Виржини Гримальди

Ты поймешь, когда повзрослеешь

Серия «Карамельный шар. Истории перемен»

Virginie Grimaldi

TU COMPRENDRAS QUAND TU SERAS PLUS GRANDE

© Librairie Arthème Fayard, 2016.

© Озерская Наталия, перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Посвящается Уильяму

Пролог

Был обычный субботний вечер. Ничто не предвещало, что я буду вспоминать его всю оставшуюся жизнь, секунда за секундой. Наверное, так со всеми трагическими моментами – их переживаешь снова и снова, как будто перед тобой бесконечно прокручивается сцена из знакомого фильма.

Моя голова лежала на животе Марка. Мы смотрели девятую серию третьего сезона «Игры престолов» и ели суши, доставленные на дом. Мирно жужжал вентилятор, и мне было так хорошо, что будь я кошкой, я бы замурлыкала.

Когда зазвонил телефон, я вздохнула с досадой: кому пришло в голову беспокоить меня в такое время?

На экране высветилось: «мама». Я еще больше разозлилась: она ведь знает, что меня пугают поздние звонки! Да уж, лучше бы мне никогда в жизни не приходилось отвечать на них, а еще лучше – чтобы их вообще не было.

Но звонок был. Он пронесся ураганом по моей жизни полгода назад, и до сих пор у меня внутри все переворачивается при этом воспоминании.

Февраль

Наша главная заслуга не в том,

чтобы не падать, а в том,

чтобы каждый раз подниматься.

Ральф Уолдо Эмерсон[1]

1

Понедельник, середина февраля. Дождь. Все сошлось одно к одному, чтобы этот день стал, мягко говоря, не самым веселым в моей жизни. Чем ближе я подъезжаю к месту будущей работы, тем сильнее мне хочется повернуть назад. Но табличка, прибитая к дереву, сообщает, что я уже у цели. А что если развернуться и поскорее уехать отсюда? Вряд ли кто-то заметит мой маневр…

Тем временем передо мной открывается вид на заросшую травой парковку. Я объезжаю ее и ставлю машину напротив здания, на котором красуется вывеска:

Дом пре….лых «Тамариск»

Даже буквам из кованого железа здесь невмоготу, и они стараются убраться подобру-поздорову. Может, и мне последовать их примеру? А вдруг в объявление о приеме на работу вкралась ошибка и это на самом деле дом каких-то «прелых», с которыми мне будет приятнее общаться, чем со стариками? Эта мысль меня слегка взбодрила.

Несколько шагов до входной двери показались вечностью. Первая ступенька – я все еще могу повернуть назад. Вторая – надо только добежать до машины… третья – и никто не узнает…

– Заходите, мы вас ждем!

Я даже не успела протянуть руку – дверь открылась и в проеме показалась высокая, плотно сбитая женщина с шапкой мелко вьющихся густых волос. Похоже, прическа служила ей держателем для авторучек – одна из них торчала в завитках. Мысленно я продолжала искать запасной выход или повод спастись бегством, но обратной дороги не было. И тогда я с вежливой улыбкой протянула руку женщине и тем восьми месяцам, которые мне предстоит здесь пробыть.

2

Она широко и уверенно шагала по белым плиткам пола, ее высокие каблуки громко стучали, а я семенила следом, соблюдая необходимую дистанцию. Вот нас разделяют две плитки – нет, это слишком близко. Я замедлила шаг – четыре плитки, теперь я в безопасности.

Мне хотелось одновременно стать невидимкой, умереть, раствориться в воздухе, развернуться на 180 градусов или отмотать все назад. Да, самое правильное – отмотать назад. Если бы это было возможно! Если бы мы встретились год или полтора тому назад! Тогда моя жизнь еще не напоминала фильм ужасов, в котором я, главная героиня, была девочкой для битья, пытающейся подняться после каждого нового удара… Тогда все было бы по-другому. Если бы мы встретились до того, как моя жизнь рухнула, придавив меня обломками, и раньше, чем мне пришла в голову безумная идея выбрать из всех предложений о работе именно это…

Черт меня дернул приехать сюда!..

Мы остановились перед белой дверью с табличкой:

Директор

Анн-Мари Руйо

Так вот с кем я несколько раз беседовала по телефону.

Директор прошла к своему письменному столу и сказала тоном, не допускающим возражений:

– Закройте дверь и садитесь.

Я озиралась по сторонам, пока она изучала мои документы. Кактус возле компьютера был единственным ярким пятном, оживлявшим обстановку. Секунды, которые отсчитывал будильник, казались часами, или просто сердце мое билось слишком быстро. Собравшись с духом, я пустилась в объяснения:

– Извиняюсь за опоздание. Я не знала, что при въезде в Биарриц ведутся дорожные работы, пришлось долго искать объезд…

Она вытащила ручку из волос, что-то написала на чистом листе бумаги и произнесла:

– На этот раз прощается, но, надеюсь, такое больше не повторится. Вы же понимаете: мы не можем заставлять ждать наших постояльцев.

– Да, понимаю.

– Это утро – вам на обустройство. Познакомьтесь с нашим заведением, осмотритесь, постарайтесь запомнить, где что находится. Во второй половине дня вы встретитесь с Леа Марнон, которую вы замените. Учитывая ее состояние, вы, я думаю, извините ее за то, что она не сможет уделить вам много времени. Но она постарается сообщить вам максимум информации за несколько часов. Думаю, этого достаточно, тем более что у нас мало пациентов, всего двадцать один, среди которых есть семейная пара. Они живут в одной студии.

– У вас студии?

– Да, так мы называем маленькие квартирки, – ответила она, вставая. – В каждой – небольшая спальня, общая комната с кухонькой и ванная. Итак, если у вас нет вопросов, я вас больше не задерживаю, у меня еще одна деловая встреча. Пройдите на ресепш к Изабелль, она вам покажет вашу студию.

Я тоже встала и направилась к выходу.

– Добро пожаловать в «Тамариск», – произнесла директор с улыбкой, вставляя ручку в свои кудряшки. – Пока вам трудно это осознать, но уверена: вам здесь понравится!

Я подумала, что легче подружиться с единорогом, чем ощутить радость жизни в хосписе. Очевидно, у этой дамы не все в порядке с головой.

Что ж, главное – не терять самообладания. Но какого черта я здесь делаю?..

3

Изабелль[2] идеально подходит вторая часть ее имени. У нее длинные черные ресницы, обрамляющие зеленые глаза. Даже будь у нее сплошь гнилые зубы, они не испортили бы красоты и очарования ее улыбки. Наверное, феям, склонившимся в момент ее рождения над колыбелью, перепало много хорошего, раз они так постарались. Когда я назвала себя, она тут же вышла из-за стойки и запечатлела поцелуй на моей щеке.

– Давай на «ты», ладно? – спросила она, не дожидаясь ответа. – Мы здесь все на «ты», кроме Анн-Мари и пациентов. Но мы их зовем по именам, мне кажется, так им приятнее. Так ты – Джулия?

– Да.

– Пойдем, покажу тебе твою студию, это во флигеле.

Она за руку потащила меня к центральному входу. Над вымощенной плиткой парковкой возвышались деревья, вокруг стояли скамейки. На одной из них сидела старая дама. Казалось, она ждет воображаемый автобус. В руках у нее была трость, через плечо висела черная сумочка, а губы были покрашены в тон с розовыми мокасинами.

– Все хорошо, Люсьенна? – спросила Изабелль, когда мы поравнялись со старушкой.

Старая дама повернулась на звук и, сфокусировав на нас свой взгляд сквозь затемненные очки, изобразила на лице улыбку.

– Все хорошо, милочка. Жду сына, мы собираемся пробежаться по магазинам. Вы знаете, я сегодня наконец сходила в туалет по-большому!

– Отличная новость! – воскликнула Изабелль. – Вы же знаете поговорку: стул с утра – весь день пройдет на «ура»!

Пока они разговаривали, я подумала, что сейчас им не до меня, а моя машина стоит в нескольких метрах отсюда. Я в два прыжка доберусь до нее, и они даже не заметят, что я позорно сбежала. Но чувство обреченности сковало меня по рукам и ногам, и я покорно поплелась за Изабелль.

Флигель представлял собой небольшое двухэтажное строение в нескольких десятках метров от главного здания. Вдоль фасада шли окна с белыми рамами и резные балконы.

– Здесь всего семь студий. Четыре нижних предназначены для родственников постояльцев, если они приезжают на несколько дней, и для пожилых людей, которые хотят познакомиться с нашим заведением, прежде чем поселиться здесь. А в трех студиях на втором этаже проживает персонал. Пойдем, я покажу тебе твою студию.

– Две из них уже заняты? – спросила я, поднимаясь по лестнице.

– Да, в одной живет Марин, в другой – Грег. Марин – это наша санитарка, она переехала сюда, когда рассталась со своим парнем. Марин – забавная, любит пошутить, хотя, между нами говоря, я нахожу ее немного развязной. А Грег – аниматор, он живет здесь, потому что в его квартире ремонт. Грег – красавец, но есть в нем кое-что, что мешает нам всем за ним приударить. Когда увидишь его, сама поймешь. Вот твой новый дом!

Изабелль открыла белую дверь и устремилась внутрь помещения. Детальный осмотр не занял у нас много времени, потому что студия состояла из темной ванной комнаты, оборудованной для людей с ограниченными возможностями, и спальни-салона, залитой светом. Судя по обстановке, тот, кто ею занимался, давным-давно отошел в лучший из миров. Здесь стоял доисторический буфет, древний телевизор, круглый стол, покрытый скатеркой, и двухместный диван с велюровой обивкой горчичного цвета. У стены примостилась маленькая кроватка. Довершали картину моего нового жилища бордовые шторы под велюр с претензией на роскошь. Мне хотелось заплакать, но совсем не от радости.

– А сейчас гвоздь программы! – вскликнула Изабелль, открывая балконную дверь. – Ты только посмотри, какой вид! Дух захватывает!

На десятки метров передо мной расстилался парк дома престарелых. Среди деревьев вилась тропинка, вымощенная белым булыжником, дальше – огород и заросли кустарника. Кое-где виднелись скамейки. Трава казалась неестественно зеленой, какой она бывает только в Стране Басков. За изгородью, служившей границей парка, шел пустырь, а ниже – безбрежный океан до самого горизонта.

– Ну, что скажешь? Правда, великолепно? – не скрывая гордости за свой край, спросила Изабелль.

– Да, это действительно очень красиво, – искренне ответила я, только сейчас осознав, как мне не хватало океанского простора в Париже.

– А что я тебе говорила? Это рай на земле. Не буду тебе мешать, устраивайся. Если понадоблюсь, ты знаешь, где меня найти.

Поглощенная своими мыслями, я даже не слышала, как захлопнулась входная дверь. Вид действительно потрясающий, с этим не поспоришь, но считать раем последнее прибежище людей, где они живут в ожидании смерти, мне кажется, мягко говоря, слишком оптимистичным. В сотый раз я спросила себя, зачем я сюда приехала и что собираюсь здесь делать. Как будто я этого не знала…

Все рухнуло в субботу вечером, когда умер мой отец.

4

Я сняла трубку и услышала тишину. Это всегда плохой признак, когда тишина выступает в роли собеседника в телефонном разговоре.

– Мама?

– …

– Мама, у тебя все в порядке?

У меня задрожали губы, как будто они первыми осознали всю глубину трагедии. Марк поставил телевизор на паузу. Я положила трубку. Одно из двух: или телефон матери не ловил сеть, или она случайно нажала на мой номер. Наверное, так и было. Но все равно я должна ей перезвонить и убедиться, что у нее все хорошо.

Когда она сняла трубку, в ее голосе слышались слезы.

– Девочка моя, у твоего отца был сердечный приступ.

– Как он сейчас себя чувствует? Ему лучше?

– …

– Мама, не молчи, скажи: ему лучше?! – прокричала я.

– Он умер, моя девочка, он умер…

И она начала сбивчиво рассказывать, что произошло, но до меня доходили лишь обрывки фраз. Кухня, собирались ужинать, жаркое, он упал, «скорая помощь», массаж сердца, все безрезультатно, сожаления…

Шли нескончаемые минуты, а мы продолжали плакать. Я сжимала телефон в руке, но больше всего мне хотелось сейчас сжать в объятиях свою мать. Потом я повесила трубку и сказала Марку, своему будущему мужу, что он может смотреть фильм дальше. Я легла на диван и положила голову ему на живот, как будто ничего не случилось. Каждая частичка моего тела отказывалась верить в реальность происходящего.

И только когда я зашла в ванную и увидела свой помертвелый от ужаса взгляд, реальность обрушилась на меня со всей силой. Мой отец умер, его больше нет, его больше никогда не будет. Он не ущипнет меня за щеку и не назовет «Жужу», не будет ворчать по поводу моих поздних возвращений, не сядет в зеленое кресло почитать свой любимый журнал, не поведет меня к алтарю, не откусит кусочек от багета, прежде чем сесть за стол, не оставит своих туфель перед входной дверью… Мы с ним не будем подшучивать над стряпней мамы, я не скорчу смешную рожицу, дотронувшись щекой до его щетины, и я никому уже не скажу «папа». Один из самых больших моих страхов стал реальностью. Моя жизнь рухнула, и ничего уже не будет как прежде.

Зеркало отражало обезумевшее от горя лицо. Животный крик вырвался из моего горла, затем второй, третий, и еще много, много других. Я вопила без остановки, стоя на коленях в маленькой ванной, пока не сорвала дыхание.

В голове крутилась одна мысль: поскорее встретиться со своими, прижаться к груди матери, быть рядом с ней. Но я была в Париже, а они – в Биаррице, и мне нужно было дождаться утра, чтобы сесть в поезд. В эту ночь я впервые узнала, что такое настоящее горе.

Иногда я на несколько секунд отключалась и забывала, что произошло, но реальность снова и снова грубо вторгалась в мою жизнь. Мой отец умер. Я представляла себе, как наслаждаюсь жизнью, лежа не песчаном пляже, но волна со всей яростью обрушивается на меня.

В следующие месяцы череда тягостных событий – сначала отец, потом мой парень, затем бабушка – накатила на меня такой же яростной волной, и я до сих пор не понимаю, почему не утопилась. Но неделю назад для меня мелькнул свет надежды: дом престарелых в Биаррице срочно искал квалифицированного психолога на время отпуска по беременности их сотрудницы. Возможно проживание. Перспектива работать со стариками привлекала меня так же мало, как объятья с пауками, но речь шла о выживании.

Холодный ветер пробирал до костей. В последний раз я окинула взглядом свое новое пристанище и пошла к машине за чемоданами. Вдруг луч солнца пронзил облака и коснулся океана. Как утопающий, который цепляется за соломинку, я увидела в этом хороший знак и указание свыше, что я сделала правильный выбор. Но я недолго утешалась надеждой – из парка донесся крик Изабелль:

– Полетт, вы опять забыли надеть памперс!

5

Психолог укладывала свои вещи в небольшую коробку, когда я вошла в ее кабинет. Она протянула мне навстречу руку и свой живот.

– А, ты, наверное, Джулия! А я – Леа, рада знакомству!

– Мне тоже очень приятно. Могу я чем-то помочь?

– Спасибо, я уже заканчиваю, – сказала она, складывая книги в стопку. – Анн-Мари тебе объяснила, почему я уезжаю?

– Меня наняли на время отпуска по беременности. Полагаю, что ты беременна.

– Всего четыре месяца, но у меня бывают схватки, поэтому я должна насколько возможно избегать стрессов. Мой гинеколог прописала мне длительный отпуск. У тебя есть дети?

– Нет.

– А мы пытались забеременеть целых два года, и вот теперь, когда это произошло, я не собираюсь терять ребенка из-за работы. Честно говоря, вроде бы и делать здесь особенно нечего, но устаешь как собака. Ты раньше где работала?

– В клинике эстетической хирургии в Париже.

– Гениально! Ты, наверное, на халяву много чего себе переделала?

– Только операцию по смене пола.

Она выдержала паузу, старясь сдержать ухмылку.

– Да ну?

Надо же! Она приняла всерьез мою шутку. Я решила воздержаться от описания операции по удалению пениса, чтобы, не дай бог, не вызвать у нее схватки.

– Я пошутила. Я действительно могла бесплатно сделать себе кучу операций, но я столько всего насмотрелась, что ни за какие деньги не легла бы под нож хирурга.

– Меня это не удивляет… Здесь приблизительно то же самое. Когда целый день общаешься со стариками, рано или поздно появляется желание умереть молодой. Ну, ладно, поболтали, пора за работу!

Мы подошли к письменному столу, и я открыла блокнот.

– Все личные дела постояльцев находятся в компьютере, – объясняла Леа, кликнув мышкой на несколько иконок. – Сюда мы заносим информацию, собранную за день, но в принципе у меня мало работы в кабинете. Как минимум раз в неделю я провожу беседы с каждым из пансионеров. Мы беседуем у них в студиях, поскольку их легче разговорить в привычной обстановке. Ты уже работала с пожилыми людьми?

– По окончании учебы я проходила стажировку в гериатрической клинике, но это было так давно, что и не вспомнить.

– Это не совсем то. У нас есть свои особенности, ты потом поймешь, о чем речь. Нашим старикам кажется, будто мы ничего не делаем для них, поэтому они не всегда готовы откровенничать. Я довольствуюсь тем, что спрашиваю, какое у них сегодня настроение. Обычно они чувствуют себя более или менее сносно. Если что-то не так, я прописываю им антидепрессанты. И не нужно себя корить за это: с учетом их возраста мы мало что можем сделать.

Хорош психолог! Судя по всему, она с ними не церемонится.

– Неужели? А мне кажется, что старики как никто нуждаются в том, чтобы излить душу.

– Посмотрим. Может быть, у тебя получится лучше, чем у меня, хотя я сомневаюсь. С ними ох как непросто. Я тебе больше скажу: я безумно рада, что ухожу в досрочный отпуск. И если ты продержишься до моего возвращения, с твоей стороны это будет подвиг. Пойдем, я тебя быстренько представлю им и поеду домой.

Леа, в буквальном смысле, как на крыльях полетела в общий зал. Я едва поспевала за ней. И я ее понимаю: будь моя воля, я бы тоже во всю прыть помчалась к выходу. Ее мрачный прогноз уничтожил последние следы энтузиазма в моей душе. У меня оставалась слабая надежда, что обитатели дома престарелых окажутся очаровательными и любезными людьми и помогут мне изменить отношение к старости. Но не стоило себя обманывать: этому не бывать.

Я не люблю пожилых людей. Вернее, я даже не знаю, люблю я их или нет, – просто они меня пугают. Они уже на «ты» со смертью, а мне бы хотелось как можно дольше оставаться с ней на «вы». Всю жизнь я так старательно избегала любого упоминания о смерти, что в школе даже невзлюбила историю, потому что в ней идет речь о давно умерших людях. И что греха таить: все старики на одно лицо, как младенцы или абрикосовые пудели. У всех одни и те же волосы – будь они свои или синтетические, – те же согбенные спины, дрожащие руки, очки и одни и те же нотки сожаления в голосе.

– Мы пришли! – сообщила Леа.

Двустворчатая дверь была закрыта, Леа нажала на ручку и толкнула ее. Я крепче прижала к груди блокнот, как последнюю преграду между мной и стариками, и проследовала за ней в общий зал.

Напротив двери полукругом сидели около двадцати постояльцев с морщинистыми, как печеные яблоки, лицами. Увидев меня, они хором воскликнули:

– Добро пожаловать, Джулия-я-я!

Изобразив самую профессиональную из всех возможных улыбок психолога, я наклеила ее на лицо. Неужели я когда-нибудь научусь отличать их друг от друга?

6

Леа умчалась домой, вручив мне ключи от своего кабинета и произнеся нараспев «до свидания». Она так быстро уехала, что ее спешка внушила мне некоторое беспокойство. Отныне психологом дома престарелых «Тамариск» буду я.

Видимо, в моих глазах мелькал такой ужас, что высокий брюнет – ручаюсь, он не относился к числу постояльцев – подошел ко мне, широко улыбаясь.

– Привет! Я Грег, аниматор. Ну, что, первый шаг всегда труден?

– Я просто немного растерялась, но это пройдет, спасибо!

– Не волнуйся, ты справишься. Представляю, какую мрачную картину нарисовала тебе Леа, ведь она – воплощение пессимизма. Пойдем, добавим ярких красок в ее мазню!

Он взял меня под руку и потащил к постояльцам, которые сидели молча, не сводя с меня глаз.

Грег представил меня. Каждому я пожала руку, стараясь запомнить их имена, но быстро отказалась от этой идеи. В памяти удержалось только пять: Люсьенна, дама с черной сумочкой, которая утром ждала сына на скамейке, Леон, который даже не соизволил оторвать взгляд от своего смартфона, Мэрилин с шарфом «Мисс Бабушка-2004», Луиза, сжимавшая мою руку немного дольше остальных, и Густав. Он спросил: «Собираетесь примирить нас со старостью? Спасибо, Ливия», – и громко расхохотался в ответ на мое замечание, что меня зовут Джулия. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это всего лишь игра слов[3]. Этот же Густав, когда я пожимала руку последнему обитателю дома престарелых, вдруг принялся хлопать в ладоши и скандировать: «Речь, речь, хотим речь». Его примеру последовали остальные. Грег кивком дал мне понять, что выбора у меня нет. Я откашлялась, еще крепче вцепилась в свой блокнот и голосом диктора аэропорта начала говорить:

– Всем здравствуйте, меня зовут Джулия, и с сегодняшнего дня я ваш новый психолог. Раз в неделю я буду приходить к каждому из вас, чтобы расставить все точки над i в таких деликатных вопросах, как ваше самочувствие и настроение. Разумеется, если я вам понадоблюсь, я всегда к вашим услугам. Я рада, что мне довелось работать в «Тамариске», и сделаю все от меня зависящее, чтобы повседневная жизнь не казалась вам мрачной.

В ответ раздалось несколько жидких аплодисментов. Пока постояльцы покидали зал, кто с тросточкой или в инвалидном кресле, а некоторые – опираясь на ходунки, ко мне подошел Грег.

– В следующий раз говори громче, многие из них плохо слышат. А вообще ты легко отделалась, даже Леон не стал устраивать пакость.

– Леон – это тот, что не выпускал из рук телефон и постоянно барабанил по нему?

– Да, именно он. Помешан на компьютерах, настоящий гик. Отрывается от своего телефона только в двух случаях: когда хрипит от бешенства или жалуется и проклинает все на свете. Уже два года я пытаюсь отыскать в нем хотя бы одно хорошее качество, но все напрасно. Скорее обнаружишь на лице Мадонны зону без ботокса, чем в нем – хоть каплю человечности.

Впервые за время пребывания здесь я рассмеялась. Наверное, я смеялась чуть громче и дольше, чем следовало, но я не могла себя сдержать, и мне казалось, что этим смехом я по каплям выдавливаю из себя тревогу и тоску.

– У меня есть немного времени до того, как мы начнем играть в бинго. Хочешь, я покажу тебе наш центр? – спросил Грег.

Я охотно согласилась, и не только потому, что его улыбку можно приравнять к одному из семи чудес света. Я чувствовала себя как новенькая в классе, и мне было приятно, что нашелся человек, который протянул мне руку помощи. Я последовала за ним, держа наготове ручку и блокнот, и услышала за спиной шепот:

– Эта посимпатичнее предыдущей, хотя у нее такой вид, будто она делает нам одолжение.

7

Когда поздней ночью я оказалась в парке «Тамариска» и до меня вдруг донеслись голоса, меня охватил такой ужас, что я чуть не потеряла сознание.

Я всегда была пугливой. Одно время домашние называли меня в шутку «тварью дрожащей», и, должна признаться, это прозвище мне подходит гораздо больше, чем имя Джулия. Например, я каждый раз подпрыгиваю на месте, если сталкиваюсь с человеком, которого не ожидала увидеть. Спуск «плугом» на лыжах по трассам среднего уровня сложности для меня сродни экстремальным видам спорта, и я воплю как пожарная сирена, завидев незнакомую собаку.

Однажды – мне тогда было лет пятнадцать – я услышала из кухни крик матери. Не раздумывая, я бросилась на помощь. Она пыталась сбить пламя, полыхавшее на сковороде. В голове у меня тотчас же возник план: схватить тряпку, намочить ее водой из-под крана и, соблюдая меры предосторожности, бросить на сковороду. Но все это происходило лишь в моей голове, а на деле у меня хватило духа лишь пробормотать: «Прощай, мама», и с криком броситься наутек.

В другой раз, когда я ждала Марка возле его офиса, какой-то мужчина настойчиво постучал в окно моей машины. Было уже темно, на футболке у незнакомца был изображен котенок, что мне показалось подозрительным. Объятая страхом, я открыла окно и брызнула ему в лицо из баллончика со слезоточивым газом. Оказалось, это был коллега Марка, который взял на себя труд предупредить меня, что Марк задерживается.

Итак, когда в эту ночь до меня донеслись голоса, мои ноги подкосились, горло пересохло и сердце забилось в ритмах Дэвида Гетта[4].

И зачем я потащилась ночью в этот парк?

Мне не удалось заснуть: слишком много впечатлений и мыслей теснились в голове. Подходящий момент, чтобы выкурить сигарету. У меня была пачка в машине, и я не нашла ничего лучше, как спуститься за ней, а оказавшись в парке, решила прогуляться. Но в свете луны я не заметила, что увлеклась и удалилась от флигеля. Услышав чей-то разговор, я вдруг поняла, что нахожусь в глубине парка, и, сколько бы я ни кричала, никто меня здесь не услышит. Справедливости ради надо сказать, что в этот вечер я устала так, что была готова на любое безрассудство.

Я велела себе глубоко подышать и успокоиться. Уже далеко за полночь, и, принимая во внимание холод (мой нос заледенел, а температура на улице была как в брикете мороженого «Haagen-Dazs»), вряд ли кому-то еще могла придти в голову идея отправиться на прогулку. Скорее всего, голоса мне послышались. Сейчас я дойду до флигеля, поднимусь в свою студию, запрусь на ключ и спокойно усну. И это все, что может со мной произойти сегодня ночью.

В несколько прыжков я добежала до флигеля и уже собралась открыть дверь, когда услышала шаги возле главного здания. Тщетно пытаясь засунуть ключ в замок, я дрожала как осиновый лист и озиралась по сторонам, пытаясь понять, откуда идут звуки. И вдруг я увидела тень, мелькнувшую за огородом! Ужас сковал меня: я различила фигуру человека, выросшую как из-под земли. Она повернулась и двинулась прямо на меня, становясь все больше. Боже, меня обнаружили! Скорее, я должна подняться в студию! Этот чертов ключ когда-нибудь попадет в скважину? Я не хочу умереть от рук маньяка в парке дома престарелых, да еще в бумазейной розовой пижаме, пуховике и тапочках с кошачьими мордами!

Я нажала на ключ из последних сил, взывая к богам, ломающим запоры на дверях. Но все бесполезно – дверь не поддается и отказывает мне в возможности спасти свою жизнь. За спиной я слышу медленно приближающиеся шаги. Сердце колотится уже не только в груди, его биение раздается повсюду: в шее, в глазах и пальцах, в ушах, в моих волосах и даже в усах кошачьих рожиц на моих ногах.

Так вот до какого состояния доходят люди, когда чувствуют, что конец близок!

Меня и моего убийцу разделяют всего несколько метров, и я уже чувствую его руки на своей шее. Глупо, конечно, умереть в тридцать два года. В неотвратимости своей кончины я не сомневалась, учитывая, что ему нужно сделать всего пару шагов, чтобы расправиться с жертвой. В момент истины на грани небытия я вдруг сообразила, что пытаюсь открыть дверь ключом от студии, а не от флигеля. У меня перехватило дыхание и я вскрикнула от облегчения, когда увидела перед собой зияющий проем. Захлопнув дверь, я взлетела по лестнице и заперлась в студии, чутко прислушиваясь к тому, что происходит снаружи.

Минут через сорок пришлось признать, что только мертвая тишина следовала за мной по пятам. Но только через два часа мои мышцы расслабились, зубы перестали выбивать чечетку и сердце застучало в нормальном ритме.

Со мной иногда бывает, что я завожусь с пол-оборота и не могу успокоиться…

8

– Как вы себя чувствуете сегодня?

Луиза была первой пациенткой моего первого рабочего дня. Она что-то вязала, сидя в кресле спиной к широкому окну, когда я взяла стул и села напротив. У нее немного подрагивали руки и голова, и это было проявлением старости. Я тоже вся тряслась, но от волнения и страха.

Комната была явно перегружена вещами. Разрозненные предметы мебели, безделушки, фотокарточки в рамках, книги, вязаные изделия… Видимо, для хозяйки каждая вещь имела особое значение, и она тщательно отбирала те, что останутся с ней до последнего дня жизни.

– С каждым днем все лучше, – ответила она, отложив в сторону вязание, пока я заносила в блокнот ее ответы. – Вы ведь знаете, что я здесь недавно?

– Да, я читала ваше досье. Если не ошибаюсь, вы поселились здесь три месяца назад?

– Вы не ошиблись, скоро три месяца. Сначала я пять недель провела в клинике после этого дурацкого удара, а потом врачи объявили, что я не могу обходиться без посторонней помощи и мне нельзя вернуться домой. Мои дети определили меня сюда. Кажется, это лучшее заведение во всем регионе. На самом деле, мне здесь не так уж и плохо…

– Луиза, вы хотите, чтобы мы поговорили об этом инциденте?

– Да мне, собственно, нечего вам сказать. Я пошла в магазин и вдруг – бах, лежу без сознания на полу. А когда через несколько дней я пришла в себя, оказалось, у меня выпали из памяти целых сорок лет моей жизни. Только представьте себе! Сорок лет испарились за несколько секунд!

– Что вы при этом почувствовали?

– Это был кромешный ад. В год моего тридцатилетия в доме, где жили мы с мужем и детьми, вспыхнул пожар. Огонь уничтожил все, абсолютно все. Мы потеряли наш дом, мебель, документы, одежду… Но больше всего меня опечалила утрата воспоминаний: фотографии детей, когда они были маленькими, слайды, их рисунки, стихи, письма, которые они писали из летних лагерей, фотографии моих родителей и нашей свадьбы…

Когда нет всех этих вещей, – продолжала она, – память не имеет права нам изменять, потому что у нее нет дублеров… Ой, какая же я идиотка, ничего не предложила вам выпить. Что вы предпочитаете: чай, кофе, шоколад? Дочь подарила мне очень умную машину: вкладываешь капсулу – и она сама готовит горячий напиток.

Лучше бы вы догадались предложить мне виски.

– Если можно, шоколад, спасибо! Итак, мы говорили о вашей памяти.

– Я не забыла! – возразила она, направляясь на крохотную кухню. – Моя оперативная память, то есть память на текущие события, к счастью, работает очень хорошо. Я вам рассказала о пожаре, чтобы вы лучше поняли, что я в тот момент ощутила. Тяжела даже утрата материальных воспоминаний, но это не сравнить с тем, что я почувствовала, когда мне объявили, что сорок лет жизни выпали из моей памяти. Вы только представьте себе, сорок лет назад моим детям не было и двадцати, мой муж был еще жив, сама я была молодой, а моих внуков еще не было и в помине… Я уж не говорю о мобильных телефонах, дюжинах телевизионных программ, интернете и серьгах в носу!

Читая ее досье, я почти завидовала Луизе, забывшей часть своей жизни. Я бы многое отдала, чтобы стереть из памяти последние полгода. Но глядя, как она с трудом сдерживает слезы, я не испытывала к ней ни капли зависти.

– Спасибо, – сказала я, когда она протянула мне чашку. – А как вам удалось примириться с этой ситуацией?

– Все просто, – произнесла она, слегка пожимая плечами, как будто это было пустяковым делом. – Выбор у меня был небольшой: либо я не приму эту ситуацию и до скончания дней буду несчастной, либо я ее приму и проживу без особых тревог и волнений оставшиеся мне годы. У меня всегда был вкус к счастью.

– Какая прекрасная философия!

– Знаете, мне очень повезло. Мне восемьдесят четыре года, а я до сих пор слышу щебетание птиц, могу читать в одной паре очков, и у меня даже осталось несколько своих зубов. Немногие сохраняют такую хорошую форму в моем возрасте. Кроме того, прошлое ведь на самом деле не исчезло – я просто его забыла, вот и все. Мои дети, внуки, мои близкие помнят об этих сорока годах, значит, они были.

Она встала и взяла с буфета фотографию в рамке.

– Посмотрите, – сказала она. – Это мои дети и внуки пятнадцать лет назад. Тут не хватает только моего последнего внука и двух правнуков, они родились позже. Это один из немногих снимков, где мы все вместе. У меня четверо детей, десять внуков и два правнука, и все они буквально утопили меня в своей любви, после того как я пришла в себя. Так что, поверьте, у меня нет причин чувствовать себя несчастной. У вас большая семья?

Я кивнула и сменила тему разговора.

– Если бы я попросила вас оценить уровень вашего душевного состояния по десятибалльной шкале, что бы вы сказали?

Луиза, почти не раздумывая, произнесла:

– Я бы сказала – 9. Мои пробуждения отнимают одно очко. Мне нужно целых десять минут, чтобы вытащить себя из постели. В эти моменты мне кажется, что я маленький клочок бумаги, свернутый в восемь раз, и разворачивать его нужно с особой осторожностью – он такой ветхий, что может легко порваться.

Она внимательно смотрела на меня, пока я записывала информацию в блокнот, и вдруг спросила:

– А вы? Как бы вы оценили уровень вашего счастья по десятибалльной шкале?

9

В этот день на обед было пюре с сосисками. Меню, написанное крупными буквами и висевшее на доске объявлений, выглядело так величественно, будто оно было предметом особой гордости всего населения «Тамариска». Едва пробило половина двенадцатого, как обитатели дома престарелых накинулись на основное блюдо. Может быть, им казалось, что так быстрее пройдет день?

В столовой накрывали пять столов, отстоявших друг от друга на большом расстоянии, чтобы можно было свободно проехать в инвалидном кресле или проковылять с ходунками. Грег объяснил мне вчера, что персонал по очереди дежурит в столовой. «Ключевое слово в «Тамариске» – «многофункциональность», – сказал он. Главное, чтобы мне не пришлось подмывать их после туалета, все остальное меня пока устраивает.

Сегодня Изабелль и маленькая блондинка как заводные крутились вокруг пансионеров, обслуживая их и помогая некоторым поднести ложку ко рту. Грег кивнул мне на стол, предназначенный для персонала. Я села, и он представил меня моим новым коллегам. Директриса Анн-Мари была так занята разрезанием сосиски на мелкие кусочки, что не удостоила меня даже кивка. Я познакомилась с теми, кто работал на полную ставку: с врачом-координатором Жан-Полем, санитаркой Сарой, массажисткой Лорой, медбратом Муссой и помощником директора по административной части Стефанией.

– Ты уже знаешь Изабелль из службы размещения, а нашу вторую санитарку зовут Марин, – продолжал Грег. Обе они в это время пытались убедить одну старушку, что пюре сделано не из полуфабриката.

Как только я села за стол, на меня посыпался град вопросов. Мне даже показалось, что передо мной арестанты, давно отрезанные от внешнего мира и наконец встретившие свежего человека.

– Да, я приехала из Парижа, хотя родом из этих мест; у меня нет ни детей, ни животных; в клинике эстетической хирургии; только операцию по смене пола; да, я пошутила; не замужем; не занимаюсь спортом; мне нравится моя работа; я сказала это не для того, чтобы произвести впечатление на Анн-Мари; тридцать два года.

Они так утомили меня вопросами, что я готова была продемонстрировать им результаты своих самых интимных анализов, например влагалищного мазка. Внезапно мужской голос прервал нашу беседу.

– Пусть виновный сам признается, или я подам жалобу на всех вас! – прорычал пожилой мужчина, вытянувшись во весь рост, как гвардеец на посту.

– Что опять произошло, Леон? – спросила Марин, закатив глаза к небу.

– Произошло то, что у меня пропала вставная челюсть, пока я ходил в туалет. Я положил ее на салфетку, и она исчезла.

– Но зачем вы сняли протез? – спросила Изабелль.

– Я предпочитаю есть пюре без протеза. Ведь я имею право делать то, что мне нравится?

Обитатели дома престарелых продолжали свою трапезу, не обращая на него внимания, а Леон распалялся все больше:

– Я вас предупреждаю: если через минуту я не найду свою челюсть, я передам это дело в суд. Это издевательство! Я не позволю так с собой обращаться!

– Вы нас уже достали, Леон! – возмутилась «Мисс Бабушка – 2004». – Мы сыты по горло вашими выходками. Вы ведь прекрасно знаете, где ваша челюсть.

– Ну, началось… – проговорил медбрат с усмешкой.

– И часто у вас такое бывает? – спросила я.

– Регулярно. Можно подумать, он нарочно все это устраивает. Он оставляет свои вещи где попало и знает, чем все закончится.

Заинтригованная этой сценой, я во все глаза следила за происходящим. Сидящий за соседним столом Густав, тот самый дедушка – любитель розыгрышей, поднялся со стула и, опершись на ходунки, приблизился к Леону. Встав рядом с ним, он положил Леону руку на плечо и спросил:

– Ну, что, старик, опять настроение хуже некуда?

– Вы называете это плохим настроением? Немедленно отдайте мне мою челюсть или я…

– Или что? Вы меня укусите?

За столами раздалось хихиканье. Луиза прижала салфетку ко рту, чтобы не расхохотаться.

– Я жду, – продолжал Леон.

– Ну, вот же она, забирайте вашу челюсть, – с издевкой в голосе произнес Густав и улыбнулся во весь рот.

– Где она?

– Неужели вы ее не видите? – спросил Густав, еще шире растягивая губы в улыбке.

– Не вижу, раз спрашиваю.

И тут Густав приблизил свое лицо к Леону и раскрыл рот. Изабелль удрученно покачала головой.

– О, нет, Густав, только не это. Вы не могли этого сделать. Неужели вы засунули себе в рот челюсть Леона?

Старик громко рассмеялся над своей злой шуткой. Вслед за ним захохотали почти все обитатели дома престарелых, включая обслуживающий персонал. Должна признаться, что и я последовала их примеру. Смущенная мина Леона и гордая физиономия Густава, запихнувшего в рот слишком большой для него зубной протез, развеяли мое мрачное настроение.

– Джулия, завтра у нас день Белых медведей, ты присоединишься к нам? – спросил Грег, подливая себе вина.

– Белых медведей? А что это такое?

– Это название группы наших пансионеров. Раз в месяц в любое время года мы отправляемся искупаться в океане.

Не верю своим ушам: они что, с ума сошли?

– Мне тоже надо будет искупаться?

– Да, если ты пойдешь с нами!

Новые коллеги вопросительно уставились на меня. Все ясно: они проверяют меня на прочность, садисты. Если я откажусь, они решат, что я смалодушничала или еще хуже – что я погрязшая в высокомерии снобка, которая отказывается разделить с ними общие развлечения. Но если я соглашусь, то превращусь в сосульку. Выбор был непрост.

– Я с радостью присоединюсь к вам!

Понятия не имею, кто произнес эти слова, но мне показалось, что я узнала свой голос. Что ж, если собственное тело считает возможным изменять мне, то о чувстве собственного достоинства и говорить не приходится.

10

Можно было бы, наверное, выбрать более ясный день, чтобы солнце хотя бы на несколько градусов прогрело воздух. Но им это не пришло в голову. Было девять часов утра, и стоял такой холод, что зуб на зуб не попадал. А в это время компания умалишенных, к которой принадлежала и я, собиралась совершить заплыв в Атлантическом океане.

С момента моего приезда в Биарриц я каждую свободную минуту думала, правильно ли было бросить все в Париже и поселиться здесь. Но этим утром, стоя по щиколотку в ледяном песке, в своем самом закрытом купальнике – единственной защите от порывов ветра, – дрожа от холода как осиновый лист, я уже не задавала себе подобных вопросов. Отныне у меня не было сомнений в том, что я тронулась умом. Что-то сломалось у меня в голове, что-то пошло не так, сбилась какая-то программа, отвинтился винтик, произошла разбалансировка, породившая бредовые идеи. Короче говоря, к работе моего мозга можно применить любые слова, означающие дефект или поломку.

– Все готовы?

Грег подошел к воде. По пятам за ним двигались семь почти прозрачных силуэтов. Густав оставил свои ходунки в нескольких метрах от мокрого песка, «Мисс Бабушка» и в эту минуту не рассталась со своим шарфом, Луиза втянула живот, Элизабет и Пьер держали друг друга за руки, Жюль семенил в трусах в горошек, а Арлетта вытянула руки вперед. Я плелась за ними, умоляя высшие силы, чтобы какое-нибудь внезапное событие помешало всем нам погрузиться в пучину ледяных волн. Ураган, буря, белая акула, нашествие крабов, зомби – все что угодно, лишь бы судьба меня пощадила. Я хорошо знаю свое тело, оно не выдержит такого испытания, тем более что я привыкла принимать обжигающе горячий душ. Мой организм не поймет, что произошло, и устроит бунт.

– Встаньте все в одну линию! – продолжал мой палач. – Джулия, ты с нами впервые, поэтому я объясню тебе правила. Я считаю до трех, и на счет «три» все бегут к океану. Последний добежавший считается проигравшим и платит штраф. Готовы?

О нет, Грег, подожди, мне кажется, я забыла в комнате одну очень важную вещь, я должна обязательно вернуться за ней, без нее мне не жить, потому что эта вещь – мой мозг.

– Готовность номер 1.

– Раз…

Завещаю все мои книги и драгоценности маме.

– Два…

Завещаю всю свою косметику и DVD с фильмами Райана Гослинга своей сестре.

– Три!

– Прощайте навеки!

Больше я ничего не слышала и не видела. Я неслась с огромной скоростью, как будто от этого зависела моя жизнь, и что-то кричала, может быть, один или два раза звала на помощь маму. Вода была такой холодной, что казалась кипятком. Я сейчас растворюсь, разложусь на мелкие части, и от меня останутся только зубы, дети решат, что это ракушки, и сделают из них бусы.

Вот так, обратившись в простенькое украшение, я завершу свое бесславное существование. На моей могиле напишут: «Здесь покоятся бусы». Какой прекрасный конец!

Опомнившись, я поняла, что стою в воде по грудь. Кажется, во мне до сих пор живо это ощущение адского холода. Ужас почти парализовал меня, так что я не могу с уверенностью утверждать, что все так и было. В голове стучали молоточки, но я все-таки нашла в себе силы обернуться – как в замедленной съемке, на абсолютно негнущихся ногах. Я и не думала, что зайду так далеко в океан – мне удалось сразу охватить взглядом всю нашу группу.

Я не поверила своим глазам.

Выстроившись на песке, все восемь предателей, на каждом – ни капли воды, пялились на меня и хохотали как помешанные.

11

– Как вы себя чувствуете сегодня?

Студия брюзги-Леона была такой же «веселенькой», как и он сам: кровать в форме квадратного постамента, покрытая серым покрывалом, диван, обитый серой кожей, серые занавески на окнах и стойкий запах нафталина. Единственная роскошь в его жилище – два компьютера, один стационарный, другой – ноутбук, а также планшет и две вставленные в рамки цифровые фотографии, на которых изображен сам хозяин, моложе лет на десять.

– Вам-то какая разница? – спросил он, не поднимая глаз от экрана.

И в самом деле, самочувствие этого ворчливого старикашки интересовало меня меньше всего, особенно сейчас, когда боль прочно и надолго поселилась в моем горле. Вне всякого сомнения, это результат зимнего купания… Как они гордились тем, что устроили мне этот розыгрыш! Но им станет не до веселья, когда я вместе с кашлем и чиханием распространю вокруг свою простуду.

К сожалению, я не могу ответить грубостью на грубость Леона.

– Вы действительно не верите, что меня интересует ваше настроение?

– Вполне может быть. Ведь вам за это платят. Люди ничего не делают просто так. Я не вчера родился. Вы можете обманывать других, но я через многое прошел в этой жизни, и вам вряд ли удастся поймать меня в свои сети.

– Почему вы думаете, что я собираюсь поймать вас в свои сети?

– Это очевидно. Видите ли, мадемуазель, всю свою жизнь я прожил среди сильных мира сего. Я создал и поднял на недосягаемую высоту компанию, годовой оборот которой выражался в цифрах, которые вы и произнести не в состоянии. И все это благодаря своему серому веществу. Поэтому не думайте, что я не вижу, куда вы клоните.

Думаю, настал момент чихнуть.

– А в каком секторе экономики вы работали? – спросила я, пытаясь завязать диалог.

Он не соблаговолил ответить. Я изучала прекрасную стрижку на его волосах цвета вороного крыла, лицо без единой морщинки, слишком гладкое для его возраста. Не сомневаюсь, что по нему не раз прошлись скальпелем. Но, к великому сожалению, пока не существует операции по удалению язвительности и желчности. Всадить бы ему инъекцию с приличной дозой любезности, причем без анестезии…

– Леон, я здесь также и ради вас. Вы не обязаны разговаривать со мной, просто я думаю, что это могло бы вам помочь. Я понимаю, как тяжело оказаться в доме престарелых…

– Что вы себе вообразили? – не глядя на меня, проговорил он таким тоном, как будто плюнул мне в лицо. – Я не такой, как все эти старики, которых отправили сюда, потому что они не в состоянии обходиться без посторонней помощи. Я живу здесь по своей воле, потому что мне так хочется. Я пока еще в здравом уме и могу распоряжаться своими средствами. Никто не заставит меня делать то, что идет вразрез с моими интересами. И сейчас я не хочу, чтобы кто-то надоедал мне, пытаясь найти предлог, чтобы пичкать меня антидепрессантами.

– Хорошо, Леон, я…

– И перестаньте, черт возьми, называть меня «Леон». Насколько я помню, мы с вами вместе свиней не пасли.

Бесполезно настаивать. Он не поддается внушению, этот твердолобый старикашка. Я встала, поставила на место стул и направилась к выходу. И когда я уже собиралась закрыть за собой дверь, Леон соблаговолил оторвать взгляд от компьютера и, скривив рот в натянутой ухмылке, произнес:

– А как насчет вчерашнего купания? Вам понравилось?

12

Я умираю. Мое горло пылает огнем, оно – как огромная жаровня, которая выжигает меня изнутри. Мне кажется, у меня внутри маленькие человечки, вроде гномиков из сказки, начинающейся словами: «Жили-были…». Они решили устроить привал в моей гортани. Одни разожгли костер, другие мечут дротики в моих бронхах.

Я здесь всего три дня и уже три раза близко соприкасалась со смертью. Очевидно, высшие силы посылают мне знаки. Но с этим я разберусь позже. Сейчас главное – потушить пожар. Девять часов вечера, на улице темно, все аптеки закрыты, и я сомневаюсь, что земляничные пастилки «Тагада» облегчат мое состояние. Каждый раз, когда я заболеваю, у меня возникает ощущение, что так плохо мне еще никогда не было. Чтобы подбодрить себя, я сделала то, что никогда и никому не советую делать: я включила компьютер и по очереди набрала в поисковой строке следующие фразы:

«Боль в горле»

«Очень сильная боль в горле»

«Симптомы рака горла»

«Может ли боль в горле стать причиной смерти»

«Как отомстить людям, которые заставили вас искупаться в разгар зимы в ледяной воде»

«Я – ипохондрик»

Интернет предсказал мне скорую и мучительную смерть, но я решила, что для полной и безоговорочной капитуляции время не настало, поскольку я еще не начинала бороться. Может, у моих соседей есть какие-нибудь пастилки, мед, огнетушитель или любое другое средство, которое облегчит боль.

Сначала я подошла к двери напротив, где жил Грег, но, постучав три раза, поняла, что его нет дома. За третьей дверью располагалась студия Марин. «Вот и повод для знакомства», – подумала я.

Такое впечатление, что она ждала меня на пороге, потому что дверь распахнулась еще до того, как мой кулак ее коснулся. Марин была в домашнем халате, с полотенцем на голове.

– Привет, Джулия, молодец, что зашла! Мне давно хотелось иметь соседку, с которой можно поболтать, посплетничать. Заходи скорее!

– Спасибо большое, но ты знаешь, я по делу. Нет ли у тебя какого-нибудь средства от боли в горле: пастилок, сиропа…

– Разумеется, у меня есть чем тебя подлечить! Ну, заходи же! Сейчас я все приготовлю.

Студия Марин казалась полной противоположностью моему жилищу. На диване и кровати лежали покрывала веселой расцветки. На стенах висели фотографии довольных и смеющихся людей – некоторые корчили забавные рожицы, другие обнимались. Тут же были фото самой хозяйки с выпяченными вперед губками (сейчас такой способ позирования называют дакфейсом – утиным лицом). На столе валялись номера американского еженедельника о жизни знаменитостей «People», а в воздухе витал едкий запах.

– Садись, – крикнула Марин из кухни. – У меня тут дел на пару минут. Скажи, тебе здесь нравится?

– Пока не знаю… Честно скажу: думала, будет хуже.

– Ты меня удивляешь! А что ты надеялась встретить в доме престарелых? Кажется, раньше ты пахала в клинике по перекройке внешности? Разве это можно сравнить с нашей работой…

Я засмеялась.

– А что до меня, то я довольна, – почти прокричала Марин, пытаясь перекрыть звон посуды. – Я приехала сюда в восемнадцать лет и не думала оставаться здесь надолго. Но вот уже пять лет, как тружусь тут не покладая рук. Они такие симпатичные, наши бабули и дедули из «Тамариска». И коллеги тоже.

– Да уж. Во всяком случае, в чувстве юмора им не откажешь. Ты в курсе, что они мне устроили?

– Конечно! Здесь такая традиция. Я пришла на работу в августе, так что в этом испытании не было ничего сложного. И тогда они изменили тест на прочность. Сделали нечто вроде кондитерского цеха и главным дегустатором, якобы по жребию, выбрали меня. У них у всех на лицах было написано искреннее разочарование, и я всерьез поверила, что мне выпал редкий шанс. Не могу тебе описать, как я радовалась, поднося ложку ко рту… Потом два дня я вообще ничего не могла проглотить, потому что они нафаршировали кексы хариссой[5]. Держи, это должно помочь, – сказала она, протягивая мне большую дымящуюся кружку.

– Это что?

– Грог. У меня не было рома, и я использовала текилу, мне кажется, нет большой разницы. Я и себе приготовила такой же, чтобы составить тебе компанию.

Я сжала чашку в руках: пахнет хорошо. Я не слишком уверена в эффективности текилы для такого случая, но мед и лимон совершенно точно облегчают боль.

После четырех грогов за два часа я знала жизнь Марин как свои пять пальцев.

Когда ей исполнилось семнадцать лет, родители увезли ее с собой в отпуск в Биарриц, хотя ей хотелось остаться в Страсбурге с подружками. Она компенсировала свое нежелание находиться здесь тем, что каждый день после полудня валялась на пляже, уткнувшись в глянцевые журналы. На пятый день, подняв взгляд от журналов, она заметила одного спасателя и решила, что он мог бы скрасить ее пребывание здесь. Короче говоря:

«Ты бы только видела его кубики… Только мокрый купальник охлаждал мой пыл».

С этого момента Марин чего только не делала, чтобы привлечь его внимание. Она плавала возле буйка, на котором он восседал, вступала в море как балерина на сцене, и у нее перехватывало дыхание, когда он на нее смотрел. Она предприняла несколько далеких заплывов, надеясь, что его свисток призовет ее к порядку, но оказалось, что ее таланты пловчихи не внушали ему тревоги. В конце концов, когда она опробовала перед ним новую изысканную позу, укол морского дракона, притаившегося в песке, в буквальном смысле швырнул ее в его объятия. Она взвыла от боли, и когда тушь потекла по носу и щекам, он впервые приблизился к ней. Он улыбнулся, наклонился к ее уху и доверительным шепотом сообщил, что больше не в силах сопротивляться ее артистическим способностям.

«Представляешь, этот гад не поверил мне, он подумал, что я притворяюсь, чтобы его закадрить!»

Через год Марин покинула Страсбург и переехала к Гийому, поступив на работу в «Тамариск». Через три года они сняли трехкомнатную квартиру и завели кота. Через четыре года объявили о своей помолвке, а через пять лет, за три недели до свадьбы, он влюбился в немецкую туристку, которая подверглась нападению медузы.

– У этого извращенца яды – сексуальный фетиш, – подвела итог Марин. – Хоть бы его укусила гадюка.

– Ты права, – согласилась я. – И пусть его после первой брачной ночи сожрет черная вдова.

Марин громко рассмеялась, потом внезапно замолкла, посмотрела на меня с серьезностью много выпившего человека и спросила:

– А тебе он тоже причинил много горя?

– Кто?

– Уверена, в этой истории не обошлось без парня. Кто еще мог вынудить тебя забраться в такую глушь с кучей чемоданов и коробок в машине?

То ли из-за нескольких выпитых грогов, то ли из-за едкого запаха, витавшего в комнате, или высокой температуры – а может быть, непосредственность Марин располагала к этому, – но я ей все рассказала.

13

Я встретила Марка в кондитерском отделе супермаркета «Монопри». Мне было двадцать пять лет, и я приехала в Париж с Мамину – так я называла свою бабушку, – которой здесь сделали операцию на сетчатке. Я разыгрывала из себя сиделку, она – туристического гида. Я впервые в жизни была в столице, и она познакомила меня с самыми узнаваемыми, хотя и заезженными символами: Эйфелевой башней, речными трамвайчиками, Монмартром, Елисейскими Полями… Мы сняли на площади Нации небольшую квартирку с огромной кроватью, на которой мы вдвоем располагались по вечерам. Я читала, бабушка комментировала, мы ели конфеты, добавлявшие очарования этим приятным моментам.

Именно за конфетами я и отправилась в «Монопри». Я шла вдоль полок в поисках шоколадных мишек, когда высокий блондин в кожаной куртке вдруг вырос передо мной. Я постояла несколько секунд, чтобы он понял, что надо посторониться. Но нет, он не понял.

– Скажите, я вам не мешаю? – спросила я.

– Нет, все нормально, но зачем так кричать? – ответил он в том же тоне.

– Вы что, не видите, что загораживаете от меня стеллажи?

– Конечно вижу.

Я попыталась глубоко дышать.

– У вас сейчас будут большие проблемы… – произнесла я.

– Согласен. Но они и так у меня появились четверть часа назад, когда я увидел вас и захотел с вами заговорить, но не знал, как это сделать.

– Отлично! Вам это удалось, мы с вами разговариваем. И я в двух шагах от того, чтобы влепить вам пощечину. Теперь довольны?

Он рассмеялся, посмотрел на меня взглядом, который называют «сопротивление бесполезно», и думаю, именно тогда я включилась в его игру и начала кокетничать.

Закончив учебу, я переехала к нему в Париж. Мы так долго ждали этого, что несколько следующих месяцев каждая минута, которую мы проживали порознь, казалась нам потерянной. Мы вместе принимали душ, ели из одной тарелки, у нас были общие футболки, мы курили одну сигарету, читали одни и те же книги, и нам все время хотелось заниматься любовью. Мы как будто хотели компенсировать все годы, когда не знали друг друга. Единственное место, которое мы посещали раздельно, был туалет, хотя мы все чаще не закрывали дверь. Кроме этого, слияние было полным, хотя оно постепенно сменилось более уравновешенными отношениями.

Я была счастлива. Когда подруги рассказывали о поиске идеального мужчины, я про себя тихо радовалась: ведь я его уже нашла, мужчину своей мечты.

У него, разумеется, были недостатки. Он, например, ел много лука, который плохо переваривал, брил торс, обожал смотреть по телевизору криминальные сводки, причем его особенно привлекали самые гнусные преступления. Он мог провести целый день не раскрыв рта, и если бы я первая не обращалась бы к нему, он так и не вымолвил бы ни слова. Он говорил «ареопорт». Но все это не шло ни в какое сравнение с его достоинствами. Нам было хорошо вместе. В общем, это были идеальные отношения, и я не сомневалась, что мы закончим наши дни вместе.

Первый звонок, настороживший меня, прозвенел два года назад. Я подхватила грипп, который на целую неделю превратил меня в постельную принадлежность. Я вставала только в туалет; каждая клеточка моего тела страдала от боли, я дышала как астматик и с трудом выдавливала из себя слова. И все это время я почти не видела Марка: работа, деловые встречи, визиты к родителям, посещение зубного врача… Мне казалось, он ищет повод, чтобы сбежать. А когда он был дома, то старался даже не заглядывать в спальню. Ритм его жизни пришел в норму вместе с нормализацией моей температуры. Мне пришло в голову, что он относится к тем людям, которые остаются с тобой пока все хорошо, но у них хватает совести исчезнуть, когда ты нуждаешься в их помощи. Возвращение мелких знаков внимания с его стороны разогнало мои страхи.

В тот вечер, когда умер мой отец, Марк просидел со мной до полуночи и ровно в двенадцать часов объявил, что я уже достаточно поплакала и пора ложиться спать.

– Завтра мне рано вставать, у меня встреча с итальянцами, надеюсь, ты не забыла?

Все его последующие дни были до отказа заполнены делами. Марк был так занят, что не смог сопровождать меня в Биарриц на похороны отца. Он сразу же прекращал телефонные разговоры, если мои стенания выходили за временные рамки, отведенные на них в его рабочем расписании.

Через десять дней, вернувшись в Париж, я сэкономила ему много времени, потому что собрала вещи в его отсутствие. На столе в гостиной я оставила записку, в которой в нескольких понятных фразах излагала причину своего ухода, так что нам не потребовалось выяснять отношения. Записка была короткой, и я допускаю, что могла употребить несколько грубых слов, прозрачно намекая ему на его ничтожество и узость взглядов.

– И как он отреагировал?

– Вообще никак. Но это было даже лучше, ведь я могла не сдержаться и наговорить ему такого!

– Ты все правильно сделала, Джулия! Если твой парень не поддерживает тебя, когда ты теряешь близкого человека, то он просто мерзавец, каких поискать. Он из тех мужиков, которые спутаются с медсестрой, пока ты лечишься от рака.

– Вот именно. Жизнь состоит не только из хороших моментов. Скажи, я тебя не очень обижу, если спрошу, откуда этот запах?

Марин шумно втянула носом воздух.

– Какой запах? Я ничего не чувствую…

– Не знаю, но пахнет чем-то едким, даже глаза щиплет. Похоже на нашатырь.

– О, черт!

Она вдруг вскочила и вихрем понеслась в ванную, повторяя «черт, черт, черт», потом я услышала шум льющейся воды.

Через несколько секунд за дверью послышался жалобный вопль.

– Я сейчас выйду из ванной, но поклянись, что не будешь смеяться!

Я подумала, что вряд ли сдержу слово, но все-таки клятвенно пообещала ей не смеяться и даже скрестила пальцы.

Дверь медленно открылась. Сначала показалась нога, потом рука и только потом голова. Я стоически боролась с собой, решив во что бы то ни стало сдержать обещание. Но при виде масштаба бедствия все мои благие намерения улетучились и меня буквально до кишок пробрал гомерический хохот.

– Я только хотела осветлить несколько прядей…

Расстроенное лицо Марин обрамляли еще мокрые волосы, испещренными ядовито-зелеными клоками.

14

– У этой дамы такие же щеки, как у Куки.

Четырехлетняя Элоиза внимательно рассматривает девяностодвухлетнюю Арлетту, которая, к счастью, забыла надеть слуховой аппарат.

– А кто это – Куки? – спрашиваю я.

– Моя собака. У нее отвислые губы, и с них капает слюна, как у этой бабушки.

Элоиза пока не знакома с дипломатией, но в наблюдательности ей не откажешь.

Сегодня обитатели «Тамариска» участвуют в новом эксперименте: их навещают ребятишки из ближайшего детского сада. Идея исходит от директрисы детского сада, которая утверждает, что такой обмен оказывает благотворное влияние как на детей, так и на пожилых людей. Когда Анн-Мари спросила мое мнение, я тут же дала добро на это начинание.

Посетители редко приводят детей к нашим старикам. То ли они боятся потревожить остальных обитателей избытком их жизненной энергии, то ли не хотят травмировать малышей. А может, пансионерам самим неприятно, когда такое понятие как «жизненные циклы» грубо и бесцеремонно вторгается в их жизнь. В итоге пожилые люди большую часть времени проводят со своими сверстниками. Дом престарелых – это своего рода гетто для стариков, и иногда просто необходимо разбавить его атмосферу мгновениями беспечной невинности, детскими шалостями и бурной энергией.

Общий зал кишит восхищенными мордашками. Для ребенка выход за пределы детского сада – всегда счастье, будь то поход в библиотеку, зоопарк или дом престарелых, потому что все это связано с радостью открытия. Эта радость истощается с течением лет, постепенно замещаясь усталостью. Понять это несложно: предложите ребенку целыми днями играть только в камешки и деревяшки, и вы доведете его до истерики. А если взрослому человеку пообещать неделю в отеле на Сейшелах, он спросит, включены ли в проживание напитки.

Этим утром на моих глазах произошел удивительный феномен: малыши заразили своей жизнерадостностью стариков.

Луиза учила вязать двух девочек, которых поразило удивительное проворство ее рук. Густав проделывал фокусы перед тремя парами восхищенных глаз, часть малышей стояла в очереди, чтобы прокатиться в инвалидной коляске с Мохаммедом, Мэрилин одолжила девочкам свой шарф «Мисс Бабушка-2004», а Изабелль носилась от одной группы к другой, чтобы успеть всех сфотографировать и не пропустить ни одного кадра. Только Леон воздержался от участия, дав нам понять, что в его жизни и без того было «достаточно пацанов», чтобы ради них он прервал свои занятия. «Если я понадоблюсь, я у себя в студии».

Я переходила от одного обитателя «Тамариска» к другому, фиксируя свои наблюдения и их ощущения, хотя выражение их лиц и так говорило, что эксперимент удался.

– Какое счастье, – поделилась со мной Луиза. – С момента моего поступления сюда я не была так счастлива… Мне показалось даже, что я вернулась в прошлое, в те времена, когда я учила вязать своих дочерей. Правда, они были чуть лучше воспитаны.

Ее глаза блестели. Я дотронулась до ее руки и улыбнулась ей. Для меня это утро тоже было особенным. Я находилась здесь уже почти неделю и впервые не мечтала покинуть это заведение.

С платком на голове и улыбкой на губах ко мне подошла Марин.

– Несколько лет назад я проходила стажировку в яслях. Знаешь, к какому выводу я пришла? Старики и младенцы – это практически одно и то же. Нет зубов и волос, нужно менять памперсы, пюре на завтрак, обед и ужин и нечленораздельные звуки, которые невозможно понять. И все же мы их очень любим.

Как бы иллюстрируя ее слова, маленький Люка обошел со всех сторон Густава, стараясь понять, откуда берутся все эти разноцветные платки, которые он вытаскивает из рукава. Остановившись позади Густава, он вдруг насторожился, нахмурил брови и принялся ощупывать его ягодицы, как ощупывают фрукт перед покупкой.

– Ты носишь подгузники? А почему?

Густав покраснел, а потом важно посмотрел на мальчугана.

– Потому что я ребенок в теле взрослого человека.

– Но так не бывает! Раз уж моя мама говорит, что я уже большой, то ты тем более не ребенок…

– Твоя мама ошибается, дорогой. Но это потому, что она не знает секрета.

Заинтригованный ребенок сдвинул брови.

– Какой секрет?

– О, это очень важный секрет, – пробормотал с загадочным видом Густав. – Это самый большой секрет Вселенной, секрет нашей жизни. Я могу тебе его доверить, но с условием, что ты никому о нем не расскажешь. Не все пока еще готовы его узнать. А ты готов?

Я была заинтригована не меньше Люка и тоже хотела узнать, что это за секрет.

– О да, я готов! – воскликнул мальчик.

Густав сел, посадил ребенка на колени, причем чуть было не уронил его.

– Видишь ли, мой милый, люди думают, что они различаются в зависимости от периода жизни. Все думают, что есть дети, взрослые, пожилые. Но это неправда.

– Нет, это правда! Я – ребенок, а ты уже старый.

– Так все и считают. Но на самом деле мы остаемся детьми всю жизнь. Мы меняем только одежду, чтобы скрыть этот факт, и подражаем остальным. Мы примеряем на себя маски подростка, взрослого человека, родителя. Но однажды, когда мы уже так стары, что нам надоедает притворяться, мы становимся теми, кем были всегда, – детьми.

– Пфф… и никакой это не секрет! – произнес Люка и слез с его коленей.

– У тебя еще будет время убедиться, что я прав. Всю жизнь ты будешь нуждаться в любви, безопасности, в крове и пище, в развлечениях. Ты возненавидишь одиночество, и тебе захочется иметь рядом с собой кого-нибудь, кто любил бы тебя больше самого себя. А ведь все эти потребности свойственны и ребенку.

– Мне больше нравится, когда ты веселый и шутишь! – крикнул малыш и убежал, оставив Густава наедине с колодой карт, шляпой с двойным дном и цветными платками.

Густав вдруг заметно погрустнел. Костюм весельчака поблек, встретившись с детством. Мне показалось, что этот старый человек намного глубже, чем хочет выглядеть. А что, если я воспользуюсь моментом, чтобы лучше узнать его?

– Я заслушалась, когда вы разговаривали с мальчиком, – произнесла я, приблизившись к нему.

Густав сразу же облачился в свой панцирь, а на его губах заиграла привычная улыбка.

– А вот ему стало скучно, и он убежал… Говорят, устами младенца глаголет истина? Люди предпочитают иметь дело со мной, когда я весел.

– С одной только поправкой: когда вы пытаетесь им быть, – уточнила я, подмигнув ему.

– Я должен приспосабливаться к уровню аудитории. Кстати, вы знаете шараду про «постель»?

– Нет.

– «Пост» и «ель»!

Желание уехать отсюда опять напомнило о себе.

15

В этот вечер меня ждет каторга. Она называется СПЖ.

Толкование первое: я должна сопровождать обитателей «Тамариска» во время ежедневного просмотра сериала «Самая прекрасная жизнь» в общем зале.

Толкование второе: в течение получаса я должна буду «наслаждаться» интеллектуальными диалогами вместе с людьми, которые их едва слышат.

Толкование третье: если бы мне предложили на выбор просмотр сериала или эпиляцию всего тела с помощью пинцета или паяльной лампы, думаю, я бы выбрала второе.

На экране уже мелькали титры, когда я села на старую софу, обитую бордовой тканью. Три пары глаз посмотрели на меня с ненавистью: видимо, своим шумом я раздражала их. Вот отберу у них слуховые аппараты, тогда посмотрим, посмеют ли они косо на меня смотреть.

Я никогда не видела ни одной серии «Самой прекрасной жизни», что не мешало мне составить о фильме самое неблагоприятное мнение. Плохая игра актеров, слащавый сюжет, написанный пятилетним ребенком, находящимся под влиянием ЛСД. Если бы я знала, что многофункциональность предполагает подобные сеансы пыток, я бы сто раз подумала, прежде чем согласиться на это предложение. Обычно Грег сопровождает пансионеров во время так называемого культурного досуга, но в этот раз он взял неделю отпуска.

20 час. 21 мин.: ничего страшного, полчаса я смогу выдержать. Я. Смогу. Выдержать.

20 час. 22 мин.: поражена до глубины души: они все завороженно уставились на экран. Начни я сейчас голая плясать перед ними в ходунках, они бы не обратили на меня внимания.

20 час. 23 мин.:

– Что он сказал? – спрашивает Арлетта.

– Он сказал: «замолчи».

Он все так же мил и приветлив, этот Леон.

20 час. 25 мин.: странно, я думала, в Марселе говорят с акцентом.

20 час. 27 мин.: на экране некую Бланш насильно удерживают в погребе со связанными руками и ногами. Кажется, ей это не по нраву, судя по ее истошным звериным воплям. Только бы ей не пришлось рожать в кадре.

