмитрий по возвращении в стольный город поспешно бросил конные кованые полки на Бежецкий Верх, стремясь как можно скорее выбить оттуда тверского посадника. В упорном бою тверской боярин Микифор Лыча был убит, город вновь перешел под руку Москвы. В ответ Михаил скорым ударом тоже конных отнимает у соседа Кистьму, взяв в полон сразу трех воевод. Под давлением московских бояр Кашинский князь Михаил Васильевич складывает крестное целование родичу и вновь задается за Дмитрия. Волжские земли походили на вяло кипящий котел, в коем пузыри появлялись неожиданно то тут, то там. Лишь новая уловка князя Михаила заставила отвести московские полки с берегов великой русской реки.

Глава 21

Доподлинно неизвестно, был ли на самом деле заключен ряд между Олегом Рязанским и Михаилом Тверским, или то был лишь ложный слух, умело подброшенный талантливым тверичем боярину Андрею Ивановичу Акинфову. Рязанский и Пронский князья добровольно помогли северному соседу отвести угрозу второй Литовщины, приведя свои полки на помощь князю Владимиру Андреевичу. Коли была хоть искра вражды, Олег повернул бы копья своих воев против Дмитрия. Рязанский князь был ратен Литве, стало быть, не стал бы поддерживать союз этого великого княжества и Твери против Москвы. Поход семьдесят первого года за Оку был большим просчетом великого князя владимирского, переставшего во многом уже не слушать советов старца Алексия. Между двумя княжествами пролегла глубокая трещина, испившая позже немало людской крови. Заделывать ее пришлось опять-таки не мирянам, а иному старцу – Сергию Радонежскому. Но это произойдет спустя долгих пятнадцать лет…

Мелкопоместный боярин Федор Иванович был призван в поход против Рязани вместе с полутора десятками его смердов. Пятеро, имевшие дедовские брони, были посажены на коней, остальные двинулись пешими, везя свой скарб и оружие на четырех возах.

Стоял декабрь, снега уже вовсю забелили леса и поля. Тяжелые дощаники несколько дней перевозили коней, людей и сани через Оку. Коломенский конный полк был переброшен на левый берег первым. Федор со страхом ожидал появления рязанских воев: при ратном таланте князя Олега разбить разорванные рекою полки было б не сложно. Но сторожи уходили в легкую пургу и возвращались обратно с благими вестями: поля впереди чисты! Олег не смог или не захотел испытывать ратное счастье на самом пограничье.

Московские полки вел князь Дмитрий Михайлович Боброк. Узнав, что князь Пронский Владимир изменил Олегу и не дал свои дружины в помощь соседу, опытный воевода не стал спешить. Собрав все силы вместе, он дал людям и лошадям суточный отдых, выслав далеко вперед многочисленные сторожи. Без точного понимания, где противник, в такую круговерть было бессмысленно расставлять рати для боя и двигаться дальше.

Ночь прошла у костров. Под утро стан являл собою сказочную картину, где покрытые снегом и инеем кони и люди лениво шевелились громадной массой. Едва успели испить кипятку с хлебом, как загудели рожки, поскакали воеводы, окриками и бранью строя людей. Олег был нащупан!

Федор оказался в передовом полку. Сквозь разрывы в облаках несмело просверкнуло солнце, и в его робких лучах в полуверсте завиднелись медленно двигающиеся навстречу массы конных. Их было много, несколько тысяч, от топота тяжелых боевых коней уже дрожала земля. Горло неопытного воя невольно перехватили спазмы. Федор концом копья поддел истоптанный копытами снег, положил в рот. В это время раздалось:

– А ну, соколики, вперед! За Москву!!!

Ряды сразу перешли на галоп. Дружный рев сотен глоток покатился над полем:

– Москва-а-а-а!!!

Рязанцы сближались с пугающей скоростью. Помня уроки отца, Федор сорвал из-за спины лук и принялся торопливо пускать стрелы, целя куда-то чуть выше первых рядов. То же делали и соседи. Встречь летели рязанские оперенные посланцы, свистя над головой, втыкаясь в снег, ударяя по железу, порой пробивая кольчатые брони. Казалось, в небе заметалась громадная стая всполошенных диких птиц…

Когда до сшибки остались секунды, Федор отшвырнул лук и наклонил тяжелое копье. Он наметил для удара летящего навстречу бородача, широко разверзшего в оскале рот. Оба сумели отбить острия, разминулись. Конь Федора ударился грудью о круп иной лошади, едва не сбросив при этом седока. В сутолоке копье стало бесполезным, но Федор этого не понял. Не в силах нанести колющий удар, он ударил им, словно оглоблей, сломав древко, но ошеломив рязанца. В тот же миг чей-то союзный меч вмял в череп шлем оглушенного всадника.

