Авария

Посвящается Дите

Часть первая

КАРЬЕРА

I

Камил Цоуфал медленно открыл дверцу ярко-желтого аварийного газика и, поколебавшись, с отвращением ступил в жидкую грязь, которой был покрыт западный участок.

Сегодняшний солнечный день, один из двадцати восьми в году, когда, по сведениям какого-то зловредного статистика, в Мостецком краю светит солнце, уничтожил последние остатки грязного мартовского снега и был готов перескочить последнюю предвесеннюю неделю, спорадическими зелеными ростками возвещая о лете, столь долгожданном для Камила. С утра была прекрасная погода, и город, вопреки обыкновению, не был окутан туманом, аварийные факелы химического завода пылали «спокойным пламенем», совещание у главного механика прошло довольно мирно (без восклицаний) — словом, все свидетельствовало о том, что состояние невзыскательного довольства, в котором он пребывал, достигнет наивысшей точки где-то после трех часов пополудни, как вдруг задребезжал телефон и возмущенный диспетчер непоправимо испортил Камилу предвкушение трех спокойных часов, посвящаемых переводам английских и немецких проспектов. Авария насоса на ветке бензопровода. На западном участке. На размытой, вечно заболоченной западной стороне. Прикоснувшись к холодной жиже, Камил стиснул зубы и, с трудом выдирая ноги из жирной рыжей слякоти, побрел к перемазанным в грязи слесарям, в растерянности толпившимся вокруг глубокой ямы с изуродованным насосом.

— Что, ребята, не слушается? — уже издали начал он бодрым тоном, заимствованным у целой плеяды руководящих работников химического завода, за долгие годы перебывавших в гостях у отца, технического директора Яна Цоуфала, не очень уверенно приблизился к старому производственнику Хлоубе и по-приятельски похлопал его по плечу.

— Ну, Старик, что это здесь за экскурсия? В резервуарах запасов едва хватит на полсмены, а вы играете в догонячки. За такое могут и взгреть как следует.

Хлоуба укоризненно взглянул на него и громко шмыгнул носом.

— Тут уже ничего не починишь, — кивнул он в сторону ямы. — В этом году копаем здесь третий раз. Все изъедено как решето, и трубы тонкие как бумага. Я говорил тогда, надо ветку отключить, пустить «водичку» через распределительные насосы, а ветку заменить. Только всю, целиком, иначе через месяц опять начнем снова-здорово.

— Ты шутишь, Старик. — Камил театрально развел руками. — И без того квартал пинает нас в задницу, а ты замышляешь целый переворот… До конца сегодняшней смены тут должна журчать «водичка». Чинить, и баста.

Отойдя в сторонку, Хлоуба погрузил огромную ручищу в карман ватника и вытащил сложенный вчетверо клетчатый носовой платок. Одним движением развернул платок и шумно высморкался.

— Ясно, начальник, — кивнул он. — Ты, значит, уже доложил диспетчеру, что, дескать, сегодня будет порядочек. Так ведь? — спросил он, едва сдерживая гнев.

— А что делать? — отрезал Камил с раздражением. — Расписаться в том, что у нас здесь авария? Покорно благодарю! Составлять протоколы, давать объяснения, когда можно обойтись текущим ремонтом.

— Но это авария, — с ударением произнес Хлоуба. — А ты хочешь заплатки ставить. Как бы все клином не вышло, черт побери.

Камил перевел дух. Нужно Хлоубу припугнуть. Никакой аварии нет. Отвратительная перспектива провести солнечный день в вонючей грязи западного участка отступила. Довольно и этой прогулки, нарушившей его планы.

— Пусть ребята поднимут насос наверх. На заводе получишь новый, бензопровод засыплем, и через час-другой можно подключаться к резервуарам.

Он не стал ждать, что ответит Хлоуба, констатировать — это все равно, что приказывать, даже в тех случаях, когда выполнить невозможно, резко повернулся, так что захлюпала грязь под резиновыми сапогами, и пошел назад к машине.

Возле газика его настигло чавканье грязи под сапогами Хлоубы.

— Эй, инженер, пораскинь мозгами хорошенько. Если здесь прорвет, все ведь потечет в землю. Подумать страшно…

— Садись, — прервал Камил, подтолкнул Хлоубу к машине, сам сел около водителя. — Давай не будем разводить дискуссию. Сейчас мы только починим, а весной сделаем отводку. Факт…

Газик зарычал, будто со злобой вырываясь из трясины, и медленно пополз к шоссе.

Камил озабоченно оглядел западный участок. Под грязью, покрывавшей поверхность холма, были скрыты десятки распределителей и насосов, многие километры труб. Артерии химического завода. Что, если труба лопнет в другом месте? И вдруг это случится в субботу? Сколько тонн бензина уйдет в землю, прежде чем оператор зарегистрирует утечку в производственных коммуникациях?

Метрах в ста ниже по склону протянулся маслопровод. Медные провода блестели на солнце, как золотые удилища. Примерно каждые четверть часа здесь проходили длинные составы с цистернами. То и дело токосниматель локомотива высекал на проводах сине-лиловую искру…

Но вот колеса зацепились за рассыпанный щебень, газик рванул вперед и свернул на шоссе. Западный склон исчез за окном, и в ветровое стекло ударило солнце. Оно приятно грело, напоминая о приближающейся весне.

Камил прикрыл глаза ладонью. На горизонте сверкали снегом вершины Крушных гор. Его было меньше, чем в прежние годы. Намного меньше.

— Все это не надолго, скоро весна… Сам знаешь, как тяжело сейчас копать. Но с месяц он продержится. Должен продержаться!

— Если усердно будешь молиться! Поверь, не по душе мне это дело…

— Кому охота сегодня что-нибудь делать, — попробовал пошутить Камил, рассмеялся как можно искреннее, растянув рот до ушей, ибо так приятно относиться к своим подчиненным сердечно, весело, душевно, особенно когда мы чего-нибудь от них хотим, и, успокоившись, потянулся на сиденье. Если бы все было так серьезно, Старик не позволил бы засыпать бензопровод. Месяц обеспечен. А месяц — пропасть времени.

Камил снова засмотрелся на горы. Они казались неправдоподобно близко. Их острые вершины врезались в синий небосвод. Именно это и приближало их. И прозрачный воздух. Давно не было такой красоты. Вот-вот разразится эта окаянная весна!

Перед большими железными воротами газик остановился.

— Ну, я на тебя надеюсь. — Камил еще раз повернулся к Хлоубе, всем своим видом давая понять, что никаких возражений он не допустит, благосклонно выслушал его отрывистое и сердитое «само собой» и вышел из машины. Задумчиво смотрел вслед удаляющейся машине, подавляя в зародыше растущее чувство вины, и, недовольный собой, вошел в здание. Граждане стали слишком много дискутировать. Уже и Хлоуба возражать стал. Это нужно решительно пресечь.

Вся в трещинах бетонная лестница и почерневшая краска в коридоре лишь усилили чувство недовольства. На всем химзаводе не найти лачуги более скверной. Последняя чертежница в проектном бюро топает к себе в отдел по коврику, а инженер-механик категории «Т-14» должен обходить выбоины в полу. Собственно говоря, разве это пол, это дрянной деревенский тротуар!

Только перед дверью кабинета, после минуты благочестивого созерцания синей гетинаксовой таблички с яркой белой надписью «Инж. К. Цоуфал, механик по ремонту оборудования», Камил снова воспрял духом. На химзаводе их было всего пять. Четыре седых мужика предпенсионного возраста и Камил. Самый молодой механик по ремонту оборудования в истории завода. Успех несомненный, но многие этого недооценивали и упорно не замечали, потому что он оказался в тени другого Цоуфала. Заместителя директора Цоуфала. Отца.

Камил поразмыслил о том, как было бы здорово года через два-три стать сразу главным механиком комбината, это ведь было не так уж нереально, и во внезапном приступе самодовольства позволил себе помечтать о гетинаксовой табличке с титулом, изображенным двухсантиметровыми буквами: «Заместитель директора по эксплуатации», о кабинете на шестом этаже одиннадцатиэтажного административного здания с отдельным входом для руководящих работников прямо у огромной стоянки для автомашин; он разогнал свою фантазию аж до дециметровой таблички «Директор комбината», служебной «татры-603» и личного шофера, как вдруг на лестнице заскрипели шаги, возвращая его к суровой действительности.

Выше категории «Т-14» я здесь не поднимусь, а буду примерно себя вести, папаша одолжит мне свою «МБ».

Камил повернул ключ в замке и, нахмурившись, вошел в кабинет. Сбросив с плеч ватник, соскреб комья грязи с сапог и устало рухнул в кожаное кресло за массивным письменным столом. Закурил душистую «Спарту» из картонной коробочки (этот дефицитный товар в твердой упаковке с надписью «Инж. Цоуфал» уже два года поступал сюда из главного буфета).

Перед серым зданием соседней углеобогатительной фабрики стояло несколько грузовиков. Асфальт дороги почти исчез под толстым слоем грязи. Приход весны как будто не касался химзавода. Собственно, заводу было безразлично любое время года. Густая сеть паропроводов высокого давления, укрепленных под мостовыми опорами и укрытых глубоко под землей, создавала вокруг химички специфический микроклимат. Влажность. Постоянная влажность. Зимой — от снега, который таял, едва коснувшись земли, словно насыщенной тепловой энергией, летом, да и весь год, — от пробивающегося пара из мостовых распределителей.

Камил как можно ниже наклонился над столом, чтобы отвратительное зрелище скрылось за подоконником. Теперь в окне рисовалась только освещенная солнцем вершина далекой горы и на ней сверкающая белая жемчужина замка Езержи. Там уже весна. Настоящая весна. Камил почувствовал прохладное прикосновение к щеке листа бумаги с начатым переводом, но не позволил себе нарушить блаженного состояния, в котором пребывал. Нирвана. Состояние высшего блаженства. Не допускать для себя ничего неприятного. Двух страниц перевода на сегодня вполне достаточно. Согласно договору, они принесут пятьдесят крон, заработанных в рабочее время. За последний месяц я заработал больше двух тысяч.

Задребезжал телефон. Резко и враждебно.

— Инженер Цоуфал слушает, — недовольно отозвался Камил.

— Ну так как там с насосом?

— У страха глаза велики, граждане диспетчеры! Запишите-ка в свои блокноты, что вечерняя смена примет участок без повреждений. Ясно?

Он не стал ждать ответа и положил трубку. Мозгляки проклятые, идиоты в этой диспетчерской. Везде им мерещатся аварии…

Он снова опустил голову на стол, но ощущение покоя не возвращалось. Что, если Хлоуба на этот раз только подчинился приказу? Каждую минуту по трубам западного участка проходит по меньшей мере десять тонн бензина. И днем, и ночью, и в субботу, и в воскресенье…

Камил поднял трубку и по памяти набрал номер.

— Секретариат технического директора.

— Пожалуйста, соедините меня с отцом.

— Товарищ заместитель директора выехал в Усти, сказал, что будет к четырем.

Он отнял телефонную трубку от уха, чтобы не слушать щебетания экзальтированной пани Подлуцкой. Отец уж лет двадцать сражается с ней и, как ни странно, еще не потерял рассудка. Поток речи на миг ослаб, Камил успел вставить: «Благодарю вас, всего хорошего» — и повесил трубку.

Ну вот, на совет отца рассчитывать не приходится.

В лабиринте линий, который назывался «Схема расположения трубопроводов завода», мало кто мог бы разобраться.

Камил отошел от схемы. Подобными чертежами у него были обклеены три стены кабинета, а четвертую занимали огромные канцелярские шкафы с кипами печатной продукции на иностранных языках. Бумаги эти по большей части были никому не нужны, но производили должное впечатление. Он с озабоченным видом взъерошил волосы. Все же лучше подождать отца. Но ведь кто знает, когда он вернется. В молодости отец боролся за сокращение рабочего дня, а теперь проводит на работе пятьдесят часов в неделю.

Он вновь набрал номер.

— Медпункт.

— Инженер Цоуфал. Жена там?

В трубке раздался шум. Он ясно расслышал цокот каблуков по паркету, потом какой-то разговор и наконец голос Здены:

— Цоуфалова.

— Привет, Зденка. Кажется, сегодня я задержусь на работе… Ты не заедешь за Дитункой?

— Сегодня я не могу, Камил. Прухова должна была провести профилактику, а потом извинилась, сказав, что сегодня не придет, так что я вынуждена остаться.

— Ты вынуждена?

— Никого же больше нет.

Камил нервно постучал карандашом по столу. Это неожиданное препятствие расстроило его. У человека на шее самый большой участок работы, семьсот подчиненных, на полмиллиарда оборудования, а тут еще и в ясли за ребенком ходить!

— У тебя ведь тоже ребенок, не так ли? Откажись. Что тебе за дело до какой-то Пруховой?

— Нельзя. Я уже обещала доктору Краусу, что сегодня останусь.

Камил швырнул карандаш на стол. На Крауса у него была аллергия. Что это он себе позволяет? Так я никогда своего не добьюсь.

— Пригласи-ка этого господина к телефону.

Телефон вдруг онемел. Камил положил трубку, потом снова набрал номер. Занято. В ярости швырнул трубку на вилку аппарата и закурил. Значит, для Крауса можно и остаться… Он взглянул на фотографию, лежавшую под стеклом на письменном столе. Дитунка и Здена перед новогодней елкой. Здена с длинными каштановыми волосами, красиво причесанная. Если она так же умна, как и хороша, ты ее не стоишь, сказал ему отец, увидев Здену впервые. Ты ее не стоишь, повторил он в тот же день. Успел найти с ней общий язык. Они разговаривали так сердечно и дружески, что Камил почувствовал ревность. Тогда ему было двадцать четыре.

Но больше всяких причесок шли ей распущенные волосы. Распустив волосы, входила она каждое утро в приемную доктора Крауса…

Эти мысли не давали Камилу покоя. Это была не ревность, нет. Ревность ослабляет человека, а мужчина, стремящийся к успеху, должен быть сильным. Но почему она согласилась остаться?

Озадаченный тем, что творится со Зденой в последнее время, он вышел из кабинета, и, так как инженер Рамеш уже третий день находился в командировке в Кралупах, он постучал в дверь его приемной, где хозяйничала Милада Кадлецова, самая большая привязанность Камила во времена летней производственной практики.

В три часа он запер кабинет, уложил огромную связку ключей в черную кожаную дипломатку и снова полюбовался синей табличкой. Радость созерцания опять была испорчена воспоминанием о двух вещах: засыпанном бензопроводе и странном поведении Здены. Камил повернулся, сбежал вниз по лестнице и поспешил к административному зданию.

Вопреки инструкции, строгого исполнения которой сам требовал от всех своих подчиненных, он раньше времени сделал отметку об окончании смены на одном из восьми компостеров, стоявших в цокольном этаже, и, подавив в себе вспышку зависти при воспоминании об отдельном входе для начальства, сокращавшем путь к остановке скоростного трамвая на добрых двести метров, вышел через главный вход. При мимолетном взгляде на стоянку, буквально забитую легковыми машинами, он снова ощутил удручающее чувство неполноценности. Девяносто процентов моих подчиненных ездят на работу в собственных машинах, а я должен каждый день драться за место в трамвае.

Эта неутешительная мысль терзала его, пока с шумом и свистом к платформе не подошел трамвай. Десять минут езды до Литвинова в страшной давке. Он почувствовал облегчение, лишь когда открыл дверь заводских яслей, расположенных в Замецком парке.

Взяв на руки смеющуюся Дитунку, любовно и неуклюже принялся ее одевать, потом гордо повез колясочку по людным литвиновским улицам. Солнце все еще сияло. Еще неделя — и придет весна. Весна несла жизнь в промышленный город, как бы умиравший каждую зиму. Она заявляла о себе пробивавшейся травкой на газонах городских скверов, дразнящими весенними запахами, которые заглушали едкую вонь серы, распространявшуюся со стороны химзавода; а туманы, которые зимой почти каждое утро душили просыпавшийся город, с началом весны отступали. Только весна означала для Камила действительное начало года. От этого года он ждал многого. Квартира, машина и улучшение натянутых отношений со Зденой. Главное — квартира, потому что квартира — причина всех ссор и затруднений. Если нет квартиры, и любовь может умереть.

Он выбрался из центра города и зашагал по недавно заасфальтированному тротуару домой, к новой «башне», в одной из квартир которой уже два года жили вместе обе семьи Цоуфалов, пять человек, втиснутых в четыре не очень удобные комнаты. Идти туда ему не хотелось. В первые месяцы их совместной жизни в доме царила атмосфера снисходительного внимания к молодоженам, но со временем из-за резкости слишком эмансипированной Здены положение сделалось просто нестерпимым.

И Камил размечтался (сегодня уже во второй раз), как будет здорово, когда он вот так же поедет к себе домой, в квартиру, принадлежащую только ему, инженеру Цоуфалу, но эта мечта была еще менее реальна, чем мечты о личном шофере и служебной «татре». Почти ежедневно он бомбардировал жилищно-бытовую комиссию предприятия телефонограммами, категорическими требованиями, устраивал бешеные скандалы — в зависимости от степени напряженности отношений между обеими семьями, но в ответ получал только успокоительные заверения, последним из которых было обещание предоставить квартиру в течение двух месяцев где-то в районе Обрниц. Предпочтя похоронить в душе все эти мечты, Камил вкатил коляску с Дитункой в подъезд. Вытащил из почтового ящика кучу газет, несколько писем для отца и поднялся лифтом на двенадцатый этаж.

С балкона гостиной виден весь город. На востоке торчит высотное здание общежития на тысячу мест, на запада высится башня пожарной команды, на юге вздымаются холмы земляных насыпей, несколько прикрывающие дымный химзавод, а с севера город объят темным кольцом Крушных гор; здесь он задыхается со своими тридцатью тысячами жителей; в нем, согласно статистике, более семи тысяч квартир, и ни одна из них не принадлежит мне. Город, где мое имя могло бы что-то значить, но пока ничего не значит и в ближайшем будущем тоже не будет значить, потому что всегда славные отцы — удел горькой зависти своих сыновей. Город прекрасный, многообещающий, но пока неласковый, как мачеха.

Камил повернулся, закурил сигарету и сел в кресло. Дома никого не было. К сознанию собственного невезения присоединилось чувство одиночества. В своем родном городе я никого толком и не знаю. Только Здену. А она сейчас ведет прием с доктором Краусом. В последнее время она как-то отдалилась от меня. Но почему? Ведь мы так любили друг друга. Почти два года в Праге, два счастливых и таких быстролетных, потом долгий год военной службы, и он не разделил нас, хотя мы виделись всего два раза в месяц. И наконец, Литвинов. Мы думали, что самое трудное позади. Но не было квартиры, родилась Дитунка, в квартире отца стало тесно, первая ссора из-за родителей закончилась примирением, последовали новые ссоры, по всяким незначительным поводам. В конце такого пути неизбежно безразличие и равнодушие.

Камил встал, открыл вторую секцию кабинетной стенки и поставил на проигрыватель фортепьянный концерт Шопена ми бемоль мажор.

Он удобно расположился в кресле и, наклонив голову, ждал. Одновременно с бурными аккордами в соседней комнате раздался плач. Из угла своего деревянного манежа Дитунка умоляюще тянула к нему ручки. Он взял ее на руки и вернулся в гостиную. Нить священнодействия была прервана, остаток концерта он провел, болтая с Дитой.

Зто самое драгоценное из того, что у меня есть, подумал он, любуясь ее детски счастливым личиком. Чудо-девица. В одиннадцать месяцев у нее уже семь зубиков, сама может сделать три шага и зовет меня «ка-ка»…

Глядя на девочку, он всегда отчетливо понимал, чего хочет и что должен иметь. Власть и славу. Деньги и положение. Он должен быть сильным мужчиной и мудрым защитником.

— Ням-ням…

Сунув ей плитку молочного шоколада, Камил поставил новую пластинку.

— Давай, дочка, послушаем «Влтаву».

Дитунка притихла. Нежная мелодия разлилась по комнате как некая таинственная сила.

Камил поднял голову и застыл, уставившись в одну точку… Через два месяца получим квартиру в Обрницах. Если побольше переводить, то при общем доходе в семь с половиной тысяч в месяц нам хватит на мебель и машину уже в этом году. Отец еще не уйдет на пенсию, а я легко могу стать главным механиком…

Когда грянул «Вышеград», ордер на квартиру как будто уже лежал в почтовом ящике, а назначение на новую должность — в директорской папке с надписью «К исполнению».

Нет ничего невозможного. Мир принадлежит сильным и отважным, то есть мне, неслышно декламировал Камил под звуки могучей мелодии, но тут в прихожей стукнула дверь, и в комнату вошла Здена. Она всплеснула руками:

— Что это тебе пришло в голову?! У нее же будет запор!

Камил закрыл глаза. Еще несколько последних тактов — и заключительный аккорд, от которого мурашки бегут по спине. Он старался не слышать потока укоризненных слов, но Здена забрала дочку, и нить наслаждения прервалась как раз перед кульминацией.

— Кто из-за вас должен вечно стирать? Посмотри, как вы отделали ковер! Ты никогда ничего не умел ценить!

— А ты не можешь чуть-чуть подождать? — У него испортилось настроение. — Придет бог знает когда, да еще ругается… — Камил снял пластинку, вложил ее в конверт и поставил назад в дискотеку.

Минута растерянного молчания. Потом Здена печально вздохнула, а Камил, скрыв досаду (даже музыку — и ту не дает дослушать спокойно!), поцеловал Здену.

— Опять мы едва не поссорились, — сказал он.

— Ничего удивительного. Свои пластинки ты протираешь оленьей замшей, а в прихожей…

— Брось! — Он махнул рукой. — Мы разучились нормально разговаривать.

— Подержи девочку, я приготовлю ужин, — уже спокойно попросила Здена.

Камил согласился. Дитунка заулыбалась и закрепила полное примирение.

На улице быстро темнело. Дни были коротки. Коротки и безрезультатны.

Так мы ничего не достигнем. Вздохнув, Камил взял Диту на руки и поставил на проигрыватель «Варшавский концерт» Эдинселла, полный решимости дослушать до конца хотя бы одно сокровище из своей коллекции.

Savoir vivre, Камил. Искусство жить.

II

Здена взглянула на часы. Сегодня они снова остановились около одиннадцати. Ни один часовщик не знает, что с ними такое, а новые Камил обещает уже полгода. Здена вздохнула и, посмотрев на большие электрические часы над входом в кабинет врача, откуда наконец вышел тридцать пятый, и последний, пациент сегодняшнего утреннего приема, перевела стрелки. С милой улыбкой она проводила его до самого коридора, заперла дверь и вернулась в кабинет.

— Выпьешь кофе, Павел? — Здена улыбнулась в тридцать шестой раз — но теперь совершенно иначе — двадцатидевятилетнему врачу Павлу Краусу, подозрительно потянула воздух и недовольно сдвинула брови. Подойдя к окну, за которым на уровне глаз стояла молочная пелена, раскрыла его настежь.

— У тебя жуткий воздух. — Она покачала головой и облокотилась о широкий подоконник. — Посмотри, как сегодня на улице здорово. Будто весной.

— У меня не было ни минуты свободной. Что это сегодня с ними стряслось? Тридцать два больничных… Теперь страховщики забегают.

— Видно, ты слишком добрый доктор. Ну, а чем страдаю я, доктор Гален? — Здена сняла ослепительно белую шапочку, скрывавшую ее длинные темные волосы, и села на белый стул для пациентов.

Павел взглянул на нее сияющими, как у мальчишки, глазами и подпер рукой подбородок.

— Я никогда не женюсь, это точно, — произнес он восхищенно и добавил с явной завистью в голосе: — А все равно твой инженер — самый счастливый человек в Литвинове.

— Твоя жена будет самой счастливой женщиной в Мосте. — Она взяла «Спарту» у Павла и закурила.

— Вот уж нет, — поправил ее Павел. Громко, по-звериному зевнув, он поднял свои длинные волосатые руки и потянулся так, что кожаное кресло под ним угрожающе затрещало. — Индржихов Градец, к примеру, или Сушице. Блатна тоже меня не скомпрометировала бы. У меня на примете несколько хороших мест, а здесь я ни за что не останусь. Еще год-два: накоплю опыт, завяжу знакомства, покручусь в обществе, на мой вкус, кстати, несколько грубоватом, а потом айда в деревню.

— Рада услышать. Почти завидую…

— Бог с тобой. Тебе ли завидовать? Папаша — зам, несомненно самый уважаемый в этой фирме, супруг — преуспевающий молодой мужчина с блестящими перспективами, о красоте доченьки твердит все заводоуправление от цоколя до террасы. Non plus ultra[1], да и только!

— Я была глупа, когда об этом мечтала. Было и быльем поросло… Так ты выпьешь кофе?

— После обеда. Сейчас я ужасно голоден, — ответил Павел и задумчиво глянул ей в глаза. — Неприятности? — спросил он немного погодя.

Она улыбнулась.

— Полное фиаско. Теперь мне непонятно, почему я вообще согласилась выйти за Камила, — сказала она намеренно ненатурально, чтобы в этих словах не слышалось страдания. Этого она не желала. Хотя бы из-за Павла.

Павел смутился и встал.

— Ну вот, начинается. Все не так страшно, как кажется, не нужно понапрасну внушать себе. Мужчина — существо слабое. На все нужна тактика. Позондируй почву, найди уязвимое место и — бац! Ну, я пошел обедать, а если меня спросят, скажи, что у меня перерыв. Да, еще одно. — Он остановился в дверях. — Сегодня после обеда ты мне будешь нужна. С половины третьего профилактика, а у Пруховой опять какие-то проблемы.

Здена неуверенно кивнула, в действительности же просьба Павла ее обрадовала. Она вышла из кабинета, поставила на электроплитку кофейник с шумящей водой (почти в каждом помещении химзавода имелась двадцатилитровая посудина с сифоном) и, успокоившись, достала чашки — собственность медпункта.

— Ну как, согласна?

— А тогда я смогу понравиться своему шефу?

— Может быть. Чуть-чуть.

— Тогда приятного аппетита, Гален.

Пока не закипела вода, надо проветрить приемную; на часах — четверть первого, солнце жарит совсем по-весеннему, в административном корпусе напротив открыто не меньше половины окон, служащие сегодня хорошо загорят. В дверь постучали, и Здена пошла открыть Дане Дворжаковой, чтобы вместе, как всегда в дни дежурств, поболтать за чашечкой кофе.

— Конечно, докторишка снова от меня удрал. — Дана заглянула в кабинет и разочарованно вздохнула. — Граждане, этот тип меня изведет… Сегодня мне приснилось, что он мой отец. Скажи на милость, это нормально?

— Разве в нашей жизни теперь есть что-нибудь нормальное? Тебе без сахара?

— Два кусочка. Сегодня последний раз, клянусь, точно. — Решительно тряхнув головой, Дана привычным жестом провела ладонями по талии и бедрам. — За зиму всегда немножко накапливается.

— Каждая вторая может позавидовать такой фигуре, как у тебя.

— Благодарю покорно, но от этого не похудеешь.

— Хочешь с сахарином?

— А у тебя есть?

— Полный шкаф, — сказала Здена, вдруг ощутив недовольство собой. Она вошла в кабинет. Я веду себя как ее старшая сестра, а ей уже за тридцать, подумала она, разыскивая сахарин среди лекарств.

Зазвонил телефон.

— Муженек.

Дана скорчила гримасу и выжидательно оперлась о письменный стол, чтобы не пропустить ни слова.

Должно быть, у всякого человека есть какое-нибудь более или менее неприятное качество. У Камила их было несколько. И чего Здена физически не переносила, так это его хвастовства и суперменских изречений. Поэтому, когда Камил рявкнул: «Пригласи-ка этого господина к телефону», она отстранила от уха трубку и отключила линию. Ты получил по заслугам, Камил. Уж если ты непременно хотел, чтобы я сразу после декретного отпуска вышла на работу, то разок позаботься о семье сам. Твоих пяти тысяч нам вполне хватило бы для приличной жизни. Ей не терпелось все высказать Камилу, чтобы он понял, как неуместен его гнев, но она не хотела ссориться в присутствии Даны. Она знала, Камил вызывает ее на ссору. В последнее время ссоры вспыхивали часто.

Первая волна возмущения и досады спала. Кажется, я поторопилась, пришло ей в голову, и, не будь в приемной Даны, Здена сама позвонила бы мужу. Ведь какая-то причина у него была.

— Со мной ни один не посмел бы так разговаривать. — Дана решительно выпятила губу. — Сразу бы вылетел! — закончила она с угрозой.

И хотя Здена знала, что это не совсем так, потому что ей была известна история потерпевшего крушение замужества Даны, подробно расписанная самой Даной, столь резкое осуждение было ей неприятно. Она выпила кофе, так и не включив телефона, и, с чувством неоправданной вины, стала слушать рассказ Даны о ее последнем романе.

Уже в пятом часу она вместе с Павлом села в его синий «Фиат-850» (всю дорогу Павел молчал, о чем-то задумавшись) и через несколько минут вышла на литвиновской площади.

Вынув из сумочки последние сто крон — остаток той суммы, которую Камил выделил на питание для семьи в течение двух недель, — пробежала по магазинам и со свежими бифштексами в хозяйственной сумке встала в очередь, чтобы купить кило апельсинов и бананов для Диты. Хватило и на темные колготки. В кошельке осталась лишь какая-то мелочь, когда Здена по крутому тротуару направилась к новым «башням».

На бетонированной площадке перед домом она замедлила шаги. Идти домой ей не очень хотелось. Жизнь ее у Цоуфалов в последнее время сделалась невыносимой из-за свекрови. Можно без устали твердить о необходимости взаимопонимания в семье, что в тесноте да не в обиде, но длиться вечно это не может. Для пяти человек квартира Цоуфалов была достаточно просторна. Но не для двух семей. Томительные минуты от пробуждения и до ухода в ясли, когда в этой внезапно ставшей тесной, невероятно тесной квартире обитатели сталкивались на каждом шагу, были хуже всего. Здену начинал раздражать даже замдиректора Цоуфал, который вообще-то ей нравился.

Перехватив в другую руку сумку с продуктами, Здена тоскливо вздохнула. Чего только не обещал Камил, когда мы уезжали из Праги… Хорошие должности на химзаводе. Через месяц новая квартира от предприятия. Сказка. Вернее, скверная шутка Камила или тех, кто ему все это посулил. Так быстро здесь получают квартиры только врачи и хоккеисты первой лиги. Другие ждут годами. Пять лет — квартиру в Литвинове, два года — квартиру в Обрницах. Там каждый день туманы. Имеются и семейные общежития. Комнатка и кухонька. Казенная мебель и неистребимая вонь лизола. Но туда Камила не заманишь, это для него унизительно, ведь он как-никак шишка. Кроме того, за квартиру нужно платить. Сейчас он не платит ничего. Экономит, где только можно, и каждый месяц откладывает три тысячи на машину, которой я вовсе не жажду. Но через два месяца все переменится. Все будет хорошо…

Здена решительно шагнула в подъезд и поднялась лифтом на двенадцатый этаж.

Через всю прихожую от коляски тянулись две грязные полосы. Ботинки Камила валялись в разных углах, а из комнаты валил стереофонический гром «Влтавы».

Ну, я вам не прислуга, рассердилась Здена и рывком открыла дверь. Камил сидел с Дитункой в кресле, оба были перепачканы шоколадом, а ковер под ними усыпан коричневой крошкой.

— Что это тебе пришло в голову! У нее же будет запор!

Это была неправда, но как иначе выразить свое раздражение и недовольство — только с помощью Дитунки. Она единственная еще могла помочь преодолеть его эгоистичную бесцеремонность.

Камил упорно смотрел в одну точку и не обращал на Здену никакого внимания. Ничего он не ценит. Ничего. Только свои пластинки, сто раз проигранные и сто раз протертые оленьей замшей, и книги, уставленные ровными рядами, как на смотру. Сожрал всю мудрость мира, инженер, полиглот и супермен, сердилась Здена; чувствуя, что Камил ее не слушает, она обрушила на него лавину упреков. В конце концов забрала у него Дитунку. Отнять у него Дитунку и помешать наслаждаться «Влтавой» — хуже для него ничего не было. Немного покричав, она гордо отвернулась. Ей хотелось реветь. И это любовь, ради которой она бросила мединститут?! А Камил — тот мудрый, любящий защитник, верный товарищ и бескорыстный рыцарь? Что с нами происходит? Как могло все так бессмысленно перевернуться?

Камил неожиданно смягчился и поцеловал ее.

— Опять мы едва не поссорились, — примирительно произнес он.

Лучше бы не волновал, позабыл хотя бы один из скандалов, которые уже полгода губят нас обоих! Здена достала из сумки бифштексы и ушла на кухню.

Из комнаты опять послышался гром стереофонических репродукторов. Домашние дела Камила не касались. Однако лучше, если муж, сидя перед проигрывателем, смотрит в потолок у себя дома, чем в кабаке, разве я стала старухой, как моя мама, думала Здена, украшая тарелки овощным салатом, поджарила на сковородке картофель соломкой, и к ней вернулась радость. Вот так мы будем ужинать в собственной квартире…

Она сделала глазунью на двоих, сбрызнула соломку лимонным соком… и в этот момент появились старики Цоуфалы.

Еще полгода совместной жизни, и я сойду с ума.

III

Камил выключил проигрыватель, локтем толкнул дверь и, держа Дитунку на руках, пошел в прихожую.

— Поди к дедушке, поди ко мне. — Старый Цоуфал протянул к девочке свои огромные ладони, и глаза его засветились нежной радостью.

Камил не без расчета передал отцу дочку: он подумал, что хорошо было бы посоветоваться с ним, как поступить с той проклятой бензиновой веткой, но, пожалуй, сейчас этого делать не следует, так как, играя с Дитункой, отец переставал быть замом. Поэтому Камил отложил разговор до более подходящего момента. Через прихожую прошла Здена, лавируя с тарелками в руках. Внезапно почувствовав голод, он направился следом за ней. Гора золотистого обжаренного картофеля на всю тарелку и огромный бифштекс. Как в рекламном журнале.