20 час. 31 мин.: не отрывая глаз от экрана, Элизабет комкает в руках носовой платочек, Люсьенна вытирает глаза, а Мохаммед стиснул пальцы на рукоятке инвалидного кресла.

20 час. 33 мин.: на экране девушка по имени Мелани рыдает в объятиях высокого блондина. Если я правильно поняла, она влюбилась с первого взгляда в мужчину, которого встретила во время путешествия. А сейчас она страдает, потому что любовь между ними невозможна. Высокий блондин спрашивает у нее почему. «Потому что Люк – священник», – отвечает она. Ну и ну!

Сидящий рядом со мной Густав прерывает благоговейную тишину.

– Вы знаете фамилию Мелани? – спрашивает он.

– Нет.

– Зеттофрэ, – отвечает он с циничной ухмылкой. – Мелани Зеттофрэ!

Заметка на будущее: никогда больше не отвечать на вопросы Густава.

20 час. 35 мин.

– Что он сказал? – спрашивает Арлетта.

– Он сказал: «Когда же ты наконец замолчишь!»

Если бы родители Леона знали, каким вырастет их сыночек, они бы назвали его «Сама любезность».

20 час. 36 мин.: Бланш из фильма прекратила свои вопли (видимо, силы покинули ее, и она утратила желание сопротивляться). К тому же она только что заметила ножницы, лежащие в двух метрах от нее. Одно из двух: либо похититель безумно ее любит, либо, создавая его, природа допустила ошибку и он родился с куриными мозгами.

Пока она извивалась на полу, пытаясь достать ножницы, я наблюдала за реакцией пансионеров. Мне не хотелось делать пессимистических прогнозов, но все они были в двух шагах от инфаркта.

20 час. 38 мин.: на экране Мелани решает открыть свои чувства таинственному священнику. Сдвинув брови, она набирает номер его телефона. В двух креслах от меня Мисс Бабушка вцепилась в свой шарф, как девственница в трусы.

20 час. 40 мин.

– Джулия, вы переживаете? – спросила Луиза, указывая на мои пальцы – я пыталась оторвать заусенец.

– Совсем нет, – возразила я, дернув плечом. – Это все из-за моего псориаза.

20 час. 41 мин.:

– Что он сказал? – спрашивает Арлетта.

– Он сказал, что все, кто смотрит «Самую прекрасную жизнь», скоро умрут – в первую очередь те, у кого сиреневые волосы, – пробурчал Леон.

20 час. 43 мин.: на экране некий Ролан целует маленькую брюнетку. Среди нашей публики ропот.

«О нет, только не это! Он обманывает Мирту!»

«Бедная Мирта!»

«Никогда ему не прощу того, что он сделал с Миртой…»

«Этого не может быть! Только не Ролан! Хотя все они одним миром мазаны…»

20 час. 45 мин.: Бланш уже у цели. Она пытается как можно дальше вытянуть руки, стонет, напрягается изо всех сил, и вот уже кончики ее пальцев дотрагиваются до ножниц… В этот момент дверь узилища внезапно открывается. На экране крупным планом ее растерянное и испуганное лицо, музыка и титры фильма.

Неужели такое может быть! Они прервали серию в самом захватывающем месте. Это не пятилетние дети писали сценарий, а садисты. Как они могли оставить публику в неведении о том, что произойдет с бедной Бланш? Мало того – мы не знаем, как священник будет реагировать на объяснение в любви Мелани. А что станет с Роланом и Миртой? Не то чтобы меня все это заинтересовало, но я не могу не думать о наших пансионерах. Это бесчеловечно – заставлять их мучиться в ожидании дальнейших событий.

Кресла опустели, я последняя покинула зал. В коридоре я встретила Анн-Мари, возвращавшуюся к себе.

– Хорошего вечера! – пожелала она мне.

– Спасибо, вам также! – ответила я.

Оглянувшись, чтобы убедиться, что никто нас не слышит, я прошептала:

– Если у вас никого не будет для просмотра очередной серии СПЖ, то так и быть, я могу пожертвовать собой.

16

Студия Густава, балагура-дедушки, напоминала комнату подростка: разбросанные вещи, комиксы, DVD c записями юмористических представлений. Пепельница, полная окурков, и кондитерские изделия довершали общую картину беспорядка. Единственное, что указывало на возраст хозяина, – висевшие на стене постеры. Не уверена, что афиши концертов Шарля Азнавура – в наше время «круто».

Густав сидел за столом и играл в скрэббл. Знаком он пригласил меня присесть.

– Итак, что нового за прошедшую неделю? – спросила я.

Во время нашей первой беседы Густав рассказал мне о своей жизни: не очень счастливое детство в многодетной семье, встреча на балу с Сюзанной, долгие годы, в течение которых они безуспешно пытались завести ребенка, рождение дочери, когда они уже совсем этого не ждали, а потом и рождение Жан-Клода. Он упомянул также о своей работе в похоронном бюро и многочисленных командировках. За один час он представил на мой суд все свои воспоминания, как будто принадлежавшие другому человеку, скрываясь за мишурой бесконечных фарсов. Я понимала, что он не хотел обнажать передо мной душу. Ну, что же, это его право. Но сегодня я хотела узнать, что собой представляет Густав на самом деле.

Он покачал головой, как бы говоря: «Ничего нового, ступай своей дорогой». Но зря он думает, что ему удастся от меня отделаться…

– В последний раз вы мне говорили о своей семье. Для вас важно чувствовать себя окруженным заботой, вниманием?

– Вы знаете историю про стул? – прервал он меня.

– Густав, пожалуйста…

– Он раскладной! – произнес он и расхохотался во все горло.

Ну чего еще от него ждать!

– Густав, мне не хотелось бы вам надоедать. Если вы отказываетесь говорить о себе, так и скажите.

Он вдруг резко оборвал хохот и посмотрел на меня с бесконечной грустью.

– И что же, девочка, вам рассказать? Вы молоды, перед вами вся жизнь. Вы в самом деле хотите услышать, что в ней мало веселого и что это заранее проигранное сражение? Вы действительно хотите знать, что даже хорошие воспоминания оборачиваются болью, когда теряешь того, кого любишь. Вы ждете, чтобы я вам рассказал, что мне повезло? Что я был счастлив и окружен дорогими мне людьми? О моей жене, с которой я не мог расстаться ни на один день, о дочери, которая слагала мне поэмы, о сыне, который громче всех смеялся над моими шутками, о моих братьях и сестрах, о друзьях?.. А сегодня, как видите, я один. Хотите ли вы, чтобы я вам рассказал, как болезнь изменила сначала тело, а потом и лицо моей жены, прежде чем отправить ее на тот свет? Вы хотите, чтобы я повторил вам слова полицейских, сообщивших мне, что сын не услышал сигнала сбившей его машины. Вы хотите услышать, что моя дочь вспоминает обо мне только в свои дни рождения? Что мои сестры и братья уже умерли, как умерли мои друзья, и у меня больше никого нет в этом мире? Вы хотите, чтобы я вам сказал, что не понимаю, как можно окончить свои дни в одиночестве, ведь я был убежден, что такое никогда не произойдет со мной, что это невозможно? Вокруг меня было столько близких людей… Неужели вы все это хотите знать, Джулия? Лично мне совсем не хочется говорить с вами об этом. Я предпочитаю смеяться и смешить других, потому что жизнь, в сущности, – это довольно забавная история. Иначе как объяснить весь абсурд, который со мной приключился? Не случайно акроним дома престарелых[6] – MDR (mourir de rire), что значит «умереть от смеха»…

Я молчала. Да и что тут скажешь? Я, убежденная в важности общения, почти сожалела, что вынудила его высказаться. Зачем? Если Густаву легче воспринимать свою жизнь, упакованную в красивую оберточную бумагу, если превращение всего и вся в фарс помогает ему сносить тяготы существования, то зачем возвращать его в реальность?

Сжав челюсти, старик смотрел в окно. Я спрашивала себя, что я должна сделать, чтобы избавить его от страданий одиночества, и вдруг, сама того не желая, произнесла:

– У месье и мадам МОТЮС[7] есть сын, как его зовут?

Уголки его губ дрогнули, в глазах появились смешинки, он подумал несколько секунд и выдал:

– Понятия не имею.

– Момо, – сказала я с таким гордым видом, как будто защитила диссертацию о теоретическом и цифровом моделировании насыщения нестабильности рассеивания при рамановской спектроскопии, применяемой во взаимодействии лазер-плазма.

Напрасно я ждала, что он рассмеется. Густав бросил в мою сторону ошеломленный взгляд, как смотрят на человека, хотя и приятного во всех отношениях, но странного. Нет ничего хуже, чем объяснять шутки. Я решила больше не предпринимать подобных попыток и спросила:

– Но вам хотя бы нравится здесь?

Когда час спустя я вышла из студии Густава, в голове созрели два важных решения: сто раз подумать, прежде чем что-то сказать, и обязательно связаться с его дочерью. У нее, вероятно, есть веские причины не навещать его, но мне хотелось самой во всем разобраться и убедить ее, что он нуждается в ее визитах. Я подходила к своему кабинету, когда телефон завибрировал. Это была эсэмэска от моей подруги Марион.

«Привет, моя птичка! Позвони матери, она мне оставила сообщение, что не может до тебя дозвониться, поэтому волнуется. Целую».

Разговор с матерью я внесла в список неотложных дел, хотя он меньше всего вдохновлял меня.

17

Было около десяти часов вечера, когда я нажала на телефоне кнопку «мама». На экране высветилось ее фото в объятиях моего отца. Я до сих пор не представляла, что ей скажу.

Мать думает, что я все еще живу у Марион. Так получилось, что после расставания с Марком я поселилась в квартире подруги в Париже. Я жила, как в тумане, раздавленная смертью отца, уничтоженная предательством любимого, который отказался протянуть мне руку помощи, и отправленная в нокаут потерей бабушки.

Несколько месяцев я спала на диване Марион, если не в постели очередного парня, которого я подцепила в баре. Я много пила, отдавая себе отчет в том, что человеческое тело – это неистощимый источник слез, отрезала волосы и сожгла мосты. В отупении я дюжинами просматривала американские сериалы, и каждый раз вздрагивала, когда речь заходила об отце семейства и смерти или когда в кадре мелькало зеленое кресло. Я прочла семнадцать книг о том, как снова обрести счастье, отправила три тысячи эсэмэсок матери и сестре, взяла два больничных, ходила по три дня подряд в одних и тех же трусах, съела пять тысяч гамбургеров, купила десять миллионов флаконов с лаком для ногтей почти одинаковых расцветок, набрала лишние килограммы и утратила иллюзии. Однажды вечером, когда я, мертвецки пьяная, пыталась удержаться на ногах, надевая платье в комнате парня, с которым познакомилась несколько часов назад, меня как будто пронзило электрическим током.

Если бы отец видел меня, ему было бы чертовски стыдно за свою дочь. Надев платье, я поспешила как можно скорее убраться отсюда, забыв впопыхах, что лестница скользкая. Я моментально протрезвела, валяясь на ступеньках, мысленно улыбнулась отцу и пообещала ему взять себя в руки.

На следующий день мне на глаза попалось объявление дома престарелых в Биаррице с красивым названием «Тамариск».

Я ничего не сказала матери. «Здравствуй, мама, я звоню тебе, чтобы сказать, что оставила работу в Париже и заключила временный контракт с домом престарелых в Стране Басков. До скорого, целую». Нет, только не это. Я решила избавить ее от переживаний. Кроме того, с эгоистической позиции меня больше устраивало, чтобы она не знала, что я нахожусь в нескольких километрах от нее. Мне нужно было время, чтобы вновь обрести себя и понять, чего я хочу. Я решила строить свою жизнь без чужого вмешательства и давления со стороны близких.

Я как будто бесконечно бродила по лабиринту, не надеясь выбраться из него. Я упиралась в стену, сворачивала, не понимала, куда иду, и должна была найти выход без нити Ариадны и GPS. Каждый вечер, когда я закрывала глаза, передо мной возникала одна и та же картина. Меня снимает камера, которая постепенно удаляется. Я стою посреди комнаты, потом в центре здания, затем парка, города, страны, планеты. Я становлюсь все меньше и меньше. Именно так я воспринимаю свое существование: микроскопическое, бессмысленное, никому не нужное.

Если бы моя мать знала, что я рядом, она бы каждый вечер настаивала, чтобы я перебралась к ней. Она бы окружила меня вниманием и заботой, как ребенка, кем я, собственного говоря, осталась в ее глазах. Тяжело противостоять искушению: меня соблазняла идея снова оказаться в своей постели, где я спала подростком, среди постеров «Spice Girls» и коллекции плюшевых игрушек. Но мне тридцать два года, я уже не ребенок и должна сама научиться справляться с трудностями. Если меня чему-то научили несколько последних месяцев – а именно об этом говорил Густав по время нашей доверительной беседы, – так это тому, что, как бы мы ни были окружены любовью и вниманием близких, радости, страдания и тоску мы переживаем в одиночестве.

Мама ответила после первого звонка:

– Алло?

Ее голос дрожал, видимо, она действительно переживала.

– Мамулечка, это я, ты пыта…

– О, моя девочка! – воскликнула она. – Я отправила тебе кучу сообщений, почему ты не перезвонила?

Вот, я уже ненавижу себя.

– Извини, мама, много работы, даже не замечаю, как дни пролетают. Как дела?

– Если ты работаешь сверхурочно, они обязаны тебе оплачивать переработку. Эта клиника выжала из тебя все соки. Ты до сих пор не нашла квартиру?

– Пока нет. Но диван Марион меня вполне устраивает. Не беспокойся. А у тебя как дела? Я тебя уже второй раз спрашиваю.

– Что обо мне говорить? Нормально… У меня новая коллега, она напоминает мне твою сестру, такая же болтушка, но очень милая. Кстати, о Кароль. В эту субботу у меня был твой крестник. Он очарователен, нарисовал тебе картинку, скоро отправлю. И чуть не забыла: в последнее время у нас шли дожди, крыша не выдержала и протекла. Я сделала ремонт, к счастью, рабочие попались хорошие, правда, обошлось мне все это в копеечку. Но я в любом случае не собиралась в отпуск в этом году. А кроме этого, больше ничего нового.

В этом вся моя мать. Она готова говорить о чем угодно: о ремонте, о коллеге, о моем крестнике – и ни слова об отце. Но я знаю, что мысли о нем преследуют ее каждую секунду. Она всегда была такой, всегда хотела оградить нас с сестрой от жизненных неурядиц. Как будто ее попытки сделать вид, что страданий и горя не существует, действительно изгоняли их из нашей жизни.

– Мама, я хочу знать, как ты себя чувствуешь, – продолжаю настаивать я.

– У меня все хорошо, я же тебе сказала, – ответила она с привычной сдержанной усмешкой.

– Было не слишком тяжело в прошлый вторник?

– А что у нас было в прошлый вторник? – спросила она невинным тоном, будто не понимала, о чем идет речь.

– Мама…

– Ты говоришь о дне рождения твоего отца? Да, было нелегко, моя девочка, очень нелегко. Я тебе рассказывала, что мадам Эчевери разошлась с мужем? Оказывается, он ее обманывал с тренером по гимнастике ее детей. Представляешь?

– Мама, я хочу поговорить с тобой о папе. Ты можешь рассказать мне, как тебе плохо, ты можешь говорить со мной обо всем, что с тобой происходит. Ты знаешь, я все время думаю о нем. Мне грустно, очень грустно, временами на меня накатывает такая тоска, мне его так не хватает. И поэтому не бойся причинить мне боль, говоря о нем, потому что мне и так хуже некуда. И самое страшное – когда рядом с тобой нет никого, с кем можно поделиться воспоминаниями.

В трубке раздался шумный вздох, затем покашливание, и только потом я услышала дрожащий голос мамы:

– Я знаю, моя девочка. Но сейчас я не тебя пытаюсь оградить, а себя. Это слишком тяжело, и я до сих пор не могу с этим смириться.

У меня перехватило дыхание.

На несколько секунд в трубке повисла тишина. Мы обе искали новую тему для разговора, делая вид, что этого признания не было. Я первой нашлась, что сказать:

– Итак, эта твоя новая коллега, ее как зовут?

Март

У нас две жизни. Вторая начинается, когда понимаешь, что другой не будет.

Конфуций

18

Я бы еще раз бросилась в океан, лишь бы не помогать Грегу во время игры в «Бинго».

Мэрилин в своем бессменном шарфе «Мисс Бабушка-2004» вытаскивала пронумерованные шары с таким профессионализмом, что вполне могла бы упомянуть это свое умение в резюме при приеме на работу. Она вращала рукоятку прозрачной сферы, а потом, закрыв глаза и заслонившись рукой, чтобы никто не усомнился в ее безупречной честности, погружала другую руку внутрь. Чтобы уничтожить остатки подозрений, она каждый раз произносила:

– Не я выбираю шар, это он меня выбирает.

Это не мешало Густаву каждый раз отпускать свои шуточки.

Большинство обитателей были благоразумны и положили по одной карте перед собой, но и это не спасло их от восклицаний: «Выпало 8?», «Что она сказала?» или вопросов: «Нужно заполнить одну строчку или всю карту?» Кроме того, они все время вставали из-за стола к ярости Леона, которому мешали сосредоточиться, так как перед ним лежало целых десять разграфленных и пронумерованных карт. Когда раздававшая карты Марин сообщила ему, что больше четырех штук не полагается, он заявил, что подаст жалобу за – цитирую дословно – «моральное насилие и оказание психологического давления». И еще он добавил, что не относится к лежачим полутрупам, которые его окружают, и не потерпит никакого принуждения. Кроме того, у него длинные руки, и если над ним не прекратят издеваться, то он позвонит кому следует и дом престарелых мигом закроют. Мне показалось, что Грег сейчас сотрет его в порошок, но он сдержался, чтобы не портить день и собственные нервы.

С этого момента Леон священнодействовал в одиночестве за своим столом. И надо сказать, его стратегия сработала: меньше чем за час он одержал три победы, за что ему достались нескользящий коврик для ванной, льготный талон к парикмахерше, которая раз в неделю обслуживает постояльцев, и тюбик клея для зубных протезов.

– 26!

– Колбаса[8], – воскликнул Густав.

Он был так мил, этот господин, который с завидной регулярностью угощал нас подобными шуточками. В первый раз это вызывало удивление, во второй – желание поскорее заткнуть уши.

Наша с Грегом роль сводилась к соблюдению мер безопасности. Ведь в доме престарелых любое самое безобидное занятие может быстро превратиться в экстремальный вид спорта. Главный риск «Бинго» заключается в жетонах. В самом начале постояльцам раздавали горошины нута, чтобы с их помощью они отмечали выигравшие номера на картах. Впоследствии нут заменили пластиковыми фишками, после того как один из обитателей, увлекшись поисками числа «36», засунул в рот горсть горошин и чуть не задохнулся. «Я думал, это арахис» – объяснил он спасателям. Разноцветные фишки не так опасны, при условии, что никто не роняет их на пол. Несколько месяцев назад Арлетта сломала себе шейку бедра, поскользнувшись на маленьком розовом жетоне. С тех пор она ненавидит этот цвет, а партии в «Бинго» разыгрываются под неусыпным контролем персонала.

– 44! – отчетливо произносит Мэрилин.

– Эх, тресни твоя задница!

Леон на грани сердечного приступа, Луиза прыснула со смеху, Арлетта таращит глаза и кричит во все горло: «Бинго!»

Грег с Мэрилин проверяют, соответствуют ли пять отмеченных номеров выигравшим числам. Через четверть часа ни у кого не остается сомнений: старая дама получила право на флакон специального шампуня для седых волос. Она не может скрыть, что глубоко и даже чрезмерно счастлива.

Не дай Бог дожить до ее лет!

Последняя игра. Разыгрывается самый крупный выигрыш. Тот, кто заполнит всю карту, воспользуется привилегией пойти в следующем месяце на концерт Франка Михаэля в сопровождении любого человека по его выбору.

– Внимание, на старт! – объявляет «Мисс Бабушка», с трудом подавляя волнение.

Представителям мужского племени удается сдерживать себя. Что касается женщин, то они хихикают, воркуют, квохчут как курицы, в нетерпении отбивая ногами чечетку. Луиза собирает в кучку фишки, Арлетта регулирует слуховой аппарат, Элизабет инструктирует своего мужа, и каждый старается изо всех сил, чтобы увеличить шансы на победу.

Понятия не имею, кто такой Франк Михаэль, но у Джастина Бибера есть основания для зависти.

– Ты пойдешь с нами на концерт? – спросил Грег.

– Не знаю, когда оно будет, это ваше представление, но уверена: к этому времени я заболею.

Грег покачал головой.

– Жаль, ты много теряешь. В последний раз мы слушали Сарду. Его «Озера Коннемара» всю неделю звучали у меня в голове, но это стоило того. Ты бы посмотрела на наших стариков, как они подпевали ему во все горло, как сияли их глаза…

– Ты их любишь, наших стариков, я угадала?

– А я и не скрываю, – ответил он, улыбаясь. – И обитатели «Тамариска», и коллеги – все это моя семья. Кстати, устроим сегодня вечерние посиделки?

– Вечерние посиделки?

– Да, мы с Марин регулярно их проводим, иногда у меня в студии, иногда – у нее. Покупаем что выпить и чем закусить и приступаем к переделке мира. Ты как к этому относишься?

– Суперидея! Все лучше, чем пялиться в телевизор.

Наш разговор прервал победный клич: «Бинго!», за которым последовал второй, но уже не такой мощный. Первым был Густав, второй – Луиза. После проверки их результаты подтвердились.

– Меня все это не очень интересует, – уверяет Густав, – поэтому я уступаю вам свое право пойти на концерт, дорогая Луиза.

– О нет, прошу вас! Вы первым воскликнули «Бинго!» – возражает старая дама. – Значит, вам идти на концерт.

– Ничего это не значит.

– Мы так целый день будем спорить, – вмешался в разговор Леон. Если никто не хочет жертвовать собой, так и быть, я пойду на концерт, на этом и порешим!

– Старик, – возразил Густав, – мечтать не вредно. Луиза пойдет на концерт, и точка!

– Спасибо большое, я так тронута, – пробормотала Луиза.

– Неужели я не заслуживаю поцелуя?

Мы убирали карты в коробки, когда Луиза подошла ко мне и, наклонившись, прошептала в ухо:

– Я не хотела портить атмосферу праздника и сделала вид, что помню его. Но скажите, кто такой этот Франк Михаэль?

19

В этот раз дружеские посиделки было решено устроить у меня. Марин пришла первой с тремя коробками пиццы.

– Вау! Как все здесь изменилось! – воскликнула она, окидывая внимательным взглядом комнату.

Я решила, что невозможно жить в прежнем интерьере, оставленном кем-то мне в наследство. Мне хотелось повеситься на связанных простынях каждый раз, когда я возвращалась к себе.

В выходные я отправилась по мебельным магазинам, чтобы устроить полный тюнинг своей комнате. Я покрыла диван и кровать покрывалами веселой расцветки, совершенно не сочетающимися друг с другом, набросила пеструю скатерть на стол, повесила несколько фотографий над кроватью, установила пару этажерок и расставила на них книги и снимки своих родных, купила громадную плазму. Теперь, когда я смотрю телевизор, мне кажется, что я в кинозале.

Внеся в декор немного индивидуальности, я поняла: моя комната стала походить на бордель. Но если у кого-то это оформление могло вызвать нервный припадок, то я, к своему удивлению, чувствовала себя уверенно и спокойно среди разношерстных предметов.

– Это твои старики? – спросила Марин, указав на фотографию родителей.

– Да, – ответила я, ставя стаканы на стол. – Они снимались прошлым летом, как раз перед тем, как…

– А он симпатяга, твой отец. Как его звали?

Она уселась на диван и смотрела на меня с улыбкой, даже не подозревая, какую бурю в моей душе подняли ее слова. Дыхание перехватило, сердце застучало в животе, а кровь прилила к щекам, отчего они стали пунцовыми.

До сих пор никто никогда не разговаривал со мной об отце. Марион старалась не упоминать о нем, если я сама не вынуждала ее к этому. Мама тщательно избегала этой темы, а моя сестра предпочитала рассказывать, что съел и как покакал ее сын. Как правило, люди всегда придерживаются подобной тактики. Когда человек умирает, они воздерживаются от упоминания о нем в кругу близких и проявляют чудеса изобретательности, находя тысячи посторонних тем для разговора. Все это – из нежелания причинить боль, разумеется. Им кажется, что, вспоминая о покойном, они заставляют людей страдать еще больше.

После 8 августа я ни с кем не говорила об отце. А потом в мою жизнь вторглась Марин, не обремененная чувством такта, и как ни в чем не бывало спросила, как его зовут. Когда волнение улеглось, я почувствовала к ней огромную признательность. Если бы не стук в дверь, прервавший наш разговор, я бы бросилась ей на шею.

Грег принес с собой напитки и хорошее настроение. Устроившись вокруг низкого стола, мы ели жирную пищу, запивали ее алкоголем, смеялись и болтали о пустяках.

– Знаете, мне наконец удалось поговорить по телефону с дочерью Густава, – сказала я, отхлебнув ламбруско[9].

– Значит, она существует, – заметил Грег. – Я работаю здесь уже два года и ни разу не видел ее.

– Мне тоже не приходилось с ней встречаться с тех пор, как Густав поселился у нас, – добавила Марин. – Его одного никто не навещает. Может, она далеко живет?

– Очень далеко! В трех-четырех километрах отсюда. Единственное, что могло бы ее извинить, так это страх летать на самолетах, другого объяснения не вижу.

– Врешь! – воскликнул Грег. – Неужели она живет здесь? Но почему же она никогда к нему не приходит?

– Понятия не имею, но скоро узнаю. Я уговорила ее встретиться со мной через две недели.

– Думаю, они поссорились, – сказала Марин. – Хотя меня это удивляет – трудно найти человека любезнее и добрее, чем Густав.

Грег утвердительно кивнул.

– Полностью согласен с Марин. Густав и мухи не обидит. Даже если бы собственная дочь нагадила ему на голову, он бы ей все простил.

Я уже не раз замечала, с какой готовностью и горячностью Грег поддерживает доводы Марин. Я уж не говорю о взглядах, которые он бросал на нее: с таким вожделением обычно смотрят на картофельную запеканку с беконом под савойским сыром, когда сидят на строгой диете.

Я воспользовалась перекуром с Марин на балконе, чтобы поговорить об этом. Грег остался в комнате, посмеиваясь над курильщиками, готовыми отморозить себе носы и уши ради дозы никотина.

– Почему я не реагирую? Да потому, что он гомик! – выпалила Марин, когда я ей рассказала о своих подозрениях.

– Быть такого не может! Когда он смотрит на тебя, его глаза говорят: «Я готов наброситься на нее, как дикий зверь, и сейчас сорву с нее одежды, и пусть она в упоении повторяет мое имя».

Марин усмехнулась.

– Может, потому что я похожа на парня!

– А может быть, он вовсе не гей… Разве ты что-то такое замечала?

– Слежу за ним во все глаза, – сказала она, затягиваясь сигаретой. – Уверена, что он гомик. Тем более однажды он проговорился о своем бывшем: сказал, что до сих пор не может оправиться от смерти Жан-Люка. Кроме того, я решила ловить кайф от своей холостой жизни и веселиться вовсю. Грег, конечно, красавчик. Но если бы случилось невероятное и я оказалась голая на четвереньках в его постели, он бы выставил меня за дверь, потому что я коллега. Ведь ты знаешь поговорку: No zob in job![10]

Мы разошлись под утро. Каждый отправился в свою студию, предупредив другого: «Осторожней на дороге». Мы до слез смеялись над этой шуткой, и я легла не раздеваясь и не смыв макияж с лица. В первый раз за долгие месяцы я засыпала с улыбкой.

20

Еженедельные беседы с Мэрилин превратились для меня в редкие минуты радости. Если бы кто-нибудь сказал мне об этом месяц назад, когда я только приехала…

Обвязанная неизменным шарфом «Мисс Бабушка», она приготовила мне кофе и поведала обрывочные истории из своей жизни, как обычно излучая оптимизм.

– Вы знаете, что со мной? – спросила она.

– Да, я в курсе. Но как вы с этим живете?

Она пожала хрупкими плечами.

– Когда мне объявили диагноз, я несколько мгновений пребывала в ступоре, хотя уже об этом догадывалась. Представьте себе, однажды мой внук Николя пришел навестить меня, и я не могла вспомнить, кто это. Раньше это называли старческим слабоумием, теперь – болезнью Альцгеймера. Что ж, не я первая и не я последняя!

– Вам трудно с этим жить? Вас это раздражает?

– Ни то, ни другое. Я просто не имею на это права, ведь болезнь атаковала меня на склоне лет. Многим людям повезло гораздо меньше. Но иногда меня охватывает страх.

– А не могли бы вы уточнить, чего боитесь?

Она поправила шарф, причем рука ее дрожала сильней, чем обычно.

– Я боюсь потерять свои воспоминания. Не важно, буду ли я помнить, что ела час назад, но я боюсь забыть ту бурную радость, которая меня охватывала при рождении каждого из моих детей. Я боюсь забыть, как я их ласкала и ободряла, забыть их улыбки и счастливые лица внуков, когда они играли в саду под вишней. Я боюсь забыть нежность, светившуюся в глазах моих родителей. Я изо всех сил цепляюсь за эти воспоминания, надеясь, что сначала болезнь отберет у меня другие. Я не смогу ей противиться, когда она придет за самым дорогим.

Она глубоко вздохнула и продолжила:

– Знаете, ведь меня выбрали «Мисс Бабушка-2004»! Судьи были поражены моей жизнерадостностью и оптимизмом, и я не позволю болезни с труднопроизносимым названием изменить меня. Некоторые говорят, что старость – это кораблекрушение, я же думаю, что это везение, если не счастье: ведь не каждому удается дожить до таких преклонных лет. А еще я убеждена, что если в старости мало приятного, то в этом есть свой смысл.

– А именно?

– Если бы старость была легкой и счастливой, никто бы не хотел, чтобы она заканчивалась. Но она порой становится невыносимо тяжелой, и это делает наше существование менее привлекательным. Старость – это приглашение к уходу в иной мир.

Я уже не записывала в блокнот ее ответы. Я могла бы слушать Мэрилин часами, не замечая, как проходит время: как будто я сижу под пледом в уютном кресле, с чашкой шоколада в одной руке и хорошей книгой в другой.

Она вдруг встала, подошла к окну и отдернула тяжелые бежевые портьеры.

– Ну и погода! Полдень, а так пасмурно, что кажется, полночь наступила. Никак не могу к этому привыкнуть, – вздохнула она. – Хотите кофе?

– Спасибо, я еще не выпила первую чашку.

Она нахмурила брови и покачала головой, как бы отгоняя этот новый признак забывчивости. В комнате повисла тишина, ее взгляд погрузился в другую эпоху, где меня не было. Я кашлянула, чтобы напомнить о своем присутствии. Она в растерянности посмотрела на меня.

– Вы говорили о вашем философском отношении к старости, – проговорила я.

– Да, моя философия… А вы знаете о моем заболевании? Кажется, у меня болезнь Альцгеймера.

21

Это утро я решила провести у себя в кабинете, посвятив его административным формальностям, накопившимся за последние дни. Нужно сказать, что в деле откладывания на завтра того, что нужно сделать сегодня, мне нет равных. Я, например, вспоминаю о своем банковском счете, когда мой банкир готов стереть меня в порошок. Поздравления с Новым годом я обычно рассылаю в марте. Я постоянно плачу пени за просроченную налоговую декларацию, у меня полный ящик нераспечатанных писем, и я жду, когда закончится последняя капля бензина в машине, прежде чем поехать на заправку. Отросшие корни волос заботят меня так же мало, как и все вышеперечисленное, и я задумываюсь о посещении парикмахерской, когда их и корнями уже не назовешь. На удостоверении личности приклеена моя фотография в тринадцатилетнем возрасте, и я категорически не способна продлить жизнь любому растению. У меня целая кипа уже почерневших самоклеющихся записок с указанием срочных дел, и большинство из них начинаются со слов: «См. предыдущую записку».

Будучи неплохим психологом, я отдаю себе отчет, что такое поведение вызвано страхом смерти. Откладывая все на потом, я на собственном опыте убеждаюсь, что все эти «потом» рано или поздно вторгаются в мою жизнь. Нескончаемый список дел, хранящийся в голове, отравляет мое существование. Но еще больше его отравляет понимание того, что, доживи я до возраста обитателей «Тамариска», мне бы потребовалась отдельная комната, чтобы распечатывать в ней не прочтенные мной письма.

Итак, я запланировала провести утро у себя в кабинете, после того как посвящу несколько минут беседе с дружной командой наших бабушек. Каждое утро, выйдя из флигеля, я прохожу через двор, чтобы попасть в главное здание. И каждое утро при любой погоде они сидят на скамейке втроем. Луиза, Элизабет и Мэрилин подводят итог проведенной ночи, разбирают текущие события, включая телевизионные новости, и делятся воспоминаниями. Каждое утро я болтаю с ними о разных пустяках, и иногда мне приходится сдерживаться, чтобы не выйти за рамки профессионального статуса. Незаметно я привыкла к этим прекрасным моментам, проведенным среди своих, в кругу «девчонок».

Это утро не стало исключением, и банда бабушек встретила меня с обычной радостью и теплотой.

– Вы хорошо спали? – спрашивает Мэрилин.

– Пожалуй, да. А почему вы спросили?

– У вас ужасный вид, кажется, что вы постарели на десять лет!

– Наверное, нужно сменить подушку, – заметила Элизабет.

– Издалека я даже подумала, что нашего полку постояльцев прибыло! – добавила свою ложку дегтя Луиза.

Все ясно: они решили разыграть меня.

– Не смейтесь так, а то в штаны наложите, – возразила я, чем еще больше рассмешила их, да и себя тоже.

Первой перевела дух Луиза.

– Не мешало бы вам предпринять некоторые усилия, чтобы обзавестись возлюбленным, моя дорогая Джулия! Мужчинам нравятся ухоженные женщины.

– Обойдутся. Мне и одной хорошо. И если какой-нибудь тип заинтересуется мной, то, надеюсь, не из-за того, что я накрашена как голливудская красотка, а на ногах у меня туфли на высоченных каблуках.

Втроем они переглянулись, покачав головами.

– Нет, Джулия. Внешность – это все! Моего мужа сначала поразили мои глаза, потом ему понравилась моя улыбка, и уж потом он обратил внимание на мой характер и окончательно влюбился. Мы не просим вас совершить глобальные перемены, но вы должны хотя бы сбросить с себя этот панцирь.

– Элизабет права, – одобрила Луиза. – Прежде всего бросаются в глаза ваши боевые доспехи! Но совершенно очевидно, что за вашими неухоженными патлами и болтающейся, как на вешалке, одеждой скрывается хорошенькая женщина.

– Хотя придется хорошенько поскрести, чтобы все это увидеть. Ведь вы идете по жизни с табличкой: «Проход воспрещен», водрузив ее над головой, чтобы всем было видно.

Я закатила глаза. Согласна, платьям и лодочкам я предпочитаю джинсы и кроссовки, для поддержания красоты мне достаточно самого малого: увлажняющий крем, тушь для ресниц, вот и все. Мои каштановые волосы естественной волной падают на плечи и уже забыли, что такое настоящая стрижка, но, надеюсь, своим видом я не испугаю ни одного ребенка на улице.

– Ну, теперь довольны? Закончили технический осмотр или нужно, чтобы я вам показала замок на трусах?

Они так и покатились со смеху, а потом Луиза обратилась к своим подружкам.

– Может, предложим ей пойти с нами?

– Она и пяти минут не продержится, – ответила Мэрилин, покачав головой.

Мое самолюбие было задето.

– Позвольте узнать, о чем речь?

– Через полчаса у нас будет сеанс мягкой гимнастики, – объяснила Элизабет. – Но это требует хорошей физической формы, и если вы не занимаетесь спортом, об этом нечего и думать.

Я усмехнулась: физкультура для людей, забывших, когда они родились, будет забавным развлечением для тридцатилетней женщины в прекрасной форме. Не буду скрывать: последний раз я занималась спортом еще в лицее и сейчас, поднимаясь по лестнице, опасаюсь, как бы не произошел разрыв аневризмы бедра. Но ведь эти милые дамы в три раза старше меня. Как им могло придти в голову, что я не справлюсь с примитивными движениями?

– Я сейчас сбегаю к себе в кабинет, закончу пару неотложных дел и присоединюсь к вам.

Вот так, в окружении Густава, Жюля, Арлетты и дружной команды наших бабушек, одетых так, будто они собирались бежать марафонскую дистанцию, я оказалась в спортивном зале. Наш тренер по имени Светлана – хорошенькая блондинка, говорившая с легким акцентом, – казалась такой душечкой и имела такой добродушный вид, что напоминала мне рулон трехслойной туалетной бумаги. Не представляю, как занятия под ее руководством могут вызвать хоть малейшие затруднения.

– Начнем с разогрева, по местам!

9 час. 30 мин.: начался часовой сеанс мягкой гимнастики. Не знаю, зачем я ввязалась в эту авантюру. Наверное, я не представляла себе, что это будет посложнее целого дня работы над тонной документов в кабинете. Если бы Анн-Мари увидела меня, я бы прочла ей лекцию о влиянии спорта на психическое состояние.

9 час. 34 мин.: в течение четырех минут вращаем запястьями. Надеюсь, этого будет достаточно для их разогрева.

9 час. 35 мин.: если я буду продолжать в том же духе, боюсь, у меня сведет пальцы.

9 час. 37 мин.: Боже! Теперь они принялись за плечи. Может быть, перенесем сеанс на завтра?

9 час. 40 мин.: музыка была бы приятной, если бы она не сопровождалась «концертом для суставов в ре-минор».

9 час. 43 мин.: теперь лодыжки. Если я усну, пусть меня разбудят.

9 час. 45 мин.: а не сбежать ли, чтобы никто не заметил?

9 час. 46 мин.:

– Джулия, вы нас уже покидаете?

Всюду она сует свой нос, эта Мэрилин!

– Вовсе нет! Я просто хотела проверить, закрыла ли я дверь кабинета.

9 час. 48 мин.: спрашиваю себя: можно ли взлететь, вращая лодыжками?

10 час.: вздрагиваю, услышав голос Светланы. Видимо, я отключилась на несколько секунд.

10 час. 01 мин.: первое упражнение: наклоны вниз. «Самые гибкие могут дотронуться до пола руками», – сообщает мисс Мольтонель[11].

10 час. 02 мин.: меня переполняет гордость: пальцами я дотянулась до лодыжек. Уж теперь-то этим трем мумиям не в чем меня упрекнуть!

10 час. 03 мин.: незаметно окидываю взглядом банду бабушек, ожидая встретить их восхищенные взгляды. Ведь я же им говорила, что для меня это сущие пустяки!

10 час. 04 мин.: не вижу восторга на их лицах. Они вообще не обращают на меня внимания. Луиза дотянулась до больших пальцев ног, а Мэрилин уперлась ладонями в ковер.

10 час. 05 мин.: я их не вижу и не слышу, они вообще не существуют для меня. Напрягаюсь еще больше, чтобы ухватить пальцы ног. Боль усиливается, но зато эти девяностолетние кривляки не посмеют насмехаться надо мной.

10 час. 06 мин.: наверное, остеопороз способствует их гибкости.

10 час. 07 мин.: ну, давай, Джулия, еще одно небольшое усилие, не думай о боли в мышцах бедер, ведь ты уже почти у цели.

10 час. 08 мин.: Светлана с ее акцентом приглашает нас медленно поднять торс, не прогибая спину.

10 час. 09 мин.: пытаюсь медленно поднять торс, спина при этом скругленная.

10 час. 10 мин.: продолжаю попытку медленно подняться, не прогибая спину.

10 час. 11 мин.: кажется, мне уже никогда не разогнуться.

10 час. 12 мин.: бесполезно: видимо, поясница решила устроить забастовку. Невыносимая боль пронзает меня при каждом усилии выпрямиться. Нетрудно догадаться, что до истечения контракта я буду предметом постоянных насмешек со стороны персонала и пансионеров.

10 час. 13 мин.:

– Джулия, вы можете выпрямиться, мы переходим к следующему упражнению!

– Спасибо, мне и так хорошо.

10 час. 14 мин.: пока остальные вращают тазом, я веду переговоры с поясничными позвонками: «Ну пожалуйста, миленькие мои, позвольте мне разогнуться. Ведь я же не могу на всю жизнь остаться в таком положении. Если вы выполните мою просьбу, вам сделают массаж».

10 час. 15 мин. поясничные позвонки не реагируют на обещания.

10 час. 16 мин.: а что, если я на всю жизнь останусь в такой позиции?

10 час. 17 мин.: как я тогда буду чистить зубы?

10 час. 18 мин.: остальные продолжают вращать тазом, в то время как меня согнуло дугой…

10 час. 19 мин.: кровь прилила к голове, и она сейчас взорвется, обрызгав все вокруг, но никому до этого нет дела.

10 час. 20 мин.: Мэрилин, стоящая относительно недалеко, не спускает с меня глаз и хмурит брови. Она, видимо, о чем-то догадывается. Неудивительно – лицо оттенка свеклы редко свидетельствует о хорошем самочувствии. Я посылаю ей самую обезоруживающую улыбку и жестом даю понять, что у меня все замечательно.

10 час. 22 мин.: чего я только не перепробовала: и приседала на корточки, и вытягивала вперед руки – ничего не помогало. При каждом движении из горла рвался животный крик, который я едва сдерживала.

10 час. 25 мин.: предпринимая последнюю попытку выпрямить спину и сохранить достоинство, я издала истошный вопль, что-то среднее между звериным рыком и скрежетом ручной пилы. Семь серьезных физиономий сразу же окружили меня.

10 час. 26 мин.: спрашиваю себя, можно ли умереть со стыда.

10 час. 27 мин.: мадам Лотюс кладет мне руку на спину со словами: «Попытайтесь выпрямиться».

Надо же, как мне раньше не пришла в голову эта мысль?

10 час. 28 мин.: она убедительно просит меня перенести вес тела на ноги и расслабить сфинктер. Принимая во внимание расположение ее головы, не думаю, что она действительно хочет, чтобы я произвела расслабление этого органа.

Густав берет меня за плечи и медленно выпрямляет. Кровь потекла по жилам, но нестерпимая боль внизу спины заставила меня вскрикнуть.

– Не знала, что мои занятия могут представлять опасность, – произнесла Светлана, чем вызвала волну смеха среди престарелых обитателей «Тамариска».

…И к тому же служить источником юмора!

10 час. 30 мин.: занятия закончились. Спортсмены расходятся по своим студиям, интересуясь, не нужно ли вызвать мне доктора или «амбуланс», и предлагая кто анальгетик, кто грелку, а кто просто помощь. Корчась от боли, я отклонила все их предложения, уверяя, что уже почти пришла в себя. Дойдя до двери, Густав вдруг остановился, обернулся и указал взглядом в угол зала.

Присмотревшись, я увидела, что он оставил мне своего верного союзника – ходунки.

22

Пациенты больницы безуспешно пытались скрыть изумление: не каждый день увидишь согбенную от боли и напоминающую угольник тридцатилетнюю женщину на ходунках в сопровождении трех бодрых девяностолетних дам.

Мои палачи в лице Мэрилин, Луизы и Элизабет во что бы то ни стало решили сопровождать меня к врачу.

– Заодно проветрюсь, – объяснила Луиза. – К тому же напротив больницы находится галантерея, а мне как раз нужно купить шерсти.

– Мы чувствуем себя виноватыми в том, что с вами произошло, – добавила Элизабет. – Если бы мы не провоцировали вас, вы бы не травмировались.

– В чем это вы виноваты? – удивилась Мэрилин. – Что вы такого сделали? Бедняжке просто не повезло…

Анн-Мари отвезла нас в минибусе в больницу, пообещав забрать после консультации, которая не должна занять много времени.

Кое-как усевшись в оранжевое пластиковое кресло, я листаю «Paris Match» за июнь 1997.

Майкл Джексон представил публике свой последний сольный концерт «History Tour», Пако Рабан заявил о скором конце света, Леди Ди наслаждалась вновь обретенной свободой. Двойной разворот журнала был посвящен некоему оригинальному предмету: мобильному телефону.

Обычно в залах ожидания больниц не найдешь интересных публикаций и последних номеров журналов и газет. Они здесь не нужны: люди напуганы своими болезнями, и им все равно, что читать. С таким же успехом они могли бы считать плитки, которыми выложены стены, или без конца изучать инструкции, лишь бы отвлечься от мыслей о своем недуге.

Но сегодня я ничего не боюсь. Нет сомнений – это люмбаго; меня будут пичкать анальгетиками, и через несколько дней мне станет лучше. Поэтому мне нет нужды считать плитки или перечитывать инструкции. Но белые стены, характерный больничный запах и тоска в глазах окружающих оживили в памяти тягостные воспоминания об одном событии, произошедшем много лет тому назад.

…Я держала ее руку в своей, и никогда еще она не казалась мне такой хрупкой. Как будто страх делал ее еще более слабой и уязвимой. Мы долго ждали в этот вечер. Так долго, что я миллион раз обращалась к высшим силам, прося избавить ее от этого ожидания. Когда-то она перевязывала мои ссадины на коленях, магическими поцелуями залечивала болячки, исцеляла меня от детских горестей. А теперь я чувствовала себя беспомощной, и могла только повторять: «Не волнуйся, Мамину, все будет хорошо», – хотя сама не была в этом уверена.

Я не смела смотреть ей в глаза. О, этот взгляд! Взгляд испуганного ребенка, который контрастировал с лицом, на котором жизнь уже оставила свои отметины. Взгляд, который боишься однажды увидеть в зеркале. Взгляд человека, чей мир рушится у него на глазах.

Именно мои координаты она дала медсестре, когда та спросила, не хочет ли она предупредить кого-либо из близких. А я не могла ничем ей помочь. Взявшись за руки, мы ждали бесконечно долго, пока наконец некто в белом халате не сообщил нам страшное известие.

Это было четырнадцать лет назад. «Сожалеем, мы все испробовали, но нам не удалось его реанимировать». Мой дедушка приехал сюда в красной машине, а уедет в черном лимузине. Его жизнь завершилась. И жизнь моей бабушки тоже. Я обняла ее изо всех сил, я хотела бы наложить исцеляющую повязку на ее сердце, найти средство осушить ее слезы, но некоторые раны сильнее магических поцелуев.

Психолога клиники звали Мари Эчебест. В ее голосе звучала неподдельная доброта, и ей удалось найти слова, облегчающие душу. Пока бабушка плакала, она рассказала обо всех этапах траурного периода. Она вызвала такси, поехала с нами в морг и была рядом, пока мы прощались с ним. В момент расставания с Мари Эчебест бабушка сказала, что никогда ее не забудет. Через месяц я сдала экзамены на степень бакалавра и поступила в университет на факультет психологии.

– Что-то они не торопятся. Мне уже так надоело сидеть, что спина заболела! – проворчала Мэрилин.

Нахмурившись, я ответила:

– По вашей милости я стала похожа на фигурку из бумаги под названием «оригами». Поэтому монополия на боль в спине принадлежит мне!

Через два с половиной часа я наизусть знала длинный список болячек дружного клана наших бабушек. Доктор Мабуль,[12] собственной персоной. Мне трудно в этом признаться, но лучше мучиться от прострелов, чем дожить до восьмидесяти лет. И мне так же трудно признаться, что я предпочитаю общество этих трех женщин чтению «Paris Match».

«Еще чуть-чуть, и я буду похожа на мизинец Элизабет, деформированный артрозом», – подумала я. И в этот момент мужской голос выкрикнул мою фамилию. Подхватив ходунки и настоятельно попросив не провожать меня до кабинета, я потащилась к доктору, который повел меня в смотровой кабинет.

– Почему вы ходите в ходунках?

«Потому что мне это нравится, кроме того, это вызывает интерес и придает некоторую пикантность… И должен ли врач задавать подобный вопрос своему пациенту?»

– Я повредила спину, занимаясь физкультурой.

– В фитнес-клубе?

– Нет. В доме престарелых.

Он посмотрел так, будто меня парализовало у него на глазах.

– Я работаю в доме престарелых. Сопровождая наших постояльцев во время спортивных занятий, я сделала неловкое движение.

– Хорошо. Раздевайтесь и наклонитесь вперед.

Я едва сдержалась, чтобы не сообщить ему, что уже давно никто не обращался ко мне с подобной просьбой, и постаралась быстро, насколько позволяла боль, выполнить его требование.

Он встал сзади и положил руки мне на поясницу. Я вздрогнула. Невероятно: меня касается мужчина, чей возраст не превышает мой в четыре раза. Давно же я ждала этого момента. У него глаза персонажа манги[13] и такие крепкие зубы, что ими можно откупоривать пивные бутылки. Но тем не менее это мужчина и он щупает меня.

– Не тяжело работать со стариками?

– Легче, чем мне казалось раньше, – ответила я, стараясь не говорить тоном актрисы из фильмов для взрослых.

Доктор проводит пальцами вдоль позвоночника. Я опять вздрагиваю.

– Не знаю, смог бы я решиться на такой шаг, – продолжает он.

Я тоже задавала себе этот вопрос, но оказалось, не так страшен черт, как его малюют. Да, иногда это наводит на мрачные мысли, проецируешь их состояние на себя, ведь старость – это не самый приятный период. Но с другой стороны, лучше ощущаешь, насколько все относительно в этом мире, и стараешься как можно полнее прожить каждый настоящий момент. Странно, что я разговариваю о таких глубоких вещах с человеком, который шарит глазами по моим трусам.

Я прикусила язык. Чего я могла ждать, если бы произнесла вслух подобную фразу? Чтобы он предложил содрать их с меня зубами?

Взяв меня за плечи, он помог мне выпрямиться.

– Я об этом не думал, – продолжает он. – Мне еще далеко до старости! Не знаю, мне кажется, обесцениваешь себя, если все время проводишь со стариками, которые пахнут мочой и которым приходится менять памперсы. К тому же они постоянно несут всякий вздор и жалуются на судьбу. На вашем месте я бы просил Бога, чтобы как можно скорее наступила летняя жара, которая погрузит их в оцепенение.

Хорошая новость: он только что разбил в пух и прах мои фантазии и вернул меня в реальность. Плохая – я не могу отплатить ему той же монетой, принимая во внимание мое состояние.

Пару месяцев назад я придерживалась почти таких же взглядов. Но, к моему глубокому удивлению, когда я услышала его доводы, у меня сработала защитная реакция: «Руки прочь от моих стариков!»

Дальнейший осмотр продолжался на кушетке.

Я больше не произнесла ни слова в ожидании окончательного диагноза. Я была права: у меня люмбаго, что еще раз подтверждает мысль: ипохондрики – лучшие врачи. Одеваясь, я смерила его презрительным взглядом, прежде чем окончательно сразить фразой, которую готовила несколько минут.

– Худшее зло – не старики, а дураки и мерзавцы. А моим старикам даже летний зной нипочем.

С триумфальным видом и высоко поднятой головой я вышла из кабинета, опираясь на ходунки.

Апрель

Чтобы быть счастливым,

не обязательно жить в прекрасном

мире. Нужно просто не замечать его несовершенства.

Аристотель

23

Внешне Мартина, дочь Густава, была полной противоположностью своему отцу. Лучики морщинок, окружавшие ее большие светлые глаза, придавали взгляду еще больше доброты и приветливости, улыбка играла на губах, а круглые, как яблоки, щечки довершали картину общего обаяния. Она принадлежала к тому типу женщин, с которыми хочется поздороваться, встречая их на улице. Но как только она открывала рот, обаяние исчезало и хотелось как можно скорее распрощаться с ней.

Через три минуты я уже жалела, что попросила ее о встрече. «Советую вам поторопиться, а то вы, наверное, думаете, что у меня других дел нет», – это была первая ее фраза. И я решила сразу приступить к делу.

– Я хотела бы поговорить с вами о вашем папе…

– О моем папе? Мне что, пять лет?

Пропускаю мимо ушей ее слова и продолжаю:

– Как вы думаете, в каком настроении сейчас ваш отец?

– Почем я знаю? Мы не видимся. Надеюсь, вы не для того вызвали меня сюда, чтобы сообщить, что у него все хорошо…

– Вы на него обижены?

Она смотрит на меня, удивленно вытаращив глаза.

– У меня нет привычки обсуждать свою личную жизнь с незнакомыми людьми.

– Могу я вас попросить, если это, конечно, возможно, хотя бы изредка навещать его?

– Да.

– Что «да»?

– Да, вы можете меня об этом попросить. Но я не собираюсь отвечать на ваши вопросы. Мне уже скоро шестьдесят лет, и мне не в чем перед вами оправдываться.

Но раз уж вы пришли, может быть, прогуляемся по краю пропасти?

– Мадам Лорэ, никто не собирается поучать вас, и я сожалею, что вы принимаете мои слова в штыки. Я здесь работаю не так давно, но мне показалось, что ваш отец страдает из-за того, что его никто не навещает. Я хотела удостовериться, что вы отдаете себе в этом отчет, и теперь, после того как я сообщила вам об этом, я вас больше не задерживаю.

Я встала, она продолжала сидеть. Ее щеки стали пунцовыми, брови сдвинулись, а губы она сжала так сильно, что они вытянулись в одну тонкую линию. Мне показалась, что в ней идет внутренняя борьба.

– И ради этого вы меня побеспокоили?

– Простите?

– Раз вы не собираетесь сообщить мне ничего нового – он не заболел и у него нет финансовых проблем, – то я не понимаю: зачем понадобилась эта встреча?

Она встала и уже в дверях, обернувшись, высказала последнее пожелание:

– Не говорите отцу, что я приходила.

Она закрыла дверь, послышался шум удаляющихся шагов. А я спросила себя, как Густаву удалось породить столь отличное от него существо. Теперь я лучше понимаю, почему он воспринимает жизнь как насмешку природы: его собственная дочь превосходит по своей «убойной силе» подсвечник, ставший орудием преступления в семейной игре «Клуэдо». Я переживала за старика, но, может быть, он был бы еще менее счастлив, если бы они чаще виделись.

Он копался в земле на огороде, когда я подошла к нему. Я чувствовала себя гораздо лучше, но не так хорошо, чтобы бегать вприпрыжку.

– Здравствуйте, Густав.

Он посмотрел на меня, широко улыбаясь.

– Решили меня навестить? Спасибо, Ливия!

– Не за что! Как вы себя чувствуете? Что сажаете?

– Артишоки и спаржу. Вчера я купил саженцы у «Мироля», хотя нужно было бы зайти к «Майдеру» и купить рассаду у него, как я обычно и делал. Вы только посмотрите на эти увядшие листочки… А вы знаете, в чем главная радость зеленщиков?

– Думаю, что нет.

– В том, чтобы задать кому-нибудь перцу!

И он рассмеялся деланым смехом.

– Вы хотите мне что-то сообщить? – спросил он, вытирая руки о фартук.

– Нет, я просто зашла посмотреть, все ли у вас хорошо. Я вижу, вы часто работаете на огороде, это ваше хобби?

– Мне нравится выращивать растения. Вначале ничего нет, и все нужно делать самому. Посеять зернышко, заботиться о нем, ухаживать, когда оно взойдет. Вот у него вытянулся стебелек, появились первые настоящие листья, потом оно вырастает и дает плоды. Все как в жизни. Скажите, а вы знаете главный трюк огородников?

– Нет конечно.

– Надо спустить штаны перед помидорами, чтобы они быстрее покраснели.

Он снова засмеялся, и этот смех дался ему еще труднее. Если бы он знал…

– Ну, я рада, что у вас все в порядке. Оставляю вас с вашими питомцами, увидимся завтра в студии.

– Отлично, до завтра! – ответил он, высаживая порей в землю.

Я уже отошла на значительное расстояние, когда услышала его голос:

– У нее все хорошо?

24

Было воскресенье. Грег с трудом уговорил нас посетить его квартиру. И вот мы вдвоем, Марин и я, стоим перед домофоном старого здания в центре Байонны. Марин хандрит.

– Ну и зануда этот Грег! В такую погоду я бы лучше повалялась на пляже. Не вижу смысла ходить по гостям, когда в квартире ремонт. Фильм смотрят, когда он уже смонтирован, а не когда его снимают.

Она начала ворчать, как только мы выехали из дома престарелых. То ей было слишком жарко, то я ехала медленно, то другие водители путались у нас под ногами, то волосы лезли ей в глаза. Короче говоря, любого повода было достаточно, чтобы вывести ее из равновесия. Одно из двух: либо дух Леона вселился в ее тело, либо что-то произошло.

Дверь открылась. С лестницы Грег торжественно приветствовал нас: «Добро пожаловать в мой дом!»

Марин права. Нет ничего более скучного, чем посещение квартиры, в которой полным ходом идет ремонт, если только вы не преследуете цель наполнить легкие строительной пылью.

Несколько перегородок были снесены, чтобы «создать большое пространство, наполненное светом», хотя можно было подумать, что здесь взорвалась граната. Пол покрывала защитная пленка, на стеклах виднелись следы побелки, и невозможно было составить более или менее полное представление о том, как все это будет выглядеть на завершающем этапе.

– Наверное, получится здорово! – произнесла я, скорее из сострадания, когда Грег показывал нам будущую кухню.

– Я очень на это надеюсь. Мне хочется здесь все переделать после смерти Жан-Люка… Слишком много воспоминаний. Начну жизнь заново! Пойдемте, посмотрим спальню, она уже почти готова, – произнес он, выйдя в коридор.

Он открыл дверь с победным кличем: «Та-дааам!».

– Ты прав, это великолепно! – иронизирует Марин, качая головой. – Во всяком случае, так оно, наверное, и будет, потому что сейчас трудно что-то понять…

Кровать торжественно возвышалась посреди комнаты, вокруг грудами валялась одежда и стояли стопки коробок, иногда доходившие почти до потолка. Два шкафа придвинули к окну, а холодильник втиснули между перегородкой и новой плитой.

– Да нет, ты присмотрись повнимательнее. Здесь, например, можно увидеть кусочек паркета, симпатично, правда? А за дверью край уже окрашенной стены, и можно представить себе, какими будут стены. Я выбрал вощеный бетон, обожаю эту технологию!

Мне действительно все понравилось, но не качество ремонта привлекло мое внимание. Меня заинтересовала большая пробковая рамка, в которую были вставлены фотографии, видимо вырезанные из глянцевых журналов.

– Это ты на фото?

– Да, моя мать подарила мне этот коллаж, который она сделала в мою честь… – ответил он, слегка смущаясь.

– А как ты попал в эти журналы? – всполошилась Марин.

– Еще недавно я снимался в рекламе, в сериале, и мне даже дали небольшую роль в одном фильме.

– Врешь! Неужели ты актер?

Он пожал плечами:

– Хотел бы им быть. Но места уже распределены или слишком дороги. Я попытал счастья в Париже и прожил там три года, но мне не удалось пробиться. И тогда я оставил надежды. Все, конец истории!

– И у тебя нет ни капли сожаления? – спросила я.

– Нет, потому что в итоге я встретился с Жан-Люком. Иногда я спрашиваю себя: какой бы стала моя жизнь, если бы у меня все получилось? Но, честно говоря, мне очень нравится моя теперешняя профессия, и я по-настоящему счастлив. Хотя мне не удалось завоевать признание широкой публики, но улыбки наших постояльцев мне вполне его заменяют.

Марин с трудом прокладывает себе путь среди коробок.

– А это что за реклама? Мне кажется, я где-то ее видела!

– Давно было, уже и не вспомнить, – ответил Грег, закрывая дверь захламленной комнаты.

– О черт, а я вспомнила! – улыбаясь, воскликнула Марин.

Я вышла первой и тоже улыбалась, глядя на повеселевшую Марин, хотя она не соизволила ничего объяснить по поводу этой таинственной рекламы. Но мое хорошее настроение быстро улетучилось, когда раздался звонок телефона. Номер, который высветился на экране, произвел на меня эффект разорвавшейся бомбы. Я его до сих пор не забыла. Это был номер Марка.

25

Элизабет и Пьер были единственной семейной парой среди постояльцев «Тамариска». С самого начала они сообщили, что будут вместе принимать участие в сеансах психологической разгрузки. «У нас нет секретов друг от друга».

Сидя каждый в своем углу дивана, они потягивали лимонад, приготовленный Элизабет. Боюсь, что за время моего контракта я наберу лишних тридцать кило.

Пьер сегодня неважно себя чувствует.

– Мысленно я готов горы свернуть, а как только доходит до дела, мое тело отказывается слушаться. Малейшее усилие приводит меня в состояние беспомощности. Сегодня мы пошли с женой на рынок, и мне пришлось несколько раз останавливаться, чтобы перевести дух. Если бы я мог сказать себе, что это скоро пройдет… Но что бы я себе ни говорил, как бы ни тренировался, мне уже не вернуть былой энергии.

– Самое неприятное в том, – продолжила Элизабет, – что на собственном опыте убеждаешься: твое тело – это машина, которая изнашивается и в конце концов окончательно ломается. День ото дня я вижу все хуже. Скоро я погружусь в полную темноту, если до этого какой-нибудь другой орган не откажет мне.

– Вас это пугает? – осмелилась я спросить, хотя ответ был очевиден.

– Я в ужасе, – ответила она. – Жизнь пролетела так быстро… Еще вчера я была девчонкой, и вот скоро все закончится. Я не перестаю себя спрашивать, какими будут мои последние мгновения. Трудно осознавать, что уже некогда строить планы, знать, что совсем скоро мы покинем тех, кого любим. Нам так хорошо было в этой жизни, и я бы с удовольствием осталась в ней как можно дольше.

– Я особенно беспокоюсь за младшее поколение, – добавил Пьер. – Наши дети, внуки, правнуки очень привязаны к нам. Надеюсь, они быстро оправятся после нашего ухода… И еще надеюсь, что они не забудут нас!

Элизабет задумалась.

– Сознаюсь, мне страшно. Хочется думать, что я уйду раньше мужа. За пятьдесят девять лет совместной жизни мы не расставались ни на один день. Ни разу! Он всегда был рядом со мной, и я могла на него рассчитывать в решении любых бытовых проблем. Мы вместе переживали моменты счастья и горя. Надеюсь, что правы те, кто утверждает, будто существует потусторонний мир, где мы вновь с ним встретимся.

– Что касается меня, то, надеюсь, я уйду первым. А то кто же будет мне массировать пальцы, чтобы усмирить мой артроз?

И они оба рассмеялись.

То же самое мы с Марком говорили друг другу. Мы были готовы умереть вместе в один день, потому что каждый не представлял себе жизни без другого. Хотя я до сих пор существую, и он, судя по его звонку, тоже.

Я не ответила, когда он позвонил. Я колебалась, но сумела сдержать себя. Я долго, очень долго ждала его звонка. В первые дни после моего ухода я даже не сомневалась, то он будет валяться передо мной на коленях, умоляя о прощении. Я предупредила Марион, что пробуду у нее всего несколько дней, потому что скоро все уладится. Марк поймет, что был не на высоте, и сделает все, чтобы я простила его. Это послужит ему уроком, и он станет для меня тем мужчиной, о котором только можно мечтать.

Но я никогда не поверю, что мужчина моей мечты способен ждать девять месяцев, прежде чем позвонить.

– А мы вам рассказывали, как мы встретились? – спросил Пьер, даже не дожидаясь моего ответа. – Мы жили тогда в Тунисе. Я шел по улице Парижа и вдруг увидел этакую красоту. Я никогда этого не забуду. У нее была косынка на голове, как у Бриджит Бардо, розовый костюм в мелкую крапинку и лодочки. Видели бы вы ее: настоящая кинозвезда!

Элизабет встала, взяла с комода фотографию в рамке и протянула мне.

– Трудно представить, но это мы – в день нашей свадьбы. Я действительно была хорошенькой!

На снимке она была в кружевном платье в пол, светлые волосы уложены в пучок, а на губах играла робкая улыбка. В руках она держала букет, в ее глазах светилась надежда. Жених в темном костюме выглядел счастливым. Одной рукой он обнимал за плечи свою жену. Все случилось так, как и должно было быть: хорошенькая женщина с улицы Парижа отныне будет носить его фамилию.

Эта фотография потрясла меня.

Снимок был черно-белым, но его могли сделать и вчера. Они тоже когда-то были молодыми, как я теперь. Они строили планы, хохотали как сумасшедшие, у них были трудности, они работали не покладая рук, занимались любовью, у них были родители, друзья, они рожали детей. Короче говоря, впереди была целая жизнь. Пятьдесят лет назад они, как и я сейчас, не думали, что однажды превратятся в немощных стариков.

Долгое время я воспринимала пожилых людей исключительно как отживших свой век, отказывая им в том, что они могли оставаться личностями.

Может быть, однажды кто-нибудь бросит взгляд на фото бабушки и подумает, что когда-то она была молодой. Она тоже делала селфи, строила при этом забавные рожицы, смеялась до упаду, в нее тоже влюблялись, и у нее было много друзей, которых она обожала. Возможно, этой бабушкой на фото буду я.

– Вы плачете, Джулия?

Да, черт возьми, я плачу.

Пьер продолжал свое повествование, как если бы ничего не произошло, – и большое спасибо ему за это.

– Она шла со своей кузиной Мари-Жозе, с которой мы были знакомы. Я поздоровался с ними и спросил себя, как бы так сделать, чтобы еще раз случайно встретиться с этой Элизабет, которая с первого взгляда околдовала меня. И тогда я бросился бежать.

Элизабет усмехнулась. Пьер улыбнулся ей в ответ и продолжил свой рассказ:

– Я помчался со всех ног, повернул в ближайший переулок и побежал обратно по параллельной улице. Через несколько минут я снова как ни в чем не бывало столкнулся с ними. Конечно, я немного запыхался, но она приняла приглашение поужинать со мной.

– Ты был великолепен, – с жеманным видом произнесла старая дама. – Через три месяца мы отпразднуем шестидесятилетие нашей свадьбы. Но я хочу вам сказать, что наша жизнь не всегда была безоблачной. И у нас случались трудные периоды – сегодняшняя молодежь называет их кризисами. И мы бы не прожили столько лет вместе, если бы не уступали друг другу. Зато сегодня я могу с уверенностью сказать, что о лучшем муже и мечтать невозможно.

Когда я вышла из их студии, в голове крутилось множество мыслей. Мне казалось, что не я, штатный психолог «Тамариска», а они, мои пациенты, преподали мне жизненный урок.

Слова Элизабет звучали в моей голове: «Невозможно жить вместе, не делая уступок друг другу». В своем послании Марк говорил, что любит меня, что он сожалеет. А вдруг он и есть мой Пьер? А что, если я так и не найду другую улицу, чтобы наши пути пересеклись? Вдруг я совершила непоправимую глупость?

Войдя в кабинет, я набрала его номер.

26

Иногда мне лучше было бы онеметь.

Например, когда однажды вечером нас спросили, есть ли желающие сопровождать наших пансионеров на концерт Франка Михаэля, я бы предпочла, чтобы у меня отсох язык.

Вместо этого я, широко улыбаясь, подняла руку. Мисс «Да-Да» в стране чудес.

Я всегда была такой. По неизвестной причине меня иногда обуревают благие намерения, часто доходящие до глупости. Например, я очертя голову впервые поцеловалась с мальчиком, которого я первый раз видела, причем какая-то сила заставила меня посмотреть ему в глаза и сказать, что он будет отцом моих детей. Или однажды я в порыве великодушия предложила своей бывшей свекрови приходить к нам, когда ей захочется. Я могу в своей глупости дойти до того, что соглашусь на любые предложения парикмахера, даже если он решил обрить мне половину головы.

Как-то раз мой блаженный двойник задумал отправить меня на концерт певца, фамилия которого Жорж, а имя – Рибери. Когда в следующий раз этот двойник объявится, я постараюсь отправить его в нокаут.