– Не зевай! – рыкнул над ухом бас. – Мечом работай, не то срубят тебя, куга зеленая!!!

Встречный бой превратился в сутолоку, никто не хотел уступать и заворачивать лошадей. Лязг железа, мат, предсмертные вскрики, обезумевшее ржание – все сплелось в какофонию рукопашной схватки. Федор бил и бил, лишь раз ощутив, что попал в мягкое, а не в железную твердь. Удара копьем в бок, прорвавшего кольчугу и вошедшего на вершок меж ребер, он даже не почувствовал. Лишь отчего-то стало горячо пояснице, да какая-то непонятная слабость все больше овладевала руками, мешая вздымать меч и подставлять под удары щит.

Спасло его то, что по команде князя Боброка конных завернули назад. Потерявший почти половину своих воев, передовой полк сделал свое дело. Полк правой руки ударил рязанцам вбок, полк левой сумел обойти и ударить сзади. Олег бросил в дело последний резерв, но того сумели остановить и вспятить выстроенные железным ежом пешцы и главный полк.

Спустя два часа поле боя осталось за воеводой Боброком.

Федор лежал на возу. Бронь с него снял слуга, он же пытался неумело наложить повязку на сочащийся кровью глубокий порез. Подошел сухой мужичок, отстранил смерда. Глянув на рану, достал иглу с продетой в нее жилой козули, тремя стежками, словно прореху, зашил ее. Вынул из торбы сухой травы, нажевал лепешку, шмякнул на шов, споро и умело перевязал.

– Не сымай три дня. Потом луковицу разрежь и приложи, посля вновь перебинтуй. Не сумуй, боярин, будешь еще девок любить.

Федор повел глазами по сторонам, ища, чем одарить знахаря. Тот понял, острожал лицом:

– Мы от князя Дмитрия мзду имеем. Лежи спокойно, боярин!

Олег был изгнан из стольного города, вместо него сел Владимир Пронский. Но торжество победителей было недолгим. Дмитрий Боброк увел рати. Олег же быстро оправился от поражения, собрал новые полки, в короткой стычке изгнал из Переяславля-Рязанского и пленил князя Владимира. А вот между рязанским и московским князьями с тех пор поселилась черная неодолимая вражда…

Глава 22

Князь Михаил прекрасно понимал, что его кратковременные успехи по Волге не дадут ему победы над Москвой. Дмитрия надо было большой силой принудить к подписанию позорного для Москвы мира. Мамай был потерян, как союзник, оставалась лишь Литва. Дождавшись, когда у Ольгерда закончился срок полугодового перемирия с Москвою, тверской князь выехал в Троки.

В Троках жил Кейстут. Рыцарь во всем, не любитель политических уверток и сомнений, он был проще для Михаила. Кейстут знал и любил войну, именно он сдерживал железные волны Тевтонского Ордена, не давая им захлестнуть Жемайтию и прочие литовские земли. Сейчас, когда немцы зализывали раны после успешных зимних набегов Литвы, когда их тяжелая конница не способна была воевать в снегах, уговорить рослого литвина поддержать Тверь против Москвы было несложно. Дал согласие и Андрей Полоцкий. Теперь решающее слово за поход оставалось за великим литовским князем.

После долгих размышлений и переговоров с братом и Михаилом Ольгерд дал свое согласие на поход в начале лета. Удар литвины решили нанести с двух направлений.

Кейстут, Андрей и Михаил через Дмитров на Переславль, Ольгерд же, дождавшись удобного часа, на Москву. И все б у них могло получиться согласно задумкам, если б не сидел в Москве знавший все волчьи повадки великого литовского князя Дмитрий Боброк!

С первых же месяцев своей службы у князя он добился того, чтобы от границ с Литвой, Смоленском и Тверью все дороги были переняты крепкими надежными сторожами. Дмитрий знал, что главный козырь в руках Ольгерда – внезапность и скорость. Бить его можно было только таким же оружием. Едва слухачи донесли, что литовские полки двинулись на соединение с тверичами, вся ратная сила Москвы начала сводиться в один железный кулак.

Пал Дмитров, не выдержавший осады. Московские бояре горячо требовали вести войска к Переславлю и дать бой под его стенами. Боброк оставался непреклонен, словно скала: НЕТ! Сторожи сообщали, что север княжества зорят лишь дружины Кейстута, половчане и тверичи. Полоненные литвины под пыткой сообщали, что Ольгерда в том набеге нет. Стало быть, не была введена в дело и главная литовская сила.