— Сколько у тебя осталось денег? — подозрительно спросил он и ткнул пальцем в бифштекс.

Здена перестала есть. В оцепенении смотрела на тарелку. Потом швырнула вилку на стол так, что она зазвенела.

— Ничего, — ответила она с вызовом.

— Извини, что я спросил, — запротестовал он, потом добавил уже спокойно, стараясь быть убедительным: — Все это прекрасно, но если уже и восьми сотен нам мало, то мы ничего не добьемся!

— А я не желаю есть одни консервы! Когда я выходила замуж, то не думала, что мне придется отказывать себе даже в еде. Если тебе так жалко денег, пожалуйста, объявляй голодовку, а на себе и ребенке я экономить не буду.

Он не стал спорить и молча закончил ужин. Чего она так напустилась? Никому не нужно, чтобы они голодали, но нет никакой необходимости тратить тысячу шестьсот крон в месяц на одно питание.

После ужина Здена убрала со стола, Камил закурил сигарету; затянувшись несколько раз, сел за письменный стол. До половины восьмого он был свободен. Два часа, регулярно посвящаемые переводам.

Вначале он просмотрел большой календарь для важных заметок (запоминающее устройство), затем валютную модель «Мерседес-Бенц 350-КЛ», стоявшую на письменном столе (страсть), грамоту за третье место в последнем любительском литературном конкурсе (один из последних преследуемых зайцев), полочку с самыми любимыми книгами (зависть). Но желание корпеть над переводами специальных текстов сегодня не приходило. Двадцать пять крон за страницу. Ничтожное вознаграждение…

Он отодвинул проспект, из ящика письменного стола достал большую объемистую тетрадь и пересчитал все вклады на сберегательных книжках. Сорок две тысячи. Герои большинства романов с его любимой полочки имели как минимум в десять раз больше. Он недовольно покачал головой, прибавил четырежды по три тысячи, ибо столько рассчитывал сэкономить за лето, и с явным неудовольствием должен был отметить, что на машину явно не хватит. На «шкоду» хватило бы, но он знал, что натолкнулся бы на решительное сопротивление со стороны Здены, потому что Здена планировала купить обстановку для двух комнат в Обрницах, которые после вселения оказались бы пустыми.

Если бы Здена принесла с приданым столько, сколько от родителей получил я — тридцать пять тысяч, которые мы сразу же после свадьбы так неразумно потратили на мебель, — забот бы не было. И эти деньги теперь я должен где-то выбивать.

Камил перевернул листок в тетради, написал заголовок «Другие возможные источники доходов» и глубоко задумался. Кому захотелось бы подбросить немного? Отцу? Едва ли. Именно он несколько лет назад отклонил мое заявление на заводскую стипендию. Нечего, мол, срамиться, хватит других, кто действительно в ней нуждается. А на сегодня это составило бы машину. Пойдем дальше. Переводы. Если околевать над ними, можно выколотить тысячи четыре в месяц. Но это настоящая каторга. Далее, работа для издательства, за переводы романов можно получить кучу денег. Я прочитал их в оригиналах сотни. И все задаром. Впрочем, вакансии там забаррикадированы на годы вперед. Везде нужна протекция. Везде. Наконец, музыка. Когда покупали для меня этот рояль, наши думали, что из меня выйдет настоящий музыкант. Следовательно, можно подработать в ночном баре или кафе с музыкальной программой где-нибудь в пригороде. Впрочем, в окрестностях Моста немало других, еще и получше, пианистов, и их, пожалуй, не меньше, чем инженеров-механиков. Последними в республике вообще хоть пруд пруди…

Камил вздохнул. В одном из ящиков письменного стола лежала стопка ответов с предприятий, куда он обращался с просьбами о должности и квартире. Предлагали самое большее «Т-11», но было и «Т-7». Смешно и грустно.

Он закрыл тетрадь и стал рассматривать корешки книг, аккуратно расставленных в секциях стенки. Встал, сосредоточенно перекладывая одну за другой в руки умножал авторские листы на возможные гонорары, наслаждаясь огромными суммами, возникавшими в конце расчетов. Вот это было бы лучше всего. А правильно выбрать жанр не так уж трудно. Во-первых, сердцеведы: Ремарк, Уайльд. Слишком строго. Монастырский устав. Во-вторых, детективы. Математика. Начиная Уэллсом, кончая Мак-Беном. Это будет самая подходящая категория. Потому что третья категория — смесь математики и сентиментальности — тот же монастырь.

Он вернулся к письменному столу и из самого нижнего ящика вытащил свою первую и пока единственную рукопись. Как-то раз он прочитал в журнале «Прубой» объявление о литературном конкурсе и в тот же вечер сел писать. Историю человека, который дни и ночи проводил на огромном заводе; поглощенный работой, он забыл, что пришла осень и что ребята на улицах начали запускать воздушных змеев, и никак не мог понять, почему однажды его сынишка не пришел к нему попрощаться перед сном. Если человек читает, он может сочинить что угодно…

Вот именно, «что угодно», разочарованно вздохнул Камил, прочитав свой рассказ. Нет, не то. Решительно не то. И тут же поклялся, что будет писать, при том очень скоро, в собственной квартире, наслаждаясь покоем, ибо вступление инженера Камила Цоуфала в литературу должно быть подобно взрыву бомбы. Бестселлер. Хладнокровно рассчитанный, невыносимо трогательный роман…

Посреди его медитаций вдруг распахнулась дверь.

— Можешь купать дочь, — громко сказала Здена.

Он взглянул на часы. Половина восьмого. Его застигли врасплох. Два часа, и никаких результатов.

— Минутку, только докурю, — пробормотал он, не поворачиваясь. Тишина. Такая напряженная, что он должен был оглянуться. — Разок могла бы сама выкупать. Видишь, я занят.

Здена посадила Диту на тахту.

— Вот это — твоя дочь, — сказала она отчетливо и вышла.

Настроение было испорчено. Камил закрыл папку с рукописью и убрал ее в стол. Вот так и впредь ничего не смогу сделать, будь я даже в собственной квартире.

Но, раздевая Дитунку, он почувствовал радость и гордость от того, что девочка прекрасно растет (еще полгода назад он боялся взять ее на руки), с удовольствием поиграл с ней (она что-то лепетала и совала ему пальчики в рот), а когда после купания подошел с ней к зеркалу в прихожей, то растрогался при виде двух таких похожих лиц.

Эта девочка моя, и ничья больше.

— Идите, идите, а то Дитунка простынет, — напомнила подошедшая к ним Здена.

На лестничной площадке хлопнула дверь лифта, коротко звякнул звонок, и в прихожую просунулась голова инженера-архитектора Рихарда Марека.

IV

Покончив с ужином, Здена занялась домашними делами. Выстирать, погладить, вымыть посуду, выслушать при этом тысячу советов свекрови о том, что было бы полезно для дочки, для Камила и для семьи, потом развесить пеленки и приготовить ужин для Дитунки.

Усталость кандалами сковывала ее движения. Я совсем замоталась, кручусь как заведенная, а Камил с сигаретой рассиживает за письменным столом. Расчет очень простой. Час неквалифицированной работы по хозяйству — десять крон. Час работы переводчика — минимум двадцать пять. А чтобы выйти с Дитункой на прогулку, это ему и в голову не приходит. За такое не платят. А время — деньги. Потому что Камил все переводит на деньги. В том числе и еду. Камил умеет убить все, и мне страшно так жить с ним дальше.

Наконец все было готово, осталось приготовить ванну. Здена взяла у дедушки Дитунку и отнесла в комнату Камила.

— Можешь купать дочь.

Совсем недавно эта фраза была одной из самых любимых ими, но сегодня Камил неожиданно дал отпор.

Ну, это уж слишком, подумала Здена и поклялась, что, если Камил хочет войны, он ее получит, посадила Диту на тахту и гордо удалилась на кухню. Сегодняшний день будет днем объявления войны.

Наверняка свекровь все слышала, потому что теперь враждебно хмурилась и громко вздыхала; наконец шум воды в ванной прекратился, и из прихожей послышалось сюсюканье Камила.

Камил не торопился, было почти восемь. Здена бросилась в прихожую, но при виде двух невероятно похожих лиц отложила объявление войны на неопределенное время.

— Идите, идите, а то Дитунка простынет, — произнесла она снисходительно, но эти ее слова прервал звонок.

— Мамаше привет! — загремел Рихард, приятельски подмигнув Камилу. — Что это ты с ней делаешь, отчего она так хорошеет?

Камил что-то пробормотал в ответ, польщенная Здена улыбнулась, пригласила войти и кивнула на силоновую сумку с торчащими из нее, как пистолетные дула, золотистыми бутылочными головками:

— По какому поводу вы так вооружились?

— Повышение. — Инженер-архитектор Марек воздел руки к небу и довольно зажмурился. — С первого апреля начальник второго отдела строительства. Разве не повод напиться в будний день и без предупреждения?

Камил опять что-то буркнул. Ивана притворялась, будто ей все безразлично, в действительности же она старалась произвести впечатление. Здена взяла Диту на руки и вежливо кивнула.

— Поздравляем тебя, Рихард… А теперь вы немножко поскучайте без меня, девочке пора спать.

На секунду она задержалась — посмотреть, что надела Ивана под манто из искусственного меха, оказалось — простое синее платьице, которое к ней очень шло, — и, как китайская императрица, выплыла из прихожей.

Неожиданный визит преуспевающего Рихарда Марека и беззаботной, немного простоватой Иваны пришелся весьма кстати. Камил явно завидовал им. Он утверждал, что Рихард, который в свои тридцать лет имел машину, дачу и положение, круглый дурак, если оставляет Ивану дома одну и дает ей полную свободу, чтобы она его обманывала с кем попало. Ивану он величал Принцессой из Вороньей слободы и говорил, что такие ограниченные бабы его не привлекают. Кроме тряпок, денег и путешествий, у нее нет других тем для разговора, впрочем, уже и это хорошо, если у них нет детей. Однако это не мешало ему регулярно приглашать их в гости, включив в некую литвиновскую верхушку, с которой якобы полезно поддерживать отношения. Смешно, грустно и убого. Сегодня от зависти он не заснет.

Через полчаса Дитунка уснула. Надев длинную вязаную юбку, подарок матери, и вынув из холодильника бутылку приятного «Котнари» и кубики льда, Здена с беззаботным видом вошла в комнату.

Здесь царил холод. Конференция на высшем уровне да и только!.. Бутылка коньяку для мужчин и синего «Боллса» для дам стояли нетронутыми. Черт побери, ребята, хоть раз отбросьте вы эту инженерскую чопорность и развлекайтесь, как нормальные люди, вздохнула она, поставила перед молчаливой троицей рюмки и налила в них вина.

Будь здесь Павел…

— Сыграем в кинг? — предложила она.

— Ну что ты, сегодня играть, — нахмурился Камил. — В такой день…

— А я бы не отказалась от партии! — воскликнула Ивана и нетерпеливо заерзала в кресле.

С кингом легче поддерживать разговор, тут человек может и помолчать, если говорить не о чем. Инженеры, играя по-научному, все время проигрывали, в конце концов они перестали рассуждать о работе и карьере и разговор переключился на лето и отпуск.

— Мы в этом году, возможно, поедем к нашим в Ходов, — сказала Здена и выложила три козыря.

— Я говорил Камилу, что летом мы собираемся поездить на машине по Балканам. Вы могли бы поехать с нами, два места свободны.

— И ты мне об этом ничего не сказал? — удивилась Здена.

— О чем тут говорить? Куда бы мы дели Дитунку?

— Наши ее охотно взяли бы на это время. Я бы очень хотела поехать. Кроме Балтики, я не видела почти ничего, — сказала Здена и добавила четвертый козырь.

Недовольно засопев, Камил нерешительно сбросил карты. На столе накопилась большая стопка.

— С Черноморьем ее вообще нельзя сравнивать. В прошлом году мы ездили на Солнечный берег, нет, в позапрошлом, в прошлом году мы были на Гваре, там шикарно, — вздохнула Ивана и, недолго думая, выложила карту. — Ну что тут рассказывать, без зонтика днем не выйдешь! А ночи!.. Мы ходили в бар, он был целиком из бамбука или из тростника, а в центре — бассейн с морской водой.

Рихард трижды собирался выложить карту и трижды брал ее обратно. Наконец он выпустил из рук козырную.

— У нас все, — спокойно сказала Здена, хотя ей хотелось закричать от радости. К четырем козырям она добавила два, бывшие на руках, и седьмой из колоды.

— Как же так? — закричал Рихард и стукнул себя по лбу. — Ведь у меня на руках восьмой! Проклятье. — Стиснув зубы, он судорожно прижал ладонью к столу свои карты.

Наконец-то вы стали сами собой, ребятки. Довольная Здена улыбнулась и подняла взгляд от раскинутых карт.

— Сколько нам не хватает?

— Двух тысяч, — проворчал Камил.

— Думаю, доигрывать нет смысла. Хватит с нас, Иванка. Первую партию мы выиграли.

Ивана начала бахвалиться, как деревенская, после двух рюмок вина и нескольких глотков «Боллса». У нее сияли глаза; протянув руку к рюмке, она быстро опустошила ее.

— Ну, мешайте, мешайте, вы, недотепы, — кричала она.

Около двенадцати супруги Мареки поднялись, сердечно распрощались, тут же лифт отвез их вниз.

Потом внизу хлопнула дверь, и во всем доме воцарилась тишина.

Здена взглянула на часы.

— Двенадцать! — удивленно пропела она. — Давно пора спать!

Она открыла балконную дверь и выглянула на улицу. Ложился туман. Как ленивое, но неумолимо наступающее на город море, он окутывал город плотным вонючим облаком.

— Даже нет смысла проветривать. — Покачав головой, она тихо прикрыла дверь.

— Хотел бы я знать, кто подсобил Рише. С тринадцатой на пятнадцатую. На две категории… Как это ему удалось? Ты не знаешь, откуда он? — повернулся он к Здене.

Заговорила зависть. Очень неприятное свойство.

— Думаю, из Праги, — брякнула она, не подумав.

— Ну, этим, конечно, все и объясняется. Все, — с удовлетворением констатировал Камил. — Кто-то снял телефонную трубку, а кто-то стал на задние лапки.

Зависть достигла кульминации. Мерзкое качество.

— Тебе не кажется, что ты глуп?

— Почему? — удивился Камил.

Она смерила его долгим взглядом.

— Ты же сам этому не веришь.

— Ради бога, что тут объяснять. На это место метили еще человек десять. Определенно у Рихарда был самый сильный толкач.

Медлить было нельзя. Уж коли подставил зеркало, так не отводи. Излечить Камила от неприятной болезни, от тяжелой мании величия, могут только крепкие удары. Очень крепкие. Чтобы он опомнился. Он должен опомниться, потому что человека, которого не за что уважать, я любить не могу. Такой мне не нужен.

— Ты, должно быть, ужасно закомплексованный, Камил, — недоуменно покачала головой Здена. — Когда ты видишь кого-нибудь удачливее себя, ты сразу говоришь о протекции. Теперь мне понятно, что и повышение Рихарда ты считаешь протекцией… А вот ты со своим небольшим опытом и данными нигде в другом месте не стал бы сразу механиком по ремонту. Так кто же встал на задние лапки перед твоим папочкой?

Взбешенный Камил прямо-таки подскочил в кресле.

— Будь уверена, никто! Это место я нашел сам. Запомни, на заводе я с пятнадцати лет.

— Ну, если считать работу в каникулы производственной практикой…

— Послушай, только три года назад Рихард бегал по стройке за две тысячи в месяц. Когда мне будет тридцать…

— Ну, ясно, ты ему завидуешь…

Камил отрывисто засмеялся. Слишком напряженно, чтобы это казалось естественным.

— О чем ты, собственно говоря, хлопочешь?

— Я хочу наконец избавить тебя от болезненного честолюбия! Бахвалитесь друг перед другом, как прыщавые мальчишки перед девчонками. Смешно смотреть.

— Ты опять хочешь поругаться?

— Я хочу, чтобы ты наконец понял, до чего мне противны и твоя зависть, и твое бахвальство. Я хочу уважать тебя, а не стыдиться.

Не сказав в ответ ни слова, Камил вышел из комнаты и рывком захлопнул дверь.

— Сильней хлопни, пусть старики проснутся. Можешь им пожаловаться, что тебя обидели…

В ванной зашумела вода. Удрал, как мальчишка. Еще одна сцена, а в итоге — только злость и разочарование.

Здена убрала бутылки и рюмки, высыпала из пепельницы окурки, и тут на нее обрушилась страшная усталость, ей до смерти захотелось спать; подождав, пока в ванной стихнет шум воды, она пошла принять душ.

В спальне было темно и тихо, слышалось только дыхание Диты и Камила.

— Зденка, — прошептал Камил и протянул к ней руку.

— Я хочу спать, — ответила Здена, отвернулась к стене и глубоко вздохнула.

Почему он такой? Чужой, непонятный и неприступный… Однако нельзя же все время ссориться. И вообще, возможно ли, чтобы такой человек и вдруг переменился?

V

Наступление пятницы было отмечено едким дымом с близлежащих электростанций. В шесть утра город был темным и скользким от тумана. От вчерашней весны не осталось и следа. Моросило. Собственно говоря, это был не дождь, а мелкие хлопья едкого пепла, который несло с электростанций. Они оседали на крышах домов, на голых деревьях, аллеей выстроившихся вдоль улицы, кружились в воздухе, а те, что достигали земли, сливались со скользкой пленкой жидкой грязи.

Шагая по тротуару, Камил хмуро смотрел на грязные камни мостовой. Что это накатило на Здену? Вчера весь день кусалась и нападала, ночью отвергла его, спать, мол, хочет. А сегодня осталась дома. Якобы нужно идти с Дитой на прививку. Странное совпадение. Нет ли у нее кого? Но кто это мог быть? Сама она никуда не ходит, к ней тоже… У нее и времени-то нет по гостям расхаживать. А впрочем… Доктор Краус. Она зовет его просто Павел. Восемь часов в день они проводят вместе, из них не меньше четырех они вообще наедине… И дважды в месяц дежурят на «скорой помощи». Целую ночь вместе…

Более чем двадцатиметровый островок платформы был заполнен толпой ожидавших трамвая людей. Битком набитые вагоны останавливались на почтительном расстоянии от островка, выплевывали горстку пассажиров и почти все, не забрав никого, проносились мимо. Очередь убывала медленно, зато сзади подходили все новые и новые жаждущие уехать. Заурядная утренняя сцена, обычно Камил переносил ее довольно терпеливо, но сегодня это было выше его сил. А виноват был отвратительный день, уничтоживший в зародыше приметы весны, и Здена, враждебная сварливая баба, которая вместо того, чтобы создать дома приют, убежище, оазис покоя, где можно отдохнуть от неудач, рождала все новые и новые ссоры.

— Прямо как черепаха! — бушевал какой-то пожилой человек рядом с Камилом, грозя кулаком водителю, который равнодушно взирал на них со своего места в стеклянной кабине. Когда вагон проходил мимо платформы, в его железный бок забарабанили кулаки.

Так дальше не пойдет. Надо что-то предпринимать. Вместо отдохнувших за ночь людей едут на работу сгустки желчи, злился Камил и с ненавистью провожал взглядом легковые автомобили, мчавшиеся мимо островка платформы к химическому заводу. Их было много. Непрерывный поток. И Камил поклялся, что в этом году у него будет машина, даже если ради этого пришлось бы влезать в долги. Это необходимость. Неизбежность. Машина — это копилка времени и гарантия покоя. Если хочешь чего-нибудь добиться, нужно во всем иметь строгую систему. Как отец. Телефон дома, телефон на даче и машина с полным баком бензина, всегда готовая к отъезду. Перманентная готовность. Одна из автомашин вдруг затормозила у тротуара, и из окошечка выглянул Рихард.

— Камил! — окликнул он своим жизнерадостным голосом.

Камил заколебался. Сделать вид, что не заметил? Он чувствовал унижение, подобное вчерашнему, когда Рихард великодушно предложил ему два свободных места для поездки на Балканы. Однако комфорт победил. Перебежав через дорогу, Камил удобно расположился в теплой кабине.

— Привет, — процедил он равнодушно и забросил свою черную дипломатку на бархатистое заднее сиденье.

В ответ Рихард даже не улыбнулся, он сосредоточенно следил за проезжей частью улицы, покрытой жидкой грязью, руки в кожаных автоперчатках крепко сжимали баранку руля, и только за вокзалом (и здесь островок был безнадежно облеплен людьми) недоверчиво, непонимающе покачал головой.

— Как только нервы выдерживают — каждое утро вот так портить себе жизнь. Почему ты не ездишь на работу вместе с отцом?

— Папаша исчезает в пять утра, в это время я еще бай-бай, — выдавил Камил небрежно и от ненависти стиснул зубы. Где бы ты был сейчас, воображала, оптимист с квартирой, дачей на берегу Огрже и белым «жигуленком», как бы ты добирался до работы, если бы твоя курица не получила от папеньки, латифундиста из Гаврани, минимум двести тысяч приданого? Двести тысяч помножить на диплом инженера-строителя… Он прикрыл глаза и сделал вид, что очень устал.

— Я тоже не езжу так поздно, но мы вчера так наклюкались…

— Известно, в будний день праздновать не впрок.

— Когда свою собираешься покупать? — не отставал от него Рихард.

— Нам должны дать квартиру через месяц, посмотрю, сколько останется после покупки мебели.

— В Обрницах?

— Нет, нет… — поспешно и негодующе запротестовал Камил, ибо обрницкие дома стояли в центре Мостецкой котловины, на химзаводе они были непопулярны, и многие претенденты отказывались от них.

— Там отличные квартиры, — тоном знатока отметил Рихард. — Я уже их видел, ко мне приходили люди советоваться.

Камил поежился. Ага, значит, Рихард подрабатывает, и весьма успешно, на интерьерах. Хотя и без патента, зато и без уплаты налогов. Сразу на лапу. Зарабатывает, пожалуй, побольше, чем директор.

Рядом с ним Камил чувствовал себя неполноценным замарашкой. Скверное ощущение.

— Отец говорил, завод должен получить несколько экспериментальных односемейных домиков, — загадочно произнес он.

— Не знаешь, что за домики? «Аквариумы»?

— Слишком много ты от меня хочешь.

— По-моему, это была бы удача. Отличные домики. Фантастика. Четыре комнаты, подсобки и гараж. Их будут продавать?

— Об этом пока никому ни слова.

— Ах так, понимаю.

Ничего ты не понимаешь, подумал Камил, когда они остановили машину у стоянки перед административным зданием. Он ощупью нашел свою дипломатку, попрощался и вышел из машины. Рихард дал газ, объехал стоянку и повернул обратно. Действительно, ездит на новую работу. Тренируется. Спокойно мог бы обойтись и без этой поездки, чертов фраер, мысленно выругался Камил и стал пробираться к проходной. Не было еще и половины седьмого. Двадцать минут в запасе. Какое наслаждение ехать на работу в собственной машине! Спокойно и удобно. Не обращая внимания на погоду, не думая о давке в трамвае, плыть по дороге к заводу…

С трамвайной и автобусной остановок валили толпы служащих.

Почему так рано? У них же прорва времени…

Дойдя до бетонной заводской ограды, Камил закурил. Над головой сипел один из аварийных факелов. Он присмотрелся. Багровые языки полыхали в нескольких метрах над венцом факела, с высоты восьмидесяти метров озаряя большое пространство. Их было видно очень далеко. Опытному глазу они говорили многое: как работают камеры, колонны, реакторы…

Неожиданно Камилу сделалось грустно. Как давно это было: мы с отцом стоим на балконе колдомской квартиры и с десятого этажа смотрим на мечущиеся в небе языки пламени… Я крепко держусь за пальцы его ручищи и благоговейно слушаю. Если огонь багровый и ровный, папа может спать спокойно. Спокойное пламя. А если огонь и дым, тогда нужно снять телефонную трубку. Огонек сердится. А если исчезнет белый промежуток между трубой и огнем и языки пламени лениво затрепещут в воронкообразном вихре, тогда папа должен скорей ехать на завод. Такое случилось только однажды. Тогда я всю ночь проревел на балконе. Боялся, как бы огонек не перепрыгнул на дома. Там был папа. Когда он вернулся, от моих слез на его синей спецовке расплылось грязно-серое пятно. Потом я уснул. Мне снилось, что серебристым наконечником пожарного шланга я целюсь на расползающиеся языки пламени, а вода все не течет и не течет…

Камил отшвырнул окурок. Без пятнадцати семь. Через ворота проходной шли последние опоздавшие. Он взглянул на одиннадцатиэтажное здание заводоуправления с сотнями сверкающих окон. Где-то в середине, на шестом этаже, резиденция первого заместителя директора. Человека, который одним телефонным звонком может выбить любую квартиру. Но человек этого не сделал и никогда не сделает, хотя отлично знает, что я жду квартиры уже третий год. Этот человек — мой отец.

В десятом часу показалось солнце. Камил закончил четвертую страницу перевода, устало потер глаза и выглянул в окно. Туман исчез, как по мановению волшебной палочки. Над большим, полным воды котлованом за углеобогатительной фабрикой еще парило, но окрестные холмы были залиты солнцем. Белой жемчужиной светился замок Езержи…

Последняя предвесенняя пятница.

На сегодня я уже свободен, а когда вернусь сюда в понедельник, до весны останется только два дня.

Его охватила откровенная, прямо-таки сумасшедшая радость от предчувствия весны, он не находил себе места в кабинете, поэтому отправился в цех к мастерам. Необходимо разыскать Хлоубу. Он до сих пор не показывался, даже передать ничего не просил.

Семьсот работников отдела ремонтных работ были разбросаны по цехам и по всей территории завода. Камил обошел весь отдел, но Хлоубу так и не встретил.

Солнце палило, обещая приятный happy end. Оно пробуждало странное желание, подобное весеннему беспокойству перелетных птиц. Лететь навстречу солнцу. Искать и находить его волшебные следы на тающем снегу крушногорских склонов, в налившихся почках рябин, обрамляющих дороги, что ведут из города, в руслах ручьев, которые внезапно превратятся в бурные потоки, в смеси дразнящих запахов, что приносит горный ветер, в молоденьких ростках травы, упрямо пробивающихся из-под железной балки, брошенной у заводского забора.

Искать и находить. Лететь. Но как? Будь у меня машина, закатился бы завтра в Теплице к Мире Голцату. Это мой самый лучший и единственный друг. Мы познакомились в Праге, в институте, потом вместе служили в армии. Последний раз виделись прошлой осенью, где-то в октябре. Его картина «Поиски равновесия» висит у меня в комнате. Отличная картина.

Во время дальнейших, теперь уже бесцельных блужданий по цехам Камилу повезло: ему попались трое из одиннадцати членов его штаба, двенадцатого, хоккеиста первой лиги, за все дни своего правления он видел лишь однажды, когда тот добивался повышения зарплаты. Двое из встреченных, инженеры-конструкторы, преданно и заговорщически улыбались, тогда как третий, самый молодой и самый неприятный член штаба Радек Мусил, смерил его весьма вызывающим взглядом.

— Тебя только что искал Хлоуба, вид у него похабный, — многозначительно произнес Радек и равнодушно прибавил: — С ног до головы в грязи и воняет бензином.

Радек отбил у Камила охоту продолжать приятную прогулку. Этот первым у меня отсюда вылетит, подумал он. Постоянные нападки на мои решения и вообще на все мое я терпеть не намерен. Его прямота граничит с крамолой. Даже на обратном пути настроение Камила не улучшилось, хотя солнце палило вовсю. Он был озабочен поведением Радека, потому что знал: Радек, собственно говоря, выражает мнение всего штаба. В кабинете он оторвал от перфорированной ленточки талон на обед и меньше чем через десять минут уже входил в двери диетической столовой.

Талончик стоил шесть крон (в обычной столовой наверху — всего четыре), однако Камил позволял себе эту роскошь, потому что здесь обслуживали официанты во фраках (наверху самообслуживание и зеленые подносы), а семиградусное пиво, подаваемое здесь в бокалах, было не хуже, чем десятиградусное в крушногорской пивной. Короче говоря, начальство за две кроны.

Едва он уселся, как к столу вихрем поднесло белые халаты инженера-экспериментатора Йозефа Сычека, кандидата наук, и двух его лаборанток, девиц прекрасных и доступных во всех отношениях.

— Привет, механик, — громко провозгласил Йожка, так что некоторые из сидевших поблизости руководящих работников с негодованием подняли головы, усадил своих овечек и с голодным выражением оглянулся по сторонам.

— Ну, что у нас на обед?

— Суп с котом, — заржала Яна Пельцова, довольная своей дурацкой шуткой; тут прибежал перепуганный официант, взял у них талончики и на рысях скрылся за большим тяжелым занавесом, отделявшим столовую от кухни.

Прежде чем официант принес четыре обеда, девушки перемыли косточки почти всем присутствующим. Йожка пожелал всем приятного аппетита, а Камил обменялся взглядом с вызывающе смотревшей на него Аленой Махековой.

— Я бы на тебе женился. Временно, недели на две.

— Приходи ужинать, — ответила Алена, — уж если тебе нравятся казенные харчи, моя кухня наверняка тебя очарует.

— Очень рад, — начал было Камил, но тут в столовой появился доктор Краус. — С каких пор сюда ходит этот селадон? — спросил он, но девушки пропустили его вопрос мимо ушей. Они перестали есть и не сводили глаз с Павла, пока тот не сел.

— Вот это мужчина, — вздохнула Яна, мечтательно прикрыв глаза со старательно наложенным «make up», которому посвятила всю первую половину рабочего дня. — Какая фигура…

— Хорош, — согласилась Алена. — Но ты знаешь, доктор… У них чувства не слишком развиты. Наверно, холоден, как собачий нос.

— Но он холостяк. Боюсь, порядочный ветреник. Глянь-ка на его физию, вот, должно быть, молодчик! — не могла остановиться Яна.

— Женатики лучше, те могут оценить. Правда, Камил? — Алена ткнула его локтем.

Камил машинально кивнул. Павел Краус как-то неприятно напоминал киноактеров первой категории… Здена ежедневно проводит с ним по восемь часов и дважды в месяц — целую ночь. Обе лаборантки сразу показались ему бесконечно глупыми. Он торопливо доел обед, выпил свое пиво, отказался от традиционной пятнадцатиминутки обмена пикантными пошлостями и в беспокойстве ушел.

На обратном пути его мучили догадки — что эти двое делают в приемной, когда они наедине. Здена слишком красива, чтобы он мог быть спокоен. У красавиц всегда в избытке усердных поклонников. А Павел Краус, несомненно, видный мужчина. При этом у доктора Крауса и квартира, и машина. Человек, любой из нас, проводит на работе треть своей активной жизни. Если вычесть время сна, то и вовсе половину. За два года совместной работы у людей, естественно, возникнет контакт. Как ведет себя мужчина, видя перед собой красивую женщину? И как ведет себя такая женщина?

Наконец он уселся за свой командирский стол. Картины, рождаемые ревнивым воображением, своим неотступным преследованием вымотали его. Избавиться от них невозможно. Резким движением он отодвинул от себя папку с переводами, и, немного поколебавшись, достал из ящика стола «Arc de Triomphe»[2], решив, что на сегодня работа закончена.

Он углубился было в чтение, но тут по бетонному коридору загудели тяжелые шаги, и в кабинет без стука ввалился хмурый, невыспавшийся Хлоуба. Взглянув на раскрытую перед Камилом книгу, он как-то неопределенно покачал головой и недовольно хмыкнул.

— Твоя бензиновка готова, инженер, только меня от всего этого блевать тянет, — проговорил Хлоуба и повернулся, чтобы уйти.

Камил резко поднялся со своего места. Злобный тон Старика, дерзкое вторжение без стука и то, что его застигли с посторонней книгой, вызвали у Камила сильное недовольство.

— И ты говоришь это мне? Я искал докладную, носился по отделу…

— Мне гоняться за тобой некогда, кто-то должен быть около насоса. Час назад мы все засыпали… Скажу тебе, я старый человек, но это самое большое свинство, которое за свою жизнь сделал я на этом заводе.

— То есть вы хотите сказать, что вы это сделали по моему приказу и что это именно мое свинство? — перешел Камил на угрожающее «выкание».

— Если бы я не знал твоего отца столько лет, — вздохнул Хлоуба, ладонью потер щетину на лице, выразительно помолчал и вышел.

Камил взялся за дверную ручку. Он хотел было догнать Хлоубу и хорошенько отчитать, но остановился. Никаких необдуманных поступков, решил он и в гневе заметался по пятидесяти квадратным метрам своего кабинета.

Что-то я делаю не так, раз каждый на меня вякает. Если насос не подведет, я слегка перетрясу состав. Выгнать всех ненадежных и заменить другими. Оздоровить щупальца. Покончить с камарильей.

Камил успокоился. Снова он ощущал в себе силу и решимость. Все, что делается, делается в интересах производства…

В план на апрель он внес капитальный ремонт бензопровода, к повестке дня совещания своего штаба в понедельник (по собственной терминологии кратко и метко — «Разделяй и властвуй!») добавил примечание «Мероприятия по ремонту» и, раздраженный тем, что каждый лезет в его кабинет, как в пивную, убрал книгу в стол и пошел выпить кофе к Миладе Кадлецовой.

Здены дома не оказалось. Это обстоятельство выбило его из колеи. Уже накануне он почувствовал, что семейный разлад вступил в следующую, более трудную фазу, его задел вчерашний отказ, но он надеялся, что суббота все исправит. Потому что в субботу старшие Цоуфалы уезжали на дачу. Вечер проведем, как любовники, радовался Камил, покупая в гастрономе бутылку белого «Чинзано» в целях долгожданного примирения, и вот нате вам — пустая квартира.