В минибусе нас было двенадцать человек. Луиза выиграла два места в Бинго и пригласила Густава; Арлетта, Элизабет, Пьер, Мина, Мохаммед, Леон и Люсьенна купили билеты, а Изабелль, Грег и я, выступавшие в роли сопровождающих, последовали их примеру.

Грег был за рулем, а Изабелль – в двух шагах от сердечного приступа.

– О Боже, я не видела его целых пять лет. Я так волнуюсь!

– По вам не скажешь, – возразил Леон, настраивая свой фотоаппарат.

– Неужели? – спросила она с видом оскорбленной невинности. – На самом деле я дрожу как осиновый лист и боюсь, как бы не начался судорожный припадок!

– Ну, разве что припадок…

Наша секретарша, казалось, не замечала сарказма и продолжала изводить нас скучным перечнем своих воспоминаний. Обычно она не распространялась о собственной персоне, но тут ее как прорвало. Она говорила о детстве, проведенном под напевы певца, о своем брате, которого назвали в его честь Франк-Михаэль, упомянула о коллекции фотографий с автографами, хранившейся у ее матери. Ее голос дрожал и иногда срывался на крик. Что касается меня, то в моем лице клан фанатов Франка Михаэля получит форменную психопатку.

Остальные пассажиры тоже начали терять терпение, когда машина наконец остановилась.

– Отлично, нашел место для парковки, через несколько минут мы будем на месте.

В порыве энтузиазма все захлопали в ладоши. Я последовала их примеру, но совершенно по другому поводу. Если с моего лица не сползала глупая улыбка, если я выдержала монолог Изабелль, не выбросившись из окна, и если у меня приподнятое настроение, то совсем не потому, что я побываю на концерте Франка Михаэля. Я счастлива, потому что завтра снова увижу Марка.

Он снял трубку после первого гудка. Когда я услышала его голос, стена, разделявшая нас, рухнула. И только сейчас до меня дошло, как мне его не хватало.

Но я ему этого, конечно, не сказала – а он сказал. Он не хотел мириться по телефону и решил взять билет на самолет на ближайшие выходные, чтобы провести их со мной. Прежде чем повесить трубку, он сказал: «Я люблю тебя».

Я ответила: «Я тоже», правда, уже после того, как повесила ее.

27

На второй песне Франка Михаэля я чуть было не заснула.

На третьей мне захотелось зарыдать.

А на пятой я чувствовала, что умираю в страшных мучениях.

Из той части зрительного зала, которая предназначалась для людей с ограниченными возможностями и куда Грег сопроводил Мину и Мохаммеда, он жестом продемонстрировал мне, что готов повеситься и уже обвязывает веревку вокруг шеи. В ответном жесте я приложила два пальца к виску, как дуло пистолета. Элизабет бросила в мою сторону убийственный взгляд. Я поглубже забилась в кресло, пока Изабелль, взобравшись на сиденье, разыгрывала из себя фанатку на подпевках. Или эпилептичку. Сразу не разберешь.

Надо сказать, она была не одинока. Несколько присутствующих на концерте мужчин пытались скрыть горящие огоньки в глазах под маской безразличия, но женщины дали волю чувствам. Я бы не удивилась, если бы в воздух полетели предметы их туалета.

В ряду за нами сидели, вероятно, самые рьяные представительницы фан-клуба певца – около дюжины шестидесятилетних женщин в футболках с изображением своего идола и улыбками акселераток, жертв первой овуляции. Я смотрела на них и представляла, как мы с Марион, в морщинах и седые, вопим что есть мочи на концерте Жан-Жака Гольдмана или «U-2». И вдруг у меня душа ушла в пятки: в десяти метрах от меня сидела Анна, лучшая подруга моей матери.

Если она меня увидит, мать сразу узнает, что я в Биаррице, и тогда придется сказать «прощай» поискам своего пути в одиночестве. Для моей мамы немыслимо предоставить ребенку возможность самому разобраться в себе, когда он переживает непростые времена, даже если это его выбор. Это (и еще кухня) выше ее понимания.

Анна ни в коем случае не должна меня увидеть.

Пока это было несложно, потому что она не отрывала глаз от Франка, но когда он уйдет со сцены, начнется совсем другая история. А не попросить ли мне парик у Люсьенны…

Когда концерт закончился, у меня свело шею. Больше часа я просидела, уставившись в стену с левой стороны. Если Анна меня узнает, она сможет участвовать в шоу «Невероятный талант» под лозунгом: «Я способна идентифицировать человека по форме затылка».

Изабелль размазывает слезы по лицу, у пансионеров довольный вид: они рады, что выбрались за пределы «Тамариска». Даже Леон аплодировал. Если мне удастся выйти отсюда, не столкнувшись с Анной, будем считать, что вечер удался.

– Давайте подождем, пока все выйдут, чтобы не толпиться, – предложила я группе.

– В любом случае мне понадобится целый час, чтобы встать с места, – пошутила Луиза.

– Если вам нужна помощь, можете рассчитывать на меня! – ответил Густав.

Я не должна спускать глаз с этой парочки. Не удивлюсь, если однажды вечером застану их за игрой в стрип-бинго.

– Я бы сбегала по малой нужде! – вдруг заявила Люсьенна.

– Я тоже, – присоединилась к ней Элизабет.

– И про меня не забудьте, – поддержал их Густав.

– Как будто нам нечего делать, кроме как ждать вас… Неужели трудно подложить прокладки? – проворчал Леон.

Луиза посмотрела на него, широко улыбаясь.

– Памперсы увеличивают зад. А некоторым людям, несмотря на их преклонный возраст, небезразлично, как они выглядят. Последуйте нашему примеру и сразу же увидите, насколько лучше себя почувствуете!

Говорят, хотеть – значит мочь. Но когда не хочешь, чтобы что-то произошло, оно все равно происходит. Я из всех сил пыталась избежать встречи с Анной, и все же мы столкнулись с ней нос к носу на выходе из туалета. Что и говорить: не повезло!

А не заговорить ли мне по-словацки, чтобы она подумала, что это мой двойник?

Но как сказать «здравствуй» на словацком языке?

– Здравствуй, Джулия, – произнесла она с натянутой улыбкой.

– О, Анна, привет! А я тебя не видела, ты была на концерте?

Зовите меня Сарой Бернар.

– Да, – ответила она, бросая вокруг беспокойные взгляды.

– Все хорошо?

– Да, да, все отлично! Только…

Она замолчала на несколько секунд.

– Понимаешь, меньше всего я ожидала встретить тебя, ведь я думала, ты в Париже…

Я лихорадочно искала более или менее вразумительную отговорку и не могла придумать ничего путного. Вот и объясняй ей теперь, как я оказалась в Биаррице на концерте Франка Михаэля!

– Твоя мать не должна знать, что я здесь, – продолжала она.

– Что за новости?

– Все, что угодно, только не это. Я ей не говорила, что иду сюда.

– Хорошо. Но зачем эта ложь?

Или как превратить эту ситуацию в поучительный жизненный урок.

– Видишь ли, она поссорилась с Паскаль и думает, что мы больше не общаемся, – прошептала она, кивая на стоящую неподалеку женщину с наколкой в виде портрета Франка Михаэля на бицепсе. – Но я люблю Паскаль, и в то же время не хочу обидеть твою мать, понимаешь?

– Понимаю, я ей ничего не скажу, если только ты не…

– Слушай, я побежала, – перебила меня Анна. – Паскаль торопится, ее муж не ложится спать без нее. Я надеюсь на тебя, договорились?

Она послала мне воздушный поцелуй и умчалась.

Мне не пришлось ничего придумывать и объяснять. И самое главное – мне даже не пришлось просить ее соврать.

Черное облако, которое нависло над моей головой, рассеялось, и дай Бог, чтобы оно никогда больше не омрачило мой путь.

28

Я пришла первой.

Я вообще предпочитаю ждать, потому что мне неловко шагать под его взглядом. Официант спросил, что я хочу заказать, и я ответила, что жду друга и пока сделаю паузу. Вряд ли он обрадовался, поскольку пауза не включена в меню.

Мне было страшно. Руки дрожали, зубы стучали от волнения, последние силы покинули меня. Я не спала всю ночь, а днем, как пьяная, шаталась по дому престарелых и даже дошла до того, что горячо поддержала Мину, когда она заявила, что с нетерпением ждет смерти. Как мне могла придти в голову мысль, что я забыла Марка!

На наше первое свидание я тоже пришла первой. Целый день я готовилась к этой встрече. Полный гоммаж лица и тела, кардинальное уничтожение растительности вплоть до последнего волоска. Увлажняющая и матирующая маска для лица обещала идеальный тон кожи, а волосы были уложены так естественно, что казалось, к ним никогда не прикасалась рука парикмахера. Я почувствовала себя первой подхалимкой в классе, заискивающей перед учителем, когда Марк появился в мятой футболке и со следом от подушки на щеке.

Через два часа я знала, что буду любить его как сумасшедшая до конца своих дней. Четыре часа подготовки, два часа дегустации и семь лет переваривания. Официальное заключение: моя личная жизнь – кастрюля со стряпней.

В руках у него был букет роз, а на губах играла улыбка, которую я так любила: она придавала ему вид неуверенного в себе подростка. Я продолжала сидеть. Мне казалось, что если я встану, то тут же рухну на пол.

Я не представляла себе, что он все еще способен погрузить меня в это состояние. Я наивно полагала, что можно запретить себе любить, как, например, прекратить употреблять в пищу сахар. Я исключила Марка из своей диеты. Я сопротивлялась воспоминаниям и даже не пыталась воскресить в памяти его голос. И вот теперь, рядом с ним, я готова вступить второй раз в ту же реку: если долго себя сдерживаешь, то все равно однажды сорвешься.

– Так приятно тебя снова увидеть, – пробормотал он, подходя к столику.

Мне удалось встать, хотя пол вибрировал, а ноги отбивали чечетку, когда он обнял меня. Я уткнулась лицом в его шею, запах его парфюма был мне незнаком, и он показался мне выше ростом. За исключением нескольких новых ощущений, я чувствовала себя как на первом свидании.

Он сразу же перешел в наступление с напором человека, который боится упустить главное в заранее подготовленной речи.

– Я хочу попросить у тебя прощения, Джулия. Я вел себя как законченный подлец. Я мог бы объяснить, что это все из-за работы, из-за денежных проблем, которыми забита голова, из-за ребенка, который только что родился у брата, но на самом деле мне нет оправдания. Я оставил тебя, когда тебе было трудно, когда ты больше всего нуждалась во мне. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты вернулась. Пожалуйста, ведь нам так хорошо было вместе.

Он был искренен, я видела это по вертикальной морщинке в виде восклицательного знака между его бровями, по правой руке, которой он сжимал левую, чтобы придать себе уверенности, по легкой дрожи на губах. А что до меня, то дрожь потихоньку отпускала. Я даже не мечтала, что когда-нибудь услышу от него эти слова, – и вот он мне их подарил, упаковав в красивую оберточную бумагу с ароматом мускуса. Я должна была бы почувствовать, как мое сердце бьется в ритме слэма,[14] или не чувствовать его вовсе. Я должна была бы едва сдержать крик радости и броситься ему на шею с поцелуями, как в кино. Я должна была бы позвонить Марион и прокричать в трубку: «Ты не представляешь, что он мне только что сказал!» Я надела самое красивое платье и всю ночь прокручивала в голове эту сцену, хотя все остальные ночи я рыдала, потому что он бросил меня.

Так почему же я ощущаю себя всего лишь зрительницей, с интересом наблюдающей, как разворачиваются события фильма? Да просто потому, Джулия, что ты – героиня!

Во время нашего первого свидания возбуждение нарастало крещендо. Я отправилась на него, не строя никаких планов, но через два часа была готова поклясться ему в верности до гробовой доски, уверенная, что только смерть разлучит нас. А через пять часов мои трусы упали на пол возле его кровати.

А сегодня все происходило с точностью до наоборот. Два часа назад, когда я ждала его, дрожь пробирала меня до костей. Но вот он появился, и возбуждение медленно таяло, как тает шоколадное пасхальное яйцо, засунутое за радиатор.

Я слушала, как он рассказывает о своих друзьях, которые были и моими друзьями, о том, какой стала наша квартира, о своей семье, с которой часто виделся, о работе, которая стояла для него на первом месте. А мне все больше и больше казалось, что это очень далеко от меня. Совсем другая жизнь. Даже выглядел он иначе: я раньше не замечала, что у него такие большие глаза и такие покатые плечи. Я знала наизусть форму его ушей, зуб со щербинкой; по его лицу я сразу могла понять, что он чем-то озабочен. Я смотрела на него прежним, привычным взглядом и не узнавала. Расставание сделало свое дело: знакомый образ исчез.

Семь лет назад за два часа я узнала его, как мне казалось, раз и навсегда.

А сегодня по прошествии двух часов передо мной оказался чужой человек.

Может быть, нам нужно время. Во всяком случае, я не собираюсь с ним так быстро расставаться. Ведь это же Марк.

– А тебе удалось избавиться от страха смерти, работая со стариками? – спросил он, отодвигая ложечкой к краю креманки крем шантийи с шариком мороженого. Он зарезервировал столик в нашем любимом ресторане Биаррица. Мы бывали здесь каждый раз, когда навещали моих родителей. Я была фанаткой их чернильного ризотто с каракатицей, хотя после него приходилось на несколько дней забыть, что естественный цвет зубов – белый. Но в этот вечер меня занимало не столько их меню, сколько желание убедиться, что я счастлива.

– Сейчас я меньше об этом думаю, – ответила я. – Большинство наших постояльцев вполне самостоятельны и полны жизни.

– Тем лучше! Когда-то эта тема была для тебя большой проблемой. Я помню, что ты каждый раз отворачивалась, когда в фильме показывали покойника. Мне трудно себе представить, как ты пережила похороны твоего отца, а тут еще бабушка…

– Откуда ты знаешь про бабушку?

Ну, началось.

– Ты все еще злишься на меня?

Нет, разумеется нет, моя любовь, я тебе так признательна…

Я положила ложечку и вытерла губы.

– Конечно, я обижена на тебя.

– Мне очень жаль, – пробормотал он, взяв меня за руку. – Знаешь, я изменился. Если бы это произошло сегодня, я бы был рядом с тобой.

– Проблема в том, что это произошло вчера. Вчера я так и не почувствовала твоей руки на своем плече во время погребения отца, вчера ты оставил меня в одиночестве в ванной, где я рыдала всю ночь. Ты должен был меня поддержать, а вместо этого ты перешагнул через меня, когда я валялась на земле. Почему ты только сейчас вспомнил обо мне? Почему я была одна все это время?

– Не знаю, – ответил он, понурив голову. – Думаю, я боялся твоей реакции. Не делая никаких шагов, я сохранял надежду.

Я постаралась поставить себя на его место. Клянусь: я действительно старалась. Я пыталась понять, как несколько цифр и выписка из банковского счета могут взять верх над страданиями человека, которого любишь. Я честно пыталась, но у меня ничего не получилось.

– А почему ты согласилась встретиться со мной, если все еще злишься?

– Потому что, когда ты позвонил, я этого еще не знала. Чего я только не делала, чтобы не думать о тебе все последние месяцы! И злоба прошла. А как только я тебя увидела, она проявилась с новой силой… Я думаю, это закономерный переход к нормальным отношениям.

– Надеюсь.

Мне тоже хотелось бы надеяться.

29

Мы шли по улицам Биаррица. Стояла прохладная погода, Марк обнял меня за плечи. Мы рассказывали друг другу анекдоты и всякий раз воспринимали их с энтузиазмом. Внешне мы казались нормальной парой. Но в душе у каждого из нас было по большому вопросительному знаку.

Однако время шло, и мы чувствовали себя все естественнее.

– Я снял здесь номер, – сказал он, остановившись перед фасадом отеля «Best Western». – Хочешь зайти?

Я недолго колебалась. А с какой стати я должна отказываться? Ведь не зря же я чуть ли не до крови ободрала кожу, делая эпиляцию зоны бикини. Занятия любовью – верный способ восстановить отношения. Кроме того, мне этого хотелось, потому что после трех месяцев воздержания я была готова свергнуть с пьедестала мать Терезу.

Мы даже не зажигали свет.

Марк захлопнул дверь и прижал меня к стене, впившись губами в мой рот. Мне всегда нравились его настойчивость и напор, и он не забыл об этом. Одной рукой он вцепился мне в затылок, а другой мял ягодицы, ерзая тазом по мои бедрам. Блузка упала на пол, я сняла туфли, он последовал моему примеру, и прежде чем стащить колготки, повалил меня на кровать. Потом он приподнял меня, я обняла его талию ногами, и он снова уронил меня на кровать. Его губы шарили по моей груди, он страстно целовал ее, а я ждала, когда же дрожь сладострастья пронзит мое тело. Но ожидания были напрасны. Из моего горла вырвалось несколько стонов: может быть, удовольствие, как и аппетит, приходит во время еды.

Его голова оказалась у меня между бедер, я воспользовалась этим, чтобы открыть глаза и трезвым взглядом оценить ситуацию. Я не должна была этого делать. Из одежды на Марке были только белые носки, он стоял на четвереньках, подняв пятую точку кверху. Меня разобрал хохот. Эй, Джулия, остановись, грешно смеяться, когда занимаешься любовью. Закрой глаза и сконцентрируйся на том, что он делает. Кстати, а что это он делает? Надо же! Этот способ мне еще неизвестен. Он, видно, далеко продвинулся за время нашего расставания. Наверное, насмотрелся фильмов для взрослых – я не вижу другого объяснения, почему он с усердием безработного, нашедшего наконец работу, трет у меня ниже пояса. Эй! Остановись, все равно до блеска не натрешь!

Ласково обхватив его голову руками, я потянула ее кверху. Улегшись между моими бедрами, он проник в меня.

Через две минуты, когда я заметила, что думаю о ризотто из каракатицы, а его активность только нарастает, я поняла, что наша история закончилась.

30

Он не хотел, чтобы я его провожала.

– Полный бред – тащиться со мной на вокзал, – бросил он мне, направляясь к такси.

Бывают истории, которые плохо заканчиваются, а бывают и такие, которые плохо заканчиваются дважды.

Я старалась не делать ему больно. Мне не хотелось задевать его самолюбие, но я не испытывала желания оградить его от страданий. Напрасно все последние месяцы я усердно замораживала свои чувства. Хватило нескольких часов, чтобы окончательно понять: ничего, кроме злости, я больше к Марку не испытывала.

Я злилась, потому что его не было рядом.

Я ненавидела его за эгоизм.

Я была обижена за то, что он не удержал меня.

И я злилась на него, потому что он позволил разлюбить себя.

Какой бесславный финал. Как жаль. Ведь нам так хорошо было вместе, мы так любили друг друга. Но я знала, что вернуть это невозможно. Изменился мой взгляд на него. Раньше я его видела таким, таким он хотел казаться: милым, услужливым, благородным, предупредительным. А теперь я ищу в нем второе дно. Я вглядываюсь в него и ищу пороки, скрытые за внешней оболочкой, я вижу коварство за деланной улыбкой. Может быть, я преувеличиваю, но именно эти чувства он вызывает во мне.

Иногда, когда время стирает лак, покрывающий мебель, под ним обнаруживается драгоценное дерево. Но иногда мы находим под ним занозы, которые так глубоко проникают в плоть, что их невозможно вытащить. Чего я только не делала, но мне так и не удалось простить его.

Он не имел права так поступать с нами обоими.

Он бросил сумку на сиденье такси и в последний раз бросил на меня взгляд. Напрасно я сохраняла видимость нормальных отношений – всем своим видом он демонстрировал: «Ты причинила боль моему эго». Чтобы смягчить горечь поражения, он решил ранить меня как можно сильнее и пустил в ход тяжелую артиллерию.

– Ты хочешь знать, почему я так долго не звонил тебе? Потому что я развлекался. Я наслаждался жизнью, трахал телок, которых снимал по вечерам, и ни одна из них не доставала меня так, как ты. Я чувствовал себя свободным и до сих пор не понимаю, какая сила заставила меня позвонить тебе. Наверное, жалость. Да, мне было жалко тебя, когда я представлял, как ты в одиночестве оплакиваешь смерть своего бедного папочки.

Я знаю, что слова иногда опережают мысль и он их произносит, чтобы добить меня. Но они, как занозы, впивались в мое сознание. У меня перехватило дыхание, я не могла произнести ни слова. А он продолжал:

– Ты думаешь, твоя маленькая месть хоть как-то задела меня?

– Но я…

– Ты хорошо все продумала. Ведь это ты попросила свою подругу Марион рассказать мне, как ты безутешна в горе. А я, дурак, поверил. Я был так тронут, что даже почувствовал себя виноватым. Серьезно, неужели ты поверила, что я все еще люблю тебя? Неужели я был так убедителен? Бедняжка, пошла ты к…

Он повернулся и сел в такси. У меня сводило живот, кружилась голова, я задыхалась, но он не должен был догадаться, что его слова попали в цель. Недолго думая, я подошла к машине, придержала дверь и, наклонившись к нему, произнесла с улыбкой:

– Если позволишь, последний дружеский совет. Когда в следующий раз ты со свойственным тебе мастерством будешь трахать своих телок, не надо тереть с таким усердием у них между ног, как ты тер вчера меня. Ведь ты же не нефтяную скважину разрабатываешь. Извини, если испортила тебе предвкушение удовольствия…

Я хлопнула дверью, наслаждаясь его растерянной физиономией, и пошла прочь, едва сдерживая слезы. Обходя такси, я заметила какое-то движение за лобовым стеклом: шофер веселился от души и, подняв кверху большой палец, подмигнул мне.

31

Марин разошлась и кричала так громко, что даже глуховатая Арлетта могла бы ее услышать.

Сегодняшние вечерние посиделки мы решили провести в ее студии. Мы сидели на ковре вокруг низкого стола и наслаждались гамбургерами из МакДо, которые Грег привез из городка Англет.

– Ну и мерзавец! – говорила Марин, дав волю своему гневу. – Приехал, переспал и был таков!

После нашего похода на концерт она все еще была не в своей тарелке. Я только что рассказала им в общих чертах, опуская интимные подробности, как прошло возвращение. Зато я в красках описала все свои чувства, отсутствие любви с моей стороны и его заключительную тираду. Марин была вне себя, и Грег попытался ее успокоить:

– Не говори так, есть и хорошие парни!

– Неужели? Если одного такого увидишь, дай мне его телефон. Кроме шуток, приличные мужики как вид находятся в стадии вымирания. Их осталось меньше, чем белых медведей. Вот думаю переселиться на льдину, может, там повезет!

Грег поднял к небу глаза.

– Что происходит, Марин? – спросила я, вытаскивая кусочек корнишона из бигмака. – Последнее время ты чем-то расстроена. Ничего не хочешь нам рассказать?

Она посмотрела на меня с недоверием.

– Решила устроить мне сеанс психотерапии?

– Нет, просто хочу, чтобы ты знала: если решишь со мной поговорить, я всегда в твоем распоряжении.

– Мы оба в твоем распоряжении, – поддержал меня Грег. – Если что-то не так, не молчи, расскажи нам. Мы же видим, что ты места себе не находишь.

Марин рассмеялась.

– Спасибо, друзья! Да, я действительно немного расстроена. Но вы здесь ни при чем. Это все из-за…

Она на минуту замолчала, вонзив зубы в чизбургер.

Я поторопила ее:

– Ну, давай же, не тяни, Пьер Беллемар![15]

– Я вам уже говорила, что виделась со своей подругой Жюстиной, – проговорила она с набитым ртом. – Хотя подруга – это сильно сказано. Она, скорее, приятельница Гийома, моего бывшего. Я всегда с трудом выносила ее: та еще штучка, манерная, не дает проходу парням и буквально вешается на них. Если бы улицы были вымощены мужскими членами, она бы елозила по ним на пятой точке. И потом она…

– Этот кусок ты можешь пропустить, – проговорил в нетерпении Грег. – А то у меня такое впечатление, что я смотрю триллер и не могу дождаться окончания рекламы, чтобы узнать, кто убийца.

– О’кей, о’кей, рассказываю все по порядку! Представьте себе, эта шлюха не могла отказать себе в удовольствии сообщить мне, что Гийом скоро женится на своей немке. То-то она обрадовалась!

– Кто, немка?

– Да нет же! Жюстина, конечно. Видели бы вы, как она наслаждалась, когда подкладывала мне эту бомбу. Ей, наверное, было бы приятно наблюдать, как я на ее глазах разваливаюсь на части. «Я буду свидетельницей на свадьбе», – радостно сообщила она мне. Если это правда, то он, наверное, сохранил то помолвочное кольцо, которое мы вместе с ним выбирали…

Я подползла к ней на ягодицах, надеясь, что пол не устлан пенисами, и обняла ее за плечи.

– И как ты сейчас?

– Да нормально. Мне совсем не грустно, просто я разволновалась. Ведь он должен был жениться на мне, и меньше чем за год ему удалось забыть меня и сделать предложение другой. Я готова повыбивать ему все зубы.

– Хочешь, я займусь им? Ты только посмотри, какой я крепкий парень. А один раз я даже подрался в выпускном классе начальной школы.

Все засмеялись. Марин первой посерьезнела.

– Ясно, что этот тип заслуживает хорошего урока. Ведь он меня не пожалел, а я все оставила ради него. Вчера он мне клялся в любви и говорил, что ему не терпится поскорее стать моим мужем, а на следующий день он объявляет, что я ему надоела и мы расстаемся. Он мог хотя бы соблюсти приличия! За несколько секунд он стал вести себя как чужой человек и постарался поскорее от меня отделаться. Он даже выставил меня из своей квартиры, потому что его немке негде было жить… К счастью, здесь мне предоставили жилье, иначе пришлось бы возвращаться в Страсбург. Я ненавижу его.

– Когда свадьба? – спросила я.

– 24 мая.

– Отлично! У нас есть целый месяц, чтобы приготовить ему достойный свадебный подарок.

Лицо Марин осветилось улыбкой.

– Правда? Вы сделаете это для меня?

– Но мы же цивилизованные люди, – ответила я. – А среди цивилизованных людей принято делать подарки на свадьбу. Грег, ты с нами?

Грег задумался и, казалось, не слышал вопроса.

– Да, разумеется, я с вами. Я профессионал в подготовке коварных подарков. Когда я решил подложить свинью одному типу, я собрал какашки Жан-Люка, завернул их в газету, положил на коврик перед его входной дверью и, прежде чем позвонить, поджег его. Видели бы его физиономию, когда он попытался ногой загасить пламя.

Грег был в восторге. Марин бросила в мою сторону обескураженный взгляд, а мой бигмак попросился наружу.

– Ты действительно собрал экскременты Жан-Люка? – спросила я с омерзением.

– Разумеется! А что вас так удивляет? Неужели вы никогда не проделывали такие шутки?

– Сожалею, но я никогда не притрагивалась к дерьму моего парня! – ответила Марин с отвращением.

Грег застыл на секунду, посмотрел на нас, вытаращив глаза, и расхохотался:

– Девушки, вы что, серьезно?

Мы с Марин обменялись озадаченными взглядами. Неужели ему доставляет удовольствие рассказывать нам про такие мерзости?

– Я до сих пор не могу в себя придти, – продолжал он, взяв смартфон. – Вы, должно быть, совсем спятили!

Он покопался в своем телефоне и протянул его нам.

– Марин, Джулия, представляю вам Жан-Люка.

С экрана, развалившись на спине и подняв в воздух лапы, на нас смотрел лабрадор шоколадного цвета.

– Он умер в прошлом году, – добавил Грег, сразу став серьезным. – И я все еще не могу к этому привыкнуть…

Глаза Марин чуть не вылезли из орбит.

– Так ты не гомик?

– Прости? – воскликнул Грег. – Я? Что за глупость! Ты думала, что я гей?

– На самом деле все так думали, – ответила я. – Ты вызвал немало подозрений со своим Жан-Люком…

На несколько секунд он замолчал, а потом расхохотался.

– Вот это да! Теперь мне многое стало ясно! Я, например, понял, почему Изабелль недавно спросила у меня совета относительно своего брата, который собирался совершить каминг-аут[16]…

– Ты слишком мягкий для настоящего парня, – добавила Марин. – Ты следишь за собой, всегда хорошо причесан, идеально выбрит, от тебя всегда пахнет парфюмом… и ты – фанат «Самой прекрасной жизни»!

– Супер, добро пожаловать в мир устоявшихся шаблонов! А то, что я пытаюсь закадрить тебя с тех пор, как ты здесь появилась, не посеяло в твоей душе никаких сомнений?

Марин покраснела как рак. Грег сам был несколько шокирован тем, что позволил себе произнести эту фразу. Я же хихикала от удовольствия: мне нравится, когда разговор принимает такой оборот. Чем больше я об этом думала, тем больше мне нравились наши вечеринки и общество двух моих коллег.

Как бы желая сменить тему беседы, Марин вдруг встала и направилась к балкону.

– Вы слышали?

– Слышали что? – спросила я.

– Голоса, – ответила она, открывая балконную дверь. – Я их уже который раз слышу. Кто бы это мог быть?

– Да кто угодно, – ответил Грег, чье самолюбие было задето отсутствием реакции Марин. – Скоро полночь, и я не представляю, кто бы мог прогуливаться в такой поздний час в доме престарелых.

– Я тоже слышала голоса, – сказала я, присоединяясь к Марин на балконе. – В первый раз – в день моего приезда. Я спустилась вниз, чтобы покурить, и уже почти зажгла сигарету, когда мне показалось, что в парке кто-то есть. Помню, я тогда чуть не умерла от страха. С тех пор я их слышала два или три раза.

Облокотившись на деревянные перила, мы безуспешно вглядывались в темноту. Луна освещала парк, и вокруг было тихо, как на кладбище.

– Вы же видите, что никого там нет. Вам вечно что-то мерещится. То вы слышите голоса, то в каждом видите гомика. Может, пора принимать успокоительные таблетки, девушки? – заявил Грег и вернулся в комнату.

– Нет, нет. Там действительно кто-то есть. Будь я посмелее, я бы провела расследование, а то я изведусь, пока не узнаю, в чем дело.

– Я не такая трусиха, как ты, – объявила Марин. – Давай вместе пойдем посмотрим?

– На меня не рассчитывайте, – возразил Грег, приступая к сливочному мороженому с фруктами. – В любом случае это меня не волнует: максимум через месяц закончится ремонт, и я смогу вернуться домой.

Он украдкой посмотрел на Марин с тайной надеждой увидеть, что она расстроена. Но это ему впору было расстраиваться, потому что она уписывала за обе щеки брауни, как будто ничего не слышала. Она здорово сыграла эту сцену. Если бы я не была психологом, я бы не заметила, как ее нога нервно подрагивает под столом. Допускаю, что он не настолько ей безразличен, как она старается показать.

32

– Как ваши дела сегодня?

Я задала этот вопрос больше на автомате, чем из реального желания получить ответ. Он и без того был очевиден. На лице Луизы сияла улыбка, и она нацепила на себя столько драгоценностей, что стала похожа на новогоднюю елку.

– Замечательно, лучше не бывает. У моего сына шестидесятилетний юбилей, и мы решили сделать ему сюрприз. Моя дочь заедет за мной в одиннадцать часов, а он все еще ни о чем не догадывается. Его жена и дети сняли зал в ресторане, нас будет сорок человек, а праздничный обед приготовил сам шеф-повар. Все это обещает нам незабываемые моменты.

Я подула на горячий шоколад, который она мне готовит каждый раз. В это утро я принесла с собой шукеты[17], посыпанные сахарной пудрой, чтобы разнообразить завтрак.

– Гениально! Вы проведете целый день в окружении родных!

– Да, такого со мной не случалось после Рождества. Да и на Рождество была только моя дочь и одна из внучек. А сейчас все дети будут рядом, а также несколько внуков. Приедут те, кто живет не очень далеко.

– А где живут ваши внуки?

– Знаете, некоторые очень далеко, ведь теперь молодежь редко остается возле своего гнезда. Двое моих детей живут в Биаррице, двое других – в Бордо и Тулузе, но внуки разлетелись по всему свету: Марсель, Париж, Савойя, Барселона. У меня даже есть внук, который живет в Австралии. У них своя жизнь, и это правильно.

– Они дают о себе знать?

Она пожала плечами, положив в рот шукет.

– Те, кто живет поблизости, навещают меня, другие регулярно звонят, а от некоторых вообще ни слуха ни духа. Их родители рассказывают о них, но мне жаль, что я не слышу их голосов. Хотя я их понимаю: что они могут сказать бабушке, которая не помнит об их существовании?

Я предложила ей еще один шукет, чтобы стереть грусть, омрачившие ее лицо. Она улыбнулась.

– Скажите, а вы близки с вашими бабушкой и дедушкой? – поинтересовалась она.

– Я стараюсь регулярного звонить тем из них, кто еще жив. Но самым близким для меня человеком была бабушка со стороны матери. У нас с ней были особые отношения, я ее звала «Мамину», и я думаю, она меня любила больше других. Она меня называла своей «разноцветной девочкой»… Когда я была маленькой, я каждую среду проводила с ней. Но и когда я подросла, среда оставалась нашим с ней днем. Мы ходили в парки, в город, на пляж. Я смотрела, как она шьет платья для кукол, она научила меня вязать и читала поэмы собственного сочинения, которые она записывала в красивые блокноты. Она поила меня горячим шоколадом, пекла очень сладкие вафли и блинчики, за что ей влетало от моей матери, которая быстро разгадала все наши секреты. Но больше всего я любила, когда мы сидели вместе в старом коричневом кресле. Я прижималась ней, от нее пахло Chanel № 5, она обнимала меня, и мы просиживали минуты и даже часы, разговаривая или не говоря ни слова.

Последний раз мы так сидели больше года тому назад. Я приехала домой, чтобы провести Рождество в семье, а на следующий день была среда. Мы все сделали как и раньше: были сахарные вафли под чтение ее последних поэм, были ее ласковые руки и старое коричневое кресло. Помню, я сократила время визита, потому что мне надо было повидаться с друзьями. Если бы я знала… Мне ее так не хватает…

Луиза окинула меня ласковым взглядом. И я вдруг с ужасом осознала, что́ я ей сейчас рассказала. Если бы существовал конкурс на лучшего психолога, я бы, несомненно, заняла предпоследнее место – перед тем врачевателем душ, который играет на телефоне, пока пациенты описывают ему свои проблемы. К сожалению, я никому не могу рассказать, как мне не хватает отца и бабушки. Либо людей это не касается и они меня не поймут, либо недавно они пережили нечто подобное и я боюсь их ранить. Может, завести собаку?

– Вашей бабушке повезло, что вы у нее есть, – вполголоса проговорила Луиза. – Внуки – это дар божий, они приносят столько радости!

– Итак, кто же будет на вашем празднике? – спросила я, чтобы переменить тему разговора.

Она принялась перечислять всех участников юбилея, называя многих по несколько раз, поскольку забывала, что уже упоминала их. Внезапный шорох заставил нас повернуть головы. Кто-то подсунул под дверь белый конверт. Луиза тут же встала и подняла его.

– О, это, наверное, Элизабет! Она обещала мне выкройку пуловера из «Nous deux»[18]. Потом посмотрю.

Я ничего не сказала, но не могла сдержать улыбку. Мы обе с ней знали, что в конверте нет никакой выкройки. И я с трудом представляла себе Элизабет, которая рисует сердечко над буквой «i» в имени Louise.

33

На пляже было много народу. Через несколько дней наступит май, а солнце уже опередило календарь. Я не единственная, кто решил провести воскресенье на песке. Вот группа молодых людей с гитарой, вот семьи с детьми, сооружающие песочные замки, влюбленные, делающие селфи в йодированном воздухе, смельчаки, которые на секунду погружают ноги в воду и сразу с веселыми криками выскакивают из нее, подростки, болтающие о пустяках, ребенок, как зачарованный наблюдающий за полетом воздушного змея, дюжина серфингистов, туристы, пытающиеся навеки запечатлеть в своей душе посещение Биаррица, одинокие люди, которые, как и я, читают, погрузив ноги в песок. Я зарылась в него по щиколотку, он пока еще прохладный, но мне нравится, как песчинки скользят между пальцами ног. Песок, шум прибоя, запах океана и аромат масла моной, входящего в состав кремов от загара, – всего этого мне очень не хватает в Париже, потому что это было частью моей семьи.

Когда я была маленькой, мои родители и мы с сестрой целые дни проводили на пляже. Мы уходили ранним утром с сумкой-холодильником и зонтами и возвращались, напитавшись атмосферой счастья и радости. Это были обычные, ничем не примечательные моменты, которые становятся волшебными, когда воскрешаешь их в памяти. Мы все были как дети, когда подбегали к воде и ждали хорошей волны, чтобы броситься в нее до того, как она разобьется о берег и превратится в пену. Рот забивал песок вперемежку с соленой водой, но нас это не останавливало, и мы снова и снова возвращались. Я вспоминаю смех моего отца, его мощную спину, которую мы брали приступом с криком: «На абордаж!», его большие сильные руки, которыми он вытаскивал нас из высоких гребней волн, его прилипшие ко лбу волосы, когда он выныривал из воды. Вспоминаю, как он обхватывал мать за плечи, подталкивая ее к океану. Я очень многое помню, но многое уже стерлось из памяти.

У меня в мозгу есть особое отделение, ящичек с надписью «Папа», который я всякий раз бережно открываю, чтобы не повредить хранящиеся в нем воспоминания, потому что хочу продлить им жизнь. Но досье, которые в нем хранятся, очень хрупкие. Они стираются со временем, изнашиваются и распадаются. Наша память – это карандашный рисунок на бумаге. Если бы не было видео, я бы уже не могла представить, каким был его голос. Без фотографий я бы не сумела воскресить в памяти его взгляд. Давно пора изобрести устройство, на которое при помощи USB разъемов можно было бы переносить наши воспоминания.

У самой кромки воды маленький мальчик в бейсболке и солнечных очках играет с матерью в мяч. Всем своим видом он выражает недовольство игрой партнерши – каждый раз, когда она ударяет по мячу, тот отлетает на несколько метров дальше. Что мальчик только не делал, чтобы поймать его на лету: он и подпрыгивал, и бежал за ним, и погружался в воду, но все напрасно – в конце концов он подбирал его с мокрого песка. Одно из двух: либо его учили играть в мяч неповоротливые ламантины, либо это была специальная техника, избранная матерью, чтобы он оставил ее в покое. Подобная хитрость хорошо мне известна, и я также прибегала к ней, когда переживала неблагодарный период взросления. Когда наступала моя очередь мыть посуду, я старательно забрызгивала стены кухни и оставляла следы засохшей еды на тарелках. В тот день, когда мое имя почти исчезло из списка ежедневных дежурств, я наслаждалась победой. Правда, одновременно моя сестра вдруг разучилась пользоваться пылесосом.

Маленький мальчик, видимо вконец раздосадованный неловкостью матери, изо всех сил ударил по мячу, который упал позади женщины. Она повернулась, я увидела ее лицо и сказала себе, что она удивительно похожа на мою сестру, если приглядеться – вылитая ее копия, и даже – поверить невозможно – она тоже левша. Странные бывают совпадения. Моему размягченному на солнце мозгу понадобилось почти полминуты, чтобы осознать, что женщина с ребенком, играющие в мяч в нескольких метрах от меня, – моя сестра и мой крестник.

В тот же миг мое сознание раздвоилось. Его разумная часть, та, что не пытается спрятаться в банке с «Нутеллой» при малейшем недоразумении, сразу же ощутила желание зарыться в песок. Другая часть была готова броситься к Кароль и сказать ей, как мне ее не хватает и как я нуждаюсь в ней. К счастью, телу, для того чтобы действовать, требуется единодушие.

Какое-то время я не шевелилась, прячась за темными стеклами очков. Было приятно видеть сестру, пусть даже в нескольких метрах от меня – один ее вид придавал мне сил и обещал поддержку. Я вспоминала, как она прижималась ко мне, когда на экране умирала мама олененка Бэмби. Я была старше, но чаще именно она служила мне жилеткой, в которую я могла выплакаться.

Я знала, что она умеет держать язык за зубами. Если я объясню причины моего пребывания здесь, она поймет и будет уважать мой выбор. Она не скажет матери, что я здесь. Она постарается не нарушать мое одиночество, но придет на помощь, как только возникнет необходимость. Искушение заявить о себе тем сильнее, что мне и без того давно хочется позвонить ей и все рассказать. Ведь Кароль – моя лучшая подруга. Мы перезваниваемся часто, насколько это возможно, а хочется, чтобы это случалось еще чаще. Она все знает обо мне, а я – о ней.

Достоинство моей сестры в том, что она будет нас любить всегда. Иногда она не согласна с нами, иногда осуждает нас, может быть, ей хотелось бы иметь другую сестру, особенно когда мы в ссоре, но она всегда будет испытывать глубокую привязанность к тем, с кем живет с рождения. Когда я с ней, мне не нужно притворяться. Я могу сбросить с себя все наносное и быть самой собой. Моя сестра – это настоящий друг.

Если я ее попрошу, она станет моей сообщницей, но я этого не сделаю. Потому что единственное, что вызывает в ней отвращение, – ложь. Я не могу просить ее врать нашей матери. Так что вопрос отпадает сам собой.

Но проблема в том, что за игрой в мяч они приблизились ко мне на опасное расстояние. Не уверена, что мои очки долго будут вводить ее в заблуждение. А если я встану, она наверняка узнает меня. Нужно другое решение.

Можно сбежать, повернувшись к ним спиной.

Можно прокопать в песке ров и уползти от них.

А еще можно зацепиться за лапы пролетающей чайки, чтобы она унесла меня далеко-далеко отсюда.

Но в любом случае нужно что-то делать. При ближайшем рассмотрении самое простое решение кажется самым правильным. Я отворачиваюсь, подбираю туфли и сумку и, дождавшись, пока сестра повернется ко мне спиной, отхожу подальше от них.

Май

Жизненный путь не становится длиннее или короче из-за того, проходишь ли ты его напевая или заливаясь горючими слезами.

Японская пословица

34

– Как вы себя чувствуете? Произошло ли у вас что-нибудь новое с нашей последней встречи?

Как обычно, Леон ведет себя высокомерно и не считает нужным ответить. Каждую неделю я экспериментирую с подходом к нему – и каждый раз наталкиваюсь на стену. Он не психопат, а психологи хороши только для психов. Ему ничего ни от кого не нужно. Он хочет, чтобы его оставили в покое, и если он поселился здесь, то только затем, чтобы не заниматься кухней и хозяйством, потому что его жены больше нет с ним. Я действую ему на нервы и мешаю. А когда наши беседы начинают раздражать его, он ведет себя так, будто меня вообще нет рядом.

Я долго колебалась, прежде чем поставить точку в наших сеансах. В конце концов, он не испытывает в них необходимости и у меня нет причин заставлять его исповедоваться передо мной. Но благодаря своему собачьему нюху, я чую людей, которые под внешней непробиваемостью нуждаются в помощи. Я убеждена, что за сарказмом Леона скрываются боль и страдания, которые я хотела бы облегчить, и неважно, к каким ухищрениям мне придется прибегнуть.

Я все заранее продумала. Идея нанести ему этот удар пришла мне в голову во время нашей последней встречи, когда он сидел в своем любимом массажном кресле и водил глазами по планшету, время от времени издавая удовлетворенные возгласы. Я твердо решила выиграть партию в игре, которую он мне навязал.

Он полулежал на диване и даже не ответил на мой вопрос. Все шло так, как я предполагала. Я встала с деревянного стула, который он соблаговолил предоставить мне, и молча устроилась в его любимом массажном кресле. Уголком глаза я видела, что он поднял голову и принялся наблюдать за мной. Я едва сдержала улыбку. Все идет по плану. Пора переходить к следующему этапу.

Я демонстративно вытащила из кармана смартфон. Леон привстал. Сейчас он увидит, с кем связался. Поставив звук на полную громкость, я дотронулась до цветного квадратика, чтобы начать игру в «Кэнди Краш». Экран заполнился разноцветными леденцами, которые мне предстояло собрать в определенном порядке, чтобы заработать призовые очки. Из смартфона неслась целая какофония звуков. Я чувствовала, что Леон умирает от желания узнать, что на меня нашло. Но если он откроет рот, то нарушит пакт молчания, который заключил сам с собой. Что перевесит? Гордость или любопытство?

Он обошел стол и сел на деревянный стул напротив меня. Я не отрывала глаз от экрана. Несколько минут он молчал, потом, повернув гладкое после лифтинга, без единой морщинки лицо к окну, заговорил:

– Я был приемным ребенком. Мать оставила меня в середине января голенького на паперти церкви. Мне было всего два дня от роду. Жизнь в приюте была невеселой. Мы все были обязаны неукоснительно соблюдать расписание. За малейшую провинность наказывали. Наказаний вообще было много, а любви – мало. В шесть лет меня усыновила семья булочников. Переехав к ним, я уже на следующий день начал работать. Я вставал в четыре часа утра и выпекал хлеб, за который мой приемный отец получал восторженные похвалы. Если, к несчастью, я не мог удержаться и съедал кусок хлеба, меня на весь оставшийся день запирали в стенном шкафу вместе со старой обувью. В шестнадцать лет я оказался в Париже. Несколько дней я жил на улице, а потом мне выпала неслыханная удача. Удачу звали Мариз.

На мгновение он умолк. Я его не торопила. Если бы я сразу поняла, что нужно изобразить безразличие, чтобы его разговорить, я бы выиграла время. Если хочешь чего-то добиться от Леона, нужно попросить его о противоположном. Я давно об этом догадалась, но не могла даже предположить, какую жизнь он прожил. Значит, он стал таким неуживчивым не из-за привилегий, свойственных его статусу, а наоборот. Под элегантным костюмом неприятного старика скрываются глубокие травмы. Как же я не разглядела в нем очевидного? Я даже спросила себя, не ошиблась ли я в выборе профессии.

– Мариз и я, мы были счастливы, – после долгого молчания продолжил Леон свой рассказ. – Мы добились процветания небольшого предприятия, которое досталось нам от ее родителей. Мы превратили скромную компанию районного масштаба в международный холдинг, где работало более тысячи человек. Все режиссеры знали, что нам нет равных в организации спецэффектов. Мы сотрудничали с самыми великими, я и сейчас регулярно общаюсь со Стивеном по имейлу… Спилберг, вы, наверное, слышали о нем?

Разумеется, не только слышала, но и знакома. А у вас случайно не найдется телефона Брэда Питта?

– Мы много путешествовали, – продолжал он, не дожидаясь моего ответа. – Деньги текли рекой, и наше состояние достигло нескольких миллионов франков. У нас было трое замечательных детей. Потом звезда, дарившая нам счастье, погасла. За один год мы потеряли двух младших детей. Если бы вы знали, как тяжело видеть, как страдает и угасает плоть от плоти твоей. Мариз не выдержала удара и ушла вслед за ними через несколько месяцев. Мы остались вдвоем с моим старшим сыном. Все пережитое так повлияло на него, что я должен был всерьез заняться его здоровьем. Пришлось продать компанию.

Он промокнул глаза.

– Потом я женился еще два раза, но так и не был счастлив. С течением лет мое сердце все больше и больше ожесточалось. Я знаю, что со мной нелегко, что я ворчу по поводу и без повода, но это мой способ защиты. Когда привязываешься к людям, страдаешь. Я больше не хочу никого любить и не хочу, чтобы меня любили. Есть люди, которые клянутся себе никогда больше не заводить собаку, когда умирает их прежняя. Так и я поклялся себе никогда ни с кем не связывать свою жизнь.

– Разве вы не чувствуете себя одиноким?

– Я не одинок, со мной живут мои воспоминания. У меня есть сын, который навещает меня, по крайней мере, два раза в неделю. А теперь я жду конца… К счастью, благодаря современным технологиям время бежит так быстро! – проговорил он, указывая на планшет.

– Можно сказать, что вы талантливы: под вашим панцирем и не разглядишь, какую драму вы пережили.

Он улыбнулся – впервые я увидела его улыбку. Если бы не швы, сдерживающие его мимику, он был бы похож на добродушного дедушку.

– Мне приходилось тесно общаться с актерами, и я у них кое-чему научился.

– В любом случае я приношу вам свои извинения. С первого моего дня здесь я была неприветлива с вами. Мне не хватило терпения. Я догадывалась, что на самом деле вы гораздо лучше, чем хотите казаться, но не подозревала, что у вас была такая тяжелая жизнь… Вы не сердитесь на меня?

Он посмотрел на часы.

– Сеанс окончен, не правда ли?

– Да, наш еженедельный сеанс закончился. Но я хотела бы убедиться, что вы не сердитесь на меня.

Он встал и направился к двери.

– Я совсем не злюсь на вас. Наоборот, я вам очень признателен.

Я улыбнулась с облегчением. Он продолжал:

– Мне даже хочется вас поблагодарить. Вы мне доставили несколько исключительно приятных моментов!

– Все нормально! Это моя работа!

– Нет, нет! Я настаиваю. Давно я так не веселился.

– Веселился? – спросила я озадаченно.

– Да, мне было очень весело. Если бы вы видели вашу физиономию, когда я вам рассказывал эту слезливую историю, достойную «Отверженных», вы бы тоже посмеялись. Как вы все-таки наивны!

Я была ошарашена. Мне снова захотелось пригвоздить его к позорному столбу. Ему бы подошло быть держателем для туалетной бумаги.

– Вы все выдумали?

Он усмехнулся на меня с довольным видом.

– Мадемуазель, посмотрите на меня. Разве я похож на человека, который понес тяжелые утраты и был оставлен кем бы то ни было в этой жизни?

Я стиснула зубы, эмоции захлестнули меня и искали выход.

– Вы – нет, но ваш мозг, видимо, понес тяжелую утрату, лишившись лучшей своей части.

Я поспешила прочь из его студии, чтобы не сказать лишнего. Иногда под панцирем скрывается еще один, такой же непробиваемый.

35

Я всегда просыпалась с трудом.

С раннего детства мое пробуждение проходило по определенному ритуалу. Он начинался с приходом матери минут за двадцать до того, как мне нужно было вставать. Гладя меня по голове, она тихонько шептала мое имя. Потом на сцене появлялся отец, настроенный более решительно. Он открывал ставни, сбрасывал с меня пуховое одеяло, вызывая потоки нытья и недовольства с моей стороны. Напрасно я сопротивлялась, напрасно надеялась, что если очень сильно захотеть, то и мать, и отец, и начавшийся день вдруг исчезнут на несколько часов из моей жизни. Я всегда проигрывала этот бой. Вести борьбу с утром было бесполезно: оно было сильнее меня.

Эта борьба продолжается и по сей день. Я не сложила оружие, хотя будильник на телефоне заменил родительские атаки. Я установила четыре сигнала, и каждый передает эстафету следующему после пятиминутной схватки. Первый звонок – пение птиц, второй «Crazy in Love» Бейонсе. Третий – звучание рожка. Четвертый – мелодия из фильма «Челюсти». Последний звонок весьма эффективен, хотя в этот момент мне чудится рыло акулы, влезающее в окно.

Ничто не нравится мне так, как те редкие моменты, когда не нужно ставить будильник. Я могу позволить своему мозгу включиться в жизнь, когда ему заблагорассудится, у меня есть время потянуться, снова заснуть или просто поваляться в постели, ничего не делая. Именно этим я хотела заняться в то утро.

С тех пор как я здесь поселилась, я решила планировать заранее свои выходные дни и начала с необходимого: оформление и приведение в порядок комнаты, разборка вещей и писем, изменение адреса. Завершив важные дела, я перешла к досугу: прогулки, кино, чтение, кроссворды, шопинг. Когда дело дошло до идеи строить конструкции из прищепок, стало ясно, что это бегство от себя. Я была готова заниматься чем угодно, лишь бы ни о чем не думать.

Но от себя не убежишь. В голове часто всплывал один и тот же образ.

Новенькая машина. Не машина, а загляденье: блестит свежей краской, сияет хромированными деталями, а ее шины справятся с любыми неровностями дороги. Она несется на всех парах, не особо интересуясь пробегающими за окном пейзажами: она боится опоздать и едет туда, куда и все. Пункт назначения запрограммирован GPS, включен автопилот и ею легко управлять. Иногда выбоины и бугорки дороги испытывают на прочность ее амортизаторы, но она прекрасно с этим справляется. И все время летит вперед.

Однажды перед ней возникла стена.

Она ее даже не заметила. Столкновение было ужасным, грубым, ошеломляющим, как взрыв. Она рассыпалась на части, и они разлетелись в стороны: сиденье справа, педаль слева, мотор в огне. Ей на секунду показалось, что это конец, и даже захотелось, чтобы так оно и было.

Несколько мгновений она смотрела на все происходившее как бы со стороны. Потом она решила заняться ремонтом и сказала себе, что, может быть, люди придут ей на помощь. Но никто не пришел. И тогда она принялась восстанавливать себя, исправляя деталь за деталью, заделывая проломы. Восстановление требовало много времени, иногда она ошибалась и начинала все заново, и это был долгий и тяжелый труд.

Наступил день, когда она снова стала той великолепной машиной, которую все знали. Но если присмотреться, то можно было увидеть несколько искусно заделанных царапин; шины потеряли былую упругость, а мотор издавал странные звуки. В целом ей удалось сохранить иллюзию, что она осталась прежней машиной, какой была до аварии. С одним небольшим исключением: при столкновении она потеряла одного из своих пассажиров. Он остался лежать на обочине, неподвижный и бесчувственный. А она так любила этого пассажира. Она знала его с момента своего изготовления, она привыкла к его жестам и движениям на сиденье и до сих пор слышала его голос. Она рассчитывала пройти вместе с ним еще много дорог. Ей так не хотелось оставлять его в одиночестве на обочине возле межевого столба 8/8 и так непривычно было отправляться в путь без него. Но проходивший мимо механик не оставил ей выбора: «Если ты не поедешь дальше, ты тоже исчезнешь. Ничего не поделаешь: дорога есть дорога, и она нелегка».

И тогда она вновь отправилась в путь. Она ехала уже не так быстро, смотрела по сторонам и наслаждалась пейзажами, старательно объезжала выбоины и ухабы, избегала столкновений со стенами, наблюдая в зеркало заднего вида, как ее пассажир становится все меньше и меньше…

Минувший год был чередой грубых стен, которые основательно расшатали механизм моего тела. Я должна была вновь обрести смелость посмотреть в зеркало заднего вида и найти в себе силы идти вперед, не боясь наткнуться на камешек на дороге. Ложась спать вчера вечером, я именно этому и решила посвятить сегодняшний день. Думать, плакать и наконец принять случившееся.

Потребовалось восемь месяцев и диплом о высшем психологическом образовании, чтобы понять, что прятать, как страус, голову в песок, – это не выход.

Было уже больше десяти часов утра, когда я открыла глаза. Казалось, мое подсознание ведет подрывную работу и готово на все, лишь бы мои планы не осуществились. Отбросив одеяло, я долго потягивалась, спрашивая себя, почему в фильмах, когда женщины потягиваются, они напоминают моделей во время фотосессии, в то время как я похожа на индюшку в судорогах.

Пока аппарат готовил кофе, а я соображала, какой кекс выбрать: шоколадный или с апельсиновой начинкой, раздался стук в дверь. Впрочем, стуком это можно было назвать с большой натяжкой: мне показалось, что кто-то хочет выломать мою дверь. С некоторой предосторожностью я открыла ее, опасаясь увидеть таран, который сейчас обрушится на меня. Но напротив стояла Марин, и по ее щекам градом текли слезы.

Я сразу же поняла, что дню интроспекции не бывать.

– Я знаю, что у тебя выходной, но ты нам нужна, мы ждем тебя внизу, – произнесла она, пару раз всхлипнув.

– Что произошло?

Рыдания возобновились с новой силой, и она едва смогла произнести:

– Мисс Бабушка умерла.

36

Все обитатели дома престарелых собрались в общем зале. Те, кто уже пришел в себя, вытирали слезы тем, кто пока не оправился от шока. Объятия, слова поддержки следовали друг за другом, вчерашние враги стали друзьями. У горя много недостатков, но оно обладает, по крайней мере, одним положительным свойством: оно объединяет людей.

Я подошла к Элизабет и Луизе, сидящим за столом, который они ежедневно делили с Мэрилин. Они были безутешны. В клане бабушек образовалась брешь.

– Мы хорошо знали, что это должно произойти, – сказала Элизабет, вытирая нос вышитым носовым платком, – но я никогда не думала, что она уйдет раньше меня… За исключением Альцгеймера, она была в прекрасной форме!

Луиза не произнесла ни слова, но горе читалось в ее глазах. В этом возрасте не понаслышке знают, что такое траур. Бесполезно читать им общепринятые проповеди и рассказывать о разных этапах, которые придется пережить в ожидании, пока жизнь не вернется в прежнюю колею. Единственное, что я могу сделать, – просто быть рядом, чтобы выслушать их и разделить с ними горе, забыв на время о своем. Мне тоже будет не хватать нашей Мисс Бабушки.

– С того момента, как я здесь поселилась, – продолжала Элизабет, – я должна была бы привыкнуть. На моих глазах ушло столько людей. Но это выше моих сил. Я никогда не смогу с этим смириться. Живешь, дышишь, строишь планы, и вдруг тебя больше нет. Жизнь – как карточный домик. Все силы, все свое время вкладываешь в него, закладываешь прочное основание, возводишь этаж за этажом – но в один прекрасный день все рушится, и кто-то складывает его в коробку. Для чего все это? Вы можете мне сказать?

Нет, не могу. Я сама не раз задавала себе этот вопрос. Смерть – это та тема, которая парализует все мое существо и лишает возможности нормально и здраво рассуждать. Мне, как и многим другим, не удается принять тот факт, что однажды мы больше не будем ни чувствовать, ни слышать друг друга, ни любить – короче говоря, перестанем существовать. Я тоже себя спрашиваю, куда уходят после смерти, терзаясь страхом неизвестности. Нет, я не могу вам сказать, зачем все это, потому что я сама ищу ответ и не нахожу его.

К нам подошли Пьер с Густавом. Пьер погладил спину жены, а Густав протянул Луизе чашку горячего шоколада.

– Я знаю, вы любите шоколад, и подумал, что, может быть, он придаст вам сил.

Она скривилась в улыбке, больше похожей на гримасу, и снова заплакала. Он сжал ее плечо и деликатно отвернулся.

– Если я вам понадоблюсь, я буду на огороде.

Густав направился к двери, а Луиза в ответ кивнула. Элизабет вытащила из кармана чистый носовой платок и протянула ей.

– Нас осталось только двое, мой дорогой друг. Но мы сплотимся теснее и будем поддерживать друг друга до конца наших дней. Уверена, Мэрилин не была бы против.

– Вы правы, – ответила Луиза дрожащим голосом, – мы почтим ее память тем, что сохраним радость жизни. Но, мне кажется, я забыла, как носить траур по усопшим… мне нужно немного времени, чтобы выплакаться.

– Разумеется, нужно время! Давайте же будем ее оплакивать, как она того заслуживает, а потом воздадим ей последние почести. У меня есть идея, как это сделать, – произнесла Элизабет, оживившись.

Я собиралась спросить ее об этом, когда директриса широкими и решительными шагами вошла в зал и сделала мне знак следовать за ней. Я покорилась, предварительно заверив двух уцелевших бабушек, что я в их распоряжении, если им понадобится излить душу.

Анн-Мари потащила меня к выходу.

– Вам удается держать ситуацию под контролем?

– Надеюсь. Я обошла всех наших пансионеров, чтобы выяснить, как они себя чувствуют, и теперь собираюсь как можно скорее организовать группу взаимной поддержки.

– Хорошо, – сказала она. – Похороны – это всегда тревожные моменты. Если у вас возникнет хоть малейшая проблема, обращайтесь ко мне.

– Я так и сделаю. Но пока все нормально.

– Самое тяжелое еще впереди…

– Неужели? Но что может быть хуже?

Она провела пятерней по своим кудряшкам и глубоко вздохнула.

– Члены семьи Мэрилин вот-вот появятся.

37

Люди напрасно стараются скрыть страдания и боль – они проявляются во всем, даже в покрасневшем носе на фоне бледного лица.

Я встретила Корин, старшую дочь Мэрилин, на парковке. Она выглядела так же, как каждые понедельник, среду и субботу, когда ровно в десять часов приходила навестить свою мать и они под ручку прогуливались по парку «Тамариска». Безупречная укладка, приветливая улыбка, сумка в тон к туфлям. Но в отличие от прошлых дней сегодня она была в больших темных очках, которые не снимала даже в помещении, а с ее губ слетали бессвязные слова.

– Мой брат уже в пути. Он едет из Руана со своей женой. Я сейчас начну собирать ее вещи, думаю, я быстро с этим справлюсь. Может быть, сын приедет помочь мне в обеденный перерыв.

– Вам совсем не обязательно сегодня этим заниматься. Не торопитесь, в этом нет необходимости.

– Нет, нет, нужно освободить комнату, – ответила она, вынимая пустые коробки из багажника машины. – Не волнуйтесь, я справлюсь. Мама не любила никого стеснять. Вдруг вам придется принимать нового постояльца, и ему потребуется студия. Вещей на самом деле немного, я быстро все уложу.

Она вдруг замолчала и внимательно посмотрела на меня.

– Вы не знаете, она страдала?

Ее слова произвели на меня эффект удара кулаком в челюсть. Сколько бы нам ни было лет, когда теряешь близкого человека, задаешь себе один и тот же вопрос.

– Вам лучше поговорить с врачом. Но думаю, она не страдала, она умерла во сне.

Корин лихорадочно выдохнула.

– Надеюсь, она хорошо провела свой последний вечер…

Я еще раз прокрутила в памяти вчерашний ужин. Мэрилин, как всегда, сидела за одним столом с Луизой, Элизабет, Пьером, Густавом и Леоном. Я не заметила в ней ничего необычного: все тот же шарф покрывал ее плечи, и она, как всегда, подшучивала над своим сварливым соседом. Потом все смотрели «Самую прекрасную жизнь». Мэрилин волновала судьба Луны, которую покинул Гийом, и, выходя из зала, она заверила нас, что между ними все наладится. К сожалению, она никогда этого не узнает.

– Думаю, что да, – ответила я. – Во всяком случае, она улыбалась, когда выходила из зала, и пожелала всем спокойной ночи.

У меня перехватило дыхание, когда я произнесла эти слова. Мне действительно очень грустно от того, что я никогда больше не увижу Мисс Бабушку. И я не могу себе представить, с каким трудом дается каждый вдох ее дочери.

Я проводила ее до студии. В последний раз она проделывает этот путь. Она взялась на ручку двери и посмотрела на меня. Я поняла ее мысль.

– Вы хотите, чтобы я оставила вас одну?

– Спасибо, мне хотелось бы…

– Если я вам понадоблюсь, я буду недалеко. Я загляну к вам через некоторое время. Не отчаивайтесь…

Я поспешила удалиться, а она вошла в комнату.

Сидя на ступеньках крыльца, я судорожно вытащила сигарету из пачки, пытаясь сконцентрироваться на пробивающейся траве, шуме морского прибоя, пролетевшем самолете. Я была готова думать о чем угодно, но только не о том, что происходит в нескольких метрах от меня.

Поступив на работу в дом престарелых, я отдавала себе отчет в том, с чем мне придется столкнуться. Пансионеры «Тамариска» не только были в прекрасной форме, они еще и сохранили человечность. Но простому смертному старше восьмидесяти лет все это не гарантировало продление жизни. Она могла прерваться каждую минуту; в любой момент, без предварительного уведомления, механизм тела мог дать сбой. Еще несколько месяцев назад я оценивала тяжесть понесенной утраты в зависимости от возраста умершего. Я придерживалась общепринятой точки зрения: «Послушай, восемьдесят четыре года – это очень хорошо, ты достаточно пожил, пора уступить дорогу молодым, которые наступают тебе на пятки!»; «Я не понимаю, почему столько слез и страданий, когда умирают старики…» Как будто «старики» – это какой-то отдельный вид, менее других достойный участия в общем жизненном процессе.

Иногда мне кажется, что я стала другим человеком.

Несмотря на попытки отвлечься, в мыслях я все время возвращалась к происходящему в глубине здания. То, что сейчас переживает дочь Мисс Бабушки, я сама недавно пережила. Я знаю: у нее прерывается дыхание при каждом шорохе, потому что она надеется, что сейчас откроется дверь и войдет ее мать. Она гладит ее фотографию, прижимает к лицу ее ночную рубашку, чтобы еще раз ощутить знакомый с рождения запах. Она улыбается, обнаружив рисунки внуков, бережно хранимые и подшитые в картонную папку. Все эти предметы не имеют практической ценности. Они всего лишь воспоминания, утешение, то, без чего не обойтись, часть жизни, если не сама жизнь. Это тем более верно, принимая во внимание тщательность, с которой старики выбирают эти предметы, чтобы заполнить ими последнее пристанище. Складывая их в коробки, принимаешь тот факт, что дорогого существа больше нет рядом. Я не могу как ни в чем не бывало сидеть здесь и курить, пока кто-то в нескольких метрах от меня переживает самые тяжелые моменты в жизни.

Когда я вошла в студию, она сидела на софе, а на ее коленях лежала коробка. Кивком головы она пригласила меня сесть рядом. Я села и бросила взгляд на коробку. Серый картон, этикетки, сообщающие название модели и цену, – ничего такого, что отличало бы ее от других обувных коробок. Ничего, кроме слов, написанных сверху дрожащей рукой:

Моим детям

Вскрыть после моей смерти

38

Я приготовила нам кофе. И хотя Корин сказала, что ей ничего в рот не лезет, она залпом выпила чашку айриш-кофе. Как бы придавая себе смелости, она потерла руки и открыла коробку. Я предложила выйти и подождать, но она ответила, что я могу остаться.

Внутри были только бумаги. Глупо в этом признаться, но я почувствовала облегчение, как будто ожидала увидеть что-то неприятное, вроде отрезанного человеческого уха. Там были две фотографии и три конверта; на одном из них было написано: «Прочесть первым». Корин так и сделала.

Дорогие мои дети,

Если вы читаете это письмо, значит, меня больше нет с вами. У меня всегда вызывало смех это выражение, когда его употребляли в дешевых мелодрамах, и вот я сама его использую…

Прежде всего, я хочу, чтобы вы знали: я люблю вас всей душой. Вы были моим самым большим счастьем в этой жизни, и его продолжили внуки, которых вы мне подарили. Я знаю, что вам сейчас грустно, но надеюсь, что вы недолго будете печалиться обо мне. Я сожалею, что не могу обнять вас и сказать, что это скоро пройдет. Зато я вам обещаю: если там действительно что-то есть, я подберу себе кресло поудобнее, устроюсь в нем и буду наблюдать за вами в ожидании, пока вы ко мне присоединитесь. Не плачьте, иначе я тоже расплачусь, и тогда вы будете сетовать на плохую погоду.

Теперь я хочу рассказать вам то, о чем я никогда никому не говорила. Я долго думала, насколько это важно для вас, и признаюсь, что боюсь разрушить привычный для вас мир. Я могла бы выбросить эту коробку, но у меня не хватило сил. И вы, конечно, найдете ее, когда будете разбирать мои вещи. Итак, я должна вам кое-что объяснить.

Корин прервала чтение, встала и прошлась по комнате.

– Не уверена, что хочу это знать…

– Поступайте, как считаете нужным. Подождите, пока не приедет брат. Может быть, в его присутствии вам будет легче и вы не будете чувствовать себя одинокой.

Она покачала головой.

– Не знаю. Если я решусь читать дальше, то хотела бы это сделать без него. Понятия не имею, в чем она хочет признаться, но я хорошо знаю своего брата: его реакции непредсказуемы, и я готова к худшему.

– Разумеется, я знала вашу маму не так хорошо, как вы, но я почти уверена, что в ее откровениях не может быть ничего такого, что причинило бы вам боль.