Пал Переславль, отдавший налетчикам немалый откуп. Михаил, стойно татарам, выжег Торжок, истребив под ним тысячи новогородцев. Роптали уже все, но волынский князь оставался непреклонен. Лучше потерять часть, достигнув победы в целом, чем проявить досрочную жалость и быть битым. Не то ли мы увидим спустя восемь лет и на поле Куликовом? Наконец, в июле сразу от трех сторож пришли вести, что большими силами Литва потекла с запада. Сразу же навстречу были брошены московские рати. Только конные, стремительно оставляющие за собою дорожные версты. Князь Боброк также сделал против Ольгерда ставку на скорость и внезапность. После разгрома Олега Рязанского новому московскому воеводе не смел перечить никто.

Сын Ивана Федор вновь был в коломенском кованом полку. Шли о двуконь, везя оружие, ратную справу и еду в тороках. Специальные десятки выбрасывались далеко вперед, перенимая всех, едущих в сторону Смоленска. Словно татары, единым махом преодолели Оку, миновали Алексин. В преддверии Любутска была дана команда изготовиться к бою.

Ночью костров не разводили, на то был дан строгий запрет. Ранним туманным утром двинулись вперед. На литовский сторожевой полк наткнулись вначале передовые сторожи, а затем навалилась вся конная масса.

В этот раз Федор летел в бой уже более осмысленно. В руке вместо тяжелого копья держал легкую сулицу. Когда до сшибки остались мгновения, с силой метнул ее в летящего навстречу литвина. Рванул из ножен саблю, краем глаза заметив, что мимо проскакал конь без всадника. Отбил щитом насадку рогатины, рубанул второго конного, целя в плечо. Хорезмийский булат распорол кольчугу, словно ткань, отрубленная рука пала вдоль тела. Сбоку сверкнула новая молния, новое движение щитом, ответ, на этот раз куда-то в твердое…

Литвины не выдержали. Теряя всадников, лошади поскакали обратно. Из-за взгорка вылетела еще одна конная лава с криком: «Хур-р-ра-а-а! Москва-а-а-а!!» Сторожевой полк лег на том поле костьми.

Подгоняемые окриками воевод, москвичи продолжали скакать вперед, пока не уткнулись в крутые склоны громадного оврага. Пришлось поневоле натягивать удила. На другой стороне оврага уже выстроились основные силы Ольгерда. Бой затих. Князь Боброк подтянул и расставил вдоль оврага все остальные полки. По его приказу, в некоторых местах, где склоны были менее круты, начали городить засеки. Ольгерду предоставлялось право либо атаковать, либо оставаться в бездействии.

Силы были примерно равны. Князь Боброк опасался нападения дружины Олега Рязанского, чьи разъезды были замечены неподалеку. Но Олег, стойно Кейстуту, всю жизнь исповедовал кодекс рыцаря. Для него Ольгерд был давним и непримиримым врагом, и прийти ему на помощь, дабы наказать московитов за недавний разгром, было сродни потере чести.

Спустя четыре дня, опасаясь подхода новых московских сил, боясь быть отрезанным от Литвы, великий литовский князь первым предложил начать переговоры. На горячие просьбы Михаила возобновить рать он уже не обращал внимания.

В итоге подписанного обеими сторонами трехмесячного перемирия Ольгерд фактически предал своего шурина. Он предоставлял решение всех порубежных вопросов и споров самим русским князьям, клятвенно заверяя о своем дальнейшем невмешательстве. Михаил обязан был вернуть Москве все захваченные им по Волге земли. Дмитрию предоставлялась также возможность покончить с Михаилом посредством Мамая: «А что пошли в Орду к царю люди жаловаться на князя Михаила, то мы в божией воле и в царевой: как повелит, так мы и будем делать, и то от нас не в измену».

Проклиная трусость своего могущественного зятя, Михаил Тверской со своим войском поспешно отбыл под Тверь, опасаясь скорого налета московских конных полков. Но боярская московская дума в новый поход рати не двинула. Упорство тверского князя стало возможно победить иным путем. Федор Кошка из далекой Орды повестил великого князя Дмитрия, что Мамай согласен за десять тысяч серебряных рублей продать Москве сына Михаила Александровича Ивана. Это была громадная сумма, но дело того стоило!..

Глава 23

В судьбах государств порою смерть одного человека влечет за собою целый ряд необратимых изменений, способных повлиять на судьбы тысяч. Нечто подобное случилось и в Москве после смерти тысяцкого Василия Васильевича Вельяминова.