Он сунул бутылку в холодильник и с дипломаткой в руке побрел в свою комнату. На письменном столе лежала записка:

«Уехала в Мост к Дане, пожалуйста, приготовь себе что-нибудь на ужин. Я немного задержусь».

Скомкав бумажку, он швырнул ее в корзину. Приготовь себе что-нибудь на ужин. Пожалуйста! Я немного задержусь! Очень мило! Зденичка поехала на посиделки, а я буду стряпать ужин.

Положение представилось ему абсурдным. Он никогда не видел и даже представить себе не мог отца стряпающим у плиты. Если бы подобную записку написала его мать, она показалась бы слишком дерзкой и вызывающей. Идиотизм. У отца прежде всего было производство. Только производство. Минуты, посвящаемые семье, выдавались редко, крайне редко. К ним относилось воскресенье после обеда. В детстве Камил ждал его всю неделю и перед обедом переводил вперед стрелки больших кухонных часов, чтобы это время скорее наступило. Мать знала об этой уловке. И вечером часы шли уже правильно. Время пролетало быстро, как одно мгновение. Собственно говоря, Литвинов прекрасно расположен. Несколько шагов — и лес. Несколько шагов — и горы. Отец знал здесь каждую тропинку. И шагал он широко. Так широко, что Камил иногда чуть не плакал. Но уж когда они завершали свой маршрут — а отец, как правило, шел к определенной цели, — Камил прямо задыхался от счастливой гордости. Бывало, что отец должен был отправиться на завод и в воскресенье. В таких случаях Камил не соглашался гулять с матерью. Он стоял на балконе и упрямо смотрел на далекое пламя факела. Он ревновал отца к огромному заводу, ревновал, но ненавидеть завод не мог. Сам, по своей воле, Камил ни разу не отказался от воскресного путешествия. Даже в то осеннее воскресенье, когда дорогой на Флайскую плотину искусал до крови губы, подавляя кашель, чтобы тот не выдал его. Там, наверху, их застал дождь, обратный путь был страшен, Камил схватил воспаление легких и вышел из больницы только после рождества. Тогда, в больнице, он впервые увидел, как плакал отец…

Камил в растерянности сел за стол. Он чувствовал себя опустошенным и униженным. Здена нисколько не считается со мной… Он вынул из стола стопку чистой бумаги. Начал писать. Сосредоточиться и составить уравнение. Но как его решить, если никак не выведешь формулы? Здена начала уходить из дому одна…

Голоса, раздавшиеся в прихожей, и появление родителей он воспринял как спасение. Он прикрыл начатый лист (его усилий едва хватило на неполную страницу) и напряженно ждал, когда в комнату войдет отец и спросит, где Дитунка. Он прямо жаждал этого вопроса. Где-нибудь мерзнет в коляске, ответит он отцу и станет подробно рассказывать, что Здена поехала в Мост к какой-то разведенной бабе и прихватила Диту с собой.

Если тебе нужна война, голубушка, ты ее получишь. Однако ты несколько просчиталась.

Отец смотрел неприветливо. Вплотную подойдя к Камилу, он строго взглянул ему прямо в глаза.

— Здравствуй, папа, — смущенно начал Камил.

— Здравствуй. Переводишь?

— Нет… Тебе что-нибудь нужно?..

— Сколько страниц ты переводишь за вечер? Я имею в виду, чтобы перевод не мешал твоей повседневной работе…

— Ну, примерно две. Час на страницу. У тебя что-нибудь есть?

— Только то, что в феврале ты сдал сто шестьдесят страниц. Больше всех на заводе. Ты делаешь это в рабочее время, не так ли? Не удивительно, что все остальное ты попросту забросил. Черт побери! Чем же ты занимаешься на работе?

Камил, удивленный и застигнутый врасплох неожиданным поворотом событий, встал и растерянно улыбнулся:

— А что случилось?

— Что? — отец взмахнул рукой. — Ко мне приходил Хлоуба…

— Ай-ай-ай, Старик опять чего-нибудь наболтал, — скептически заметил Камил.

— Мы с Рудой говорили почти два часа, и того, что я услышал, с меня довольно. Черт побери, очнись и перестань наконец только изображать из себя механика! Ты вообще-то отдаешь себе отчет в том, что сотворил? Заставить людей засыпать ржавый бензопровод… Я не понимаю Рамеша. На его месте я бы выставил тебя отсюда. Чем терпеть на производстве такого молодца, лучше самому все делать.

Камил взвился. Он готовился совершенно к другому разговору, и роль нашкодившего мальчишки ему претила.

— Благодарю за совет, папа. — Он язвительно усмехнулся. — Ты пришел бы сказать мне это, живи я двумя домами дальше? Или, к примеру, в Мосте? Едва ли. И к Рамешу ты тоже не пойдешь…

В прихожей загремела коляска и послышался голосок Диты.

— Как ты рассуждаешь, Камил. Только запомни, что в понедельник я вас вызову. Обоих. Это безобразие…

Камил обиженно отвернулся и, только когда отец вышел из комнаты, снова сел за стол. Десять лет, всего десять лет, и отец стал чужим человеком. Непонятным и враждебно настроенным.

— Привет, Камил.

Здена делала вид, будто ничего не произошло. Ни объяснений, ни извинений. Ни следа раскаяния.

— Привет! — сердито пробормотал он в ответ.

Здена повесила куртку на плечики, через голову стащила свитер. Камил мог бы поклясться, что при этом она тихонько напевала. Казалось, у нее превосходное настроение.

— Ты сердишься? — спросила она удивленно и улыбнулась.

Камил разозлился. Она играла прекрасно. Преступник, спасаясь от наказания, разыгрывает беззаботность и ангельскую невинность.

— Я счастлив, что ты вернулась. Я никак этого не ждал.

Перестав улыбаться, она скорчила гримаску.

— Ага, значит, господин супруг оскорблен. Рассорился с папенькой, и теперь ему свет не мил. Прости, что я осмелилась заговорить с тобой.

— Прекрати, прошу тебя. Такие разговорчики меня не слишком забавляют. И вообще, где ты пропадала целый день? Для тебя все очень просто. Устраиваешь себе пикники, а я — обо всем заботься!

— Ах, вот почему такая буря, — понимающе воскликнула Здена. — Из-за одного случая не стоит портить себе настроение… Я-то забочусь каждый день. Уже три года. И тоже хожу на работу.

Камил саркастически улыбнулся.

— Прекрасно… Только ты не замечаешь маленькой разницы, Зденушка. Ты вышла из ворот, и на все тебе наплевать, тогда как я…

— Я инженер! А ты глупая баба! Не так ли? Ну нет, милый, с меня хватит. Я была на редкость глупа, но с этим покончено. Я не буду тебе прислугой. И громоотводом плохого настроения тоже.

— А я запрещаю тебе встречаться с разведенными бабами! — взорвался Камил. — Каждая толкует, как это прекрасно жить одной, а сама набросит хомут на первого мужика, как только тот развесит уши.

— Но какое ты имеешь право запрещать мне…

— Послушай. Когда у нас будет своя квартира, ходи хоть каждый день, мне безразлично, — холодно произнес Камил и отвернулся. Пусть Зденичка поймет наконец, что здесь она не хозяйка.

Здена оцепенела. Губы у нее сжались в тонкую линию, он знал, что это означает враждебность.

— Ты не это хотел сказать, — покачала она головой.

— Именно это и ничего другого, — ответил он и, когда обиженная Здена ушла, вынул из дипломатки «Схему расположения трубопроводов завода» и разложил ее на столе.

Очень сложный случай, подумал он и почувствовал себя безнадежно тупым. Выключить из производства ветку бензопровода. На схеме это выглядело чрезвычайно просто, но кто в разгар непрерывного производственного процесса уступит запасную линию какому-то Камилу Цоуфалу? А чинить без подмены? Если наполнять аварийные емкости, то насос можно выключить на сутки. Убийственный срок. Если ремонт затянется, а это более чем вероятно, потери на производстве составят сотни тысяч. Очень трудный случай…

Камил свернул чертежи и побрел на кухню. Ему было ясно, что помочь тут может только отец. За тридцать лет он изучил предприятие лучше, чем нянька в яслях своих подопечных.

— Где она была с девочкой? — подняв глаза от вязания, рассерженная мать сверкнула стеклами очков.

Он хотел было подлить маслица в огонь, упомянув неких болтливых разведенных женщин, но неожиданно эта стойкая напряженность, возникшая между обеими Цоуфалихами, вызвала у него отвращение.

— У врача, а потом они гуляли. Врач советует больше гулять с девочкой на свежем воздухе.

— Хм-м. — Мать снова принялась за вязание. — А что сегодня ты будешь есть?

— Я не хочу есть, — сказал Камил, и, прежде чем мать успела что-нибудь ему ответить, в кухню вошла Здена. Смерив Камила кратким, но выразительным взглядом, поставила на плиту кастрюльку и стала готовить ужин для Диты.

— Взгляни, папа, — миролюбиво произнес Камил, подсаживаясь к отцу. — Прежде чем я распорядился засыпать этот насос, я все трижды взвесил. Месяц он наверняка продержится, а апрельский капитальный ремонт сократится минимум на день. Земля будет мягче…

Отец положил газету, снял очки и устало потер веки.

— А как ты думаешь делать этот капитальный ремонт? — спросил он.

— Ну как… — Камил пожал плечами. — Выключим насос и пустим бензин по какой-нибудь запасной ветке, которая будет свободна в апреле…

— Это немного сложнее, но дома всего не предусмотришь. Тебе нужен график поставок, потребности колонн, емкости запасных танков, а главное — ты должен договориться с Рамешем, чтобы он обеспечил тебя рабочей силой. Придется работать непрерывно, лучше всего в субботу и воскресенье, тут тебе могли бы дать распределительный коллектор. Когда разработаешь план, не забудь дать мне копию. Я посмотрю.

Отец снова раскрыл газету. Совещание окончено. Камил свернул схему и, недовольный, вернулся к себе. Распределительный коллектор… Отец говорит о нем так, будто каждый, кто придет на западный участок, должен расшибаться в лепешку из-за этой трубы. Разложив схему на столе, Камил снова углубился в ее изучение. Распределительный коллектор… Их несколько. Несколько волнистых линий, пронизывающих западный склон из конца в конец. Никуда не годная схема. По крайней мере для того, кто не согревал каждый клапан на трубопроводе собственными руками. Тут седые предпенсионеры имели явное преимущество перед Камилом.

Следом за ним в комнату вошла Здена. Держа Дитунку на руках, она села в кресло и углубилась в чтение какого-то детективного романа. Она тоже сегодня не будет ужинать, подумал Камил. Зденочка бастует. Он старался не обращать на нее внимания, решив, что не заговорит с ней, пока она не извинится за вчерашний отказ и за сегодняшнее странное поведение.

— Ты не говорил мне, что у тебя на работе какие-то неприятности…

— Тебя же это не интересует. Ты ведь думаешь, что я хожу на работу, чтобы записывать мастерам восьмерки в контрольные листки.

— Тогда я не понимаю, почему ты сидишь дома. На твоем месте я бы теперь носилась около этого бензопровода, стараясь что-нибудь предпринять…

— У тебя слегка искаженное представление обо всем, но чего можно требовать от женщины?! — Камил махнул рукой.

— Ну да, ты прав, за тебя все обмозгует отец. Ты бы должен отдавать ему хотя бы треть зарплаты.

— Неплохая идея.

Здена встала, опустила Диту в манеж и медленно приблизилась к Камилу.

— А почему бы тебе не сделать все самому? — попыталась она уже по-хорошему убедить его.

— Какого черта ты лезешь не в свое дело? — разозлился он. — Если пришла охота пилить меня, то ты выбрала весьма неподходящий момент!

Здена нахмурилась.

— Как это на тебя похоже! Завидуешь Рихарду: его повысили, а тебя нет! Считаешь, что тебя недооценивают, а сам зовешь на помощь отца, хотя решение таких дел — твои прямые обязанности. А знаешь, на заводе ведь немало инженеров, которые нашли бы выход самостоятельно. И получают они на тысячу меньше, чем ты, потому что у них на заводе нет папы!

Камил выскочил из-за стола, как бумажный чертик из коробочки.

— Ах, да замолчишь ты, или…

— Или что? — с вызовом бросила Здена.

Он повернулся и выбежал в прихожую вне себя от ярости. На Здену — вечно она тычет его носом: «Твой папа». На отца — везде только он. И на себя — зачем женился на этой противной бабе да еще завел ребенка, с которым не смог бы расстаться.

Издеваясь над самим собой и все проклиная, он мигом оделся, не стал вызывать лифта и так, не помня себя, сбежал вниз по лестнице.

Темнело. Мерцали, разгораясь, белые уличные светильники. Человек — это машина, которую приводит в движение солнечная энергия, подумал он, потому что именно так ощущал себя. Темнеющий город казался ему чужим, холодным и печальным. И маленьким. Здесь человеку негде бесцельно бродить и просто так глазеть по сторонам. Не размышляя. Лениво впитывать в себя образы, чтобы потом при случае использовать их в своих воспоминаниях. Город был слишком слаб, чтобы отогнать лавину беспокойных мыслей. Не освещенный солнцем, он выглядел просто несчастным.

Народный дом заполонили югославские монтажники (пять тысяч в месяц, сто пятьдесят крон в день на питание и никаких забот о семье) и польские девушки из национального предприятия «Бенар» (две тысячи в месяц, современное общежитие гостиничного типа и пропасть свободного времени). Камил долго ходил в поисках места. Оно нашлось прямо в середине потока неприятных запахов, которыми тянуло с кухни.

— Чего желаете?

— Кружку пива.

— Одно пиво, — процедил официант и поставил карандашом крестик на белом бланке.

— И кофе.

— А рюмочку ромика?

Камил чуть не взорвался от злости, пусть, мол, при нем не употребляет этих отвратительных теплицких «иков», но все же кивнул головой в знак согласия. Это чучело, собственно говоря, только следует традиции.

— Да, только экстра.

Выпив пиво, опрокинул в себя рюмку рома, не испытывая при этом никакого удовольствия, единственно из чувства противоречия самому себе. Кофе едва попробовал — такую бурду не продают даже на Зимнем стадионе в перерыве между периодами, — расплатился и, разочарованный, вышел из ресторана.

По темной улочке он побрел к городской площади. Наслаждаясь приятным теплым вечером, здесь слонялись юные парочки и целые компании. С разных сторон гремела музыка транзисторных приемников и магнитофонов, слышался девичий смех. Он почувствовал какую-то неясную тоску по любви, по спокойному вечеру в теплом домашнем кругу, по семейному ужину, когда тело и мозг отдыхают, наслаждаясь непритязательным и так трудно достижимым уютом, по вечеру без оскорбительных слов и мучительного напряжения и вынужден был признаться: я страшно одинок…

Да, он был одинок. Во всем городе с тридцатью тысячами жителей не было никого, с кем он мог бы поболтать — так, запросто, о женщинах, автомобилях, наконец, о хоккее. Кроме нескольких солидных мужчин, непременно старше его, ибо только таких с определенным расчетом, скорее, просчетом допустил он в число своих друзей, Камил не мог здесь встретить никого, собственно, тут он был чужим. Размышляя об этом теперь, Камил понял, что это его ощущение, должно быть, на редкость естественно — ведь он девять лет учился в Праге. Тогда он приезжал домой лишь дважды в месяц, на субботу и воскресенье (в последние годы вообще раз в месяц), да на летние каникулы, которые, впрочем, он проводил за бетонными стенами химзавода, потому что однажды (это случилось в июле, когда окончившим девятилетку торжественно вручали паспорта) твердо решил, что станет директором химзавода. Поэтому, пока его приятели загорали и таскались по горам, Камил носился по заводу с большим блокнотом, расспрашивал, наблюдал и записывал, чертил колонны и системы охлаждения, вышагивал многие километры вдоль трубопроводов от распределителя к распределителю, учился сваривать газом и электричеством. Прокручивал насосы и запаивал распределители, а вечером дома все очень старательно переписывал в толстую тетрадь с твердой обложкой. Каждый год по тетради. Накануне вручения диплома у него было девять тетрадей. И ни одного товарища.

Когда после военной службы он занял помпезный кабинет механика по ремонту оборудования, желание руководить предприятием исчезло. Его убило сделанное Камилом открытие, что для успешного продвижения по служебной лестнице (он рассчитал, что как механик по ремонту оборудования он находится где-то между двадцать пятым и тридцатым местами) прежде всего необходимо время. Появились другие страсти: квартира, машина, деньги, но и они требовали времени. Годы шли. Теперь уходил третий, критический. Он должен принести решение. А главное — деньги и славу. Остальное придет само собой. В том числе и друзья…

У кинотеатра «Светозор» Камил остановился. В стеклянных витринах светились цветные кадры из фильма. Над входом сиял голубой неон. «Вестсайдская история». Он никогда раньше не замечал этого неона. Касса была на замке. Все билеты проданы. Куда теперь податься, он не знал. Город кончался маленькой площадью, от которой начиналось Теплицкое шоссе. До Теплиц отсюда двадцать километров. Камил растерялся. В конце улицы, между высокими жилыми домами, построенными в начале века, сияла полная лука. Она была так близко, будто свалилась сюда по какому-то недосмотру. И походила на ярко освещенный циферблат часов, тех, что на башне костела. Камил грустно улыбнулся. Даже смеяться можно грустно. Луна с часовыми стрелками… Все же он отвел взгляд от этого желтого каравая. Как солнце рождало силу, так луна пробуждала меланхолию и легкую ранимость. Настроение не из приятных. Камил перебежал на другую сторону улицы, прошелся вдоль цветных витражей ночного бара под вывеской «Погребок у ратуши» и, немного поколебавшись, вошел внутрь. И в закусочной, и в зале было полно людей. Все по парочкам, заняты разговором. Звучала меланхолическая мелодия. Камил заплатил какую-то несуразную сумму за вход — сегодня вечером деньги потеряли свою цену — и, так как места за столиками были заняты, вскарабкался на высокий черный табурет у стойки бара. Он сидел один. Вечер только начинался, и за стойкой никого из обслуживающего персонала не было. Официантка в черном платье зажигала светильники на стенах. Когда они загорелись, она выключила большую люстру под потолком. На миниатюрной танцевальной площадке топтались две пары. Камил чувствовал себя неловко, как будто своим одиночеством он мешал остальным. Портьеры, отделявшие бар от служебного помещения, неожиданно раздвинулись, и за стойкой возник официант.

— Не может быть… Привет, Камил. Рад тебя видеть. — Он удивленно улыбнулся и с готовностью протянул руку Камилу.

Камил мгновенно сообразил, что знает его, но к какой категории отнести — определить не мог. Ага, Грязнуля, вспомнил он. Масляк. Нелюбимый в школе мальчишка, увертливый, как угорь. В последнем классе у него было прозвище Прохиндей. Впрочем, за десять лет Петр Шепка изменился неузнаваемо…

— Привет, Петя. — Камил пожал ему руку и растерянно улыбнулся. О чем с ним говорить?

— Ну, как дела? — спросил Петр и пристально взглянул на Камила, как бы оценивая его.

— Да так, заботы, — вымученно улыбнулся Камил.

Петр не очень нравился ему. Черный фрак, белоснежная рубашка, деликатные манеры и любезность лавочника. Потрясающий контраст с тем чумазым, неприятным Петром, явившимся из воспоминаний. Этот Петр излучал успех и какое-то властное спокойствие. Возвышаясь за стойкой, он благосклонно отвечал на вежливые приветствия посетителей. Как будто был не официантом, а владельцем этого погребка, владельцем досточтимым и всеми уважаемым. Должно быть, тут отличная кормушка!

— Заботы? — Он многозначительно ухмыльнулся. — Мне бы твои заботы. Здесь у нас можно кое-что услышать, ты ведь знаешь, человек выпьет, а потом ему нужно выговориться. На днях я слышал, что ты в химичке знатная птица. Заместитель вроде…

Камил приободрился. Комплимент дешевый, однако приятный.

— Значит, дела мои не так плохи, — признал он с неискренней скромностью.

— «Плиску»? «Мартель»? — вдруг спросил Петр.

— Двойной «Мартель», — небрежно бросил Камил и во внезапном припадке величия кивнул на стену, уставленную бутылками с пестрыми наклейками и коробочками сигарет. — И «Бенсонки».

Он закурил сигарету и отхлебнул коньяку. Вкусно, но дорого. Сегодняшнее бегство обойдется мне минимум в сотню.

Петр отпустил несколько вежливых фраз, участливо выслушал рассказ о причинах затруднений и потом в свою очередь изобразил озабоченность.

— Понимаешь, Камил, такая проблема… Мне кажется, ты бы мог мне помочь, разумеется не задаром…

— Но послушай…

— Ну нет, денежки счет любят, — перебил его Петр, наполняя стаканчики намного выше мерки… — Я осенью приобрел домик над плотиной. Домик… За́мок! Ну, о чем говорить, сам увидишь. Но это между прочим. Идеальное место. Электричество, газ, вот только воды нет. Правда, там есть маленький колодец, но этого мало. Мне нужен водопровод, у меня с этим домиком связаны кое-какие планы, а до ближайшего водопровода не меньше ста метров. Строительная организация сделала бы мне это за каких-нибудь тридцать тысяч, да только в течение года, а мне это невыгодно. Конечно, я бы мог дать объявление в газетах, но, понимаешь, в моем положении я не могу себе этого позволить. Лучше не будоражить граждан. Мне бы хотелось к лету подвести эту воду. А за деньгами дело не станет…

Камил сосредоточенно слушал. В моем положении… Тридцать тысяч за подключение к водопроводу… Это говорило о многом. Со своим синим «фордом», особняком в Лоучках и дачей над плотиной он просился на одно из первых мест в списке городских знаменитостей. Один писатель, один член Академии художеств, несколько директоров и их заместителей, две дюжины хоккеистов первой лиги и Петр Шепка. Официант, кабатчик!

Камилу стало дурно.

Со мной разговаривает, будто я каменщик, который подрядился строить ему гараж. Только слова другие. Гордость и честолюбие Камила взбунтовались против этого, но их забило соображение, что Петр не станет торговаться из-за какой-нибудь тысячи.

— Ну, Петя, согласись, глупо было бы прийти в слесарку и объявить там мобилизацию на твою дачу. На этот раз я в своем положении не могу себе этого позволить. Однако я мог бы найти стройматериалы, разработать проект и… Если это останется между нами, эту воду я провел бы тебе сам. Я тоже не в кабинете родился.

Камил залпом выпил коньяк. Вот мученье!

— Великолепно! — загорелся Петр и налил еще. — Не сомневайся, тут мне реклама не нужна. Только не знаю, справишься ли ты один. Надо проложить трубы и поставить насос, лучше помощнее, я задумал сделать небольшой бассейн, но это уж я устрою сам.

— А водопровод в доме?

— У меня есть на примете один смышленый паренек.

Камил покачал головой. Собственно говоря, работы не слишком много. А тридцать тысяч — громадная сумма. Тридцать тысяч — это машина. Для виду он колебался, но уже знал, что примет это предложение.

— Нужно будет посмотреть и сделать чертеж. Это не пустяк.

— Само собой. Давай хоть завтра. Мы собираемся туда с Региной. Возьми с собой жену, организуем скромный семейный пикничок.

Покидая вскоре после полуночи ночной бар, Камил чувствовал себя легко и спокойно. Кроме двадцати крон за вход, все было бесплатно. Перспектива тридцати тысяч за подключение к водопроводу и обещание Петра найти для него место пианиста — вот настоящие результаты сегодняшнего бегства.

Нет ничего невозможного, нужно только изредка появляться в обществе. Мир принадлежит сильным и смелым. Мне.

Только подходя к «башням», где еще светились несколько окон, Камил снова почувствовал страх.

VI

Камил стиснул зубы, на лбу вздулись жилы. В страхе Здена зажмурила глаза. Сейчас он меня ударит, и все будет кончено, мелькнуло у нее в голове, но Камил только злобно засопел, выбежал из комнаты и изо всех сил хлопнул дверью. Тщеславный Камил Цоуфал, ты не можешь слышать правды, если она неприятна.

Из прихожей Здена слышала, как бухнула входная дверь, потом сердитый голос свекрови: «Эта девчонка снова бессовестно провоцирует нашего Камила», неожиданно резкое возражение папы зама: он уже сыт всем этим по горло, Зденка совершенно права, наш Камил — шалопай, и при этом все ему подыгрывают.

Ах, папаша Цоуфал, против вас я ничего не имею, наоборот, я вас уважаю и хотела бы вас любить, только сыночка своего вы слегка испортили, вздохнула она, отодвинула штору и вышла на балкон.

Камил выбежал на улицу, застегивая на ходу куртку. Только на тротуаре он задержался, остановился на мгновение, как бы заколебавшись, и потом двинулся прочь. Без оглядки.

На минуту ее охватило чувство сожаления и тоски. Ни одного дня не проходит, чтобы мы не поссорились. Почему? Виноват ли Камил со своими скверными качествами, от которых он не может избавиться и которым я, возможно, придаю слишком много значения? Но нельзя же бесконечно не замечать их! Когда-нибудь они сделаются чересчур опасны, станут нестерпимы. Это страшно — в бессилии наблюдать распад собственной семьи, но что тут можно поделать?

Здена судорожно вцепилась в металлические перила балкона, так что побелели суставы пальцев. Подавив в себе желание окликнуть Камила, вернулась к Дитунке.

Стоя посреди комнаты, она почувствовала себя бесконечно одинокой. Дитунка играла на ковре разноцветными колечками и не могла знать, чем играют двое взрослых. Маленькая и беззащитная.

Может быть, умнее было бы подчиниться Камилу и его матери, стиснуть зубы, терпеливо сносить обиды, но кто может поручиться, что Камил изменится, когда мы получим квартиру? Без признания равноправия между нами никогда не возникнет ничего прочного. Камил — слюнтяй и эгоист, и, если он не станет иным, жить вместе с ним нельзя. Только прозябать. Он обязан перемениться, брак — не приключение на два года. Раньше нам было так хорошо… Камил умел быть внимательным, самоотверженным, терпеливым и бескорыстным… Отчего же теперь он совсем другой? Болезненное стремление выдвинуться, бессмысленное тщеславие, взращенное еще в институте на двухтысячной стипендии от родителей, притупили в нем способность понимать истинные ценности. Может, он опомнится? Может, Дитунка заставит его опомниться, он любит ее по-настоящему…

После сегодняшнего происшествия здесь начнется ад.

В кухне была одна мать. Она вязала, сидя у стола, прислонясь спиной к батарее центрального отопления, и упорно молчала. Сегодня никаких допросов, которые бывали иногда неприятны, но все же это лучше, чем враждебное молчание, немота. Поэтому Здена старалась просто не замечать свекрови и занялась приготовлением ужина для Дитунки. Тягостная атмосфера, однако, беспокоила ее. Половина восьмого. Сегодня ей придется все делать одной. Она пожалела, что вернулась от Даны так поздно. Это было сделано из упрямства, но упрямство редко приносит пользу. Сейчас нужно варить кашу, а пока выкупаешь Дитунку, каша остынет…

В ванной щелкнула рукоятка электронагревателя, послышалось журчание воды. Секунду спустя появился дедушка Цоуфал с засученными рукавами, смущенно потоптался на месте и широко улыбнулся.

— Можно сегодня Дитунку искупать мне? Раз отец удрал…

Она с улыбкой согласилась.

— Вы мне очень поможете, папа. — Здена впервые так назвала его и поперхнулась. Я совсем раскисла.

Дитунка мирно посапывала в своей кроватке. Во сне она была как две капли воды похожа на Камила, на отца. Такое простое и такое сильное, обязывающее слово. Через полурастворенное окно в комнату лился свежий воздух. Было тепло. Волшебный предвесенний вечер. Канун выходного дня. В «башне» напротив были освещены почти все окна. Люстры, светильники, экраны телевизоров. Они словно излучали тепло и уют. Понимание. Любовь. Счастье. Простое и прекрасное. Семья — это закон. Кто его нарушит, тот совершит преступление. Здена смотрела на яркие сияющие окна и не вытирала слез. Сегодня свет в окнах погаснет нескоро.

Пошатываясь, Камил стоял в прямоугольнике двери, светлом от горевшей в прихожей лампочки, и с неловкостью пьяного ощупью искал шнур выключателя в спальне. Здена села на постели. Первоначальный испуг прошел, теперь она с изумлением смотрела на Камила. Она еще никогда не видела его пьяным (хотя бы здесь его любовь к деньгам шла на пользу), а сегодня он нализался, как мальчишка.

Камил оставил напрасные попытки и рухнул на колени возле кровати Диты. Здена слышала его сиплое бормотание и пожалела его.

— Не разбуди, пожалуйста, — попросила она шепотом.

Камил испуганно обернулся, поднялся, неуверенными шагами подошел к изголовью кровати и задал совершенно ненужный вопрос:

— Не спишь?

— Ты меня разбудил.

— Ну, я этого не хотел, факт.

— Выключи свет в прихожей и ложись спать. Уже поздно.

— Ну вот, ты сердишься, — смиренно промямлил он.

— Наоборот, я вся дрожу от счастья. Вечером хлопает дверью, все дела сваливает на меня, ночью является чуть не на четвереньках, и ему еще необходимо оправдываться. Но об этом мы утром поговорим.

— Я бы хотел сейчас, — попросил Камил, — утром станешь ругаться, ты бываешь как бешеная.

Она невольно улыбнулась. В роли кающегося грешника Камил выглядел комично. Натворил что-нибудь или на самом деле раскаивается?

— Пойдем в другую комнату, а то разбудим Дитунку, — предложила она, набросила халат и вытолкала Камила из спальни. — Ну, теперь говори, — сказала она ему уже в гостиной.

— За сегодняшний день я прошу прощения, — неожиданно трезво заявил Камил и смущенно пожал плечами.

— Но ты хоть понимаешь, что речь не только о сегодняшнем дне? До чего мы дошли? Ты представляешь себе, что год назад мог бы допустить нечто подобное? Я не могу. И больше того, я боялась, что ты можешь меня ударить. Я не боли боялась. Но такое больше не повторится. Это точно.

— Виноват, — повторил Камил растерянно, не поднимая глаз от стола. — Но ты ведешь себя вызывающе. И не только со мной. Я как между двух огней. Ты и мама.

— Ты не ребенок, Камил.

— Будем жить одни, все переменится, — предположил он, неприязненно глядя на дверь в соседнюю комнату. — Если бы еще и папа хоть немного захотел, у нас давно была бы квартира.

— Опять папа… Попытайся хоть однажды сделать что-нибудь сам. Вот это злит меня бесконечно. С каждым пустяком ты идешь к нему.

— Действительно, иногда я кое о чем у него спрашиваю, а ты возводишь в правило. Меня это раздражает. Зачем ты все преувеличиваешь? Сама говоришь, что хотела бы уважать меня, и тут же делаешь из меня дурака. Где логика?

— Я хотела бы уважать тебя, конечно, но сейчас, к сожалению, не за что.

— Гм. Не за что. — Он развел руки, как бы желая охватить ими тонну книг на двенадцати языках, письменный стол с блестящей пишущей машинкой, черный солидный рояль. — Не за что, — повторял он обиженно.

— Камил, не будь таким…

— Каким?

— Размахиваешь руками и кричишь, как торговец на ярмарке. Но это еще не все. Ты не один на свете.

— Ты хочешь сказать, что я не люблю Дитунку?

— Это было бы ложью. Ты ее любишь. Когда у тебя есть настроение, ты с ней играешь. И только. А как ты мне помогаешь по дому? Только купаешь девочку, и то тебе вечно некогда. Хоть бы убирал за собой… Понимаешь, какое-то время это можно — прибежать с работы, приготовить обед и крутиться весь вечер. Но если человек превращается в прислугу, тогда конец.

Камил скептически усмехнулся.

— Мужчина в фартуке выглядит по меньшей мере смешно. Нет, женщин понять невозможно. Им нужно видеть мужика на кухне, в фартуке и шлепанцах, а при виде нормального парня в брюках они ревут, что неудачно вышли замуж.

— С каких это пор ты стал разбираться в женской психологии? — спросила она иронически.

— Мама всегда все делала по дому сама, хотя тоже работала.

— А я не хочу быть как твоя мать. С этим ты должен примириться, если тебе хоть немного важно, чтобы мы жили нормально.

— Угроза?

— Нисколько. Ультиматум — это последнее, что я бы хотела тебе предложить.

Камил задумчиво покачал головой, усмехнулся и поднял руки в знак того, что сдается.

— Ну хорошо. Принимаю к сведению.

— Этого мало.

— Я исправлюсь.

Здена взглянула на часы. Половина второго, пора спать. Утром еще нужно приготовить для Дитунки вещи в дорогу…

Камил щелкнул пальцами, как будто только сейчас о чем-то вспомнил.

— Около десяти за нами заедет один мой кореш. Я обещал ему помочь кое в чем на даче.

Здена подозрительно посмотрела на него. У Камила не так уж много друзей, она считала, что за два года познакомилась со всеми.

— Кто это, скажи на милость?

— Одноклассник. Он теперь в «Погребке» официантом.

— Первый приятель без титула?

— Прошу тебя, не зли.

Здена улыбнулась. Похоже, это было настоящее раскаяние.

— Ну так быстрее беги под душ, чтобы я тебя не ждала.

С двенадцатого этажа Здена смотрела вниз на блестящую крышу белой «шкодовки». За рулем сидел осторожный папа Цоуфал, на заднем, безопасном сиденье — свекровь с Дитункой на коленях. Сегодня, впервые в этом году, Цоуфаловы едут на дачу в Чешском Штернберке, где некогда мы с Камилом провели столько прекрасных минут. Впервые мы остаемся в воскресенье без Дитунки.