– Вы правы. Больше всего она хотела, чтобы мы были счастливы, – ответила она, повернувшись ко мне спиной, чтобы скрыть набежавшие слезы. – Но я боюсь. Я знаю, что отец причинил ей много страданий. Он был нелегким человеком: много пил, часто ее поколачивал. Когда я была маленькой, я научилась угадывать по тому, как он открывал дверь, каким будет вечер: хорошим или плохим. Чаще он бывал плохим. Жаль, ведь трезвым он был совсем другим человеком: милым и добрым. Я думаю, мама почувствовала облегчение, когда дверь навеки закрылась за ним. Цирроз печени за два месяца свел его в могилу. С тех пор я ненавижу алкоголь и скрежет замков, когда их отпирают. Мне потребовались годы, чтобы простить его, и я боюсь, как бы мамины слова не разбередили старые раны. Что бы вы сделали на моем месте?

О ля-ля! Единственное, что я знаю, так это то, что все эти семейные истории – как слишком узкие джинсы: хочется поскорее освободиться от них и вообще никогда их не надевать. Будучи беспристрастным психологом, я решила уклониться от прямого ответа.

– На вашем месте я бы уже выучила письмо наизусть. Я скорее отношусь к тому типу людей, которые оценивают степень риска после того, как начинают действовать.

Мои слова послужили толчком, которого ей так не хватало. Она села и продолжила чтение.

Я хотела бы, чтобы вы сначала ознакомились с содержимым коробки, прежде чем читать продолжение.

Первое фото было черно-белым. Молодая брюнетка и высокий блондин в военной форме улыбались друг другу, держась за руки. Изображение было таким естественным и живым, что казалось, слышишь несмолкающий смех и голос фотографа, который просит их быть немного серьезнее и смотреть в объектив.

Второй снимок был сделан недавно. На нем на фоне цветущего сада был изображен пожилой мужчина в шезлонге с улыбающимся ребенком на руках.

Корин посмотрела на меня.

– Я не знаю этого человека. Но на первой фотографии, кажется, изображена моя мать в молодости…

Она задумалась на несколько мгновений, потом взяла самый пожелтевший от времени конверт с черными буквами:

Мадам Раймонда Понтель,

в замужестве Ноир

7, Акациевая аллея

33400 Таланс

Франция

Я знала, что настоящее имя Мэрилин – Раймонда. Она мне объяснила, что сменила его после смерти мужа, потому что имя кинозвезды, как ей казалось, больше подходит к той личности, которой она когда-то хотела стать. И она была права, ее второе имя ей действительно шло.

Конверт почти порвался на сгибе – видимо, его много раз открывали.

Корин продолжала читать вслух:

Берлин, 15 сентября 1947

Моя дорогая Раймонда,

С тяжелым сердцем и в отчаянии я приступаю к написанию этого письма.

Я только что обнаружил все ваши письма, где вы говорите о своей любви, тоске и своем разочаровании… Я прочел их все, до последней строчки. Все слишком поздно, и я это хорошо понимаю. Но уверяю вас, совсем не потому, что я разлюбил вас или проявил трусость и низость, я не сдержал своих обещаний. Никогда в жизни я не был так искренен и откровенен, как в тот момент, когда просил вашей руки у вашего отца. Я так любил вас, что не мог себе представить, что можно любить сильнее. И я каждый день благодарю судьбу за то, что она позволила мне встретить вас на жизненном пути. Видеть вас каждый вечер стало смыслом моего существования за весь этот мрачный период, и я заклинаю вас верить мне.

В конце войны я пообещал вам приехать и жениться на вас. Но я не сдержал слова, и это до сих пор причиняет мне страдания. Я знаю, что буду страдать до последнего дня жизни.

В своем последнем письме вы извещаете меня о своем замужестве. Вы ждали около двух лет, не получая ответа на свои письма, не зная, жив ли я, и были убеждены, что я забыл вас… Но ничего подобного.

На протяжении этих двух лет, как и большинство немцев, я находился в плену в Советском Союзе. И все эти два года я днями и ночами думал о вас. Воспоминания о наших долгих беседах, о вашей улыбке и поцелуе, который вы мне подарили в последний вечер, придавали мне сил. Как только я освободился, я сразу же решил поехать за вами и сдержать свое обещание. Но было слишком поздно, и я был раздавлен.

Я знаю, что никогда больше не полюблю никакую другую женщину так, как люблю вас. Часть моего сердца принадлежит и будет принадлежать вам. Война нас соединила и разлучила, но я ни о чем не сожалею. Я и сейчас предпочел бы несколько месяцев счастья с вами, которые буду всю жизнь оплакивать, чем никогда не знать вас.

Я больше вас не потревожу, это мое последнее признание. Будьте счастливы, как вы того заслуживаете.

Любящий вас до последнего дня своей жизни,

Гельмут.

Не сказав ни слова, не проявив ни одной эмоции, Корин положила письмо в конверт и открыла второе.

Я не знаю, как ей это удалось, я же изо всех сил стиснула зубы, пытаясь сдержать чувства.

Берлин, 4 января 2013

Мадам,

Я супруга Гельмута Стейкампа, с которым вы познакомились во Франции. Сожалею, но вынуждена вам сообщить плохую новость: месяц назад он покинул нас. За несколько дней до этого он попросил меня выполнить его последнюю волю: написать вам. Он хотел уйти со спокойной душой. И я сдержала свое обещание.

Он рассказал мне, что встретил вас во время войны, и очень хотел, чтобы вы знали, что он вас никогда не забывал. Он очень любил вас. Мы познакомились с ним в 1950, и у нас трое детей: сын и две дочери. Гельмут был добрым и благородным человеком, и его уход оставил в моей душе пустоту. Думаю, я смогла дать ему счастье.

Я вложила в конверт фото, сделанное в прошлом году, на котором он изображен с нашим правнуком Оливье.

Мы любили с вами одного и того же человека, поэтому вы близки мне, и я заверяю вас в хорошем к вам расположении. Если вы захотите мне ответить, мы могли бы переписываться.

Искренне ваша,

Мадам Вероника Стейкамп.

P. S. Мой сын, преподаватель французского языка, перевел это письмо, поскольку я, к сожалению, не говорю на вашем прекрасном языке. Извините меня, если встретите ошибки.

P. P. S. Мой сын нашел этот адрес в интернете. Если это письмо не попадет непосредственно в ваши руки, а к кому-либо из членов семьи мадам Раймонды Ноир, в девичестве Понтель, то я была бы благодарна, если бы его ей передали.

Я сжала зубы уже на втором абзаце, надеясь не зарыдать. Но это не помогло. Сколько я ни боролась с собой, я была похожа на водяную бомбу, которая вот-вот взорвется. Корин находилась в том же состоянии. Какая грустная история. И какое невезение…

Я раньше думала, что такое случается только в фильмах. К сожалению, в те времена, когда «Фейсбука» не существовало, любые поиски были обречены на провал и многие пути оборвались.

Корин вновь взяла в руки письмо матери и с нежностью погладила его. Чернила, которыми написаны буквы, дают нам возможность соединить прошлое с настоящим, того, кто написал эти строки, с тем, кто их будет читать.

– Я всегда видела в своей матери лишь мать, – произнесла она сквозь рыдания. – Я не видела в ней женщину, не пыталась больше узнать о ней. Должно быть, она была очень несчастна…

– Я думаю, что все мы такие, – сказала я, пытаясь совладать с собой. – Не вините себя. Сложно увидеть в родителях обычных людей.

Я и сама никогда не воспринимала свою мать как женщину. Особенно в тот момент, когда умер мой отец. Я видела в ней только маму, которая утешала своих дочерей, организовывала похороны, вертелась как белка в колесе, хотя и немного прихрамывала. Конечно, я говорила себе, что жизнь без него будет для нее нелегкой. Но я не видела в ней женщину, которая утратила часть себя, похоронив человека, которого она избрала, чтобы рука об руку идти по жизни. Я не видела в ней страдающую женщину, которая ждет ночи, чтобы выплакать свое горе в пустой до отчаяния постели. Я видела маму, но не Кристину.

Корин приготовила нам кофе и принялась читать продолжение письма Мэрилин. Это была последняя часть, ее последний крик души. Может быть, поэтому она стала читать медленнее.

Если вы прочли два письма и видели фотографии, вы, мои дорогие, разумеется, все поняли.

Я встретила Гельмута в 1944. В то время я еще жила с родителями возле Бордо. Кафе, которое им принадлежало, находилось возле большого дома, реквизированного немцами. Мы ненавидели их, а ваш дедушка даже отказался их обслуживать. Но у нас не было другого выбора…

Я быстро выделила Гельмута из толпы остальных. У него был добрый взгляд, который каждый раз вспыхивал, когда он видел меня. Сначала мы обменялись несколькими словами, потом фразами, и уже затем между нами вспыхнуло чувство. Мы виделись каждый вечер и иногда болтали ночами напролет. Я его учила французскому, а он пел мне немецкие песни. Он был нежный, ласковый, галантный, чувствительный, а его предупредительность не знала границ и потрясала меня. И я часто себя спрашивала, зачем он сюда ходит… Он тоже.

Моим родителям удалось лучше узнать его. Они больше не видели в нем боша и настолько прониклись уважением к нему, что, когда он попросил моей руки, отец согласился. Это было в день отъезда Гельмута, и он пообещал мне вернуться как можно скорее. Это был самый счастливый и самый печальный день моей молодой жизни.

Продолжение вам известно. Я ждала его целых два года, в течение которых умирала от тоски. И я была уверена, что он бросил меня.

Ваш отец был постоянным посетителем нашего кафе, он казался любезным, хотя немного угрюмым. Я решила, что с ним мне удастся забыть Гельмута и я обрету некое подобие счастья. Когда я получила письмо о том, что он был в плену, я уже знала, что беременна тобой, Корин. Вы трое помогли мне справиться с этим горем. Мне так нравилось баловать вас, мои дорогие дети, заботиться о вас, видеть, как вы растете и становитесь замечательными людьми. Поэтому я ни о чем не жалею. У меня была счастливая жизнь, и о лучшей доле я не могла и мечтать. Но каждый день, ниспосланный мне Богом, я чувствовала, как сжимается мое сердце при мысли о Гельмуте.

Надеюсь, что сегодня я уже с ним, хотя мне жаль, что меня нет рядом с вами. Маленькие мои, мне так вас не хватает. Я верю в вас и думаю, что вы усвоили единственный урок, который я хотела вам преподать: живите так, чтобы каждый день оставлял в душе счастливые воспоминания. В конце жизни счастье – единственное, что уносишь с собой.

Я всем сердцем люблю вас.

Мама.

Рука Корин лежала в моей руке. Во мне ничего не осталось от дипломированного психолога: на 99 % я состояла из воды, а на 1 % – из слизи, текущей из носа. Моим первым побуждением было посадить ее на колени и качать, как ребенка. Но я сочла это неуместным.

– Это ужасно, – сказала она, вытаскивая сотый бумажный носовой платок из коробки. – До меня не доходит, что я ее больше никогда не увижу. Ведь о ней первой я всегда вспоминала, когда хотела поделиться чем-то важным, независимо от того, было ли событие радостным или печальным. Когда мне сообщили, что ее больше нет, я чуть было не позвонила ей, чтобы она поддержала меня. Мне так будет ее не хватать!

– У вас есть близкие?

– Да, разумеется. У меня есть муж, наши дети живут недалеко от нас. Но это совсем другое. Я больше не чья-то дочь, – проговорила она, заливаясь слезами. – Когда теряешь родителя, теряешь детство. Мне кажется, никто не сможет меня понять…

Я положила ей руку на плечо.

– Ваш брат скоро приедет. Вам, наверное, будет приятно увидеться с ним.

– О, разумеется, мне не терпится их увидеть, его и сестру. Иногда мне хочется, чтобы мы опять стали детьми, которых холила и лелеяла наша мать.

Она встала и принялась вынимать вещи Мэрилин из шкафа, складывая их в картонный ящик.

– Я прошу меня извинить, мне не следовало так плакать. Если бы мама была здесь, она бы сказала, что нужно во всем видеть хорошую сторону и нам повезло, потому что мы были вместе так долго. И она права, потому что многие теряют родителей гораздо раньше. Завтра я, может быть, смогу на все посмотреть другими глазами, но сегодня я на это неспособна.

– Это нормально! Плачьте, если чувствуете в этом потребность, выплескивайте вашу боль наружу, не сдерживайте себя. Если приходится сдерживаться, когда теряешь мать, то в каких других случаях можно дать себе волю?

Кто-то открыл дверь в тот момент, когда она зарыдала с новой силой. Двое шестидесятилетних людей с покрасневшими глазами вошли в комнату, в то время как Корин вынимала из шкафа шарф «Мисс Бабушка-2004», который всегда прикрывал плечи и грудь ее матери. Она бросилась в объятия своего брата. Пора было оставить их наедине.

Я незаметно вышла и прикрыла за собой дверь. Мне показалось, что мои ноги – две веревочки, к ступням которых привязан многотонный груз. Каждый шаг давался с нечеловеческими усилиями. Меня только что чуть не сбил скорый поезд, перевозивший в своих вагонах Тоску и Смерть. Потребуется время, чтобы придти в себя. Но сейчас мне предстоит сделать нечто очень важное.

Я вошла в свою студию, рухнула на диван как подкошенная и набрала номер телефона. На том конца провода ответили после второго звонка.

– Алло, мама, это я, Джулия. Я звоню, чтобы сказать, что я люблю тебя.

39

Голова кружилась, когда я ложилась спать.

За несколько часов до этого мы втроем – Грег, Марин и я – собрались в студии Грега, чтобы дать отпор грусти и тоске. Мы немало выпили и немало поплакали, рассказывая друг другу истории, которыми обычно делятся с давними друзьями или с теми, кто прошел через те же испытания, что и мы.

В такие моменты меня больше всего поражает ощущение, что все мы, представители человеческого племени, одинаковы в чем-то главном. Живете ли вы во Франции или в Мали, блондин вы или лысый, а может быть, ваша голова покрыта кудряшками, любите ли вы языки или занимаетесь химией, верите ли вы в лучшее или закоренелый пессимист – все мы переживаем одни и те же радости, страдаем, когда нас постигают несчастья и жизненные драмы, мы все знаем, что такое горе, и экспериментируем со счастьем. Это универсальное явление, и оно называется эмоциями.

Грег впервые рассказал о болезни своей матери. Вроде бы она выкарабкалась, но долгие годы семья жила в ритмах госпитализаций, сеансов химиотерапии, побочных явлений и надежды, сменявшейся отчаянием. Марин рассказала о своем брате, который погиб, катаясь на скутере, когда ему было всего шестнадцать лет, об образовавшейся пустоте, о том, что в семье стало на одного ребенка меньше, и о своем отце, который так и не оправился от горя. Я, в свою очередь, рассказала о своем отце, о тяжелом периоде траура, когда мне казалось, что я барахтаюсь в болоте, из которого не могу выбраться, и в двух словах упомянула о Мамину.

Страдания заполнили маленькую студию, и мне почудилось, что стены сейчас рухнут, не выдержав их тяжести. Но нет, все обошлось, и мы просто налили себе еще по стакану.

Иногда мне представляется, что жизнь – это видеоигра. Мы начинаем партию с дозаторами, до отказа заполненными безмятежностью, силой, энергией, радостью. В ходе игры мы сталкиваемся с врагами, противостоим нападениям, иногда ошибаемся в выборе правильного пути, подрываемся на бомбах, проваливаемся в пропасти, наталкиваемся на препятствия. И каждый раз содержимое наших дозаторов уменьшается, но бонусы «Счастья» восполняют его. Бонусы «Свадьба», «Рождение ребенка», «Семейная вечеринка» – все они драгоценны и определяют качество партии, а иногда и ее продолжительность. В конце каждой партии придется столкнуться с огромными коварными чудовищами, имена которых «Траур», «Болезнь», «Безработица», «Расставание». Они неуступчивы, привязчивы, и нужно время, чтобы разделаться с ними. Если это получается, то ущерб от них все равно остается, потому что они отбирают у нас большую часть содержимого всех дозаторов. И однажды случается так, что бонусы больше не срабатывают и не могут восстановить радость, энергию и силу.

Я еще молода и пока не сталкивалась со всеми чудищами. Мои дозаторы не скоро станут пустыми. Но что будет через пятьдесят лет? А вдруг именно из-за этого многие пожилые люди становятся пораженцами и капитулируют перед жизнью? Что было бы, если бы они отдавали себе в этом отчет? Ведя борьбу с многочисленными монстрами, они незаметно для себя опустошили свои дозаторы. Из-за того, что им часто приходилось падать, их кожа задубела, чтобы на ней больше не оставалось зарубок и отметин…

А что, если я завяжу с пьянством на сегодняшний вечер?

40

Идея пришла спонтанно. Высказала ее Элизабет на следующий день после похорон Мэрилин. Она показалась всем интересной, и мы тут же принялись за дело, чтобы таким оригинальным способом отдать дань уважения усопшей. Результат понравился бы ей, в этом не было никаких сомнений.

Общая комната был превращена в театральный зал. Сцену отделили рядом столов, покрытых белыми бумажными скатертями, на которых самые энергичные из наших постояльцев разложили ветви кустарников и деревьев, которые мы срезали в парке. Электрические гирлянды, во всяком случае те, что еще работали, украшали стены. Разноцветная подсветка была направлена на большую растяжку через всю комнату. Надпись на ней не оставляла сомнений относительно того, что здесь происходит:

«Выборы Мисс и Мистера «Тамариска»

Если бы Женевьев де Фонтене[19] видела это, она бы умерла от зависти.

Средства для проведения этого мероприятия были подручными, но воля – железной. Каждому отводилась своя небольшая роль, и дом престарелых превратился в веселый муравейник. Это был запасный выход из темного и мрачного коридора, в котором мы все оказались.

Дети Мэрилин сидели в первом ряду. Те из пансионеров, кто не хотел участвовать в выборах, расположились среди зрителей, в то время как весь обслуживающий персонал не покладая рук трудился за кулисами или на кухне, завершая макияж и туалеты кандидатов. Жюри не было. Выигравшие определялись по количеству аплодисментов. В зале царила атмосфера всеобщего волнения. Каждый кандидат, спрятавшись от любопытных глаз, чтобы сохранить в тайне сюрприз, репетировал свой номер. Если бы мне сказали, что однажды я буду участвовать в выборах Мисс и Мистера дома престарелых, я бы расхохоталась, настолько нелепой мне показалась бы эта затея. А если бы при этом уточнили, что я буду дрожать от нетерпения, я бы решила, что по мне плачет психушка.

Закончив с прической Арлетты, я присоединилась к публике. Надо сказать, у меня здорово получилось, хотя в моем распоряжении были всего ее лишь жидкие волосы, с помощью которых я должна была скрыть слуховой аппарат и сотворить пучок, даже отдаленно не напоминающий улитку. Когда я закончила, она слегка потрепала меня по щеке. Думаю, этим жестом она хотела выразить мне свою благодарность.

Марин заняла мне место слева от себя, а справа сидел Грег.

– Давай скорее, уже начинается, – произнесла она, когда я уже села.

Шоу действительно началось.

Ведущей программы была Изабелль. Ради такого случая она надела длинное платье в пол, украшенное стразами. Каждый раз, когда я смотрела на нее, у меня рябило в глазах, как будто офтальмолог закапал мне специальные капли для исследования глазного дна.

– Добро пожаловать на выборы Мисс и Мистера «Тамариска»! – громко и четко произнесла она в микрофон. – Как вы знаете, эту церемонию мы проводим в честь нашей любимой Мэрилин, которая присоединилась к звездам и теперь блещет на черном небосклоне среди облаков и орбит.

Я посмотрела на Марин, а Марин посмотрела на меня. Грег посмотрел на Марин, и она посмотрела на него. Грег посмотрел на меня, я посмотрела на Грега. Короче, обменявшись взглядами, мы поняли друг друга и сошлись в одном: у Изабелль куриные мозги.

Она продолжила свое выступление, помогая себе театральными жестами, и это продолжалось, пока Анн-Мари не подошла к ней и не сказала несколько слов на ухо. Тогда она произнесла имя первого участника, но, прежде чем покинуть сцену, не удержалась от изысканного реверанса.

Люсьенна выступала первой. Она представилась, как это принято на выборах классической мисс, с одной только разницей: в этом возрасте определяющей считалась не профессия, а количество потомков. У Люсьенны был один сын и один внук, то есть она находилась в самом низу иерархической лестницы Бабушки. Зато ее соло на кларнете имело успех, и публика много аплодировала. Я также похлопала, больше из желания сделать ей приятное, чем восхитившись ее игрой. Слушая ее, я вернулась в прошлое, на двадцать лет назад, и увидела себя на музыкальных занятиях, где мы разучивали мелодию «В лунном свете» на флейте с клювовидным мундштуком.

Эстафету перехватил Густав, который выглядел как настоящий иллюзионист: фрак, цилиндр, ходунки, украшенные золотистой гирляндой, и таинственный вид. Преувеличенно широким жестом он продемонстрировал колоду карт, вытащил из нее одну, показал публике, вложил обратно в колоду, перемешал, дунул на нее и произнес: «Сейчас на ваших глазах свершится чудо: я открою первую карту, и это будет дама пик!» Наши заинтригованные взоры застыли в изумлении: дама пик оказалась удивительно похожей на девятку червей. Густав нахмурил брови: «Не понимаю, что происходит, у меня еще никогда не было осечек». Оставалось надеяться, что у него действительно никогда не было осечек, кроме этих двух случаев. На третий раз дама пик соизволила оказаться первой в колоде, и Густав заслужил аплодисменты.

Он еще оставался на сцене, когда вышла Луиза. Густав отрегулировал микрофон по росту своей соседки и ушел, пока она разворачивала лист бумаги. «Моей памяти нужна поддержка», – уточнила она. Она представилась и перечислила своих четырех детей, десятерых внуков и двух правнуков. Потом она прокашлялась и начала петь голосом, в котором слышалась дрожь колебаний в диапазоне от высоких до низких звуков, свойственная пожилым дамам.

Нет! Ни о чем…

Я ни о чем не сожалею…

Ни о хорошем и ни о плохом

Мне уже все равно!

Нет! Ни о чем…

Я ни о чем не сожалею…

За все заплачено, все отметено и забыто

Мне плевать на прошлое!

К концу песни слышались только всхлипывания и сопение под свист микрофона. Публику охватило волнение. У меня по спине пробежали мурашки. На несколько мгновений, в течение которых Луиза, видимо, вспомнила, где находится, зал погрузился в тишину. Первым встал Густав и яростно захлопал в ладоши, за ним последовали и остальные. Воспоминания о Мэрилин придали особый смысл словам. У ее троих детей на глазах показались слезы.

Краем глаза я увидела, как Грег на секунду сжал руку Марин в своей. Одно из двух: либо между ними происходит что-то такое, чего я еще не знаю, либо Грег страдает неврологическим недугом, который заставляет его совершать непроизвольные движения. Ситуация требует прояснения.

Луиза обошла сцену, как бы убеждаясь в том, что все осталось на своих местах и публика растрогана до слез. В своем нарядном платье она излучала сияние, и мои глаза тоже заволокло слезами.

Наступила очередь Элизабет и Пьера, которые решили выступить вместе. В вечерних туалетах пятидесятых годов супруги с серьезным видом стояли друг против друга. Старик положил левую руку на спину жены и привлек ее к себе, подняв кверху правую. Элизабет вложила в нее свою руку, улыбнулась мужу, и они сделали первые па под «Прекрасный голубой Дунай».

Иногда их ноги переплетались, иногда они сбивались с такта и ворчали, но не это бросалось в глаза. Все видели только любовь, которая их соединяла. И все было сказано за несколько минут танца. Невозможно было скрыть нежность, с которой он держал ее за руку, доверие, с которым она позволяла ему вести себя. Нежность проскальзывала даже в ее упреках, когда он наступал ей на ногу. Их оплошности прошли незамеченными; остались только взгляды, которые они не могли оторвать друг от друга. Они оба были прекрасны. Десятилетия назад они выбрали друг друга, чтобы пройти вместе по неизвестному пути. Теперь они почти приблизились к концу своего путешествия, у них усталый вид, дыхание сбивается, судьба нанесла им немало ран. Но если бы можно было одним словом определить их жизнь, это было бы слово «благодарность».

«Не каждому выпал шанс встретить человека, с которым вместе пройдешь всю жизнь и которого будешь любить так же сильно, как и в первый день, хотя не за горами уже последний», – сказала мне Элизабет во время одного из наших сеансов. «Только поэтому я сожалею, что жизнь так коротка, – добавил Пьер. – Я бы хотел прожить с ней еще хоть немного».

Слезы готовы были брызнуть из глаз, и я зажмурилась, пытаясь сдержать их. В эти дни я вообще очень много плакала. Если и дальше будет продолжаться в том же духе, я превращусь в высушенный сублимат, который можно будет упаковать и отправить на ужин астронавтам.

Очередь дошла до других участников: Мина сыграла музыкальную пьесу на аккордеоне, Арлетта представила театр китайских теней, Мохаммед сделал рисунок углем, Жюль выступил с трещоткой. На короткое время каждый забыл, где находится. Надо чаще устраивать такие представления.

В ореоле света и радостном возбуждении Изабелль в последний раз подошла к микрофону. Если бы она могла, она бы сама засияла, как гирлянда. Все кандидаты прошли конкурс, и теперь предстояло приветствовать каждого по очереди, чтобы по количеству рукоплесканий определить победителей.

В конце дефиле мои ладони распухли от хлопанья. Леон предложил измерять силу и продолжительность аплодисментов с помощью специального приложения в его планшете. Некоторые даже увидели в этом удивительное благородство с его стороны. Но он быстро их образумил: он ненавидит подтасовки и приблизительность, и его поступок был продиктован единственной целью – добиться наиболее достоверного результата. А мы-то обрадовались!

Из трех претендентов: Луизы, Густава и Элизабет с Пьером – предстояло выбрать победителей. В конце концов двое первых были избраны Мисс и Мистером «Тамариска» под приветственные крики остальных участников. Изабелль передала им шарф, символ их посвящения, и не удержалась от заключительной речи.

– Спасибо всем за эти замечательные минуты. Мы отдали дань уважения нашей замечательной и незабываемой Мисс Бабушке, пламя которой будет пылать в наших страдающих сердцах. Но, как говорят, такова жизнь! Браво Луизе и Густаву, которые заслужили эту победу…

Она несколько секунд внимательно рассматривала их, сидящих рядышком на сцене, и продолжила:

– Какие милашки они оба, не правда ли? Нет, в самом деле, это так и бросается в глаза: между ними что-то есть! Разве я не права?

Луиза вытаращила глаза, Густав покраснел до своих ходунков. В зале повисло смущение.

– Конечно, это правда! – продолжала Изабелль. – Согласна, между ними мало общего. Луиза такая воспитанная и утонченная, а Густав любит подушки с пукалками. Но говорят же, что противоположности притягиваются. Итак, дайте нам помечтать! Поцелуй! Поцелуй! Поцелуй!

Она захлопала в ладоши, поощряя присутствующих последовать ее примеру. Ее призывы не нашли поддержки: в ответ не раздалось ни одного хлопка. И тут на глазах у ошарашенной публики Луиза вдруг улыбнулась и подставила губы Густаву. Судя по всему, это был уже не первый поцелуй. Раздался гром аплодисментов, толпа была в восторге, Марин, Грег и я скандировали: «Ола-ола», как будто любимая команда только что забила финальный гол.

Невозможно было придумать лучшей вечеринки в память Мэрилин. И если она действительно там, наверху, нашла себе удобное кресло, я уверена, что и она, и Гельмут сейчас пляшут от радости.

41

Наш план превосходен, нет смысла изобретать план «В». Мы целый вечер потратили на то, чтобы найти достойный способ отомстить за оскорбленное эго Марин, причем такой, чтобы свадьба ее бывшего не расстроилась окончательно. Мы использовали всю силу убеждения, чтобы отговорить Марин высадить десант кабанов на церемонию бракосочетания или чтобы вместо свадебного торта подали мучных червей. Предлагались также варианты привязать заводные прыгающие члены к «дворникам» свадебного лимузина, похитить диджея, испортить платье невесты с помощью специально выдрессированных летучих мышей. Марин была в ударе.

В конце концов мы сошлись на том, что преподнесем особый свадебный подарок. Нужно было незаметно проникнуть в зал, положить его в специально отведенное место и уйти с чувством выполненного долга. Осуществление этого плана было доверено мне, потому что с моей невзрачной внешностью, по словам Марин, я могу пройти незамеченной куда угодно. Правда, она сразу же опомнилась, заявив, что это комплимент и что я обладаю универсальной красотой. Ну-ну! Итак, я положила пакет, и мы спрятались за окном в ожидании реакции Гийома, когда он откроет наш подарок.

Марин оставила нас в неведении относительно того, что находится в коробке. Она сказала, что там нечто такое, что выведет его из себя, но не испортит праздник и не причинит неприятностей невесте. Убедившись, что это не бомба, мы одобрили ее выбор.

Было около девяти часов вечера. Темнота окутала все вокруг, было холодно, мы стояли в канаве, и наш план казался нам все менее и менее удачным. Без тени смущения мы подглядывали, как прибыли новобрачные, как выступали свидетели и распивали бутылку шампанского, как все вместе фотографировались, а потом демонстрировали слайды… Мне очень хотелось выпить и согреться. Тому, кто в следующий раз таким образом пригласит меня на свадьбу, я посоветую съесть пластиковых человечков со свадебного торта. Но Марин было не оторвать от окна, тем более что еще не приступали к осмотру подарков.

Я пыталась ее образумить:

– Послушай, Марин, вполне может быть, что они только завтра займутся подарками. Еще не выносили торт и не открыли бал, а ведь будут выступления аниматоров. Ты уверена, что не хочешь домой?

– Уверена. Ради чего мы заварили эту кашу?

Грег пожал плечами. Но рассчитывать на его помощь, чтобы уговорить Марин отправиться по домам, не стоило. Если она пожелает, он пробежится по Биаррицу в чем мать родила. Я пыталась согреть руки дыханием, надеясь, что они уже займутся распаковкой подарков.

Видимо, кто-то наверху воспринял мое пожелание как молитву, потому что через несколько минут все приглашенные собрались вокруг стола с подарками и декоративной вазой. Маленькая белая коробочка, упакованная Марин, лежала там, где я ее оставила. В первом ряду стояли излучающие счастье и радость новобрачные. Не представляю, как Марин может на это смотреть. Одно дело – знать, что человек, которого она любила, счастлив с другой. Но наблюдать за их счастьем, видеть, как они целуются, обнимаются, шепчут ласковые слова, как идут им свадебный фрак и платье невесты, как близкие и родные поздравляют их и как они плачут и поцелуями осушают слезы, рассматривая слайды, на которых запечатлена история их любви, – это совсем другое. Думаю, у нее все внутри переворачивается. Ведь это она должна была стоять на месте невесты. Неудивительно, что она не хочет уходить, не получив удовлетворения.

Открыли первые пакеты. Простыни с вышитыми инициалами жениха и невесты, серебряные столовые приборы, пара одинаковых пижам для него и для нее… Молодые каждый раз вскрикивают от радости. Можно ли действительно приходить в экстаз при виде дюжины вилок?

Жена выхватила маленькую белую коробочку. Она потрясла ее, как бы пытаясь угадать, что внутри. Лишь бы там не было никакого животного! Муж потянул за ленту. Все фотоаппараты нацелены на них. Грег обнял Марин за плечи. Она вздрогнула. Я тоже. Крышка падает. Новобрачная вытаскивает из коробки полоску белых кружев.

– Трусы? – воскликнула я. – Твой суперподарок – всего лишь трусы?

– Это его первый подарок. Я надевала их на каждое наше свидание. Он сейчас узнает их, он просто обязан это сделать.

Молодая пришла в восторг, вертя в руках красивый кусок ткани и показывая его всем, чтобы поделиться радостью. Лицо Гийома непроницаемо и бесстрастно. Один из гостей, простоватый дядюшка с чьей-то стороны, принялся хлопать в ладоши и скандировать: «Трусы, трусы!» Остальные последовали его примеру, и новобрачная, засмеявшись, наклонилась и с грехом пополам натянула на себя белую полоску белья, едва справляясь с неповоротливой юбкой. Все, во главе с ее мужем, зааплодировали. Потом невеста закрыла маленькую белую коробочку с эго Марин внутри.

– Если бы я знала, то не стала бы стирать, – произнесла она, пытаясь скрыть свое огорчение.

– Все прошло как ты хотела?

– Более или менее, – ответила она, отходя от окна. – Ну что, поехали? Я говорила, что нужно было прикрепить заводные прыгающие члены.

На самом деле лучшее, что мы могли сделать, – уехать. Бесполезно продолжать мучения.

Мы пошли вдоль здания к машине, и в это время раздалась увертюра, предваряющая бал. Я должна была бы радоваться: скоро я окажусь в своей комнате и согреюсь, но я чувствовала себя неудовлетворенной. Ведь это мне пришла в голову идея отомстить, и вот теперь Марин окончательно раздавлена. Если бы я тогда промолчала, она бы, разумеется, весь день думала о них, постоянно возвращалась в мыслях к их свадьбе и строила бы самые фантастические предположения на их счет. Но она бы их не видела. Она страдает, и все из-за меня. Мы не должны уходить просто так. Я не могу отомстить за нее, но я могу поднять ее боевой дух.

Я дернула Грега за рукав и прошептала ему на ухо несколько слов. Он засмеялся и покачал головой. Мы бегом помчались к главному входу в здание.

– Марин, возвращайся на пост наблюдения! – крикнула я на ходу. – Когда увидишь, что мы выходим, беги к машине!

Из динамиков доносилась мелодия песни «One» ирландской группы «U2». Гости окружили танцпол, и на нас никто не обратил внимания, когда мы вошли в зал. Мои ноги подгибались, и больше всего мне хотелось повернуть назад, но за небольшим окном в глубине дома угадывалась тень Марин. Я поставила мозг на паузу, а тело – на автопилот и взяла Грега под руку. Мы вошли с ним в круг и встали рядом с молодоженами, поглощенными медленным фокстротом.

Первым пустился в пляс Грег. На глазах у изумленных гостей он принялся дергать руками, крутить ягодицами, выделывать ногами кренделя, хлопать в ладоши. Получилось нечто среднее между Клодеттами[20] и танцем маленьких утят. В тот момент, когда молодожены заметили наше присутствие, я присоединилась к нему с неким подобием френч-канкана. Мне никогда в жизни не было так стыдно, и никогда в жизни я так безудержно не веселилась. А, пропади оно все пропадом! Я как козочка, или, может быть, как дубовая колода – не мне судить – проскакала по танцполу, в то время как Грег собирался выполнить тройной аксель. Новобрачные остановились, музыка затихла. Нам осталось несколько секунд, что закончить наше выступление финальным аккордом в честь нашей подруги, доведенной до отчаяния.

– Ты видел «Грязные танцы?» – крикнула я на бегу Грегу.

Он все понял и расхохотался.

И когда глуповатый дядюшка уже направился в мою сторону, я бросилась к Грегу, который встал на одно колено. В метре от него я оттолкнулась от пола ногами и взлетела. Сейчас все увидят самую красивую поддержку в истории человечества. Я чувствовала себя птицей, маленьким ребенком, легким, как перышко. Но вместо того чтобы приземлиться прямо в руки Грега, я сбила его с ног, как стрела, поражающая цель. Он закачался и упал, жалко растянувшись у ног ошеломленных новобрачных.

Цель достигнута, пора уходить.

С диким хохотом мы выбежали из зала, преследуемые дюжиной разъяренных гостей. Марин уже ждала нас. Нам удалось испортить им праздник! Мы прыгнули в машину, и Грег тут же сорвался с места, пока наша подруга осыпала нас благодарностями. Проезжая мимо свадебного лимузина, я заметила нечто необычное: среди цветов и шелковых лет два заводных члена весело скакали на концах дворников.

42

Утром я получила эсэмэску от сестры:

«Я зайду сегодня вечером, нужно поговорить».

Раз десять я пыталась ей позвонить и отправила столько же сообщений, объясняя, что, к сожалению, меня сегодня не будет у Марион и мы не сможем встретиться.

Моя сестра регулярно приезжает в Париж для участия в конференциях. Она врач-терапевт общего профиля. В детстве мы часто играли в докторов, причем каждый раз на меня возлагалась роль пациентки, которой требовалась медицинская помощь.

Но Кароль не ответила ни на одно из моих посланий. Я позвонила Марион и попросила ее поддержать меня в моей игре.

– О’кей, если она появится, я поведу ее в ресторан! – ответила она.

– Главное, чтобы она не зашла в квартиру. Иначе она догадается, что я больше у тебя не живу.

– Не беспокойся, моя козочка, все под контролем.

Я почувствовала облегчение. Но это длилось недолго: лишь до того момента, как я столкнулась с Кароль у входа во флигель, возвращаясь в студию после просмотра очередной серии «Самой прекрасной жизни».

Она стояла перед дверью, не отрывая глаз от экрана телефона. Я была готова сорваться с места и убежать, превратиться в воздушный шар, в камень, во что угодно, только бы не оказаться сейчас перед ней. Но она подняла глаза и посмотрела на меня.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я.

– Я могу спросить то же самое, – ответила она, убирая телефон в карман пальто.

Я изо всех сил обхватила ее руками и прижала к себе. Ее волосы щекотали мне нос, а их запах будил множество воспоминаний. Мне десять лет, мы будем играть в «Нарисуй моды», потом посмотрим мультик «Буба и медвежонок», жуя детскую жвачку «Tubble Gum», за что нам влетит от родителей, потому что нельзя ничего есть перед едой…

– Неужели ты думала, что я ничего не узнаю?

Я разжала руки и отпустила ее и собственное детство. Придется объясняться.

– Поднимешься?

– Нет никакого желания.

Скамья в глубине парка стала местом объяснений. Серое небо перед нами сливалось с цветом волн. Дул сильный ветер, было холодно и неуютно. Вид у Кароль был под стать погоде.

– Как ты узнала?

– Марк.

– Марк? Но каким образом?

– Вчера он позвонил мне на работу. Он не хотел тебя выдавать, но очень беспокоился за тебя. Он сказал, что ты в депрессии и он не может оставить тебя без помощи.

– Неужели? Ну и мерзавец.

– Я тоже так думаю. Но ты собираешься мне объяснить, что все это значит?

И тогда я ей все рассказала. Папа, пустота, боль, Мамину, Марк, беспросветная тоска, эксцессы, ощущение потерянности, чувство, что жизнь проходит мимо. Объявление о вакантной должности, мое безумное решение. Желание все рассказать – и держать все в себе. Моя жизнь здесь. Мне кажется, я нашла свой путь. Она слушала меня и смотрела прямо перед собой, вцепившись руками в сумку, как бы заявляя: «Я могу уйти в любой момент». Когда я закончила, мы посмотрели друг на друга. Я пыталась отыскать в ее лице малейший признак сочувствия. Но все напрасно: оно было непроницаемо. Доступ эмоциям воспрещен.

– Сколько времени ты здесь?

– Четыре месяца.

– Четыре месяца… И она даже не догадывается.

– Нет.

– И долго еще ты собираешься прятаться?

– Не знаю. Я уже добилась заметного прогресса с тех пор, как я здесь начала работать, но я пока еще не готова.

– Но, черт возьми, что тебя так пугает? – вдруг воскликнула она. – Почему ты так боишься рассказать ей правду? Ты отдаешь себе отчет, что тратишь время, а оно, как известно, невосполнимо!

Я опустила голову. Я знаю. Но я ничего не замышляла заранее. Я просто сбежала, я сбежала от горя, надеясь, что оно не последует за мной по пятам. Когда я приехала сюда, я чувствовала себя абсолютно потерянной. И я до сих пор не знаю, что это: идиотизм или запасной выход. На долгие месяцы я заключила свои эмоции в шар, который застрял у меня в горле.

Каждое утро я просыпалась в ужасе от того, что мне предстоит прожить еще один день. Единственными моментами, когда я не чувствовала боли, за исключением сна, были первые секунды после пробуждения, когда я еще не успевала осознать, что представляет собой моя жизнь. А потом я возвращалась в реальность. Но несколько недель назад шар исчез. Думаю, что я сделала правильный выбор.

Мне показалось, что ее взгляд смягчился. Во всяком случае, я на это надеялась.

– Тем лучше для тебя, Джу. Я искренне рада, что ты нашла правильное решение, которое позволило тебе вернуться к жизни. Но я обижена на тебя. Ты даже не представляешь, как ты меня разозлила. Ведь мы, черт возьми, семья. Я думала, мы едины. Я злилась на тебя за то, что ты самоустранилась после смерти папы. Раньше не проходило и недели, чтобы ты не позвонила. Ты приезжала сюда при малейшей возможности, мы были в курсе твоей жизни, и то же самое можно сказать о тебе. Я сказала себе, что это твой способ пережить все это. Пусть я никогда бы так не поступила, но я должна была принять твое желание замкнуться в себе. Мне столько раз хотелось поделиться с тобой… Я ведь тоже чувствовала себя одинокой и должна была преодолеть не только свое горе, но и мамино. Потому что – и пусть тебя это не удивляет – мама тоже страдает. И знаешь, ведь мы обе должны были окружить ее вниманием и заботой. Мне также причиняло боль твое нежелание принять помощь. Ты отвергала все мои попытки, хотя я видела, что с тобой не все в порядке. Ну ладно. Пусть все идет как идет. Каждый выпутывается как может. Я себе сказала, что главное, чтобы ты справилась – с нами или без нас. В конце концов, мы снова обретем друг друга. И все будет как раньше. И вдруг я узнаю, что уже четыре месяца ты здесь. Рядом с нами…

Она глубоко вздохнула.

– Я люблю тебя, Джулия, я люблю тебя всем сердцем, и это навсегда. Но что-то сломалось. Ты меня разочаровала, и я не уверена, что однажды все вернется на круги своя.

Я была ошеломлена. Слова сестры стегали меня, как хлыстом. Не было сил возражать – меня как будто парализовало. Хотя у меня тоже было что ей сказать. Например, что это она эгоистка, навязывающая мне свои страхи и страдания, в то время как мне и без того много пришлось вытерпеть. Что я имею право защищаться так, как считаю нужным, и тоже помню о матери, хотя провожу с ней меньше времени, чем она. Мне хотелось поспорить с ней, пользуясь не совсем достойными методами, чтобы повернуть ситуацию в свою пользу; сказать ей, что она не должна строить козни за моей спиной, как в те времена, когда нам было по десять лет. Но я промолчала. Потому, что нам уже не десять лет, и потому, что я отдавала себе отчет, что она права.

Я никак не отреагировала, когда она встала и задержалась на несколько секунд, чтобы поправить воротник пальто, а на самом деле предоставляя мне несколько дополнительных мгновений искупить мою вину. И я не сдвинулась с места, когда она удалилась, оставив меня одну в мрачном настроении на фоне не менее мрачного неба, и бросила из-за стрельчатой ограды, прежде чем окончательно скрыться из вида:

– Уверена, ты ни разу не побывала на могиле отца.

Июнь

Чарли Браун: «Наступит день, когда каждый из нас умрет, Снупи».

Снупи: «Да, но в остальные дни мы сможем еще пожить».

43

Новую обитательницу «Тамариска» зовут Роза. У нее короткие черные волосы, которые резко контрастируют с почти прозрачной кожей. «R» перекатывается у нее в горле, когда она объясняет, что пока не готова окончательно переехать в дом престарелых. Рядом с ней сидит ее дочь и нервно теребит в руках носовой платок. Это моя первая беседа о зачислении нового пансионера, и мне это не очень нравится.

– Она неудачно упала, – объясняет дочь, – и сломала шейку бедра. Две недели она провела в больнице и месяц – в центре реабилитации, но ей все еще трудно ходить. Дома ей приходится подниматься с этажа на этаж, поэтому она не может остаться у себя… Я живу в Тулузе и хотела ее взять к себе, но она не хочет покидать Страну Басков.

– Ты забыла, что я здесь, – резко прервала ее старая дама. – Не следует говорить обо мне в третьем лице в моем присутствии.

– Роза, – включилась я в разговор, – никто не заставит вас жить здесь, если вы этого не хотите. Это не тюрьма. Счастье постояльцев – наша главная цель. Я не хочу скрывать от вас: придется пройти через непростой период адаптации. Но мы сделаем все от нас зависящее, чтобы вы чувствовали себя как дома.

– Я никогда не буду чувствовать себя здесь как дома. Но у меня нет выбора, потому что моя дочь живет на другом конце света…

– Мама! Не преувеличивай. Тулуза всего в двух часах езды отсюда!

– Директриса сказала, что допускается пробный период проживания, – продолжила Роза, не обращая внимания на замечание дочери. – Так вот, я пробуду здесь до конца месяца, а там увидим.

– Отличная идея, – ответила я. – Вы сегодня переезжаете?

– Да, вещи в машине, – произнесла дочь. – Директриса хочет, чтобы мама сразу заняла свободную студию. А еще она сказала, что есть студии и во флигеле, где близкие могут пожить несколько дней, чтобы мама не чувствовала себя одиноко.

– Так вы тоже хотите остаться у нас? Очень хорошая мысль!

– Нет, не я, а мой сын… Работа требует, чтобы я вернулась в Тулузу. Но мой сын приедет с минуты на минуту и проведет неделю с бабушкой. Они обожают друг друга. Он живет в Лондоне, но будет навещать ее когда сможет. Я приеду в выходные и буду каждый день звонить ей.

Роза недовольно фыркнула.

– Ты опять говоришь обо мне в третьем лице, как если бы меня здесь не было!

Я проводила Розу с дочерью до паркинга, прежде чем отправиться к Леону на наш еженедельный сеанс. Анн-Мари и Грег уже ждали их, чтобы помочь выгрузить вещи из машины. Я собиралась попрощаться, когда к крыльцу подъехало такси и из него вышел мужчина. Роза поспешила к нему, опираясь на трость.

– А вот и мой взрослый внук! Как долетел?

Мужчина обнял бабушку, поцеловал мать, которая упрекнула его за опоздание, и повернулся к нам, широко улыбаясь.

– Здравствуйте, я внук мадам Гонкальвес.

– Здравствуйте, Анн-Мари, директриса заведения, – ответила она, протягивая ему руку. – Так это вы останетесь у нас?

– Да, именно так. По телефону мне сказали, что я могу снять студию. Я рассчитываю остаться здесь на неделю.

– Прекрасно! Следуйте за мной, я вас познакомлю с Изабелль, она вам покажет наш центр.

Анн-Мари вошла в здание в сопровождении вновь прибывшего, его матери и бабушки, которую они поддерживали с обеих сторон. Грег посмотрел на меня.

– Что это с тобой?

– Ничего, а почему ты спрашиваешь?

– Потому что ты вдруг заулыбалась ни с того ни с сего.

– Да, я улыбаюсь, ну и что?

– Чувствую, неделя обещает много интересного, – проговорил он, подходя к двери.

А я со своим блаженным видом осталась в одиночестве.

44

Леон был не один: его сын сидел возле окна. Я уже несколько раз видела его. Это был вежливый и улыбчивый человек, сама любезность и полная противоположность своему отцу. За одним небольшим исключением: у них обоих, видимо, был один и тот же пластический хирург, потому что лицо сына было таким же натянутым и гладким, как унитаз. Уверена, если он моргнет, большие пальцы на ногах поднимутся.

Я предложила Леону перенести сеанс, чтобы он мог пообщаться с сыном. В ответ он покачал головой.

– Не вижу в этом необходимости. Хочу, чтобы мой сын тоже присутствовал.

– Хорошо! – произнесла я, садясь на деревянный стул. – Итак, как ваши дела сегодня?

– Живу помаленьку, – ответил он слабым голоском, которого я никогда у него не слышала.

– Кажется, вы сегодня не в форме. Хотите, чтобы мы поговорили о чем-то очень личном?

– Не уверен, что это хорошая идея, – ответил он, низко склонив голову.

– Хочешь, чтобы я вышел? – спросил сын.

– Нет, нет. Наоборот, хорошо, что ты здесь. Дело в том… Я просто не хочу, чтобы все это вышло боком мне одному.

– Но ведь можно все обсудить, обо все договориться, – вмешалась я, крайне заинтригованная.

Я никогда не видела Леона таким беззащитным. Было ощущение, что в любой момент у него из глаз могут хлынуть слезы.

– Хорошо… Я так несчастлив здесь, – наконец проговорил он, глубоко вздохнув. – Чего я только ни делал, чтобы интегрироваться в коллектив, но все напрасно. Все сторонятся меня, ни от кого я не слышу ни одного доброго слова. Я себя здесь чувствую одиноким, очень одиноким…

Вау! Великий Леон жалуется. Я не верю своим ушам, еще немного, и раздадутся мои аплодисменты. У его сына такой вид, будто он с небес свалился на землю. Вытаращив глаза (отчего они округлились еще больше), он смотрит на отца.

Я решила пока не вмешиваться и дать Леону возможность продолжить свой номер.

– Я любезен со всеми и не думаю, что заслужил такое отношение. Но у меня сложилось впечатление, что в каждом коллективе должен быть свой козел отпущения, и выбор пал на меня. Тем хуже, в любом случае, мне недолго осталось терпеть.

Он откашлялся. Гамлет собственной персоной.

– Но ты никогда мне об этом не говорил! – удивился сын.

– Я не хотел тебя беспокоить, мой мальчик. Я знаю, что у тебя и без меня полно дел, чтобы взваливать на свои плечи заботы о старике-отце. Но я не могу больше держать все это в себе.

– Вы правы, – сказала я. – Я думаю, что все дело в ревности. Вы ведь так очаровательны, мой Леле…

Леон поднял на меня глаза. В них горела ненависть. Он понял, что я смеюсь над ним. Война объявлена.

– Не знаю, мне некому завидовать. Но все это так тяжело… Я хотел бы окончить свои дни в окружении любящих людей. А вместо этого я один против всех. Однажды они спрятали мою челюсть. Ты бы видел, как все хохотали, включая персонал.

Его сын позеленел от возмущения.

– Персонал? – переспросил он. – Ты хочешь сказать, что персонал насмехается над пансионерами?

Леон сидел со сгорбленной спиной, низко опустив голову. Ему прекрасно удается роль жертвы.

– Над пансионерами – нет. Только надо мной.

Я почти готова его пожалеть.

– Если бы ты только знал, – продолжил он. – Меня никогда не привлекают к участию в развлечениях, хотя здесь целыми днями только этим и занимаются!

Я чуть не подскочила на месте и едва сдержалась, чтобы не наорать на него и не сказать его сыну, что он бессовестно лжет – он сам всегда отказывается от участия. Мне хотелось разобрать его на части, как этажерку из «Икеи». Но он только этого и ждал, и я решила не идти у него на поводу.

– Я понятия не имела, что все обстоит именно так. Очень об этом сожалею. Мы попытаемся исправить ситуацию. С этого момента ни одно наше мероприятие не пройдет без вас. Отныне вы будете непременным участником каждого из них. Кто-то из персонала непременно зайдет за вами, чтобы проводить к месту проведения.

– Мне кажется, это правильное решение, хотя вы должны были бы принять его раньше! – прокомментировал его сын.

– Это целиком моя ошибка. Я ничего не сделала, чтобы помочь вашему отцу, и даже не отдавала себе отчета, как ему тяжело. И я также предлагаю вам, Леон, создать небольшие группы по обмену мнениями. Это поможет вам интегрироваться в коллектив и обеспечит диалог между вами и остальными. Они лучше узнают вас и откроют для себя ваши положительные качества. Вы согласны?

Леон сидел не шевелясь, согнувшись в три погибели, как будто переживал траур по поводу кончины всех членов своей семьи. «Он переигрывает», – подумала я.

– Папа, ты согласен? – настойчиво спросил сын.

– Да, да, – произнес он со стоном в голосе. – Все равно я знаю, что этого никогда не будет.

– Что ты хочешь сказать?

Леон еще ниже склонил голову.

– Я не могу…

– Вы можете говорить, Леон, вы ничем не рискуете.

Он поднял на меня глаза и глубоко вдохнул, прежде чем перейти в наступление. В его взгляде горел огонь.

– Я не уверен, что могу доверять психологу, который играет в телефоне во время наших сеансов, вместо того чтобы выслушать меня.

Я потеряла дар речи. Его сын тоже, хотя его лицо дрожало, а нижняя челюсть, как мне показалось, сейчас отвалится.

Я должна была бы привести аргументы, рассказать его сыну, как все происходило на самом деле, объяснить ему, насколько отвратителен его отец, который ставит себя выше остальных. Но я уже устала от козней Леона и решила оставить попытки отыскать под маской сварливого старика ангельскую душу. Я еще раз убедились, что старики – это не отдельный вид; среди них, как и среди всех людей, встречаются слабые звенья. Я встала и вышла из комнаты, даже не попрощавшись с ними. Отныне Леон навсегда избавится от моих консультаций.

А я избавлю себя от встреч с этим исчадием ада.

45

Сегодня, как и каждую пятницу, у нас на обед рыба с рисом. Главное преимущество нашей столовой в том, что любые сюрпризы здесь полностью исключены: каждый день одно и то же. И сегодня, как и вчера, все та же преснятина: ни соли, ни жира, ни вкуса. Но в этот раз наши повара особенно отличились: похоже, у меня сейчас выпадут все зубы за ненадобностью.

– А он ничего, этот внучок, – начала разговор Марин.

– Джулия первая это просекла, – проворчал Грег.

– А что тут такого? – ответила я, защищаясь. – Это внук нашей пансионерки, он неприкасаем, даже если у него такие глаза, что бюстгальтер сам готов расстегнуться.

Марин от смеха чуть не подавилась рисом. Грег вздохнул.

– А вы еще осуждаете парней… Вы в сто раз хуже!

– Ревнует, – произнесла Марин.

– Вот еще! Никаких причин для ревности. Ведь у меня такие глаза, что резинка на трусах самой целомудренной девушки того и гляди лопнет.

Мы расхохотались. С другого конца стола в разговор вмешалась Изабелль:

– Вы говорите о Рафаэле?

Все наши коллеги наблюдали за нами. Изабелль в ожидании ответа округлила глаза и изумленно подняла брови.

Она славная, но похоже, у нее ума ни на грош.

– Рафаэль? – спросила я.

– Да, внук новенькой, – она кивнула на соседний стол.

Он сидел рядом со своей бабушкой в окружении Луизы, Элизабет, Густава, Леона и Пьера. Если судить по смеху, который периодически раздавался оттуда с самого начала обеда, он стал душой компании. Рафаэль. Красивое имя.

– Вот еще, очень нужно! – возразила Марин. – Скажи, а тебе часто случается подслушивать чужие разговоры?

– Да вы что! Я и не собиралась… – пробормотала Изабелль. – Я просто хотела задать вопрос Джулии.

– Неужели?

– Да. Я хотела спросить: не начала ли она уже искать работу после окончания контракта?

– Нет еще, ведь я проработала только половину срока. Осталось больше четырех месяцев, так что у меня есть время, и я думаю, что с этим проблем не будет, – заявила я.

– Как сказать… На твоем месте я бы не была так уверена, – сказала Изабелль, вонзая зубы в кусок хлеба. – Не так-то просто найти работу в этом краю, желающих более чем достаточно. В твоем положении я бы с этим не тянула…

Марин быстро поставила ее на место:

– Анн-Мари не сказала тебе, что собирается назначить Джулию на твою должность?

– Мне-то что? – с нервной усмешкой произнесла Изабелль, пожав плечами.

Сидевшая рядом с ней Анн-Мари оторвала взгляд от тарелки.

– Да, это правда. Я как раз собиралась поговорить с вами по этому поводу. Думаю, что Джулия гораздо лучше вас справится с вашими обязанностями.

Изабелль так и не смогла переварить эту новость. Судя по побелевшему как полотно лицу, она была готова вот-вот расстаться с жизнью.

Директриса, которой совсем не улыбалась перспектива иметь на своей совести труп молодой девушки, успокоила ее:

– Мы пошутили, Изабелль!

На ее щеках вновь заиграла жизнь, а в глазах появился блеск.

– Что за удовольствие меня пугать, ведь я все принимаю так близко к сердцу, – проговорила она, выдыхая. – Ох! Чуть было инфракт не схлопотала.

Никто, казалось, не заметил ошибки, зато Изабелль получила по заслугам, и ей теперь хватит переживаний на всю следующую неделю.

Тут до нас донеслись громкие голоса. Люсьенна и Мина, обычно неразлучные, сцепились не на жизнь, а на смерть. Мусса и Сара, дежурные по кухне, старались их успокоить, но все напрасно: в пылу ссоры они никого не слышали.

– Я знала, что не могу тебе доверять, старая потаскуха, – метала гром и молнии Люсьенна, – ты сперла у меня мой «Бэбибель»![21]

– Потаскуха? Какая наглость! Если не можешь быть красивой, будь хотя бы вежливой.

– Скажи спасибо моему остеопорозу, а то я бы тебе всю физиономию расквасила!

– А ты постарайся не попадаться у меня на пути, а то я тебя пополам перееду, чем доставлю себе массу удовольствия! – нанесла ответный удар Мина, прежде чем покинуть столовую в своем инвалидном кресле.

Повисла тишина. Присутствующие, включая и персонал, в восторге следили за тем, как разворачиваются события в сегодняшнем спектакле. После ухода Мины все оживились. Роза что-то прошептала на ухо своему внуку: «Избавь меня от пребывания в этом бедламе», разумеется. Он поцеловал ее в щеку, поднялся и направился к выходу, предоставив моему взору ритмичный танец задних карманов на своих джинсах.

46

Рафаэль сидел в саду с сигаретой, когда мы с Марин вышли покурить.

– Ты должна подойти к нему и поговорить, – сказала Марин, высекая пламя из зажигалки.

– С какой стати мне с ним разговаривать?

– Потому что это твоя работа, черт возьми. Тем более что по виду не скажешь, что у него все хорошо. Мне кажется, он нуждается в поддержке.

Я посмотрела на Рафаэля. Он сидел на спинке скамьи и смотрел прямо перед собой, погрузившись в мрачные думы. Марин права, очень тяжело сопровождать человека, которого любишь, в его последнее пристанище. У меня нет привычки работать на улице, но ведь я могу сделать исключение.

– Ты права, я должна с ним познакомиться, – ответила я, прикурив сигарету от ее зажигалки.

Она так и прыснула со смеху.

– Надо же, не пришлось тебя долго уговаривать! Грег прав!

– Неужели? В чем это он прав?

– Ты положила глаз на этого парня.

Она смотрела на меня, широко улыбаясь, очень довольная собой.

– Вы больные оба… Вам что, не о чем поговорить, кроме как обо мне, когда вы вместе?

Она ухмыльнулась.

– Да ладно! К чему скрывать, ведь он тебе нравится? Мне и трех минут хватило, чтобы догадаться. У тебя улыбка Микки-Мауса, наглотавшегося экстази, когда ты его видишь или когда о нем говорят в твоем присутствии. Ведь я же не сплю и все замечаю.

– Да вы не спите, у вас просто глюки. Мне действительно он внешне нравится, но на этом все. Я не какая-нибудь истеричка, которая готова броситься на шею первому встречному. Тем более, как я тебе уже говорила, он наш клиент. Именно так я это вижу. Впрочем, как профессионал я сейчас поговорю с ним, если он в этом нуждается.

Вздернув подбородок, я направилась к скамье. У Марин такой растерянный вид, что я едва удержалась, чтобы не рассмеяться. Видимо, эти два психа решили выдать меня замуж за любого, кто подвернется под руку. Я их разочарую: это совершенно не входит в мои планы.

До переезда в «Тамариск» я никогда не оставалась одна. Сначала был Оливье, мой первый возлюбленный, с которым мы учились в лицее, потом две двухлетние истории, а потом Марк. После расставания с ним – целый хоровод приключений на одну ночь, которые создавали иллюзию, что я не одинока, и большинство которых я уже забыла. Короче говоря, я никогда так долго не жила в одиночестве, как в этот непростой период.

Сюда я приехала очертя голову, но это было вызвано необходимостью. Мне нужно было спасать себя в полном смысле этого слова. Одной из положительных сторон этого опрометчивого шага было то, что, удалившись от всех, я приблизилась к себе.

В первые дни я думала, что самое тяжелое – полное одиночество. Но мало-помалу я привыкла. Конечно, иногда у меня возникало желание, чтобы кто-то был рядом, но это было лишь желание, а не потребность. Наша последняя встреча с Марком открыла мне, что и вдвоем можно чувствовать себя одинокой. А ночи с едва знакомыми людьми, ночи без будущего, в поисках эфемерных привязанностей не могли заполнить пустоту. С тех пор как я сюда переехала, я одна, но одинокой я себя не чувствую.

Медленный путь к себе еще не пройден. Я все еще нахожусь в процессе восстановления, мне нужно преодолеть последствия перенесенного шока, и только я одна могу с этим справиться. Когда я закончу работу над собой, я надеюсь, что обрету силы и смелость, чтобы продолжить свой путь, не боясь будущего и избавившись от страхов.

Я подошла к Рафаэлю, когда он прикуривал новую сигарету. Повернувшись ко мне, он улыбнулся.

Иногда курение бывает не во вред, а во благо.

47

– Здравствуйте, – сказала я, протянув ему руку. – Меня зовут Джулия, я психолог этого заведения.

– Рафаэль, внук мадам Гонкальвес.

– Да, я видела, как вы приехали. Я не помешаю, если выкурю вместе с вами сигарету?

– Совсем нет, наоборот: мне бы хотелось, чтобы вы просветили меня насчет вашего дома престарелых. Скажите, вы часто проводите такие баталии между старушками или это было исключение?

Его лицо было непроницаемо. Я даже не поняла, шутит он или нет. Я решила не форсировать события на первом этапе знакомства.

– Не волнуйтесь, обычно у нас гораздо спокойнее. Они иногда ссорятся, но их разборки никогда не выходят за рамки приличия.

Он качнул головой.

– Хорошо. Стало быть, мне не придется обучать бабушку приемам рукопашного боя.

Его лицо оставалось серьезным, но я поняла, что могу переходить ко второму этапу.

– Нет, приемы рукопашного боя не понадобятся, – ответила я тоном профессионала. – Но я надеюсь, что ваша бабушка обладает элементарными познаниями в химии?

– В химии? При чем здесь это?

– По воскресеньям мы занимаемся в лаборатории.

Он посмотрел на меня, подняв от удивления брови:

– Что-что вы делаете по воскресеньям?

– Разве непонятно? Производим наркотики.

Вокруг его глаз собрались морщинки, а губы растянулись в долгожданной улыбке.

– Не думал встретить у вас такую необычную атмосферу.

Я качнула головой.

– Вы еще не все видели. В субботу вечером наши пансионеры дают спектакль: нечто среднее между «Крейзи Хорс» и «Чиппендейлом». Билеты продаются по сумасшедшим ценам, а на вырученные деньги мы покупаем оружие, которое впоследствии используем при ограблениях.

В этот раз он рассмеялся от души.

– Я рад, что мы не ошиблись в выборе: бабушка будет чувствовать себя здесь как дома.

Его взгляд вновь сосредоточился. Повисла тишина, заполненная невысказанными вопросами.

– Если у вас есть еще что сказать – говорите, не бойтесь. Я здесь для этого.

– Спасибо. Хотя разговорами делу не поможешь. Единственное, что меня успокоит, – уверенность в том, что ей будет хорошо.

Он вздохнул.

– Я постараюсь приезжать так часто, как только смогу, хотя сейчас работа отнимает у меня много времени. Последний раз я был здесь полгода тому назад. Шесть месяцев – это ничто по масштабам человеческой жизни, но это очень много, когда приближаешься к финалу. Мне кажется, что она стала меньше ростом и что жизнь по каплям уходит из нее.

– Вы не должны винить себя. Сейчас вы здесь, вы проведете с ней неделю, и это супер!

– Я не виню себя, просто мне очень тяжело. Но еще тяжелее ей: навсегда оставить свой дом – это не каждому по силам. Она в нем родилась, прожила всю жизнь, с ним связано столько воспоминаний. По ней не скажешь, что она чувствует: сдержанность – наша семейная черта. Но я уверен, очень тяжело оказаться в незнакомом месте, лишенном привычных точек отсчета в то время, когда в них нуждаешься больше всего.

– Да, это непросто, я не буду пытаться вас переубедить и не стану вам лгать. Но я могу вам обещать, что исключительная по своим профессиональным качествам команда «Тамариска» сделает все от нее зависящее, чтобы ваша бабушка чувствовала себя здесь хорошо.

– Хотелось бы верить, – произнес он, загасив сигарету о сиденье скамейки и вставая. – Впрочем, трудно предположить, что вы могли сказать что-то другое. Короче говоря, она будет жить счастливо в лучшем из миров, и у нее будет много детей. Ура!

Решительным шагом человека, скрывающего свою хромоту, он пошел прочь.

48

– Мы должны поговорить о Леоне.

Тон Анн-Мари не предвещает ничего хорошего.

Каждый второй вторник месяца в столовой происходит собрание персонала. Сидя за столом перед копиями документов и тарелками с венскими булочками, мы детально анализируем истекший период и планируем мероприятия на следующий месяц. Но на сегодня у нас в повестке дня главный вопрос: Леон. С него мы и начинаем.

– Вчера у меня был его сын, очаровательный, кстати говоря, человек. По его мнению, его отца сознательно отстраняют от участия в жизни коллектива.

Нарочито громкие вздохи разочарования прокатились по столовой: этот Леон уже сидит у всех в печенках.

– Но это еще не все. Он обвиняет персонал в том, что мы не обращаем внимания на его страдания и, что еще хуже, поощряем насмешки над ним со стороны постояльцев.

– Сколько можно об этом говорить? Ведь мы все хорошо знаем Леона! – воскликнула Марин. – И всем известно, на что он готов, чтобы оклеветать нас и все свалить с больной головы на здоровую!

– Это правда, – подбавила масла в огонь Лаура, наша массажистка. – Он единственный досаждает нам и противопоставляет себя всему коллективу.

– Джулия, мне кажется, вы уже говорили с ним об этом?

– Да, это так. Я не имею права раскрывать содержание наших с Леоном сеансов, но он жаловался сыну на то, что постояльцы и персонал всячески третируют его. Как я поняла, Леон затеял игру, и я попыталась сделать так, чтобы он сам попал в свои сети, предложив на официальном уровне интегрировать его во все наши мероприятия.

– Отличная идея! – ухмыльнулся Грег. – Можно начать с прыжков через веревочку.

– Или со стрельбы из лука, – добавила Сара. – Причем мишенью будет Леон.

– Действительно, его сын говорил мне об этом, – продолжила Анн-Мари, обращаясь ко мне. – Он мне также сказал, что вы вылетели из комнаты, как пробка из бутылки, не закончив беседы и не попрощавшись.

Я усмехнулась.

– Яблочко от яблони недалеко падает…

– Приятно, что все это веселит вас. Но предупреждаю, что подобные обвинения могут повредить нашей репутации, а это очень серьезно. Нужно все уладить миром. Я прошу всех вас сделать над собой усилие, чтобы интегрировать Леона в жизнь коллектива.

– Можно сколько угодно заставлять себя, – возразил Грег, – но Леон будет продолжать разыгрывать жертву. И худшее, что мы можем сделать, – это принять его игру. Тогда мы станем марионетками в его руках.

Сидя вокруг стола, все одобрительно закивали головами. Все были согласны в одном: идя на поводу у Леона, не удастся покончить с его новыми розыгрышами.

– Что вы предлагаете? – спросила Анн-Мари.

Изабелль подняла руку.

– У меня есть идея! – прошептала она, как будто нас подслушивают. – Нам просто нужно избавиться от него. Мой двоюродный брат – фармацевт. Он сможет снабдить меня барбитуратами, которыми мы накачаем Леона. После этого мы разделаем его труп на мелкие кусочки – у меня есть приятель мясник, – выбросим их в океан, и все шито-крыто. А его сыну скажем, что он пошел погулять и не вернулся.