Род Вельяминовых, начиная с первого тысяцкого Протасия, был одним из самых сильных и богатых в истории Московского княжества. Они помогли первому князю Даниилу Александровичу поднять и укрепить маленькое удельное княжество, сыну его Юрию отстоять небольшую деревянную крепость в войне с великой тогда Тверью. Накопленное с годами богатство делало их, пожалуй, самыми богатыми людьми княжества. Исстари повелось, что должность и обязанности тысяцкого, следившего за всей военной и хозяйственной жизнью все более растущего города, передавались по наследству от одного Вельяминова к другому. Как вдруг…

Трудно объяснить, отчего великий князь Дмитрий Иванович решил прервать эту традицию. Неприязнь ли, тянувшаяся еще с детских лет, нежелание иметь во главе города человека, не раз выказывавшего князю свое превосходство. Не сохранилось документов, говорящих о том, как отнесся к подобному решению митрополит Алексий. Но с 1374 года коренным образом изменился способ управления стольным городом, а Иван Васильевич остался не у дел, сохранив богатство, но потеряв власть.

Для сильных мира сего лишение второго обычно страшнее потери первого. Иван проводил день за днем в своем тереме, не в силах понять, как ему жить дальше. И надо же такому случиться, что к этому времени за свое влияние на земли могучего княжества, за свободный доступ к меховым запасам северных лесов, за возможность сменить православную веру на католическую на всей территории Руси, и Владимирской, и литовской, начали активно бороться Генуя, Венеция, Рим…

Богатый купец Некомат Сурожанин, торговавший богатыми южными товарами и имевший в Московии собственные села, долгими вечерами встречался с Иваном и сумел убедить того, что в глазах Мамая, Твери и прочих сильных мира сего тот остается тысяцким. Всего-то нужно было сместить с великого стола князя Дмитрия, привести к власти князя Михаила, и все!.. Союз Орды, Литвы, Генуи уже заключен, осталось лишь начать действовать самому Ивану Васильевичу!..

Боярин Иван Вельяминов, не посоветовавшись с родней, бежит вместе с Некоматом в Тверь, становясь, таким образом, одним из главных врагов молодого великого князя.

Князь Михаил Александрович, к тому времени замирившийся с Москвою и признавший главенство Дмитрия, выкупивший из почетного плена своего сына Ивана, принимает беглеца, возвышает его, верит Некомату и в очередной раз очертя голову решается на борьбу за великий владимирский стол.

– Ты готов ехать к Мамаю и заручиться от моего имени его поддержкой? – жарко спросил Вельяминова Михаил.

– Конечно. Возьму с собою Некомата, генуэзцы сейчас в Орде сильнее любого эмира. У Мамая вновь плохо с серебром, последний ручеек течет к нему из Кафы. Мамай просто не решится отвернуться от этого купца, зная, что от нового владимирского князя, прочно севшего на трон, он получит еще одну реку!

– Тогда я немедленно отправляюсь к Ольгерду.

– Думаешь, он нарушит мир с Москвой?

– Я пообещаю ему Ржеву и Можайск. Такой кусок Ольгерд обязательно заглотит.

Иван внимательно посмотрел на Михаила, повернулся было, чтобы покинуть палаты, но вдруг словно запнулся:

– Да, кстати, князь! Давеча у постоялого двора, что подле южных ворот, видел я одно занятное лицо. Я его еще по Москве знаю. Зовут Иван, сын Федоров.

– И что же тут занятного? – слегка напрягся Михаил. – Я Москве ноне мирен, в Твери торгуют и московские купцы.

– А то, что этот боярин многие годы у Дмитрия лазутчиком в Орде служил. Отец говорил, что много пользы Москве приносил, умно дело свое делал. Не тем ли он теперь у тебя под боком занимается? Взял бы, подвесил его на дыбу?! Спокойнее так будет…

Тверской князь стиснул зубы. Ему самому уже давно казалось, что в городе живет соглядай, успешно повещающий московских бояр о всех Михайловых начинаниях.

– Возьми десяток гридней и прочеши там все дома, боярин! Дай Бог, чтобы ты не ошибся!

Тщательный обыск ничего не дал, хотя и обнадежил Ивана. Слуги, обитавшие на постоялом дворе, поведали, что их хозяина действительно зовут Иваном, но добавили, что он родом с реки Тьмы. Трое ратных были оставлены в засаде, но владелец двора более не объявился. К тому времени он был уже далеко.

…Иван Федоров действительно стоял на улице, когда мимо проезжал московский беглец. Взгляды их встретились, пересеклись на несколько секунд. Вельяминов даже натянул поводья, оглянулся еще раз. Для опытного Ивана этого было более чем достаточно, чтобы понять: сын последнего тысяцкого Москвы его признал! А кем сын Федоров был в подчинении Василия Васильевича, для нового тверского боярина секретом не являлось!..

Споро собрав деньги, надев саблю и оседлав коня, московский лазутчик поспешил прочь из города.