Сквозь испарения, нависшие над химзаводом, пробивалось солнце. Небосвод будто вычистили. Прекрасный день. На Сазаве должно быть великолепно. Склоны гор, зеленые от молодой травы, выбеленные известью штернберкские домики, будто кусочки мрамора в мозаике долины… Может, Дитунка перестанет кашлять.

Белая «шкодовка» медленно выползла со стоянки на широкую дорогу, ведущую за город. Оттуда вдруг вырулил большой темно-синий автомобиль, обоими правыми колесами въехал на тротуар, белая «шкодовка» едва успела проскользнуть мимо — синий автомобиль заскрипел тормозами и остановился перед «башней».

— Какой идиот там сидит?! — выругалась Здена. Ей было любопытно увидеть нахала, который так бесцеремонно чуть не задел Дитунку, и она перегнулась через перила.

— Это Петр. Поторопись, — обронил Камил, бросаясь к гардеробу.

Краем глаза она еще отметила на повороте удаляющуюся белую машину и засмотрелась на широкую спину синего «жука» внизу, на стоянке. «Жук» раскрыл крылья, оттуда вышел мужчина в ослепительно синем костюме, лениво и спокойно двинулся к подъезду и нажал кнопку звонка.

Камил вылетел обратно на балкон, чуть не растянулся на пороге, замахал рукой, мол, слышит (скалился при этом, как девчонка своему кавалеру с машиной), напомнил Здене, чтобы она поскорее одевалась, и понесся вниз.

Здена не двигалась. Хмуро смотрела вниз на этого человека. Он вразвалку прохаживался возле машины, на каждом втором шагу от его рта отлетало облачко дыма. Бесцеремонный себялюбивый нахал, мелькнуло в голове, и Здена моментально почувствовала к нему отвращение. Потом там появился Камил, было похоже, что он оправдывается, оба посмотрели на часы и исчезли в машине.

Она одевалась намеренно не торопясь. Ей было противно, что Камил понесся вниз как одержимый, едва завидев Петра. Усаживаясь через полчаса на заднем сиденье огромного «форда», она пожалела, что не заставила их ждать еще больше.

— Петр Шепка, — протянул к ней свою холеную руку соученик Камила. Здена пожала ее и содрогнулась. Как снулая рыба. Это ей не понравилось. Искренний человек пожмет руку крепко, подумала она и стала соображать, что Петру понадобилось от Камила. Может, хочет нанять инженера Цоуфала на какие-нибудь земляные работы?

— Здена Цоуфалова, — ответила она, помедлив.

— Моя супруга. — Петр указал на женщину рядом с собой.

— Регина, — жеманно промолвила официантка и барменша «Погребка у ратуши». Прищурив глаза, посмотрела на Камила, опять на Здену и выдала хорошо отработанную приятную улыбку. — Будем на «ты», ладно? Друзья зовут меня просто Гиной.

«Форд» отъехал от «башни» и через несколько минут плавной, скользящей езды остановился перед горным рестораном.

— У нас наверху еще не все готово, — извиняясь, произнес Петр и, как светский человек, распахнул перед Зденой дверцу автомобиля, а затем и дверь ресторана.

От двери тянулись темно-красные ковры. Здена заколебалась: можно ли идти по ним в обуви для улицы, но потом с наигранной легкостью во главе всей компании направилась в столовую. Все помещение было отделано мореным дубом, на стенах висели охотничьи трофеи, натуральные дары природы, и полочки с деревенской посудой. Почему Камил ни разу не сводил меня сюда? Ничего более прекрасного я не видела даже в Праге.

Сквозь восточную стену, сплошь стеклянную, палило мартовское солнце. Домик стоял на крутом склоне. Земли не было видно. Только синий воздух и округлые холмы на горизонте. Капитанский мостик на комфортабельной, роскошной яхте. Рогалик тут будет стоить минимум крону.

Они еще не успели сесть за тяжелый дубовый стол, как в боковых дверях уже появилась белая манишка.

— Рад вас приветствовать, — учтиво поклонился официант, раскрыл на столе меню с напитками и едой и фамильярно наклонился к Петру: — Чем обязан твоему визиту?

— Едем наверх проветриться.

— Погода вам явно благоприятствует. Дамы уже выбрали?

— Вырезка на вертеле, — сказала Регина.

Здена изучала меню. Эта преувеличенная взаимная вежливость и светскость казались ей лживой игрой. Петр явно притворялся. Утром он показал, каков он в действительности. По этому тротуару то и дело сновали мамаши с детскими колясками. Интересно, переехал бы он ребенка или предпочел столкновение?

— Индейку с яблоками, — ответила Здена. Будем надеяться, они поймут, что я о них думаю.

— К сожалению, ее нет в меню.

— Но дама не будет столь требовательна, — заметил Камил и злым взглядом смерил Здену.

— Бифштекс по-английски, — выбрала она самое дорогое блюдо.

— У тебя недурной вкус, — засмеялся Петр. — А ты, Камил?

— Тоже бифштекс.

— Итак, бифштекс три раза… и… Вашек, — Петр выразительно подмигнул, — салатик.

— Само собой, — великодушно улыбнулся официант, собрал меню и с достоинством удалился на кухню.

Здена, у которой испортилось настроение, упорно смотрела в окно. Сегодняшнюю прогулку нам черт накликал. Как мне это раньше не пришло в голову? Кандидаты наук, архитекторы, механики — и вдруг официант? Почему Камил так увивается вокруг него? У того машина, дача и бог знает что еще. Вот и его зачислили в городские знаменитости… Ну ладно, мой милый. Каждому свое. Будешь платить — опомнишься. Сегодня сотни тебе явно не хватит.

После обеда официант принес двенадцатиградусное пиво для Камила (глотков на шесть), вазочку со взбитыми сливками для Здены и кока-колу с большой порцией коньяка для официантской пары. Петр отхлебнул золотистого коньяку, изображая гурмана, зажмурился, вылил остаток в бокал с кока-колой, предложил «Асторию» из коробки и, довольный, развалился в стильном кресле.

— Хорошо, что в этом году в горах не так много снегу, как обычно, — объявил он между двумя затяжками. — Мы сможем приступить сразу же, не откладывая. В мае — самое позднее в июне — я бы хотел закончить. — Свою речь он сопровождал барскими жестами.

Здена вопросительно посмотрела на Камила, но тот не заметил ее взгляда. Говорил, что хочет помочь, а тут, оказывается, работы на три месяца. Камил с наслаждением курил дареную «Асторию» и заинтересованно вникал в задание. Здена подозрительно всматривалась в лица супругов-официантов. Было в них нечто такое, что возбуждало недоверие. Искусственные улыбки, постоянная настороженность и явное высокомерие. Наша вилла, наша машина, наша дача… Человек, который к двадцати семи годам так преуспел, должен уметь считать. И хорошо считать.

Петр допил и посмотрел на часы.

— Пожалуй, можно ехать.

— А как же коньяк? — не удержалась от вопроса Здена.

— Здесь нас никто не остановит.

— Я не об этом.

— Я еду не в первый раз, — решительно сказал Петр и полез в боковой карман.

Камил сделал движение, как будто тоже хотел достать из пиджака деньги, но Петр, величественным жестом остановив его, протянул официанту две стокроновые бумажки.

— Сдачи не нужно. — И поднялся со своего кресла.

У Камила в руке все же оказалась стокроновая купюра.

— Ты же не будешь за нас… — пытался он отклонить услугу, но Петр повторил свой жест.

— Не будем спорить.

Здена стиснула зубы и опять во главе компании направилась к выходу. Поразительно, насколько легко Камил позволяет вовлечь себя в такую откровенную игру. Блаженный Камил Цоуфал, ты вернешь эти сто крон Петру в виде наемного труда, к которому ты так неразумно стремишься. Подумай наперед — из этой авантюры тебе не выбраться целым…

Автомобиль шутя одолевал крутой подъем. Островки серо-белого снега сливались в сплошной искрящийся покров. Густо посаженные высокие ели были словно чем-то изуродованы.

— Это работа вашего химического, — кивнул на них Петр и вздохнул. — А какие тут были леса…

— Тогда тебе не нужно было бы никуда ездить, — отмахнулся Камил и авторитетно добавил: — В этом году начнут монтировать новые фильтры. Эффективность — восемьдесят процентов. Через несколько лет будешь толковать, какая тут была пустыня…

— Хотел бы я посмотреть. Очень…

Здена молчала. О чем с ними говорить? И так видно: они нас проглотили с потрохами. Появись вдруг тут патруль, интересно, какой бы вид был у великого Петра Шепки, если бы его заставили дохнуть в баллон?

Шоссе неожиданно сузилось и вывело их на гребень Флайской плотины. С одной стороны, совсем близко от гребня, разливалось огромное озеро чистой голубой воды, другая же сторона круто обрывалась в глубокую пропасть с маленьким ручейком водостока на бетонном дне.

— Жалко, озеро труднодоступно, — вздохнул Петр. — Тут можно было бы заработать кучу денег. Второй Балатон.

Миновав плотину, он съехал с шоссе и по скользкой лесной дороге стал подниматься на крутой склон. Лес расступился, и на склоне горы засверкала светло-желтая дача. На первый взгляд ее можно было принять за горный отель.

— Место выбрано гениально, целый день солнце, — гордо сказал Петр, опустил стекло и выставил локоть. — В десяти минутах отсюда в лесу сказочное озерцо. Только летом там многолюдно, тучи дачников… Мне хотелось бы иметь что-нибудь свое, бассейн примерно пять на восемь. Если бы удалось его подвести под крышу, здесь можно жить круглый год, — объяснял он, в то время как машина на второй скорости одолевала последние метры подъема. — Что ж, самая большая проблема здесь — вода, — подчеркнул он, выключил мотор и потянул ручной тормоз.

Здена вышла из машины и, ошеломленная, повернулась лицом к фасаду желтого строения. Мощные коричневые ставни со стальной черной оковкой производили впечатление неприступности и внушали уважение. Просторная солнечная терраса, окруженная светлыми деревянными лакированными перилами, настойчиво манила к себе для приятного отдыха. Такая красота стоила минимум сто тысяч. Откуда у него столько? — мелькнуло в голове; не слушая фанфаронского бахвальства Петра, Здена вошла в дом.

Пахнуло затхлостью. Проникнув в помещение, лучи солнца обнажили сырую стену. Здена вздрогнула от неожиданного холода.

— Не понимаю, почему ты жалуешься на недостаток воды…

— В салоне приходится все время топить, но к вечеру камин здесь все великолепно прогревает, — сверкнула глазами Регина.

— Гина, проветри гостиную и затопи в столовой, — сказал Петр и поклонился, как экскурсовод в замке. — Я вас провожу.

В цоколе, кроме огромной гостиной, набитой музейной мебелью, находились просторная столовая и кухня с газовой плитой и холодильником, холл с дюжиной кресел и роскошным телевизором, стильный кабинет с массивным письменным столом (видно, тут Петрик обмозговывает разные способы, как сделать побольше денег), пустая комната будущей ванной (явно работа для Камила) и комнатушка с надписью «SECES» на двери.

Отсюда Петр по деревянной резной лестнице повел их к изящной сварной решетке с латунной надписью «CARPE DIEM».

— Пользуйся жизнью, ибо она коротка, — патетически произнес он и вставил в замок большой ключ.

— Условия для этого ты создал, — сказал Камил и понимающе кивнул. — Первый этаж — прямо фантастика.

— Это, так сказать, парадная часть дома. Интимная только здесь. — Петр оттолкнул оба тяжелых крыла решетки, отступил в точном соответствии со сценарием и простер руку. — Прошу.

Здена медленно ступила в верхний холл. Отсюда вели четыре двери, по обеим сторонам от дверей стояли кресла, обтянутые тонким темно-синим вельветом. На стенах висели темные иконы, какой-то оружейный хлам и металлические безделушки. Ей стало дурно. От холодного затхлого воздуха, заполнявшего весь дом, от Петра, который, как лавочник, указывал на вещи и с воодушевлением распинался о происхождении и цене отдельных экземпляров, от Камила, который подобострастно ахал над каждой побрякушкой. Все четыре верхних помещения оказались спальнями. По одной для Петра и Регины, две для гостей. На стенах яркие панно, привезенные японскими монтажниками, которые строят для завода оксосинтез, в книжных шкафчиках — журналы и каталоги универмага Неккермана, сигареты и бутылки с крепкими напитками от немецких монтажников. Она не могла понять, каким образом такой дом мог оказаться собственностью одного человека. Пятьсот претендентов добиваются на химзаводе квартир. Здесь могли бы поместиться четыре семьи…

— Для кого все это? — спросила она. — У вас есть дети?

Петр принужденно засмеялся.

— Главным образом для торговых сделок. Ничего даром не дается… А дети — излишняя роскошь.

— Сколько же ты отдал за все? — поинтересовался Камил.

— Неважно, сколько заплатил, важно, на сколько это выглядит. Эта халупа со всем добром сейчас оценивается по страховке больше чем в двести тысяч. Откровенно говоря, если подвести воду и построить бассейн, она потянет тысяч на сто больше. Нужно, чтобы ты знал, насколько мое предложение серьезно. Двадцать тысяч и все необходимые расходы — я думаю, твоя… жена проявит терпимость, чтобы дать тебе побольше свободного времени. Не так ли? — улыбнулся он Здене.

Здена пришла в ужас. Этот спекулянт с десятилетней практикой намерен втянуть Камила в детально разработанный частный бизнес, намереваясь солидно погреть на этом руки, и при этом апеллирует ко мне. Дескать, я должна проявить терпимость. А Камил весь сияет, прямо как китайский фонарь. Петр Шепка уже поддел его на крючок.

— Ты не можешь принять это предложение, Камил, — сказала она ледяным тоном.

— Почему?

— Просто не можешь, и все.

Петр ухмыльнулся и вопросительно посмотрел на Камила. Тот покраснел и с раздражением развел руками.

— С каких это пор, скажи, пожалуйста, ты стала решать за меня? И с каких пор ты можешь судить, что я могу, а что нет?

— Ну ладно… Пойдемте вниз, чего-нибудь выпьем. Не стоит больше говорить об этом. Думаю, вы обо всем договоритесь дома.

С тяжелым чувством обиженная Здена спускалась по лестнице. Как низко ты пал, Камил, и я тоже, если мы позволили себе спорить на глазах этого деляги, а он еще и успокаивает нас с высоты своего положения!

Она соображала, не лучше ли ей уйти, может быть, Камил скорее опомнится. А если нет? Останется тут один. Деньги — его главная слабость. За деньги он может наобещать все, что угодно.

Немного подкрепившись, они отправились к маленькому лесному озеру. Регина разговорилась. Всю дорогу она толковала о деньгах, вещах и прекрасном отдыхе у моря, и из-за ее болтовни они не смогли как следует полюбоваться живописным озером. Брызгая слюной, она с восторгом рассказывала о своей дружбе с известными артистами всей республики и угомонилась только в натопленной столовой за ужином.

После ужина Петр включил магнитофон и вынул из холодильника несколько бутылок.

— Вы не хотите приготовить себе спальню? — спросил он.

— Но мы же не можем остаться здесь на ночь, — сказала Здена.

Регина выразительно подняла брови, собрала посуду и вышла. Петр растерянно переминался с ноги на ногу, потом вспомнил, что должен включить отопление наверху, и оставил их вдвоем.

Камил рухнул в кресло и сердито покачал головой:

— Ты невозможный человек… Скажи на милость, что они подумают о нас? Во всем ты им перечишь… Ты что, завидуешь?

— Как тебе не стыдно, Камил. Целый день ты порхаешь вокруг Петра, все тут безупречное, неповторимое, прямо фантастика… Каждой фразой ты даешь ему понять, какой ты бедный по сравнению с ним. А то, что есть у тебя, — это не в счет? Или ты вообще хочешь покончить со всем разом?

— Я ни с чем не хочу кончать, — сердито заметил Камил. — Это действительно серьезное предложение. За водопровод двадцать тысяч. Ты понимаешь, сколько нужно времени, чтобы накопить их? А здесь я их получу через два-три месяца…

Здена безнадежно махнула рукой, а Камил ожесточился. Как глупый мальчишка.

— Здесь речь не только о деньгах. Разве ты не понимаешь, куда тебя заманивают?

— Ты так думаешь? — сказал он, помедлив. — Теперь они из-за нас должны ехать вниз?

— Они никуда не должны ехать. Спустимся до Флайи пешком, оттуда до Литвинова доберемся автобусом.

Камил открыл коробку, стоявшую на столе, хотел взять сигарету, но потом, будто устыдившись, закрыл и вытащил свою «Спарту».

— Пойдем, — выдохнул он.

— Камил, скажи ему, пусть на тебя не рассчитывает. И расплатись с ним, прошу тебя…

— Хорошо. — Камил встал и махнул рукой на дверь. — Пойду скажу…

На дворе темнело. Заметно похолодало. Здена оглянулась ка дом. Остров холода и одиночества. Она была счастлива, что дом этот остался далеко позади.

VII

Мартовское солнце жарило вовсю. В кабине автомобиля было душно и жарко, как в теплице. Камил развалился на заднем сиденье и, погруженный в мечты о будущем, смотрел то на приборную доску, то на ярко-желтое строение, то наслаждался солнечным мартовским днем. Жадно курил и рассеянно стряхивал пепел в хромированную пепельницу, вделанную в спинку переднего сиденья. Он ощущал необычайный душевный подъем. Презентабельный обед с великим Петром Шепкой сулил доступ на литвиновскую Уолл-стрит. Он был доволен, а враждебно настроенную Здену старался не принимать в расчет. Ее пренебрежительное отношение к богачам совершенно определенно вызвано завистью, но, когда она образумится и предоставит мне свободу действий, я сам введу ее в их круг. И мысленно подсчитывал, сколько он потребует за водопровод. Коммунальные службы сделали бы это за тридцать тысяч. Частник из может требовать столько. Пожалуй, двадцать. Или двадцать пять? Но когда Петр в конце своей вступительной речи так нерасчетливо подчеркнул нужду в воде, Камил принял решение хорошенько потрясти мошну у этого олуха с врожденной манией величия.

Минимум двадцать пять тысяч. Интеллигентность versus[3] пронырливости. Гарантируется победа интеллигентности.

— Вот это дворец! — ахнул он, едва выйдя из машины.

— Восемь комнат, чердак и подвал. Вот там ты и мог бы поставить этот самый насос.

Камил задохнулся от мучительной зависти. Такой дачи у меня никогда не будет. Может, лет через двадцать, но зачем она мне тогда? Сидеть у камина, совать в огонь поленца и греть свой радикулит… У этого парня есть все. А ту мелочь, которой у него пока нет, он получит без труда, потому что у него есть средства. Деньги. Было бы грешно, если бы он со мной не поделился…

— Это не так просто, нужно рассчитать хорошенько. Завихрение, нагрузка в сети, емкость трубопровода… — Камил зондировал глубину его осведомленности и после предварительного аукциона с деланным равнодушием махнул рукой: — На это у нас еще будет время.

— Ты мне нравишься. — Петр одарил его великосветской улыбкой. — Вот никогда бы не подумал, что ты такой дельный малый.

— Ты преувеличиваешь.

— Вовсе нет. Я рад, что знаю, с кем буду иметь дело.

Петр распахнул дверь огромного салона и одним поворотом выключателя зажег дюжину цветных лампочек на стенах.

— Двадцать бумаг, — объявил он, с удовольствием наблюдая, как удивлен Камил. — А в этом нет ни крошки железа. — Он постучал по тяжелому круглому столу. — Любопытная вещица.

Камил обвел глазами помещение и мысленно усмехнулся. Ну, Петя, тут ты пересолил. Нечто вроде этого дровосеки сработают в буреломе за день, было бы где перекусить. Плохой из тебя повар. Ты и в своем доме останешься всего-навсего содержателем гостиницы. В таком вот кабинете я стряпал бы минимум по одному бестселлеру в год. И эту до смешного убогую надпись «SECES» на дверях твоего заурядного сортира я бы тоже снял. Что за безвкусица! Среди всего великолепия выглядишь ты как корова под седлом.

В холле за декоративной металлической решеткой Камил ужасался, пугался, мечтал, завидовал и непрерывно подсчитывал. И когда Петр так неразумно подчеркнул, что с водопроводом дача будет стоить триста тысяч, он быстро принял решение.

— Я начну сразу же на будущей неделе, — сказал он и испытующе посмотрел на него.

Триста тысяч. Если вычесть из этого твой бассейн, которым ты бредишь даже во сне, ванну и пару умывальников, скажем так — с подведением воды ты поднимешь стоимость своей недвижимости тысяч на пятьдесят. Мои двадцать — это мало, бессовестно мало. Минимум — тридцать. Будущим посетителям можешь для начала накрыть стол с надлежащей ресторанной наценкой. За быстрое исполнение заказа. С твоей помощью я осуществлю самый большой бизнес в своей жизни.

«Ты не можешь принять это предложение, Камил». Эта фраза Здены неожиданно перечеркнула его планы.

Он ждал атаки с ее стороны, но не был готов к ней. Этот дурак призвал ее к терпимости! Последовавшая за тем перебранка и упрямое молчание Здены во все время прогулки к маленькому озеру поставили под сомнение все его расчеты.

Потом Здена перешла в наступление. После ужина она вынудила Шепковых отступить, а Камил должен был дать слово, что откажется от такого предложения.

Петр сидел на террасе и благодушно улыбался.

— Уезжаете? — спросил он с оттенком легкого пренебрежения.

Камил сел, закурил предложенную «Асторию» и уныло кивнул головой.

— Вбила себе в голову…

— Я заметил, — проговорил Петр, смакуя вино, — и скажу тебе прямо: ты держишь ее на слабом поводке. Хотя красивые женщины всегда вели себя слишком независимо.

— Мне очень неприятно, я охотно бы остался.

— Гина вас проводит. Я бы поехал, но, знаешь… — Он поднял рюмку и выразительно засмеялся.

Камил вдруг почувствовал отвращение. Начатая бутылка с единственной рюмкой при ней — все это всколыхнуло в нем неприятное чувство, будто он слуга, который в чем-то провинился и теперь покорно оправдывается перед своим хозяином.

— Не беспокойся, — сказал он холодно и встал. — Мы спустимся вниз одни, это вполне приятная прогулка.

— Ну, согласен? — спросил Петр, даже не взглянув на Камила, и широким жестком швырнул окурок.

— Я подумаю, — ответил Камил. А ты уж обрадовался, тюфяк. Рано загордился.

— Завтра после шести вечера я свободен. Можем заглянуть в «Гневин», тамошний заведующий передавал, что в ночном баре нужен пианист…

— Ладно, — сказал Камил.

Они пожали друг другу руки, Камил погасил сигарету, и через полчаса они со Зденой уже спускались во Флайскую долину. Шли молча. Только на плотине Здена остановилась и испытующе посмотрела ему в глаза.

— Тебе не нравится, что мы ушли? — спросила она.

— Вовсе нет, — отозвался Камил, медленно подошел к каменным перилам плотины и посмотрел вниз. Пенная струя, падавшая из водостока, терялась в темноте. Исчезала без следа. Тонны чистой питьевой воды. Поймать ее в водопровод и отвести на сказочную дачу у вершины горы. На дачу, которой я никогда не должен был бы видеть…

— Ты молчишь всю дорогу…

Камил повернулся. Теперь шум водопада доносился, будто из дальней дали.

— Зденка, скажи откровенно, ты им нисколько не завидуешь?

— Не знаю. Я думала об этом сейчас… У Рихарда тоже свой дом, машина и дача, и это, в общем, совершенно нормально. Он как-никак десять лет учился… У этих действительно все прекрасно, но сами они какие-то убогие… Ты понимаешь меня?

Камил улыбнулся. Хотел бы я быть таким убогим…

— Они богачи, но жить не умеют. Вот что у них плохо. — Он протянул Здене руку. — Пойдем пешком?

— Отлично.

Он обнял ее за плечи. Асфальт дороги отражал белый свет фонарей, с обеих сторон обрамлявших мощную корону плотины. Волшебный теплый вечер. Вечер, когда можно далеко за полночь шататься под добрым приветливым небом с тем, кого любишь, и быть бесконечно счастливым. И Камил в эту минуту совершенно точно знал, что любит Здену. Она была рядом, совсем близко, он касался ее — и все же тосковал. Он поцеловал Здену.

— Я сейчас будто такая же, как тогда, в Праге, — сказала она тихо. — Это были мы, Камил?

— Наверно. Мы никогда не были настолько одни, чтобы судить друг о друге беспристрастно.

— Давай не пойдем домой, сегодня мне очень хочется побыть на людях.

— Пойдем в «Погребок»?

— Нет, не туда. Можно в «Вытонь» или в «Лебедь», все равно. В самую обыкновенную забегаловку, где официант ходит в белом халате и где играет аккордеонист.

— И где подают десятиградусное в тяжелых пол-литровых кружках, а парни режутся в мариаш…

— Камил, я не знала, что ты умеешь так притворяться…

— Нет. Совсем нет.

Едва проснувшись и бросив беглый оценивающий взгляд за окно, Камил почувствовал радость. Воскресенье как будто вырезали из наивной и яркой цветной фотографии. Крыши домов блестели серебром, и густой столб пара из огромной башни охладителя поднимался к небу строго перпендикулярно.

Вдвойне праздник! Первый раз мы одни во всей квартире. Такая обычная и естественная ситуация для тысячи семей. Такая редкая и праздничная для нас.

Нарочито громким зевком он прервал свои размышления, лениво потянулся на огромном пространстве обеих постелей и искоса взглянул на будильник. Десять. Беззаботное утро. Из кухни послышались Зденины шаги, он отметил настойчивое и приятное чувство голода, который он сейчас же утолит чем-нибудь вкусным (Здена отличная кулинарка), и встал.

В программе «Что нас сегодня ожидает» прекрасный день был слегка испорчен пунктом «Возвращение родителей», но его перевесил пункт «Возвращение Диты», для полноты счастья ее сейчас явно недоставало. Вчерашний унизительный визит к Петру уже вызывал серьезные опасения, но Камил надеялся выйти победителем, и поэтому третья неприятность, а именно предстоящее начало долгой трудовой недели, не испортила ему хорошего настроения. Если все пойдет по плану, следующая неделя пройдет под девизом операции «Вода за тридцать тысяч», подумал он, вошел в ванную и, напевая пленительную мелодию «Love Story», встал под душ.

Залитая солнечным светом кухня благоухала чем-то вкусным, через открытое окно доносился слабый гул автомобилей с хомутовской автострады и шальной птичий гвалт. Легкий ветерок играл занавесками. Камил, в одной рубашке и тренировочных брюках, тут же у плиты поцеловал Здену и начал поднимать горячие крышки с батареи кастрюль.

— Что мы сегодня готовим?

— «Испанские птички», специально для тебя, с рисом.

— Деликатес, — продекламировал Камил и, глотая слюнки, уселся за накрытый стол. Кровяная колбаса, нарезанный лук, уксус, перец и мягкий хлеб, извлеченный из игелитовой упаковки. Вот это жизнь! Прозаическая, но приятная.

— Я уже соскучилась без Дитунки, — вздохнула Здена.

— Если бы она приехала одна.

— Когда мы вдвоем, ты совсем другой.

— Какой же…

— Лучше. Намного лучше.

— Тебе только так кажется.

Добродушно настроенный Камил прочитал все субботние газеты вместе с приложениями, решил несколько кроссвордов, как всегда слабых; после обеда за празднично накрытым столом (в Обрницах так будем накрывать и в будни) остудил фаянсовый кувшин ледяной водой и по тротуару, пустынному в послеобеденную пору, направился к ресторану «Буковая роща». В буфете он взял в кувшин три кружки пива, а четвертую выпил у пустого садового столика на террасе ресторана. Летом тут замечательно.

Возвращаясь домой, он нащупал в кармане две купюры по сто крон, предназначенные для расчета с Петром. Мысль о тридцати тысячах, до которых еще вчера было рукой подать, так взволновала его, что он должен был остановиться и хлебнуть холодного пива прямо из горлышка.

Город сверкал в ярких лучах горячего солнца. Человек — это машина, приводимая в движение солнцем и деньгами, подумал Камил. Он чувствовал в себе огромную силу, и день, как нарочно, был создан для деяния, но Литвинов, напротив, такими возможностями не располагал. Вероятно, если ходить на вокзал выгружать из вагонов пыльные мешки с цементом, то можно заработать и две сотни в день… Или по вечерам укладывать крышки на общественные урны и стараться при этом не попасть на глаза знакомым… Нет, ни один из этих способов не был достаточно выгодным. А деньги из всех видов горючего — самое важное для человеческой машины. «Всему свое время», — твердит отец, но ему легко говорить, у него вторая по величине зарплата на предприятии… В молодости же деньги вдвойне дороже…

Камил снова отхлебнул из кувшина и решительно сунул банкноты обратно в карман. Петр дает ему самую выгодную возможность. Эти двести крон можно считать прибылью. Петр. Через пять часов я встречусь с ним. За два месяца я выколочу из него тридцать тысяч, да еще игрой в баре обеспечу как минимум полторы тысячи в месяц. Столь серьезные аргументы перевесят любые возражения.

Дома все уже было прибрано. Здена, сварив кофе, углубилась в чтение, а Камил уселся в кресло посреди двух репродукторов. Музыка, великая волшебница. К первому июня у нас будет наличными девяносто тысяч, что составляет стоимость солидного автомобиля. Новый закон о кредитах для молодоженов можно тоже использовать, чтобы изысканно обставить две дополнительные комнаты обрницкой квартиры. Тридцати тысяч хватит за глаза, а выплата кредита, пятьсот крон в месяц, будет не заметна. Лучше и желать нечего…

В шестом часу вернулись с дачи родители. Дитунка, с загорелым личиком, при встрече выдала целую серию новых номеров: «как я выросла», «мышка варила кашку», «ладушки», «мелем-мелем мак», и растроганный Камил поднял ее высоко над головой. Дочка, когда ты впервые произнесешь «папа», имея в виду меня, я переверну земной шар и, кажется, свихнусь от счастья.

От отца веяло свежестью и прохладой, от матери — прежней неприязнью; полчаса счастливой забавы в гостиной пролетели незаметно, и Камил, преодолев чувство вины перед Зденой (за то, что оставляет ее наедине с родителями), отправился в «Погребок у ратуши», чтобы дать ход самой значительной операции в своей жизни.

В «Погребке» пока было пусто, только у стойки Регина готовила стаканы и рюмки к вечеру. Захватив пальцами целые гроздья хрупких стекляшек, она на мгновение погружала их в раковину с пенистой водой и выстраивала в сверкающие ряды.

— Добрый вечер, — ответила она лишь после того, как второй раз промыла рюмки, убрала белой рукой прядь волос со лба и вызывающе улыбнулась. — Петр сейчас придет, вы ведь к нему?

— Кажется, вчера мы были на «ты», — запротестовал Камил и внимательно посмотрел на нее. Она выглядела грустной и усталой и была хороша. Чтобы не сказать больше. Сияли ее волосы, глаз не оторвешь. Он вспомнил, что уже однажды видел здесь эти волосы. Девушка, которая зажигала светильники на стенах. Официантка, возбуждавшая жалость. Вчерашняя Регина, капризная, беззаботная дама, совсем была на нее непохожа.

— Извини, я не подумала. Впрочем, не очень прилично начинать встречу с каких-то счетов.

Камил взобрался на табурет и в светской позе облокотился о стойку бара.

— Там нет у нас ничего начатого?

Петр появился минут через пятнадцать, Камил успел уже трижды выпить с Региной «на ты» и «за дружбу»; положив на стойку черную папку, Петр вынул из нее планы и чертежи.

— Вот все, что имеет отношение к даче. — Говоря это, он придвинул пачку бумаг к Камилу.

— Не слишком густо, — безразлично пробубнил Камил и, даже не взглянув на планы, сунул их в карман. Петр начинал раздражать его. Безупречно сшитый костюм искусно скрывал расплывчатые формы его фигуры. Он и Регина. Непостижимо, как он подцепил такую красавицу.

— Ты даже не хочешь посмотреть их?

— Теперь нет. Может быть, завтра, но мне это явно не пригодится. Я не удивлюсь, если на этом пергаменте отыщется еще факсимиле Марии-Терезии.

Петр улыбнулся. То ли он на самом деле был так невозмутим, то ли действительно хорошо владел собой.

— Когда ты думаешь приступить? — бодро спросил он.

— Возможно, на следующей неделе.

— Отлично.

Сунув руку в карман, Петр достал связку ключей и бросил их на стеклянную крышку стойки, ключи звякнули.

— Возьми. Ключ от верхнего холла тебе не понадобится. В воскресенье там будет экскаватор. Приглядишь за ребятами?

Камил стиснул кулак, так что ключи впились в ладонь. Мерзавец. Ловко он кусает. Ну, ничего, Камил, на два месяца забудь, что ты инженер. За полугодовую зарплату это не так трудно.

— Разумеется, — согласился он невозмутимо и бросил взгляд на часы. — Не думай, что мне здесь не нравится, Петя, но я хотел бы переговорить с капельмейстером раньше, чем зал будет полон.

— Ладно, — согласился Петр, нашарил в кармане ключ от машины и на секунду задумался. — В два часа я заеду за тобой, — сказал он Регине, даже не взглянув на нее.

Регина молча кивнула. Они сели в машину. Зарычал мотор, Петр устроился на сиденье, дал газ, и через десять минут быстрой езды они поставили машину на бетонированной площадке перед баром. По широкой лестнице войдя внутрь, они, не останавливаясь, прошли мимо кассира и направились к раздевалке для музыкантов, откуда доносились звуки настраиваемого саксофона.

Петр фамильярно поздоровался, представил Камила и без обиняков приступил к делу. Руководитель ансамбля, тот, который так безжалостно терзал саксофон, полноватый степенный мужчина лет сорока, почесал в затылке и с недоверием посмотрел на Камила.

— Да, мне нужен пианист, и как можно скорее… Ты уже играл с кем-нибудь?