Все оцепенели. Во взглядах, обращенных к ней, растерянность и недоумение. Наверное, в день, когда Господь Бог раздавал нейроны, она отсутствовала. Другого объяснения я не нахожу.

– Но я пошу-у-утила, – вдруг воскликнула Изабелль. – Неужели вы действительно решили, что я спятила? В любом случае здесь нет акул, и куски его тела рано или поздно выбросит на пляж.

– Может быть, у кого-то есть менее радикальные предложения? – спросила Анн-Мари таким тоном, будто она никак не возьмет в толк, что она здесь делает.

– А нельзя ли его попросить отсюда? – задал вопрос врач.

– Ну что вы! Мы не можем его выставить за дверь! – вскликнул медбрат Мусса. – Согласен, он осточертел нам всем, но ведь он старик и не заслуживает такого отношения.

– Тебе легко говорить, ведь не тебе приходится по нескольку раз за утро выслушать его жалобы на несуществующие патологии, которые он выискивает в интернете…

– Не будем ссориться, – умерила наш пыл Анн-Мари. – В любом случае нам не удастся так легко избавиться от постояльца. И даже если это произойдет, для нас это чревато серьезными последствиями. Но мы должны найти решение, чтобы прекратить раз и навсегда его обвинения. Джулия, поскольку вы стали его главной мишенью – может быть, у вас, есть идея, как его образумить?

Я покачала головой. Пока не знаю, что можно сделать, чтобы восстановить истину и убедить Леона прекратить бредовые обвинения. Но надеюсь, что решение скоро появится.

49

Время приближалось к полуночи, когда я подпрыгнула от неожиданности, услышав громкий крик.

Мне было тепло и уютно под одеялом, усталое тело безуспешно боролось с силой гравитации, смыкающей мои отяжелевшие веки раньше, чем заканчивался детектив, державший меня в напряжении с первой страницы. Ночь обещала целительный отдых после вечера в спокойной домашней обстановке: ароматизированные свечи, приглушенная музыка, горячий шоколад, байковая пижама и захватывающая книжка. Тишину нарушил только скрип двери Марин, за которым последовал сдавленный смех и звук хлопнувшей двери Грега. Будь у меня под рукой оркестр и соответствующая экипировка, я бы сплясала поздравительный хореографический этюд для этих двух счастливцев. За два дня до переезда Грега у них хватило ума не упустить свой шанс.

А потом раздался крик.

Как и всегда, он послышался со стороны парка. По мере того как ночи становились теплее, голоса и крики, которые привели меня в состояние панического ужаса в первый вечер в «Тамариске», раздавались все чаще. Не знаю, что меня толкнуло на этот шаг: то ли чтение триллера придало мне смелости, то ли усталость лишила остатков разума. Но я отбросила одеяло и встала с постели, решив раскрыть мучавшую меня тайну: кто же бродит по ночам в парке дома престарелых?

Натянув куртку поверх пижамы и сунув ноги в кроссовки, я вооружилась единственным предметом – ножом с закругленным лезвием, – который можно было с натяжкой отнести к оружию. Хотя его эффективность в столкновении с серийным убийцей недооценена: как только злодей ко мне приблизится, я смогу обмазать его конфитюром.

Оказавшись посреди парка, я смахнула с себя сонную одурь и теперь имела мало общего с героями моего детектива. Вокруг раздавались пугающие звуки, а луна, спрятавшись за облаками, отбрасывала достаточно света, чтобы от деревьев и кустов ползли по земле наводящие ужас тени. Я дрожала не столько от холода, сколько от страха, и больше всего мне хотелось опять очутиться живой и здоровой в собственной постели. Выставив вперед, как шпагу, нож с закругленным лезвием и собрав в кулак всю свою волю, я отважно, как мне показалось, произнесла: «Эй, здесь есть кто-нибудь?» На самом деле мой вопрос прозвучал так тихо, что со стороны мог показаться невнятным бормотанием. Не получив ответа, я предусмотрительно решила повернуть назад.

Едва я сделала пару шагов, как мужской голос прорычал рядом со мной: «Кто здесь?» Огромный силуэт возник из темноты и направился ко мне. Я бросилась бежать так быстро, что казалось, моя тень стоит на месте.

Я неслась со всех ног, перемахивая через корни, рытвины и канавы. Страх удесятерил мои силы. Свистевший в ушах ветер оглушал меня, и я даже не знала, следует ли за мной мой преследователь. Изо рта у меня рвались стоны обезумевшего от страха животного. «Лишь бы он не догнал меня», – думала я.

Вот уже показался флигель. Надежда вдохнула в меня новые силы. Я навалилась на дверь, выхватила из кармана связку ключей и сразу же попала одним из них в скважину. Вздохнув с облегчением, я вдруг почувствовала, как чья-то рука упала на мое плечо.

Прощайте, друзья, вы не представляете, как не хочется расставаться с жизнью!

50

Я не умерла. Во всяком случае, если и умерла, то только от стыда.

Рафаэль смеялся до слез. Ему показалось, что я была похожа – цитирую дословно – «на дикое животное, которого ударили электрошокером».

– Позвольте вас спросить, что вы делали посреди ночи в парке? – спросила я, клацая зубами. – Вы что, психопат?

– Я услышал крик и вышел посмотреть, что это было, – ответил он, понемногу успокаиваясь. – Так это были вы?

– Разумеется! Каждую ночь я отправляюсь в парк и ржу как лошадь. Говорят, от этого волосы лучше растут.

Он посмотрел на меня так, будто мою голову вдруг украсили рога.

– Конечно, это была не я. Представьте себе, по ночам я предпочитаю спать. Но уже не в первый раз я слышу голоса…

– Итак, вооружившись до зубов, вы спустились вниз, – произнес он, заметив мой нож с закругленным лезвием.

Несколько секунд я смотрела на него, не зная, что ответить, а потом мой взгляд упал на его руки.

– А на что вы рассчитывали? То есть как вы собирались использовать вашу четырехцветную ручку?

Он улыбнулся и поднял кверху руки в знак того, что сдается.

– О'кей, я не самый смелый парень на земле. Но, тем не менее, я предусмотрел дополнительное вооружение, – ответил он, вытаскивая еще две шариковые ручки из кармана.

И теперь уже я расхохоталась. В моей душе желание смеяться над ним боролось с облегчением, и что еще хуже – с некоторой долей агрессивности. Я открыла дверь, чтобы отправиться в свою комнату, но он удержал меня за руку.

– Это не самый удачный момент, но мне не хочется прощаться с вами. Не выкурить ли нам по сигарете?

Я согласилась. Он протянул мне открытую пачку, из которой я вытащила сигарету. Он зажег зажигалку. Ветер рвал огонек пламени, и прикурить не удавалось. Тогда Рафаэль соорудил нечто вроде двустворчатой ширмы: одной створкой была его рука, а другой – его тело; он так тесно прижался ко мне, что проникновение ветра исключалось. Эта сцена могла бы иметь большой эротический потенциал, если бы не моя пижама с разноцветными лошадками.

– Я хочу извиниться за вчерашний день, – сказал он, когда мы прикурили. – Я не должен был навязывать вам свои проблемы.

– Ничего страшного. Ведь я же понимаю, насколько это чувствительная для вас тема.

– Еще бы! Это очень тяжело. В какой-то момент я начал было к этому готовиться, но не смог. Ведь бабушка меня вырастила. Мать была вечно занята на работе, и бабушка мне ее в каком-то смысле заменила… Я не собираюсь утомлять вас рассказами о своей жизни, просто хочу сказать, что мне очень тяжело. Обычно мне не свойственно откровенничать с людьми.

– Нет проблем. Я к этому привыкла: психологи – это как служба скорой помощи по оказанию личностных услуг. В простых случаях к нам не обращаются.

В свете, выбивающемся из-за двери, я увидела, что он улыбается, рассматривая меня.

– Ладно, – сказала, я скрывая смущение, – уже поздно. Пора спать, и тем хуже для тайны ночного парка: она останется нераскрытой. Но вам придется признать очевидное: я – кто угодно, но только не искательница приключений.

– Думаю, что это правильное решение. Но не жалейте о своем приступе отваги. Не будь его, я бы не совершил главного открытия.

– И что это за открытие?

– Я открыл, что у вас бездна вкуса, если судить по тому, какие пижамы вы себе выбираете.

Я уже приготовилась дать ему достойный отпор, когда до нас опять донесся крик. Мы переглянулись и пришли к общему знаменателю: хватит разыгрывать из себя героев, пора по домам. Через десять секунд я, радостная и запыхавшаяся, вошла к себе в комнату, а перед глазами стоял образ Рафаэля, бегущего, как дикое животное, которому нанесли удар электрошокером.

51

Пьер всегда казался мне самым крепким из всех наших постояльцев, хотя он иногда жаловался, что силы покидают его. Высокий, прочно сбитый, он сохранил густую и темную шевелюру, благодаря которой выглядит гораздо моложе. Но сегодня он кажется постаревшим на десяток лет. Сидя на диване, на котором вперемешку разбросаны книги и иллюстрированные журналы, он вздыхает.

– Читаю, чтобы быстрее прошло время, но это не помогает. Наоборот, у меня ощущение, что каждая секунда вдали от нее тянется, как медленная мука.

– Они вам сказали, сколько все это продлится?

– Они говорят о нескольких неделях, включая госпитализацию и последующую реабилитацию. Больше ничего не известно, все зависит от того, как пойдет выздоровление. Вы можете объяснить, как мне прожить без нее все это время?

Нет, не могу, потому что не знаю ответа. Элизабет попала в больницу. Вчера утром, отправившись к Луизе на их любимую скамейку, она оступилась на крыльце и упала. Перелом шейки бедра. Когда мы с Грегом и Марин пришли к ней в ее белую и чистую палату, мы спросили себя, как она справится с болью и отсутствием привычных точек отсчета, ведь она такая трепетная и как никто подвержена тревожности. Но она удивила нас ясностью ума и спокойствием: все будет хорошо, и можно ли требовать от полосатой кошки, чтобы она меньше шумела, заставляя ее грызть гвозди? Разумеется, нет. Видимо, на нее действовал морфин.

Травму получила Элизабет, а сник Пьер.

– Вы знаете, я ни одной ночи не спал без нее. Ни разу!

– Вы чувствуете себя одиноким?

Он посмотрел в окно и задумался.

– Я себя чувствую не одиноким, а неполным. После стольких лет, проведенных вместе, мы стали единым целым: Элизабет и Пьер, Пьер и Элизабет. Я понятия не имею, что такое один Пьер. Я прожил в три раза больше лет с ней, чем без нее. Без нее я только часть самого себя, причем эта часть лишена сердца.

– Какие прекрасные слова вы говорите…

– Не знаю, насколько они прекрасны, но это правда. Я люблю свою жену еще больше, чем в тот момент, когда я впервые ее увидел. Глядя на нынешних молодых, которые разбегаются после первой же трудности, я думаю: нам повезло, что мы жили в другую эпоху. Иначе мы бы стали чужими друг другу и я бы так и не понял, мимо какого счастья я прошел. Я не хочу сказать, что нам было легко. Наоборот, гораздо легче сказать себе, что любви пришел конец, чем сделать усилие и продолжать выстраивать отношения. Каждый вечер, ложась спать, я…

Он прервал свой монолог.

– Продолжайте, ведь вы что-то хотели сказать? – спросила я.

– Нет, ничего. Вы будете смеяться надо мной.

– Разумеется, ведь моя профессия к этому обязывает. Пьер, что вы делаете каждый вечер, ложась спать?

– Вот шестьдесят лет каждый вечер, ложась спать, я совершаю один и тот же ритуал: я обнимаю свою жену и благодарю небо за то, что наши пути соединились. Мы желаем друг другу доброй ночи. Она сворачивается в клубочек в моих объятиях, я чувствую ее запах, и мое сердце колотится с такой же силой, как и в первую ночь. Невозможно привыкнуть любить. Я подсчитал, что мы пережили этот момент двадцать одну тысячу сто семьдесят пять раз. А этого из жизни не выкинуть… Вчера вечером ее не оказалось в моих руках, в них образовалась пустота, как и в моем сердце.

Я зажмурилась, чтобы не дать слезам хлынуть из глаз. Я не знаю ничего более волнующего, чем трогательная уязвимость людей, решивших сбросить свой панцирь. Их слова не проходят фильтрацию мозгом, они идут изнутри, из самой сути человека.

– Вам нужно найти способ отвлечься, пока она в больнице. Вы об этом думали?

– Конечно, я постараюсь ежедневно навещать ее. Анн-Мари предложила отвозить меня после обеда и забирать через несколько часов. А оставшуюся часть дня я буду считать секунды… Я думал организовать для нее праздник-сюрприз в честь шестидесятилетия нашей свадьбы. Но теперь эта идея отпала сама собой.

– На какой день выпадает ваш юбилей?

– На 7 июля, меньше чем через месяц. Совершенно точно, что к этому времени она не вернется домой. А я буду сидеть на диване в ожидании ее возвращения.

Я задумалась, пока старик перечислял мне все те мелкие дела и обязанности, которые они выполняли вместе с Элизабет и которых ему так не хватает. И вдруг меня осенила идея:

– Пьер, у меня к вам предложение.

Он сощурил глаза и внимательно посмотрел на меня.

– Я могу вам помочь организовать кое-какие мероприятия, чтобы отпраздновать шестидесятилетие вашей свадьбы. Это будет, разумеется, не такой грандиозный праздник, какой вы замышляли. Но можно устроить что-нибудь симпатичное. Не может быть и речи о том, чтобы обойти вниманием такое событие. Кроме того, у меня дар организовывать сюрпризы, особенно если мне дается полная свобода.

Его лицо сразу ожило.

– Вы действительно хотите сделать это? – спросил он с воодушевлением.

– Да, именно так я и собираюсь поступить.

– Но у нас нет лишних денег, чтобы заплатить вам. И я не могу позволить вам тратить ваше свободное время на организацию праздника, за который мы не сможем вас отблагодарить.

– Пусть вас это не волнует, мне доставляет удовольствие заниматься такими делами, и я не нуждаюсь в компенсации. Вот только…

– Что – вот только?

– Вы ведь самый близкий Леону человек среди нас, не правда ли?

52

Грег уезжает. Я про себя отмечала, как быстро приближается день отъезда, и хотя он пока еще был с нами, я чувствовала, что мне уже не хватает этого этапа жизни. Я всегда была такой. События еще не закончились, а я уже сожалею о них. Очевидно, у меня проблемы с заключительным этапом, идет ли речь о плитке шоколада, временном периоде или об отношениях. Может быть, поэтому мой мозг пытается меня подготовить к этому завершающему этапу, сигнализируя: «Внимание, скоро этому настанет конец»; «Пользуйся моментом, а то второго раза не будет» и т. д. В результате я так и не научилась ценить момент; часть меня все время этому сопротивляется, превращаясь в зануду. Я заранее ностальгирую по настоящему и что еще хуже – тоскую по прошлому.

Фургон, нанятый для переезда, припаркован возле флигеля. Мы с Марин выносим на улицу мешки для мусора, наполненные вещами Грега. Он не успел обзавестись картонными коробками и наивно полагает, что наша цель – оказать ему посильную помощь. На самом деле мы пытаемся в меру своих возможностей задержать его здесь. Все очень просто: если мы и дальше будем тянуть с переездом, может быть, он вообще от него откажется.

– Девушки, поторапливайтесь, пора заканчивать, – заявляет Грег в порыве энтузиазма, когда я устраиваю себе заслуженный отдых, спустив вниз подушки.

Марин смотрит на меня. Если бы у Друпи и Калимеро[22] была дочь, она была бы вылитой их копией. Я подхожу к ней.

– Как дела?

– Так себе… Без него будет плохо. Честно говоря, я не ожидала, что так к нему привяжусь. Мне хотелось реветь, когда я сегодня проснулась.

– Понимаю. Я тоже повторяю себе, что больше не будет наших посиделок и не с кем будет разделить моменты радости и откровений. И я могу себе представить, что ты сейчас чувствуешь.

Она нахмурила брови.

– Какая между нами разница? Я переживаю не больше тебя.

– Разумеется, – ответила я с ехидной улыбкой, – не больше.

– Постой, – произнесла она. – Что бы ты ни придумала, нет никаких причин меня в чем-то подозревать…

– Ты, конечно, права, а я ошибаюсь. Тем более что я не слышала, как однажды вечером вы встречались у тебя.

– Тогда ты должна была бы слышать, что я называла его Рокко, – ответила она, направляясь во флигель, из которого в этот момент выходил Рафаэль.

Обернувшись, Марин со свойственной ей тактичностью выразительно подмигнула мне. А Рафаэль, улыбнувшись нам обеим, сунул руки в карманы и подошел ко мне.

– Ну как, отошла от вчерашнего вечера?

Видимо, он уловил некоторое недоумение на моем лице и тут же добавил:

– Ты не против, если мы будем на «ты»? Мы примерно одного возраста, и мне неловко тебе выкать.

– Никаких проблем. Все в порядке. Представляешь, мне удалось сразу уснуть, но все-таки хочется раскрыть эту тайну… А что у тебя? Надеюсь, ты не забыл положить свои ручки под подушку?

Он улыбнулся и посмотрел на фургон.

– Кто-то переезжает?

– Да, Грег, аниматор. Ремонт в его квартире закончен, так что он нас покидает.

Из главного здания вышел Грег с телефоном в руке.

– Вам помочь? – предложил Рафаэль.

– Вот это мило! – возмутилась я. – Твоя бабушка, наверное, скучает без тебя.

– Как бы не так! Мадам вторую половину дня по субботам проводит в комнате для вышивания. Она подружилась с одной пансионеркой по имени Луиза и, судя по всему, во мне не нуждается. К тому же я запланировал провести с ней сегодняшний вечер. Это будет наш последний вечер, завтра утром я уезжаю.

– Тогда я с удовольствием приму твою помощь! – крикнул Грег из фургона. – Потому что с двумя этими девицами каши не сваришь, и если я буду рассчитывать только на них, я и к следующему году не перееду.

Квартира Грега преобразилась до неузнаваемости после нашего визита. Он прав: это действительно великолепно. Серая плитка, выстилающая пол, и белая мебель придают гостиной уютную скандинавскую атмосферу, усиленную обилием света, проникающего сквозь большие оконные проемы. Пол кухни покрыт плиткой с красно-голубыми мотивами, контрастирующей с современным оборудованием. Из спальни уже частично убрали все лишнее, и она всем своим видом обещает спокойную семейную жизнь. Ее убранство, выдержанное в одном стиле, не оставляло сомнений: у Грега хороший вкус.

– Вау! – воскликнула я. – У тебя даже туалеты неописуемой красоты. Это не квартира, а эталон, ничего лучше я не видела!

– Джулия, иди сюда, ты сейчас с ума сойдешь, – послышался голос Марин из ванной.

Когда я вошла, Марин лежала в огромной угловой ванне, раскинув руки и ноги, наподобие светловолосой морской звезды.

– Черт возьми, здесь двенадцать человек поместятся! Грег, ты что, ограбил банк? – крикнула она.

– Нет, – ответил Грег из гостиной, где он расставлял книги по полкам, – это Жан-Люк оставил мне наследство. Ты ведь помнишь Жан-Люка, моего бывшего?

Марин рассмеялась.

– На самом деле мне удалось скопить большую сумму за счет гонораров от рекламы. На телевидении платят плохо. Но если ты попал в рекламу, считай, что тебе крупно повезло и ты выиграл джекпот!

– Ты снимался в рекламных роликах? – спросил Рафаэль, входя в квартиру с двумя мешками для мусора в руках.

– Один раз, да и давно это было.

– Так вот почему у меня такое ощущение, что я тебя где-то видел. А что ты рекламировал?

– Вряд ли ты это видел, и скорее всего, тебе это не интересно, – пробормотал Грег. – Скорее, ты смотрел один из сериалов, у меня, например, была неплохая роль в «Жюли Леско».

Марин тем временем насвистывала мелодию, которая вызвала у меня неясные воспоминания. Почему он не хочет рассказать, что он рекламировал? Что такое страшное он скрывает от нас, черт возьми?

Одним прыжком, чтобы он не смог задержать меня, я ворвалась в спальню в полной решимости найти коллаж из фотографий, который я видела в прошлый раз. Его уже не было у изголовья кровати, но он должен быть где-то рядом. Шаги Грега раздавались все ближе. А! Вот он! Рамка торчит из-за полки над прикроватной тумбочкой. Я схватила коллаж и бросилась к выходу, надеясь проскользнуть мимо своего коллеги. Но не тут-то было! Он навалился на меня, я прыгнула на кровать и бросила коллаж Рафаэлю, который уже включился в игру. Поймав его на лету, Рафаэль пустился бежать под радостные крики Марин. Наша попытка удалась!

– Ну вот! Теперь вы будете смотреть на меня другими глазами, – испустив преувеличенно скорбный вздох, произнес Грег. – Наконец-то у вас появился повод наговорить мне кучу гадостей.

– Сейчас посмотрим! – едва сдерживая смех, крикнул Рафаэль из гостиной.

Марин кудахтала, как наседка. Грег не спускал с меня глаз, ожидая, когда я брошусь в атаку. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы собрать воедино всю картину. Пляж, кокосовый орех, красавец-парень, поговорка. Эту рекламу транслировали много месяцев подряд, и было невозможно не обратить на нее внимания. Я вытащила из сумки телефон и запустила поиск. Видеоролик нашелся быстро.

Райское местечко, пляж, сумерки. Обворожительный и загорелый Грег стоит с кокосом в руке, опираясь на кокосовую пальму. Камера приближается, на экране его лицо крупным планом, и он произносит: «Местная поговорка гласит: «Не осложняй жизнь своему анусу, доверься кокосовому ореху». Но я предпочитаю довериться кальмициду». Две танцовщицы в ярких набедренных повязках приближаются к нему, распевая слоган в ритмах электронной музыки: «Вспомните о кальмициде, когда ваш геморрой напомнит о себе!»

Три пары глаз уставились на экран. Я едва сдерживалась, тело сотрясали спазмы. Физиономия Марин исказилась до неузнаваемости, она из последних сил пыталась взять себя в руки и не расхохотаться. Рафаэль держался лучше всех, но его дрожащие губы не предвещали ничего хорошего. В конце концов Грег первый разразился гомерическим хохотом. Нескольких минут, которые мне показались вечностью, мы четверо смеялись от всей души. Мы хохотали до слез, до колик в животе, держась за бока. На секунду мы останавливались, и нас вновь охватывал приступ неудержимого смеха.

– Если говорить серьезно, – произнесла я, переведя дух, – и не принимать в расчет тему, мне кажется, что реклама выполнена в духе восьмидесятых годов.

– Так и есть! Это была идея агентства, которое проводило рекламную кампанию, – ответил Грег. – Но, учитывая количество писем, которые получила фармацевтическая фирма, и тот факт, что меня узнавали на улице, нужно полагать, что реклама первого уровня[23] еще долго будет пользоваться успехом. Оборот фирмы вырос в несколько раз, руководство довольно, и чтобы не угас интерес, рекламу продолжают время от времени крутить по телевизору…

– Будь я тобой, у меня бы уже давно зад разорвался на части, – вмешалась в разговор продолжающая улыбаться Марин, чем вызвала новый взрыв смеха.

Успокоившись, мы все принялись за работу. Рафаэль должен был ехать к бабушке, а Грегу предстояло вернуть фургон. Мы с Марин разбирали вещи, пока мужчины пытались водрузить шкаф в пространство между спальней и гостиной. Они стонали, хрипели, напрягались из последних сил, но шкаф был слишком тяжелым. Через десять минут Марин толкнула меня локтем и заставила повернуть голову. Картина, представшая перед моими глазами, лишила меня дара речи: мужчины сняли футболки. Марин, якобы дошедшая до последней степени сексуального возбуждения, обмахивалась ладонью, как веером. Что до меня, то я хотела бы сказать, что квадратные мужские плечи никогда меня не впечатляли и их вид не вызывает во мне желания броситься в мускулистые руки Рафаэля. Но если быть до конца откровенной, то этот тип производит на меня такой же эффект, как десять календарей с «Богами Стадиона»[24], два сеанса мужского стриптиза с группой «Чиппендейлз» и четыре фильма с Брэдом Питтом, вместе взятые. К счастью, я научилась не доверять своим желаниям, поскольку, потакая им, однажды оказалась в постели у своего бывшего.

– Как ты думаешь, если включить отопление, они снимут штаны? – прошептала пребывающая в экстазе Марин.

Я улыбнулась, пытаясь сосредоточиться на складывании вещей. Футболка, брюки, у него взгляд, от которого может воспламениться барбекю, джинсы, опять футболка, он забавный, носки, носки, он чувствительный, пуловер, толстовка, неплохо сложен, бермуды, рубашка, умеет поддержать разговор… Бесполезно разыгрывать из себя святую невинность и сопротивляться обаянию внука нашей пансионерки. Если в этом молодом человеке в ближайшее время не обнаружится ни одного недостатка, моя стойкость окажется под угрозой.

Через два часа вещи разложены по местам, обнаженные мужские торсы прикрыты. Грег окидывает взглядом заключительные штрихи в уборке своего нового жилища, и в его глазах светится детская радость, как у ребенка, нашедшего подарки под елкой. Ему хочется еще раз оценить результаты своего труда.

– Я сейчас все обойду и отвезу вас, – произнес он, направляясь в глубину квартиры.

– Мы тебя внизу подождем, – крикнула я, предпочитая оставить его в одиночестве, чтобы он полнее насладился моментом своего триумфа.

Оставив дверь открытой и полагая, что двое других помощников последуют за мной, я вышла на лестницу. Рафаэль догнал меня двумя этажами ниже. Он был один.

– А где Марин?

– Она осталась наверху, я видел, как она закрывала за мной дверь, – ответил он с понимающим видом.

Я рассмеялась про себя. Видимо, Марин не оставила идею соединить наши с Рафаэлем судьбы. Если бы в доме был лифт, то тогда еще понятно, но пуститься во все тяжкие на лестничной клетке! Стараясь не шуметь, я поднялась наверх, решив застать их на месте преступления – в тот момент, когда они строят козни по поводу моего замужества. Рафаэль следовал за мной по пятам; видимо, его это тоже весьма заинтриговало. Если все окажется как я подозревала, я порекомендую им больше думать о собственной свадьбе.

Слишком поздно.

В центре гостиной, приблизительно в метре от тяжелого шкафа, стояли Грег и Марин. Их губы слились в долгожданном и томительно-страстном поцелуе.

53

Было около десяти часов утра, когда Марин постучалась ко мне.

– Мне нужно проветриться, – заявила она. – Ты свободна сегодня?

Вообще-то я рассчитывала в этот солнечный субботний день прогуляться по Сан-Себастьяну. Раньше мы часто ходили сюда с родителями и сестрой. Ссора с Кароль выбила меня из колеи. Я все время думала о том, что между нами произошло, стала плохо спать, не могла сконцентрироваться на работе и даже несколько раз всплакнула без причины.

Прогуляться в месте, наполненном воспоминаниями, казалось хорошей идеей для того, чтобы окончательно разобраться в себе. Но нельзя было оставить Марин с ее побледневшим личиком в одиночестве. Я бы чувствовала себя виноватой, что не поддержала человека в трудную минуту.

Несколько секунд мы думали, чем бы заняться. Это должно быть что-то, что поддержит нас морально, не требуя никаких усилий. Решение пришло внезапно и устроило нас обеих.

По дороге к машине мы встретили на скамейке Луизу. Из всей компании бабушек осталась только она одна. Она спросила, куда мы идем, и когда мы ей ответили, ее глаза засветились счастьем. Мы не могли не взять ее с собой.

Вот так мы втроем – Луиза, Марин и я – оказались в купальниках и купальных шапочках в лагуне центра талассотерапии Англета, которая на самом деле была огромным бассейном, наполненном бурлящими потоками теплой морской воды.

– Пусть это будет нашим секретом! – попросила Луиза, когда мы подъезжали к бассейну.

– Это было бы лучше всего, а то подумают, что мы завели себе фаворитку, – ответила Марин.

– Я сказала Анн-Мари, что хочу навестить дочь и очень сожалею, что не предупредила ее заранее, якобы это совершенно вылетело у меня из головы. И она мне поверила! – объяснила Луиза с хитрой улыбкой.

– О, так вы еще и правонарушительница, – произнесла я, подмигнув ей в зеркало заднего вида.

Мне показалось, что она была польщена.

Я лежала в джакузи. Пузырьки воздуха поднимались вдоль ног и щекотали спину. Мышцы расслаблялись, уже через несколько минут тело разомлело и почувствовало легкость. Мне было так хорошо, что я даже хрюкнула от удовольствия, приоткрыв один глаз. Обе мои единомышленницы находились в том же состоянии.

– Я хочу жить в джакузи, – пробормотала Луиза с полуприкрытыми глазами.

– Я тоже! В огромном джакузи вместе с Гр… – ответила Марин и тут же спохватилась, сообразив, что слишком расслабилась и уже и не контролирует себя.

– А Луиза разделит его с Густавом, – добавила я улыбаясь.

Они обе расхохотались. Потом Луиза доверительным тоном сообщила:

– Знаете, когда я впервые увидела Густава, он показался мне невыносимым. Я только что потеряла сорок лет воспоминаний и оказалась в доме престарелых среди незнакомых людей – а тут еще один из них постоянно играет в слова и отпускает глупые шуточки. Я не люблю обижать других, поэтому я ничего ему не сказала, но думала именно так. Однажды утром, когда я жила здесь уже около месяца, я не увидела его за завтраком, и на обед он тоже не пришел. Целую неделю он просидел у себя в студии из-за гриппа…

– Я хорошо помню это время. У нас тогда было почти спокойно, даже слишком спокойно… – сказала Марин.

– Ну так вот, представьте себе – мне его не хватало, – продолжила Луиза. – Его мелких знаков внимания, предупредительности, даже его шуточек. Ведь это хороший признак, когда начинаешь ценить чьи-то странности и причуды, правда?

– Но ведь между вами действительно что-то есть? – спросила я. – Не надейтесь, что так просто от нас отделаетесь! Нам хочется пикантных подробностей!

– Да, да! Пикантных подробностей! – подлила масла в огонь Марин.

Луиза улыбнулась. Под обличьем старой дамы скрывалась молоденькая девчонка с блестящими глазами.

– В начале года я вдруг начала получать анонимные письма. Кто-то подсовывал их под дверь моей студии. В первый раз я спросила себя, кто мог написать такие прекрасные слова, хотя у меня были некоторые сомнения относительно сердечка над «i» в моем имени. Немногие пожилые люди отважатся на это… Во второй раз я услышала звук удаляющихся ходунков.

Мы все трое засмеялись, представив, как Густав вешает себе на шею ходунки, надеясь, что его не застукают на месте преступления. Как подросток, который звонит в дверь, прежде чем убежать.

– А что было в этих письмах?

– Признания в любви. Он описывал, что он чувствует, что ему нравится во мне. Он ухаживал за мной заочно, по переписке. Его слова были простыми, иногда неловкими, в них не было выспренности, но они шли от сердца.

– То есть вы обменивались письмами? – воскликнула Марин. – Клянусь памятью Мисс Бабушки, похоже, вы послали ему не одно письмо…

– Вы правы, – ответила Луиза. Судя по ее взгляду, что она унеслась в мечтах куда-то очень далеко. – Постепенно я начала смотреть на Густава другими глазами. Он стал казаться мне трогательным, отважным, благородным. Чтобы смешить людей, нужно обладать именно таким характером. Мне нравится получать эти прекрасные письма, но я подумала, что было бы еще приятнее принимать все эти знаки внимания вживую. И однажды вечером я пришла к нему. Это было после просмотра одной волнующей серии «Самой прекрасной жизни»…

Мы с Марин слушали Луизу, затаив дыхание. Она поправила свою купальную шапочку, чтобы выдержать паузу, и продолжала.

– Я сказала, что знаю: это он! – произнесла она, удовлетворенно хмыкнув.

– И что дальше? – спросили мы хором.

– Он сделал вид, что не понимает. «Вы знаете, что это я – и дальше что?» – спросил он меня с невинным видом щенка, разодравшего пару домашних тапок. Тогда я отодвинула его ходунки, поцеловала в губы и ушла к себе. На следующее утро я получила от него подписанное письмо.

– Вот это да! – произнесла я, делая вид, что шокирована. – Так вы, оказывается, распутница!

Она усмехнулась:

– О да, деточка, в нашем возрасте нет времени на долгие прелюдии.

Мы так и прыснули со смеху. Потом Марин спросила:

– Скажите, а это у вас серьезно?

– О какой серьезности можно говорить, когда тебе восемьдесят лет! Нам приятно встречаться каждое утро, мне нравится с ним беседовать. Он все время смешит меня, и уже одно это невероятно! Иногда мы назначаем друг другу тайные свидания, они сладки, как запретная любовь, и я чувствую себя двадцатилетней. Мы не думаем о будущем, все наши планы уже в прошлом, но наши отношения прекрасны.

– Но вы любите его? – продолжала настаивать Марин.

На несколько секунд Луиза погрузилась в молчание.

– Не знаю, можно ли здесь говорить о любви… Но то, что я счастливее с ним, чем без него, – это точно!

Мы все задумались, а потом приняли непростое решение расстаться с воздушными пузырьками ради массажных струй. Вся наша жизнь определяется нелегким выбором между чувством и долгом.

Струя рассекает теплую воду и с ласковой силой бьет мне в спину между лопаток. Я спрашиваю себя, почему раньше мне не приходила в голову мысль посетить это замечательное место. Даже находясь под общей анестезией, я бы так не расслабилась. А сейчас потоки горячей воды уносят все мои горести и страдания. Марин стонет от удовольствия, пока водяные струи массируют ей поясницу. А Луиза, выбрав самый слабый напор на уровне лодыжек, улыбается блаженной улыбкой. Я могла бы полжизни провести здесь. Могла бы, если бы Марин не попыталась запустить руки по локоть мне в душу.

– А у тебя как дела? Не очень расстроилась после того, как прекрасный Рафаэль покинул нас?

– Совсем нет. Да и с чего бы мне расстраиваться?

Луиза приоткрыла один глаз.

– А что у вас происходит с юношей Рафаэлем, Джулия?

– Ровным счетом ничего. Марин везде мерещатся романы с тех пор, как она крутит шашни с Грегом.

– Марин с Грегом? – воскликнула старая дама, открыв второй глаз. – Вот бы никогда не подумала…

Видимо, не мы одни сомневались в нормальной сексуальной ориентации нашего аниматора. Я была рада, что отвлекла их внимание от своей особы. И чтобы убедиться в том, что они окончательно оставили меня в покое, я добавила:

– Видели бы вы их вчера вечером: их поцелуй был так же горяч, как ваш с Густавом!

Они обе пожали плечами, сделав вид, будто крайне смущены.

Четыре часа пролетели, как одно мгновение. Полностью расслабившиеся, обновленные и сытые, мы подъезжали к «Тамариску» в надежде продолжить отдых. Я высадила Луизу перед воротами, чтобы не вызвать подозрений. Мы с Марин решили прокатиться по Биаррицу и вернуться чуть позже. Я помогла Луизе выйти из машины, но, она пройдя несколько метров, вдруг вернулась и наклонилась над окном.

– Спасибо за восхитительные моменты, девушки. Я чувствовала себя с вами как с двумя подругами и забыла про свой возраст. Вы не представляете, как приятно не ощущать себя старой целых несколько часов.

Она продолжила свой путь, а я пробормотала ей вслед:

– Мне тоже было очень приятно.

54

Мне понадобилось время, чтобы привести в порядок мысли и переварить слова сестры. Она разворошила глубоко запрятанные чувства и грубо реанимировала их. С тех пор я не могла избавиться от чувства вины.

Я ни капли не жалею, что так резко порвала с прошлым. Я приняла решение не говорить близким о том, что я здесь, и не готова открыть им правду. Пока еще не готова. Но даже пытаясь найти вразумительные объяснения своему поступку, я не могу простить себе, что была такой эгоисткой. Я думала только о себе и о том, как с наименьшими потерями выбраться из пропасти, в которой я оказалась. Я прислушивалась к малейшим проявлениям своих страданий и не видела страданий своих близких. Я должна была звонить им каждый день, даже если мне нечего сказать, я должна была чаще приезжать к ним. Вместо этого я даже новогодние праздники провела с чужими людьми.

Я часто о них думала, я представляла, что они чувствуют и переживают, но я дистанцировалась от них. Я послала им много эсэмэсок, иногда звонила и всегда надеялась, что услышу автоответчик. Я старательно претворяла в жизнь то, что усвоила за время обучения: невозможно помочь другим, если сам нуждаешься в помощи. Я свалила в одну кучу заботу о них и свое присутствие рядом с ними и, завязав все узлом, отложила в долгий ящик, в надежде разобраться позже.

Несколько дней назад я позвонила матери. И нечего было надеяться, что я попаду на автоответчик.

– Алло?

– Мама, это я…

– Моя девочка, ну как ты?

– Я хотела у тебя спросить… Могу ли я провести у тебя выходные?

– …

– Мама, ты меня слышишь?

– Я уже готовлю тебе постель, моя девочка. Ты по-прежнему пьешь горячий шоколад по утрам?

Она непременно хотела приехать за мной в аэропорт. Я уговорила ее ждать меня на парковке, поскольку мне совсем не улыбалась перспектива лететь из Биаррица в Париж и обратно, чтобы не вскрылась моя ложь.

Мы быстро нашли компромисс между моей просьбой и ее желанием поскорее увидеть меня: она будет ждать у входа в аэропорт. Изучив расписание, я смешалась с толпой пассажиров, прибывших из Парижа. Лишь бы обратный путь не вызвал затруднений.

Я увидела ее раньше, чем она меня. Она несколько раз посмотрела на часы, ветер трепал ее короткие волосы. Мама. Я ускорила шаги, как будто хотела за несколько секунд нагнать упущенное время. Вдруг мне ужасно захотелось почувствовать себя защищенной. Целых два дня она будет моей матерью, а я – ее дочерью, мы будем семьей, пусть маленькой, пусть потерявшей одного из своих членов, но все же семьей.

Она увидела меня и улыбнулась, почувствовав себя уверенней: ведь до последнего момента она не верила, что я приеду. Открылись двери, и я очутилась в ее объятиях. Я чувствовала себя маленькой девочкой, и я была с мамой.

Мы долго не могли оторваться друг от друга, полные нежности и любви. А потом поехали домой.

Она говорила, не закрывая рта, всю дорогу. Протекла крыша, нужен был ремонт, ее подруга Анна купила новую машину, а как дела в клинике, подыскала ли я себе новую квартиру, хорошо ли мне живется у Марион? Я отвечала, стараясь не допустить оплошности. Я могла бы ей все рассказать, но пока была к этому не готова. Ложь – мое единственное спасение.

Она припарковала машину возле дома. Этого момента я боялась больше всего. Почувствовав что-то, она прервала поток банальностей и спросила, все ли у меня нормально.

– Все хорошо, спасибо. Как давно… это все из-за того…

– Я знаю. В последний раз ты была здесь, когда мы прощались с ним. Я переставила мебель, ты увидишь, в комнатах стало светлее.

– Ты сказала Кароль, что я приеду?

– Да, разумеется. Она хотела бы тебя видеть, но она в отъезде. В эти выходные у нее коллоквиум, по-моему, в Мадриде.

– Жаль! Увидимся в следующий раз. Мама, можно я останусь ненадолго одна? Я потом догоню тебя.

Несколько минут я сидела в машине и готовилась. Кусты живой изгороди давно не стригли; никогда прежде они не были такими высокими. В конце улицы светилась калитка из белого металла, которую я столько раз открывала: здесь когда-то жила Мамину. Я вышла из машины и глубоко вздохнула. Добро пожаловать домой!

В доме действительно стало больше света. Новый диван и низкий столик заняли место старого зеленого кресла отца. Изменился даже запах – совсем чуть-чуть, но я почувствовала разницу. И все равно я бы узнала его из тысячи – это был запах моего дома. Пахло старым камнем и деревом, стиркой, кухней и карамелизированным табаком. Он растекся по венам, уничтожая все мои страхи. Я в безопасности. Ничего плохого не может произойти со мной здесь.

Каждый вечер по пятницам отец курил трубку. Он поднимался в свою комнату, открывал окно, выходящее на площадь, где росли сливовые деревья и где мы играли детьми, набивал табаком чашу и наслаждался курением, уносясь в мыслях куда-то очень далеко. Я любила сладковатый аромат дыма, который пропитал стены дома, несмотря на все предосторожности, предпринимаемые отцом. Я любила этот ритуал, знаменовавший собой конец недели и начало выходных с их свободой и радостью. Я любила выражение его лица, когда он спускался, отправив вместе с дымом в окно все деловые заботы. И сегодня я по-прежнему ощущаю запах старого дерева, стирки, кухни, но аромат карамелизированного табака почти испарился.

– Пойдем, я приготовила тебе постель, – сказала мать.

Мою бывшую комнату превратили в гостевую. Я бросила сумку на ковер и посмотрела в окно: площадь ни капельки не изменилась.

– Я рада, что ты приехала, моя девочка.

– Я тоже, мама. Мне очень жаль, что я не смогла сделать этого раньше.

– Тсс, – произнесла она, покачав головой. – Я знаю, что у тебя много работы. И потом, наверное, тебе весело с Марион. Она такая забавная, мне она всегда нравилась.

Мне вдруг захотелось все ей рассказать, объяснить, что дело не в работе. Если я не смогла приехать раньше, то только потому, что у меня внутри все переворачивается. Войти в дом, где уже нету двух моих самых любимых людей, – это такая мука… И мне невыносимо тяжело видеть ее в одиночестве, хотя всего год назад у нее был муж и мать. Сама мысль, что моя мать может рыдать от горя, приводила меня в ужас.

Мне так хотелось сесть с ней за стол и выговориться. Но она предпочла говорить о пустяках: о протечке воды, о своей подруге Анне, о том, что в доме стало больше света. Или об отце и бабушке – но так же, как она говорила о протечке, обилии света и подруге Анне. И я должна была уважать ее выбор.

Первый вечер прошел так, будто у нас не было долгого перерыва в отношениях. Мы вместе готовили еду, ужинали, обсуждали новости и общих знакомых, а потом уселись на новом диване и смотрели DVD. И когда я поцеловала ее, пожелав доброй ночи, она выключила телевизор и спросила:

– Завтра я пойду к папе и к Мамину. Я каждое воскресенье их навещаю. Пойдешь со мной?

Я покачала головой.

– Нет, мама, мне жаль, но я не могу…

– Понимаю, моя девочка. Наберись терпения, когда-нибудь ты будешь к этому готова.

Я поднималась по лестнице, чувствуя на себе ее взгляд. Поскорее дойти до своей комнаты и выплакаться. Говорят, что матери тяжелее переносят страдания детей, чем свои собственные горести, и я приехала сюда не для того, чтобы выплескивать на нее всю свою боль.

– Джулия?

Я обернулась, сжав зубы.

– Ты знаешь, девочка, я много об этом думала. Невозможно найти оправдания тому, что случилось с папой. Он ведь был еще не старым, полон сил, здоров. Это несправедливо и непонятно. Что же касается Мамину, то, как ни грустно, но ей лучше там, где она сейчас находится. Знаешь, она ведь так устала. Ну ладно, иди спать, тебе нужно отдохнуть! Напомни завтра, чтобы я тебе рассказала о мадам Пулен, нашей соседке из дома № 17, – уверена, ты будешь смеяться. Доброй ночи, моя девочка!

Сжать зубы. Сжать зубы. Сжать зубы.

55

На почтовом ящике нет ее имени. Это уже не ее дом. Теперь у этого дома нет хозяйки.

Я толкнула рукой калитку, и в голове еще до того, как я открыла ее, раздался резкий скрипящий звук. По привычке я придержала калитку, чтобы она не хлопнула. Все как прежде.

Первым мне бросилось в глаза вишневое дерево. Я представила сладость ягод, сок, стекавший по подбородку, аромат вишневого пирога, импровизированные серьги, которые мы вешали на уши. Я вспомнила, как мы пытались бороться с вездесущими дроздами, любителями полакомиться вишней. В этом году ее сок стекал только с их клювов.

Маргаритки пляшут на ветру. Нужно нарвать много мелких белых цветов, ломая стебель ногтями у самой земли, потом проткнуть желтые сердцевины маргариток стеблем так, чтобы они полностью закрыли его. Держи, Мамину, это корона для тебя!

А вот клевер, его еще называют трилистником. Я часами ползала по земле, выискивая растение с лишним листком, что, по преданию, сулит счастье и удачу. Кто знает, может быть, если бы я нашла четырехлистник, она была бы еще с нами. Помню, как я скреблась в стеклянный квадрат двери (это был наш с ней секретный код), потом открывала дверь, и она выходила ко мне с улыбкой, которая всегда возвращала мне хорошее настроение. В голове звучит ее тихий голос – она никогда не говорила громко: «Входи, дорогая, для меня всегда радость видеть тебя». И мы находили какое-нибудь занятие – партия в скраббл, выпечка пирога, ласки, которыми мы одаривали друг друга, чаепитие, чтение поэм, беседа. Нам было достаточно любого предлога, чтобы провести время вместе. Я встречала ее взгляд, полный любви и тревоги – так смотрят на тех, кем по-настоящему дорожат. Такой же мой взгляд ловила она. Наверное, за банальными поцелуями, улыбкой, длящейся чуть дольше обычного, или обыденными комплиментами скрывается нечто, что можно выразить лишь тремя словами, которые не принято говорить без повода.

Качели не накрыли на зиму. Ткань тента побелела и покрылась пятнами, металл проржавел. Дверь гаража была грязной, пятна засохшей земли покрывали бетонные плитки. Зима везде оставила свои следы. Кустарник поник до земли, трава вытянулась, клен отбрасывал тень на ирисы, которым не хватало солнца. Во всем чувствовалось отсутствие Мамину. Ее здесь больше нет, и моих воспоминаний тоже.

В последний раз я шла обратно по этой дорожке. В душе я уже сказала «прощай» этому месту, которое видело, как я росла, ползала на четвереньках, спотыкалась, щебетала первые слова, смеялась, плакала, спала, играла и любила.

Я толкнула рукой калитку, и в голове снова раздался резкий скрипящий звук. По привычке я придержала калитку, чтобы она не хлопнула. Все как и раньше, за одним небольшим исключением: теперь я знаю, что не надо ждать подходящего случая, чтобы сказать эти три слова тем, кто тебе действительно дорог.

56

Я настаивала, чтобы мама высадила меня на парковке, а она хотела зайти со мной в здание аэропорта. Вместе мы нашли компромисс между ее желанием подольше остаться с дочерью и моей необходимостью скрыть ложь: мы простились у входа. Она знала, что я улетаю не за тридевять земель, но когда мы обнялись, я почувствовала, что рыдания, которые она пыталась сдержать, душат ее. Мне было так плохо, будто я действительно отправлялась на другой конец света, причем навсегда.

Я вошла в студию с сумкой всяких вкусностей и сердцем, переполненным противоречивыми впечатлениями.

Мне было хорошо в эти выходные. Я чувствовала себя уютно, спокойно, меня как будто со всех сторон обложили подушками, на которые я могла бы упасть, не причинив себе боли. Было много невысказанности, но еще больше безусловной любви, которая связывает мать и дитя, когда они встречаются глазами.

В нашей семье не принято афишировать любовь. В первый раз я сказала матери по телефону: «Я люблю тебя», – в тот день, когда умерла Мисс Бабушка. Когда я повесила трубку, она перезвонила Марион, чтобы та присматривала за мной, поскольку я, видимо, подумываю о самоубийстве. У нас любовь проявляется в незначительных деталях: в одеяле, которое поправляют на спящем, в фильме, который не терпится посмотреть, но ждут, пока вернутся домой остальные члены семьи, в последнем куске шоколадного торта, который оставляют другому. В плече, на которое можно опереться, в не очень остроумной шутке, над которой смеются, в листе подарочной бумаги, который хранят, потому что на нем написано «Моей маленькой дочурке».

Надеюсь, она меня простит.

Марин не было дома. Она предупредила меня эсэмэской: «Заночую у Грега, вернусь, если я тебе понадоблюсь». Вероятно, ее присутствие развеяло бы мою воскресную вечернюю хандру, но я не хотела их отвлекать от любовной лихорадки. Я приготовила себе горячий шоколад, разобрала сумку, надела пижаму и включила компьютер, решив проверить почту впервые за несколько дней.

Его имя высветилось среди спецпредложений бутиков, о которых я никогда не слышала, рассылок новостей и сообщений, отправленных благороднейшими и добрейшими людьми, которые мечтали завещать мне свои миллионы без всяких условий, кроме одного: срочно сообщить им мои банковские реквизиты.

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: News

Слава Богу, что никто меня не видит. Меня приняли бы за деревенскую сумасшедшую, судя по блаженному до глупости выражению лица.

Привет, Джулия,

Надеюсь, у тебя все хорошо.

И надеюсь также, что мое послание не вызовет у тебя раздражения. Твой адрес я нашел на сайте «Тамариска». Я вернулся в Лондон, жизнь пошла в своем обычном бешеном ритме, но я тем не менее часто думаю о бабушке. Я регулярно звоню ей, и она говорит, что у нее все хорошо, но она бы говорила так в любом случае, поэтому я о ней беспокоюсь.

Не затруднит ли тебя отвечать на письма, которые я буду время от времени посылать тебе? Я едва тебя знаю, но мне кажется, могу тебе доверять.

Надеюсь, ты мне ответишь. Как только представится возможность, я приеду, чтобы провести несколько дней с бабушкой.

С наилучшими пожеланиями, Раф.

Письмо было отправлено три дня назад. Наверное, он решил, что этот его поступок мне не понравился. Я кликнула мышкой на «Ответить».

Добрый вечер, Рафаэль!

У меня все хорошо, надеюсь, у тебя тоже.

Ты правильно сделал, что написал мне, и я с радостью буду сообщать тебе последние новости о твоей бабушке. На прошлой неделе мне представился случай поговорить с ней, и я почувствовала, что она вливается в жизнь коллектива. Ты должен знать, что она сама приняла решение остаться здесь. Не могу сказать, что это ее сильно обрадовало, но она уже подружилась со многими пансионерами и с удовольствием участвует в наших развлечениях. Она даже мне призналась, что никак этого не ожидала.

Разумеется, она скучает по своему дому, особенно трудно ей дается потеря независимости, но это нормально. Особенно радует, что она во всем видит позитивную сторону.

Отличная идея навестить ее. Уверена, она будет счастлива тебя видеть.

Не стесняйся, пиши мне, когда захочешь. Можешь также позвонить мне по телефону: 06 56 87 44 85, если тебе это удобнее.

Хорошего вечера!

Джулия.

Нажимаю на «Отправить».

Выключаю компьютер и заставляю себя согнать с лица глупую улыбку.

В голове крутится только один вопрос: сколько же ночей пройдет, прежде чем «представится такая возможность».

Июль

Жизнь заключается не в том, чтобы ждать, когда пройдет буря, а в том, чтобы научиться плясать под дождем.

Сенека

57

Минибус уже подъехал к парковке, когда Анн-Мари давала последние рекомендации пансионерам, собравшимся на крыльце.

– В прошлом году все прошло хорошо, поэтому мы решили возобновить эксперимент. Это другие юноши и девушки, но они приехали сюда с той же целью: в кои-то веки выбраться из родного города, чтобы посмотреть на океан. Многие из них никогда в жизни его не видели. Будьте снисходительны: некоторые могут показаться вам грубоватыми, но учтите, у них непростая жизнь. С ними приехали воспитатели, чтобы следить за их поведением и держать в рамках приличий. Спасибо за то, что согласились принять участие в этой встрече. Постарайтесь хорошо провести время с молодыми людьми и напитаться от них энергией и радостью новых ощущений.

Молодежь вышла из автобуса и направилась к нам, а мы пошли им навстречу. Со стороны можно подумать, что разыгрывается сцена из «Вестсайдской истории».

Высокий брюнет в белых кроссовках склонился в церемонном реверансе:

– Здравствуйте, судари и сударыни, как живете-можете в столь радостный для нас всех день?

Его товарищи прыснули со смеху.

– Ты что, Мундир, сошел с ума? Почему ты разговариваешь как клоун?

– А чем вы недовольны? – возразил он. – Они здесь все разговаривают как в XIV веке, вот я и решил под них подстроиться.

Молодежь загалдела. Вмешалась воспитательница и призвала всех к порядку. После нескольких ее окриков восстановилась тишина. И вот, когда Анн-Мари представляла всех друг другу, из группы пансионеров донесся тонкий и дрожащий голосок:

– Ты, что, чувак, решил, что нас уже пора списывать со счетов за истечением срока давности?

Молодежь вытаращила глаза и замерла от удивления. Хорошо, что Грег снял эту сцену на видео – будет чем развлечься в грустные минуты.

Пансионеры повернулись в сторону Розы. Она пожала плечами:

– А что тут такого? Я стараюсь не отставать от жизни. Мы с внуком, например, видели все фильмы с участием Жамеля Деббуза[25]…

В группе молодых раздался хохот. Пансионеры присоединились к ним.

Знакомство происходило в общем зале. Начали с обитателей дома престарелых: имя, возраст, чего они ждут от этого дня. Потом наступила очередь молодежи. Первые в основном стремились поговорить, обменяться взглядами на жизнь, передать свой опыт, короче говоря – приобщить к своей жизни молодых. Вторые же больше всего хотели увидеть океан. Первых приходилось сдерживать, чтобы несколько слов о себе не превратились в подробные биографии. Вторые смущались, терялись, и их нужно было вызывать на откровенность.

Анн-Мари огласила программу на ближайшие часы: отъезд в минибусах на пляж, купание и развлечения, пикник, купание и развлечения, возвращение в «Тамариск» в шестнадцать часов.

– У кого есть вопросы?

Вопросов ни у кого не было.

Воспитательница Линда взяла слово, чтобы напомнить правила. Разбегаться нельзя, все держатся одной группой. В воду входить постепенно и только в присутствии воспитателя, не заходить слишком далеко. Не наступать на загорающих, громко не кричать, не запихивать песок в рот товарищам, не окунать их с головой и не держать больше десяти минут под водой, чтобы они, не дай Бог, не лишились жизни. Короче говоря, веселитесь, наслаждайтесь и постарайтесь вести себя так, чтобы от этого визита у всех остались только приятные воспоминания.

– У кого-нибудь есть вопросы?

– У меня, – сказала Мари, одна из девушек, подняв руку. – А можно кричать, если увидишь акулу?

Пляж под названием «Большой» был забит до отказа. Отдыхающие прибывали толпами, и их количество росло, по мере того как июльское солнце пригревало все сильнее. Нашелся небольшой свободный уголок, где мы расставили зонты от солнца и сумки-холодильники. Осталось только разложить полотенца.

– Можно расположиться в кружок, – предлагает Луиза, – так будет легче разговаривать.

Пансионеры согласно кивают. Молодые смотрят на них так, будто им предложили закусить мышьяком. Вместо ответа они швыряют сумки на песок, сбрасывают с себя одежду и торопят воспитателей:

– Ну, что, Шеф, идем купаться?

– Подождем, когда все будут готовы, – ответил Юнес, воспитатель.

– Как меня все это задолбало, целый час жду, – хрипит один из подростков.

На самом деле он ждал не час, а чуть больше десяти минут. На лицах обитателей «Тамариска» читалось разочарование: не такого поведения ждали они от молодежи. Я подозревала, что они нарочно затягивали подготовку к купанию. Как в замедленной съемке, они не спеша снимали с себя одежду и тщательно складывали ее, прежде чем положить на песок, потом долго поправляли купальные костюмы, медленно мазали тело кремом от загара, прикрывая головы шапочками и проверяя, что ничего не забыли. Люсьенна проворчала:

– Те, что приезжали в прошлом году, были лучше воспитаны. Если бы я знала, осталась бы дома.

Когда они закончили, молодежь зааплодировала, и все бросились к зоне охраняемого купания, не думая, что разложенные на песке полотенца – это не ковер, по которому можно ходить.

Когда они приблизились к воде, раздались крики:

– Мамочки! Она же ледяная!

– Не валяй дурака, водичка отличная!

– Мы тут все закончим, как тот парень с «Титаника».

– Смочите шею и затылок, прежде чем входить в воду!

– Сам ты «Титаник»!

– Вода такая холодная, что у меня все внутренности свело.

– Нет, в такой воде невозможно купаться, ведь мы же не белые медведи!

Они вошли в воду по колено, смехом и криком выражая свое недовольство. Мундир, самый спокойный из всех, на цыпочках, как если бы это отсрочило погружение, зашел в воду по грудь и с таким гордым видом повернулся к товарищам, будто он вплавь пересек Атлантический океан:

– Ну, что, придурки? Кто здесь босс?

«Придурки» переглянулись и решили не предупреждать босса о большой волне, которая катила прямо на него. Она ударила сзади, и сначала исчезла улыбка, а потом и сам Мундир, погребенный под гребнями пены, из которой виднелись то рука, то нога, а иногда и клок волос. Его товарищи и пансионеры от души веселились, когда он, поправляя купальные трусы, наконец показался над водой под дружные восклицания обеих групп.

Луиза подошла к Соне, одной из девушек:

– Секрет в том, чтобы убедить себя, что вода очень теплая. Стоит вам очень сильно об этом подумать, как окажется, что она такая и есть.

Соня пыталась претворить совет Луизы в жизнь, а Пьер в этом время подошел к Райяне.

– В первый раз, когда я вошел в воду, я подумал, что у меня сейчас отнимутся руки и ноги. Но раз искупавшись, я понял, как это здорово. Захотелось попробовать еще и еще.

Постепенно поколения смешались. Старики помогали новичкам, подростки заражали пожилых свежестью восприятия. Это зрелище растрогало меня до слез. Коловращение жизни. Вчерашние молодые и завтрашние старики. Единение прошлого с будущим в настоящем.

Все уже погрузились по пояс в воду, когда раздался вопль.

Акула?

Утопленник?

Цунами?

Нет, всего лишь Изабелль, которая застала Марин и Грега в тот момент, когда они взялись за руки под водой.

58

Этим утром два минибуса отвезли нас на пляж. В одном находилась молодежь, в другом – обитатели «Тамариска».

Во второй половине дня те же два минибуса привезли нас обратно, и теперь старики сидели вперемежку с молодыми.

Ко мне подошла Люсьенна:

– Я изменила мнение. Наши сегодняшние гости мне нравятся больше прошлогодних.

Сегодня, собравшись под бело-голубыми зонтами от солнца в окружении холодильников и полотенец, все были одного возраста.

Вначале были недоверие, суровая сдержанность, которой прикрывались как панцирем, оскорбительное высокомерие, уверенность в своей правоте. А потом, по мере того как шло время, завязались отношения.

Самые проворные из нас убегали от волн и запрыгивали в них. Мокрый песок облеплял наши ноги, мы строили замки, которые выглядели так, будто только что подверглись бомбардировке, ели пирожки, болтали на жаргоне и на старофранцузском, сравнивали евро и франки. Мы спрашивали себя: а может ли такое случится, что на другой стороне Атлантики люди делают то же, что и мы – собирают ракушки и радуются хороводу чаек над головами?

Чаепитие происходило в общем зале за одним большим столом. Через час молодежь покинет нас.

– Знаете, – сказала Роза, – я переехала сюда совсем недавно. И я чуть было не пропустила сегодняшний день, решив, что мое сломанное бедро не позволит принять участие во всех мероприятиях. Но потом я подумала, что не должна устраняться. Ведь я могу что-то дать молодым, чья жизнь оставляет желать лучшего. Я была права в одном: нелегко скакать по волнам с пластиковым суставом в бедре. К счастью, рядом был Грег, и он меня поддерживал. Что же касается всего остального, то не я вам что-то дала, а совсем наоборот.

– Вы это серьезно? – спросила Соня. – Что же вам дали?

– Я более чем серьезно. Весь день я видела ваши зачарованные глаза, которыми вы смотрели на волны, на мокрый песок, на стаи чаек… Я с этим родилась и прожила всю жизнь, и все это так естественно и привычно для меня, что я не замечала окружающей красоты. Это было как обретение.

Райана сдвинула брови:

– Для кого?

– Для кого – что? – спросила старая дама.

– Не знаю, но вы сказали «Это было как обретение», я и хочу спросить, для кого и что вы приобрели?

Несколько секунд понадобилось собравшимся, чтобы оценить меру ее непонимания.

– Ты, что, королева дурочек? – спросил Брис. – Никогда не видела грамматического справочника? «Обретение» – это от глагола «обретать», а не «приобретать».

Все расхохотались. Роза продолжала:

– Так вот, я хочу всем вам сказать спасибо. Благодаря вам я осознала, как мне повезло: я всю жизнь прожила в этом раю, а стало быть, мне не на что жаловаться.

Многие закивали, соглашаясь со старой дамой, и я была из их числа. Сегодня я на все смотрела другими глазами – глазами людей, которые впервые в жизни видят всю эту благодать. Их смех и возгласы радости только увеличивали мое ощущение счастья.

– Почему вы говорите в прошедшем времени? – спросила Соня. – Можно подумать, что вы уже умерли…

– Нет, мы не умерли, – ответил Пьер, – но наша жизнь позади.

– Так не бывает! – воскликнул Мундир. – Нашему старшому в семье сто два года, а мой брат умер в возрасте трех лет. Разве можно знать, сколько все это продлится? Жизнь – она здесь и сейчас, а не вчера и не завтра.

– Ну и ну! – раздался голос в дверях. – В вашей тусовке такая благодушная атмосфера. Я чуть было не пожалел, что проигнорировал ее!

Леон смотрел на нас, стоя возле двери. На его губах, как всегда, играла презрительная ухмылка. Луиза пожала плечами.

– Ну да, среди стариков тоже есть свои придурки!

…Пассажиры удаляющегося автобуса махали нам на прощание. Прежде чем сесть в автобус, они поблагодарили нас и обещали вернуться. Но мы знали, что это невозможно, хотя сделали вид, что будем очень рады увидеть их снова. Многим хотелось обнять их, но мы всего лишь пожали им руки – не из-за недоверия, а из уважения к ним.

Когда автобус скрылся из виду, все поспешили в дом, полные новых впечатлений, которые скрасят однообразные будни. И тут Грег остановил нас.

– Подождите! Линда, их воспитательница, передала мне это. Она сказала, что им легче было написать, чем высказать словами.

Он развернул сложенный вчетверо листок бумаги и поднял его над головой, чтобы все могли видеть. Черным фломастером в окружении сердечек было написано:

«Спасибо за все! Вы потрясные старики!»

Внизу стояла подпись каждого из них.

Никто не прореагировал, кроме Грега, Марин, Розы и меня. Мы расхохотались.

– Какие мы? – переспросил Пьер.

Марин перевела дух и ответила:

Это означает: «Старики, вы – супер!»

59

Элизабет ни о чем не догадывалась. Пьер предупредил, что не сможет сегодня навестить ее, потому что ему нужно пройти медицинское обследование. Ему очень жаль, что он не обратил внимания на дату, которая совпала со столь знаменательным событием. Он, конечно, позвонит ей, чтобы поздравить с юбилеем свадьбы. Шестьдесят лет вместе так просто из жизни не выкинуть! Но она даже не пыталась найти ему оправдание, разочарованная и ослепленная обидой.

– Даже если ты позвонишь мне сто раз, я не отвечу, – заявила она.

Он улыбался, описывая нам ее реакцию, хотя за несколько минут до начала торжеств пал духом.

Так как я сама напросилась в организаторы праздника, я взвалила на себя львиную долю подготовительных работ. Мне помогали Марин с Грегом, которые вложили столько души в это мероприятие, что, наверное, отчасти проецировали его на себя. Итак, наш сюрприз, который должен будет привести Элизабет в благодушное настроение, был готов.

Я постучала в дверь палаты, которую она занимала в реабилитационном центре. Дрожащим голоском она пригласила меня войти.

– Здравствуйте, Элизабет, как вы себя чувствуете?

По мрачному выражению ее лица я догадалась, что сегодня она не в духе. Сидя на кровати перед телевизором, она держит в руках пульт и рассеянно перескакивает с программы на программу.

– Сегодня юбилей нашей свадьбы, – сообщает она, когда я сажусь на стул рядом с ней. – Вы только представьте себе, мой замечательный супруг предпочел в этот день фотографировать свои кишки вместо того, чтобы провести его со мной и отпраздновать это событие.

– Я в курсе, у него не было выбора. Если бы он отказался, то следующее обследование он мог бы пройти только через полгода.

Серьезно подумываю о том, чтобы внести в свое резюме новый профессиональный навык: умею лгать не моргнув глазом.

Элизабет покачала головой.

– Я должна была развестись с ним, когда собиралась это сделать, вот и все.

Мне показалось, я ослышалась.

– Простите?

– Да, десять лет назад я чуть было не ушла от Пьера.

– О нет! Этого не может быть. Если бы вы с ним расстались, то как можно было бы верить в любовь? Вы же идеальная пара!

– Кто спорит? Именно поиски совершенства, стремление к перфекционизму чуть было нас не развели. Десять лет назад меня вдруг все стало раздражать в Пьере. Все, что я раньше любила или, может быть, не замечала в нем, вызывало ненависть. Меня раздражало то, как он ходит и шумно жует, его манера бегло целовать меня в щеку, когда я отправляюсь по магазинам, его сосредоточенность на себе, его улыбка… Это объясняется просто: я наконец прозрела и увидела его без прикрас, таким как есть! Знаете, я так завидовала своей сестре – она никогда не жаловалась на своего мужа и находила в нем только лучшие качества. В конце концов я решила, что все это ненормально и что я больше не люблю его. Я видела в нем только плохое. Я почти превратилась в злобную старуху и все время придиралась к нему. Бедняжка, он ничего не понимал, ведь он был таким всегда… Однажды я записалась на прием к адвокату, специализирующемуся на бракоразводных процессах. Со мной пошла сестра, хотя она была категорически против моего решения.

Исповедь Элизабет повергла меня в изумление. Мне часто говорили, что развод – тяжелое испытание, но я не представляла себе, до какой степени.

– И что же вас заставило изменить мнение? – спросила я.

– Правда. С детства нам прожужжали все уши об идеальной любви, которая не знает кризисов и выдерживает любые испытания. Сердце колотится в груди, бабочки в животе, дрожь, страсть… Адвокат опаздывал, и мы беседовали с сестрой. «Что ты себе вообразила? – спросила она. – Неужели ты думаешь, что я трясусь, как в лихорадке, каждый раз, когда Жан приближается ко мне? Думаешь, мне иногда не хочется наорать на него, собрать чемодан и распрощаться с ним навеки? Тебе кажется, что на свете существует такая любовь, какую описывают в серии любовных романов Harlequin?» В приемной находились еще два человека: молодая женщина и мужчина. Незаметно они включились в нашу беседу. Дама была моложе нас и разводилась с мужем, который изменял ей со всем городом. А мужчину только что бросила жена, и поэтому у него был такой удрученный вид. Я вспомнила Пьера, и у меня сжалось сердце: он не заслуживал этого, и еще меньше этого заслуживала я. Мне бы его очень не хватало. Любовь все еще жила в нас, она никуда не делась, просто раздражение скрыло ее от меня. Когда долго живешь с кем-либо, в какой-то момент начинаешь видеть только его плохие стороны. Это как покупка новой вещи: сначала она тебе безумно нравится, потом кажется безвкусной, и в конце концов ты настолько охладеваешь к ней, что не можешь больше ее выносить. Нужно приложить немало усилий, чтобы не дать мелким придиркам отравить свою жизнь. Но самое важное – отказаться от иллюзий и перестать верить в идеальную любовь. К этой мысли приходишь, когда долго живешь с человеком, делишь с ним стол и кров, ежедневно соприкасаешься с ним. С другой стороны, если бы не было падений, то не было бы и взлетов!