Спустя двое суток он был в Москве, добился встречи с Тимофеем Вельяминовым. Тот внимательно выслушал своего слугу, подумал, кивнул:

– Хорошо! Ноне же князю доложу. А ты пока езжай к себе в Починок, отдохни. Потребуешься – призовем!

Для Ивана потянулись дни сладостного расслабления и безделья, но вместе с тем и томительного ожидания. В том, что мир с Тверью будет разорван, пожилой человек не сомневался. А стало быть, ему опять во враждебном городе найдется много работы…

Глава 24

Время шло, как обычно, зима постепенно уступала свои права весне. Солнце доводило лед на реках до блеска, исподволь топило на первой луговой черноте снега, и робкие невидимые ручейки, пробираясь под толщами снега, все больше и больше поили водоемы. На Оке уже появились закраины, рыба, почуяв свежие струи, начала активно гулять в преддверии нереста, и починковские мужики, вытягивая сети, лишь сладко покряхтывали, глядя на горы окуней, щук, судаков и белорыбицы. По тому, как много велено было ее коптить и солить, по большой загонной охоте, что провели люди Вельяминова под Коломной, опытный Иван догадывался: получен приказ готовить запасы еды для большого войска. В близости и неминуемости войны убедил его и рассказ Тимофея Васильевича о большом съезде всех, союзных Дмитрию, князей. Вскоре по селам и деревням поскакали княжьи гонцы с приказом направлять к Москве одного конного или пешца от трех изб. Заширкали точильные камни, наводя жала на мечах, секирах, рогатинах. Извлекалась из кладовых смазанная барсучьим салом бронь, нашивались железные полосы на зипуны и овчинные треухи. По всем дорогам неспешно потянулись возы и конные, одиночками и группами. Русь готовилась к новой крови…

Федор заехал на сутки. Вдоволь нахлеставшись вениками в баньке, несколько раз пробежав до полыньи и обратно голышом на радость дворовым девкам, теперь он сидел вместе с отцом за вечерним столом, где по поводу проводов сына отец распорядился выставить и запеченного гуся, и большую корчагу хмельного меда, и разносолы, и слабосоленую, слегка подкопченную стерлядь.

– Пошто сполох, воевода не повестил? – пытал отец сына.

– Сказал, что князь Боброк собирает кованые дружины в кулак опасу ради против Литвы. Князь Михаил туда поехал.

– Куда двигать будете?

– Сперва под Москву. Потом московские воеводы укажут.

Федор посмотрел на Ивана и поинтересовался:

– Тебя боле в Тверь не зашлют Вельяминовы?

– Не ведаю, Федя! Мыслю, что придется, а так не хочется. Тяжело что-то на сердце последние дни. Алена все снится.

– Мать? И чего?

– Да ничего. Появится из ниоткуда, встанет и смотрит на меня. Молча смотрит. Я ее вопрошаю, а она лишь улыбается в ответ. В поту весь просыпаюсь. Давай еще по разу, Федюня!

Утром Иван не выдержал. Собрав коня и снедь, проводил сына вместе с коломенским полком до Занеглимья, сам же отправился на подворье Тимофея Васильевича. Вельяминов принял его.

– Рвешься в бой, старый конь? – улыбнулся не менее пожилой мужчина. – Чуешь, к чему дело клонится? Готовься, через седмицу-другую ехать тебе вновь на Волгу.

– А как же Иван? Вдруг опять встретимся? Это ж прямой путь будет в поруб княжеский да на плаху!

– Не сумуй, Ваня! Родич мой беспутный в Орду подался. Мыслим мы, Орду на помощь Твери позвать с Некоматом хотят ироды. Так что живи без опасу, но на двор постоялый боле не являйся. Дам я тебе адрес верного человека, у него нас ждать будешь.

– Вас?!

Вельяминов едва заметно улыбнулся:

– Алексий настоял в думе, чтоб дали мы Твери удар последний и скорый. Вся земля уже поднимается, в Волоке, Дмитрове да Переславле наготове стоять будет. Едва Михаил надумает взметную грамоту князю нашему прислать, тысяч тридцать как один выступят.

Боярин оглянулся по сторонам и чуть понизил голос:

– Мне Федор Кошка поведал, как ты его до Сарыходжи провожал. Возможно будет еще раз тем ходом пройти?

– Наверное, да, но проверить не мешает.

– Вот ты и проверь! А как Тверь в осаду возьмем, тем ходом проведешь сотню-другую ночкой темной, чтоб воротную стражу переняли да створки распахнули. Смекаешь?

Иван обдумал услышанное. В плане московских воевод был немалый смысл. Он кашлянул в кулак:

– Надобно будет двум-трем верным людям в овраге вход показать да ключи запасные сделать с моих. Мало ли что со мною в Твери содеяться может…

– Тоже верно. Подберем таких! Пока езжай домой, жди там вызова нашего. Мыслю, Михаил долго с грамотой не замедлит!