— В баре нет, у меня дома рояль…

— Ну-ну, — заморгал капельмейстер и сочувственно склонил голову. — Дома, гм…

Воцарилась тишина. Все молчали. Камил пожалел, что вообще пришел сюда. Я для него чернорабочий, который берется плести кружева!

В раздевалку ввалился малый с гитарой в сером обтрепанном чехле. Остановился на пороге и скорчил кислую рожу.

— Будь здрав! У нас, кажется, гости?

— Вот коллега хотел бы к нам пойти пианистом, — проговорил со вздохом руководитель.

— Так чего же мы ждем?

В конце концов капельмейстер достал папки с нотами, торжественно вручил их Камилу — а за это время подошел еще один музыкант, седоватый человек лет пятидесяти, — и отвел всю компанию в миниатюрный закуток, где стояли инструменты. Камил открыл пианино (в душе поклявшись, что если сегодня провалится, то в жизни больше не сядет за рояль), жюри расселось вокруг него.

Он сыграл несколько пьес с листа. Седовласый музыкант в пиджаке с блестящими отворотами, пианист от конкурирующей организации, иногда забегавший и сюда, подсел к нему, подкладывая все новые ноты и внимательно следя за его руками.

— Ты серьезную играл, верно? У тебя хорошо поставлены пальцы, но немного мягкое туше. Это поправишь через пару выступлений.

Камил проиграл очередное сочинение, какую-то глупую модерновую пьесу на четыре аккорда, капельмейстер шепотом посоветовался с пианистом на всякий случай, тот согласно кивнул головой, мол, хорошо, поэтому Камил забарабанил Чайковского — дешево и сердито для такой забегаловки, — пианист перестал слушать капельмейстера, а когда Камил кончил, признательно покивал головой.

— Хорошо, очень хорошо. Следи за руками. Да, вот я хотел быть концертмейстером… Жаль, жаль. Будь ты помоложе, из тебя вышел бы толк. Сколько тебе лет?

— Двадцать семь, — ответил довольный собою Камил; похвала старого кафешантанного музыканта означала больше, чем «пятерка» в музыкальной школе, и он хотел было произнести ответный комплимент, как вдруг за его спиной раздался неприятно знакомый голос:

— Вот это да! Механик пришел попробовать инструмент!

Камил повернулся, как будто его застали за чем-то недозволенным, — Радек Мусил в рубашке с огромными клапанами и трубой в руке дерзко и насмешливо улыбнулся и тут же отвесил какой-то нелепый поклон.

Камил принужденно засмеялся. Единственно возможное сейчас решение — принять твою игру, ты, дерьмо Мусил, служащий самой низшей категории, какую только можно получить на производстве! Ответим на это бодростью! Он приятельски кивнул Радеку — на работе они были и на «ты», и на «вы», в зависимости от степени взаимной неприязни, — и фамильярно обронил:

— Так вот почему ты всегда храпишь на совещаниях.

— Не сваливай на музыку несъедобность твоих рабочих совещаний, — то ли шутя, то ли насмешливо отбился Радек и подсел к жюри. — Теперь храпеть на них будем вместе. Все будут нам признательны, так что сразу отпадет куча неприятностей.

— Ну, это решит руководитель ансамбля, — скромно возразил Камил.

— Думаю, попробовать стоит, — рассудил капельмейстер, другие одобрительно загудели. Радек присоединился к ним и, довольный, потер руки.

— Готово! Ну, пошли, отметим. Да, Камил, ты должен показать себя, прежде чем заслужишь музыкантский жилет.

В полночь Петр высадил Камила около его «башни», попрощался и, неслышно скользя по асфальту, исчез на шоссе. Было тихо. Окна уже не светились. Луна скрылась за пеленой тумана. Солнечные денечки кончились.

С ощущением вины Камил вошел в лифт. Где-то в глубине души он злился на Радека. Что означали его насмешки по поводу совещаний? Его наглость обошлась мне в восемьдесят крон… Нужно принять это как мелочь и как традиционный вступительный взнос. Всякое место покупается, подумал он и еще в лифте развернул бумажку, которую вручил ему капельмейстер. Под каракулями, изображавшими его имя без звания, были записаны три выступления на следующей неделе. Пятнадцать сотенных в месяц. Не так уж много за предстоящие бессонные ночи…

Камил тихонько отпер дверь. В комнате полумрак и тишина. Слышалось только Дитино хриплое дыхание, прерываемое сухим кашлем. Два дня на даче не принесли ей облегчения от затянувшегося бронхита. Чего только не случается здесь с этими детьми!.. Скорее бы весна. Скорее бы отступили эти проклятые удушливые туманы.

Здена спала, закинув руки за голову. Длинные волосы веером разметались по подушке. Красавица! Как отнесется она к тому, что я скажу ей утром, — что принял предложение Петра? Рассердится. Очень рассердится. Потому что Здена — страшная гордячка и непонятная женщина. Никогда не узнаешь, что она может выкинуть.

Камил поцеловал жену. И теперь, во сне, на ее лице отражалась решимость. Если бы ты только знала, как я сегодня тосковал по тебе.

Стараясь не шуметь, он принял душ — ночью душ гремит на весь дом — и, встревоженный, неспокойный, лег возле Здены. Час ночи. Четыре с половиной часа осталось для сна.

VIII

В понедельник утром Здена вместо яслей направилась к детскому врачу. После трех солнечных дней начало моросить. Потемневший небосвод давил на землю, а от Моста клубами валил туман.

Детский врач был не на шутку озабочен, уже в третий раз в этом году выписывая хлорамфеникол для Диты.

— Вы очень нуждаетесь в деньгах, пани Цоуфалова? — спросил он укоризненно.

Здена только слабо пожала плечами. Она не ждала подобного вопроса и чувствовала, как заливается краской.

— Где вы работаете?

— На химзаводе, на здравпункте.

— Медсестра?

Она кивнула. Совсем как на допросе. Но у нее не хватило духу что-либо возразить старому врачу в темных роговых очках.

— Вы могли бы знать, что в антибиотиках для малышей нет ничего хорошего. Неужели вам ее не жаль?

Здена молчала. Аргументы, которые вполне обоснованно приводил Камил — что и дети, которых не носят в ясли, все равно болеют бронхитом, — казались слишком неубедительными для этого строгого и опытного человека.

— Ей было бы полезно провести месяц на свежем воздухе. И очень много гулять. Далее, вы не должны ее кутать, этим вы только вредите ее здоровью.

Здена сконфуженно поблагодарила и была рада возможности поскорее уйти. Вот бы Камилу послушать. Месяц на свежем воздухе… Лучше всего было бы переехать куда-нибудь, но это не так просто. Искать квартиру, работу… Свое место на химзаводе Камил никогда не бросит. Когда он вчера вечером ушел в бар, Здена поняла, насколько ее страшит одиночество. Это был единственный вечер. А уехать на целый месяц… Только к своим. Да, мы обе поедем к нашим. И так я не была у них полгода.

На обратном пути она зашла на почту. Прежде чем набрать номер, на мгновенье задумалась. Она вспомнила, как девушки клянут Прухову, когда она остается дома с детьми. Решилась… Глупо колебаться.

— Краус слушает, — донесся издалека голос Павла.

— Цоуфалова. Павел, мне нужно…

— Я уже отметил в табеле, что ты не вышла на работу, — перебил он ее строго и вдруг засмеялся. — Приходи скорее, мне тут без тебя как-то грустно.

— Мне нужен отпуск на месяц — за свой счет.

— Опять дочка?

— Опять! — отрезала Здена.

— Прости, пожалуйста, я совсем не хотел тебя обидеть. Конечно, я организую тебе этот отпуск.

— Спасибо.

— Бронхи? — спросил он, помолчав.

— Третий раз. Поеду с ней на месяц домой, может, поправится.

— Когда поедете?

— Не знаю. Как можно скорее. Наверно, завтра.

— Месяц… Целая вечность. Я буду скучать.

— Я тоже… Гален.

Павел вздохнул так, что зашумело в телефонной трубке.

— Я должен начать прием. Прислали Земанову из центральной. Смотрит на меня, как на дохлую рыбу, я даже закурить боюсь. Весьма неприятная дама.

— Ни пуха ни пера, Гален.

— Привет, Зденка.

Туман на улице густел, и, хотя до календарной весны оставалось всего два дня, казалось, что она еще страшно далеко, где-то за горами. Солнца совсем не было видно. Третьи этажи «башен» скрылись в клубах облаков. Воздух был влажен, влага оседала на лице мелкими холодными росинками. Невыносимо.

Бывали дни, когда она ненавидела этот город. И этот туман, по ночам заползавший во все углы, избавиться от него было невозможно. Оставалось только ждать. Утро, иногда целый день, иногда несколько дней подряд. Туманы и незащищенность перед ними угнетали ее. А дома — вот где было хорошо! Ходов — город солнца. Первые весенние дни там всегда ясны и чудотворны.

К двум часам вещи были собраны. Дита спала после обеда, до прихода Камила времени оставалось достаточно. Лучше поставить его перед фактом. На последнюю неделю марта детский врач дал Здене бюллетень, а на весь апрель Павел устроит ей отпуск без сохранения содержания. Почти шесть недель климатотерапии. Свой первый день рождения и первый весенний праздник Дитунка отметит у наших. Для дедушки Цоуфала это будет ударом, но если он захочет, то может приехать к нам. Зато хоть отец порадуется. Когда я выходила замуж, он надеялся поиграть с моим свекром в шахматы. И что же? Они виделись всего два раза, из них один раз — на свадьбе…

Зазвенел звонок. Кто бы это мог быть в такое время? На площадке стояли Дана и Павел с букетом в руке.

— Товарищеский визит. — Павел засмеялся и подал Здене гвоздики. — На орхидеи не хватило, — добавил он извиняющимся тоном.

Дана сияла. Оно выглядела безукоризненно. Явно тщательно готовилась к визиту. Конечно, ради Павла. Каким таинственным образом сговорились эти двое?

— Проходите, — пригласила Здена, пропуская их вперед.

— Мы на минуточку, а то через минуту тут нечем будет дышать. — Дана многозначительно засмеялась.

Проведя парочку в гостиную, Здена загляделась на них. Будто муж и жена. Или любовники. Так они подходили друг другу. Она поймала себя на том, что ревнует Павла к Дане, и немножко смутилась.

— Я сварю кофе, — проговорила она растерянно и вышла на кухню.

Ревность не проходила. Рассудком она старалась подавить ее. Я замужем, а Павел не женат, он свободный человек. Но все было напрасно.

— Как девочка? — Павел был смущен.

— Сейчас спит, но кашель ужасный.

— Ты думаешь, месяц ей поможет? Павел мог бы дать тебе и два, — вставила Дана.

— До конца апреля шесть недель. Если перемена климата вообще может ей помочь, то этого вполне достаточно. — Здена внимательно посмотрела на Дану. Такой я тебя, девушка, не знала. Видно, ты была бы рада, если бы я вообще не вернулась на наш медпункт…

Закипела вода. Здена сварила кофе, в соседней комнате переоделась в длинную вязаную юбку и облегающую блузку, расчесала волосы и с тремя чашками на блестящем подносике предстала перед изумленным Павлом.

— Хотелось бы мне видеть тебя в своем доме…

— Кто это тебе вязал? — Дана нервно мяла сигарету.

— Сама. Это нетрудно. На машине неделя — и готово, заодно избавишься от всех остатков пряжи, — лгала Здена с улыбкой, не скрывая своего превосходства. У тебя нет шансов, Данушка.

Это был бы прекрасный день, если бы она не ждала Камила. Заслышав его шаги в прихожей, она встала и быстро пошла встретить его. Поздно. Они остановились друг против друга в раскрытых дверях гостиной. Страстное оживление медленно сбежало с лица Камила, вместо него появилось выражение холодного недовольства.

— Добрый день, — нелюбезно поздоровался он и, не дожидаясь ответа, устремился на кухню.

Здена успела заметить Данину ехидную улыбку, извинилась и быстро пошла следом. Это было ужасно.

— Ты не пойдешь в комнату? — спросила она с невинным видом.

— Не могу сказать, чтобы этот докторишка был мне очень симпатичен, — отрезал Камил.

— Будешь обедать?

— У меня нет аппетита. — Камил развернул газету и демонстративно углубился в чтение.

— Но, Камил…

— Ты вроде нарядилась ради этих гостей, — заметил он, даже не взглянув на нее.

— Не принимать же их в тренировочных брюках?

— Ну что ты. — Он махнул рукой и закурил. Когда он затянулся, горящий кончик сигареты нервно задрожал. — И вообще, не оставляй их одних, это невежливо, — добавил он с неприятной язвительностью.

Павел и Дана стояли у окна.

— Нам пора, — сказал Павел, подавая Здене руку. — Желаю, чтобы ваша дочка поправилась.

— Душно, а? — злорадно пропела Дана.

Здена молча смотрела на Павла. Ей было так жаль, что он уходит. Как будто оборвалось нечто прекрасное.

Павел вышел из «башни», держа руки в карманах пальто, забыв о Дане, кокетливо порхавшей вокруг него. Отсюда, с балкона, это выглядело довольно забавно. Они приблизились к машине. Дана, перебросив сумочку через плечо, медленно пошла вперед, в надежде, что Павел ее окликнет. Выждав, когда она удалится, он открыл дверцу машины и вдруг на миг поднял глаза к окнам верхнего этажа…

Камил все еще читал ту же газету. В пепельнице лежали три недокуренные сигареты, в ярости раздавленные о стеклянное дно.

— Что, они ушли? — Он опять не взглянул на нее.

Здена молчала. Как на это ответить? Он же слышал, как они уходили. И спрашивает лишь потому, что ищет повода для своих противных наставлений.

— Что им было нужно? — Камил бубнил, как автомат.

— Павел устроил мне отпуск. В детской поликлинике сегодня порекомендовали сменить для девочки климат, хотя бы на месяц, иначе Дитунка не выкарабкается…

— Что с ней? — Наконец-то он поднял голову.

— Повторный бронхит. Он может перейти в воспаление легких…

— Ты будешь сидеть с ней дома?

— Мы поедем к нашим в Ходов.

— Конечно, там лучше. В Праге… — покачал головой Камил.

— Ходов — это не Прага, — напомнила Здена (когда она училась, то постоянно твердила, что Ходов — это Прага: ей не хотелось, чтобы ее считали провинциалкой; теперь же она старалась доказать обратное) и кивнула на окно, за которым бесновалось предвесеннее ненастье. — Весной там отлично.

— Прекрасная мысль, — иронически заметил Камил. — Сколько же тебе заплатят за этот месяц?

Она ждала этого вопроса, боялась его, но в то же время желала, чтобы тут же взорваться и хорошенько отчитать Камила. Тебе деньги дороже здоровья дочери? Подохнешь ты из-за этих денег. Но не сделала этого. Внешне спокойный разговор балансировал на грани бурной ссоры, и нужно было совсем немного, чтобы ссора вспыхнула. Доброго настроения хватило на два дня.

— Я получила отпуск без сохранения содержания, — ответила она сдержанно.

Камил закурил очередную сигарету и нервно забарабанил пальцами по столу. Сейчас начнется бесконечная лекция об экономической нецелесообразности данного мероприятия, подумала Здена и приготовилась к атаке.

— Ну, если ты считаешь, что ей это поможет, то поезжай, — помолчав, неожиданно сказал Камил. — В конце концов, вы будете дома, расходы невелики… Когда ты предполагаешь выехать?

Она недоверчиво взглянула на него. Что это могло значить? Так сразу и без возражений все одобрить.

— Как можно скорее. Я думала, ты мог бы взять отпуск на два дня и побыть с нами в Ходове со среды до воскресенья.

Камил отрицательно покачал головой.

— Это невозможно. Если хочешь, я возьму два часа отгула, попрошу у отца машину и после обеда поедем. Больше ничего сделать не могу…

Тут до нее дошло. Ведь ему нужно, чтобы я уехала! Я ему мешаю! Предложение Петра. Поэтому он так легко обходит молчанием две тысячи моей зарплаты. Надеется заработать больше. Намного больше.

Часть вторая

АВАРИЯ

I

Было уже почти семь часов утра, когда Камил Цоуфал пробил свой контрольный талон в стеклянном вестибюле административного здания и в довольно скверном настроении прошел на территорию завода… Весны как не бывало. Из-за тумана в десяти шагах ничего не было видно, моросило. Такое ненастье похуже трескучих морозов, и в такую-то непогодь он шагал между мостовыми трубопроводами по знакомому и нудному километровому пути в свой отдел через отравленный, грязный город, из всех переулков и тупиков которого неслось шипение пара и свист насосов, пока, насквозь промокший и продрогший, не предстал наконец перед гетинаксовой табличкой своего маленького и практически единственного родного дома.

Понедельник — день совещаний; на первое они вместе с инженером Рамешем вернулись в административное здание — совещание всего руководящего состава, второе провели на обратном пути в свой отдел — совещание местного руководства, а третье, самое важное, проводил сам Камил.

В половине девятого за столами в его кабинете заняли места одиннадцать подчиненных ему техников, двенадцатый набирался сил перед завтрашним хоккейным матчем с братиславским «Слованом» и потому отсутствовал. Камил величественно обозрел всех (если Рамеш — командир, то я — начальник штаба) и открыл совещание.

Коротко и сжато он охарактеризовал положение на их участке — оно было отнюдь не блестящим, — дал задание своему штабу, состоящему из трех механиков участков, шести инженеров, Хлоубы и Радека — не исключая последнего, все были старше Камила, — и уже в девять часов был готов приступить к началу своей гигантской операции под кодовым названием «Вода».

Выпив чашку крепкого кофе, Камил надел ватник и вышел на следующую, обрамленную струйками пара, километровую трассу — к складу железного лома, самой дорогой заводской свалке.

В огромном ободранном кресле, которое в прошлом, без сомнения, украшало кабинет высокопоставленного руководящего работника химзавода, полулежал кладовщик, отхлебывая кофе из горчичной банки и как раз собираясь закурить «Спарту».

— Привет, — громко поздоровался Камил, присел на корточки и бросил на заваленный хламом стол белоснежную коробочку «Клеопатры». — Выкури хоть раз чего-нибудь получше, — дружески предложил он.

Кладовщик с превосходством избалованного и нужного всем человека не спеша открыл коробку, короткими прокопченными пальцами выволок сигарету, закурил, посмаковал и довольно замычал.

— Так чего вы хотите, пан инженер? — наконец проговорил он.

— Я не на экскурсию пришел, — бодро заговорил Камил, улыбаясь и как бы обнимая взглядом кладовщика. С точки зрения выгоды тут нужно было действовать в высшей степени тонко. Кладовщик знал склад, как старьевщик свое барахло. Здесь было все, нужно только знать, где искать. Если кладовщик хотел, он всегда мог отыскать возле списанного мотора с исправным статором мотор с хорошим ротором. — Мне бы нужно шесть приличных насосов и сто шестьдесят метров труб, — сказал Камил серьезным, отнюдь не просительным тоном.

Кладовщик поежился, высморкался и нерешительно заерзал.

— Что-нибудь найдется, — кивнул он на окно с проволочной сеткой, за которым начинался широкий двор. — Можете взглянуть…

— Разве я найду… А если за экскурсию подкинуть немножко?

Кладовщик согласился, сунул три сотни в карман, и в течение часа насосы и трубы нужного диаметра были уложены под навесом, оставалось только увезти.

По пути на обед Камил зашел в отдел сбыта и заплатил шестьсот крон за тонну металлолома. Сидя в диетической столовой над кружкой охлажденного пива, он решил при первом удобном случае потребовать с Петра десять тысяч аванса на расходы. Они с лихвой покроют тонну купленного металлолома.

После обеда он заглянул к инженеру Пехачеку, конструктору первого участка, которого уже пять лет кряду обходили повышением в зарплате, и посетовал на испорченный водопровод одной дачи, которую можно было бы приобрести за каких-нибудь десять тысяч крон, и подчеркнул при этом, что воды там понадобится много, потому что он намерен создать вокруг дачи небольшую латифундию.

Прищурив глазки за очками в тоненькой оправе, Пехачек живо заинтересовался подробностями. Увлекшись задачей, он не заметил даже, что дача с восемью комнатами и подвалом для трех насосов должна бы стоить раз в пять дороже, и через час на листке бумаги была четко выведена схема водопровода.

За простое «спасибо» к концу недели будет разработан план, довольно улыбался Камил. И даже на кальке.

Он чувствовал, Пехачек человек надежный. Толковый. Хотя и слабый, и болезненный, а работящий как лошадь. Как говорится, мастер на все руки: что ни возьмет — сделает, дай только время. Будь он посмелее да поизворотливее — многим пришлось бы в затылке почесать.

И Камил, опьяненный столь успешным началом предпринятой операции, пренебрег чашкой кофе у Милады Кадлецовой: она давно замужем, ее двусмысленности безобидны и только щекочут нервы, — заперся в кабинете и за три часа перевел две страницы текста. Для полного удовлетворения не хватало одного. Выклянчить у Здены разрешение. Разрешение положить в карман тридцать тысяч. После вчерашнего вечера, полного любви и взаимопонимания, Здена не станет противиться.

В почтовом ящике лежали газеты и желтый служебный конверт с запоздалым ответом на один из запросов Камила — о работе с жилплощадью. «Ферокс» в Дечине великодушно предлагал кооперативную квартиру (к строительству еще не приступили) и зарплату около двух тысяч в месяц. Позорное предложение! — ухмыльнулся Камил, отпер дверь и обнаружил необычно много обуви в прихожей. А когда Здена распахнула дверь, увидел в гостиной лицо Павла. В хаосе нахлынувших чувств сильнее всех были злость и унижение. Камил с издевкой приветствовал их и в гневе устремился на кухню. Этого, Зденка, ты не должна была делать. После такого прекрасного вечера пригласить в гости Павла Крауса! Так кто же вносит в наш брак неразбериху и дает повод для ссор? Он категорически отверг слабые Зденины попытки объясниться, с отсутствующим видом уставился в газеты, вынашивая план основательного мщения. Он выслушал о решении Здены уехать на месяц к родителям, чуть было не возразил, но тут в голове блеснула спасительная мысль. Спокойно, Камил, спокойно! Ничего лучше и не придумаешь. Взамен двух тысяч жалкой Здениной зарплаты ты получишь неограниченную свободу действий. Целых шесть недель каждый день и каждый час ты сможешь посвящать своим делам.

Вода, ночной бар, переводы.

Во вторник, едва пробило одиннадцать, он запер кабинет, уложил тяжелую связку ключей в черную дипломатку, недавний крик моды, и направился к столовой.

Небосвод наполовину был затянут облаками. На короткие мгновения проглядывало робкое солнце. Громада Крушных гор на горизонте чернела, подобно куче угля. Даже снега нет. Только мерзкая серая мгла. Первый весенний день. Сказать прямо — не в лучшем виде.

Наскоро пообедав (сегодня он сидел за столом один), Камил поднялся лифтом на шестой этаж заводоуправления.

На его счастье, пани Подлуцкая обедала, он был избавлен от возгласов изумления, как он вырос и возмужал за последние пятнадцать лет. Отец сидел за огромным письменным столом, говорил по телефону и что-то записывал в большой блокнот. Камил расположился в глубоком кресле — вокруг длинного стола для совещаний их было около двадцати — и с завистью смотрел на отца. Второй человек на предприятии. Могущественный и искренне уважаемый. Почему? Видимо, потому, что ходил не в темном костюме, а в спецовке, обедал не в маленькой столовой для дюжины избранных, с плотными шторами на окнах и с отдельным входом, а в большой столовой самообслуживания с зелеными подносами, потому что в кабинете у него стояли не телевизор и радиола, а радиопередатчик и десять телефонов-вертушек прямой линии связи, потому что вообще в кабинете он сидел мало и тем не менее успевал принимать множество людей без предварительной записи за неделю, которая, по мнению других заместителей директора, создавала впечатление необходимой дистанции. Вот тут я бы хотел сидеть когда-нибудь. Стены обшиты полированным деревом, толстый ковер через всю комнату, силоновые шторы на окнах и огромная карта завода. Деловой человек. И это мой отец.

— Хорошо, в пятницу, но это последний срок, — сказал отец в телефонную трубку, дал отбой и посмотрел на Камила. — Так вы едете, — задумчиво произнес он, записал что-то в своем блокноте и быстро встал. — Там мало бензина, по дороге заправься, дома рассчитаемся. И не гони как сумасшедший.

Камил только кивал в знак согласия в ответ на бессвязные отцовские советы и наконец с ключом от автомобиля в кармане отправился вниз по широкой лестнице. Какая пышность. Одиннадцать этажей, сотни кабинетов, полк уборщиц и сплошное стекло. Тонкое листовое, толстое матовое, кирпичи и плитка — все из стекла. На каждом этаже комната отдыха с кожаными креслами и местом для курения. Толпы прекрасных гордых девушек, а мужчины — как в фойе театра. Медпункт, зубоврачебный кабинет, буфет и зал заседания, диспетчерская и командные пункты. Мозг химического завода, Вот отсюда и я хотел бы руководить — и когда-нибудь буду.

Как обычно, он погрузился в мечты о собственной гетинаксовой табличке, прошел мимо отдела обслуживания и, только увидев отцовскую машину, опомнился. Помчался назад, заказал старенькую «эрену», чтобы завтра вывезти купленный металлолом, и во второй раз остановился перед отцовской «шкодовкой». Умышленно не торопясь, открыл дверцу — мимо плыла толпа людей на обед, — с шумом захлопнул, включил и прокрутил мотор. Люди с любопытством стали оглядываться на него. Через пару месяцев вы рты разинете, когда я тут появлюсь на собственной телеге, подумал он, включил зажигание, нажал на акселератор и выехал со стоянки, пересек трамвайную линию и понесся к Литвинову.

Здена упорно молчала. Он перенес приготовленные узлы в машину, потом взял колясочку, все это без слов, молча (стану я навязываться!), наконец усадил Здену с Дитой на заднее сиденье и осторожно выехал на шоссе. Он внимательно смотрел на проезжую часть перед собой, иногда взглядывал на зеркальце заднего обзора, видел Здену и спящую Дитунку и каждый раз переживал сожаление. Сожаление, что не скоро теперь их увидит, что не скоро теперь разбудят его Дитины пальчики, щекочущие уши или нос, и что кроватка ее надолго опустеет. Казалось, он что-то теряет. Но ведь это Зденина идея — уехать чуть не на два месяца к родителям. Если она разумная женщина, она должна подумать о том, что я не смогу там с ними остаться. Ну ничего, я ее за все вознагражу. За все, потому что через два месяца у меня будут для этого необходимые средства.

Так и проехали в полном молчании почти сто километров, только время от времени Камил спрашивал, тепло там сзади или холодно, Здена односложно отвечала «да» или «нет» и при этом вздыхала. Выбравшись из лабиринта пражских улиц, они наконец остановились перед домиком Разловых.

— Вы будете спать наверху, — распорядилась мать, едва они успели поздороваться, и бросилась в спальню за перинами.

— А я принесу винца, — причмокнул губами отец.

Они остались одни. Здена раздела Диту и просительно посмотрела на Камила.

— Неужели ты не останешься с нами хотя бы до завтра?

Камил подошел к окну, с озабоченным видом выглянул во двор, потом столь же озабоченно посмотрел на часы и поджал губы.

— Нет, завтра утром я должен быть на заводе. — Он отрицательно покачал головой. — Тогда мне придется выехать самое позднее в пять утра…

— Но что случится, если ты приедешь на два часа позже?

— Конечно, ничего не случится. Но пойми, я не могу себе этого позволить. Я приеду к вам на следующей неделе.

Она резко выпрямилась.

— Знаешь что? Можешь не приезжать. Умолять не стану.

— Черт побери, — иронически присвистнул Камил. — Наивное детское воспоминание? Вернулась восходящая звезда Ходова…

— Болтун! — Устало вздохнув, Здена кивнула головой на плиту. — Вскипяти лучше чай для Дитунки, — сказала она. Видя, что Камил не двинулся с места, добавила раздраженно: — Будь так любезен.

В маленькой прихожей зашаркали шаги, Камил поставил чайник на плиту. В кухоньку вошел отец, неся пузатую бутыль с красной домашней наливкой. Ополоснув хрустальные бокальчики, он расставил их на столе и наполнил вином.

— Иди попробуй. Смородиновая, — пригласил он Камила.

— Спасибо, не могу, я поведу машину, — извинился Камил.

— Ты сегодня еще куда-то едешь? — Отец непонимающе посмотрел на Камила, потом перевел взгляд на Здену и растерянно опустил глаза. — Ну, в другой раз, ладно… Его всегда полный погреб…

— Камил скоро поедет, у него дома много работы, — сказала Здена и выразительно посмотрела на Камила.

Очень благодарен, закипая злобой, подумал Камил, заварил чай и сел за стол. Вот так и уехать? В таком настроении? На дворе темнело. Первый весенний день был короток, и принес он одно разочарование.

Чувствовалась какая-то натянутость. Камил встал, подошел к окну и выглянул во двор.

— Пора. — Он нетерпеливо переступал с ноги на ногу.

— Может, поужинаешь, а? — спросила мать.

— Спасибо, правда, я не голоден. — Он замотал головой и пошел в прихожую одеваться.

Отпер дверцу машины и еще раз взглянул на домик. Все четверо стояли у ворот и смущенно улыбались. Собственно говоря, не все. Дитунка собиралась заплакать и тянула к нему ручки.

С Дитункой на руках Здена подошла к машине.

— Будь осторожен, Камил.

Это было поражение. Горнист, труби отступление. Но сейчас сентиментальность была бы неуместна.

— Спокойной ночи, — сказал Камил, поцеловал Здену и Дитунку и, захлестнутый неожиданной горячей волной, скорее свалился, чем сел в машину.

— Помаши папе ручкой, — сказала Здена, и Дитунка подняла ручку, чтобы помахать папе, — самый трогательный жест, которым прощаются только дети.

Камил с трудом овладел собой, ему хотелось выскочить из машины. Но это было бы ложным шагом. Легче проститься один раз, чем каждый день целых шесть недель. А если б я уходил в армию? Я же не навек уезжаю.

Оказывается, как трудно включить скорость и медленно удалиться. Позади сереет еще силуэт тех двух, словно образ нежности и печали. Камил повернулся вперед и включил фары. Из-за приборной доски торчал листок с многозначительной надписью: «Папа, будь осторожен. Возвращайся к нам. Дитунка и мама». Вот оно, одиночество. То, к чему он так стремился, не сулило утешения. Хотелось реветь. Развернуться на ближайшем перекрестке и поехать назад. Утром даже прощаться легче и естественнее. Встать и будто уйти на работу, на две недели.

Стрелка спидометра ползла вверх. Сто десять. Он прибавил газу и пристегнул ремень безопасности. Его охватил страх — вдруг он никогда их не увидит? Глупый страх, убеждал он самого себя. Почему никогда не увижу? Стрелка держалась на отметке сто километров. Больше не отпущу ее одну, решил он. И за все вознагражу. За все.

В среду после обеда он приступил к работе. Расположившись в отцовском гараже, достал инструменты и за два часа из двух неисправных собрал один приличный насос. Проволочной щеткой отодрал остатки краски и ржавчину и заботливо, как реставратор, покрасил кожух. Основание черным, гармошку желтым, а контрольную стрелку на скобе крышки красным.

Получилось очень эффектно. Даже новый насос выглядит не лучше. К пятнице тут будут стоять все три. Взволнованно и удовлетворенно он разглядывал дело рук своих, и пятница показалась ему невероятно далекой. Удовлетворение сменилось нетерпением. До утра можно было бы сделать все три. Девять тысяч за полдня и ночь. Фантастика. Но время неумолимо.

В баре, несмотря на будний день, было полно народу. Музыканты уже сидели за своими пюпитрами, а руководитель ансамбля нетерпеливо и укоризненно поглядывал на часы, висевшие над двустворчатыми дверьми. Без двух восемь. Камил плюхнулся на свой стул и перелистал ноты.

— Первый, пятый, девятый. — Капельмейстер сообщил ему порядок исполнения пьес и ультимативно добавил: — Приходить нужно раньше. Оркестр начинает в семь сорок пять. Мне не хотелось бы напоминать об этом дважды.

Камил пожал плечами. Он не привык, чтобы с ним разговаривали таким тоном. Посмотрел бы я на тебя на производстве, мстительно подумал он, хорошо бы выяснить, где этот парень работает.

Возможно, причина была в перенесенном унижении, но музыка показалась Камилу отвратительной. Музыкальная поденщина. Жалкая аранжировка уже давно заигранных мелодий. Наверно, их можно играть только ради денег. Шестьдесят минут тянулись невероятно долго, в это время никто не смел покинуть миниатюрную эстраду, ибо таков был приказ руководителя ансамбля; наконец объявили перерыв.

— Пошли, ребятки, пошли, — успокоительно забормотал руководитель, и весь ансамбль, кроме ударника, с виду денди, послушно направился за ним в раздевалку.

Там капельмейстер вынул из кожаной школьной сумки домашнюю кровяную колбасу, набитую в полиэтиленовый мешочек из-под молока, и четвертушку хлеба, гитарист выставил батарею бутылок с пивом, а Камил был послан за стаканами. Не веря своим ушам, он повернулся и спокойно отправился в зал. Вы что-то перепутали, господа. Стаканов вы не дождетесь.

В зале его нагнал Радек.

— Не обижайся. Откуда ему знать, что ты инженер, — насмешливо пояснил он.

— Я подобных шуток не терплю. — Камил кивнул в сторону раздевалки. — И вообще, где он работает?

— Пешл? На водокачке. Кажется, технологом.

— Хм… А сколько ему лет?

— Вроде тридцать два.

— Вот как? И уже старикан? А в уборную вы тоже ходите по приказу?

— У себя на работе я привык к другому обращению.

Камил испытующе посмотрел на Радека. Опасный мальчик. С виду невинный, а кусает больно. Очень опасный мальчик.