– Надо же! Эти мысли никогда не приходили мне в голову…

– Луиза, которая обожает вязать, однажды облекла все это в красивую метафору. Любовь – как вязание: вывязываешь петли ряд за рядом, придумываешь красивый орнамент, гордишься им и вдруг сосредоточиваешь все внимание на одной пропущенной петле. Хотя в итоге получается теплый и уютный свитер.

Ее слова так поразили меня, что я забыла о главной цели своего визита.

– Послушайте, Элизабет, на улице прекрасная погода. Пойдемте прогуляемся.

– У меня нет никакого желания, и, кроме того, мне нельзя долго ходить.

– Нет, я не отстану от вас. Вставайте, прогулка поднимет вам настроение.

– Нет, нет. Я хочу посмотреть телевизор. Спасибо вам, вы очень добры ко мне, но сегодня ваш визит некстати.

Я не ожидала такого поворота событий. Мне нужно во что бы то ни стало вытащить ее из палаты. Надеюсь, не придется прибегать к помощи анестезиолога. Я придвинула инвалидное кресло к кровати.

– Вставайте! Отправляйтесь в ванную комнату, приведите себя в порядок, и мы выходим. Предупреждаю, спорить бесполезно.

Через двадцать минут, толкая впереди себя коляску, я вышла из здания. Элизабет молчала, как воды в рот набрала. Когда мы приблизились к парку, она вдруг вскрикнула.

Они все выстроились перед нами. В первом ряду стоял Пьер с букетом цветов. Их дети, внуки, правнуки, обитатели и персонал «Тамариска» – все были здесь. Всего собралось около пятидесяти человек, чтобы отпраздновать шестидесятилетие их любви. Элизабет повернулась ко мне, в ее глазах стояли слезы.

– Я должна была догадаться, что он найдет предлог перенести колоноскопию на другой день.

Напитки и пирожные, которые мы накануне вечером приготовили на кухне, расставлены на украшенных столах. На деревьях мы развесили гирлянды флажков. Многие пациенты реабилитационного центра присоединились к нам. Пьер подошел ко мне, когда я отправилась за третьим куском тирамису.

– Спасибо большое, Джулия! Это даже лучше, чем я мог себе представить!

– Честно говоря, мне было очень приятно устраивать этот праздник, к тому же Грег и Марин помогали мне. Если меня уволят из «Тамариска», поменяю профессию и займусь организацией торжественных мероприятий. Но лучше бы мне держаться подальше от тирамису…

– Джулия, выслушайте меня, – продолжил он с самым серьезным видом. – Я не умею красиво говорить, но вы не представляете, что творится у меня в душе. Вы доставили нам столько радости. Не будь вас, мы бы просто задули свечу перед просмотром очередной серии немецкого сериала. Но сегодняшний день мы не забудем никогда. В нашем возрасте мы много всего повидали, и у нас было немало счастливых минут: наша свадьба, рождение детей, потом внуков… Со всем этим трудно соперничать. Но сегодня я испытываю такие сильные эмоции, как никогда прежде, и мне кажется, моя жена чувствует то же самое. Вы только посмотрите на нее!

Элизабет стояла рядом с одной из дочерей, опираясь на ее руку, и держала за руку маленького мальчика. Если бы переизбыток счастья, полнота радостных ощущений имели свой символ, им стало бы лицо старой дамы в это мгновение.

– Я помню о нашем уговоре. Я пока не нашел ничего интересного про Леона, но я продолжу поиски. Знаете, Джулия, вы могли бы организовать что-то самое простое, но вы вложили столько души в это торжество. Думаю, это отняло все ваше свободное время.

– Папа, иди к нам, мы сейчас сфотографируемся всей семьей! – крикнул сын Пьера.

Старик извинился и, улыбаясь, отправился к ним. Пройдя несколько шагов, он обернулся:

– Джулия, вы прекрасная женщина. И вы заслуживаете того, чтобы встретить на своем пути такую же большую и долгую любовь, как наша. Это единственное, что делает человека счастливым. Я от всей души желаю вам этого.

Он присоединился к своей семье, чтобы сделать фотографию, которую будут хранить будущие поколения.

А я отправилась за очередной порцией тирамису.

60

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: News

Хелло, Джулия!

Вот уже несколько дней я не спрашивал тебя про бабушку. Как она там? Хотя я ей часто звоню, я бы предпочел узнать твое профессиональное мнение, которым очень дорожу.

На днях я собрался было позвонить тебе, но когда посмотрел на часы, оказалось, что уже полночь. Почти каждый вечер поздно возвращаюсь с работы. Если верить «Alliage»[26], главному мыслителю современности, время действительно ускорило свой бег – не успеваешь заметить, как пролетают дни.

Думаю, ты не станешь ничего скрывать от меня и расскажешь, удалось ли бабушке привыкнуть к новой жизни. Она мне говорила, как однажды вы целый день провели с молодежью – она была в полном восторге. Она также сообщила, что ты часто заходишь поговорить с ней. Она тебя высоко ценит, и я тоже.

Надеюсь, у тебя все хорошо: переезд Грега не очень сильно сказался на твоей жизни и твоя пижама успела оправиться от перенесенных потрясений.

Да, чуть не забыл! Приеду в ближайшие выходные. Ни слова Розе, пусть это будет для нее сюрпризом.

Прими мои искренние пожелания всего наилучшего,

Раф.

Был час ночи, когда я увидела письмо Рафаэля. С недавних пор я каждый вечер читаю его послания перед сном. Марин только что ушла, мы провели время за просмотром старых серий «Друзей», поглощая сыр с шоколадом, и, естественно, выпили, но совсем чуть-чуть.

От: Джулия Римини

Тема: News

Хелло, Рафаэль!

Я Бумазея, пижама Джулии. Безумно рада, что хоть кто-то интересуется моим внутренним миром! Ведь я привыкла к использованию по прямому назначению, после чего меня бросают либо в корзину с грязным бельем, либо отправляют в стирку с моющим средством, которое совсем не подходит для моей ткани. Но сейчас, в ожидании предстоящей зимы, я лежу на полке между шапкой и пальто. Серьезно подумываю о том, чтобы подать жалобу в ФОУП (Фронт освобождения угнетенных пижам).

У Розы все хорошо, я слышала, как Джулия с ней разговаривала. Она с радостью принимает участие во всех мероприятиях и хорошо ладит с остальными обитателями «Тамариска». Она будет счастлива тебя видеть, и твой визит станет для нее прекрасным сюрпризом!

Прощаюсь, у меня мало шансов встретиться с тобой еще раз. Но сделай мне одолжение: позаботься о своих пижамах, ведь они такие чувствительные.

Бумазея.

Отлично, хотя не исключаю, что я выпила чуть больше, чем нужно.

61

Если это не заговор, то что?

Грег пригласил меня и Марин на пикник, который он собирался устроить вечером на пляже «Золотой песок» в Англете, и я с радостью согласилась. Это мне напомнит мою юность и вечеринки с друзьями, когда мы собирались с гитарами и джембе[27] и веселились до утра. Но когда мне перевалило за тридцать, ночи под звездами я стала чаще проводить в постели с самоклеющимися фосфоресцирующими лампочками на потолке. И я так и не поняла, был ли Рафаэль, который приехал к нам на выходные, с ними заодно. Мое решение в любом случае осталось бы неизменным, но мои впечатления, естественно, были бы не такими радужными, знай я, что друзья строят козни за моей спиной.

– А не разжечь ли нам костер? – предложил Грег.

– Это запрещено. Видимо, после войны под песком осталось много боеприпасов, и мы можем взлететь на воздух.

– Какая же ты зануда, Джулия… – произнес он.

Марин не выдержала и вставила свое веское слово:

– Зато у нее много других замечательных качеств! Она щедрая, веселая, очень умная, и если она приведет себя в порядок, то будет писаной красавицей!

Я напряглась в ожидании, что она сейчас добавит: «И все это за весьма скромную сумму в 99 евро. Выгодное дельце, месье, если вы на ней женитесь, мы предоставим вам гарантию на десять лет!» Но нет, она просто улыбнулась, очень гордая собой. К счастью, Рафаэль, кажется, не заметил ее маневров, поглощенный созерцанием солнца, утопавшего в океане. Я вытащила сандвич из сумки и села рядом с ним. У моих Тенардье[28] чуть не случился инфаркт.

– Как ты нашел свою бабушку? – спросила я его.

– Знаешь, ты права: она действительно хорошо себя чувствует, раз ее первые слова относились к моей недавно появившейся седине! – ответил он, улыбаясь.

– Это совсем не заметно! Правда, Джулия? – воскликнула Марин.

Мой злобный взгляд, брошенный в ее сторону, заставил ее замолчать. Сейчас я ее утоплю.

– В любом случае, – продолжил он как ни в чем не бывало, – мне спокойнее, когда я убедился, что ей хорошо. Ты не представляешь себе, как я разозлился на свою мать, когда узнал об ее решении поместить бабушку сюда. Мне казалось, это верная смерть. А сейчас Роза строит планы на будущее, радуется жизни и даже попросила купить ей компьютер, после того как я ей в двух словах объяснил, как он работает.

Марин уселась у ног Грега, он обнял ее. Вчетвером мы любовались закатом, наблюдая, как солнце погружается в океан. Наклонившись, Рафаэль прошептал мне на ухо:

– Как дела у Бумазеи?

Черт возьми, зря я надеялась, что этот шедевр эпистолярного творчества потеряется по дороге или Рафаэль забудет о нем. Произошло худшее, и теперь вряд ли стоит даже пытаться произвести хорошее впечатление.

– Боюсь, у нее все плохо. Я запретила ей приближаться на пушечный выстрел к моему компьютеру. Я и раньше догадывалась, что не могу ей полностью доверять. Она наказана, скатана в рулон и уложена рядом со своим заклятым врагом – пижамой с блестками в виде сердечек.

– Какой ужас, – произнес Рафаэль с гримасой отвращения.

– Да, я знаю. Это тяжело. Хочешь чипсов?

Как бы мне ни было стыдно за свое письмо, эта история с пижамой дала нам повод завязать разговор. Грег и Марин целовались взасос, им было не до нас. А может, они решили, что поцелуи, как и зевота, заразительны и вызывают у наблюдателей желание заняться тем же. Время от времени они прекращали исследовать рты друг друга с помощью языков и принимались отыскивать у нас общие черты.

Рафаэлю было тридцать четыре года, мне – тридцать два: «С ума сойти, вы же родились в одном десятилетии!»

Рафаэль работает в Лондоне графическим дизайнером и занимается разработкой проектов видеоигр: «А Джулии нет равных в умении рисовать грибы Марио![29]».

Рафаэль ненавидит чипсы, сбрызнутые уксусом: «А Джулия никогда не заправляет салаты!»

Рафаэль делит квартиру с одним французом: «А мы постоянно устраиваем посиделки втроем!»

Рафаэль живет в Лондоне, но ему так не хватает океана: «Совпадение! Джулия тоже обожает океан!»

Они не вняли моим незаметным призывам прекратить болтовню и довели меня до того, что я была готова растерзать их в клочья. Но все было бесполезно: они не понимали, что переходят границы. Рафаэль, заметив мой удрученный вид, подмигнул мне и вдруг выдал:

– А еще я умею делать вертолет на члене[30]. Уверен, ты летала на вертолете, Джулия?

Я изо всех сил старалась сохранить серьезный вид, но обескураженные лица коллег свели на нет мои усилия. Рафаэль, казалось, не до конца понимал, что он только что ляпнул, отчего я расхохоталась еще громче. Наконец-то мне представилась возможность, которой были лишены Бонни и Клайд[31], – поставить точку в их провальном плане. Как по команде, они оба вскочили.

– Мы пойдем за мороженым, скоро вернемся! – сказал Грег.

– Будьте благоразумны! – кривляясь, произнесла Марин.

Они скрылись из вида, прежде чем мы успели сказать им хоть слово.

Слово «скоро», видимо, по-разному понимается разными людьми. Через час уже наступил вечер. Группы отдыхающих появились на пляже, освещенном прожекторами, мы доели чипсы и исчерпали все темы для разговора, включая малозначительные – такие как работа, учеба, забавные случаи и более личные, имеющие для каждого из нас большое значение: семья, любовные истории, раны, нанесенные жизнью, планы на будущее. Мы с полуслова понимали друг друга, он смешил меня, и я, кажется, также показалась ему забавной. У нас было гораздо больше общих точек соприкосновения, чем Грег и Марин могли себе представить. Я чуть было не принялась с ним откровенничать, но, вспомнив, что он внук нашей пансионерки, а значит, в каком-то смысле наш клиент – или, может быть, из-за своей чрезмерной осторожности, – решила не открывать перед ним свою душу. Эта сдержанность также нас объединяла, потому что он решил преодолеть охватившее нас обоих смущение и предложил:

– Пойдем купаться!

Я нахмурилась.

– Тебя что, удар хватил? Сейчас я тебя осмотрю: подними руку и повторяй за мной движения…

– Хватит, Джулия, я серьезно! Посмотри, сколько людей купается, неужели тебе не хочется окунуться?

– Честно говоря, нет.

– Ты боишься?

– Совсем нет! – произнесла я громче обычного.

– Тогда пойдем! Увидишь, как это здорово, тебе понравится!

– Если бы мне могло это понравиться… – я встала, с притворным энтузиазмом сняла платье, поправила купальник, следя за тем, чтобы груди не вывалились из чашек, втянула живот и пошла за ним к волнам.

На самом деле я действительно боялась. Я хотела было сказать об этом прямо, но ни высота волн (очень небольшая), ни температура воды (хорошая) не оправдали бы моих страхов. Не могла же я ему признаться, что боюсь акул! Он бы рассмеялся и был бы прав, потому что у берегов Страны Басков еще ни разу не встречали акул – пожирателей людей. Если бы он знал, что с тех пор, как я в детстве посмотрела «Челюсти», меня охватывает ужас, даже если я дотрагиваюсь ногой до дна бассейна. Тот факт, что я не знаю, что находится под водой, доводит меня до истерики. И поэтому купание ночью в океане…

– Увидишь, как это здорово! – сказал Рафаэль, прыгая в морскую пену. – Восхитительно! Ты идешь или нет?

Он смеется. Вода доходит мне до талии, и я начинаю расслабляться. Мы не единственные, кто решили искупаться. Некоторые уплыли далеко от берега, и это внушает мне надежду: ведь акулы – ленивые животные, и если они нападут, то выберут ближайшие к ним жертвы. А я тем временем выбегу из воды. Я каждый раз подпрыгиваю, когда волна накатывает на меня, хотя вода действительно действует успокаивающе. Рафаэль кивает на высокую волну, приближающуюся к нам.

– Ну что, возьмем ее на себя?

Риторический вопрос: у нас нет другого выхода. Он схватил меня за руку, мы встали лицом к набегающей волне и бросились в нее, когда она подошла к нам. И вот мы уже скользим по воде, взлетаем кверху, пена обнимает нас, вихрь струй ласкает мое тело, потом волна убегает назад, ткнув меня головой в песок в десяти сантиметрах от берега. Я хохочу, как кит (если они вообще умеют смеяться), но то, что я похожа на кита, это совершенно точно. Рафаэль находится в том же состоянии. Вскочив на ноги, я спрашиваю его:

– Пойдем еще раз?

Он, смеясь, бежит за мной, во мне нет ни капельки страха, я ощущаю радостное возбуждение, ведь я уже почти забыла, какое это счастье – играть в догонялки с океаном. Мы заняли позицию в ожидании следующей волны, Рафаэль держит меня за руку, и мне кажется, что большим пальцем он ласкает мою ладонь, я смотрю на него, он смотрит на меня и улыбается, а я вижу нечто, шевелящееся у него за спиной, он продолжает улыбаться, а меня парализовало от ужаса. Не в силах сдержаться, я заорала:

– ПЛАВН-И-И-И-К!

Я пулей выскочила на берег, преодолевая сопротивление воды, которая вдруг стала моим врагом.

Потом выяснилось, что это был молодой человек, который плавал недалеко от нас. Никому, кроме меня, не показалось, что его голова имеет остроконечную форму. И надо же такому случиться, что именно в этот момент Грег и Марин появились на пляже, хоть и без мороженого, но довольные и умиротворенные. Они присутствовали при заключительной сцене, а Рафаэль рассказал им, что было вначале. Все трое рыдали от смеха, и остаток вечера меня называли Памелой[32], намекая на мой спринт с препятствиями.

Прежде чем пожелать мне доброй ночи и уйти к себе, Марин обняла меня и, погладив по спине, посмотрела долгим печальным взглядом. Бедняжка, для нее это было настоящим шоком. Ей потребуется время, чтобы понять, что, даже если они приложат все усилия, им не найти такого неадекватного во всех отношениях человека, который мог бы всерьез заинтересоваться мной.

62

– Как вы себя сегодня чувствуете?

– Решили зайти ко мне? Спасибо, Ливия! А вы?

Густав навел относительный порядок в студии: снял со стен постеры, очистил от окурков пепельницу. Едкий запах ментола и табака стал гораздо слабее, комиксы сложены стопкой, одежда не валяется на полу, а сложена аккуратной кучкой возле постели. В комнате светлее и чище, и я заметила деталь, которая заставила меня улыбнуться.

– Я вижу, вы добавили еще одну подушку!

Вот уж не думала, что он может покраснеть.

– Это из-за моей кривой шеи, я лучше сплю на двух подушках.

– Ну разумеется! – произнесла я, подходя к постели. – И именно из-за вашей шеи вы принимаете эти таблетки?

После этих слов он стал пунцовым.

– Мне их врач прописал.

– Надеюсь, вы покупаете их не у дилера на углу! – сказала я, улыбаясь. – Вам нечего стыдиться Леон, это называется любовью.

Он вздохнул.

– Я знаю, но Луиза предпочитает не распространяться об этом. Мне кажется, она хочет, чтобы все было тихо, а я мечтаю каждую оставшуюся минуту жизни проводить с ней.

Я никогда не видела его таким серьезным. Может быть, именно сейчас он перестал воспринимать жизнь как фарс.

– Джулия, у нас не осталось времени, чтобы разбазаривать его за здорово живешь. Хотите мне помочь?

– Помочь?

– Да. Вам удалось идеально организовать юбилей свадьбы Элизабет и Пьера. Все только об этом и говорят. Они вам так признательны. Праздник действительно получился на славу.

Я пока не понимала, что он имеет в виду, но глаза его светились от возбуждения, а за морщинистой кожей я разглядела восьмилетнего мальчишку.

– Я хочу, чтобы вы помогли мне сделать незабываемое предложение руки и сердца.

– Предложение руки и сердца? Это невероятно! – воскликнула я вне себя от радости. Эта идея так воодушевила меня, что я готова была броситься ему на шею и расцеловать.

– Да. Я хочу, чтобы Луиза стала моей женой. Я хочу жить вместе с ней и не скрывать наши отношения. А самое главное, я хочу дарить ей счастливые мгновения и видеть слезы радости в ее глазах.

Какая прекрасная идея! Это замечательно – пожениться в их возрасте, когда не нужно никому ничего доказывать и создавать, кроме общих воспоминаний. Пожениться просто потому, что они хотят объединить свои судьбы и стать семьей. Я была польщена, что мне доверили главную роль в этом проекте.

Я уже задумалась над тем, как отметить их обручение, чтобы оно стало действительно незабываемым и достойным их любви, когда главный вопрос вдруг спутал все карты.

– Вы думаете, она согласится?

– Не знаю. В том-то и закавыка. Я буду знать ответ, только когда спрошу ее об этом. Как вы туго иногда соображаете, Джулия.

М-да, Густав мало изменился.

– А ваша дочь? Она не против?

Он сел на стул напротив меня.

– Понятия не имею. Честно говоря, это меня беспокоит больше всего.

63

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: Памеле

Привет, Джулия,

Как дела?

Я уехал от вас только три дня назад, но уже беспокоюсь о бабушке. Мне кажется, она была очень грустной в момент моего отъезда. Она едва пробормотала «до свидания» и даже не посмотрела в мою сторону.

Сомневаюсь, чтобы она чувствовала себя несчастной, особенно принимая во внимание ее загруженность, но мне хотелось бы убедиться, что она не очень тоскует по мне. Я много думаю о ней.

Надеюсь, что у тебя все хорошо, я провел с вами тремя потрясающий вечер в субботу!

До скорого,

Рафаэль.

P. S. Будь осторожнее, вдруг акула притаилась у тебя за спиной.

Я кликнула мышкой на «ответить» и уже начала печатать текст, как вдруг что-то остановило меня. Я решила еще раз перечитать его письмо. Я прочла его раз, другой, третий.

Сомнение охватило меня, но, не будучи до конца уверенной, я отправилась к Марин посоветоваться.

Август

Настоящий момент имеет одно единственное преимущество перед остальными: он принадлежит только нам.

Чарльз Калеб Колтон[33]

64

– Кто эта Помпонетта, о которой ты говоришь? – спросонья пробормотала Марин с гламурно всклокоченными волосами на голове. Думаю, я ее разбудила.

Освежив лицо водой, она села на кровать.

– Объясни все по порядку.

И я принялась ей объяснять. Я рассказала о письме Рафаэля, непохожем на первые его послания, о своем ощущении, что в нем кроется двойной смысл, о Помпонетте.

– Но кто эта Помпонетта, черт подери?

– Ты когда-нибудь видела «Жену булочника»?

– Из «Золотой бриоши»? Так ее зовут Помпонетта?

Я расхохоталась. Обожаю эту девушку.

– Я совсем не то имела в виду. «Жена булочника» – это культовый фильм Паньоля[34]. Пересказываю вкратце. Это история о булочнике и его жене, которая ушла к другому. Он несчастен, страдает, и все такое. Но самое замечательное в фильме – это финальная сцена. Его жена возвращается, он ее прощает, но когда их кошка, которую зовут Помпонетта, входит в дом и начинает лакать молоко из блюдечка, он изливает на нее все зло: «Тварь, мерзость, скотина! А ты о нем подумала, о бедном Помпоне, когда путалась с дворовым котом?» Я знаю, что мой марсельский акцент не добавляет красок к этому рассказу, но думаю, главное ты поняла. Слова, сказанные кошке, он на самом деле адресовал жене.

Марин посмотрела на меня так, как будто я на ее глазах теряла рассудок.

– Ничего не поняла. Ты что, выпила?

В ответ я ей протянула отпечатанный имейл. Она его прочла.

– Да, и что дальше?

– Я спрашиваю себя: действительно ли он говорит о своей бабушке?

– А может, ты под кайфом?

– Да нет же, посмотри! – сказала я, тыкая пальцем в текст. – Видишь, вот здесь, где он спрашивает, не очень ли она тоскует по нему. Может, он хочет знать, не тоскую ли я?

На несколько секунд Марин погрузилась в молчание и сидела как парализованная. Я даже спросила себя, жива ли она. Потом на ее лице появилась улыбка.

– Знаешь, а ты, наверное, права… «Она была очень грустная в момент моего отъезда», «принимая во внимание ее загруженность», «я много думаю о ней»…

Окончательно проснувшись, она вскочила на ноги.

– Да, так и есть! Это как с Пупунеттой!

Я вернулась к себе в студию с наказом от Марин: сию минуту позвонить Рафаэлю и сказать, что я от него без ума. Видимо, недосып все же повлиял на ее мыслительные способности.

Не знаю, права ли я, пытаясь отыскать между строк другой смысл. Может, мне просто очень этого бы хотелось. В то же время засовы, на которые я запираюсь от остальных, посеяли путаницу в моих чувствах. Я не знаю, чего я хочу, и не знаю, чего я не хочу, и я не знаю, когда я разберусь со всем этим. Так что в целях безопасности я решила избрать нейтральный тон.

Здравствуй, Рафаэль,

У меня все хорошо, спасибо. А как твои дела?

Я не заметила, чтобы твоя бабушка была более, чем обычно, опечалена твоим отъездом. Но если у тебя сложилось такое впечатление, завтра постараюсь все выяснить. Это правда, что она тоскует по тебе, но, как ты сам говоришь, мы делаем все возможное, чтобы она не скучала и чтобы дни, проведенные у нас, не были ей в тягость. Обещаю, что сразу же предупрежу тебя, как только увижу, что ей взгрустнулось.

Прошлый вечер был незабываем. Грег и Марин тоже в восторге. Предлагаю повторить.

Хорошего вечера и до скорого!

Памела.

P. S. Ты тоже будь осторожнее, ведь у тебя вертолет в трусах.

65

Элизабет и Пьер сидят на диване, так сильно прижавшись друг к другу, что напоминают сиамских близнецов.

– Я так счастлива, что наконец вернулась, – не устает повторять старая дама. – Не могу передать, как я там скучала, мне даже не хватало здешней еды.

Пьер тихонько сжал ее руку.

– А что я пережил! Когда долго живешь вдвоем, то невозможно себе даже представить, как это – вдруг оказаться в одиночестве. Шестьдесят лет совместной жизни: все мои привычки обусловлены присутствием супруги. Просыпаться, чистить зубы, смотреть телевизор, есть, восхищаться пейзажем… Один я не в состоянии проделывать все это.

Я почувствовала себя лишней в их вновь обретенном счастье. Я к этому не привыкла. Мои родители были слишком целомудренны. Я не могу вспомнить, чтобы они целовались у нас на глазах, исключая свадебные фотографии и дежурные поцелуи, когда они желали друг другу спокойной ночи или хорошего дня. Это не означает, что их любовь была менее сильной, просто она проявлялась по-другому. Поэтому в тот вечер на пляже меня смущали объятия и поцелуи Марин и Грега. Мне даже показалось, что они как будто хотят задеть меня своей любовью. Следует покопаться в себе, чтобы с этим разобраться.

Но сейчас я решила встать и уйти, чтобы не мешать Пьеру и Элизабет наслаждаться вновь обретенным присутствием друг друга.

– Вы только что вернулись, вам хочется побыть наедине, а мы можем поговорить в любой момент. Если я вам понадоблюсь, вы знаете, где меня найти.

Я сделала знак Элизабет, чтобы она не вставала, поскольку шейка бедра еще не окончательно зажила, но Пьер вскочил и поспешил к шкафу возле входной двери.

– Подождите, Джулия, чуть не забыл со всей этой суматохой! – промолвил он, протягивая мне старый цифровой фотоаппарат. – Думаю, тут вы найдете все, что вам нужно.

Как только за ним закрылась дверь, я бросилась изучать снимки на потертом экране. Изображение было нечетким, и я решила посмотреть их на компьютере, но то, что я успела мельком увидеть, повергло меня в изумление.

– Быть не может!

Я улыбнулась.

А теперь посмотрим, кто кого, Леон!

66

Прошел год.

Прошел целый год с тех пор, как остановилась прежняя жизнь и началась новая. Жизнь после смерти папы среди тех, кого это непосредственно коснулось.

Я плачу с тех пор, как открыла глаза утром. Хорошо еще, что сегодня воскресенье. Моя мать три раза безуспешно пыталась дозвониться до меня, но у меня не было сил ей ответить. Я бы просто не смогла разжать зубы. Позвоню ей сегодня вечером. Марин постучалась ко мне не так бесцеремонно, как обычно, вложив в этот жест немного нежности, и я это почувствовала, но не открыла. Через несколько минут она просунула под дверь лист бумаги с нарисованным сердечком и надписью: «Я здесь». От этого я разрыдалась еще сильнее.

На днях я разговаривала с Марион по телефону. Она сказала, что я сильная, потому что смогла преодолеть все это: папа, Мамину, Марк. Но никакая я не сильная. Если бы у меня был выбор, я бы выпорхнула из собственного тела, и пусть бы оно жило без меня. И будь у меня выбор, я бы закрыла глаза и проспала до тех пор, пока боль не прекратит разъедать мою душу. Но у меня не было выбора. Каждое утро встает солнце, морские волны без устали накатывают на песок, а мое тело продолжает функционировать. И я обязана следовать за этими ритмами. Нельзя нажать на кнопку «пауза».

Я достала старые фотографии. Обычно я заставляю себя думать о чем угодно, но только не об этом, чтобы не дать горю взять верх надо мной. Но сегодня я хочу провести день с ним. Сегодня я не хочу бояться боли. Думаю, я начинаю взрослеть.

Я живу с людьми в три раза старше меня. Они тоже страдали. Как и я, они думали, что не смогут все вынести и подняться, что у них на это не хватит сил. Может быть, у них внутри тоже все разрывалось от боли, и в их душах – такие же незаживающие раны, хотя они улыбаются, смеются, живут. И даже более того – они счастливы. В своих тяжелых испытаниях они черпают силы, которые помогают им видеть главное.

А я черпаю в моих стариках силу духа и стремление к сопротивлению.

Я стала ценить незначительные на первый взгляд мелочи, когда поняла, что однажды все заканчивается. Только сейчас я начинаю осознавать, что счастье соткано из таких мелочей, подобранных на жизненном пути.

Мне все еще не удается извлечь позитив из моих испытаний. Я даже не уверена, что хочу этого. Но я ценю выпавший мне шанс познать истинный смысл жизни.

И всем этим я обязана «Тамариску».

Я открыла тяжелую кожаную обложку альбома. Страницы, покрытые защитной пластиковой пленкой, прилипают друг к другу, когда их переворачиваешь. Это мой альбом. Родители начали вставлять в него фотографии сразу же, как я появилась на свет, и подарили мне его на восемнадцатилетие. У моей сестры есть такой же.

Слезы сами текут из глаз, когда я вижу еще совсем молодого отца, гордо держащего на руках свою крохотную дочь. Я смеюсь, глядя на его усатое лицо, и плачу, когда вижу, как он счастлив с матерью. Я смеюсь над собственной физиономией времен учебы в колледже: брекеты на зубах, очки на носу и черные кустистые брови. Я плачу, держа перед собой фотографию Мамину, где она учит меня вязать, и смеюсь, вспомнив, как однажды наложила макияж на лицо отца. Я ласково провожу рукой по фотографиям, мечтая, чтобы это было его лицо. Его щеки всегда немного кололись, и я всякий раз отталкивала его, когда он целовал меня. Все это я хочу сохранить в памяти.

Я вытащила из коробки сотый бумажный носовой платок, когда Марин опять постучалась в дверь. Я не ответила, потому что пока не готова. Вечером, поговорив с матерью, я зайду поблагодарить ее за сострадание. Если она захочет, мы вместе посмотрим «Друзей» в сопровождении сыра, шоколада и вина. Но только не сейчас. Сейчас я с папой. Она стучит все настойчивее, и я вздыхаю. Она очень мила, но если бы она к тому же умела понимать… Стук еще сильнее, потом раздается голос: «Открой, Джулия, это я, Кароль!»

Это не Марин. Я открываю дверь и вижу свою сестру, которая улыбается сквозь слезы. К груди она прижимает предмет, который я узнаю с первого взгляда. Это ее фотоальбом.

Совместное переживание горя сближает людей. Она пришла очень кстати – вдвоем нам будет не так тяжело.

Мы просматривали страницу за страницей. Много плакали и столько же смеялись. Воспоминания не казались тяжелыми: мы знали, что они принадлежат прошлому, которое навсегда останется с нами. Мы говорили о папе, о Мамину, ругали последними словами Марка, опустошили три коробки с носовыми платками и съели такое же количество шоколада. По очереди, чтобы она ни о чем не догадалась, мы позвонили маме.

Была уже полночь, когда сестра ушла. На прощание она обняла меня и сказала, что больше не сердится. Потом спустилась по лестнице и вышла во двор. А я видела ее семилетней, с конским хвостом, болтающимся на ветру, и беззубым ртом. Моя маленькая сестричка.

Отец умер 8 августа. Восьмого числа восьмого месяца. Двойная бесконечность. Думаю, что там, где он сейчас находится, он гордится двумя своими бесконечностями.

67

На физиономии Леона написано, что у него плохое настроение. То есть все как обычно. Губы сжаты в одну линию, брови нахмурены, взгляд упирается в пол. Анн-Мари спрашивает, соответствуют ли действительности обвинения его сына.

– Ну, папа, – умоляет последний, – тебе нечего бояться, повтори то, что ты мне говорил.

Леон качает головой и смотрит на меня зверем. Еще чуть-чуть, и он начнет изрыгать пламя.

– Я все выдумал, – признается он в конце концов.

– Что? – воскликнул его сын. – Но ведь на тебя оказывали давление, разве не так?

Леон посмотрел на него с наивным видом.

– Видно, ты действительно туго соображаешь. Ты, что же, решил, что здесь мафия?

Его сын пришел в неистовство и от возбуждения все время дергал головой, как маленькая собачка, которую устанавливают на задней полке машины. Я даже боялась, как бы у него не разошлись швы на лице.

– Но почему вы так поступаете? – спросила Анн-Мари.

– Почему, почему? Неужели всему нужно находить объяснение? Мне просто скучно, вот и все. Теперь я могу вернуться к себе?

– Можете, – тоном, не допускающим возражения, ответила директриса. – Надеюсь, вы найдете себе более достойное занятие, в будущем мы не потерпим подобных обвинений.

Леон вышел из кабинета с каменным лицом. Я внутренне смеялась, вспомнив о том, какое у него было выражение, когда я ему объявила, что все знаю. Это произошло три дня назад.

Когда я постучала в дверь, он встретил меня с преувеличенной любезностью:

– Что еще вам от меня нужно? Я думал, вы поняли, что я не нуждаюсь в ваших слезливых сеансах.

Я бросила в его сторону насмешливый взгляд.

– Согласна, вы нет. Но, может быть, Маттео желает исповедаться?

Признание мгновенно отразилось у него на лице. Он покраснел как рак, и мне показалось, что сейчас пар повалит у него из ушей. Это длилось недолго, он быстро оправился и опять натянул на себя презрительную маску.

– Не знаю никакого Маттео. Оставьте меня в покое, – накинулся он на меня, пытаясь захлопнуть дверь перед моим носом.

Но не тут-то было. Просунув ногу в дверной проем, я ворвалась в его студию. Меня удивило, что он не оказал сопротивления и позволил мне сесть. Я чувствовала себя не в своей тарелке. Я всегда так себя чувствую, когда выступаю в роли обвинителя. Мне не доставляет удовольствия причинять страдания людям, какими бы неприятными они ни были, и меня не воодушевляла перспектива разоблачить Леона. Но выбора не было: если я хочу заставить его прекратить шантаж, он должен принять мои правила игры.

Пьер оказался фантастическим детективом. Когда я попросила его, по мере возможности, отыскать какие-нибудь факты и материалы, проливающие свет на жизнь Леона, он вспомнил, в какое смущение и растерянность пришел тот, когда Пьер случайно застал его за планшетом. Пьер ничего не понимает в современных технологиях, но он догадался, что если и существуют какие-то досье, они должны находиться в компьютере. И тогда он воспользовался визитом Леона к педикюрше – это единственное место, куда он отправляется без планшета – чтобы войти в его студию (по причинам безопасности двери никогда не запираются на ключ). Пьер включил планшет, кликнул мышкой на первые попавшиеся иконки и сфотографировал то, что увидел. Результат превзошел все ожидания.

– Леон, я вам не враг и не хочу им быть. Но вы не оставляете мне выбора. Мне не хотелось бы причинять вам страдания, но мы должны вместе найти решение. Вы понимаете, что я все знаю о Маттео. Обещаю, я никому об этом не скажу, и впредь мы больше не упомянем о нем. Вы согласны?

На его бесстрастном лице не отразилось ни одной эмоции. Потом он сел в свое массажное кресло и задумался, разрабатывая план нашей беседы.

– Советую не обольщаться тем, что вы одержали верх, маленькая интриганка. Если я решил не распространяться о плохом обращении, которому я регулярно здесь подвергаюсь, то лишь потому, что не желаю тратить на это время. Ваш шантаж не окажет на меня никакого давления, мне не в чем себя упрекнуть.

Леон остается верен себе.

– Действительно, вы не делаете ничего противозаконного, – согласилась я. – Но я уверена, вы не хотели бы, чтобы все были в курсе ваших дел. Ведь это называется узурпацией, вам известно?

Он скривил губы в презрительной ухмылке.

– Вам не понять. Всю жизнь я прожил в тени знаменитостей… Я ежедневно сталкивался с актерами и режиссерами, но никто меня не видел и не знал обо мне. А сегодня у меня пятьдесят шесть тысяч фанатов в «Фейсбуке», восемьдесят тысяч подписчиков в «Инстаграме» и столько же в «Твиттере». Каждое утро я начинаю с того, что просматриваю количество лайков. Это барометр моего настроения. Я выкладываю фотографии. Отправляюсь вместе со своим фанатами на Багамы, демонстрирую им свои последние покупки и кубики на животе, показываю им своего замечательного кота, знакомлю их со своим младшим братом, демонстрирую им свои селфи. Я заставляю их мечтать. Они говорят мне, что я красив, что они обожают моего кота, что я веду сказочную жизнь и они хотели бы быть на моем месте. Некоторые завидуют мне и ненавидят меня. Но я даже не удостаиваю их ответом, мои фанаты отомстят за меня. Иногда я рассматриваю их фотографии, чтобы понять, что они собой представляют. Мне жаль их. Они невзрачные, толстые, старые или бедные. Некоторые объединяют в себе все эти четыре качества. И я понимаю, почему им хочется следить за моей жизнью, вместо того чтобы заняться своей.

– Но ведь это не ваша жизнь! Вы ее у кого-то украли!

Он посмотрел на меня, как на человека, неспособного понять элементарные вещи.

– Я ни у кого ничего не украл. Я просто копирую фотографии, которые некто добровольно публикует в «Инстаграме». Что касается всего остального, я сам выдумал своего персонажа, определив его возраст и место жительства, дав ему имя Маттео, присвоив кличку коту…

– А вы не боитесь, что однажды кто-нибудь разоблачит вас?

– Неужели вы думаете, что я позволил себе быть легкомысленным при выборе персонажа? Этот парень живет в Болгарии, где он абсолютно никому не известен. И вряд ли его восемьдесят три подписчика однажды узнают его…

Я испытывала смешанное чувство отвращения и сострадания. Этот старый человек так не любил собственную жизнь, что создал себе другую, более волнующую и интересную. Он обманывал тысячи людей и не испытывал при этом никаких комплексов. Его последняя фраза помогла мне определиться с отношением к нему.

– Может быть, теперь вы будете меня уважать. Ведь у меня все же пятьдесят шесть тысяч фанатов в «Фейсбуке».

68

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: Тада Тада Тадатадатадатада*

Привет, Джулия.

Уже за полночь, а я только что пришел с работы. Работать приходится все больше, атмосфера в офисе напряженная: конкуренты только что увели у нас из-под носа большой контракт. Думаю, мне нужно проветриться. Я уже зарезервировал билеты и в следующие выходные буду у вас.

Как поживает моя бабушка? Часто думаю о ней, представляя ее в одиночестве в маленькой студии. Сердце разрывается от таких картин. Надеюсь, что в будущем смогу чаще навещать ее. Ей, как и мне, это доставит громадное удовольствие.

А что нового у тебя? Собираешься ли этим летом в отпуск?

До скорого!

Раф.

*Надеюсь, ты узнала мелодию из «Челюстей».

Помпонетта или не Помпонетта?

Сегодня я не так категорична, как в прошлый раз. Если его имейл и содержит двойной смысл, то ему удалось полностью скрыть его. Но если я все выдумала и в его письмах нет и намека на Помпонетту, то непонятно, зачем он постоянно твердит о своих чувствах к бабушке? Или, может быть, он решил, что я его личный психолог? Есть только один способ выяснить это.

Хелло, Рафаэль,

Сожалею, что тебе приходится работать до изнеможения и что ваша фирма потеряла выгодного клиента. Надеюсь, вы справитесь с возникшими трудностями. Но если у вас дела будут совсем плохи, не расстраивайся, я думаю, ты уже готов к профессии музыкального имитатора.

Очень хорошо, что ты приедешь, твоя бабушка будет счастлива тебя видеть. Она часто говорит о тебе, тебя ей не хватает, но с другой стороны, она гордится тем, что ее внук живет и работает в Лондоне! Она тоже беспокоится о тебе. В прошлый раз ей показалось, что ты похудел, и ее мучает вопрос, хорошо ли ты питаешься…

Но не волнуйся, она не выглядит несчастной. Одиночество почти не сказывается на ней. Хотя должна тебе признаться, что иногда застаю ее в задумчивости. Уверена, она думает о тебе, и вообще у вас замечательные отношения. Но я не заметила у нее никаких признаков депрессии, так что можешь спать спокойно.

У меня не будет отпуска, так как мой контракт скоро заканчивается. Но в этом нет ничего страшного. Когда живешь в Биаррице, возникает ощущение, что отпуск длится целый год.

До скорого!

Джулия.

У меня едва хватило времени, чтобы пробежаться по «Гуглу» и убедиться, что прыщ, некстати появившийся на моем подбородке, не похож на симптомы рака, как он ответил.

Re:

Я не знал, что твой контракт скоро заканчивается, очень жаль… Бабушка привыкла к тебе, и после твоего ухода в ее душе поселится пустота.

Успокой ее и скажи, что я хорошо питаюсь – это доказывают фотографии, которые я высылаю в приложении.

Целую,

Раф.

Я открыла приложение, несколько взбудораженная «поцелуем», которым он закончил послание. На первом фото он поедает огромный гамбургер, на втором изображен с голым торсом в позе, которую обычно принимают бодибилдеры во время соревнований.

Я рассмеялась, поскольку все это выглядело довольно забавно. Зато теперь у меня нет сомнений: Рафаэль решил приударить за мной.

69

Роза зашла ко мне в кабинет, когда я уже собралась уходить.

– У меня к вам большая просьба, Джулия, но пообещайте, что все сохраните в тайне. Это очень, очень большой секрет.

Что за тайну она мне собирается открыть? Неужели она прячет под кроватью любовников? Обхохочешься.

– Слушаю вас, Роза. Что я могу для вас сделать?

Она обвела взглядом комнату, как бы желая убедиться, что здесь нет шпионов, и прошептала:

– Зайдите ко мне в студию. Предварительно постучите семь раз, я буду знать, что это вы. Жду вас с нетерпением.

Она удалилась, слегка прихрамывая, и звук ее трости эхом отдавался в коридоре.

Минутой позже я семь раз постучала в голубую дверь.

Через две минуты я опять семь раз стукнула в голубую дверь.

Четырьмя минутами позже я уже пятнадцать раз постучала в голубую дверь и вздохнула.

Через пять минут я увидела Розу, ковыляющую в конце коридора.

– Как это вам удалось прийти раньше меня? Вы что, бежали?

– Нет, я шла.

Она осмотрелась, открыла дверь и впихнула меня в комнату.

– Вы уверены, что за вами не было слежки?

– Не думаю, инспектор.

В углу студии появился круглый столик. На нем под салфеткой возвышался некий довольно объемистый предмет. Роза приготовилась снять салфетку, чтобы, наконец, покончить с мистификацией. Изучающе посмотрев на меня, она произнесла:

– Спрашиваю вас в последний раз: вы уверены, что сохраните все в тайне?

Тут мне стало страшно. Невозможно определить, что скрывается под салфеткой, но я приготовилась к худшему: кило кокаина, бомба, труп нутрии в соломе, человеческая голова… Пора прояснить ситуацию.

– Уверена. Показывайте, что у вас там, а то вам придется меня реанимировать.

Старая дама медленно сняла салфетку, и я засмеялась от облегчения.

– Но почему столько тайн из-за компьютера?

А я уж было решила, что она прячет там труп.

– Тсс, говорите тише, пожалуйста. Вы ведь знаете, и у стен есть уши.

– Объясните мне, наконец, в чем дело! – произнесла я почти шепотом.

Роза нервно теребила салфетку.

– Мой внук Рафаэль подарил мне эту штуковину. Он мне сказал, что с ее помощью я смогу посещать разные страны, посылать письма, слушать диски.

– А вы умеете пользоваться компьютером?

– Он мне объяснил, и я все за ним записала, – ответила она, поднося к глазам листок, испещренный черными буквами. – Вот, сначала нужно включить его, нажав на зеленую кнопку, потом кликнуть на планету, напечатать в гоголе, и можно отправляться в серфинг по сети.

Мне хотелось расхохотаться или выпрыгнуть из окна. Ну и работка мне досталась!

– А чего вы хотите лично от меня?

– Так вот… Однажды я смотрела передачу с Софи Даван, ну, вы знаете, она идет во второй половине дня на «Антенн 2». Мне очень нравится эта женщина, она действительно выслушивает своих гостей и не похожа на остальных ведущих, которые только и делают, что прерывают их. Но меня это не удивляет: ведь она родом из Бордо, а все уроженцы этого города славятся своими манерами и умением жить. И она не одна такая…

– Роза, а можно ближе к делу?

– Да, да, извините! Так на чем я остановилась? Ах да! В передаче рассказывали, как подать объявление, чтобы найти любовь. Они сказали, что можно поместить его в компьютер, и люди со всего света увидят его. Принимая во внимание, сколько мужчин на планете, мои шансы найти одного среди многих велики, не правда ли?

– Вы хотите, чтобы я вас зарегистрировала на сайте знакомств?

На ее лице появилась неловкая улыбка.

– Да, именно об этом я и хотела вас попросить. Вы так добры ко мне. И потом, у вас такая профессия, что она обязывает хранить медицинские секреты. Я знаю, что это останется между нами. Так вы поможете мне?

У нее был взгляд маленькой девочки, которая просит конфету перед обедом. Ну как ей отказать!

Сев рядом с ней перед экраном, я начала приобщать Розу к работе сайта знакомств. В юности я когда-то посещала их, но потом увлечение прошло, а воспоминания, которые у меня остались, я сложила в отдельную папку и запрятала в дальний угол памяти. Хотя допускаю, что старики гораздо терпеливее молодых, и, возможно, они сначала обменяются парой слов с собеседницей, прежде чем попросить фотографию ее груди.

– Нужно выбрать псевдоним, – сказала я, откусывая кусок бисквита, который она мне предложила.

– «Псевдо» – что?

– Псевдоним, то есть прозвище, которое вы выберете, – ответила я, выплюнув бисквит в руку. – Странный вкус у вашего печенья, оно, случайно, не просрочено?

– Я сама его испекла в прошлом месяце на нашей кухне.

– Хорошо, тогда исключим кулинарию из списка ваших талантов. У вас есть идеи по поводу псевдонима?

– Не знаю, может быть, Роро подойдет?

– Не самый лучший выбор. Посмотрите, какие псевдонимы у других женщин на сайте: Нежная Романтичность 78, Рыжая Красавица 77, Влюбленная в Книги 54. Нужно придумать что-то оригинальное, что характеризовало бы вас и вызвало желание познакомиться. К имени вы можете добавить число, которое вам нравится.

На несколько минут она погрузилась в молчание, и именно в тот момент, когда я подносила чашку с чаем ко рту, ее лицо оживилось.

– Нашла! Чревоугодница 69 – это будет здорово!

Я чуть не поперхнулась, обрызгав горячей жидкостью экран.

– Вы это серьезно? Вы что, хотите привлечь внимание всех извращенцев?

– Не понимаю, что вас не устраивает, – удивилась она, переходя на шепот. – Вы сказали, что я должна найти свой самый характерный признак. Так вот: я люблю вкусно поесть и родилась 6 сентября. По-моему, отличное прозвище!

В конце концов мы остановились на Эпикурейке 64, возраст – 81 год; увлечение – чтение, прогулки, классическая музыка, кроссворды, игры Мотюс; цвет глаз – черный; цвет волос – черный, «Бразилия» Л'Ореаль; профессия – пенсионерка. Осталось только написать текст, который вызовет желание познакомиться с Розой.

С улыбкой человека, который хорошо поработал, она вынула из шкатулки сложенный листок бумаги, развернула его и положила передо мной.

Я люблю закаты. Я люблю читать и всегда начинаю с последних страниц из опасения, что могу не успеть дочитать до конца. Люблю хорошую кухню. Меня восхищает красота мира. Люблю играть в скраббл, люблю кошек. Мне нравится проводить время с близкими, люблю розы, когда они только начинают распускаться, люблю запах океана, когда его штормит. Мне нравится заботиться о себе, люблю иногда поскучать. И мне нравится думать, что однажды вы мне напишете несколько слов, которые вызовут у нас обоих желание просклонять глагол «любить» во множественном числе.

Я перевела дух. Ее текст великолепен, он не нуждается ни в каком редактировании. Теперь мне ясно, откуда берется графомания Рафаэля.

– Я долго прокручивала все это в голове, – призналась Роза, не отрывая глаз от экрана. – Надеюсь, найдется много кавалеров, которые начнут за мной ухаживать! О, смотрите, Джулия, интернет говорит, что «Я люблю жизнь 45» желает войти со мной в контакт!

Я быстро объяснила ей, как функционирует сайт, и вышла из студии, а она уже просила у первого претендента выслать ей самую последнюю фотографию.

70

Анн-Мари жестом предложила мне сесть, вытащила карандаш из кудряшек и почесала им затылок. Казалось, она подбирает слова, чтобы начать разговор.

– Мне позвонила Леа, психолог, которую вы замещаете на время ее отпуска по беременности. Как вы знаете, она родила прекрасного мальчика несколько недель назад. Все прошло хорошо, но у нее послеродовая депрессия, и она считает, что сидеть дома с ребенком – это не для нее. Она спросила, может ли она вернуться пораньше.

У меня возникло ощущение, будто я иду по тротуару с высоко поднятой головой, наслаждаясь пейзажем, и вдруг на полном ходу врезаюсь головой в столб.

Я знала, что мой контракт скоро закончится, и должна была бы этому радоваться, потому что я устроилась сюда временно. То, что я столько продержалась, – уже чудо. Я приехала сюда очертя голову, практически уверенная в том, что совершаю ошибку, о которой вскоре буду сожалеть. Но потом в моей жизни появились Марин, Грег, а также Луиза, Густав, Мисс Бабушка, Элизабет с Пьером, Люсьенна, Изабелль… Я готовилась к расставанию, но мысль о том, что меня могут попросить отсюда до окончания срока, вызвала слезы у меня на глазах.

Видимо, Анн-Мари это почувствовала, поскольку продолжила:

– Я согласилась, чтобы она раньше вернулась на работу, но предупредила ее, что не могу сократить срок вашего контракта.

Вот садистка, с этого бы и начинала!

– Я не имею на это ни права, ни желания. Вы знаете, я долго колебалась, прежде чем нанять вас. У вас не было никакого опыта работы с пожилыми людьми, если не принимать во внимание вашу стажировку. И могу вам откровенно признаться, что, имей я другую кандидатуру, я бы вас не выбрала. Но дело было срочным, и вы оказались единственным вариантом. Первое впечатление также было не в вашу пользу, поскольку вы опоздали и походили на персонаж фильмов про зомби.

Надеюсь, она приберегла под конец что-нибудь приятное после всего, что наговорила. В противном случае я попрошу разрешения выйти, чтобы повеситься на гардине.

– Но вы работаете так, что мне не в чем вас упрекнуть. Вы выкладываетесь по полной, принимаете активное участие во всех наших мероприятиях, не считаясь с личным временем. Более того – вы щедры и благородны. Вы делаете все, что в ваших силах, чтобы другим было хорошо. Вы многое дали «Тамариску». Не хочу вмешиваться в вашу личную жизнь, но мне кажется, что и «Тамариск» дал вам много.

Я утвердительно качнула головой.

– Вы даже себе не представляете, как много.

– Это заметно. Я не хочу от вас ничего скрывать и скажу вам правду: когда Леа позвонила, я надеялась, что она откажется от места. Я бы очень хотела, чтобы вы остались с нами. К несчастью, наш бюджет не позволяет иметь двух психологов, а Леа пришла раньше вас. Она отклонила мое предложение, сказав, что предпочитает работать одна и сама будет вести своих пациентов. Итак, она появится сразу же по окончании отпуска, а у нас с вами осталось почти два месяца. Вы уже начали подыскивать себе место?

– Нет еще. Все собираюсь этим заняться.

– Если я услышу, что где-то требуется психолог, обязательно вам сообщу. Не стесняйтесь обратиться ко мне, если вам понадобится рекомендательное письмо – я с радостью его напишу.

– Большое спасибо, мне очень приятно.

Она вновь вставила карандаш в волосы и улыбнулась мне.

– Это я вас должна благодарить, Джулия. Думаю, многим будет не хватать вас здесь.

Я вышла из кабинета в полном ошеломлении: через два месяца обитатели «Тамариска» станут всего лишь воспоминанием.

71

– Как ты думаешь, сожрет их акула или нет?

– Хватит, не могу больше смеяться, у меня и так колики в животе.

Рафаэль затянулся сигаретой. Мы сидели на спинке скамьи в глубине парка. Внизу у подножья скалы дюжина серфингистов лежали на своих досках в ожидании высокой волны.

Я возвращалась с пляжа, когда встретила Рафаэля. Он предложил мне выкурить с ним сигарету, а я только что загасила свою. Я была вся в песке, кожу стянуло после соленой воды, и я походила на старую куклу, которую случайно обнаружили среди хлама на чердаке, но тем не менее я сказала «да».

– Этот перерыв в работе – благо для тебя? – спросила я.

– Конечно! Я обожаю Лондон, обожаю свою работу, но сейчас действительно тяжелый момент. Я считаю дни.

– Неужели все так плохо?

– Да, даже не хочу думать об этом. Тебя не затруднит больше не возвращаться к этой теме?

– Никаких проблем. Ты когда уезжаешь?

– Завтра вечером. А когда твой контракт заканчивается?

– Ну, чуть меньше чем через два месяца.

Он покачал головой.

– Два месяца… Ты уже подумала, чем будешь заниматься после?

– Представления не имею. Время пролетело так быстро, что я и не заметила. В ближайшее время займусь этим. Кроме того, мне нужно найти квартиру.

– А ты давно уже одна?

Он спросил об этом вдруг, без всякой связи с предыдущим разговором, между двумя затяжками сигаретой, пробив брешь в моей защитной броне.

– Несколько месяцев, – ответила я, вставая. – Послушай, я должна принять душ, увидимся позже?

– Я пойду с тобой. Бабушка хочет, чтобы я научил ее ставить смайлы в интернете, – сказал он. – Чувствую, сейчас повеселюсь…

Проходя по парку, мы не произнесли ни слова. Из-за его вопроса холодок пробежал между нами. Я пыталась было разрядить атмосферу и сказать что-нибудь, но ничего забавного не приходило в голову. Он нарушил мое внутреннее равновесие. Такие вопросы не задают, если тебе больше семи лет. Когда растешь, то добавляешь сантиметры, растительность на теле, появляется грудь, часто прыщи – но прежде всего приобретаешь хорошие манеры. Ты уже не ковыряешь прилюдно в носу, не говоришь людям, что они тебе неприятны, особенно если это правда, не демонстрируешь нижнее белье, когда стоишь в очереди, и не спрашиваешь у дальних знакомых, состоят ли они в браке. Разве что у тебя есть на этот счет свои соображения.

Я чувствовала себя польщенной. Чем лучше я узнаю Рафаэля, тем больше галочек ставлю в квадратиках анкеты моего идеального мужчины. Проблема именно в этом. Я с нетерпением жду его писем, жду, когда он приедет, надеюсь, что он обрадуется, увидев меня. Но сейчас он выбрал неподходящий момент. Он как почтальон, который звонит в дверь, когда ты только что легла в ванну, как внезапное желание сбегать в туалет, когда ты начала покрывать ногти лаком, как частичка петрушки, застрявшей между зубами, когда приходишь на собеседование о приеме на работу. Короче говоря, это неудачный момент: я все еще чувствую свою уязвимость, и если кто-то причинит мне боль, я не выдержу и сломаюсь. Я боюсь его. Если бы только его чары не действовали на меня так сильно…

– Хочешь помидор?

Ничего другого мне не пришло в голову, чтобы разрядить обстановку. Он покорно пошел со мной в огород, где мы сорвали два помидора, вцепившись в них, как утопающий в соломинку. Я уже собралась вернуться к себе, когда он спросил:

– А кто у вас занимается огородом?

– Густав. Он попросил, чтобы ему выделили кусок земли, который он мог бы возделывать. Фрукты и овощи поставляют на кухню, и я нигде больше не ела такой вкусной клубники!

Рафаэль посмотрел на меня, многозначительно улыбаясь.

– Густав – это тот дедуля с ходунками, который постоянно шутит?

– Да, это он. А почему ты спросил?

– Потому что я, кажется, знаю, кому принадлежат ночные голоса.

72

Было около полуночи, когда со стороны парка раздался шум. Рафаэль сделал мне знак: началось.

Прежде чем пойти к своей бабушке, он спросил меня, раздаются ли голоса в парке от случая к случаю или в определенные дни. После минутного размышления я ответила, что слышу их периодически, но чаще всего по вечерам в субботу. И тогда он предложил мне застать врасплох ночных гуляк сегодня вечером. Я согласилась. Потом он предложил встретиться ближе к полуночи и воплотить в жизнь наш план. Я опять согласилась. Далее он добавил, что зайдет за мной в студию. Я в третий раз согласно кивнула головой, причем почувствовала странное и давно забытое шевеление в животе.

В полной темноте мы спускались по лестнице, освещая путь экраном телефона Рафаэля. Нельзя, чтобы нас заметили. Не могу сказать, что он чувствовал в эту минуту, но меня охватило то же возбуждение, как когда я впервые в жизни ночью вылезла из окна, чтобы присоединиться к своим друзьям на пляже. Но это был первый и последний раз, потому что в саду меня ждал отец. Тот факт, что я легла спать в платье, видимо, насторожил его, и он решил проследить за мной.

Сердце готово было вырваться из груди, тело было наэлектризовано, я едва сдерживалась, чтобы не закричать. Рафаэль неслышно закрыл за нами дверь флигеля.

– Побежали, – прошептал он, взяв меня за руку. Я вздрогнула от его прикосновения. За секунду мы пробежали расстояние, отделявшее флигель от основного здания. На полпути я осознала, что несусь на цыпочках. Мой мозг и тело включили паузу.

– Мы пойдем вдоль ограды, – прошептал Рафаэль еще тише и еще ближе придвинувшись ко мне.

И все ради того, чтобы нас никто не услышал.

Крадучись, мы пробирались по парку. Мы были почти у цели, когда вдруг услышали смех. Мы застыли, прижавшись к ограде. Биение сердца отдавалось в горле, в ушах. А вдруг Рафаэль ошибся? А что если голоса принадлежат группе убийц, сбежавших из тюрьмы?

– Мне страшно, – вне себя от ужаса пробормотала я.

Он поймал мою ладонь и принялся ее поглаживать большим пальцем. Если он решил, что этим жестом приведет меня в чувство, то он ошибся.

– Пойдем, мы уже почти у цели, – прошептал он. – Ты не передумала?

Его лицо находилось в нескольких сантиметрах от моего, в моих глазах отражались его глаза. Кромешная тьма, его шепчущий голос, ласкающие поглаживания руки, его дыхание на моей щеке… на несколько мгновений время остановилось. Его дыхание ускорилось, и мне потребовалось сделать усилие, чтобы успокоить свое. Его пальцы переплелись с моими. В голове прокручивались эпизоды эротического фильма. Телу хотелось забыться, но разум стоял на страже.

– Нет, не передумала, – прохрипела я. – Идем?

– Они здесь, как я и предполагал.

Голоса слышались все отчетливее по мере приближения к огороду. Я узнала один из них, потом второй. Рафаэль был прав. За оградкой вдруг вспыхнул огонек. Мы тихонько обошли ее, и, как из-под земли, выросли перед теми, кто наполнял ужасом мои ночи. Сидя на садовом стуле, Густав спокойно скручивал косячок.

73

Увидев нас, он вскочил, и все его нехитрые приспособления упали на землю.

Сидящие за столом Пьер, Элизабет и Луиза застыли в изумлении.

– Ну и ну! – набросилась я на них, – вот мы вас и застукали, банда наркоманов.

Можно было подумать, что я не только пользуюсь их неограниченным доверием, но и поощряю выращивание растений семейства коноплевых. Потому что Густав ничуточки не испугался и тут же разразился гомерическим хохотом. Его примеру последовали остальные, включая Рафаэля.

– Не понимаю, чему вы радуетесь? – спросила я, старясь сохранить серьезный тон.

– Но вы же не хотите, чтобы мы все разрыдались, – пропищала сквозь смех Элизабет, промокая носовым платком глаза, и снова залилась хохотом.

– Она сейчас нам будет рассказывать, что это вредно для здоровья, – произнес Пьер.

Их веселость заставила меня сложить оружие, и я рассмеялась вместе с ними. Луиза смотрела на меня, глаза ее сияли:

– Хотите, мы вам тоже забьем косячок?

…Прошло полчаса. За это время я успела сказать им десять раз «спасибо, нет», пытаясь убедить их в том, что мне это не нравится и что это будет непрофессионально. Я им, конечно, не рассказала, что только раз в жизни попробовала покурить травку, и это было крайне неприятно, потому что я оказалась во власти панической атаки, которую запомнила на всю жизнь. Что касается Рафаэля, то он не испытывал никаких комплексов и с наслаждением затягивался, пока четверо анашистов исповедовались передо мной. Наркотик, как известно, развязывает языки.

Густав начал выращивать коноплю с тех пор, как поселился здесь.

– Я выкурил свою первую сигарету в 1968, тогда мне было тридцать лет. Мы с женой купили травку в Англете. Наши новые соседи приобщили нас к этому, они жили коммуной, были очень открытыми, и мы быстро сошлись с ними. И хотя наш образ жизни был более традиционным, но эту привычку мы сохранили навсегда. А когда жена заболела, она курила прямо в больничной палате. Это немного успокаивало ее боль. Переехав сюда, я спросил, могу ли я возделывать огород.

И с тех пор среди томатов и клубники Густав выращивает коноплю, а ее побеги сушит у себя в студии в диванном ящике.

– Так вот чем объясняется такой странный запах в вашей студии?

Все прояснилось, даже дикие вопли, которые я когда-то слышала.

– Однажды, когда мы делились впечатлениями от курения, нас застал врасплох Леон. Мы испугались, что он может нас разоблачить, и предложили ему присоединиться к нам. Это произошло вечером в полнолуние, и целый час он был с нами, сохраняя при этом свой неприступный вид. С тех пор он даже ни разу не заикнулся с нами об этом.

– Еще бы! – усмехнулась Элизабет. – Густав заставил его поверить в то, что он снял все на видео, когда Леон уж было решил, что мы в его власти. Он испугался, как бы это не вышло наружу…

Рафаэль рассмеялся.

В самом начале Густав курил в одиночестве. Однажды вечером, проходя мимо студии Мисс Бабушки, он услышал ее рыдания. Она только что получила письмо о смерти старого друга, и хотя она не поддерживала с ним отношений, это известие убило ее. Вне всякого сомнения, речь шла о Гельмуте… Густав предложил ей присоединиться к нему. Потом в их компанию влились Пьер с Элизабет, а потом очередь дошла и до Луизы, третьего члена племени бабушек. Они собирались не реже одного раза в неделю.

– Предпочтительно по субботам, – уточнила Луиза, – потому что в этот день дежурит Сара, а она, как нам известно, спит как сурок.

Рафаэль опять рассмеялся. Чувствовалось, что он уже под кайфом.

– Но как такое возможно, чтобы никто ничего не видел и не слышал? – спросила я.

– Никому нет дела до огорода, – ответил Густав. – И мы старались не очень шуметь, хотя это не всегда удавалось. В любом случае в студиях, окна которых выходят в парк, живем мы или пансионеры, у которых проблемы со слухом. Именно поэтому мы так поздно собираемся. Но как вы узнали?

– Это все я, – сказал Рафаэль, затягиваясь косячком. – Я уже давно не курю травку, но листья в вашем огороде я сразу же узнал. Браво, братишка, отличная работа!

Хохот опять охватил всех.

– Я слышала вас несколько раз, – ответила я. – Я даже пыталась определить, откуда шли голоса.

– О, нам это известно! – сказал Густав. – Однажды мы видели, как вы бродили по парку. Ну и напугали же вы нас! Но ведь вы никому не скажете, не правда ли?

В ожидании моего ответа они сверлили меня глазами. Я недолго думала.

– Обещаю, я ничего не скажу. Надеюсь, хоть кто-то из вас доверяет мне?

К флигелю я подошла, окончательно успокоившись. Отныне, когда я услышу среди ночи голоса из парка, я буду знать, что компания бабушек и дедушек собирается доставить себе несколько мгновений радости. Рафаэль шел рядом со мной.

– Вполне может быть, что причиной той ссоры в столовой между двумя старушками была подпольная торговля кокаином…

– Ну да! А Арлетта глухая, потому что закладывает себе в уши порошки с ЛСД!

Он едва сдержался, чтобы не расхохотаться во все горло. Я открыла дверь, и мы вошли в коридор, погрузившись в полную темноту. Никому из нас не пришло в голову включить свет. Я поставила ногу на первую ступеньку лестницы.

– Спокойной ночи, – прошептала я, сама не зная почему, ведь во флигеле, кроме нас, никого не было, Марин ночевала у Грега.

Далее все произошло во мгновение ока. Он приблизился ко мне и на секунду впился в мои губы, затем вытащил ключ из кармана и исчез, оставив меня наедине с трепетом в душе.

74

Я присоединилась к Луизе, Густаву и Элизабет за игрой в скраббл. Применяемые в «Тамариске» правила игры адаптированы к возрасту наших пансионеров. Долой песочные часы, каждый игрок тратит столько времени, сколько хочет, чтобы подобрать слово. Мы только что начали партию, а мне уже невмоготу.

– Луиза, ваш ход, вы думаете уже шестнадцать минут.

Она перебирает буквы, формирует слово, потом другое, глубоко вздыхает, ей ничего не подходит, а если попробовать вот так…

– Я могу поменять буквы? – спрашивает она наконец.

– Да, можете, но в таком случае вы пропускаете ход, – отвечает Элизабет.

– Даже если я поменяю всего две буквы?

Лучше бы я сопровождала занятия по макраме.

Через десять дней все закончилось тем, что она составила слово «алло» с «о» из «ночь» Густава и получила четыре очка за минуту обдумывания. Дешево ей обошлась эта минута.

Теперь моя очередь. С «а» Луизы я составила слово «арбуз». Скраббл.

– Везет новичкам, – пробормотала Луиза, самый плохой игрок.

– Или ей в любви не везет! – ухмыляется Густав. – Хотя, кажется, у нее дело идет на лад с внуком Розы…

Обе женщины, как по команде, кивают головами.

– Да, я тоже заметила! – продолжила Элизабет. – В тот вечер у них у обоих глаза так и сияли…

– Болтаете невесть что! – воскликнула я. – Пора завязывать с косячками, а то у вас скоро галлюцинации начнутся… Элизабет, ваша очередь. Если мы будет продолжать в том же темпе, мы до ночи не закончим.

Старик посмотрел на меня с заговорщицким видом, как будто зная, что я знаю, что мы с ним заодно. Элизабет выставила свое слово.

– К, О, Л, Ь, Ц, О: «кольцо», мой счет удваивается.

Густав надолго погрузился в глубокие раздумья – этого времени ему бы с лихвой хватило на то, чтобы поджарить цыпленка. Потом он начал подбирать буквы.

– «Обручение» с «о» Элизабет и «р», десять очков.

Луиза стала соображать быстрее и удачно вставила «огурец», что позволило ей также заработать очки. Потом я вставила свое «предложение», а Элизабет слово «невеста».

А в это время Густав шарил рукой под столом. Наступил самый ответственный момент. Элизабет посмотрела на меня, взволнованно улыбаясь, пока Луиза перебирала жетоны в поисках подходящего слова. Старик выложил первую букву. Потом вторую… Потом десятую…

– Но у тебя слишком много букв! – удивилась ничего не понимающая Луиза.

На доске на фоне белых квадратов черными буквами Густав выложил свое предложение руки и сердца:

ВЫХОДИ ЗА МЕНЯ ЗАМУЖ

Луиза встала и прижала руки к лицу. От удивления ее глаза вылезли из орбит. Конечно, она поняла смысл слов, написанных на доске, хотя и была к этому совсем не готова. Густав оперся на свои ходунки, чтобы встать на одно колено. Именно этого момента ждал Пьер, чтобы включить «Свадебный марш» и войти в комнату, разбрасывая лепестки роз, в сопровождении почти всех обитателей и работников «Тамариска». Луиза не могла вымолвить ни слова и стояла как парализованная. У Густава навернулись слезы на глаза, у меня тоже. Вокруг новой четы образовался круг.