Глава 25

В начале июня 1375 года князь Михаил, заручившись поддержкой литовских князей, вернулся в Тверь и сразу же начал собирать рати. Через полтора месяца из Орды приехал Некомат с ханским послом Ачиходжою. Ярлык на великое владимирское княжество снова вручен тверскому князю. Тотчас Дмитрию Московскому была послана взметная грамота, в которой Михаил слагал свое крестное целование. Очертя голову, с поднятым забралом он ринул в свою последнюю, самую яростную войну.

Но Москва, стараниями своих мудрых воевод, уже готова была к подобному шагу. Более того, Алексий даже ждал его, и едва тверской гонец вручил думным боярам свиток с печатью Михаила, митрополит благословил Дмитрия Ивановича на праведный бой. Собранные и уряженные войска быстро потекли к Волоку Ламскому, где был назначен общий сбор и откуда началось вторжение на тверские земли.

На помощь великому князю Владимирскому привели дружины князья Суздальские, Серпуховской, Городецкий, Ростовский, Смоленский, Ярославские, Белозерский, Кашинский, Моложский, Стародубский, Брянский, Новосильский, Оболенский, Тарусский. Шла воинская сила почти всей заокской Руси. Тянулись телеги с тысячами пешцев, призванных из московских вотчин. Никогда еще до этого Русская земля не сводила свои силы воедино. Подобное повторится спустя пять лет, чтобы щедро омыть русской и татарской кровью поля и овраги поля Куликова…

Князь Дмитрий Боброк вновь воевал против союзника Твери Ольгерда его же способом – скоростью! Гонцы Михаила не успели еще достигнуть Вильно, как пал взятый приступом Микулин. Накануне Спасова дня, пятого августа, неисчислимая рать обложила Тверь. Запылали пригородные посады и деревни, потянулись вереницы пленных. И уже восьмого числа состоялся первый приступ городских стен. Ни Ольгерд, ни Мамай просто не получили достаточно времени, чтобы собрать свои тысячи за сотни верст от союзного города и привести их на помощь вовремя. А когда литовские князья, выйдя-таки в поход, узнали, какая сила стоит вокруг Твери, они тотчас повернули обратно.

Но жертвами скоротечной войны стали и Иван Федоров вместе со своими двумя спутниками…

…Они прибыли в город на Волге второго августа. Задача была проста: проверить целостность подземного хода, дождаться в лесах подхода великокняжеских сил и явиться к воеводам, чтобы помочь бывалым ратникам проникнуть за городские стены.

Пройдя весь подземный путь, убедились в его доступности. Правда, за второй дверью слышны были голоса, скорее всего охрана внутри княжьего терема была значительно усилена. Но это не смогло б помешать яростному ночному прорыву, когда на стороне атакующих внезапность и предутренняя дрема защитников!

– Иван, давай заночуем в городе? – предложил один из спутников, Митяй. – Обогреемся, поедим в тепле, выспимся как люди. А уж завтра двинем за Волгу приют себе искать.

– Верно бает! – поддержал и Афоня. – Успеем еще у костра прокоптиться да комаров покормить. Айда, пока ворота не закрыли.

Иван сдался. Он и сам был не против нормального ночлега. За городской стеной жил кузнец, «верный человек» Вельяминовых, который бы без лишних расспросов приютил хоть на сутки, хоть более. Ведь Волок Ламский был так далеко! Иван и не догадывался, что три кованых передовых конных полка, в том числе и родной коломенский, уже стремительно накатывались с запада…

Банька и хмельное расслабили всех троих. Из города решили выходить после полудня. Но в воротах наткнулись на ор, шум и гам громадной толпы. Несколько десятков ратных били тупыми концами копий, плетьми и дубинами всех, пытающихся покинуть Тверь:

– Куды, распротак твою мать!!! Назад, сволочи! Вот сейчас саблей рубану! Велено всех в осаду забивать, ворог уже близко. Кто стены защищать за вас будет?!!

За воротами также царила сумятица. Жители окрестных деревень с телегами, скотиной, прочим добром спешили укрыться за неприступными стенами. И там деятельно командовали княжеские вои.

– Все, поспали… – жарко выдохнул Иван. – Все ворота теперь будут переняты, не выпустят нас. Послушал вас, дурак старый! На жбан пива позарился! Вот и будем теперь измену свою князю Дмитрию расхлебывать.

Митяй и Афоня подавленно молчали. Оба были молоды и явно еще не бывали в подобных переделках. Две пары глаз с надеждой смотрели на Федорова.

– Айда обратно, – решил наконец Иван. – Добудем у кузнеца вервие длинное, потом на стену. Может, где возможем на ту сторону спуститься.