— Ты давно с ними играешь? — Он переменил тему, сделав вид, что ничего не заметил.

— Третий сезон, но в этом подвале только с весны. Привет, Вендулка. — Радек кивнул брюнетке с голыми журавлиными ногами и в недоумении улыбнулся: — Все время одни и те же. Неужели им тут не наскучит…

— Ты ходишь сюда играть для полноты жизни, не так ли? — Камил перешел в наступление.

— Глупый вопрос. Я здесь укрепляю свой базис — между нами, более чем шаткий. А что привело сюда тебя? Судя по профсоюзным маркам, у тебя добрых пять тысяч в месяц.

— Ясно, что не старушка нужда меня сюда привела, — изобразил обиду Камил.

— Вот и хорошо, будет с кем ходить в бар. А то эти жмоты даже пиво из дома носят. Пошли?

— Пошли… — согласился Камил, но мысленно обругал себя. Пропью с этим болваном Мусилом больше, чем получу за игру.

Перерыв по сравнению с убийственно долгим часом игры был несоразмерно мал. Не успела барменша придвинуть рюмки, как к ним утиной походкой приковылял насытившийся Пешл. Коротко и предостерегающе кашлянув, постучал по часам.

— Пошли, ребятки, пошли, — настойчиво позвал он.

Видно, одной фразы ему хватало на все случаи жизни, он только соответственно менял интонацию. С ума сойти.

Едва закончив последнюю пьесу, Камил хлопнул крышкой пианино и, не простившись, ринулся к выходу, чтобы не слыхать этой противной фразы, но она все же настигла его на середине паркета. Мерзкий мужик, этот Пешл, шипел он, сбегая по лестнице. Играть с ним вместе за сотню в день — ну не каторга ли? Прибежав на трамвайную остановку, он увидел только задние красные огоньки вагона на повороте у Сталелитейного. Сбеситься можно. Ночное движение этих чудовищ более чем случайно. Половина второго. Ждать как минимум полчаса. Безумные полчаса. Все порядочные люди давно спят. Неожиданный приступ острой тоски и безмерного одиночества. Город словно вымер. Лишь время от времени мимо проносился автомобиль да двери бара на противоположной стороне улицы выплевывали поздних посетителей. Скоро смолкло косноязычное пьяное пение, и все затихло. Слышался только приглушенный гул уличных газовых светильников.

Пошел снег. Мелкие твердые кристаллики его моментально покрыли асфальт дороги. Под утро бывает всего холоднее. Снег будет сыпать всю ночь. Весна и подзарядка телесной батареи солнечной энергией откладывались на неопределенное время. На островке платформы он был один, на плечи ему ложился снег. Окна домов на длинной Поджатецкой улице отчужденно темнели. Было тоскливо. До боли.

Утром Камил встал совершенно разбитый. В голове гудит, ломит глаза. Лучше уж вовсе не спать, чем ложиться на три часа, сетовал он, когда спозаранку тащился к трамвайной остановке. Снег не продержался до утра. На проезжей части и на тротуарах он превратился в грязно-серую слякоть, на крышах домов осталась лишь влажная пленка, небольшие островки снега сохранились еще в городском парке. Солнце не показывалось. Может быть, оно сияло в горах, но до гор было страшно далеко. Камилу они недоступны, потому что он должен идти на работу. Неприятное утро.

Любая мелочь сегодня приводила его в ярость. Случайное прикосновение плеча торопившегося пешехода, густой тошнотворный дым выхлопной трубы проехавшего грузовика, длинная очередь у газетного киоска, толпа на остановке и громыхающие трамваи довели его до исступления. Он бешено выругался и, перебежав на другую сторону, сел в совершенно пустой вагон, ехавший от завода на конечную станцию. Здесь опять перебежал в полупустой вагон, сел на подогреваемое поролоновое сиденье и закрыл глаза. Спать. Десять раз проехать по нудной трассе от Литвинова до Моста, туда и обратно, и всю дорогу спать. Нет ничего блаженнее.

В четверть восьмого он вышел около завода, но опоздание его совсем не волновало. Отмечу сам, а Рамеш без звука подтвердит своим штампом. Вахтерша не удовлетворилась протянутым удостоверением. Подозрительно осмотрев Камила, она строго прищурила глаза, решительно шагнула к нему и согнутым пальцем постучала по твердой крышке дипломатки.

— Что там такое? — рявкнула она и насторожилась.

— Самогон, — огрызнулся Камил и, не обращая внимания на требование немедленно вернуться, кипя от злости, понесся к себе. Сегодня все против меня. Обыскивать меня, как последнего прогульщика… Для скольких ничтожеств открыт главный вход! А для меня табу, и лучше им пренебречь, чем быть впущенным после долгих тягостных объяснений.

У дверей его кабинета переминался с ноги на ногу Пехачек. Надеюсь, это не проверка, ты, ноль без палочки, нахмурился Камил и хотел было двумя-тремя фразами поставить Пехачека на место, но вдруг вспомнил недавний разговор о даче.

— Привет, Пепа. — Просияв, обнял техника за плечи и втолкнул его в кабинет. — Садись, садись!

— Я все перевел на кальку, и, если тебе понадобится, расчеты в приложении, — сказал Пехачек скромно и расстелил на столе шуршащий рулон с чертежами.

— Отличная работа, прекрасно… Даже чересчур. — Камил, наморщив лоб, благосклонно и признательно посмотрел Пехачеку в глаза. — Как будем рассчитываться?

— Оставь, оставь, пожалуйста. — Пехачек замахал руками. Слабовольное личико, скованное очками, подергивалось от волнения, он явно собирался что-то спросить, например как там с обещанной категорией «Т-11», но твердый, проницательный взгляд Камила остановил его и привел в такое замешательство, что он, почтительно согнувшись, пятясь вышел из кабинета, еще и поблагодарив при этом.

Камил разобрал внутреннюю корреспонденцию; задания, вытекающие из предписаний, предупреждений, приказов и требований, отложил на завтра: он ничего не соображал от усталости, поэтому пошел к Рамешу посоветоваться. Отдал отметить свой контрольный листок, похвалил Пехачека, выпил чашечку кофе, приготовленного Миладой Кадлецовой, и обеспечил себе свободное время до самого обеда.

В кабинете он внимательно изучил план Пехачека. Блеск… Не хватает только самого главного. Как достать воду для этого трубопровода.

Он запер кабинет, на трамвае подъехал к литвиновской площади, в виде исключения заказал в буфете горячий рубленый шницель, с хрустящими рогаликами из прославленной яновской пекарни, запил его пивом и, дымя сигаретой, вошел в здание Национального комитета. Затребовал в архиве кадастровые описи соседних деревень, на основе которых составил себе довольно ясное представление об окрестностях Флайской плотины. Дача Петра была здесь обозначена как «Хутор Кунин», и всего в ста метрах от нее проходила толстая синяя линия магистрального водопровода. Довольный результатами своих поисков, Камил направился в отдел строительства, разнюхал для Петра правила уплаты гербового сбора и, так как у него еще оставалось время, задержался в соседнем отделе распределения жилплощади, Здесь он со знанием дела обсудил положение с жильем в городе Литвинове и его окрестностях (вследствие ликвидации нескольких соседних деревень молодые семьи находились в отчаянном положении), пожаловался, что он тоже три года ждет квартиры, но месяца через два надеется ее получить. Решив, что этих трех визитов вполне достаточно, чтобы имя Цоуфала-младшего разнеслось по всему комитету, свидетельствуя о его, Камила, общественной инициативе, он попрощался и вышел.

На улице было тепло. Весеннее солнце наконец-то образумилось. Камил прошелся по залитой солнцем площади, купил несколько книжных новинок, в буфете за кружкой пива полистал их и продолжил приятную прогулку вдоль нарядных витрин магазинов.

В эти утренние часы город был особенно оживленным, но каким-то очень благопристойным, уравновешенным и неторопливым. Мамаши с колясками, пенсионеры и сотни сменных рабочих, живущих в соответствии с несложными графиками своих календарей. И Камил, очарованный картиной свободной жизни, размечтался о вставании без будильника, об утренних часах без всяких забот (он сумел бы в это время столько сделать, что потеря послеобеденных часов на второстепенные мелочи стала бы менее болезненной), мечтал о свободном времени для изучения пока неизвестных параметров своего «я», следствием чего будут слова и деньги. Заманчиво и не так уж нереально, будь человек один, но тут Камил испугался своего кощунства, потому что Дитунка была самым главным его достоянием и он не отказался бы от нее ни за какие миллионы, и тогда он успокоил себя мыслью о том, что еще не все потеряно, что в двадцать семь лет можно ожидать многих и многих поворотов судьбы.

До обеда оставался добрый час. Камил зашел в «Погребок у ратуши», где сидело не более дюжины посетителей, но Шепковых не нашел, у них был выходной. Вот у кого идеальная жизнь. Наверняка сейчас дома подсчитывают, сколько заработали за неделю, месяц, год, подумал он и пренебрежительно усмехнулся. Убогие, не умеют жить. Я бы сегодня же начал писать свой первый роман и через несколько месяцев закончил бы его, потому что при таком образе жизни все легко. Не будь Диты, я хотел бы жить один.

Во время обеда ему испортил настроение доктор Краус. Камил уже доедал свой обед, когда рядом у свободного столика возник этот докторишка и пожелал приятного аппетита; он произнес это таким тоном, что Камил перестал есть, демонстративно отложил прибор в сторону и с каменным лицом вышел. По дороге в свой отдел он выругал себя за этот дурацкий жест. Наверно, было бы лучше приветливо ответить и пообедать вместе, подавив в себе совершенно необоснованную враждебность, если не сказать комплекс, да-да, комплекс, который развивается из-за него, этого селадона, преследующего его Здену, посидеть с ним, включить его в число здешних знакомых, иногда здороваться и обрести наконец покой. Это было бы вполне естественно, и тогда, возможно, исчезла бы ненависть, однако почему он хочет завести дружбу именно со мной? Пикантности ради? Или это насмешка?..

Идя домой, Камил опять думал о Краусе и, только остановившись рядом с домом, вдруг осознал, что его никто не ждет, никто — дверь заперта, комнаты пустые. Тоска. Страшно опасная штука, ибо она парализовывала его в самом начале большого дела. Лишь максимальным напряжением воли он смог подавить ее, пока поднимался в лифте. Современный человек, если хочет добиться успеха, не смеет быть сентиментальным. Сантименты — это предатели, они расслабляют. А мне нужно мобилизовать все мои силы.

До особняка на Лоучках, где жил Петр, было недалеко, но ради психологического эффекта Камил попросил у отца машину и, затормозив перед садовой калиткой, дал несколько коротких гудков. В дверях появилась Регина, на ней был изящный костюм для дома; она узнала Камила, улыбнулась ему и открыла ворота. Он залюбовался ею. Вот если бы сейчас Здена встретила меня на нашей вилле, подумал он с завистью, кивнул ей из открытого дверного окошечка и поставил машину около синего «форда».

— И долго вы возводили этот дворец? — спросил он, скользя взглядом по нарядной бризолитовой отделке дома вверх к косому фронтону. Для этого ему пришлось задрать голову.

Регина пожала плечами.

— Это строил свекор…

— Свадебный подарок или наследство?

— Вроде того…

Камил кивнул, мол, все ясно, вернулся к машине, взял кожаную папку с документацией и вместе с Региной вошел в особняк.

Петр, в длинном халате, сидел в вольтеровском кресле за письменным столом и что-то вписывал в черную приходно-расходную книгу. Стеллажи за его спиной были все уставлены книгами. Примерно так я представлял себе кабинет господина Ремарка…

— Присаживайся. — Петр предложил Камилу место у журнального столика с темной полированной доской и щелкнул пальцами Регине: — Придумай там что-нибудь. — Потом повернулся к Камилу: — Тебе нужен аванс, не так ли? — Кивнув головой, он вынул конверт из выдвижного ящика стола. — Пять тысяч. Я тебя понимаю. Сейчас никто ничего не делает по доброте сердечной. Ну, что тебе удалось сделать?

Камил мгновенно отрезвел. Все институты, вместе взятые, не значили ничего в сравнении со спекулянтской и деляческой школой Петра Шепки! Он достал из папки копию отличного плана Пехачека с пометками, где и что сделано, и листок с кратким перечнем расходов.

— Расположение водопровода я уже знаю, теперь нужно поговорить о том, как добиться разрешения.

— Этим я займусь сам, — заметил Петр, не отрывая глаз от плана.

— У меня три насоса. Один для дома, второй для бассейна, а третий присоединяется к обоим рукавам на случай аварии. Затем, я достал примерно двести метров труб, прокладки, винты, предохранители и распределитель. Пока это составляет немногим больше десяти тысяч. — Он подсунул Петру счет.

— Не так уж дешево…

— Тридцать тысяч для тебя слишком дорого? — куснул без колебаний Камил. — Если бы это делалось через жилбытуслугу, тебе пришлось бы подкинуть еще.

— Если бы я делал это легально, то я нашел бы десяток рабочих, заплатил гербовый сбор и пришел бы на все готовое. Тебе я мог бы этого не говорить.

— Тогда с купанием пришлось бы повременить, пока в бассейне не набралось дождевой воды, — резко возразил Камил и в волнении закурил. Негодяй ты, бандит, выругался он про себя и вызывающе пустил дым прямо в лицо Петру.

Петр благосклонно улыбнулся и успокоительно поднял руки.

— Не будем, однако, ссориться из-за мелочей. В конце концов, мы же договорились. Двадцать тысяч плюс расходы.

— Обмен мнениями никогда не повредит. Полезно знать, чего можно ждать друг от друга.

— Тридцать тысяч — большая сумма. Я думаю, твои насосы обойдутся дешевле, — Петр укоризненно поднял палец. — Однако не сомневайся, я смогу оценить работу и, главное, это. — Он постучал себя пальцем по голове.

Вошедшая Регина поставила на стол серебристый подносик с двумя бокалами, наполнила их до половины золотистым коньяком, не сводя при этом глаз с развалившегося в кресле Камила.

— Звонил тот англичанин, сказал, придет в семь, — сообщила она Петру.

— В семь, — пробормотал Петр, самодовольно надул губы и посмотрел на часы. — В семь, — повторил он. — Хорошо иметь друзей среди заграничных монтажников, — добавил он, как бы оправдываясь, когда Регина вышла. — Англичане могут не платить пошлину. Как ты думаешь, во сколько мне обошлась эта коробочка? — Он взял в руки «Бенсонки». — Шесть крон и немного потерянного времени. Эти ребята ничего не смыслят в ценах. Коньяку?

Камил хмуро смотрел на золотистую коробочку. Еще минуту назад он расценивал весь сегодняшний разговор как абсурдную игру слов, донесенную из какого-то чужого, непонятного ему мира, он принимал участие в этой игре с чувством парнишки, который с приятелями затеял на пруду морской бой и вдруг засомневался — игра ли это?

Дача, кабинет, бассейн, шикарная обстановка и четыре спальни, автомобиль с мощным мотором, роскошный особняк, костюмы для дома, столько излишеств и к тому же эти остроты, сопровождаемые благосклонной усмешкой. Он явственно ощутил холодок страха. Кем стал этот Петр? Жестоким бесцеремонным делягой с неограниченными возможностями и такими же средствами. Он должен презирать меня. Инженер Цоуфал. Дешевая рабочая сила, приносящая высокие прибыли.

— Коньяку? — повторил Петр.

Камил очнулся. И эту игру нужно принять. Получить деньги и выкинуть Петра из головы. Как можно раньше и как можно скорее, прежде чем Петр попадет в им же самим расставленную западню. Глупый лавочник с опасной манией величия.

— Нет, спасибо, я на машине.

— Что у тебя?

Какая-то пренебрежительно-ироническая нотка в его голосе заставила Камила деланно равнодушно махнуть рукой.

— Я взял у отца «шкодовку», свою хотел бы купить уже этим летом.

— Гм… А что тебя интересует?

— Ну что тут можно достать… — Камил снисходительно улыбнулся. — «рено» или какой-нибудь «фиат».

Петр прищурил глаза и почти весело ухмыльнулся.

— Сколько у тебя есть?

— Шестьдесят пять, — приврал Камил.

— А ты хочешь обязательно новую машину?

— А ты что, продаешь?

— Ну что ты, своей машиной я вполне доволен, но… Случайно я знаю, где продают одну солидную телегу. Впрочем, в этом разе подбросить придется тебе.

— Если она того стоит…

— Естественно. Давай договоримся. По-моему, двадцать тысяч сделают дело. Пять — расходы, пятнадцать — работа. Выходит, семь с половиной бумаг в месяц…

Камил смотрел на его улыбающееся выбритое лицо и вдруг почувствовал дурноту. Дерьмо! Ему бы еще сигару в зубы да двух вышибал в прихожую. Его так и подмывало оскорбить Петра, поддразнить, ударить, обобрать.

— Ну, Петя, ты даешь. Давай уж двадцать пять. А если это для тебя слишком много, найди себе другого болвана.

— Успокойся. — Петр взял сигарету. — Я же должен проверить тебя. Так лучше узнаешь человека. Вот теперь я знаю, что вполне могу тебе доверять. Давай договоримся. На пятницу я закажу грузовик и двух парней, чтобы уложить насосы и все прочее. В субботу и воскресенье тебя подкинут каменщики. А вечером в город отвезет Регина. А теперь извини, сейчас ко мне пожалует этот англичанин.

Камил кое-как пожал мягкую безжизненную ладонь и с чувством омерзения к себе самому, к Петру и всему этому дому вышел из кабинета. Этот стервец меня просто-напросто выставил. Для меня у него был неприемный день.

В столовую уже входил англичанин, лет тридцати, в твидовом костюме. Регина, улыбаясь профессиональной улыбкой, направила его в кабинет Петра, переменила улыбку и обратилась к Камилу:

— Выпьешь еще?

Он уже собрался уходить, непривычно сильная обида не проходила, но, подумав, решил остаться. Я тебя выжму как лимон, Петр Хапуга, и, если эта мешанина стоит пяти крон, она заслуживает того, чтобы ее выпить.

— Ну, немного еще могу тяпнуть.

Разлив коктейль в два высоких бокала, Регина удобно устроилась в кресле напротив Камила, положив ногу на ногу.

— Заходи, когда пойдешь мимо, люблю поговорить с умными и приятными людьми. Попробуй коктейльчик, — ворковала она.

Основательно хлебнув, Камил уставился на нее неподвижным взглядом. Она была совсем непохожа на Здену. И все же вызывающе привлекательна. Доступная и манящая. Вот это и будет самый чувствительный удар, которым я осчастливлю тебя, Петр Мошенник.

— Зачем приходить сюда? Твой властелин распорядился, чтобы ты приезжала за мной на дачу, — насмешливо напомнил он и в этот момент ясно осознал, как ненавистен ему Петр.

После долгого и беспокойного сна в опустелой спальне Камил проснулся на час раньше обычного. На душе кошки скребли. День, проведенный без Здены и Дитунки, был лишен смысла, до конца недели, когда он хотел заняться порученным делом, казалось ужасно далеко. Он никак не предполагал, что одиночество так расслабит его. И совсем пал духом. Даже любимый концерт Чайковского с его могучими аккордами не прибавил ему сил. Хотелось сесть в автобус и умчаться в Ходов. Но этого делать нельзя. Иначе всем великолепным планам придет конец.

Камил перестал смотреть в потолок, решительно встал, в ванной окатился холодной водой, подавил желание заняться самоанализом, вызванное ночным одиночеством, и, освежившись, уже на работе наверстал отставание в переводах, допущенное в последние дни.

Чем ближе к полудню, тем ярче светило солнце. Камил все чаще поглядывал на замок Езержи. Поскорее разобрал почту; все дела, требующие усилий, перенес на следующую неделю и спустился на первый этаж в столовую утолить жажду.

За деревянными стойками завтракали слесаря. Они уничтожали горы картофельного салата с дымящимися кусками разогретых шницелей, за единственным в зале столом сидел над развернутой газетой «Чехословацкий спорт» Радек Мусил. Оттопырив пальцы, он изящно брал кусочки салями и откусывал от хрустящей булочки. Каждый кусок он запивал пивом прямо из бутылки, не отрывая глаз от строчек. Он кивнул Камилу, едва тот появился в дверях. Камил устало махнул рукой в ответ, протолкался, минуя огромную очередь, прямо к окошечку раздачи, пренебрегая глухим ропотом за спиной, заплатил пять крон за бутылку апельсинового сидра и устроился возле Радека.

— Ужасно душно, — выдавил он из себя и тоже стал пить прямо из горлышка.

— Угу, тошновато, — двусмысленно произнес Радек, по-прежнему не отрывая глаз от страницы.

— Закатил себе праздник? Сожрешь больше, чем заработаешь.

— На свою милостыню тут я бы не прокормился, факт. Что же, каждый ходит играть ради своего интереса… Ну и ну! И за это я должен платить хоккеистам? Они пьянствуют где придется, в апреле будут шляться по Скандинавии, а мне здесь блокируют повышение!

Камил живо согласился. С одной стороны, ему была неприятна шпилька Радека в его адрес. Но что правда, то правда: тот хоккеист не ждал и двух месяцев, а уже переселялся в новую квартиру.

— Однако им кое-кто подыгрывает, — сказал он таинственно и многозначительно.

Радек перевернул лист.

— В последнее время Пехачек как-то выдвигается…

Камил насторожился. Происходило нечто, о чем он не догадывался, и это было опасно. Камарилья не дремала.

— Угу, — процедил он с деланным безразличием и достал сигарету. — Рамеш недавно говорил, что хочет дать ему повышение.

— Так этот планчик был для старого Цоуфала?

— Откуда я знаю?

Радек кончил читать газету и аккуратно сложил ее.

— Неделю назад я бы рта не раскрыл, но теперь, когда мы, собственно говоря, коллеги, могу напрямик. У нас в отделе поговаривают, что ты здорово всем гадишь…

Камил принужденно улыбнулся. Тебе, босяку, я не стану делать одолжения. Ему очень хотелось знать, кто, где и что говорил, но он взял себя в руки. Властелину не следует слишком снисходить до разговоров с плебеями, от этого он становится более доступным, следовательно, более уязвимым.

Допив сидр, он демонстративно выпрямился и недовольно обронил:

— А я не люблю, когда мне первому начинают срать на голову, коллега…

Усталый и мрачный, поднимался Камил по бетонной лестнице в свой кабинет. Взаимная нетерпимость его и Радека была досадна. Был бы отличный товарищ… Человеку нужны друзья, он это знал. Глубже всего он ощущал это, наблюдая, как ребята возвращаются с работы домой. Идут группами, шутят, подталкивают друг друга, договариваются, куда отправиться вечером выпить пивца. Камил уходил с работы один. Иногда к нему присоединялся Рамеш, но Рамеш не друг.

И что за человек этот Радек, размышлял Камил, уже сидя в кабинете. Жрет, как буржуй, в баре тратит едва ли не больше, чем зарабатывает, да еще и ходит франтом. Явный потребитель, нет ни крупицы амбициозности, ни уважения к авторитету, который мог бы оказать влияние на его дальнейшую судьбу. Неразумный анархист. Непонятный. Бунтовщик.

Механика узнаешь по тому, сколько часов в день он проводит в своем кабинете. Хороший механик неуловим, припомнил Камил правило, усвоенное со времен ученичества на химзаводе, напечатал доверенность на получение аванса, привычно подписал ее именем Здены (при этом затосковал) и, направившись к заводоуправлению, всю дорогу размышлял, как бы преодолеть ему эту изоляцию. Сшить что-нибудь, появляться в обществе и держаться чуть-чуть насмешливо.

Получив пятьсот крон Здениного аванса (ему снова стало тоскливо), свою тысячу, он обошел стороной заводской филиал Государственной сберегательной кассы и на лифте поднялся на десятый этаж, где в конце каждого месяца сдавал в техническую библиотеку свои переводы.

— Сто одна страница? — с удивлением переспросила библиотекарша, пересчитав сданные листы.

— Одна на счастье, — ухмыльнулся Камил и, как всегда, спросил: — А сколько у Ироута?

— Доктор Ироут сдал пятьдесят пять страниц, но для него ничего нового в этом месяце еще не поступило. А для вас есть какие-то гидрогенизации на немецком языке.

Камил принял бандероль, огромный кирпич с множеством графиков и чертежей, и уже в лифте пересчитал. Три сотни страниц. Работы не меньше чем на три месяца. Все шло по плану.

После обеда он отпер двери отцовского гаража, два здоровенных парня в спецовках погрузили три насоса в кузов желтого грузовика и после часа осторожной езды, сопя от натуги, сгрузили их в подвал дачи.

— Мог бы подбросить, скаред, — пробурчал тот, что был поздоровее, но Камил оставил эту реплику без внимания и спокойно начал осваиваться в подвале. К нему это не относится. Наверняка им за все заплатили.

— Ну, мы поехали, шеф? — фамильярно осклабился другой, как бы желая загладить бестактность своего коллеги.

— Пожалуйста, — великодушно отпустил он парней и принялся сосредоточенно простукивать стены молоточком. Поезжайте, господа. За мной приедет Регина.

Он быстро закончил осмотр подвала. Здесь поместилось бы десять таких насосов. Заперев ворота, вытащил из дома удобное кресло и стал любоваться великолепной панорамой залитых солнечным светом гор. Человек — чуткое устройство. Вот так ты, Камил Цоуфал, будешь сидеть когда-нибудь на террасе собственной дачи, только не тут, не в этих Обезьяньих горах, а где-нибудь поближе к солнцу, аккумулируя кванты вдохновения среди восхитительной свободы, потом перейдешь к себе в кабинет и тихой ночью с математической точностью напишешь одну из глав великого романа, прилежный, как Жорж Сименон…

Камил предавался мечтам, утопая в иллюзиях грядущей славы, но тут внизу зарычал мощный мотор, под террасой остановился большой синий «форд», и из него вышла Регина. В новом костюме. С каждой встречей она казалась ему все привлекательнее. Твою крепость, Петр, я возьму грубой силой.

— Привет, инженер. — Регина протянула руку.

— И тебе, девочка, — ответил Камил, пожимая ее руку. Нежная и ухоженная. Рука эта, должно быть, не один год полоскалась в оцинкованной раковине какого-нибудь скверного кабака, чтобы так крепко ответить на рукопожатие. Регина определенно не такая, как Петр. — Какой сегодня прекрасный день, — продолжал Камил, — будто создан для того, чтобы искать и находить. Так ты действительно приехала за мной?.. Я тебя не обременяю?

— Нисколько. Я рада, когда мне вот так удается уехать. Одной. А я тебя не задерживаю?

— Сегодня я уже ничего делать не буду. — Камил отрицательно покачал головой и взглянул на часы. — Ты приехала на час раньше. Может, приготовишь мне чашку кофе?

— А ты пригласишь меня за компанию?

Они вошли в столовую. Поставив воду на газ, Камил открыл буфет с фарфоровой посудой. Умышленно выбрал тяжелые толстые кофейные чашки, высыпал сахар прямо на кофе. Регина с любопытством наблюдала за ним, не переставая улыбаться.

— А как посмотрит твоя прекрасная и строгая супруга, что тебя полдня где-то носит?

— Сегодня вообще никак. Она уехала к родителям, у нас дочка заболела. Это называется климатотерапия…

— Значит, ты соломенный вдовец. Скучаешь?

— Неимоверно. Но в последние четверть часа полегчало. Кажется, будто я в санатории. Здесь всегда так прекрасно?

Залив кофе кипятком, Камил поставил обе чашки на стол. Регина прищурилась, медленно поправила ладонью волосы на лбу и поверх чашки с воодушевлением смотрела ему в лицо.

— Всегда, если здесь нет Петра. Я начинаю уставать от него. Деньги, деньги, бизнес. Иногда чувствую, что ненавижу его. Нет, это не ненависть, скорее презрение. Его жизнь — сплошные калькуляции, сколько и на что израсходовать. Эту дачу он тоже хочет продать. А я работаю по ночам в баре, чтобы денег было еще больше.

— Без них Петр вконец бы тебе опостылел. — Камил махнул рукой. Его симпатии несколько увяли. Еще одна баба, мечтающая сидеть дома. К тому же без ребенка.

— Нам вполне хватило бы его денег, но он ни с кем не хочет входить в пай. Так проще, не нужно делиться… И что это за жизнь?

Камил залюбовался ее красивым лицом, оно стало еще привлекательней, разрумянившись от волнения. Он ощущал свое превосходство. Ты все вывалила чересчур быстро, душечка. Я бы мог и сейчас словить тебя на крючок, но давай-ка лучше дадим всему немного созреть. Собственно говоря, что тут удивительного? Петя и в школе был ленивым толстым мальчиком, рот его был вечно набит едой, должно быть, страстью он не кипит. А такой, конечно, не про тебя.

— А какого парня ты бы предпочла?

Она страдальчески улыбнулась, улыбкой заученной и много тысяч раз повторенной за стойками трактиров и баров, и с наигранной стыдливостью отвела взгляд.

— Парня, который занят настоящим делом, и в жизни что-то значит, и заработать умеет. Мужчину, который всегда бы помнил, что дома его ждет жена!..

Теперь скажешь, что меня, но так далеко мы сегодня не зайдем.

Между тем на улице стемнело. Камил посмотрел на часы и притворно вздохнул.

— Пора идти, с восьми я играю. Завтра начну.

Он потянулся всеми ста восьмьюдесятью двумя сантиметрами своего тела, которыми очень гордился, ибо вес восемьдесят два килограмма соответствовал ему идеально, почесал грудь, полюбуйся парнем, Гинушка, и до завтра все хорошенько обмозгуй, и вышел на темную террасу.

— Ты поведешь машину? — просительно залепетала Регина.

— Само собой, — ответил он невозмутимо, хотя предстоящая езда гораздо больше волновала его, чем мысль о том, что уже завтра эта женщина определенно будет принадлежать ему; при воспоминании о Здене и Дите на минуту в душе шевельнулась совесть, но они далеко и ничего не узнают. Во имя денег и ненависти можно позволить себе все.

В течение пятнадцати минут рискованной езды по крутому серпантину голова Регины несколько раз оказывалась у него на плече — в горячке управления машиной Камил не обращал на это внимания, пока наконец не остановился на площадке перед «башней».

— Кажется, я здорово гнал. — Он засмеялся счастливо и виновато, как подросток, который совершил что-то невероятно отчаянное и теперь ожидает брани как признания небывалого мужества.

— Это было прекрасно, — воскликнула Регина и прижалась к его груди.

— Мировая телега, — согласился он.

Они стояли на бетонированной площадке, как на сцене.

— Ну, спасибо, — добавил он быстро, попрощался, дома съел разогретое лечо из консервной банки (родители уехали на дачу), и меньше чем через час тряски в скоростном трамвае он уже сидел за пианино в ночном баре «Гневин».

Физически изнуренный семичасовой игрой в продымленном и ревущем баре, обессиленный мыслями о том, что сегодня придется целый день работать на даче, а вечером снова ехать в бар, и так до понедельника, когда после четырехчасового сна он должен свежим прийти на завод, Камил корчился в кузове желтого грузовика, стиснутый мешками цемента, извести и кучей песку. В кабину к трем верзилам он сегодня не попал, поэтому дремал, опираясь на холодный корпус маленькой электрической бетономешалки. Наконец громыхание и тряска кончились, Камил очнулся, соскочил с грузовика и отпер большие двери в подвал.

Эй, пошевеливайтесь, ребятки, мстительно усмехнулся Камил, подождал, пока парни перенесли груз, переоделся в новый непромокаемый комбинезон и по лестнице поднялся наверх. От маленького водопроводного крана в столовой он провел длинный красный шланг до железных бочек во дворе, через час перебросил его в бетономешалку, молниеносно приготовил три порции бетона и ведрами перетаскал его в обшитую тесом клеть под фундамент для первого насоса.

Вероятно, здесь каждый день светит солнце, с удивлением отметил он и на освещенной солнцем террасе приготовил обильный завтрак из запасов, доставленных сюда Региной. Ужас, чего только нет у Петра, за десять лет подобных махинаций можно скопить и миллион, рассуждал Камил, сидя над стаканом вина. Рядом с ним стоял транзисторный магнитофон, из которого неслась то отечественная, то заграничная поп-музыка.

Волны музыки неожиданно были подавлены диким ревом красного экскаватора. Выключив магнитофон, Камил показался экскаваторщикам, мол, за ними приглядывают, и скрылся от этого терзающего слух шума в холодном подвале. После приготовления очередных трех порций бетона на ладонях вздулись водяные мозоли. Только усилием воли он заставил себя загладить кельмой второй фундамент и, пошатываясь, хватаясь за перила, выкарабкался на террасу. Тяжело дыша, он повалился в шезлонг с железным каркасом и холщовой обтяжкой. В покрасневших пузырях мозолей пульсировала кровь. Он устал. От физического труда отвык, и двухлетнее сидение в кабинете приносило теперь свои дурные плоды.

Убийственный грохот экскаватора прекратился. Час дня. Парни, должно быть, обедали. Камил с усилием встал, наложил полную тарелку нарезанной ломтиками ветчины, открыл жестянку с ананасовым компотом и вдруг смутился. Недавно он попрекал им Здену…

Третий фундамент был хуже всего. Каждая клетка тела сопротивлялась малейшему движению. Биллионы болей, сливающихся в одну огромную боль, которая валит с ног. От этого и мул свалился бы. Камил оставил фундамент, заполненным бетоном до половины, напустил воды в бетономешалку, чтобы бетон не затвердел, и выполз из подвала. В гостиной стоял книжный шкаф с полкой огромных, в кожаных переплетах, немецких книг. Как и следовало ожидать, золотые обрезы были покрыты тонким слоем серой пыли. Этот хам держит их здесь «для красоты», подумал Камил, вытащил один том и уселся на террасе. До шести часов оставалось еще порядочно времени, и на тот случай, если бы Регина приехала раньше, он решил и сегодняшний день посвятить кристаллизации их отношений. Для решающего штурма больше всего подходила следующая пятница. В баре он не играет, поэтому может остаться с Региной на всю ночь.