– Дорогая Луиза, – чеканя слова, проговорил Густав. – Я не собираюсь говорить длинную речь, у нас просто нет для этого времени. Я хочу все дни, которые мне еще остались, прожить рядом с тобой, я не могу не слышать твой смех. Я хочу, чтобы ты была счастлива и до последнего вздоха буду все делать для этого. Дорогая, ты будешь моей женой?

Луиза одновременно и плакала, и смеялась. Она наклонилась, так как ему было трудно подняться. Тишина повисла в комнате. Она положила свою морщинистую руку на щеку старого человека:

– Ничто не могло бы сделать меня счастливее.

Раздались аплодисменты, а я вытерла слезы. Мне так их всех будет не хватать.

75

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: без темы

Хелло, Джулия,

Как дела?

К сожалению, не мог попрощаться с тобой в воскресенье. Я хотел зайти перед отъездом, но тебя не было дома. Хочу сказать тебе, что провел восхитительный уик-энд.

Бабушка рассказала, что у вас было обручение, хотелось бы мне увидеть это своими глазами!

Что касается моей бабушки, то хотел бы спросить твое мнение: как она, на твой взгляд? Мне кажется, она немного изменилась и повеселела в последнее время. Она даже не стала меня провожать и, как только мы простились, сразу же заперлась в своей комнате. Может быть, что-то произошло? Надеюсь, я ей не слишком надоедаю…

До скорого,

Целую,

Раф.

На самом деле в воскресенье я была у себя, когда он постучал в дверь. Я сидела молча, пока не услышала шум его шагов на лестнице.

Субботний вечер произвел переворот в моей душе, а поцелуй взволновал. Мои чувства пришли в движение. Я должна себя защитить.

Привет, Рафаэль!

У меня все хорошо, надеюсь, у тебя тоже.

Ничего страшного в том, что мы с тобой не попрощались. Меня не было дома, потому что я пошла прогуляться.

Да, Густав сделал предложение Луизе, это был восхитительный момент. Грег снимал на видео, и если захочешь, сможешь все увидеть своими глазами.

Я не разделяю твоих опасений насчет бабушки. Наоборот, мне кажется, она все лучше и увереннее себя чувствует. Может быть, ты принимаешь все слишком близко к сердцу?

Желаю хорошего вечера,

До скорого,

Джулия.

Даже мои налоговые декларации выглядят приветливее. Мне стоило больших усилий держать себя в руках и не распускаться, и я с сожалением нажала на «отправить». Мне так не хотелось обижать Рафаэля. Просто я сама боялась, что меня обидят.

Телефон зазвонил, когда я выключила компьютер. Это Марион.

– Привет, моя козочка! Ты что, забыла свою лучшую подругу? – набросилась она на меня.

– То есть ту, которая за полгода не выбралась навестить меня? Как твои дела?

– Все отлично. У меня столько всего есть, чтобы рассказать тебе. Но это подождет до 7 сентября.

– А почему до 7 сентября? – спросила я, рухнув без сил на диван.

– Потому что ты приедешь в Пар-и-и-иж! Предупреждаю: не смей отказываться, ты же знаешь, как я балдею от тебя. Представь себе, недавно я была на дне рождения Питера, ты его знаешь, это парень Шарлотты Картель. Он суперсноб и все такое, но у него я познакомилась с Жаком Мартеном, не с тем, который умер, разумеется, а с директором Клиники по восстановлению волос в 15 округе. Ты знаешь эту Клинику?

– Не уверена, хотя, кажется, что-то слышала.

– Ну, так вот. Знаешь, оказывается, когда люди начинают терять волосы, они страшно переживают. Держу пари, ты ни за что не догадаешься, зачем я тебе все это говорю: они ищут психолога. Я ему сказала, что лучше тебя им не найти. 7-го у тебя собеседование в одиннадцать часов. Ну, так кто лучшая подруга в мире?

Лучшая подруга в мире – это я. Потому что я не стала портить радостное настроение Марион. Я сделала вид, что пришла в восторг, и принялась горячо благодарить ее, хотя у меня было только одно желание: повесить трубку и зарыться головой в подушку.

Сентябрь

В любом случае надежда ведет нас дальше, чем страх.

Юнгер[35]

76

Я выучила наизусть титры «Самой прекрасной жизни». Каждый вечер, когда начинается очередная серия, я борюсь с собой, чтобы не пропеть их во все горло. Джулию начала года весьма позабавила бы сегодняшняя Джулия.

Серия, которую мы будем смотреть сегодня вечером, очень важна: мы наконец увидим лицо священника, который столько времени заставлял учащенно биться сердце Мелани. Напряжение достигло своего апогея, глаза обитателей «Тамариска» устремлены на экран, а руки судорожно вцепились в подлокотники кресел. Как и каждый вечер, мы с Грегом сидим в последнем ряду. Исключение сегодняшнего дня – присутствие Марин. Грег пообещал ей сюрприз, если она придет.

На экране Мелани медленно поднимается на перрон, она тянет время, отдаляя развязку, которую зрители ждут не так уж долго – всего лишь полгода. Она спрашивает у контролера, действительно ли поезд, который подъезжает к перрону, прибыл из Парижа.

– Что она сказала? – спрашивает Арлетта.

– Тише! – хрипит Леон, который с тех пор, как я осмелилась расстроить его планы, сидит в первом ряду, чтобы быть как можно дальше от меня. Он бы сел еще дальше, но некуда: впереди экран.

Поезд подходит к перрону. Мелани вынимает носовой платок. Луиза тоже.

Новая сцена. Самия плачет, так как ее муж Бохер не верит ей, когда она рассказывает, что его бывшая совсем сошла с ума и угрожает украсть их ребенка. Возмущению Элизабет нет предела:

– Я бы на ее месте тут же развелась.

– А я бы на ее месте, – добавила я, – повыбивала бы ему один за другим все зубы и засунула бы их ему в глотку.

Пансионеры обернулись и с удивлением посмотрели на меня. Может быть, я слишком близко принимаю все к сердцу?

Возвращаемся на перрон. Мелани проверяет по телефону номер вагона, в котором едет Люк – отец Люк для близких друзей. Открывается дверь вагона, появляется крупным планом черный ботинок; новая сцена. Грег от волнения покачивает ногой.

– Все нормально? – забеспокоилась я.

– Все нормально. Не терпится узнать, на кого же он похож.

На экране Барбара спрашивает себя, должна ли она признаться Ахмеду в измене. Пьер качает головой.

– Никогда не нужно в этом признаваться, в результате облегчаешь свою совесть, но причиняешь боль окружающим.

Элизабет не на шутку всполошилась. Она открывает рот, чтобы дать ему достойный ответ, но на экране появляется Мелани. Наступает решающий момент. Сейчас наконец мы увидим лицо Люка. Черный ботинок ступает на перрон, камера поднимается выше, мы видим его ноги, руки, шею. Так что же это за священник?

– Как он похож на Грега! – воскликнула Луиза.

Я смотрю на Грега, потом на экран, потом опять на Грега, потом на экран. Я не верю своим глазам. Марин тоже, если судить по ее широко раскрытому рту. Все обитатели «Тамариска» не спускают глаз с Грега. А он скромно улыбается.

– Так это ты? – едва смогла произнести Марин.

– Да, это я, – не без бахвальства произнес он.

– Но как? Когда? Расскажи! – воскликнула я.

Кадры фильма продолжали сменять друг друга, но теперь всех занимали не они, а история аниматора из дома престарелых, снявшегося в «Самой прекрасной жизни».

– Вы помните, что я брал неделю отпуска. Я был в Марселе! Я прошел кастинг в начале года, снимался два дня, и они меня взяли на роль священника!

– Но ты ведь должен был часто ездить на съемки? – забеспокоилась Марин.

Грег засмеялся.

– Я появляюсь всего лишь в двух эпизодах. Сожалею, что раскрываю интригу, но Люк приехал исключительно ради того, чтобы сказать Мелани, что между ними ничего не может быть.

Из глаз Элизабет полились слезы.

– Не понимаю, почему она плачет, – проворчал Леон. – Она бы предпочла, чтобы священник жил во грехе?

– Ничего такого я не имела в виду, – всхлипнула старая дама. – Мне грустно, потому что теперь Грег покинет нас: ведь он стал звездой…

Пьер обнял жену в знак поддержки. Люсьенна злобно посмотрела на Грега. Он не ожидал такой реакции.

– Вот именно об этом я хотел с вами поговорить, – произнес он, наклонив голову. – Сегодня утром мне позвонил Тарантино и предложил главную роль в своем будущем фильме. Он не оставил времени на размышление, но, видимо, мне оно и не потребуется, потому что подобные предложения не обсуждаются.

– Что он сказал? – спросила Арлетта.

Луиза приложила палец к губам, а у Марин был такой же ошеломленный вид, как и у меня – мы обе были поражены, до какой степени могут быть доверчивыми наши старики. Скажи им, что динозавр заглянет к ним на огонек, чтобы поужинать, они спросят, какое блюдо ему приготовить.

– И тогда я ему ответил, что это очень мило с его стороны, но я предпочитаю заботиться о своих пансионерах.

Лица посветлели.

– Вы хороший человек, Грегори! – сказал Пьер.

– А кроме того, еще и звезда! – добавила Люсьенна.

Грег распустил хвост, как павлин.

– А не хотели бы вы переименовать «Тамариск» и присвоить ему имя Грега, раз уж он такой замечательный, – спросила Марин и тут же рассмеялась.

– А почему бы и нет? – возразил Густав. – «Дом по уходу за стариками имени Грега». Звучит хорошо.

– В любом случае мы все вами гордимся, дорогой мой, – заявила Луиза. – Вам довелось пережить прекрасное приключение, а нам выпал шанс приобщиться к этому событию.

Грег посмотрел на Марин и улыбнулся:

– Хорошо, что хоть кто-то мной гордится…

Вместо ответа Марин обхватила его лицо руками и прижалась губами к его губам. Пансионеры застыли в изумлении: впервые Грег и Марин так открыто и публично заявили о своих отношениях. В тот момент, когда Марин разжимала свои объятия, Роза, подозревая неладное, спросила меня:

– Я не все уловила – она что, тоже актриса?

77

Марион постелила мои любимые простыни: белые с вышивкой.

Было странно вновь оказаться в этой парижской квартире, где я прожила столько месяцев. Мне казалось, что та жизнь принадлежит другому человеку, но старые привычки вновь заявили о себе, как будто эта жизнь никогда и не кончалась. Как и раньше, я села с левой стороны дивана.

– Ну как, тебе очень не хватало Парижа? – спросила Марион, вставляя капсулу в кофемашину.

– Честно говоря, я ни секунды по нему не скучала. Единственное, чего мне не хватало, так это кофеен «Старбакса», но они не идут ни в какое сравнение с океаном.

Марион закрыла глаза, запрокинув голову назад.

– Океан… Все-таки я должна обязательно к тебе приехать. Но, надеюсь, ты вернешься в Париж?

Вопрос прозвучал как пощечина.

– Ничего не решено, я даже еще не прошла собеседование.

– Нет, но я же тебя так хорошо продала! Уверена, что их устроит твоя кандидатура.

Я долго думала над этим предложением с тех пор, как Марион мне о нем рассказала. Много раз, взяв в руки телефон, я собиралась ей позвонить и попросить, чтобы она аннулировала свою просьбу. И каждый раз я вешала трубку еще до первого гудка. У меня не было никакого желания работать в Париже – как и в Риме, Бордо или Биаррице. Единственное, о чем я мечтала, остаться в «Тамариске». Но Анн-Мари объявила яснее ясного: через месяц мой контракт заканчивается. У меня не было выбора, и должность, которую я предполагала получить, казалась не самой ужасной.

– Хотя рано радоваться, – проговорила Марион, протягивая мне дымящуюся чашку.

– Да, да, ты права: рано радоваться. Меня только одно беспокоит: мне опять придется оставить своих…

– Ничего не поделаешь! Ты уже все сказала матери?

– Нет еще, но чувствую, что почти к этому готова, осталось только освободиться от нескольких зажимов. Но с другой стороны, что я ей скажу: «Ку-ку, мама, я провела восемь месяцев в двух шагах от родного дома, причем скрывала это от тебя, а теперь прощай, я опять уезжаю!»…

– Я уверена, она поймет.

– Надеюсь…

Она ласково улыбнулась мне.

– Но что же на самом деле заставило тебя вернуться в Биарриц? Не хочешь мне рассказать?

Я пожала плечами. Она поняла, что ответ отрицательный, и сразу перешла к другой теме:

– Знаешь, я познакомилась с одним парнем.

– Быть не может! Расскажи!

Удовлетворенно хмыкнув, Марион поведала мне о том, как она с первого взгляда влюбилась в Иссу.

– Я сломала зуб, когда ела сэндвич. Причем не задний, это уж куда ни шло, а передний. Ты бы меня видела в тот момент: та еще уродина, у любого пропала бы эрекция при одном взгляде на меня. Мой зубной врач отсутствовал, и заменивший его Исса спас мне жизнь. Сначала он познакомился с внутренним содержимым моего рта и носа, а потом уже со мной. Думаю, он никогда меня не бросит.

Она засмеялась. Я посмотрела на нее и поразилась, до какой степени наши судьбы переплелись. Марион всегда была рядом. Я постоянно чувствовала ее незримое присутствие. И только одна мысль, что в любой момент я могу ей позвонить, успокаивала так же, как если бы я ей действительно звонила.

Она встретила меня вечером, нагруженную чемоданами и прочим багажом. Она не задавала лишних вопросов, постелила вышитые простыни на диван и приготовила макароны, хуже которых я не ела в жизни. Она не спросила, на сколько времени я у нее останусь, и не дала понять, что я ее стесняю. Она не осуждала меня, когда я возвращалась под утро, распространяя запах перегара и чужого мужчины, с которым провела ночь, она не забывала класть в мою сумку презервативы и убеждала мою мать в том, что у меня все хорошо, если я долго не звонила. Она поддержала меня, когда я сообщила, что собираюсь отправиться в Биарриц, хотя ей будет меня не хватать.

Через мою жизнь прошло много людей. Некоторые значили для меня больше, чем остальные. Это были друзья по лицею, потом приятельницы по факультету, с некоторыми я знакомилась на вечеринках. Были переезды, которые мы отмечали, споры до хрипоты; люди менялись, менялось их мировоззрение, имейлы посылались все реже, а воспоминания стирались. Но с Марион, в чем я не сомневаюсь, мы будем поправлять друг другу парики на лысеющих головах, когда нам стукнет под восемьдесят.

– А ты что, до конца дней решила остаться в одиночестве?

Я потратила слишком много времени на обдумывание, что внушило Марион подозрения.

– Ну, давай же, не тяни, рассказывай: встретила кого-нибудь? – тормошила меня она.

Я пожала плечами и два раза повторила «нет», что также выглядело подозрительно. Она села рядом и пристально посмотрела мне в глаза, улыбаясь уголком рта. Хуже пытки козой[36], но меня это забавляло.

– Хочу все знать, – заявила она.

– А нечего особенно рассказывать. Внук нашей новой постоялицы решил приударить за мной, и при других обстоятельствах, может быть, я бы рада была этому.

– Каких обстоятельствах? – спросила она, нахмурив брови.

– При любых других обстоятельствах. Я нахожусь в фазе восстановления и не могу допустить, чтобы мне нанесли еще одну травму. В любом случае после Марка я вряд ли кому-нибудь смогу доверять. Кроме того, это внук пациентки. И если я поехала в Биарриц, то только для того, чтобы вновь обрести себя, а не для того, чтобы развлекаться. И потом…

– Ты еще долго будешь перечислять? Джулия, ты ведь знаешь, что я обожаю тебя. Но если говорить серьезно, я еще не слышала более невразумительных оснований, чтобы оттолкнуть человека. Еще что-нибудь? Может, неблагоприятное расположение планет?

Я пожала плечами, несколько обиженная.

– Какой мне смысл врать тебе и искать отговорки?

Она легонько толкнула меня плечом.

– Не знаю, это ведь ты у нас психолог, моя козочка. Неужели ты считаешь, что ничего хорошего в твоей жизни уже не произойдет? Но знаешь, ведь жизнь состоит не из одних только драм.

Я замолчала. Ее последняя фраза пробила серьезную брешь в моей броне.

Но она права. Подсознательно я убедила себя в том, что уже исчерпала квоту счастья и смерть отца открыла дорогу испытаниям, которые выпадут на мою долю. И что еще хуже, моя тревожность никогда не бывает такой сильной, как в те моменты, когда у меня все хорошо. Как будто я знаю, что за это придется дорого заплатить. Не зря в последнее время в мозгу все время всплывает цитата из «Замка моей матери» Паньоля, которая поразила меня еще в детстве: «Такова человеческая жизнь. Немного радости, уничтожаемой незабываемыми горестями. Но совсем не обязательно говорить об этом детям».

Несколько часов спустя я наконец заснула под почти забытые звуки парижской ночи. Я была рада вновь увидеться с подругой, взволнована завтрашним собеседованием, и мне казалось, будто у меня на глазах очки, в которых я вижу мир в искаженном свете.

78

Жак Мартен рассматривал меня, пока я, повинуясь его требованию, пыталась рассказать о себе в нескольких фразах. У меня возникло впечатление, что я – стиральный порошок, который должен убедить покупателей, что он стирает лучше конкурентов. Думаю, я сразу потеряла в глазах Мартена несколько очков, потому что запнулась на ходу, войдя в его кабинет и увидев, что он лысый.

– Почему вы хотите работать в нашей клинике?

Потому что я с раннего детства обожаю волосы и даже пересадила себе целый клок на сердце. Есть еще вопросы?

– Сопровождать людей, пребывающих в состоянии стресса, – моя специальность. Я думаю, что люди, теряющие волосы, могут переживать из-за этого. Вы помогаете им в плане физическом, пересаживая волосы, а я могу помочь в психологическом плане, предоставляя им то, в чем они нуждаются больше всего: возможность высказаться и быть понятыми.

Он улыбнулся и скрестил руки.

– Назовите три ваших главных качества.

Могу защищаться ножом с закругленным лезвием, могу повредить поясницу, занимаясь мягкой гимнастикой, и меня не оторвать от телевизора, когда транслируют «Самую прекрасную жизнь».

– Я очень хорошо умею слушать людей, я терпеливая и организованная.

Он отметил ответ на оборотной стороне моего резюме и продолжил:

– Среди наших клиентов много занятых людей, их жизнь заполнена до предела. Они не всегда могут приходить к нам в строго назначенное время. Готовы ли вы работать в нестандартные часы?

– В нестандартные часы?

– Иногда рано утром, иногда поздно вечером, часто по выходным. Заранее трудно сказать. Девиз Клиники по восстановлению волос – «Адаптируемся к вашим возможностям». Готовы ли вы не считаться со своим временем и использовать гибкий график работы?

А готовы ли вы, в таком случае, прибавить несколько цифр к моей зарплате и выплачивать ее по моему первому требованию?

– Я готова адаптироваться к любым обстоятельствам, если меня увлекает моя работа.

Он улыбнулся. Стиральный порошок, похоже, начинает ему нравиться.

Беседа продолжалась в обычном ритме вопросов и ответов: какое ваше самое заметное достижение в профессиональном смысле (выиграла в скраббл у Люсьенны), думаете ли вы заводить детей в ближайшее десятилетие (целую дюжину, причем за один раз), что вас больше всего интересует (спать, пускать колечки дыма, когда курю, и смотреть репортажи о сурках). Я спрашиваю себя: что я здесь делаю? Такой же вопрос я задала себе в день приезда в «Тамариск». А вдруг это знак?

Жак Мартен надел колпачок на ручку и откинулся на спинку кресла. Беседа, видимо, идет к завершению.

– Последний вопрос, мадемуазель Римини. Вы сказали, что ваш контракт скоро заканчивается. И я вижу, что раньше вы работали в клинике эстетической хирургии «Бютт». Почему вы оттуда ушли?

Потому что у меня умер отец, а мой парень предпочел любезничать с компьютером, вместо того чтобы поддержать свою несчастную подругу. Потому что моя бабушка перенесла кровоизлияние у мозг и мне нужно было во что бы то ни стало уехать из Парижа, пока я не затрахала всех его жителей с Эйфелевой башней в придачу.

Я обдумывала лучший вариант ответа, когда он отодвинул кресло и встал.

– Спасибо, что нашли время встретиться со мной, – сказал он, протягивая мне руку. – Я обязательно свяжусь с вами, как только приму решение.

Я пожала ему руку и направилась к двери, чувствуя, как у меня кровь застывает в жилах.

Черт возьми, ведь последнюю тираду я произнесла вслух.

79

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: Кстати говоря

Хелло, Джулия.

В этот раз мое послание немного отличается от остальных. Уже три часа утра, я измучен и чувствую себя выжатым, как лимон, и у меня только одно желание: сказать тебе, что, когда ты уйдешь, мое пребывание в «Тамариске» будет лишено того привкуса счастья, который я испытывал в твоем присутствии.

Надеюсь, что завтра не буду сожалеть об этой записке…

Целую тебя,

Раф.

Я тут же уничтожила его имейл. Тем самым я как будто хотела отключить свой мозг, чтобы он даже не посмел ощутить радость. Жаль, что не существует корзины для мусора в памяти.

80

Мартина, дочь Густава, нашла наконец время нанести нам визит. Мы уже заканчивали ежемесячное собрание персонала, когда она без стука ворвалась в столовую, размахивая открыткой.

– Две старухи на скамейке сказали мне, что вы здесь. Что это за шутка? – спросила она, бросив открытку на стол.

Издалека я не могла различить буквы, но и так хорошо знала, что там написано, потому что сама относила текст в типографию.

Что вы делаете 11 октября?

Луиза и Густав собираются в этот день пожениться!

Мы приглашаем вас разделить с ними их радость и принять участие в церемонии, которая состоится в 13 часов в мэрии Биаррица.

Скрестив руки, она ждала ответа.

– Это кто? – спросила Марин.

– Я мадам Мартина Люре, дочь Густава Шампаня.

Анн-Мари жестом указала ей на стул.

– Присядьте, пожалуйста.

– Некогда мне с вами рассиживаться. Кто-нибудь может мне объяснить, что здесь происходит?

– Ваш отец, разумеется, объяснит вам все лучше нас, – ответила я, стараясь держать себя в руках.

– Мой отец – глубокий старик, у которого не все в порядке с головой, как он уже однажды продемонстрировал. Я думала, что, поместив его сюда, смогу жить спокойно. Как вы допускаете, чтобы он совершил подобное безумство?

Тут вмешался Грег:

– Ваш отец отдает себе отчет в том, что делает. Поговорите с ним. Мне кажется, они нашли друг друга…

– Благодарю покорно, у меня нет никакого желания наблюдать, как мой отец разыгрывает из себя влюбленного подростка. Дама не ошиблась, она не случайно расставила перед ним свои сети. Предупреждаю вас, я потребую отдать его под опеку и помещу в другое заведение.

– Она когда-нибудь успокоится? И что за комедию она тут нам устроила? – возмутилась Марин, вставая с места.

Грег положил ей руку на плечо, Анн-Мари вытаращила глаза, а Мартина стала пунцовой.

– Это вы мне говорите?

– Нет, твоей матери! Вы хоть понимаете, что вы сейчас делаете? Ваш отец – очаровательный человек. И, черт возьми, почему вы хотите испортить ему счастье?

– Марин, замолчите, прошу вас, – вмешалась Анн-Мари.

– Хорошо, замолчу, но тогда можно я ей врежу?

За столами послышались голоса. Я едва сдерживала себя, чтобы не рассмеяться. Анн-Мари продолжала настаивать:

– Марин, сядьте, пожалуйста. Мадам, – продолжила она, обращаясь к дочери Густава, – мы ничем не можем вам помочь и повлиять на решение вашего отца. Если у вас возникнет желание еще раз поговорить с нами об этом, милости просим. Спасибо, что нанесли нам визит, собрание окончено.

Мартина вышла из комнаты, не говоря ни слова. Хлопнула дверь, раздались смешки, реакция была единодушной:

– Ну и фурия!

– Бедный Густав, он такой милый…

– Вот и рожай после этого детей…

Через несколько минут собрание закончилось. Мы с Марин, которая все еще кипела от злости, вышли покурить. Густав стоял возле машины на парковке. Его дочь разговаривала с ним через приоткрытую дверь. Луиза сидела на скамейке и не спускала с них глаз. Мы подошли к ней.

– Ну, что, познакомились с будущей невесткой? – спросила я, усмехаясь.

– Она даже не поздоровалась со мной, – грустно ответила Луиза. – Густав столько рассказывал о своей дочери, что мне захотелось с ней встретиться. Он говорил, что раньше она была другой…

– Может, врезать ей как следует, чтобы она стала такой, как раньше? – предложила Марин.

Густав все еще продолжал говорить с дочерью, когда машина тронулась с места и уехала. Несколько мгновений он стоял, опираясь на ходунки и провожая ее взглядом, а потом побрел к нам. Он уже был рядом, когда машина вернулась, подав назад. Мартина открыла дверь и заявила:

– Папа, если ты сделаешь это, можешь поставить на мне жирный крест!

Он обернулся и произнес разочарованным тоном:

– Дорогая, я уже давным-давно поставил на тебе жирный крест. Я люблю тебя и буду любить до последнего своего вздоха, потому что не могу забыть маленькую шаловливую хитрюгу, какой ты была когда-то. Ты все время смеялась. Но много лет назад эта девочка исчезла. Я знаю, моя дорогая, ты все еще обижаешься на меня, и сожалею, что причинил тебе столько боли. Я сто раз просил у тебя прощения, но не могу заставить тебя простить меня. Больше всего на свете я желаю тебе счастья, даже если я никогда не буду его свидетелем. Но я тоже имею право быть счастливым и не позволю тебе помешать мне. Я женюсь на Луизе, хочешь ты этого или нет, и закончу свои дни вместе с ней. Если ты не согласна с этим, я приму твое решение. Но в любом случае ты моя дочь, и мне все время не хватает тебя.

Он умолк. Надежда читалась в его фигуре, в каждом жесте, в слегка дрожащих руках, которыми он опирался на ходунки. Его дочь не произнесла ни слова. Стекло медленно начало подниматься, пока окно не закрылось. Потом машина тронулась с места и скрылась из вида.

Густав пожал плечами, повернулся и направился к нам с делано-равнодушным видом.

– На одного меньше придется тратиться на угощение!

81

– Как вы себя чувствуете?

Склонившись над круглым столиком, Луиза вязала шерстяные мешочки для свадебных драже. Я подула на горячий шоколад, который она мне приготовила. Этого еженедельного ритуала мне тоже будет не хватать.

– Я себя чувствую на удивление хорошо! Прекрасно помню, как мы готовились к моей первой свадьбе. Я тогда была самой счастливой и даже не могла мечтать, что мне когда-нибудь придется пережить все это еще раз. Какое это счастье! А как ваши дела?

Мои сеансы психологической разгрузки с Луизой скорее напоминают дружеские беседы между близкими людьми. Каждый раз она проявляет ко мне неподдельный интерес, задает вопросы, спрашивает, что у меня нового. Это единственная пациентка, с которой я позволяю себе откровенничать, хоть и не переходя границ дозволенного. Побочный эффект горячего шоколада, как мне кажется.

– Все хорошо. Вы не знаете, есть ли какие-нибудь новости от дочери Густава?

– Он мне ничего не говорил, но я думаю, что нет. А что нового у Рафаэля?

– У Рафаэля? – переспросила я, крайне удивленная.

– Не стройте из себя святую невинность, Джулия. Когда вы нас застигли той ночью на огороде, мы заключили пари, когда вы первый раз поцелуетесь.

Я не знала, что ответить. Мне показалось, что весь мир в курсе чего-то важного, что имеет непосредственное отношение ко мне, а я этого не знаю.

– Клянусь вам, между мной и Рафаэлем абсолютно ничего нет. По правде говоря, мне начинает надоедать этот шум, который поднялся вокруг нас. Как будто нельзя провести время с человеком без того, чтобы у окружающих не возникло задних мыслей.

Она вздохнула.

– Джулия, когда вы задаете мне вопросы, я стараюсь отвечать на них откровенно, иначе все это не имеет никакого смысла. Могу ли я и от вас ждать того же?

Я утвердительно качнула головой.

– Ведь все-таки что-то происходит между вами и Рафаэлем, не правда ли?

Я сама себе еще не задавала этого вопроса и тут задумалась на несколько секунд.

– Я не знаю. Думаю, что да. Он мне нравится, очень нравится, даже слишком. И я боюсь этого, поэтому я пытаюсь держаться на расстоянии от него.

Она положила на столик спицы и взяла меня за руку.

– По возрасту вы могли бы быть моей внучкой. Я и буду говорить с вами, как будто так и есть. Согласны?

– Согласна, – выдавила я через силу.

– Если бы вы были моей внучкой, я бы вам сказала, что страх – это важное чувство, которое помогает нам избежать некоторых опасностей. Но он также может парализовать волю, если давать ему большую власть над собой. Я не знаю, Джулия, что произошло в вашей жизни, но вы выстилаете свой жизненный путь булыжниками страха. Будь вы моей внучкой, я бы вам сказала, что вы должны приручить ваш страх, чтобы он служил вам горючим, а не тормозом. Чего вы больше всего боитесь?

Ее слова взволновали меня. Она как будто проникла в мою душу и с удивительной точностью била в цель.

– Думаю, я боюсь страданий. Мне кажется, что я все время начеку и жду, когда очередное несчастье свалится мне на голову. Ведь это так ужасно, когда рушится устоявшийся мир, причем внезапно, без всяких предупреждений. И мое подсознание стоит на страже, подготавливая меня к страданиям.

– Все это потому, что вы не верите в себя. Ваш самый большой страх – это вы сами. Если бы вы были моей внучкой, я бы вам сказала: освободитесь от этого страха, и вы больше никогда не будете бояться. Никто не заставит вас страдать, если вы поверите в себя.

Каждое ее слово причиняло мне боль, как присохшая к ране повязка, которую пытаются отодрать. Но освободившись от бинтов, раны начали заживать. Луиза лучше меня владела профессиональными методами.

– У меня из памяти вылетело сорок лет жизни, – продолжала она. – И когда это произошло, я поняла главное, поняла, в чем секрет счастья: жизнь – это настоящий момент, здесь и сейчас. От вчерашнего дня нужно брать только позитив. А от завтрашнего дня не нужно вообще ничего ждать. Мы не можем изменить прошлое и не можем знать будущего. Нас этому научила Мэрилин. Страх проистекает из прошлого и отравляет будущее. Освободитесь от вашей ноши, моя маленькая Джулия. Часто только к концу жизни мы начинаем ценить настоящий момент. Вам повезло – вы окружены людьми, которые могут вам открыть глаза. Воспользуйтесь этим.

Она погладила меня по руке. Я плакала. Моя слезливость, видимо, скоро войдет в привычку. Похоже, я здесь больше времени плачу, чем смеюсь. Если возникнет необходимость, с моей помощью, вероятно, можно будет решить проблему обезвоживания на планете.

Я вышла после беседы с ней в полном ошеломлении. К счастью, это была моя последняя сегодняшняя консультация. Я вошла к себе в студию с мыслью, что должна сделать нечто очень важное.

Я включила ноутбук и написала в поисковой строке в «Гугле»: «Как избавиться от страхов».

82

Рафаэль сидел за столом рядом со своей бабушкой. Я тщательно пережевывала тертую морковь, стараясь не смотреть в его сторону. Он едва качнул головой в ответ на мое приветствие. Холоднее мог бы быть только снежный человек.

Я не знала, что он приедет в эти выходные, потому что больше не получала от него писем, после того как не ответила на последний имейл. Когда я его увидела, в животе произошло некое шевеление, но это были отнюдь не бабочки, а существа другого порядка: скорее всего, летучие мыши.

Он встал из-за стола еще до десерта, сжимая в руке пачку сигарет. Я подождала несколько минут и присоединилась к нему. Как я и думала, он сидел в глубине парка на скамейке.

– Привет! – произнесла я игривым тоном. – Не знала, что ты сегодня приедешь. Надолго к нам?

– Завтра уеду, – лаконично ответил он.

Он смотрел прямо перед собой. Он был обижен. Я бы тоже обиделась на его месте. Я не знала, о чем говорить, чтобы разрядить обстановку. Беседы с Марион и Луизой не помогли мне избавиться от страхов, но заставили сдвинуться с мертвой точки. Настоящей опасностью для меня было тревожное оцепенение, в котором я находилась в последние месяцы.

Первым моим желанием было открыться Рафаэлю. Не то чтобы широко распахнуть перед ним дверь, но все же открыть окно, а еще лучше – форточку или бойницу. Так он вряд ли бы мог причинить мне зло: ведь через форточку внутрь не проникнешь.

– На работе есть улучшения? – спросила я.

– Все нормально.

Про выходные поговорили, про работу тоже, осталась только погода.

– Тебе повезло, сегодня отличная погода, хотя всю неделю шел дождь!

– Я пойду к бабушке.

Он загасил недокуренную сигарету, повернулся и пошел от меня прочь.

Я только что захлопнула дверь перед своим носом. И это действительно причинило мне боль.

83

Я собиралась провести субботний вечер в постели под одеялом, когда кто-то забарабанил в мою дверь. Открыв ее, я увидела Элизабет. Вид у нее был крайне взволнованный.

– Джулия, пойдемте скорее, нам нужна ваша помощь!

Мне не пришло в голову задать ей хотя бы один вопрос. Сам факт, что она поднялась по ступенькам, убедил меня в серьезности ситуации. Накинув куртку поверх пижамы с розовыми зайцами, я пошла за ней по лестнице. Элизабет молчала, но рука, под которую я ее поддерживала, немного дрожала – или, может быть, меня трясло от предчувствия самого страшного.

В главном здании стояла мертвая тишина. Уже давно наступила ночь. Я шла по коридору, и страх ни на секунду не отпускал меня. Что я сейчас увижу? Если Элизабет пришла за мной, вместо того чтобы предупредить охрану, значит речь идет о чем-то очень серьезном. Может, это связано с их тайными посиделками в парке? Только бы ничего не случилось с Пьером, Луизой или Густавом.

Когда мы подошли к двустворчатой двери столовой, она остановилась.

– Дорогая Джулия, обещайте мне, что ни при каких обстоятельствах не разгласите то, что вы сейчас увидите. Мы должны сохранить наш секрет.

– Согласна, – пробормотала я, а сердце в это время колотилось как бешеное.

– Я должна завязать вам глаза.

– Простите, не поняла? С какой стати?..

– Тсс! Тише, говорите тише! Все это ради вашей же безопасности. Ради Бога, Джулия, не задавайте лишних вопросов.

У нее был умоляющий взгляд. Эта история становилась все более странной, но почему-то я позволила ей повязать мне на глаза косынку, пропахшую одеколоном.

Я услышала, как открывается дверь, потом шепот, чье-то дыхание, постукивание по полу ходунков. Я спотыкалась на каждом шагу, а рука Элизабет тянула меня в неизвестность. Потом, надавив мне на плечо, она шепотом предложила мне сесть. Послышались другие шумы, запахи, чьи-то шаги. Давно мне не было так страшно. Мозг лихорадочно работал, но не находил даже приблизительного ответа.

– Раз, два, три! – произнес мужской голос.

Кто-то развязал узел на затылке и вернул мне зрение. Потребовалось несколько мгновений, чтобы глаза привыкли к свету, хоть и довольно слабому. И еще какое-то время нужно было моему мозгу, чтобы ситуация прояснилась.

Я сидела за столом, покрытым ватными шариками. Мерцали две зажженные праздничные свечи, воткнутые в кусок хлеба. Вокруг стояли Элизабет, Пьер, Луиза, Густав и Роза – у них у всех был чрезвычайно довольный вид. Напротив, как и я, в полной растерянности, сидел Рафаэль.

– У нас не было ни розовых лепестков, ни подсвечников, – сказала Элизабет, – нам пришлось импровизировать с подручными средствами.

– Это ни на что не похоже! Что все это значит? – спросил Рафаэль.

– Вот именно. Что вам нужно от нас?

Густав, изобразив на лице святую невинность, в которую не верил никто, кроме него, произнес:

– Абсолютно ничего! Мы только хотели отблагодарить вас, угостив собственноручно приготовленным ужином.

– Но ведь мы уже поужинали! – воскликнула я.

– Т-с-с, т-с-с, – пробормотала Роза, – всегда найдется местечко для чего-нибудь вкусненького. Желаем приятного вечера, мы на кухне, если мы вам понадобимся.

И они удалились, кудахча, как куры. Они были так трогательны, эти люди преклонных лет, которые в этот вечер превратились в подростков. Я пребывала в радужном настроении, пока мой взгляд не наткнулся на замкнутое и безразличное лицо Рафаэля. По крайней мере, я нашла у него один недостаток: он злопамятен.

– Как дела? – спросила я.

– Нормально…

– Они тоже вытащили тебя из постели, когда ты собирался провести спокойный вечер?

– Ну да.

Я не настаивала на разговоре, потому что не хотела досаждать ему, пока он хандрит.

Закуску нам сервировали Пьер и Роза: «Золотой остров и белый песок». Я посмотрела на Рафаэля и улыбнулась:

– То есть табуле[37] с кусочком хлеба. Приятного аппетита!

– Приятного!

Он не дотронулся до еды. Мне стало обидно за моих стариков, которые сновали мимо приоткрытой двери, стараясь делать вид, что не смотрят на нас. Но мы же не можем провести весь вечер в молчании.

– Можно задать тебе вопрос? – спросила я.

– Валяй, я весь внимание!

– Ты считаешь это нормальным – дуться на меня, потому что я не ответила на твоей имейл? Что ты хочешь этим сказать? Что те, кто поступает вопреки твоей воле, подпадают под санкции? А ведь это произвол, тебе известно?

Мои слова шокировали его.

– Я совсем не злюсь на тебя.

– В таком случае, ты прекрасный актер и умеешь здорово притворяться, браво!

Он улыбнулся.

– Что касается имейла, то тут я, скорее, злюсь на себя. Я послал тебе его посреди ночи. Я устал, был выбит из колеи, и когда я его прочел на следующий день, мне стало стыдно. Но совсем не это мучает меня. Перед отлетом я узнал, что моя контора приказала долго жить. И теперь я безработный. Либо я быстро найду новую работу, либо мне придется съехать с квартиры и покинуть Лондон. На самом деле на меня свалилось много проблем!

И тут уже мне стало стыдно. К счастью, появились Элизабет и Луиза. Они пришли, чтобы убрать тарелки и сервировать следующее блюдо.

– «Фруассе из дичи под золотой пеной», – объявила одна из них.

Проще говоря, ветчина с картофельным пюре.

– Все хорошо? – мяукнула Луиза.

– Спасибо, все отлично, – ответила я. – А можно у вас попросить карту вин?

Старые дамы обменялись взглядами и, не говоря ни слова, отправились на кухню. Через несколько минут появился Густав и водрузил на стол бутылку рома.

– Я нашел это в кондитерском шкафу. Приятной дегустации!

В бутылке оказалось достаточно рома, чтобы мы расслабились. За десертом («Млечный путь на островах») Рафаэль все еще не готов был подшучивать над своей судьбой, хотя вид у него уже был не такой мрачный.

– Я еще не говорил бабушке, надеюсь, ты тоже ничего ей не скажешь. О’кей?

– Обещаю, что буду нема, как рыба. Ты хочешь остаться в Лондоне?

– Думаю, что да. Я обожаю этот город и англичан, но не уверен, что хотел бы провести в Англии всю свою жизнь. Может быть, настал момент сделать выбор… А что у тебя с работой?

Я рассказала ему о собеседовании, и он хохотал, когда я в подробностях описывала диалог с работодателем.

– Знаешь, я не очень в это верю, – сказала я, – хотя может статься, что ему понравилась моя откровенность и он все-таки возьмет меня на работу.

Тут появились Луиза, Густав, Элизабет, Пьер и Роза.

– Дамы и господа, ресторан закрывается, нам пора убирать со стола.

– Уже? – удивился Рафаэль.

– Да, – произнес Густав с хитрой улыбкой. – Уже полночь, а у персонала сегодня еженедельное собрание в саду.

Рафаэль вытаращил глаза и спросил у Розы:

– Бабуля, неужели ты тоже посещаешь собрания?

– А ты сомневался? Я не пропустила ни одного за три недели.

Он покачал головой и нервно рассмеялся.

– Видимо, я безнадежно отстал. Думаю, мне пора спать.

Провожая нас до двери, Луиза прошептала мне на ухо:

– Помните, Джулия: здесь и сейчас!

84

Мы выкурили по сигарете перед дверью флигеля. Было холодно, луна скрылась за облаками. Мы не зажигали света. Иногда из парка до нас доносился смех.

Этим вечером я попробовала самые отвратительные блюда, которые только можно себе представить. И вдобавок к этому напротив меня сидел некто с бесстрастным лицом и отсутствующим взглядом. Я чувствовала смущение, раздражение и усталость. Но тем не менее мне не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Чтобы протянуть время, я закурила вторую сигарету.

Мы молчали. В двух шагах от себя я различала его силуэт. Он также вытащил из пачки сигарету, вспыхнуло пламя зажигалки, которую я ему протянула. Он приблизился на шаг и глубоко затянулся, погрузив сигарету в пламя. Мы смотрели в глаза друг другу. Сигарета зажглась, я погасила зажигалку. Я больше не видела его взгляда, хотя и чувствовала его на себе. Мое дыхание участилось, и его тоже. Тепло побежало по животу. Только бы не струсить, только бы не отвлечь его разговорами в попытке рассеять охватившее нас смущение.

Мысленно я повторяла завет Луизы: здесь и сейчас.

Я сглотнула слюну и сделала шаг к Рафаэлю. Он не шевельнулся. Его лицо освещалось каждый раз, когда он затягивался сигаретой. Глазами он ласкал меня. Интересно, чего он ждет, ведь давно пора дать волю рукам?

Еще одна долгая, длинная затяжка. Боже, какая сладкая мука. Возбуждение нарастает, каждая частичка моего тела жаждет его прикосновений. В его глазах блеск страсти. Я в жизни не испытывала такого сильного желания. Его рука на моей щеке. Он гладит ее нежно, ласково. Я закрываю глаза. И вот его ладонь уже на моей шее, касается затылка, играет волосами. Я не могу унять дрожь. Рафаэль наклоняется ко мне, и я чувствую его дыхание на своем лице. Мои ноги подгибаются. Легко, как перышком, он касается губами моих губ. Потом его язык. Боже, какой у него язык! Он проник мне в рот, ласкает нёбо, играет со мной. Из груди вырывается стон. Я хочу, чтобы мы здесь и сейчас, в эту же секунду занялись любовью.

Моя рука скользит по его спине, я ощущаю тепло его кожи и прижимаюсь к нему. Его дыхание учащается, я пальцами впиваюсь в его мышцы, он целует меня в шею, я сейчас рухну на землю.

– Пойдем, – прошептал он хриплым голосом, беря меня за руку.

Я иду за ним в его студию. Сердце стучит так сильно, что биение отдается в ушах. Дверь закрывается, я стою в полной темноте на ватных ногах. Он обходит меня сзади, приподнимает волосы и долго, с наслаждением целует шею, затылок. Я оперлась рукой о стену, и больше всего мне хочется, чтобы это никогда не кончалось. Он приподнимает мои руки и стаскивает с меня пижаму, его губы спускаются вдоль позвоночника, страсть все сильнее овладевает им. Я не могу сдержать стон удовольствия. Его руки скользят по моей груди, по напрягшимся соскам, он их нежно гладит, ласкает, потом приподнимается и прижимает меня к себе. Я не могу думать ни о чем другом, только о его пальцах, играющих с моим телом, о языке, ласкающем мое ухо, о нижней части его живота, которой он так страстно трется об меня, что я начинаю терять сознание. Я поворачиваюсь и расстегиваю пуговицу на его джинсах.

Все только здесь и сейчас.

85

Давно я не просыпалась в постели с мужчиной. Он еще спит.

Помню свои внезапные пробуждения в постелях незнакомцев, когда я спрашивала себя, что я здесь делаю и как сюда попала, когда я чувствовала себя грязной с головы до ног, потому что направо и налево раздавала свое тело, как завалящую и ничего не стоящую вещь. И тогда я отрекалась от него. Я уходила, стараясь не шуметь, собирая разбросанные чулки, трусы, бюстгальтер, платье, сумку, в тщетной попытке оставить здесь свое ненавистное тело. Но оно, чуть располневшее, всегда находило меня.

В это утро у меня не было никакого желания уйти незаметно. Наоборот, мне хотелось шуметь, кричать, чтобы он наконец проснулся и все началось сначала.

Я кашлянула.

Он храпит.

Я подула ему в лицо.

Он сморщил нос, но не проснулся.

Я толкнула его ногой.

Он вскочил как ужаленный.

– Приснился плохой сон? – спросила я с невинной улыбкой.

У него были заспанные глаза. Он обнял меня и положил мне голову на грудь.

– Хорошо спал? – спросила я.

– Как ребенок. Несмотря на то, что я немного разочарован…

Его слова заставили меня вздрогнуть. Надеюсь, он не имеет в виду мою технику исполнения. Он приподнял одеяло и окинул меня взглядом.

– Да, я крайне разочарован, – продолжил он. – Ведь я думал, что провел ночь с Бумазеей…

Утро мы провалялись в постели, но потом наши желудки напомнили нам, что и за окном есть жизнь. Я вошла в столовую через десять минут после Рафаэля. Но наркоманов, собравшихся за одним столом, не проведешь. Пять физиономий не отрывали от меня глаз и улыбались. К счастью, Марин ночевала у Грега и их не было в столовой, а то бы они меня сразу же разоблачили.

Телефон звякнул, когда я набросилась на свеклу. Это было сообщение от Марион.

Хелло, моя красота! Скажи, ты очень удивишься, если завтра получишь официальный ответ? Я не могла удержаться, чтобы тебе это сообщить. Я встречалась вчера вечером с Жаком Мартеном – он хочет назначить тебя на эту должность. «Welcome back to Paris, baby!»

86

Мы сидели, развалившись, на диване Марин, вполглаза смотрели телешоу и болтали о разных пустяках, когда я его увидела. Он сидел на потолке прямо над нами, неподвижный, огромный, бесформенный и наводящий ужас.

Страх парализовал меня. Но даже если бы я не утратила способность двигаться, то все равно не смогла бы шевельнуться, убежденная, что он набросится на меня.

– Марин, – произнесла я сдавленным голосом, – Марин, у нас над головой паук.

Она подняла глаза и издала нечто среднее между мышиным писком и хрипением.

– Т-с-с, а то он нас услышит. Главное, не шевелиться.

Она перекрестилась, мы обе не спускали глаз с потолка. Чудовищное создание смотрело на нас и, я уверена, улыбалось.

– Может, это паук-птицеед, – шепотом спросила Марин.

– Или краб, во всяком случае, похож на него.

– Знаешь, есть примета: «Увидеть паука утром – к неприятности, вечером – к большому несчастью».

Нас душил хохот. Но смеяться беззвучно и не шевелясь, мы пока не научились. Хорошо еще, что пауки не собирают видеоприколы.

– Ладно, что-то нужно делать, – сказала Марин. – Если мы и дальше будем так сидеть, он спрячется, и я не смогу здесь больше находиться, зная, что он где-то поблизости.

– Согласна, но что ты предлагаешь? Ты способна поймать его и выбросить за окошко?

Марин пристально посмотрела на меня. Мне показалось, в ее глазах промелькнула жалость.

– Ты, что, умом тронулась? – воскликнула она. – Его просто надо прикончить, вот и все дела. Как ты думаешь, рукояткой пылесоса мы его достанем?

Я молчала.

– Послушай, это несерьезно! – произнесла она. – Я знаю, что у тебя проблемы со смертью, но ведь это всего-навсего паук. За всю жизнь ты убила их не меньше дюжины, не считая тех, которых ты давила во сне в постели.

– Может, это паучиха, и она пришла за едой для своих маленьких…

– Тогда я подожгу студию, и они умрут все вместе.

Вполне допускаю, что паук мог нас услышать, потому что темное пятно вдруг начало перемещаться. Мое тело сорвалось с дивана, в два прыжка достигло двери и понеслось по лестнице. Марин была уже снаружи, когда я догнала ее. Она пожала плечами:

– А что ты хочешь? В любом случае существованию с пауком я предпочту жизнь на улице.

Через час мы все еще не нашли в себе мужества подняться на этаж. У нас не было ни сигарет, ни телефонов, ни верхней одежды, короче говоря, мы почти приблизились к краю пропасти.

– Джулия, я хотела бы тебе кое в чем признаться, – заявила Марин торжественным тоном.

– В чем это? Ты убила паука? – пошутила я.

– Подожди, мне действительно трудно это сказать. На самом деле ничего серьезного, но каждый раз, когда я собираюсь с тобой об этом поговорить, мне хочется зареветь.

– Ты меня пугаешь…

Она глубоко вдохнула и выпалила:

– Я переезжаю к Грегу. Решили попробовать пожить вместе. Я пока оставляю часть вещей здесь, мало ли что может случиться. Но ночевать я буду у него. Я предпочитаю уехать отсюда первой, вместо того чтобы провожать тебя. А потом, ты видела его ванную?

Она не стала ждать моего ответа, а сразу же бросилась мне на шею.

Она права: паук вечером – к большому несчастью.

87

Я сказала, что очень рада за нее и желаю ей счастья с Грегом.

Я также сказала, что мне осталось всего две недели до возвращения в Париж.

И пообещала ей не грустить.

Но я не сказала, что мне очень хочется плакать, что мой мозг запрограммировал отъезд на 10 октября и сейчас я не готова остаться в одиночестве.

И я ей не сказала, что ее переселение к Грегу сделало мой отъезд еще более реальным.

Марин спала на диване. Свою последнюю ночь она решила провести со мной, предпочитая мою компанию пауку. Это называется дружбой.

А я всю ночь не сомкнула глаз. Мысли теснились в голове, прогоняя сон. Как наяву, я видела свое прибытие сюда, когда я чувствовала себя изгоем и была уверена: мне нужно побыть одной. Я вспоминаю, как впервые увидела Марин с ее накрашенными волосами. Она так не похожа на всех, кого я знаю. Она не пытается казаться лучше, чем есть, не хитрит, она естественная, честная, прямая и открытая. Она всегда идет напролом к своей цели, не прибегает ни к каким уловкам, чтобы скрыть свои недостатки. Она бывает грубоватой, и сначала это ее качество выбивало меня из колеи, потому что она как будто перетряхивала разбитые части моей души. Я вижу наши вечеринки, слышу оглушительный смех, вспоминаю наши страхи, наши откровения. Сделав выбор в пользу дома престарелых, я надеялась найти здесь покой, ответы на свои вопросы и – почему бы и нет – безмятежное существование, но я никак не ожидала обрести дружбу, доверие, самое себя и других.

Завтра вечером я останусь единственной обитательницей на этаже. Марин больше не будет за соседней стеной, я не увижу, как она облокотится на перила балкона, когда я выйду покурить, не услышу ее пения, когда по утрам она приводит себя в порядок, не постучу ей в дверь, когда мне захочется вместе посмеяться. Я бы предпочла, чтобы она сказала о переезде заранее и я могла подготовиться. Мы бы провели вместе вечер, собирая воедино воспоминания, и я сказала бы себе, что это наши последние посиделки.

Заскрипели диванные пружины, и раздался нервный вздох Марин:

– Невозможно спать на твоем диване, он еще мягче, чем член моего бывшего!

Я унесу с собой эту фразу как последнее воспоминание, и одно это меня радует.

88

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: Субботний вечер.

Мне было очень хорошо. Только об этом и думаю. Не терпится тебя увидеть.

Целую,

Раф.

Бабочки в животе

От: Джулия Римини

Тема: re: субботний вечер

Да, мне тоже было очень хорошо, и тоже не терпится тебя увидеть.

Целуем тебя с Бумазеей.

Джулия.

Октябрь

Чем глубже горе пробивает вашу душу, тем больше радости сможет она вместить.

Халиль Джебран[38]

89

Раз в неделю минибус, наполненный седоголовыми пассажирами, отправляется к городскому бассейну. В программе – аквагимнастика. Когда Грег спросил, хочу ли я к ним присоединиться, я хихикнула, надеясь, что он пошутил. Но он был как никогда серьезен.

– Поехали, нельзя упускать такую возможность. Ты должна воспользоваться последними деньками, проведенными здесь, – произнес он.

Видимо, он обладает редким даром убеждения, раз ему удалось уговорить меня.

На сегодня я запланировала приведение в порядок некоторых дел, но они могли и подождать. Короче говоря, я согласилась при условии, что не буду заниматься вместе с ними физкультурой. Он спросил, не будет ли мне скучно в течение полутора часов, на что я ответила, что способна проплавать в теплой воде бассейна для начинающих три дня подряд, не испытывая скуки.

Именно этим я и собиралась заняться. И вот я плаваю. Голос преподавателя физкультуры, приглушаемый водой, затекающий в уши, баюкает меня. «Хлопайте руками, да, правильно, очень хорошо, быстрее, как собака, нет, Густав, лаять при этом не требуется». Я пребывала в экстазе, когда чья-то рука надавила мне на голову. Вода попала в нос, рот, глаза. Караул: цунами, я кашляю, отплевываюсь, а Грег смотрит на меня, в восторге от собственной шутки.

– Хочешь прокатиться с тобогана? – предложил он мне.

Видимо, у меня в мозгах что-то повредилось, но я согласилась и пошла за ним. Только поднявшись вверх по ступенькам, я осознала, что водяная горка в бассейне не имеет ничего общего с маленьким симпатичным тобоганом, с которого скатываются трехлетние дети. Тобоган в бассейне – это длинная голубая гора с виражами, пролетев по которым, оказываешься в мелководном бассейне. Меня бьет озноб, дыхание становится прерывистым, как у бульдога-астматика, преодолевшего крутой подъем, кроме того, у меня кружится голова.

Одно из двух: либо я спущусь по ступенькам, сразу же уняв дрожь в ногах, либо скачусь по тобогану, протягивающему ко мне свой желоб. Именно так и поступил Грег, унося в своем скольжении остатки моего мужества.

Я бросила взгляд на группу наших стариков. Они не сводили с меня глаз. Они должны сохранить достойное воспоминание о том единственном случае, когда я вместе с ними занималась спортом. Я должна внушить им веру в себя, чтобы они не подумали, будто я, как последняя слабачка, ни на что не способна.

Я подошла к краю тобогана, поправила купальник, глубоко вдохнула, поставила ногу на пластик, полагая, что у меня будет время устроиться поудобнее. Но не тут-то было: вода захлестнула меня и понесла, как щепку в потоке. На каждом вираже мне казалось, что я сейчас окажусь на Плутоне или любой другой, не менее далекой планете. Я попыталась приподняться и сесть, но скорость прижимала мое тело к стенкам, я чувствовала, что мышцы живота и таз сейчас разорвутся в клочья, но у меня даже не было сил кричать. И когда я решила прекратить всякую борьбу и покориться судьбе, желоб выплюнул меня в бассейн. Мне показалось, что я карлик, только что вылетевший из жерла пушки. Сразу же наступила темнота, а если точнее, я лежала в голубой яме.

Я открыла глаза. Надо же, я все еще жива. Напротив меня группа стариков по-прежнему не сводила с меня глаз. Мне показалось, что в их взглядах читалось уважение. Ведь они видели, как женщина, которой не откажешь в уме, рискнула подвергнуть себя опасности и вышла победительницей из этого испытания. Грег предложил мне повторить, но я отказалась, потому что тобоган, видишь ли, это такие пустяки, что и говорить не стоит. Из бассейна я вышла с высоко поднятой головой и ощущением, что я сделала это, хотя ноги все еще дрожали.

90

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: Новости.

Хелло, Джулия.

Как дела?

Здесь у меня гонка на выживание. Прошел два собеседования по приему на работу, и все впустую. Хозяин квартиры отказывается отсрочить плату, пока я не найду работу. Все эти проблемы требуют безотлагательного решения, и поэтому я не смогу, как обещал, приехать в следующие выходные. Мне очень жаль, мне так хотелось тебя увидеть.

С ужасом отдаю себе отчет в том, что, когда приеду в следующий раз, тебя там больше не будет. Мне хотелось бы продолжить наши отношения, хотя я знаю, что не все так очевидно и просто: ты – в Париже, я – в Лондоне. Но если ты согласна, мы могли бы попробовать.

Как там моя бабушка? Не уверен, что ей меня не хватает, судя по тому, что она мне говорит. Но что касается меня, я очень скучаю по ней.

Целую,

Надеюсь на скорую встречу!

Рафаэль.

От: Джулия Римини

Тема: С разочарованием повторяю твое имя.

Привет, Рафаэль,

Полагаю, что бабушка очень нуждается в тебе и что твое отсутствие в эти выходные разобьет ей сердце. Удар, нанесенный тобой, будет тем более чувствительным, что она сейчас не в лучшей форме. Твой визит придал бы ей сил, а без тебя она проплачет весь день, лежа одна-одинешенька в своей постели, а ты в это время будешь ДАЛЕКО, ДАЛЕКО.

Надеюсь, что ты окончишь свои дни в нищете на улице и у тебя выпадут все зубы.

Прощай.

Джулия.

91

Я сидела в кабинете Анн-Мари и мы с ней занимались административными формальностями по завершению контракта, когда за нами пришла Марин: обитатели «Тамариска» требовали нас к себе на беседу.

Они все собрались в общем зале и сидели рядами, как в первый день нашего знакомства. Тогда я подумала: что бы такое сделать, чтобы быстрее запомнить их всех по именам? А теперь я спрашиваю себя, что сделать, чтобы скорее забыть их.

Сначала я думала, что они собираются сообщить мне о своих идеях для свадьбы Луизы и Густава, как они это делают по сто раз в час. Свадьба состоится через несколько дней, и каждый счел своим долгом принять участие в ее организации. Но когда мой взгляд упал на плакат на стене, я поняла, что речь совсем не об этом:

«Не забирайте от нас Джулию!»

Марин первой взяла слово и принялась читать текст, который она держала перед собой.

– Мы собрались здесь, чтобы выразить протест по поводу увольнения Джулии Римини, психолога дома престарелых «Тамариск». И вот почему.

Элизабет встала со стула:

– Потому что она, не считаясь со своим свободным временем, делает для нас все, чтобы мы чувствовали себя счастливыми.

Она села, за ней встал Пьер.

– Потому что она не просто качает головой, слушая нас, она проявляет к нам истинный интерес.

Слезы предупредили меня о своем появлении: «Мы уже здесь», – шепнули они. Наступила очередь Люсьенны:

– Потому что ей нравится «Самая прекрасная жизнь».

Затем Мохаммеда:

– Потому что она без слов догадается, что у вас не все ладно.

И Арлетты:

– Потому что она отчетливо произносит слова.

Я то плакала, то смеялась. Их слова, их внимание тронули меня за живое.

Поднялся Жюль:

– Потому что она обожает купаться в ледяной воде.

Далее взяла слово Роза:

– Потому что ее высоко ценит мой внук.

Этот момент я хотела бы навсегда зафиксировать в памяти. Как было бы здорово, если бы у меня на лбу оказалась камера, чтобы запечатлевать лучшие эпизоды моей жизни и потом пересматривать их в дни печали и тоски!

Каждый постоялец объяснил, почему он против моего увольнения. Даже Леон внес свою лепту:

– Потому что другой психолог мне нравится еще меньше.

Густав взял слово:

– Потому что я еще не встречал никого, чьи шутки были бы еще хуже, чем мои.

И наконец, со своего места поднялась Луиза:

– Потому что каждый из нас хотел бы иметь такую внучку, как она.

Я не просто плакала, я утопала в слезах. Не знаю, что меня тронуло больше всего: слова, которые они говорили обо мне, рыдания, которые слышались в их голосах, то, что они организовали все это ради меня, или понимание, что я значу для них столько же, сколько они для меня.

У Марин по щекам струились слезы. Она положила перед собой текст и дрожащим голосом продолжила чтение:

– Принимая во внимание вышеперечисленные причины, а также другие доводы, которые мы здесь не приводим, потому что их было бы слишком долго перечислять, мы требуем, чтобы Джулия осталась. В противном случае мы устроим забастовку, отказавшись совершать утренний туалет.

Все повернулись к Анн-Мари, которая сидела рядом со мной. Она вынула карандаш из кудрей и крутила его в руках, явно нервничая.

– Я услышала вашу просьбу, и поверьте мне, хорошо понимаю вас. Но, к сожалению, я ничего не могу сделать. Джулия покинет нас 10 октября.

Я вытерла нос рукавом свитера. Я тоже хотела бы произнести длинную и прочувствованную речь. Я хотела бы им сказать, как я взволнована и как сильно я дорожу каждым из них. Но вместо этого мне удалось выдавить из себя всего лишь несколько слов:

– Своими словами вы рвете мне душу, старики.

92

От: Раф

Тема: Вопрос

Скажи, Джулия, я все еще буду представлять для тебя интерес, если стану беззубым?

Раф.

93

Элизабет, Луиза и Роза исчезли. Я была последней, кто их видел.

Этим утром они сидели на своей обычной скамейке. Я улыбнулась, понимая, что Роза нашла свое место в группе бабушек. Когда я спросила, чем они собираются сегодня заняться, они упомянули о гончарной мастерской. На этом наш разговор закончился. Когда я еще раз все проанализировала, мне ничто не показалось странным, кроме спортивной сумки на коленях у Луизы.

Весь персонал был мобилизован на их поиски, а постояльцы брошены на подкрепление. Мы проверили каждую комнату, осмотрели каждое дерево в парке, допросили с пристрастием Пьера, Густава и остальных обитателей, объездили на машине Биарриц вдоль и поперек. Ничего. Они как будто испарились.

Приближалась ночь, а три наших бабушки все еще были вне досягаемости. Анн-Мари уже собралась позвонить в полицию, когда я попросила ее подождать несколько минут и подошла к Густаву и Пьеру, сидящим на той же скамейке.

– Я уверена, что вы знаете, где они.

Они покачали головами. Ни дать ни взять десятилетние мальчишки, отрицающие, что съели весь шоколад, хотя это в буквальном смысле написано на их перемазанных лицах.

– Тем хуже. Мы обязаны предупредить родственников, и они, разумеется, будут беспокоиться, – проговорила я, удаляясь.

– Подождите, – крикнул Пьер. – Я вам скажу.

Густав зверем посмотрел на своего подельника:

– Хорошо, что нам не приходилось вместе брать банк…

Через час, предупредив Анн-Мари и успокоив пансионеров, я припарковала машину возле горы Девственницы и пошла по мосткам.

Никого здесь не было, если не считать трех женщин, сидящих на складных стульях лицом к океану. Я не видела их лиц, но одна была рыжей, другая брюнеткой, а третья блондинкой, все три – с длинными волосами, и поэтому не могли быть нашими бабушками. На всякий случай я решила подойти поближе: всякое бывает, может быть, они их видели. Блондинка повернулась, когда я поравнялась с ними. Я вскрикнула, две других обернулись на мой возглас, и я чуть не задохнулась от смеха. Нужно было их видеть, этих трех беглянок с их хитрыми улыбками и невинными взглядами под синтетическими париками.

– Что все это значит?

– Это? Это всего лишь похороны моей девичьей жизни, – гордо ответила Луиза.

Я рассмеялась еще громче. Они последовали моему примеру.

– А парики зачем?

– Ну, не переодеваться же нам в медсестер, – ответила Элизабет, – поэтому мы решили переодеться в молодых.

– И что вы делали целый день?

– Мы как пришли сюда, так больше с места не сдвинулись, только сбегали за сандвичами. Мы собирались обойти ночные клубы, но решили, что будет благоразумнее провести время возле океана.

– Почему вы никого не предупредили? Ведь вы же имеете право свободно перемещаться!

– Адреналин! – ответила Роза. – Организовав этот небольшой побег, мы почувствовали себя молодыми девушками, а мысль о том, что вы нас ищете, лишь усилила драйв.

– Ну вот что, девчата, становится холодно, пора по домам, давайте я отвезу вас к родителям!

– Об этом не может быть и речи! Мы захватили с собой пальто. Неужели вы хотите, чтобы мы пропустили закат солнца?

Их было трое, а я одна, и мне совсем не хотелось, чтобы они накостыляли мне. Я села рядом с ними на скалу. Солнце почти касалось горизонта.

Роза вытащила бумажник из кармана и, порывшись в нем, достала старую фотографию. На ней были изображены женщина и маленький мальчик, позирующие на фоне скалы Девственницы.

– Это мой Рафаэль и я. Давно это было. Мы часто приходили сюда. «Бабуля, пойдем навестим даму на скале» – просил он меня постоянно. Какой он здесь хорошенький, правда?

Я взяла фотографию.

– Даже очень хорошенький. Если бы я училась с ним в одном классе, я бы отдавала ему свои завтраки.

Бабушки ухмыльнулись. Луиза сказала:

– И сейчас еще не поздно…

– Джулия, – продолжила Роза, – я думаю, вы подходите Рафаэлю.

Я в ответ расхохоталась. Это им не понравилось. Они посмотрели на меня так, будто я оскорбила их в лучших чувствах.

– Если бы Марин была здесь, она бы сказала, что вы умом тронулись. Ведь мы с Рафаэлем едва знаем друг друга, и я даже не уверена, что он действительно хочет быть со мной…

– А вы? – прервала меня Луиза. – Вы уверены, что хотите быть с ним?

Эти старые дамы не производят впечатление нормальных.

– Не знаю, пока не знаю, может быть, да… а может быть, и нет! Мне нравится его общество, я часто думаю о нем, когда он не со мной, но сказать, что я хочу провести с ним всю свою жизнь… Не мучайте меня! Вы заставляете меня говорить о своей личной жизни, а я к этому не привыкла!

– Зато мы привыкли, – вмешалась Элизабет. – Через несколько дней вы уедете, и у нас больше не будет ни времени, ни возможности поделиться с вами опытом.

Две других утвердительно качнули головами. Не бабушки, а гуру-всезнайки.

– Вы не в состоянии посмотреть на все со стороны, чтобы дать объективную оценку, – продолжила Луиза, – а мы наблюдаем за вами уже несколько месяцев. Если вы упустите этот шанс, то совершите большую ошибку.

– Признаюсь, – добавила Роза, – я преследую свои эгоистические интересы. Мне будет гораздо приятнее видеть его в ваших объятиях, чем с этой противной англичанкой, которая разбила ему сердце.

Да, Роза не теряла времени даром, и ей удалось занять достойное место в ряду наших бабушек. Но неужели она думает, что упоминание о его бывшей обеспокоит меня?

Только бы не показать виду, что мне это не безразлично.

– Если он вам действительно нравится, – заявила Луиза, – не упускайте свой шанс. Не поворачивайтесь спиной к любви.

– Но я и не собираюсь поворачиваться к ней спиной. Просто я не хочу пускаться во все тяжкие. Тем более что он живет в Лондоне, а я переезжаю в Париж. Все складывается не слишком удачно для начала отношений.

– Мы об этом уже поговорили, – ответила Элизабет. – Жизнь вдвоем – это дорога, выстланная препятствиями. Но если молодой человек стоит того, вы все преодолеете, а когда достигнете нашего возраста, будете раздавать молодым дельные советы.

– А что касается меня, то я умру спокойно, – подвела итог Роза с таким видом, будто речь шла о сущих пустяках.

Солнце склонилось к закату. Осталось лишь небольшое оранжевое пятно, которое исчезало на наших глазах. Я никогда этого не забуду.