Но и стена охранялась на совесть, через каждые десять саженей стоял ратник в полном снаряжении. Многие горожане ходили у заборол, встревоженно вглядываясь в дымную даль с десятисаженной высоты. Московитов нигде не было видно, лишь вдали, у линии лесного горизонта, поднималось несколько дымов от разоряемых деревень.

Еще одну ночь пришлось ночевать в доме кузнеца. Тот сочувственно, но с легкой долей иронии смотрел на гостей поневоле, иногда даже подначивая их:

– Ничё! Стены крепкие, князь Михаил – воин опытный. Поживете у меня месяц-другой, по дому поможете. А там, глядишь, замирятся, выпустят вас на все четыре стороны. От князя свово по филейным частям розог получите, что приказ его не сполнили, – делов то?!

Плохой из кузнеца оказался оракул! Следующим днем княжьи ратники пошли по домам, вытаскивая мужиков на улицу. Из них стали сколачиваться мелкие дружины под руководством опытных воев, за коими закреплялись определенные участки стены. Из оружейных кладовых выдавались мечи, копья, луки, секиры. Кольчуг было мало, железный шлем получил едва ли каждый третий. Иван оказался в ватаге, за которой закрепили часть стены у Тьмакских ворот.

Он видел, как из волжских лесов потекли змейками первые конные сотни. Затем рать повалила сплошным потоком. Воины шарили по брошенным домам в поисках съестного и добра, поджигали избы. Показались многочисленные княжеские знамена. Ставились шатры и шалаши. К вечеру Тверь оказалась окружена плотной полосой осаждающих.

– Вона! Скока против нас понагнали! – слышалось тут и там. – Всю землю подняли! Теперь токмо на Литву надежа.

– Бают, Мамай обещался на помощь подойти.

– А вот татар-то бы и не надо. Я еще Федорчукову рать опосля Щелкана помню. Татаре помогут на куну, зато гривну с тебя сдерут! Одно слово – нехристи!!

«Глупо, ах, как все глупо! – билось в висках Ивана. – Русские должны бить русских! Возможно, завтра уже мне придется сбивать со стены своего собственного сына! Или он начнет пускать в отца своего стрелы. Пошто? Из-за того, что один князь никак не хочет жить под другим? Ордынский игумен мне когда-то о татарском раздрае баял, мол, это Орду в конце концов и погубит. Отчего ж мы свой, русский, никак не прекратим? Гордыня княжий мир обуяла, а простой лапотный смерд опять либо в полон, либо в разор, либо в скудельницу… Когда ж эти братние войны на Руси кончатся, Господи? Когда перестанет русич русича мечом половинить?»

(Бедный, бедный Иван! Если бы он мог заглянуть за завесу будущего, ужаснулся б тому, что войны гражданские пятнали и пятнали всю историю государства нашего! Миллионам еще предстояло лечь в сырую землю либо быть просто расклеванными и разорванными под открытым небом по прихоти или гордыне десятка-другого властных глупцов. Бедная Россия, несчастная страна Каинов и Авелей, вновь и вновь пытающаяся подняться над окровавленной собственными же детьми землей в полный рост…)

Глава 26

Три дня войска великого князя Дмитрия готовились к первому приступу. Глубокие рвы заваливались вязанками хвороста. Десятки секир стучали день и ночь, готовя громадные туры – башни на колесах. В лагерях вязались длинные лестницы. Подходили отставшие пешие сотни. Прибыли несколько тысяч новгородской рати, горя желанием отомстить тверскому князю за страшный разор Торжка. А вот осажденным подмога так и не явилась. Узнав про ратное многолюдье на волжских берегах, Ольгерд остановил своих конных на границах московского княжества, а затем повернул обратно.

Наконец, на третий день осады ранним утром князь Боброк повелел приступить к стенам. Зажгли Тьмакский мост, чтобы тверичи не смогли ответить ударом на удар. В стены, в стрельни, в город полетели тысячи горящих стрел. Заскрипели колеса туров, башни сблизились со стенами. С их высоких площадок лучники били почти в упор по защитникам Твери, не давая им высунуться из-за заборол. Длинные вереницы пеших потащили лестницы, топча сапогами примет. Нескончаемый долгий крик повис над полем боя.

Иван оказался в самой гуще событий. От стрел, казалось, померк свет. Воевода Дмитро с запасной дружиной сам возглавил отражение натиска. Через заборолы плескался кипяток, на мгновения высовываясь из-за защитных возвышений, ратники и смерды пускали ответные стрелы. Тушились начинающиеся пожары. Женщины отважно оттаскивали и перевязывали раненых, сами порою становясь добычей стрелков с туров. Мост удалось затушить, теперь внизу на околовратных улицах сам князь Михаил строил конных и пеших для ответного удара.