Солнце палило немилосердно. Экскаватор, громко фыркая, спустился со склона вниз к дороге. Божественная тишина и запах пробивающейся травы. Камил прикрыл глаза и тут же уснул в шезлонге, держа раскрытую книгу на коленях.

Быть разбуженным от обморочного сна — все равно что оказаться совершенно незащищенным в чужом, непонятном мире. Камил уткнулся взглядом в нежное и какое-то испуганное лицо, смутно догадываясь, что его поцеловали, узнал Регину и понял, что она действительно приехала раньше, то есть она уже созрела для дальнейших шагов, но чувство удовлетворения достигнутыми успехами испортила догадка, что она нашла его спящим, возможно, с идиотски раскрытым ртом, забрызганного бетоном и цементом. Он попытался овладеть смутными обрывками мыслей и скоординировать их в связный процесс мышления, но не был способен ни на что.

— Как ты роскошно беззащитен, — щебетала Регина, и ошарашенный Камил не сопротивлялся ее объятиям и жарким поцелуям, которыми она атаковала его со всех сторон.

Постепенно к нему вернулось сознание, и хотя его волновали ласковые, нежные и приятные прикосновения Регины, но про себя он сердился. Взлет к высшей точке отношений был слишком скоропалительным.

Очнувшись окончательно, Камил сжал Регинино запястье и нежно отстранил ее от себя.

— Мне нужно закончить третий фундамент, — сказал он ей.

Регина смущенно кивнула на черную сумку, стоявшую у ее ног:

— Я привезла тебе пива и кое-что на ужин…

Будто я сталевар, которому заботливая жена приносит еду прямо к печи, подумал Камил, роясь в большой сумке. Холодное двенадцатиградусное пиво он выпил залпом, проглотил четыре бутерброда и совсем уж по-свински набил рот венгерской копченой колбасой. Тебе, девка, нравятся парни типа Радека Мусила, а почему бы и мне не побыть таким, если нам с тобой обоим этого хочется?

В сумке оказались еще три бутылки пива. Две Камил утопил на дне бочки, а третью откупорил на террасе.

— Кто это предлагает ему за дачу триста тысяч? — умышленно вернулся он к вчерашнему разговору.

— Меня это абсолютно не интересует, — улыбнулась Регина, и на ее лице отразилось сознание своего превосходства. — Эту дачу я оставляю себе.

Ход конем. Камил поежился и после небольшой паузы спросил:

— Ты что, хочешь с ним развестись?

— Не хочу с ним жить.

— А что это так вдруг?

— Вовсе не вдруг. Это тянется довольно долго, но пока что не находилось подходящего парня, ради которого я могла бы пойти на все.

Он в упор смотрел на нее, пытаясь разгадать. Что это? Наивность? Романтика? Жадность? Или точно рассчитанная роль, которую навязал ей всемогущий Петр? Но зачем? С какой целью? В любом случае это довольно высокомерная тварь. Наверняка считает, что неотразима, раз высказывается так недвусмысленно.

— Ну и как, нашла?

— Нашла, — засмеялась Регина и показала на него пальцем.

Камил нахмурился. Игра грозила перерасти в опасную авантюру, а он этого не хотел. Как объект разрядки ненависти Регина была идеальна, но как случайная супруга, даже со всеми ее несметными богатствами, она его не привлекала. Он ведь не собирался расходиться со Зденой, а от Дитунки не ушел бы ни за какие миллионы. Тому, что они со Зденой теперь часто ссорились, он не придавал большого значения. Он был уверен, что, как только они получат квартиру, наступит потепление в их отношениях.

— Я не очень разбираюсь в судах и имущественных спорах, но мне кажется все это не очень обдуманным. — Он дипломатично охладил ее пыл.

— Все гораздо проще, чем ты думаешь. Дом и дача записаны на моих родителей. Петру бы трудненько было объяснить, где и как накопил он столько денег. Я бы очень испортила ему жизнь, если бы принесла приданое наличными деньгами…

— Я думал, тот сарай на Лоучках строил старый Шепка, — заметил он, изображая удивление.

— Помилуй, у него и своих забот хватает. Он сам хотел бы на кого-нибудь переписать свой дом у Орлика…

Камил приободрился. Игра снова начала занимать его. Очень любопытная игра. Петр выступал в ней будто колдун из детской книжки. Кроме того, всегда полезно знать противника как можно детальнее.

— Почему бы не пристать к нему с ножом к горлу, если он у тебя в руках? За деньги можно сделать все. — Он с сомнением покачал головой.

— Но я не хочу ни к чему принуждать его. Он вообще мне не нужен! Почему ты не хочешь понять, что я тебя люблю…

— Не слишком ли скоро ты меня полюбила?

— Но это точно.

— Тебе кажется, все очень просто, но ты же знаешь, что я не свободен. У меня жена, ребенок…

— Будешь встречаться с ними два раза в месяц. Или возьмем их к себе. У меня такое впечатление, что твоя жена не очень была бы против.

Камил перевел взгляд на долину. Он должен был отвернуться, последняя фраза Регины задела его. Странная женщина. Злая и бесчувственная. Над зеркальной гладью водохранилища курился нежный пар. По мере того как слабело солнце, он медленно поднимался в горы.

— Я должен все хорошенько взвесить. — Камил посмотрел на Регину и поднялся.

— Мне казалось, ты такой импульсивный…

— В пределах нормы. Никогда не следует преувеличивать.

Когда он нагнулся, чтобы включить бетономешалку, у него от слабости закружилась голова. Собравшись с силами, он всыпал в жерло полную порцию цемента и включил мотор. И сразу понял, что переоценил себя. Как с Петровым заказом, так и с Региной. Если бы он был свободен… Все сразу стало бы гораздо проще. В кабинете Петра, за огромным письменным столом, окруженный тоннами книг и этой прекраснейшей панорамой Крушных гор, я бы выдавал бестселлеры один за другим — как на конвейере. Трижды в день не слишком требовательная Регина — вроде так именовалась она до замужества — подавала бы мне шамовку посытнее. Кажется, во всем этом я не особенно претенциозен…

Деревянный каркас для третьего фундамента был залит бетоном до самого края. На сегодня хватит. Камил присел на корточки, спиной к стене, и попытался взвесить, что дает Здена и что предлагает Регина. Пачки чистой, нетронутой бумаги и давно исписанная приходно-расходная книга. Совершенно несравнимые величины. Регина принадлежит Петру. Без остатка. Тут можно только (и только) употребить ее, выжать и отбросить, как бесполезную кожуру. Будь на ее месте Здена, я бы согласился без колебаний.

Он наполнил бетономешалку водой, выключил ток и запер подвал. На дворе стемнело. Последнюю порцию он готовил не меньше часа, но ему казалось, что в подвале он просидел не более десяти минут.

Регина сидела в столовой над рюмкой водки. Растрепавшиеся волосы, без обычного блеска, прилипли ко лбу. Все ее очарование исчезло. Вид у нее был отталкивающий. Отвергнутая, оскорбленная женщина.

— Кто поведет машину, если ты налижешься?

— А тебе сегодня играть?

Ее бормотание развеселило его. С каких пор женщины проявляют ко мне такой интерес?

— Ну да, — ответил он.

— И сколько же ты, скажи на милость, получаешь за это?

— Стольник за вечер. Точнее, девяносто восемь крон.

— И это имеет для тебя значение? Сотня за целую ночь…

— Как ты думаешь, зачем я хожу играть в этот кабак? — резко возразил Камил.

Пьяная Регинина откровенность задела его. Для этой голубки сто крон не деньги. Она бодрствует в баре минимум за пять косых, да еще и напьется бесплатно.

— Прости меня, я не хотела ничего сказать. — Регина покачала головой и, ухватившись за край стола, налила еще.

Водку хлестать умеешь, неприязненно глядя на нее, подумал Камил. Бутылка на столе была полупуста.

— Если ты продолжишь в таком темпе, через четверть часа нажрешься основательно. — Камил перестал выбирать выражения. Встал и убрал бутылку со стола. — Пойми, пожалуйста, самое позднее в семь я должен быть внизу.

— Не будь так холоден, миленький… Поведешь ты, бутылка пива из тебя давно уже вылилась. А мне нужно было напиться… Больно мне, понимаешь? — Она вдруг закрыла лицо ладонями. — Стыдно.

Камил запер дачу, усадил пьяную Регину на заднее сиденье и нетерпеливо ухватился за обтянутый кожей руль. Какой дурак откажется от животворного контакта с рулем автомобиля?

Включив скорость, он понесся вниз по склону. Туман проникал даже сюда, колеса пробуксовывали по влажной дороге, и он должен был смотреть в оба, чтобы удержаться на ней. Наконец они выехали на шоссе. Поочередно нажимая на газ и на тормоза, он с наслаждением слушал скрип пневматики на крутых поворотах. Желание приобрести машину перешло у него в болезненную страсть. Летом у меня должна быть машина, самое позднее летом, твердил всю дорогу Камил свои заклинания. Около бара он холодно простился с Региной и без двух минут восемь, запыхавшись, вбежал в зал.

Все уже сидели на своих местах, только Михал Колда, ударник и ангел-хранитель, спокойно развлекался у столика возле эстрады.

— Ждал небось, когда холодец застынет, — сделал гримасу гитарист, но, кроме него, никто не стал комментировать опоздание Камила. Радек отвернулся. Пешл сердито потянул рукав пиджака и посмотрел на часы.

— Мы уже давно должны начать, — проворчал он.

— Смотри, свихнешься, дедка пузатый, — пробормотал тихонько Камил и, не теряя времени на чтение нот, яростно ударил по клавишам. От этих уличных шедевров можно сойти с ума.

В антракте после первого отделения Пешл, отложив саксофон, наклонился к Камилу:

— Надо было выучить. — Он многозначительно постучал по нотам. — Я это писал не для выставки.

— Я все уже знаю на память, — отрезал Камил.

— Мы все здесь играем по нотам. Мы не халтурщики.

— Хотите походить на настоящих музыкантов?

— А ты расставь-ка ноты, ну, давай, давай…

Наигранное спокойствие Пешла было невыносимо.

— Я никогда не навру без нот столько, сколько вы по нотам, — выпалил Камил.

— Много болтаешь, давай-ка лучше работай, — опять повторил Пешл, не замечая возмущения Камила, указал ему на следующую серию шлягеров, которую оркестр без изменений играл уже второй сезон, и с победоносным видом проковылял к своему пульту.

Растерянно пожав плечами, Камил оглянулся, ища поддержки. Михал Колда оскалился, как бы извиняясь, описал палочкой нимб над головой ничего не подозревающего Пешла и сделал Камилу недвусмысленный знак, чтобы тот не обращал внимания.

Вот кто будет моим другом, подумал Камил. Единственный нормальный человек в оркестре.

Это была неплохая идея. В перерыв, едва они подсели к столику для музыкантов, к ним, с трудом держась на ногах, приковылял дядька в обтрепанном пиджаке.

Глаза у него светились, как карманные фонарики, он блаженно улыбался.

— Ребята, сыграйте для меня «Оленей».

— Нас пятеро, папаша, — отозвался Михал и показал на официанта. — Закажи склянку, и тут мигом затрубят олени, так что у тебя затылок затрещит.

Камил тоже усвоил эту манеру, хотя и знал, что и Пешла и Радека она раздражает. За час до конца продленной субботней программы на столике вдруг возникли сразу три бутылки вина одновременно. Камил и его приятель хлебнули уже достаточно, поэтому великодушно решили, что и троица на эстраде тоже относится к ансамблю. Камил взял две бутылки и поставил их в раздевалке на стол.

— Пейте, господа.

Радек с отвращением посмотрел на него и, не думая о своей и без того проблематичной карьере, бросил ему в лицо:

— Каким же дерьмом ты сделался за такое короткое время!

Камил смутился. Он почувствовал, что и здесь Радек выражает общее мнение.

— Не забывайтесь, синьор. — Изобразив улыбку, Камил величественным жестом пододвинул к Радеку одну из бутылок. — Прекрати треп и пей, это бесплатно.

— Я уже говорил, что тут ты не генерал, — неприязненно ответил Радек и отодвинул бутылку обратно к Камилу. — Можешь эту банку забрать себе, мы обойдемся. Если хочешь, получи за нее деньги у буфетчика, некоторые так и поступают. У тебя выйдет. В таких делах ты мастак.

— Ну и пижон ты, Мусил. — Камил в сердцах прервал неприятный разговор и удалился из раздевалки. Будь я на твоем месте, мальчик, я бы уже в понедельник попросил в отделе кадров билет на скорый.

Последний час он выстрадал в ожидании танго «Когда рыдают гитары», единственной пьесы, которую он не только принимал, но она даже нравилась ему, прослушал ее и в полубессознательном состоянии рухнул на неудобное сиденье в пустом ночном трамвае; грохот постепенно ослабевал, и тишина поглотила мир — как при обмороке. Он очнулся от того, что его немилосердно трясли. Неприветливая кондукторша, ухватившись за воротник его пиджака, что-то взволнованно толковала о нажравшихся бродягах, из кабины выглядывал здоровенный водитель с маленькими глазками и бульдожьей физиономией, готовый в любую минуту вмешаться. Трамвай остановился в тупике на конечной станции, и, кроме этой троицы, в нем никого не было.

Камил выглянул в окно, понял, что проспал свою остановку, и, не протестуя, выкатился из вагона. Неполные четыре часа сна сократились на полчаса дороги до дома. Было холодно. На небе ярко сияли звезды. Камил закрыл глаза от усталости и почти на ощупь побрел через городское пустынное одиночество к далеким «башням» на краю леса.

Туманным утром, в соседстве со сварочным аппаратом, угрожающе торчащими рычагами и тонной всякой арматуры, в неуклюжем ватнике, Камил трясся в кузове зеленого грузовика по горной дороге до Флайи. Перед разъездом у Клина, где еще несколько лет назад стоял темный деревянный дом лесничества, который потом уступил место новой дороге, туман неожиданно исчез. Камил посмотрел в долину. Город, словно чудовищным клапаном, был закрыт темным облаком тумана сероводородных выбросов и пепла. Камил зябко поежился и закурил. Сигарета ему не нравилась, зато немного утих озноб, охвативший его после короткого сна, и чувство обиды, возникшее при мысли о трех здоровяках, что барствовали в теплой кабине. Вот какое у меня воскресенье… Когда же в последний раз я слушал Симфонию судьбы? — вздохнул он, и ему захотелось спрыгнуть с лениво ползущего грузовика, удрать от сегодняшней работы, которую он не надеялся выполнить и которой боялся потому, что она заранее грозила ему полным истощением сил.

Около дачи он тяжело выбрался из кузова, враждебно посмотрел на трех толстых и румяных, хорошо выспавшихся парней, которые играючи сняли и перенесли с платформы грузовика сварочный аппарат, и не без злорадства определил их шефу задание выкопать канаву длиной в восемьдесят метров.

Бетонные цоколи с установленной в них арматурой за ночь затвердели. Камил оторвал с них обшивку и снова принялся наполнять бездонную бетономешалку. Вчерашняя усталость сегодня возросла, работа не клеилась, ему казалось, что он уж третий день непрерывно мешает бетон, тонны этой серой, тяжелой и жирной массы. Он выключил мотор — хватит надрываться без всякой пользы — и сварил себе в столовой крепкий кофе.

Регина сегодня не торопилась, и это было хорошо. Не прошло и суток, а вчерашнее приключение уже представлялось ему скоропалительным. Авантюра с Региной, в которую он пустился столь безрассудно, перестала казаться ему простой попыткой флирта.

Но кофе не подбодрил Камила. Напротив, усталость расползлась по всему телу. Нужно еще опорожнить бетономешалку, и на сегодня хватит. Перспектива заманчивая, но таила в себе два часа монотонной каторги. Два часа таскать ушаты с бетоном от бетономешалки к обшивке. Десять-пятнадцать шагов, потом загладить густую кашу. И снова все сначала. Сбеситься можно!

Из подвала доносилось грозное урчание мотора. До его сознания дошло, что если он не встанет сейчас, то потом будет поздно. Как прыгун в высоту, сосредоточившись под взглядами заполнивших трибуны зрителей, мнимо замедленным прыжком бросается на враждебную планку, так Камил широкими шагами сбежал по лестнице в подвал, остановил бетономешалку и скорее в отчаянии, чем сознательно, за три часа перетаскал весь бетон за ненавистные дощатые оградки. Руками загладил пузырившееся тесто, наполнил водой бетономешалку и вернулся на террасу, как на пьедестал почета.

Впервые в жизни он чувствовал себя совершенно обессиленным и с тревогой неподвижно смотрел на зеленый склон, где вот-вот должен появиться «форд» с Региной. Когда же автомобиль действительно появился и из него вышел Петр, он почувствовал заметное облегчение.

— Смотрю, ты устроил себе перекур, — окликнул его Петр.

— Ты даже не представляешь, как мне это необходимо.

— Верю, только заслужил ли ты этот отдых? — заметил Петр, взглядом собственника обводя дачу, и исчез в подвале.

— А это уж не тебе судить, дерьмо, — проворчал Камил, однако оставил приятно нагретую террасу и пошел за ним в холодный подвал.

Никакого раболепия перед прожженным делягой (устроил здесь процветающее предприятие). Никакого аукциона бахвальства или мелочного торга. Сопровождать Петра, но не позволять никаких неуместных замечаний.

Петр ткнул пальцем во вчерашний застывший бетон с торчащей арматурой и в сегодняшний, жидкий, неопределенно хмыкнул и, не говоря ни слова, вышел. Потом перемерил восемьдесят метров вырытой уже канавы, в раздумье покрутил головой и вызывающе взглянул Камилу в глаза.

— Что тут Гина вчера натрепала?

Камил предполагал, что его ждет долгий разговор по поводу проделанной работы, и этот вопрос его озадачил. Однако изумление вскоре сменилось бешеным негодованием на безразличие Петра, а потом и ехидством. Чуешь опасность, мешок с отрубями, и это хорошо. Очень хорошо.

— Перепутала меня с исповедальней, бог знает почему. Поплакалась, как она несчастна, потом вытянула полбутылки, отчего здорово окосела. — Камил вывалил все это с чувством удовлетворения и, помолчав, иронически добавил: — Пустяки, у красивых женщин часто бывают странные настроения.

Петр опять покачал головой, засопел, носком ботинка растер кучку бетона на полу подвала и энергично взмахнул рукой.

— На сегодня конец, иди запри все двери и садись ко мне в машину.

Несколько минут они молчали, и только когда выехали на шоссе, Петр предложил Камилу сигарету, опустил стекло, как будто в машине ему было душно, и озабоченно наморщил лоб.

— Камил, я бы очень не хотел, чтобы кто-нибудь таскался за Гиной.

Почти ровно в восемь Камил повалился на стульчик и положил голову на холодную клавиатуру пианино. Бар все еще зиял пустотой, в воскресенье его посещали хуже, чем в остальные дни недели, но Пешл был неумолим.

— Перестань дрыхнуть и сядь как следует, — зашипел он.

— Нет ли «Спарточки»? — спросил Михал, не обращая внимания на запрещающие жесты Пешла, встал из-за своих барабанов и подошел к Камилу. — Спокойно можно подымить, до полдевятого играть нет смысла. Сядем там, а? — Он невозмутимо сошел с эстрады и удобно развалился за столиком.

— Пешл распсихуется, — бросил Камил, заняв место рядом.

— А я на это… Что будем пить? — задал Михал риторический вопрос, бесстыдно разглядывая двух девиц, только что появившихся в дверях.

Весьма самонадеянный мужик, пришло Камилу в голову. И видно, не зря. Поговаривают, что каждую неделю он возит на «жигулях» на загородные рандеву одну из местных красоток.

— Скинемся на бутылку, — предложил Камил.

— Глупости. — Михал махнул рукой и повернулся к эстраде: — Дирижер, Миша хочет выпить, надеюсь, ты не против выдать на склянку из общественного фонда?

Пешл растерянно заерзал на стуле и жалобно поморщился.

— Ну, закажи какую-нибудь гадость, только не шуми, не шуми…

Камил рот разинул от удивления. Это был отважный шаг.

— Ну, здорово ты его выставил, — сказал он восхищенно.

— Пустое, он и не почувствует. У него четыре ансамбля, и с каждого он получает за дирижерство. Он может и не играть, все равно получит сорок косых в месяц. Какой-нибудь Бернстайн по сравнению с ним просто нищий нью-йоркский парнишка… Господин метрдотель, одну «Романце» на счет дирижера, и спросите тех господ на эстраде, не хотят ли они присоединиться.

— Не обременяй себя, — ответил Радек.

— Тем лучше, Армстронг.

Камил залпом выпил первый стаканчик и довольно почмокал губами. Похоже, что Радек неприятен и Мише.

Зал постепенно наполнялся. Пешл со вздохом призвал:

— Пошли, ребятки, пошли.

Первый час прошел быстро, в перерыве Михал отвел Камила на кухню и показал ему, где находится источник неразбавленного кофе, который выдается «по знакомству». Это была поучительная экскурсия. Миша чувствовал себя здесь как дома.

В следующий перерыв ребята из ансамбля опять не захотели к ним присоединиться, вместо них Михал привел двух донельзя обесцвеченных блондинок. Они наговорили кучу глупостей и не переставая хихикали. Камилу они были отвратительны, однако он терпел, считая это началом своего знакомства с местным обществом. На все нужно время.

В первом часу обе девушки ушли с югославскими монтажниками. Михал затерялся среди посетителей, которые как пчелы роились вокруг стойки бара, а Камил остался в одиночестве. Им овладела сонливость. Скорей бы уж кончилось, мелькнуло в голове, но Пешл снова выкрикнул свое заклинание, и Камил готов был растерзать его.

Как марионетка в бродячем театре, он уронил руки на клавиатуру. На паркете за его спиной топталось семьдесят пар ног. Сколько же из них разойдется сегодня только под утро, пришло ему в голову, тут же он подумал, что у него уже давно не было женщины, потом на него капала тоска по Здене и Дитунке, и он принялся проклинать себя за то, что позволил увлечься химерой денег и что яму эту выкопал себе сам.

Отдаленный шум в ушах перешел в легкое головокружение. Очнувшись, Камил с трудом подхватил обрывок аккорда. Я не желаю, однако, вот так тиранить свою дурацкую башку ради какой-то сотни за целый вечер каторги!

Как во сне, он вышел из полупустого бара, целое столетие промучился на безлюдной остановке. В бессознательном состоянии он повалился на постель. Как хочется спать, а в голове звенит назойливая мелодия и никак не дает ему уснуть. Бешено вибрирует мотор где-то в самой глубине мозга, а мысль о том, что скоро вставать, только усиливает смятение. А нужно спать. Спать… Смерть принесет освобождение. Быть погребенным заживо и спать. Быть замурованным и спать. Быть больным и целый день спать, спать, спать…

II

Здена смотрела вслед медленно удалявшемуся автомобилю с чувством странной неловкости. После отъезда Камила возникла атмосфера неуверенности и сомнения. Дитунка все еще махала ручкой. Машина сбавила скорость, в какой-то момент даже казалось, что она вот-вот остановится и повернет назад, вспыхнули и красные лампочки, но на углу, куда не доходил свет уличного фонаря, Камил включил фары, прибавил газу и скрылся из виду.

— У вас что-то случилось, а, Здена? — заботливо спросила мать, положив руку ей на плечо.

— Ну что ты, мама. У Камила действительно очень много работы. В июне сдает «постградуал», знаешь, это такой квалификационный экзамен после института, он должен много заниматься. На работе он теперь на видном месте. — Она лгала, упрямо стараясь смотреть матери прямо в глаза.

— Ну-ну, — улыбнулась мать, и на ее лице мелькнула тень сочувствия. — Идите в дом, тут холодно. — Мать взяла у Здены Дитунку. — Поди ко мне, малышка…

Здена осталась одна. Еще раз она вгляделась в темноту улицы, где за поворотом исчез автомобиль. Куда там, этот уж не вернется. Ловко у него все получилось. Собственно говоря, с блеском от меня отделался. Вот так же когда-то отправляли за океан неверных жен и потаскушек. Некоторые психологи, впрочем, рекомендуют для супругов разлуку на определенное время как действенное средство против «чрезмерного привыкания», только это не наш случай. Со мной-то Камил расстался ради своей болезненной страсти к деньгам. Однако делать нечего, нужно смириться и свое одиночество переносить с достоинством. Я должна выглядеть спокойной, не замечать отсутствия Камила. Главное — выдержка. Камил сам поймет, ведь он неплохой и любит нас… А у нас тут домик и сад, и все это только для нас, потому что старшие уже давно уехали. Будь это два года назад, она бы заставила Камила поселиться здесь. Уезжать из Праги ему тогда совсем не хотелось, и две комнаты в доме родителей означали бы выигрыш, удачу. И нам было бы здесь хорошо. Тут все такое небольшое, тихое, мирное и чистенькое, а туманы если и бывают, то пахнут лесом. С нашими мы бы скорее ужились. В сравнении с огромными энергичными Цоуфаловыми они спокойные и улыбчивые. Я обязана здесь быть счастлива, чтобы не обижать их. И я уже достаточно взрослая, чтобы не искать у них утешения.

С открытой колясочкой и Дитункой, сидящей в ней — как принцесса в загородной резиденции, — Здена направилась по тротуару ходовской улицы в магазин самообслуживания. Город менялся на глазах. Еще недавно это была деревня с площадью, гумнами и неасфальтированными улицами. Раз в неделю из Праги приезжала кинопередвижка показывать фильмы в большом зале общества «Сокол». Затем открыли кафе, кинотеатр, автобусная линия соединила Ходов с Прагой, вокруг площади выросли новые дома, сначала низкие с острыми крышами, потом все выше и выше; когда же наконец по плану реконструкции Ходов превратился в район Праги, здесь, как по мановению волшебной палочки, поднялись двенадцатиэтажные панельные дома.

Большие часы на башне ратуши показывали восемь. У родителей начался рабочий день: отец служил в Живностенском банке примерно за половину зарплаты Камила, а мать продавала ковры, получая жалованье ниже Здениного пособия на ребенка. По тротуару спешили в школу последние засони. В лучах приятного утреннего солнца на сумках у них сияли красные стеклышки. Здена осторожно перешла улицу и поставила коляску перед магазином, рядом с элегантной колясочкой, в которой сидел синеглазый мальчуган. Кого мне напоминает этот ребенок? — задумалась она, беря корзинку, и потихоньку пошла мимо полок с товарами. Потом услышала знакомый голос и в отделе мясных продуктов увидела Итку Леблову.

— Вот этот кусок телятины, говядины на первое и полкило кровяной колбасы. — Рассудительная Итка показывала пальцем через голубоватое толстое стекло, потом уложила свертки в корзину, повернулась и всплеснула руками:

— Не может быть, Здена, что ты тут делаешь?

— Дочка расхворалась, вот я и приехала домой, может, тут поправится.

— Да-да, мама на днях говорила, что у тебя дочка. Сколько ей? А ты как себя чувствуешь? Пойдем к нам, поговорим. Давно я тебя не видела. Очень давно.

Они поторопились с покупками, выйдя из магазина, долго восхищались детьми и по пустым тротуарам уже вдвоем направились к дому каменщика Антонина Караса, мужа Итки.

— Он зарабатывает в месяц почти семь тысяч, так что я сижу с мальчиком дома. Яслям я не очень доверяю, это не то что с мамой, — энергично жестикулировала Итка. Поставив маленького Тоника посреди кухни, она стала доставать чашки.

— Давай выпьем кофе!

Здена кивнула и посадила Диту на тахту.

— Возьми из шкафа одеяло и постели на полу, а то еще свалится, — заботливо заметила Итка и, прежде чем Здена успела подняться, все сделала сама.

Просторная светлая кухня была как картинка. Новый кухонный гарнитур, уголок для столовой, холодильник, длинные силоновые занавески. Через открытую дверь Здена видела обставленную со вкусом гостиную.

— Как у тебя красиво, только ведь это трудно — убирать такой дом.

— Я об этом не думала. А что тут еще делать? Тонда приходит с работы вечером, днем я ему сварю что-нибудь, — между нами, его легче одеть, чем накормить, — сын уже большой, вот я и навожу блеск. Ну, а в воскресенье он тоже уходит. Последний раз он отдыхал где-то в феврале, и то потому, что стояли морозы, на стройке невозможно было выдержать. В общем, меня это устраивает. Деньги нам нужны, после родов я пополнела — просто нечего было надеть. Теперь Тонда должен получить какую-то прогрессивку, и я хотела бы купить мохнатый ковер во всю комнату, — рассказывала Итка, а когда они выпили кофе, провела Здену по всему дому. — Внизу еще гараж, ванная и уборная, это Тонде пришлось пристроить. Ты не представляешь, какой тут был бедлам, когда он меня сюда привел. Ну, Тонда умеет взяться за дело, хоть он не молодой человек. Знаешь, ему тридцать пять, на одиннадцать лет старше меня, ну, скажу я тебе, теперь он еще больше меня любит, чем до свадьбы. Иногда я просто этому удивляюсь, откуда что берется, ведь он устает на своей работе как лошадь.

Итка открыла шкаф и достала несколько платьев на плечиках.

— Это я отдавала шить Главачковой. — Она поднимала платья одно за другим и поворачивала их как на просмотре моделей.

— Отлично, отлично, а она взялась бы сшить что-нибудь мне?

— Ну да, конечно. Да ты ее наверняка знаешь… Это жена зубного врача. Берет она дорого, по крайней мере так говорят, но шьет прекрасно. У нее небольшое ателье мод на дому.

Когда же я последний раз себе шила, загрустила Здена над пестрой кучей платьев. Если бы я надеялась на Камила, давно бы ходила голая.

Она поняла, что завидует Итке. Тонда приносит ей всю зарплату и позволяет хозяйничать. Мне Камил не дал с собой ни кроны, и, если бы дедушка Цоуфал не сунул перед отъездом несколько сотен, я не могла бы купить для Дитунки даже необходимое. В конце концов, не могу же я объедать родителей.

— Сходим к ней на той неделе?

— Давай. Заходи за мной, и пойдем. Она не работает и всегда дома…

Итка спрятала платья и открыла дверь в кухню. Здена замерла от страха. Дитунка стояла, держась за ножку кухонного стола. Вдруг она качнулась и побежала к Здене.

— Ходит, Дитунка ходит! — ликовала Здена, когда дочка обхватила ее колени, потом оторвалась от них, качнулась, но устояла на ножках — жаль, что Камил этого не видел…

И хотя у Итки ей было хорошо, она не стала больше задерживаться, такое событие скрывать не годится. Попрощавшись, Здена вышла на улицу. Ярко светило солнце. Безоблачное небо, синее, как море на картинах декадентов. Над серо-голубым асфальтом курился теплый воздух. В кронах зазеленевших деревьев гонялись друг за другом воробушки. Весна проникла во все уголки, распространяя дразнящие запахи радости и жизни. Вот так каждый год здесь благоухала весна. А Дитунка перехитрила год на целых десять дней.

Дома Здена первым делом передвинула к стене стол и стулья в кухне и, стоя посреди этого стадиона, внимательно наблюдала за новыми, уже более самостоятельными шажками Диты, словно желая удостовериться, что у Итки ей не померещилось.

Дита быстро утомилась, съела свой обед и сразу уснула. Здена наконец выложила свои покупки и принялась за работу. Приготовить обед, сделать уборку, вычистить и выстирать несколько вещиц, запачканных Дитой. Все это я сделаю с удовольствием. Мои старички вернутся с работы, а у нас все готово. Когда мы получим свою квартиру, я буду не хуже Итки.

Родители немного задержались. Они вернулись почти в пять, принесли для Диты покрытый желтым лаком манежик, но, когда Дитунка просеменила им навстречу к самой калитке, положили манежик в прихожей и не вспомнили о нем до вечера.

Здена накрыла стол к ужину, отец похвалил, как, дескать, все вкусно, в шутку добавил, что так о нем еще никто не заботился, мать направилась было к раковине, чтобы вымыть посуду, но Здена не пустила ее, и теперь она сидела у стола, положив руки на колени, и с гордым видом любовалась Зденой.

— Ну и ловко ты со всем управляешься, дочка милая, — то и дело вздыхала она, но скоро встала, и из сада донеслось ее довольное восклицание: — Какая у нас дочка, а, дедка? Ведь это она все сама сделала…

А когда начало темнеть, отец повел Здену в сад, показал ей грядки болгарского лука, похвастал, что в этом году пришлет им в Обрнице целый мешок, в подвале, мол, он может выдержать всю зиму, до нового урожая. Осматривая прививки на яблонях, он исподволь расспрашивал о Камиле. Она знала, что отец любит зятя, гордится им — в Ходове поговаривали, что Камил со временем может стать директором огромного мостецкого химзавода, — Здена не хотела его разочаровывать и говорила о Камиле с такой похвалой, что сама в душе кляла себя, какая я злая и глупая баба, если вижу в нем одни недостатки.

В субботу после обеда родители пошли погулять с Дитой. Здена быстро оделась и спустя какой-нибудь час уже ходила по переполненным магазинам на Национальном проспекте. Отрезы на платье и костюм, апельсины и бананы для Диты, новые шлепанцы и сразу три пары ботиночек, теперь они будут очень кстати, и, наконец, немного поколебавшись, купила красивую детскую складную колясочку с хромированной рамой. Стыдно возить в громоздкой коляске такого большого ребенка.