– Однажды мы все исчезнем, – произнесла Луиза. – Мы, вы, все, кого мы знаем… И только солнце будет продолжать радовать людей, хотя нас уже больше здесь не будет. Время уходит, и мы уходим вместе с ним. Иногда бывает слишком поздно, и понимаешь, что прозевала свою жизнь. Не упускайте свой шанс, моя дорогая Джулия.

– Мы говорим все это не для того, чтобы вас расстроить. Наоборот, мы затеяли этот разговор, потому что вы нам очень дороги.

Я встала и хлопнула в ладони.

– Ну, все, собирайтесь, мы уходим! А не то я утоплюсь в океане. Благодарю вас, теперь я чувствую себя гораздо лучше.

Три старых дамы встали и сложили стулья, которые я подхватила. Я замыкала процессию, наблюдая, как они в своих нелепых париках неуверенно ступали мелкими шажками по металлическому настилу. И вдруг меня как молнией пронзила мысль, что скоро я с ними распрощаюсь навсегда. Лишь бы они не обернулись.

94

Жюль решил отпраздновать свое девяностодевятилетие.

По этому поводу его семья и пансионеры собрались за круглым столом в общем зале. Он хотел подождать следующего года, чтобы достойно отметить столетие, но потом изменил свое мнение: «В нашем возрасте каждый день рождения, как, впрочем, и каждый наступивший день, следует праздновать как последний».

Жюль – старожил «Тамариска», хотя по виду этого не скажешь, потому что он выглядит моложе многих. Он не носит очков, свободно ходит без посторонней помощи и сохранил живость ума молодого человека, несмотря на вздор, который он иногда несет.

– Почти сто лет. Нужно особое мужество, чтобы пройти такой долгий путь, – пробормотала Люсьенна.

– Да, это правда, – сказала Мина. – Для его возраста он в прекрасной форме, и это очень приятно!

Я улыбнулась: они были всего на десять лет моложе, но воспринимали его как человека намного старше их. Мы всегда старше кого-нибудь. Мне было двадцать три года, когда меня впервые назвали «мадам». Помню, что в тот день я чуть было не решила, что жить больше не стоит.

Грег вставил свечи в шоколадный торт, который каждый год пекут Жюлю по рецепту его матери.

– За свечами и торта не видно! – веселится Густав.

Мы могли бы нарисовать белым шоколадом на темном фоне две девятки, но девяносто девять свечей, выглядели, как нам показалось, более впечатляюще. Жюль вобрал в себя воздух, дунул на свечи и повторил несколько раз эту операцию. Некоторые из них все еще горели. Отдохнув немного, Жюль позвал на помощь младшего правнука, и вместе они их загасили. Девяносто девять огоньков потухли. Девяносто девять лет. Какая огромная жизнь!

– Речь, речь, требуем речь! – хлопая в ладоши, закричала Элизабет и, наклонившись ко мне, добавила:

– Каждый год он повторяет почти слово в слово одно и то же. Но это так красиво, что мы готовы слушать его без конца.

Старик встал со своего места и откашлялся. Он дрожал от возбуждения, напоминая хрупкий карточный домик, который вот-вот развалится. Но когда его дочь показала ему знаком, чтобы он сел, он сделал вид, что не заметил ее жеста, и продолжал стоять.

– Вчера вечером, когда я лег спать, мне было двадцать лет. Сегодня, когда я проснулся, мне уже стукнуло девяносто девять. Жизнь, даже такая длинная, как моя, всегда кажется короткой. В детстве моя бабушка, которая мне тогда казалась древней старухой, хотя она была много моложе меня сегодняшнего, не уставала повторять: «Жизнь коротка, мой мальчик, и другой у тебя не будет, так трать же отведенное тебе время только на то, что действительно того стоит». Все эти годы я придерживался ее совета и хранил его в памяти, как редкое сокровище. У нас нет времени, чтобы уделять внимание всему, что наполняет жизнь. Нужно уметь делать выбор. Чему я отдам сегодня предпочтение: любви или работе? Своим детям или досугу? Чтению или рыбалке? Что действительно стоит того, чтобы посвятить этому свое время и силы? Некоторые ответы очевидны, другие вызывают вопросы. Я, разумеется, совершал ошибки, но я всегда пытался прислушиваться не к разуму, а к сердцу.

Он прервался и выпил глоток воды. Все слушали его, затаив дыхание, как в первый раз.

– Я постоянно спрашивал себя, был бы я доволен своей жизнью, если бы он она закончилась прямо сейчас. Секрет в том, чтобы спросить себя: а испытывал бы ребенок, которым каждый из нас был когда-то, гордость за себя нынешнего. Я уже не в том возрасте, когда люди строят планы, мне пора подводить итоги. И когда я вижу улыбки вокруг себя, улыбки людей, дорогих моему сердцу, я не испытываю никаких сожалений. Я знаю, что сделал правильный выбор.

Аплодисменты раздались еще до того, как Жюль произнес последнее слово. Гости обнимали его, желая счастья в день рождения. Его впалая щека прикоснулась к моему лицу, он улыбнулся мне и перешел к следующему гостю, не сомневаясь, что урок, который он мне преподал, надолго останется у меня в памяти.

Да, я не хочу прийти к жизненному финалу, сожалея о том, что мной руководил страх. Не об этом я мечтала, когда была маленькой. Настало время сделать правильный выбор.

95

Шофер черного такси привез меня в лондонский боро Ислингтон[39] и остановился перед домом, адрес которого мне дала Роза. Несколько минут я в нерешительности стояла перед дверью, не зная, что делать: то ли позвонить, то ли позорно сбежать. Первое решение мне показалось более благоразумным, учитывая, что я никого не знаю в этом городе, кроме Рафаэля.

Я его не предупредила и совершила этот необдуманный поступок очертя голову. Сначала мне все это показалось отличной идеей. Я представила, как появлюсь перед ним: «Ку-ку, это я! Ты не мог приехать, так что я решила сделать тебе сюрприз». Но сомнения охватили меня еще в самолете, а в такси я уже пребывала в панике. А если его не будет дома? А вдруг он не захочет меня видеть? А что, если он живет с женщиной, ее тремя детьми и попугаем?

Я позвонила в домофон. Щелчок – дверь открылась. Я поднимаюсь по лестнице в поисках двери 2В. И вот я уже стою перед ней, судорожно сжимая влажной рукой чемодан.

Дверь открыл высокий рыжий парень. Либо Рафаэль изменился до не узнаваемости, либо это не он…

– Hello!

– Hello, I’m looking for Rafael, – произнесла я с акцентом, который не оставлял никаких сомнений в моем происхождении.

– А, ты француженка! Я – Лоран, мы живем вместе. Входи, он сейчас выйдет.

Я осталась в прихожей, а Лоран прошел по коридору и постучал в дверь. Я едва держалась на ногах, боясь представить себе, какой может быть реакция Рафаэля.

– Джулия?

Он неожиданно появился передо мной, вид у него был взволнованный.

– Что-то случилось с бабушкой?

– Нет, нет, все хорошо! Это со мной случилось невероятное: думаю, я сошла с ума. Я сказала себе, что это будет отличная идея – устроить тебе сюрприз, хотя, наверное, я должна была предварительно позвонить…

Он улыбнулся, и я начала приходить в себя.

– Хорошо сделала, что приехала, мне действительно очень приятно видеть тебя! А что это? Подарок? – спросил он, указывая на маленький пакет, в который я вцепилась обеими руками.

Я протянула его Рафаэлю. Вытащив подарок из пакета, Рафаэль расхохотался.

– С ней, даже лишившись последнего зуба, ты мне будешь нравиться еще больше, – произнесла я.

Нимало не смутившись, он сделал вид, что вставляет челюсть в рот. Лоран покачал головой с видом человека, чувствующего комичность ситуации.

– Ты мне все наврал про нее. Она не просто классная, она – супер!

Мои ставки повысились. В награду за мои труды меня пригласили в гостиную и помогли снять пальто. Я окинула взглядом комнату.

– Тебе нравится декор? – спросил Лоран.

– Да, сделано с большим вкусом.

И я не солгала, декор действительно был выполнен с большим вкусом – со вкусом десятилетнего ребенка. Видимо, удовлетворенные моим ответом, они пригласили меня сесть на диван, обитый черной кожей, между космическим кораблем LEGO и небольшой витриной с миниатюрными машинками. Эх, зря я не захватила домашние тапки с кошачьими мордами!

96

Выходные мы провели, осматривая лондонские достопримечательности. Букингем, Вестминстер, музей мадам Тюссо, Британский музей, Лондонский глаз[40]. Мы бегали по городу, высунув языки и останавливаясь на минуту, чтобы проглотить гамбургер или чашку кофе.

Так я бы сказала всем, кто спросил бы, как прошел мой визит в Лондон. Но на самом деле мы все выходные не вылезали из постели. Лоран предложил оставить квартиру в нашем полном распоряжении, сказав, что проведет два дня у своей герлфренд. Мы сделали вид, что не можем принять такую жертву с его стороны, «нет, нет, очень мило, но ты не обязан делать это для нас». Он настаивал, мы отказывались под предлогом того, что не хотим его стеснять, и пока наши возражения звучали все менее убедительно, он, складывая вещи в сумку, посоветовал нам обратить внимание на уникальные возможности их кухонного стола.

Но мы предпочли кровать. Нужно ли говорить, что матрас мы сбросили на пол? Едва Лоран закрыл за собой дверь, как Рафаэль набросился на меня и начал целовать так страстно, как будто его только что выпустили из тюрьмы. Моя блузка валялась на диване, бюстгальтер – на полу в гостиной, джинсы – в коридоре, трусы – у входа в спальню, а мыслями я была уже в постели. В течение выходных мы много раз начинали все сначала, как бы желая удостовериться, что не ошиблись в выборе друг друга. А еще мы очень много разговаривали.

Мы занимались любовью, говорили о работе, мы занимались любовью, и я все без утайки рассказала о своем отце, мы занимались любовью, он рассказал мне о планах на будущее, мы занимались любовью, и я поделилась своими планами. Когда я разговаривала с Марком, у меня часто возникало неприятное ощущение, будто он с нетерпением ждет, когда я закончу, чтобы завести разговор о себе. Но, по правде говоря, он никогда и не ждал, чтобы я закончила. Я была его зеркалом. А Рафаэль проявлял ко мне искренний интерес, задавал вопросы, сочувствовал мне, смеялся над моими шутками. Он так расположил меня к себе, что я откровенно и без стеснения говорила о своих чувствах, о Мамину, о переосмыслении собственной жизни, о матери и причинах моего пребывания в «Тамариске». А он мне рассказывал о своих родителях, о бабушке, о своей бывшей, о себе самом. И мне было так же приятно его слушать, как и смотреть на него. Я не скучала с ним; я могла бы проводить дни напролет в этой комнате, занимаясь любовью и разговаривая, с перерывами на завтрак, обед и ужин.

– Слушай, у меня есть идея, – сказал он, когда мы за обе щеки уписывали последнюю пиццу, найденную в морозильнике. – Обычно, когда люди знакомятся, они стараются произвести самое лучшее впечатление. А если мы поступим наоборот?

– Это как?

– А что, если нам составить список своих недостатков? Так мы сможем избежать сюрпризов, зная, чего нам ждать друг от друга!

Я ухмыльнулась, думая, что он шутит. Но он был серьезен.

– Ты в курсе, что потребуется несколько выходных, чтобы составить список моих недостатков?

– А я никуда не тороплюсь.

И тогда я принялась перечислять.

Когда мы покончили с пиццей, он знал, что я ленива, ворчлива, что мне нравятся глянцевые журналы, что я чемпионка мира по откладыванию на завтра того, что можно сделать сегодня, что у меня одна нога короче другой, а одно ухо выше другого (что, видимо, объясняется разницей в длине ног), что меня тошнит, когда я долго еду в машине, что я люблю овощи, только если их посыпать натертым сыром. Своими волосами я часто забиваю сливное отверстие в ванной, я много курю, люблю, когда последнее слово остается за мной, я транжирка и обладаю черным поясом по тревожности. Я смеюсь над собственными шутками, собираю коллекцию дисков Лары Фабиан, в последнюю минуту перед уходом из дома мне всегда хочется в туалет, и я не каждый вечер перед сном снимаю макияж. Я не могу удержаться, чтобы не рассказать, чем закончится фильм, и иногда у меня с языка срывается нечто такое, что приносит мне неприятности, и об этом я могла бы догадаться заранее.

Что касается Рафаэля, то он сообщил: ему свойственна некоторая небрежность в работе, иногда у него по утрам дурно пахнет изо рта и он храпит. Но это последнее замечание я добавила от себя.

– И это все?

Все.

– Думаю, ты забыл упомянуть о скромности.

Он привлек меня к себе и поцеловал. Я почувствовала, что у меня нет никакого желания здесь и сейчас узнать о всех его недостатках.

– Может, испробуем стол на кухне?

В такси, в котором мы ехали в воскресенье вечером в аэропорт, он всю дорогу держал меня за руку. Закрыв глаза, я положила ему голову на плечо. Допускаю, что Марин права, когда говорит, что в жизни случаются не только драмы.

97

Бернадетта – парикмахер. Раз в неделю она приходит причесывать наших постояльцев. Но сегодня именно над моей головой она занесет свои ножницы.

В это утро, как всегда, первыми поздоровались со мной члены клана бабушек. Сидя на скамье, три женщины приветствовали меня с обычным дружелюбием.

– Судя по всему, вы не теряли времени даром в Лондоне в эти выходные, – сказала Элизабет.

– Особенно волосам досталось, у них такой утомленный вид, – вставила свое слово Роза.

– Надеюсь, вы не придете ко мне на свадьбу с такой головой? – забеспокоилась Луиза.

Через три дня мой контракт заканчивается. Через четыре дня Луиза и Густав сыграют свадьбу, и я уеду в Париж. Сегодня я займусь своими волосами.

Роза составила мне компанию. Накладывая черную краску на ее шевелюру, Бернадетта спрашивает, что бы я хотела изобразить на своей голове. Я попросила ее подстричь мне кончики, но не слишком коротко, так, чтобы волосы доходили до плеч. Я – спасибо большое! – не хочу никаких укладок, перманентов, мелирования. И главное – чтобы она не дотрагивалась до моей челки, а то я ее прибью на месте.

– А что мы будем делать с седыми волосами? – спросила она, изучая мою голову.

Какая же она противная, эта Бернадетта!

– У меня нет седых волос.

– Как же нет, есть! И если бы только один. Если вы их не видите, это не значит, что их не видят окружающие. Я вам подкрашу корни?

В шоке от ее заявления, я задумалась.

И тут вмешалась Роза.

– Думаю, небольшой балаяж[41] ей не повредит.

– Полностью согласна с вами! – кудахчет Бернадетта. – Это придаст сияния ее грустному каштановому цвету.

Ты сейчас сама станешь грустной, если будешь продолжать в том же духе.

– Посмотрите, – настаивает она, вынимая из сумки альбом с фотографиями. – Я вас вижу вот в таком варианте.

На фото изображена молодая женщина с каре на длинных волосах в сиянии естественного блеска.

– И вы можете мне сделать такое?

– Разумеется, могу, ведь я же парикмахер!

Я не отрывала от зеркала глаз, пока она колдовала над моей головой.

– Ну как, Роза, вы продолжаете посещать гоголя? – спросила я.

– Вы хотите сказать – «Гугл»? Дня не проходит, чтобы я на нем не побывала.

– Вы пользуетесь интернетом? – спросила Бернадетта, причем в ее голосе звучало восхищение, смешанное с удивлением. – Я в этом полный профан. Мой сын пытался мне объяснить, как все это работает, но я ничего не поняла и оставила эту затею. А для чего вам это нужно?

– Знакомлюсь с мужчинами.

Бернадетта застыла в изумлении. Я спросила, все ли с ней в порядке, опасаясь, как бы она меня не поранила. Она кивнула и продолжила работу.

– Ну и как? Вам удалось найти свою любовь? – спросила я.

– Еще нет. Но я нашла нечто более ценное: компанию близких мне по духу людей. Я не знаю ничего страшнее одиночества. Я познакомилась с несколькими мужчинами, которые, как и я, пытаются избежать одиночества и не ждут от жизни ничего, кроме возможности общаться.

– Но ведь они же не существуют на самом деле! – воскликнула Бернадетта. – И в любом случае они не заменят настоящих людей.

– А как же я? Вы хотите сказать, что я тоже не существую? Уверяю вас, по другую сторону экрана живут настоящие люди. Вам это, может быть, покажется странным, но когда наши пансионеры расходятся по своим студиям, я начинаю чувствовать себя одинокой. Возможность общаться с людьми, которые проявляют ко мне интерес, доставляет мне огромную радость. Когда мой муж умер, я замкнулась в себе, но ничего хорошего мне это не принесло, даже наоборот. Окружающие играют большую роль в нашей жизни, и лучше открыть им дверь, чем захлопнуть ее перед их носом.

Они продолжали беседовать, а я думала о своей матери. Ведь я захлопнула дверь перед ее носом. После выходных, проведенных у нее, мы регулярно созванивались. Пару раз я навещала ее, как раньше, и нам было хорошо вдвоем. Однажды в субботу пришли сестра с моим крестником. Вчетвером мы возились на кухне, смеялись, смотрели фотографии, отправились на прогулку, всплакнули и чувствовали себя счастливыми в этот день. Мы были одной семьей. А мне казалось, что этого больше не существует.

Сестра надеялась, что я воспользуюсь моментом и все расскажу матери, но я не смогла. Слова Розы натолкнули меня на мысль, что пора объясниться с матерью. Теперь я готова открыть перед ней дверь – и лишь бы она меня простила.

– Вам нравится? – спросила Бернадетта, взяв в руки фен.

Я посмотрела на себя, потом на девушку на фотографии. Потом опять посмотрела на себя – и на девушку. Я не заметила большой разницы между тем, что было и стало, и ничего общего с тем, о чем я ее просила. Но будучи воспитанным человеком, я изобразила искреннюю радость и заплатила ей за работу, не забыв про щедрые чаевые. В качестве благодарности Бернадетта одарила меня последним советом:

– Жаль, что вы уезжаете. Вам нужно найти в Париже мастера, который бы подкрашивал отросшие корни седых волос.

98

Сегодня мой последний день работы в «Тамариске».

В последний раз я пью утренний кофе на балконе напротив океана.

В последний раз я спускаюсь по лестнице, прокручивая в уме план консультаций, которые меня ждут.

В последний раз я останавливаюсь перед скамьей, чтобы переброситься несколькими словами с членами маленького клана бабушек.

В последний раз я стучу в эти двери, зная, что с другой стороны меня ждут, чтобы поделиться наболевшим.

В последний раз я вздыхаю, прочитав вывешенное перед дверью столовой меню.

В последний раз я окидываю взглядом эти стены, коридоры, мебель, окна, деревья, эти лица, которые стали для меня родными.

Я бы никогда не поверила, если бы восемь месяцев назад мне сказали, что я буду чувствовать себя здесь, как дома.

Время летит быстро, как будто хочет, чтобы этот день скорее прошел. В последний раз я закрываю на ключ свой кабинет. Шестнадцать часов. Сегодня рабочий день заканчивается раньше, потому что администрация устроила прощальный ужин.

– Джулия, – кричит появившаяся в конце коридора Марин, – пойдем, тебя все ждут!

Все утро я искала предлог, чтобы уклониться от этого мероприятия, но выбора у меня не было. Я приклеила на лицо притворную улыбку и вошла в столовую. Меня встретили мертвая тишина и мрачные лица. Было ощущение, что я присутствую на собственных похоронах.

Верный себе Густав произнес: «Спасибо, Ливия», я преувеличенно громко засмеялась, за мной последовали остальные. Особой радости никто не испытывал, но если бы мы не засмеялись, то заплакали бы. Нельзя, чтобы об этом вечере у нас остались печальные воспоминания.

По очереди они все подходили ко мне. Они говорили банальности о погоде, о том, что завтра у них будет большой праздник, что птифуры великолепны – но слова их звучали не как обычно. Они были милы, приветливы, на мгновение задерживались возле меня, пристально смотрели мне в глаза, взяв меня за руку. Они окружали меня облаком нежности и симпатии, и эмоции переполняли их.

На столе стояла коробка, которую я должна была открыть.

– Это наш маленький подарок, чтобы вы не забывали нас.

Как будто можно забыть их.

Коробка была доверху заполнена поляроидными снимками – по одному на каждого пансионера и каждого коллегу. На фотографиях были они все – с серьезным, задорным или смущенным выражением на лицах. Они хотели, чтобы я унесла с собой частичку каждого из них. На оборотной стороне фотографий они черкнули по нескольку слов.

«Спасибо за все».

«Я счастлив, что познакомился с вами».

«Желаю вам счастья, которого вы заслуживаете».

«Вы мне очень много дали».

«Мне будет вас очень не хватать».

Сквозь слезы я пробежала строчки глазами. Их слова лишали меня последних сил, я боялась, что могу разрыдаться в полный голос. Все следили за моей реакцией.

– Может, скажешь пару слов? – спросила Изабелль.

Я вспомнила о нейтральной и профессиональной речи, которую я произнесла в первый день, когда знакомилась с ними. Она и тогда мне казалась хуже некуда, а сегодня тем более была бы неуместна. Что бы там ни говорили, гораздо легче держать речь перед посторонними людьми. Я откашлялась, подбородок дрожал от нахлынувших чувств.

– В первый день моего приезда в «Тамариск» я не раз спрашивала себя: что я здесь делаю и зачем сюда приехала? Сегодня у меня есть ответ на этот вопрос: я приехала, чтобы познакомиться с вами. Вы говорите, что я вам много дала, и мне приятно это слышать, но на самом деле это вы мне очень много дали. Вы помогли мне повзрослеть. Вы, Густав, с вашими шутками дурного тона; вы, Элизабет, с вашей мудростью…

У меня перехватило дыхание, я глубоко вдохнула и продолжила:

– Вы, Луиза, с вашей нежностью и добротой; вы, Люсьенна, с вашим юмором; вы, Жюль, с вашим отношением к жизни; ты, Марин, с твоей откровенностью и дружбой; вы, Анн-Мари, с вашим великодушием; ты, Изабелль, с твоей непосредственностью, и ты, Грег, чьи сочувствие и доброжелательность так помогли мне в первые дни. Вы все мне очень много дали, вы обогатили меня и преподали мне урок на всю жизнь. «Тамариск» – это не дом престарелых, а дом, где живут люди со своей историей, философией, характером и особенностями, которые делают их такими привлекательными. Мне будет очень вас не хватать.

На глаза у некоторых навернулись слезы. Если они сейчас заплачут, я не смогу больше бороться с собой. Я всхлипнула. В качестве прощального подарка я дарю им свое искаженное горем лицо. Чья-то рука легла на мое плечо. Это Густав.

– Побольше поплачешь, поменьше пописаешь, – произнес он с сочувствием в голосе.

Ко мне подошел Грег.

– Мы подготовили одно небольшое мероприятие на твой последний день. Надень купальник, мы будем ждать тебя на парковке.

Через час большинство пансионеров и почти все мои коллеги с телами, едва прикрытыми купальниками, дрожали от холода, насквозь продуваемые свежим октябрьским ветром.

– Вы с ума сошли, – сказала я.

– С чего начали, тем и закончим! – ответила Элизабет.

– Ладно, но в этот раз вам не удастся меня провести.

На старте мы выстроились в шеренгу, держась за руки, и все вместе одновременно бросились в волны. Вода была ледяная, мы орали на все голоса, но продолжали погружаться в океан, пока вода не дошла нам до пояса.

– Черт подери! Какая же она холодная, – вопила Марин.

– Вы правы, черт подери! – подтвердила Элизабет на глазах изумленного мужа.

– Ты не боишься, что тебе это навредит, дорогая?

Мы смеялись и брызгали друг в друга водой, холод сковал наши тела и нашу боль. В уме я как бы фотографировала каждое мгновение. Вот Густав прижимается к Луизе, а вот Изабелль, которая предложила всем вместе помочиться в океан, чтобы вода стала теплее. В нескольких метрах от нас плавает Леон, Грег бросает Марин в волны, Роза смеется, как девчонка, Элизабет посылает привет в небеса своей подруге Мэрилин, а вот Люсьенна скачет по волнам. Я хочу навеки сохранить все это в памяти.

99

Я приготовила себе одежду на завтра – комбинезон керосинового цвета и желтые лодочки. Косметику и средства макияжа я оставила в ванной, все остальное сложила в сумки и часть из них отнесла в машину. Завтра после свадьбы я отправлюсь в Париж.

Фотографии сняты со стен, вещи упакованы. Мне осталось только выбросить все ненужное и убрать из студии то, что сделало ее моим домом. Это было нелегко. В качестве утешения я составила список позитивных моментов, которые меня ждали в Париже.

1. Диван Марион очень удобный, хоть и не такой, как моя здешняя кровать. Но в любом случае он лучше, чем тротуар на улице.

2. Мне потребуется всего лишь час, чтобы добраться до работы. Это в шестьдесят раз больше, чем здесь, но гораздо меньше трех часов, которые многие тратят на дорогу.

3. Мне нравится вид на площадь Нации. Конечно, это не то, что вид на океан, открывающийся с моего балкона. Но все лучше, чем если бы окна упирались в соседнюю стену.

Я искала четвертый позитивный пункт, когда кто-то широко распахнул дверь без стука. Марин и Грег стояли на пороге с бутылками вина, коробками конфет, пирожных и прочих лакомств.

– Не думала же ты, что мы дадим тебе уехать, не устроив последнюю вечеринку? – спросила Марин.

Я была так рада видеть их, что сказала бы «да», даже если бы они предложили мне заняться сексом втроем.

– Вау! Как здесь пусто, – сказал Грег, оглядывая мою комнату. – Надеюсь, тебе было не слишком тяжело?

– Тяжеловато, но это пройдет. Я буду навещать вас!

– Обязательно, – произнесла Марин. – Не думай, что ты так просто от нас отделаешься.

Мы провели вечер, делая вид, что он ничем не отличается от наших прошлых посиделок. Они мне рассказывали, как им живется вместе, спрашивали о Рафаэле, а я говорила о своих рабочих планах в Париже. Ничто не напоминало, что это наша последняя вечеринка, если бы веселье не отдавало фальшью.

Прощаясь со мной около полуночи, Марин больше не могла притворяться. Она обняла меня, заплакала и застыла в таком положении.

– Я тебя по-настоящему люблю, – шепнула мне она.

– Я тоже, – пробормотала я между двумя всхлипываниями.

Даже у Грега появились слезы на глазах. Я сказала ему, что, снимаясь в рекламе, он притворяется гораздо естественнее. Он обнял меня.

– Нам будет тебя не хватать.

Они исчезли на лестнице, я закрыла дверь. Тоска вольготно устроилась у меня в душе. Я была подавлена, мне казалось, будто меня с корнями вырвали из родной почвы. Я не хочу перебираться в Париж и работать с людьми, которые будут мне рассказывать о своих волосах! Я вообще ничего не хочу. Даже перспектива завтрашней свадьбы меня не радует.

Я вышла на балкон и закурила. Черт возьми, что я вытворяю над собой? Неужели все это так и не послужило мне уроком? Я опять корчусь от боли, сокращая свою зону комфорта, проклиная судьбу и видя во всем только негатив. Много месяцев я жила бок о бок с прекрасными людьми, которым тоже пришлось переживать трагедии и невзгоды, но, несмотря на это, они продолжают радоваться жизни и видят луч солнца, пробивающийся сквозь облака. Мне надо брать с них пример.

Я грущу. Мне будет их так не хватать. Но я отдаю себе отчет, как мне повезло, что я встретила их на своем пути.

100

Их смех долетел до меня, когда я загасила сигарету. Сегодня пятница, им, разумеется, нужно расслабиться перед свадьбой. Мне бы это тоже не помешало.

Густав, Луиза, Элизабет, Пьер, Роза и еще кто-то, кого они, видимо пригласили, сидели за столом возле огорода. Гостем оказался Леон, который как раз затянулся косячком, когда я подошла. Увидев меня, он запаниковал и бросил сигарету Розе. Остальные тут же включились в игру.

– Послушайте, мы вам все сейчас объясним! – сказал Густав. – Это все Леон – он нас заставил.

Обвиняемый покраснел до корней волос и невнятно пробормотал:

– Уверяю вас, нет! Я ничего не делал! Я сюда только второй раз прихожу. Это они здесь собираются регулярно.

– Густав говорит правду, – вмешалась Элизабет. – Леон угрожал нам и пообещал расправиться с нами, если мы не будем приходить сюда курить марихуану, которую он выращивает в огороде.

Глаза Леона вылезли из орбит. Он посмотрел на своих товарищей, надеясь на сочувствие. Я решила положить конец его страданиям и, взяв косяк и глубоко затянувшись, сказала:

– Не волнуйтесь, Леон, если бы вы регулярно курили, это было бы видно: вы бы стали совершенно другим человеком – миролюбивым и приятным.

Остальные пятеро засмеялись. Леон тоже ухмыльнулся. Я села за стол, держа в руках косячок. Сегодня мне это необходимо, чтобы заснуть.

– Ну что, Леон, – спросила Роза, – вы не изменили свое мнение насчет завтрашнего дня?

– С какой стати мне его менять? Я не приду.

Никто не настаивал. Мне почти стало жалко его, одинокого и замкнувшегося в своей язвительности.

– Жаль, – сказала я. – Для вас это было бы возможностью немного открыться другим. Я никогда вас не пойму… Вас окружают очаровательные люди, и можно подумать, что вы специально делаете все для того, чтобы окончить свои дни в одиночестве.

На несколько секунд он задумался, а я в это время опять затянулась косячком и передала его Элизабет.

– Вы по-прежнему наивны… Перестаньте думать, что в глубине моей души притаился простачок-добрячок. Вы этим только облегчите жизнь себе и остальным, и все наконец вздохнут свободно. Мне наплевать на окружающих, мне наплевать на то, что я окончу свои дни в одиночестве. Я живу так, как мне хочется, и мне очень хорошо. Я никогда не стану другим. Если вы этого не понимаете, советую вам опять засесть за учебники. На этом я с вами прощаюсь, желаю всем спокойной ночи.

Он встал и удалился. Роза пожала плечами.

– Жаль, что в нем любезности не более, чем в налоговом уведомлении. Он мог бы быть очень приятным человеком.

Было два часа ночи, когда мы решили отправиться спать.

– Напоминаю, завтра у нас свадьба. Наша свадьба!

Все, кроме Густава, который решил меня проводить, пошли к главному зданию. Мне казалось, что я плыву на облаке.

– Мне позвонила дочь, – сказал он.

– Неужели? Она придет завтра?

– Нет, она не придет. Она приняла окончательное решение и не хочет больше меня видеть. Она попыталась мне объяснить, что ей движет, и в каком-то смысле мне стало легче. Ей слишком больно. Я не могу осуждать ее, у нее есть основания для этого.

– Какие основания? – воскликнула я. – Я не могу себе представить, в чем она может вас упрекнуть, ведь вы – воплощенная доброта!

– Я совершал ошибки, не нужно думать, что я такой белый и пушистый. И за один мой поступок она не может простить меня. Я ее понимаю, потому что сам себя не могу простить.

– Но что такого вы могли сделать, чтобы она на всю жизнь затаила на вас злобу?

Он вздохнул.

– Когда наш сын попал в аварию, Мартине было двадцать лет. Как раз в это время она отправилась отдыхать с семьей жениха. Сын не сразу умер, он три дня пролежал в коме. Моя жена хотела, чтобы мы дали знать дочери о случившемся, но у меня не хватило духу испортить ей каникулы. Из-за меня она не попрощалась с братом.

– Не знаю, что вам сказать, Густав. Вы сделали то, что посчитали лучшим в этот момент…

– Если бы мне пришлось прожить жизнь заново, я бы поступил по-другому. Я бы сразу же сообщил ей о трагедии. Люди, которых мы любим, заслуживают того, чтобы знать правду.

Он наклонился над ходунками и звонко поцеловал меня.

– Спокойной ночи, Джулия! Завтра у нас великий день!

Кое-как я поднялась по лестнице на ватных ногах, в голове стоял туман. И только его фраза крутилась у меня в мозгу: «Люди, которых мы любим, заслуживают того, чтобы знать правду».

Еще не дойдя до своей студии, я начала составлять текст эсэмэски:

«Готова все рассказать. Свидание завтра в десять часов утра на парковке. Люблю тебя».

Я отправила ее сестре.

101

От: Рафаэль Марен-Гонкальвес

Тема: Сегодня

Джулия,

Я думал о тебе весь день. Надеюсь, все прошло хорошо. Не терпится обнять тебя.

Все мои мысли о тебе.

Крепко целую,

Рафаэль.

От: Джулия Римини

Тема: Re: Сегодня

Спасибо, Рафаэль, твоя поддержка много значит для меня. Было тяжело, но все это полная ерунда по сравнению с тем, что меня ждет завтра. Помнишь, я говорила тебе об этом в прошлый раз? Я решилась все им рассказать. Мне бы так хотелось, чтобы ты был рядом.

Не могу дождаться следующего месяца, чтобы увидеться с тобой.

Крепко целую.

Джулия.

102

Мне нужно выспаться. Завтра в десять часов утра мне потребуется много сил и энергии. Но уснуть не удается.

Я ворочаюсь в постели минуты и часы, я стараюсь сконцентрироваться на дыхании, на больших пальцах ног, на баранах, которых нужно пересчитать. Но все бесполезно, мысли так и лезут в голову. И тогда я встаю, беру ручку и даю возможность мыслям свободно излиться на бумаге.

Письмо самой себе, достигшей восьмидесятилетнего возраста.

Дорогая восьмидесятилетняя Джулия,

Пишет тебе Джулия, которой тридцать два года. Не знаю, прочтешь ли ты однажды это письмо, но если это произойдет, я представляю, как ты улыбнешься, вспомнив ночь, когда я тебе его писала, сидя за столом в бумазейной пижаме. Мой мозг кипел, я не могла поверить, что однажды мне будет восемьдесят лет, и, пребывая в сомнениях, я решила обратиться к тебе.

Надеюсь, у тебя все хорошо. Пытаюсь представить, как ты будешь выглядеть, но это нелегко. Появились ли у тебя морщины вокруг рта, как у папы, или мамины гусиные лапки? Уделяешь ли ты внимание корням волос? Что стало с твоим телом, над которым я измывалась как могла: много курила, ела нездоровую пищу? В хорошей ли ты форме? Но на самом деле это не имеет никакого значения. Единственное, что меня волнует, и что мешает мне заснуть, – это желание убедиться, что ты счастлива.

Надеюсь, что так оно и есть. Надеюсь, ты вспоминаешь свою прошлую жизнь с благодарностью и смотришь в будущее с энтузиазмом. И еще надеюсь, ты не утратила все то, что я узнала за последние месяцы, и этот опыт помогал тебе на протяжении всей твоей жизни.

Надеюсь, ты сохранила живость чувств и тебя все еще очаровывает вид расстилающегося перед тобой океана, смех ребенка, форма облака или хороший фильм.

Неважно, где ты будешь жить: у себя дома или в любом другом месте – лишь бы оно тебе нравилось и ты чувствовала себя в нем хорошо. Если «Тамариск» все еще существует, напоминаю тебе, что из студии № 8 открывается великолепный вид, даже несмотря на то, что когда-то в ней жил скандалист и склочник…

Надеюсь, что ты не одинока и у тебя есть дети. Хотелось бы верить, что у них также все хорошо и они присутствуют в твоей жизни. Иногда мне хочется сделать прыжок и, на несколько минут переместившись в будущее, опять вернуться назад. Больше всего меня волнует неизвестность. Надеюсь, что твоя дорогая сестра рядом с тобой и вы регулярно устраиваете девичники с Марион и Марин. И напоминаю, что в огороде «Тамариска» растут довольно милые растения.

Я также надеюсь, что ты познала любовь. Большую любовь, о которой ты всегда мечтала. Может быть, с Рафаэлем или с другим мужчиной. Лишь бы, ложась вечером спать, ты благодарила судьбу за то, что тебе выпал шанс встретить его. Один великий мудрец по имени Пьер давным-давно дал мне понять, насколько это важно.

Надеюсь, ты избавилась от страхов и такое состояние, как безмятежность, тебе знакомо не понаслышке. Ты знаешь, что я работаю над этим, но мне все еще не удается заставить себя не опережать события и не тревожиться понапрасну. Надеюсь, ты растеряла свои страхи на долгом жизненном пути.

И надеюсь также, что ты дорожишь воспоминаниями, как сокровищем. Стараюсь для тебя производить их по одному каждый день.

Сегодня 10 октября 2015. Я нахожусь на перепутье. Надеюсь, я не совершу ошибки и ты мне однажды скажешь, что я сделала правильный выбор.

Целую тебя, позаботься о себе, до скорого,

Джулия.

Я положила ручку, сложила вчетверо листок и убрала его в бумажник. Потом я бросилась в постель и заснула как убитая.

103

Десять часов. Мы уже на месте.

Момент, который я отодвигала целый год, наступил. Кароль ждет меня перед дверью флигеля. Я повела ее в глубину парка, и мы сели на скамью лицом к океану. Сегодня он разбушевался. И у меня в душе тоже может грянуть буря.

– Ты уверена, что хочешь сделать это именно сегодня? – спросила она.

– Думаю, да.

– Все будет хорошо.

– Надеюсь, но мне страшно.

– Чего ты боишься?

– Что мои доводы не будут поняты. Я боюсь разочаровать.

– Это, конечно, выведет тебя из равновесия, но я совершенно не волнуюсь. Через несколько минут в объятиях тех, кого ты любишь, ты забудешь о своих страхах. Пойдем?

– Пойдем.

Мы прошли коридорами до голубой двери. Сердце стучит так сильно, что я его больше не чувствую. И, по правде говоря, я сейчас вообще ничего не чувствую.

104

Моя мать исчезла, увлекаемая сестрой. «Джулия тебе все позже объяснит», – сказала она. Я поблагодарила ее взглядом. Мне нужно было остаться наедине с Мамину.

Я плакала, не сдерживая себя. Рыдания сотрясали мое тело, как будто мне было пять лет. Напротив меня бабушка держится с большим достоинством, но и у нее все лицо в слезах.

– Слава богу, я еще не наложила макияж! – сказала она, чтобы разрядить обстановку. – Приготовить тебе горячий шоколад?

Я покачала головой. Сейчас я не способна проглотить ни крошки.

– Ты знала, кто я? – выдавила я из себя между двумя всхлипами.

Она подвела меня к дивану, усадила рядом с собой и взяла мои руки в свои.

– Я не сразу тебя узнала. В день твоего приезда я подумала, что у тебя то же имя, что и у моей внучки, но дальше этого не пошло. Ты носишь фамилию своего отца, которую я забыла, поскольку твоя мать оставила девичью фамилию. Поэтому у меня не возникло никаких ассоциаций.

Она ласково погладила мою руку.

– Но каждый раз я чувствовала что-то особенное, когда видела тебя, – продолжила она. – Я не сомневалась в себе и замечала, что и ты чувствуешь ко мне особое расположение. Но я подумала, что между нами просто возникла дружеская близость, как это бывает между людьми. А потом вдруг это фото…

– Не говори, что узнала меня по этой семейной фотографии! – я кивнула на снимок, стоявший на буфете. На нем мне было семнадцать лет, я весила на десять кило меньше и у меня были черные волосы до талии. Сейчас я неузнаваема!

Она улыбнулась. Мои слезы постепенно иссякли. Теперь я сдерживала себя, чтобы не броситься ей в объятия и почувствовать тепло ее рук, которого мне так не хватало.

– Не по этому фото, – ответила она. – Помнишь тот день, когда ты пришла меня навестить, а я в это время собиралась на шестидесятилетний юбилей своего сына, твоего дяди?

– Хорошо помню. Ты тогда надела все свои драгоценности и вся так и сияла. Мне тоже хотелось приехать, но я не могла, иначе бы все открылось. Как обычно, я отказалась под предлогом, что у меня много работы и мне нужно быть в Париже.

Она покачала головой.

– Твоя мать решила сделать особый подарок своему брату, и ей понадобились фотографии всех членов нашей семьи. Она вспомнила, что у меня был твой отличный снимок. Естественно, я о нем забыла, но, по словам твоей матери, я сама сфотографировала тебя на пляже два или три года назад.

Я хорошо помнила тот момент. Я приехала на выходные к родителям и решила воспользоваться хорошей погодой, чтобы погулять по пляжу вместе с Мамину. Я посмеялась над ней, когда она вытащила фотоаппарат-мыльницу. Она нажала на кнопку в тот момент, когда я расхохоталась, – и никогда не видела результата.

Она продолжила свой рассказ. Я могла бы слушать ее часами, как в детстве, когда перед сном она рассказывала мне сказки. Ну, еще одну историю, Мамину, пожалуйста.

– Твоя мать нашла фото в моих альбомах. У меня их много, они хранятся в буфете. У меня не хватило смелости пересмотреть их после удара. Когда она показала мне твое фото, я чуть в обморок не упала. Это была ты, Джулия, моя внучка!

Я уставилась на нее, вытаращив глаза.

– Да, твоя внучка, собственной персоной… Мама ни о чем не догадалась?

– По ее виду я поняла, что она не в курсе, и решила ни о чем ей не говорить. Я сказала себе, что у тебя были для этого основания, и что однажды придет время…

Я изо всех сил сжала ее руки.

– Я знала, что она навещает тебя каждое воскресенье, и в эти дни я старалась не попасться ей на глаза. Хотя меня всегда охватывал ужас при мысли, что могу столкнуться с ней в коридоре. Я с ней потом поговорю. Но сначала я должна объяснить тебе, почему я пошла на это.

И я начала свой рассказ.

Когда год назад мать позвонила мне и сказала, что у Мамину случился удар, я сразу же решила приехать. Мое решение оставалось неизменным, пока я не узнала, что сорок лет жизни выпали из ее памяти. Я думала целыми днями, не смыкала глаз по ночам, сотни раз я кликала мышкой на «Резервирование билетов», но в итоге сдалась. Правда заключалась в том, что я боялась. Ведь с Мамину были связаны воспоминания, которыми я так дорожила. Одна только мысль, что она забыла наши лучшие минуты, проведенные вместе, наши встречи по средам, наши ласки и проделки, болью отзывалась в сердце. Пытаясь излечиться от раны, нанесенной смертью отца, и уже находясь в состоянии ремиссии, я больше всего боялась рецидива.

– Я не хотела быть для тебя чужой, – сказала я, обливаясь слезами. – Это было выше моих сил. А потом вдруг я наткнулась на это объявление: дом престарелых искал психолога. Я недолго колебалась и даже не отдавала себе отчета, правильно ли я поступаю. Мне очень тебя не хватало, и тут представилась возможность оказаться рядом с тобой, не будучи твоей внучкой.

Она улыбнулась той улыбкой, которую я так любила. Я больше не могла себя сдерживать: я кинулась в ее объятия и сжалась в комок в руках этой женщины, которую я так боялась потерять навсегда. Она посмотрела на меня с удивлением.

– Мы всегда так с тобой сидели, когда ты приходила ко мне по средам, это было частью нашего еженедельного ритуала.

Она крепко обняла меня.

– Я рассчитываю на тебя. Думаю, ты поможешь мне оживить воспоминания. И, кроме того, у нас еще будет много других, не менее приятных воспоминаний, моя дорогая.

Несколько минут мы продолжали сидеть, прижавшись друг к другу, пока не раздался стук в дверь.

– Войдите! – крикнула Мамину, которая, как и я, не хотела разжимать наши объятия.

На пороге появился Густав в элегантном сером костюме и с розой в петлице.

– Моя будущая супруга уже готова? – спросил он, входя в комнату.

– Малышка поделилась со мной своей тайной, – сказала Мамину.

Он покачал головой, улыбаясь:

– Наконец-то! Отныне она может называть меня Папину!

105

Мы ехали с матерью в машине к мэрии. Я сидела на пассажирском сиденье и чувствовала себя провинившимся ребенком в своих лодочках без каблуков.

– Мама, ты сердишься на меня?

– Нет… Хотя, думаю, мне потребуется время, чтобы все понять. Ведь ты мне сказала, что не сможешь присутствовать на свадьбе твоей бабушки. Для меня было шоком, когда я тебя увидела, а потом Кароль рассказала, что ты была здесь все это время…

Она пыталась это скрыть, но я чувствовала грусть в ее голосе. Я опустила голову, понимая, как сильно я ее ранила.

– Сожалею, мама, я не хотела тебя обижать. Мне просто нужно было побыть одной, чтобы вновь обрести себя и быть рядом с Мамину. Чтобы все было как раньше. И потом я не хотела беспокоить тебя. Я сама не понимала, что со мной и где я нахожусь. Надеюсь, ты простишь меня…

– Я не сержусь на тебя, моя взрослая дочь. Ты поступила так, как считала нужным. Я не могу тебя судить. Сейчас тебе лучше, и это главное. Но мне грустно от того, что ты опять уезжаешь.

– Я буду часто приезжать к тебе, обещаю. И ты приедешь ко мне, мы побродим по Парижу, и это будет здорово!

Томительная тишина повисла на несколько долгих минут. Уголком глаза я видела, как она время от времени поворачивает голову и смотрит на меня. Один раз она чуть было не открыла рот, но тут же закрыла его. Я знаю, что она хотела мне сказать. Слова застревали у нее в горле, жгли глотку, но она их так и не произнесла.

Я вспомнила напутствие Мамину. Здесь и сейчас.

Не нужно ждать наступления каких-то экстраординарных событий, чтобы сказать эти три слова тем, кто так много значит в твоей жизни.

Для этого как раз наступил момент.

Срывающимся от волнения голосом я произнесла эти три слова той, которой я дорожу больше всех на свете.

– Я люблю тебя, мамочка.

Я не отрывала глаз от дороги. Больше того, что я сегодня совершила, я не могла от себя требовать…

106

В мэрии было полным-полно народа. Вся семья Мамину в сборе. И это моя семья. Моя мать, сестра, крестник, мои дяди и тети, двоюродные братья и сестры. Я никогда не видела Густава таким серьезным. Мне показалось, что он навсегда сбросил с себя маску клоуна. Проходя мимо меня к своему стулу, стоящему напротив стола мэра, он прошептал мне на ухо:

– Многие рады, что я вхожу в вашу семью, и желают мне счастья. У меня голова идет кругом, но я уже чувствую себя счастливым среди всех вас! А ведь я думал, что у меня никогда больше не будет семьи…

Мать крепко держала меня за руку. Мамочка, не бойся, я больше не сбегу от тебя. Только что она поправила мне волосы и долго и пристально посмотрела мне в глаза. Моя сестра сфотографировала нас в этот момент, потом мой крестник выхватил у нее фотоаппарат: «Я вас сейчас сниму всех троих!» – заявил он неокрепшим голосом. Он сделал четыре снимка. Все они были размытыми, плохо откадрированными, несовершенными, но зато правдивыми. Однажды я буду перебирать их морщинистыми руками, вспоминая этот магический момент, когда мы собрались вместе: моя мать, сестра и я, и в каждой из нас жила частичка отца.

Среди приглашенных были и пансионеры. Они пришли почти все, не считая Леона и Мины, которая плохо себя чувствовала. Они вытащили на свет божий из шкафов свои праздничные наряды и костюмы, которые, как они думали, им больше не пригодятся. Они посетили парикмахера, с гордостью сообщив ей, что будут присутствовать на свадьбе. В их взглядах светилось нечто особенное, что свойственно всем великим моментам: смесь гордости, счастья и усталости. Они сидели в глубине зала, предоставив первые ряды членам семьи. Обитатели «Тамариска» носили разные фамилии, у них не было общих родственников и общих воспоминаний, но все они, чинно восседающие на стульях, тоже были семьей. Именно так я их и воспринимала.

Контингент работников прибыл в полном составе. Они-то уж точно не предполагали, что однажды в «Тамариске» сыграют свадьбу. Оригинальное мероприятие, с их точки зрения. Грег и Марин перебрасывались взглядами, и я бы не удивилась, если бы вскоре получила приглашение на их свадьбу. Одно меня беспокоило: лишь бы диджей не поставил музыку из «Грязных танцев».

И музыка зазвучала в мэрии. Изабелль захлопала в ладоши. Послышался голос Франка Михаэля. Люсьенна тут же пришла в возбуждение:

– Это «Поговорим о любви», его лучшая песня! Где он?

– В магнитофоне, – ответила Марин, одним махом сокрушив ее мечты.

Все взгляды были обращены на дверь. С минуты на минуту должна была появиться Луиза под руку с моим дядей. Когда мэр спросила их, какую церемонию они предпочитают: сокращенную или в более традиционном духе, с музыкой и украшением зала, – они в один голос заявили, что хотят, чтобы все было в полном объеме.

Сначала я увидела дядю и только потом – хрупкий и изменившийся до неузнаваемости под длинной белой вуалью силуэт Мамину. Она уверенно ступала по центральному проходу и не спускала глаз с взволнованного Густава. Слезы текли у меня по щекам. Ведь я думала, что она уже исчезла, я была уверена, что, лишившись воспоминаний, она станет чужим для меня человеком в оболочке бабушки. Но живя рядом с ней и не будучи при этом ее внучкой, я узнала ее с другой стороны. Я увидела в ней женщину, я открыла для себя Луизу. Она отличалась от Мамину, это были другие, новые отношения, но она здесь, живая и счастливая. Я, как и раньше, могу обняться с ней, я могу слушать ее голос, пить горячий шоколад, приготовленный ее руками. А что касается воспоминаний, то я их сохранила для нас обеих, и, кроме того, у нас еще будет много других прекрасных моментов, которые навеки останутся в нашей памяти.

– Луиза Маргарита Дютисс, согласны ли вы взять в мужья Густава Мариуса Жака Шампаня, здесь присутствующего?

– Да!

– Густав Мариус Жак Шампань, согласны вы взять в жены Луизу Маргариту Дютисс, здесь присутствующую?

– Да, хочу, пока смерть не разлучит нас. Но предупреждаю тебя, я больше не хочу заводить детей.

– Объявляю вас мужем и женой. Можете поцеловаться!

Они с явным удовольствием исполнили ее просьбу. Раздались аплодисменты. Затем последовали поздравления и дружеские объятия со стороны приглашенных. Когда наступила моя очередь, Мамину сжала меня в своих объятиях, потом немного отстранилась и пристально посмотрела мне в лицо.

– Я горжусь, что у меня такая великодушная и отважная внучка. Моя внучка, собственной персоной…

Хорошо, что я догадалась накрасить ресницы водостойкой тушью.

Мамину и Густав вышли последними, осыпаемые розовыми лепестками под вспышки фотоаппаратов. Я отошла в сторону, чтобы снять видео на телефон, и вдруг на экране высветилось сообщение. Это Рафаэль.

Как ты думаешь, моя бабушка все еще нуждается во мне?

Я улыбнулась. Я была права насчет Помпонетты.

Уверена. Ей бы очень хотелось, чтобы ты был здесь.

Новое сообщение.

Тогда скажи ей, чтобы она посмотрела на противоположную сторону улицы.

107

– Ты приехал…

– Как я мог не приехать! Мне хотелось быть рядом с тобой в такой торжественный момент, но не было более раннего рейса. Все прошло хорошо?

– Даже лучше, чем я представляла себе. Спасибо, что ты здесь…

Он обнял меня и поцеловал.

– Ты когда едешь в Париж?

– Сегодня вечером, после праздничного ужина.

– В твоей машине найдется для меня местечко?

– Если поискать, то да! А почему ты об этом спрашиваешь?

– Утром в понедельник у меня в Париже собеседование, и я подумал, почему бы мне не стать вторым пилотом, если на тебя, например, нападет акула?

Я не знала, что ему ответить, и изобразила на лице глупую улыбку.

– Ладно, ты меня представишь своей семье?

Я взяла его за руку, и мы перешли дорогу, направляясь к группе, охваченной всеобщим ликованием. Сердце прыгало у меня в груди от радости. Нужно посмотреть в «Гугле», больно ли это, когда счастье переполняет тебя.

Эпилог

Прошло полгода

«Здравствуй, папа.

Я принесла тебе новую орхидею. Та, которую я подарила тебе в прошлый раз, уже завяла.

Сожалею, что не была у тебя целый месяц: ко мне приехали мама и Кароль, мы отлично провели выходные. Видел бы ты нас втроем, как мы разыгрывали из себя туристок. Триумфальная арка, Елисейские Поля, речной трамвайчик… Все было идеально, пока мама не вбила себе в голову, что должна подняться на Эйфелеву башню. Мы пытались ее отговорить, но ведь ты ее знаешь. Поднявшись наверх, она сказала, что мы были правы. А перед этим у нее была паническая атака из-за того, что она не переносит высоту.

Тебя нам очень не хватало, даже когда ты был с нами, а сейчас и подавно. Мы говорили о тебе; мы все чаще говорим о тебе, мы даже иногда смеемся над общими воспоминаниями. Помнишь, как ты спросил у нашей соседки мадам Брока, сколькими близнецами она беременна, а она ответила: «десятью килограммами жира»?

Работа не очень воодушевляет меня, зато коллеги симпатичные, и мне хорошо платят. Не хватает «Тамариска», особенно его обитателей… Я рада, что могу, по крайней мере, раз в месяц навещать их, и они меня встречают так тепло, как будто я их общая внучка. Не знаю, говорила ли я тебе, но они составили петицию, чтобы меня вернуть, а Леа, которую я замещала, ополчилась на них из-за этого и даже пообещала родить еще одного ребенка и уйти в декретный отпуск. И тогда наши пансионеры купили ей пачку тестов на беременность. Я рыдала от смеха, когда они с невинным видом мне все это рассказывали. Надеюсь, она скоро ими воспользуется.

А в остальном все по-старому. Мамину с Густавом переехали. Ремонт длился несколько недель, но это стоило того – теперь они живут в большой и заново отделанной студии. Другой нашей семейной паре, Элизабет и Пьеру, так понравилась квартира наших новобрачных, что директриса предложила обновить их студию. Можешь себе представить, какова была реакция остальных… Ты, наверное, уже догадался, что теперь большая часть помещений «Тамариска» будет отремонтирована. Это, разумеется, стоит немалых денег, но пансионеры предложили принять посильное участие в расходах. Лишь бы администрация не наложила лапу на огород. По крайней мере, пять человек никогда не оправились бы от такого удара.

Сегодня вечером я буду ужинать у Марин и Грега. Помнишь, я тебе говорила о них, это мои друзья, которые собираются пожениться. Они завели щенка и хотят, чтобы я обязательно с ним познакомилась. Это бульдог. Говорят, у него такой вид, будто он все время на вас дуется. Они назвали его Жан-Леон. Мне не терпится их увидеть.

Но прежде всего я хочу представить тебе одного человека. Это мой Рафаэль. Он ждет в машине, когда я подам ему знак. Однажды я тебе уже о нем рассказывала. Это не просто любовная интрижка, он много значит для меня, но мне нужно было время, чтобы в этом убедиться и, кроме того, избавиться от всех зажимов. Теперь у меня нет никаких сомнений, он буквально сводит меня с ума. Мы уже подыскиваем квартиру, но не думай, что я пошла на это под влиянием чувств. Просто, хоть я и обожаю Марион, мне не терпится оставить ее диван, чтобы дать ей возможность поворковать с Иссой, а Рафаэлю надоела его комнатушка для прислуги. Уверена, он тебе понравится. Вот он уже подходит.

Помнишь, ты мне часто повторял: «Поймешь, когда повзрослеешь», и меня эта фраза всегда выводила из себя. Ты был прав, папа, и, надеюсь, ты гордишься мной. Думаю, что я действительно уже стала взрослой.

Моя благодарность

Я далека от того, чтобы сравнивать книгу с ребенком. Но когда год назад я отправила свой первый роман в свободное плавание и он зажил своей жизнью отдельно от меня, я в какой-то степени почувствовала себя мамой, которая дает ребенку возможность проявить независимость. Я была счастлива, горда и ощущала одновременно радостное возбуждение и опасения. Хорошо ли его примут? Достаточно ли в нем мудрости? А вдруг он никому не понравится?

Вы как будто почувствовали мои страхи, потому что очень скоро их рассеяли. Отклики, приходившие от вас (иногда с фотографиями), не могли меня не радовать. Вы держали в руках мой роман, давали его почитать дорогим вам людям, он сопровождал вас в решающие моменты жизни, он давал вам возможность уноситься мыслями в мечты и провести немало приятных моментов. За несколько месяцев до этого в интервью я сказала: «Если бы я каждый вечер засыпала, зная, что принесла людям много добра, я бы ощущала прилив радости». Вы даете мне силы и счастье.

Написать роман было моей детской мечтой. Я часто представляла себе, что чувствует автор, увидев свое имя на обложке книги. Я не ошиблась: это были сильные ощущения, как в первый раз, так и в последующие. Но самые сильные эмоции вызывали во мне ваши отклики. Каждое слово волновало меня, заставляя иногда смеяться до колик в животе. Без всего этого, без вас, мое приключение имело бы совсем другой привкус.

Поставив точку в моем первом романе, я ощутила смесь грусти и счастья. Мне было грустно, потому что я расставалась с персонажами, которые на протяжении месяцев шли вместе со мной по жизни, и я была счастлива, что рассказала вам их историю. Сегодня я чувствую то же, что и в тот момент, когда представляла вам их: Джулию, Марин, Луизу, Рафаэля, Густава и других. Мне кажется, что в моих глазах и сейчас появляется блеск, когда я говорю об этих людях, как если бы они действительно существовали. И они действительно существуют для меня. Я знаю, что рядом с вами им будет хорошо. Поэтому именно вам, дорогие читатели, я говорю «спасибо». Я благодарна вам за то, что вы прожили это приключение вместе со мной. Оно обретет вторую жизнь в ваших сердцах.

Спасибо моему сыну, который дал мне возможность увидеть жизнь глазами ребенка. Иногда он заходил в мою комнату и наблюдал, как я работаю, положив мне голову на колени. Думаю, мои слова никогда не звучали так правдиво и искренне, как в эти моменты. Мне хотелось бы написать красивую жизненную историю для него.

Спасибо А., давшему мне понять, что счастье не откладывают на завтра и нужно уметь находить его в простых радостях ежедневного существования. Ты всегда со мной.

Спасибо тебе, моя любовь, за то, что ты всегда верил в меня, даже – и это главное! – когда я уже не верила в себя. Спасибо за звезды в твоих глазах, когда ты говоришь обо мне, спасибо за то, что был моим первым критиком, поддерживал меня, был таким покладистым и терпеливым. Спасибо за то, что делился идеями и взвалил на свои плечи груз домашних забот, пока я писала; слушал меня, когда я часами рассказывала о своих персонажах, как о знакомых людях. Спасибо тебе за то, что сделал мою жизнь такой комфортной.

Благодарю свою семью, которая разделила со мной мою радость. Спасибо маме, папе, Мари, бабушке, дедушке, Мими, кузенам, дядям и тетям… Спасибо за то, что ободряли меня, приносили вырезки из газет и журналов, и они скапливались под магнитами на холодильнике. Благодарю вас за блеск в ваших глазах, за глянцевые журналы, скупаемые вами в массовом количестве, за вашу гордость за меня, за ваш интерес, ваше мнение и вашу искреннюю радость. И, главное, спасибо за то, что вы позволили мне верить в это. Мне очень повезло, что я родилась в таком море любви.

Спасибо дедушке за то, что он однажды стремглав промчался по улице, чтобы еще раз встретиться с очень красивой девушкой на улице Парижа в Тунисе. Спасибо бабушке за то, что она не отвергла его предложение, несмотря на всю его безрассудность. Я вас очень люблю.

Спасибо бабушке Арлетте, которая разрешила мне рассказать ее историю. День ото дня ты помнишь нас все меньше и меньше, но Гельмут по-прежнему живет в твоих мыслях. Думаю, что ты права и он ждет тебя и ты наконец обретешь свое счастье с ним.

Благодарю Мутти за то, что она позволила использовать ее фамилию, которую я дала этой очаровательной чете.

Спасибо Констанции, моей доброй фее. Твою роль во всей этой истории невозможно переоценить, ведь ты, как никто, вдохновляла и воодушевляла меня, когда у меня опускались руки.

Спасибо всем моим рецензентам за их подсказки и добрые слова, за дружбу и постоянное присутствие в моей жизни. Спасибо Арнольду, к которому я тысячу раз обращалась и который ни разу не отказал мне в помощи; спасибо маме и бабушке, моим первым читателям, моей дорогой Мари, Мими, которая своим смехом придавала мне сил; любимой Фюстине; Алексии за ее исправления; Эмме за ее слова, которые придавали мне дополнительный импульс, моей дорогой Маин, чьи замечания отличались особой глубиной; Серене, Софи, Синтии, моим дорогим Бериньякам, Констанции и Камилле. Всех вас я горячо благодарю. Для меня было очень важно услышать ваше мнение, ваш смех, почувствовать ваши эмоции. Спасибо, что вместе со мной приняли участие в этом захватывающем приключении. Спешу представить вашему вниманию свой следующий труд!

Спасибо Александрине, пославшей мне в пятницу этот имейл. Спасибо за твою страстную увлеченность и советы, за то, что я в любой момент могла обратиться к тебе, и большое спасибо за то, что теперь я с гордостью могу заявить: «Мой редактор у «Файяра»…»

Я благодарю Клер – одну из первых, кто поверил в меня, всегда был рядом и придавал мне сил, когда вдохновение покидало меня.

Спасибо Жан-Клоду, подсказавшему мне замечательную фразу, и Себу, который однажды вечером на террасе заставил меня рыдать от смеха, рассказав мне историю про оборотня.

Спасибо издательству «Fayard» и «Le Livre de poche» (Александрине, Софи, Софи, Веронике, Одри, Констанции, Мари, Полин, Кароль, Ариане, Агате, Сильви, Давиду и многим другим, которых мне не терпится увидеть снова) за их веру в меня, за их энергию и побуждение меня к работе.

Спасибо представителям книжных магазинов, которые дали возможность моей истории найти своего читателя.

И, наконец, большое спасибо всем героям моего романа, проникшим в мою жизнь и не покидавшим меня ни днем ни ночью на протяжении многих месяцев. Мне будет вас очень не хватать.

Примечания

1

Американский эссеист, поэт, философ, пастор, лектор и общественный деятель. Один из виднейших мыслителей и писателей США. (Прим. перев.)

2

Isa-belle: «belle» в переводе с французского языка означает «красивая», «прекрасная». (Прим. перев.)

3

Речь, очевидно, о созвучии слов «la vieillesse» («старость») и имени Ливия. (Прим. перев.)

4

Дэвид Гетта – французский диджей и продюсер. (Прим. перев.)

5

Острый пастообразный соус красного цвета из перца чили и чеснока с добавлением кориандра, зиры, соли и оливкового масла. Распространен в кухнях магрибских стран и в Европе. (Прим. перев.)

6

Maison de retraite по-французски. (Прим. перев.)

7

Популярная во Франции игра в слова. (Прим. перев.)

8

Шутка основана на созвучии слов vingt-six (двадцать шесть) и saucisses (колбаса) во французском языке. (Прим. перев.)

9

Итальянское игристое вино. (Прим. перев.)

10

Никаких романов на работе. (Прим. перев.)

11

Lotus Moltonel – марка туалетной бумаги. (Прим. перев.)

12

Персонаж настольной игры. (Прим. перев.)

13

Манга – традиционные японские комиксы. (Прим. ред.).

14

Экстремальный танец публики на рок-концертах. (Прим. перев.)

15

Французский писатель, популярный радиоведущий, сценарист, аниматор, певец и продюсер. Родился в 1929 году. (Прим. перев.)

16

Coming out – добровольное и открытое признание человеком своей нетрадиционной сексуальной ориентации. (Прим. перев.)

17

Шарики из заварного теста, любимое лакомство французов. (Прим. перев.)

18

Популярный французский еженедельник, рассчитанный в основном на женскую аудиторию. (Прим. перев.)

19

Французская актриса и бывший президент Комитета «Мисс Франция». Ныне почетный президент комитета «Мисс национальный престиж» (ежегодный конкурс красоты для начинающих моделей, проводимый во Франции с 2010 года). Родилась в 1932. (Прим. перев.)

20

Девушки на подтанцовках у Клода Франсуа, французского автора и исполнителя песен в стиле диско. (Прим. перев.)

21

Марка сыра. (Прим. перев.)

22

Антропоморфные герои известных мультсериалов. Друпи – пес с унылым лицом (Droopy переводится как «унылый») и цыпленок Калимеро, единственный из всей семьи родившийся с черным, а не с желтым пухом на теле, поэтому он чувствует себя несчастным и никому не нужным. В Нидерландах и Бельгии существует термин «комплекс Калимеро», обозначающий человека, уверенного в том, что весь мир ополчился против него, поскольку он оказался слабее остальных или в чем-то проиграл в жизни. (Прим. перев.)

23

То есть реклама, которая обращается к физиологическим потребностям человека. (Прим. перев.)

24

Легендарный и ежегодно издающийся французский календарь с изображением самых красивых в мире атлетов. (Прим. перев.)

25

Популярный французский актер, продюсер, шоумен марокканского происхождения. Известность Деббузу принесли такие фильмы как «Амели», «Астерикс и Обеликс: миссия Клеопатра», где он сыграл одну из главных ролей, и др. Родился в 1975 году в Париже. (Прим. перев.)

26

Французский научно-философский журнал. (Прим. перев.)

27

Африканский барабан. (Прим. перев.)

28

Супружеская чета Тенардье – персонажи романа Гюго «Отверженные», у которых одно время находилась на воспитании главная героиня романа Козетта, ставшая символом детей-мученников, так как подвергалась в этом семействе жестокой эксплуатации. (Прим. перев.)

29

Флеш-игра «Грибы Марио». (Прим. перев.)

30

Экстравагантный трюк из арсенала брейк-данса. Упоминается Рафаэлем, по-видимому, чтобы эпатировать собеседников. (Прим. перев.)

31

Бонни Элизабет Паркер (1910–1934) и Клайд Чеснат Берроу (1909–1934) – известные американские грабители, действовавшие во времена Великой депрессии. Совершили около двенадцати ограблений банков, не считая нападений на мелкие магазинчики, парикмахерские, автозаправки. Считается, что по их вине погибло не менее девяти полицейских и несколько гражданских лиц. Были убиты в 1934 году полицейскими из штата Луизиана. История их жизни легла в основу фильма «Бонни и Клайд» (боевик), вышедшего на экраны в 1967 году. (Прим. перев.)

32

Вероятно, автор имеет в виду кенийскую бегунью на средние дистанции Памелу Джелимо, олимпийскую чемпионку 2008 года. (Прим. перев.)

33

Английский писатель, священник и коллекционер произведений искусств. Годы жизни: 1780–1832. (Прим. перев.)

34

Марсель Паньоль (1895–1974) – известный французский драматург и кинорежиссер, первый деятель кинематографа, ставший членом Французской академии в 1946 году. (Прим. перев.)

35

Юнгер Эрнст (1895–1998). Немецкий писатель, мыслитель и офицер, внесший значительный вклад в военную теорию. Один из главных теоретиков консервативной революции. (Прим. перев.)

36

В период Средневековья козу, у которой очень шершавый язык, использовали при пытке щекоткой. Чувствительные места на теле жертвы смазывали привлекательным для козы продуктом, и она начинала их лизать. (Прим. перев.)

37

Табуле – восточный салат на основе булгура и зелени петрушки. (Прим. перев.)

38

Выдающийся ливанский и американский философ, художник, поэт и писатель. Годы жизни: 1883–1931. (Прим. перев.)

39

Район Лондона. (Прим. перев.)

40

Колесо обозрения. (Прим. перев.)

41

Балаяж – способ окрашивания волос с использованием контрастных цветов, разновидность мелирования.

Content

Виржини Гримальди
Ты поймешь, когда повзрослеешь

Пролог

Февраль

Март

Апрель

Май

Июнь

Июль

Август

Сентябрь

Октябрь

Эпилог

Моя благодарность

Примечания