– Туры, туры надобно пожечь!! – кричал ему сверху воевода Дмитро. – Не дают головы поднять, проклятые. Более часа стены не выстоят!

– Еще немного, боярин!! Держитесь!

Иван не мог своей искалеченной рукой натягивать тетиву, ему поручили отталкивать лестницы и сбивать мечом пытающихся соскочить на стену. Он толкал и рубил левой, яростно оскалясь и уже забыв, что перед ним свои. Кровавый пот застилал глаза, каждое лицо превращалось в какую-то смутную маску. Вокруг падали и тверичи, и москвичи. Тяжело заскрипели ворота, послышался яростный крик сотен глоток: «Тве-е-е-ерь!!!» Князь Михаил начал выводить свои дружины в поле.

Очередная лестница поднялась рядом с Иваном и пружинисто завибрировала под торопливо лезущими телами. Он схватил рогач, уперся в жердь, натужился, отталкивая тяжелую лестницу прочь.

– Ива-а-ан? Ты?!! – донеслось вдруг снизу.

Знакомый голос заставил глянуть за заборола. Староста из Митиного Починка, раскрыв от удивления рот, глядел на своего господина с верхней ступени. Топор дрожал в его правой руке. Иван машинально задержался в открытом проеме дольше, чем следовало.

С площадки тура одновременно слетели три стрелы. Десяток саженей – не расстояние для стрелка! Одна ударила в беззащитное плечо, две другие – в грудь. С душераздирающим криком, поняв, что раны смертельны, Федоров оттолкнул-таки лестницу прочь. Ноги ослабели, он сполз на настил, зачем-то потрогал древко одной из стрел.

– Глупо! Как же все это глупо…

Сознание покидало, началось удушье. Иван попытался глубоко вздохнуть, но закашлялся кровью. Чье-то женское лицо наклонилось над ним:

– Скажи хоть, как звать тебя, родный? Кому повестить?

– Глу… – по!..

Мутная пелена закрыла белый свет…

…Бой продолжался до вечера. Тверичи смогли отбить и порубить, спалить туры, разрушить таран. Москвичи отошли, унося раненых. Сотни павших остались лежать на высоких валах, в загаченных рвах. Их уберут позже, московитам будет дозволено пройтись по-над стенами. Христиане должны быть похоронены по-христиански!..

Тверь держалась до первого сентября. Приступы больше не повторялись. Город был окружен высоким тыном с башенками, через Волгу навели мосты. Столицу князя Михаила опытные воеводы решили брать измором, не тратя лишних жизней. А само княжество между тем было подвергнуто страшному опустошению!

Пали Микулин, Зубцов, Городок, Белгород. Сожжены десятки сел и деревень, тысячи полоненных потянулись к новым местам проживания. Хлеба травились конями безо всякой пощады. Князь Михаил Александрович смотрел со стены на многочисленные дымы, на стада коров, пригоняемые для московских котлов, и отчаяние зубной болью грызло его сердце. Пожалуй, впервые за все годы размирья с Москвой он столь ясно понял, что в борьбе за личную славу и власть он предал свой народ, сотворив с ним то, что даже татары не вершили. Наконец князь не выдержал.

– Отче! – обратился он к тверскому владыке Евфимию. – Ступай к Дмитрию, повести, что я готов на мир на любых его условиях. И попроси Господа, чтоб он простил меня, грешного…

Мирный договор после встреч ближних московских и тверских бояр был заключен. Великий князь Дмитрий оказался милостив к побежденному. Князь Михаил остался великим тверским князем, по сути уступив лишь в одном: он и дети его обязались никогда не искать великий стол под Дмитрием и его наследниками, то есть была подписана Мамаева грамота на вотчинное великокняжеское владение Москвой. Тверской князь отныне считался младшим братом Дмитрия, равным князю серпуховскому и двоюродному брату великого князя Владимиру Андреевичу. Столь желанный гражданский мир наконец-таки пришел на русские земли!

…Иван Федоров и два его спутника, также не переживших осады, были похоронены в общих тверских скудельницах. Сын Федор так и не узнал, куда делся его отец. Он решился однажды спросить об этом Тимофея Васильевича Вельяминова, но тот в ответ лишь сокрушенно развел руками…

Примечания

1

На Руси тех времен при неудачном сватовстве гостей угощали сыром. Нечто, похожее на знаменитый украинский «гарбуз»!

Content

Алексей Соловьев
Спецназ князя Дмитрия

Вступление

Часть I За други своя…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть II Ханский ярлык

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Часть III Нижегородский узелок

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть IV Неистовый Михаил

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Примечания