Возвращаясь на автобусную станцию, она загрустила. Здесь мы ходили вместе — Камил, романтик и мечтатель, и я, влюбленная в него по уши, готовая идти за ним на край света. Камил, Камил, почему ты не остался с нами, почему я теперь одна смотрю на реку, сверкающую, как и в тот день, на гордую панораму Градчан, которая всегда вызывала у меня слезы восторга и которая своим волшебством трогала и тебя… Этот город все еще полон нашей любовью и нашими мечтами, которые мы когда-то так блаженно соединили… Что от них осталось, Камил? Ты даже не знаешь, что Дитунка уже ходит…

III

На следующей неделе Камилу предстояли только два бессонные ночи в баре, но и они давили его, как мельничные жернова. От непрерывного труда он устал больше, чем сам предполагал. На заводе он не мог перевести ни строчки, за письменным столом дремал, а тревожные укоры совести по поводу своей бездеятельности забивал мыслью, что, как только организм привыкнет к такому изнурительному образу жизни, он все прекрасно наверстает. Мог ведь Джек Лондон вкалывать по двадцать часов в сутки. Каждый день после обеда Камил ехал в горы, на Флайскую плотину, и это ему окончательно опротивело, потому что стоило больших усилий; машину водил всю неделю Петр, он привез еще пять тысяч на расходы, но о Регине уже не упоминал. Его заботило лишь одно, чтобы Камил все сделал в срок. Камил тоже старался изо всех сил. Но не из любви к Петру, скорее потому, что окончание работы на даче приближало покупку автомобиля. Ему было ясно, что работа после обеда малорезультативна, поэтому он попросил у Рамеша отпуск на пятницу, присоединив к пасхальным каникулам еще один день. В четверг после работы заехал к портному на примерку, а вечером разработал короткий оперативный план действий на ближайшие свободные дни. Очень хороший план. В понедельник вечером Петр просто не узнает своей дачи.

В пятницу было настоящее пасхальное утро. Весна окончательно вступила в свои права. За ночь мелкий дождь отмыл серые «башни» от копоти и оживил стаи воробьев, галдевших на свалке за котельной микрорайона. И клубы тумана, ложившиеся на городки под Крушными горами, казались не такими густыми, как обычно.

В горах слегка морозило, воздух был чист и прозрачен, и, когда они вышли из машины около дачи, их пронзили яркие лучи солнца.

— Сегодня у тебя дело пойдет, — сказал Петр и прищурился. — Тут лучше, чем в доме отдыха. — И он довольно загоготал, будто бог весть как остроумно пошутил.

И этот гогот, эхом отраженный от противоположной вершины, стократ усиленный морозным воздухом, вызвал у Камила дикое раздражение.

— А ты разве не будешь отдыхать здесь со мной? — спросил он со злобой.

Петр снова засмеялся, на этот раз примирительно, отпер дверь подвала и заглянул внутрь.

— Так ты думаешь, в понедельник работа в основном будет закончена? — поинтересовался Петр, не без желания польстить ему.

— Вероятно, — отрезал Камил, высокомерно повернулся и пошел по дорожке, посыпанной гравием, за дачу.

У котлована под бассейн он остановился. Сложные деревянные конструкции, готовые принять огромную порцию бетона, напоминали строительство плотины в иллюстрациях старых еженедельников. По всему периметру бассейна были выкопаны глубокие фундаменты для опор навеса. Пройдет немного времени, и здесь, высоко в горах, будет торжественно открыт третий зимний плавательный бассейн в Мостецком крае. Кошмар!

Камил сплюнул, поднялся на террасу, прошел в столовую, приготовил себе обильную закуску за счет фабриканта Петра Лихоимца и, прихлебывая благоухающий кофе, развалился в шезлонге у столика на террасе. Я воюю тем же оружием, что и Петр, оправдывался он перед собой. Дома утром я даже не пожрал, чтобы приехать сюда на голодное брюхо.

— Когда ты думаешь устанавливать насосы? — спросил Петр, скептически глядя на Камила, старательно набивавшего желудок, как бы сомневаясь, что этот неприятный обжора вообще когда-нибудь начнет работать.

— Видишь, Петя, один я там ничего не сделаю, я бы нарушил основы техники безопасности. — Камил расплылся в улыбке, отодвинул пустую тарелку и полез в карман за сигаретами. — Ты что куришь? — простодушно спросил он.

— За стольник в час мог бы насрать на технику безопасности! — Петр в раздражении махнул рукой.

— Ты становишься грубым мужланом, — невозмутимо констатировал Камил, извлек из кармана сигарету, закурил и, с наслаждением затянувшись, закрыл глаза.

Ты не будешь меня погонять!

— Ну, Камил, не преувеличивай…

— А я не люблю, чтобы у меня над душой стояли, когда я работаю.

— Эта дача когда-нибудь меня погубит. — Петр вздохнул и отвратительной барской походкой, покачиваясь, направился к дому. Звук шагов удалялся, Петр поднялся по лестнице наверх, тихонько скрипнула решетка, спустя несколько минут Петр вышел из дачи. Молча, только любезно помахав рукой, попрощался, с достоинством сел в машину и скрылся за поворотом.

— Как бы я хотел вот так же когда-нибудь разбить твою противную морду, — отводил душу Камил, пародируя небрежные жесты Петровых толстеньких пальчиков, допил кофе из нарядной чашки с золотым рисунком. Экземпляр для витрины. Солнце искрилось на золотой каемочке. Камил вытянул руку вперед и со злорадным чувством разжал пальцы.

Дзинь — и вместо чашки — осколки в коричневой кофейной гуще. Великолепный экземпляр. Наверняка они им гордились. Потом Камил попытался представить себе, что он миллионер и собственник этого фешенебельного аристократического гнезда. Он не торопясь поднялся с кресла, озабоченно взглянул на свое солнце — оно светило так, как он того желал, — и, заложив руки за спину, вразвалку проследовал в гостиную. Здесь обнюхал каждую достопримечательность особо, задыхаясь от зависти, подавил в себе варварское желание сбросить с полки выставочный экземпляр цветного китайского фарфора и остановился в столовой, чтобы пропустить стаканчик английского пунша, потому что не выносил горьких грубых водок. Здесь со всех сторон на него стремительно наступало имущество Петра, поэтому он покинул столовую, в коридоре пинком ноги захлопнул дверь с надписью «SECES» и, подгоняемый любопытством, поднялся по лестнице на верхний этаж. Да, верх ты запираешь, но мы-то знаем, где искать ключи. За копией «Тайной вечери» — на оригиналы тебе еще не хватает — есть маленькая ниша. Камил легко повернул прохладный ключ и оказался в звездообразной верхней гостиной между четырьмя спальнями. Когда человек один, все теряет свой интерес, пришло ему в голову, и он закончил осмотр в кабинете Петра. Это было самое замечательное помещение в доме. Мэй, Купер, Верн, Уэллс, кроме того, Беккет, Колдуэлл, Достоевский и Фолкнер. Вот здесь мне хотелось бы жить, поймал он себя на мысли, лаская глаз столь приятными деталями. Потом его взгляд остановился на массивном письменном столе. Подергал ручки ящиков, но все они были заперты. Что же скрывает этот ревниво охраняемый стол? Может быть, твой приговор, Камил Цоуфал, выгодно рассчитанный гонорар за каторжные вечера, за изнурительные субботы и воскресенья, за то, что ты не поехал к своим двум девочкам… Ну, Петюша, когда я выжму тебя как лимон и украду Регину, то плюну тебе в морду и дам пинка под зад, ты, барахольщик, которого в восьмом классе спас от провала только папаша, бывший директор теперь уже ликвидированного магазина под названием «У Неккермана»…

Камил вышел на террасу, со стороны бассейна доносилось рычание «183-микс», нагруженной бетоном, водитель которой, вместо того чтобы ехать к панельным новостройкам, завернул сюда. Натянув на себя комбинезон, ставший твердым от застывшего раствора бетона, Камил с помощью гидравлического подъемника установил на цоколе первый насос. Огромным ключом закрепил арматуру и изо всей силы ударил палкой по стальной кирке, так что полетели куски бетона. Первый рукав воздухоотводной трубки был готов. На зубах скрипели песок и бетонная пыль, он смыл их холодным двенадцатиградусным пивом прямо из бутылки, перевел дух и через полчаса уже пыхтел в огне и дыме сварочного агрегата.

Лучше парня ты не мог найти, чертов официант. Такой парень, как я, всегда и везде найдет себе применение.

На дворе заскрипели тормоза очередной «татры», груженной бетоном. Камил отложил горелку автогена и не спеша вышел во двор. Обшивка бассейна была уже заполнена бетонной смесью. Два парня заглаживали дно длинными досками, они с явной неприязнью глянули на Камила, и больше он для них не существовал.

Этим грубым поденщикам вход в дом запрещен, подумал Камил, ощутив на минуту некоторое удовлетворение, но тут же вспомнил запертую решетку и спрятанный ключ и осознал унизительность своего положения. Получишь свое, и с прибылью, Петрик. Одной ночью на твоей же даче все тебе верну!

Разогрев в консервной банке нежные сосиски и положив на тарелку горку хрена, Камил уселся пообедать. Собственно говоря, голоден он не был, он не привык перегружать желудок, руководил им лишь холодный расчет. Восполнить кванты потраченных калорий и выжать из Петра все, что можно. Взять дело справедливости в свои руки и хотя бы частично обложить налогом прибыли, которые получал Петр от малых и больших махинаций.

В понедельник будут готовы все насосы вместе с обхватами. И самая трудная часть работы, считай, позади, размышлял Камил, соображая, как потом продлить приятные дни пребывания на террасе, но вдруг до него донесся шум мотора, и повторилась знакомая сцена появления сверкающего бампера автомобиля, будто восходящего солнца. Камил встал, прикрыл глаза ладонью и уже издали увидел, что за рулем сидела женщина.

Машина подкатила прямо к террасе, из нее вышла Регина и, покачиваясь на ходу, приблизилась к Камилу. Как дикая кошка, подумал он, сосредоточенно глядя на ритмичные колебания ее бедер, охваченных узкими коричневыми брюками. Очень давно у меня не было женщины.

— Эти чашечки мне подарила мама, — сказала Регина и протянула руки для объятия.

— Я разбил ее нарочно. — Камил обхватил ее за талию и посадил себе на колени, прямо на пыльный комбинезон.

— Я знаю, сама она не могла упасть… Тебе завидно, что у Петра есть я?

— Ты? Нет. Ты его не любишь.

— Всю неделю он говорил страшные глупости, только бы я сюда не ехала. Бедняга…

— Должно быть, ты чем-то себя выдала. Тут он нес какую-то чепуху, — многозначительно заметил Камил.

— Я ему все выложила. Что я люблю тебя и вообще… Он надо мной смеялся. Ты у него не в фаворе.

— Он у меня тоже.

Регина задумчиво покачала голевой и необыкновенно серьезно посмотрела Камилу в лицо.

— Ты хочешь отомстить ему.

Это был не вопрос, утверждение.

— Тебе было бы неприятно? — испытующе спросил он.

— Сегодня, пожалуй, да, потому что он послал меня за тобой. Завтра ты идешь играть?

— Ни завтра, ни в воскресенье. Только во вторник…

Она задумалась.

— Завтра я сюда приеду. Автобусом, — добавила она тихо. И поцеловала его. — Ты рад?

Он кивнул. Игра снова захватила его. Собственно, это была уже не игра.

— Завтра мы не уснем. И будем во всех комнатах.

— Так все же месть…

— Нет. Ты будешь принадлежать мне всюду, где я хотел бы жить.

Регина слегка отклонилась и прямо взглянула ему в глаза.

— Ты любишь меня?

— Думаю, что да.

— Значит, не любишь. Еще нет… Но вечером в воскресенье ты будешь тосковать по мне.

Камил вдруг почувствовал головокружение, от которого потемнело в глазах. Он совершенно забыл и Петра, и обещанную месть.

— Регина, я не хочу ждать до завтра…

Она покачала головой, высвободилась из его объятий и решительно поднялась.

— В восемь часов я должна открывать. Но завтра я весь день свободна. По крайней мере потешишь себя надеждой. Целых двадцать четыре часа будешь тешить себя надеждой.

Сжав губы и крепко держа руки на кожаной обшивке руля, Камил несся по Клинскому серпантину, иногда прикасаясь к волнующим изгибам тела Регины.

Не позволять желанию вытеснить чувство мести, решил он и, выходя перед своим домом из машины, пренебрег устами Регины, подставленными для поцелуя.

В лифте его обуревали угрызения совести. Здесь я совсем недавно держал на руках Дитунку, подавленно думал он. У двери квартиры почувствовал мучительное раскаяние и тоску. Я хочу, чтобы вы были здесь. Дитунка в детской кроватке, на своих нетвердых ножках, зовущая меня «Ка-ка», и ты, прекраснейшая из литвиновских женщин, хотя и в Мосте я не видел никого красивее тебя… Но маленькая прихожая была пуста, и он не нашел их ни в одной комнате. Только следы, нежные и нагоняющие тоску.

Человек — это машина, но не такая мудрая, как я предполагал, размышлял Камил. В каждой машине есть свои несовершенства, легко портящиеся детали, требующие особой осторожности и заботливого внимания. Какую же функцию в человеческом устройстве выполняет любовь?

Камил поставил на проигрыватель Симфонию судьбы и при первых печальных аккордах начал терзать себя мыслью о завтрашней запланированной и поэтому страшной измене с женщиной, которая сама вызывала его на это из непонятных побуждений, ибо ее объяснениям не следует доверять. В середине симфонии он снял звукосниматель с пластинки и заколебался.

В углу комнаты стояла высокая плетеная корзина с игрушками Диты. Кукла Мая, резиновая собачка Гаф, цыпленок Пипи. Первую пасху в своей жизни и свой первый день рождения ты проведешь без папы… Если я здесь останусь, я никогда не смогу посмотреть тебе в глаза. Охваченный сожалением, тоской и печалью, Камил поставил концерт Чайковского. Мир принадлежит только сильным и мужественным, мелькнуло в голове. Сотни людей расстались с жизнью, стремясь к безумному и невозможному, и мотивы их действий — это стартовая площадка для титанов. Три следующих дня слишком важны и слишком многое решают, чтобы я позволил себе потопить их в сожалениях и укорах совести. Камил прекратил борьбу с собой и, закрыв глаза, погрузился в музыку. Неожиданно в музыку ворвались какие-то посторонние звуки. Камил, негодуя, открыл глаза и в дверях увидел своего отца. Отец выглядел хмурым и озабоченным. Долго же я его не видел. Очень долго.

— Привет, папа, — сказал он и снова опустился в кресло.

— Здравствуй, — услышал он в ответ, но не двинулся с места.

Концерт близился к финалу. Как велик должен быть человек, создавший такое произведение. Как он должен был страдать и как должен был быть счастлив…

Наконец черный круг пластинки остановился, в репродукторах слегка шумело. Никаких других звуков не было слышно. И это было странно. Человек, стоящий за его спиной, — отец. Это тоже было непонятно. Камил жалел отца и все же чувствовал к нему какую-то неприязнь. Зачем он пришел? Посмотреть, как происходит раздвоение личности?

Вздохнув, отец медленно подошел к большому, во всю стену окну, повернулся лицом к Камилу.

— Завтра мы едем к Разловым, — заявил он тоном, не допускающим возражений.

Камил почувствовал, как у него забилось сердце.

— У Тынца проезд закрыт, но на легковой машине вы проскочите, если снова не засыпали…

— Ты ведь тоже поедешь с нами, не так ли? — Отец повысил голос, и впервые, насколько помнил Камил, этот голос дрогнул.

Камил пожал плечами. Очень заманчиво уже завтра обнять Здену и потискать Дитунку, еще совсем недавно он упивался этой картиной. Но отцовская настойчивость вызвала обратную реакцию. Я не позволю, чтобы меня тянули туда за уши.

— Увидим, — буркнул он равнодушно. — На воскресенье у меня много работы.

Отец снова вздохнул. Подойдя вплотную, он схватил Камила за плечи и повернул лицом к себе, чтобы видеть его глаза.

— Что ты за человек? — медленно проговорил он с выражением, испугавшим Камила. — Где ты живешь, Камил?

IV

Здена достала из духовки пасхального «ягненка». Надо сказать, ей было не до смеха. Камил не приехал, а это было плохо. Очень плохо.

Мать украшала двухслойный торт, каждую минуту озабоченно поглядывая то на часы, то на Здену.

— Можно выключать, Зденичка. — Она потыкала пальцем в золотистую корочку. — Хорошо пропекся, очень вкусный будет.

— Я рада, если вам понравится, — улыбнулась Здена, но мысли ее были заняты совсем другим.

Еще недавно я была счастлива тем, что могу быть полезна нашим. Этого счастья хватило ненадолго. И для кого мы все это готовим? У родителей я как кол в плетне. Десятый день нашего затворничества в «ходовском монастыре», а от Камила ни строчки… Камил, тебе, должно быть, икается. Я тут реву часами, вечером — над спящей Дитункой, ночью — в пустой комнате, убегаю из гостиной от печальных вздохов и сочувственных взглядов матери, больше не уверяю, что у тебя много работы. Ты вбил себе в башку, что заработаешь на какой-то проклятой воде… Сумасброд, наивный мальчишка, будь все так просто, стал бы Петр обхаживать тебя? Этот спекулянт обдерет тебя как липку, и я ничем не смогу тебе помочь.

Я рыдаю, глядя на наших: тридцать лет супружества, пятеро детей — и столько любви и взаимопонимания. Камил, куда исчезло наше чувство? Зачем ты убиваешь его своим бессмысленным честолюбием и болезненной страстью властвовать? Дважды в день мы с Дитункой проезжаем мимо почты, стоит набрать восемь цифр, и я могла бы сказать тебе, что мне очень тоскливо и что Дитунке послезавтра годик… Но я этого не сделаю. Больше никогда не сделаю. Дважды я пыталась это сделать, а теперь боюсь, потому что тебя может снова не оказаться дома. Равнодушные и бессмысленные гудки. От них ужасно болят уши… Я теряю надежду на то, что ты изменишься, но одновременно теряю и веру, что мы вообще сможем жить вместе.

У нас прекрасная пасха. Твой первый день рождения, а папы на нем не будет. Здена посмотрела на Диту, окруженную игрушками, и рассердилась на себя: хнычу тут, как влюбленная школьница, а Камил в это время проводит где-то воду, точнее, льет воду на Петрову мельницу. Благо дома он сейчас один — мешать ему некому. Цоуфаловы наверняка уехали на дачу в Штернберк.

Как раз когда она доставала ложкой из блюда с краской синие пасхальные яички, в прихожей раздался шум и вслед за тем радостный голос отца.

— Вот мы опять втроем. — И в кухню вбежал Карел Полак, следом за ним Милан Духонь. В руках у них были прутики вербы, парни размахивали ими, как розгами, и вид у них был довольно решительный. Двое неразлучных друзей и мои давнишние поклонники.

Милан писал мне все время, пока служил в армии, его письма лежат у меня наверху, на чердаке, в пакете.

— Ну нет, Зденка, ты ведь теперь дама… Смею ли я тебе вообще «тыкать»? — Он почесал висок. Рот до ушей.

— Ребята, сегодня не стегают, — защищалась она.

— Это генеральная репетиция, а вот в понедельник…

— Ерунда, я слышал, ты вернулась домой, вот и пришел просить твоей руки, — перебил Милан Карела и достал из-под рубашки букетик подснежников. — Немного помялись, — смутился он.

— Очень красивые.

— Сбегаю за винцом! — С видом заговорщика, втянув голову в плечи, отец полез в шкафчик за ключом от подвала.

А ребята потягивают винцо и рассказывают: зарабатываем хорошо, Прага — город большой, а мы холостые двадцатипятилетние волкодавы, в домиках у нас уже есть по две комнаты для невест, но не для каких-нибудь пражских фифочек, а для порядочных девушек, чтоб утром приготовили бы нам завтрак, днем поглядывали бы в окно, поджидая нас с работы. Впрочем, все это лет через пять. А пока мы хотим пожить на свободе. Единственная женщина, которую мы взяли бы так, прямо с ходу, — это, конечно, ты. Отец встал и убрал со стола пустую бутылку.

— Папаша, эдак мы у вас и весь подвальчик освободим, — хвастался Милан, начиная вторую бутылку. Он держал ее в ладонях, будто ласкал невесту, которую скоро повезет домой.

— Пейте, ребятки, пейте на здоровье, для кого мне его прятать?.. — угощал их отец. За окном скрипнули тормоза, отец недовольно повернул голову, кого, мол, еще черти принесли, вытер ладони о рубашку и вышел во двор.

Здена машинально взглянула на часы. Неужели?..

— Вот это гости, добрый день, добро пожаловать, — услышала она голос отца и, почувствовав, как нахлынула горячая волна радостного возбуждения, встала и поправила на себе фартук.

В кухню ввалился Камил, но при виде парней с рюмками лицо его вытянулось. Что-то пробормотав, он жалобно заморгал глазами. Дедушка Цоуфал еще в прихожей поинтересовался, где именинница, следом за ним в кухню вошла Цоуфалова с враждебно поджатыми губами, позади всех отец. Парни поднялись, стоя, допили вино, простились — кроме обоих дедушек, им никто не ответил — и ушли.

— Добрый день, — сказала Здена и подошла к Камилу. — Привет, Камил…

В дверях гостиной появилась Дитунка, сзади ее поддерживала мать. Увидев дедушку, Дита засмеялась и побежала к нему.

— Так ты уже бегаешь? Ну, иди к дедушке, иди, — растроганно заулыбался дедушка Цоуфал, поднял Диту своими огромными ручищами и прижал к себе. — Какая большая девочка…

Мама увела всех в гостиную, оставив Здену с опечаленным Камилом.

— Что с тобой? — спросила Здена озадаченно.

Наспех причесанная, вспотевшая у раскаленной плиты, в фартуке матери, в старых, еще школьных спортивных шароварах. Дурацкий вид, совершенно неподходящий для встречи. А Камил своим упорным молчанием только усиливал ее смятение.

— Что-нибудь произошло? — снова спросила она. Камил обиженно дернул плечом.

— У тебя что, каждый день такое сборище? — Он наконец повернулся от окна и уязвленно хмыкнул. — Теперь неудивительно, что ты за все время ни разу не дала о себе знать. Тебе нравится быть одной, не так ли?

— Камил, ради бога. Это школьные друзья… Я была рада, что они вообще объявились. Ничего нет приятного торчать здесь в одиночестве целых десять дней…

— Ты ведь не пожелала, чтобы я приезжал.

— Ну ты же знаешь, что я имела в виду.

— Этого я как-то не усек.

— Камил, ты же не для того приехал, чтобы мы поругались.

— Конечно, нет, — пробормотал он уже спокойнее и подошел к столу. — Ты не дашь мне кофе?

Здена поставила на плиту кружку и в лучших маминых чашках — у Цоуфалов несколько сервизов — подороже, но этот я люблю больше — приготовила кофе. Она была разочарована. Столько ждала, тосковала, и вот — вместо радости — ссора. И я должна оправдываться? В чем?

— Как Дитунка?

— Уже лучше, Ночью спит спокойно. А ты ее даже не поцеловал, — упрекнула она его, поставила на стол сахарницу и пошла в гостиную.

Родители сидели за столом, на котором было множество разных вкусных вещей, беседовали и, казалось, не чувствовали стеснения. Только Цоуфалова улыбалась как-то судорожно.

— Мы должны показаться папе, — сказала Здена и почти с сожалением взяла Диту у дедушки Цоуфала.

— Кто это, Дитунка? — спросила она, поставив дочку на пол в кухне.

— Ка-ка, — залепетала Дита и побежала к Камилу.

Он обнял дочку, вдруг заблестевшими глазами посмотрел на ее загоревшие щечки, спокойный и уступчивый, совсем не злой, таким Здена хотела бы его видеть всегда.

— Как мы скучали, Камил…

— Я тоже, факт… — Он совсем растаял, опустил Диту на пол, посмотрел, как она еще не очень уверенно переступает ножками, и тяжело вздохнул. — Знаешь, порой мне казалось, что тебя нет страшно давно. И я совсем одурел… Не думал, что это на меня так подействует.

— Давай пройдемся, — неожиданно предложила Здена, потому что какие-то нотки в тоне Камила возбудили сомнение, искренне ли он говорит, а неискренности она боялась больше всего. Она должна была защитить себя от этого.

Камил с воодушевлением согласился, охваченный нежностью к Дитунке, которая старалась привлечь его внимание и показала ему все штуки, которым тут научилась. Потом все трое отправились на прогулку по солнечному пасхальному Ходову. Камил сам катил колясочку; на нем был новый модный костюм, который был ему очень к лицу, молодил его, этакий бесхитростный мальчик. Наклоняясь к Дитунке, он изображал уточку, коровку, собачку, и Здена так любила его в эти минуты, что простила неприятную утреннюю встречу.

— В следующем месяце мы получим квартиру. В четверг я звонил в жилищную комиссию, — объявил он.

— Значит, мы приедем, и сразу переезд…

Он остановился и заглянул ей в глаза.

— А ты не вернешься с нами в понедельник?

Она едва было не согласилась, ведь разлука долга и тяжела, но Дите пошло на пользу пребывание в Ходове, и она почувствовала, что уже не боится остаться еще на две недели. После сегодняшнего — определенно нет.

— Будет лучше, если мы еще немножко побудем у наших. Кашель у Дитунки прошел, но она еще не совсем оправилась, — ответила Здена и незаметно направила Камила на тротуар, который вел мимо дома Карасовых.

Итка развешивала белье, маленький Тоник путался у нее под ногами. Когда они проходили мимо, поздоровалась и оглядела Камила, как супермена с картинки.

И как я могла тебе завидовать, подумала Здена. Этот твой Тонда придет с работы поздно, поцелует тебя и уснет как бревно. А этого ведь страшно мало. Дома у тебя хорошо, даже прекрасно, но ведь и мы через месяц получим квартиру и заживем по-человечески, нормально. Между твоим Тондой и моим Камилом огромная разница, и она будет гораздо больше, так как дома я сделаю все, чтобы у Камила было свободное время, потому что из нас двоих он — именно тот, кто многое может и сделает многое. Я это знаю.

— Айда на Прашняк! — вдруг всполошился Камил. И Здена, естественно, согласилась.

Ох, Камил, одиночество пошло тебе на пользу. Для грусти у меня будет вдоволь времени, когда ты уедешь, теперь же я хочу только счастья. Распускаются черешни и абрикосы, а Прашняк — это наша горка сразу за деревней, как говорят тут, в пражском районе Ходове. Мы здесь просидели часов без счету, когда в общежитии было людно, а домой не хотелось, это были часы надежд и заманчивых планов, часы бурных споров и упрямого молчания, часы обещаний и, главное, любви… Здесь я рвала полной горстью высокие травы, от этого слово «василек» звучит для меня как шепот любви. Камил, как я богохульствовала, думая, что с Павлом у нас могло бы быть так же, как с тобой. Узкая лесная дорога между склонами, заросшими ежевикой, вела от Прашняка к старинному постоялому двору «У ангела». Камил принес к пустым садовым столикам пиво для себя и теплый лимонад для Дитунки. Все трое вернулись домой обветренные и напоенные солнцем, опоздав к обеду на добрых два часа.

Родители все еще сидели в гостиной, на столе уже появилось и отцовское вино в темных бутылках; Здена вышла раздеть Диту и минутку через открытую дверь смотрела на общество, собравшееся в соседней комнате. Какой контраст, подумала она. Цоуфаловы, величественная пара из промышленного Литвинова, владельцы автомобиля, дачи, большей, чем наш домик, пятидесятитысячного вклада для Камила, и мои такие маленькие родители, выпустившие меня из родного дома с пятью тысячами приданого, которые они усердно копили несколько долгих лет. Цоуфаловы в новых костюмах, сшитых на заказ, и наши, одетые по-домашнему. Такой же контраст между Камилом в модном костюме и мной в толстых тренировочных шароварах. Деревня, которую генеральные планы возвели в ранг пражского района! Зачем только Цоуфалиха так задается?

— Вы пойдете вечером на танцы? — спросил папаша. — На пасху бывает очень весело…

Здена незаметно моргнула Камилу, тот пожал плечами и неопределенно кивнул. Ты же знаешь, что не пойдем, улыбнулась она. Сегодня мы с тобой долго не уснем. Хватит с нас ночей, когда мы засыпали друг без друга.

— Нет, мы не пойдем. Сегодня мне что-то не по себе, да и Камил за целую неделю тоже устал.

— Но выглядишь ты прекрасно, Зденка, — неискренне улыбнулась свекровь.

Никогда я не буду как эта Цоуфалиха.

— А «ягненок» удался на славу. — Дедушка Цоуфал нарушил неловкое молчание и отправил в рот большой, посыпанный сахарной пудрой золотистый кусок.

Здена смотрела на лицо спящего Камила. Его поразительное сходство с Дитункой вызывало в ней почти материнскую нежность. Такой беззащитный и чистый, совершенно освобожденный от безумной жажды денег, которая так отдаляла его от меня. Таким он станет, обязательно станет.

— Ка-ка, бай-бай, — залепетала Дита, поднявшись а свое кроватке. — Ка-ка, — потянулась она к отцу ручками.

Здена встала и потихоньку, чтобы не разбудить Катила, подошла к ней. Положила ее между собой и Камилом и с любовью стала смотреть на них. Вы двое — вся моя жизнь, с вами я хочу быть всегда, потому что люблю вас.

— Что это? — затряс головой Камил, когда Дита сунула ему пальчик в ухо и тут же следом — в полуоткрытый рот. — Дитунка. — Он обнял девочку. — Дочка моя маленькая…

Мы втроем — это целый мир, шептала про себя в восторге Здена. Целый мир. И ни для кого чужого в нем места нет. У обоих одинаковые лбы и подбородки… Я хотела бы мальчика, который вот так же походил бы на меня. Должно быть, ни с чем не сравнимое чувство — смотреть на себя, на свою копию, рожденную любовью, такой, как сегодня.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Кажется, я в тебя ужасно влюбилась. Во второй раз, четыре года спустя.

— Я знаю.

— Откуда ты знаешь?

— У тебя на лице написано.

И что это происходило с нами два года, какие слепые мы были, не понимали, где наше счастье? Даже сегодня. Даже теперь.

— У нас будет ребенок, Камил.

— Что? — спросил он, окончательно проснувшись.

— У нас будет ребенок. Ты разве не предполагал такой возможности?

— Мне как-то не приходило в голову.

— Скажи, ты не хотел бы второго ребенка?

— А не слишком ли скоро?

— Почему? Дитунке исполнится два годика. Мы будем жить в своей квартире. Как бы мне хотелось братика для Дитунки…

— В Обрницах с двумя детьми будет нелегко, — заметил Камил. — Прежде чем откроют магазины, за всем придется ездить в Мост. К тому же там нет яслей, а сообщение с городом планируется только на следующий год. Я не уверен, что второй ребенок сейчас был бы кстати.

Опять машина. Эта химера не отпустит нас, покуда страсть не получит удовлетворения.

— А как с мебелью?

— Мы могли бы взять ссуду для молодоженов, — оживился Камил. — Тридцать тысяч, минимальные проценты, а кредит можно оформить и на десять лет.

— Я об этом не слышала.

— Об этом пишут все газеты. Это новый закон и, кажется, очень выгодный. Так возьмем?

— Возьмем, только подожди, когда я вернусь…

— Конечно.

— А как с мальчиком?

— Будет мальчик.

Какой прекрасный день. Вот это настоящая жизнь, и, открыв ее однажды, я уж больше не отступлю, Камил. Еще три неполных недели нашей разлуки, и нас никто и ничто не сможет разлучить.

Расставаясь с Камилом в понедельник после обеда, Здена заливалась слезами. Папаша Цоуфал прощался с сердечной и ласковой улыбкой. Цоуфалова стала как-то проще и общительнее. Камил в последний раз поцеловал Дитунку и передал ее Здене.

— Денег вам не нужно? — вдруг спросил он.

Здена удивилась. Запоздалая забота… это что — результат начавшегося перевоспитания чувств?

— Пока есть. Твой отец дал, когда я уезжала.

Камил опустил глаза от стыда.

— Я с ним рассчитаюсь.

И так мы стояли перед домом, друг против друга, и прощались. Это было совершенно другое расставание, чем тогда, две недели назад, и все же я хотела, чтобы ты немного повременил с отъездом, хотела бы уложить чемоданы (уже вчера потихоньку я начала их собирать) и уехать с тобой. Ах нет, наша любовь должна продлиться дольше, чем три дня.

— Не забывай нас, Камил…

V

Через заднее стекло отъезжавшей машины Камил смотрел на Диту, махавшую ручкой, и на грустную Здену, пока обе не исчезли за поворотом. Только теперь он повернулся и, вздохнув, уселся на заднем сиденье.

— Смотри не разревись, — подала голос мать, сидевшая впереди.

Камил только покачал головой. Мать вдруг показалась ему странно далекой и враждебной. Припомнилось ее надменное и неестественное поведение у Разловых, и он разозлился.

— О чем ты говоришь, мама? — резко спросил он.

— Как тебе не стыдно разговаривать в таком тоне, — строго одернул ее и старый Цоуфал и кивнул назад, Камилу: — Девочка хорошо выглядит, правда?

— Ей там хорошо.

— Зденушке как будто тоже. Вокруг столько знакомых… — ехидно заметила мать и огорченно добавила: — Удивляюсь Разловым, столько парней назвать в свою халупу. Не мешало бы и поосторожнее быть.

— Помилуй. Камил приходит домой только спать, ты же не упрекаешь его.

— Это другое дело. Здена — замужняя женщина.

— Послушай, мама, это тебя не касается, и у меня нет оснований не верить Зденке.

— Утешайся этим, — прервала его мать с противным смехом. — Видали мы скромниц…

Камила оставило всякое благоразумие. От сентенций матери у него разыгралась желчь. Почему она нападает на Здену? За что так ненавидит ее?

— Замолчи, прошу тебя! Из-за тебя она уехала, из-за тебя! Да и кто мог бы вынести такое. Умеешь только наговаривать…

Короткое ошеломляющее молчание, за которым последовал водопад упреков и слез; Камил закрыл глаза, стараясь не слушать мать. Вот бы сейчас напиться. Сразу, как только приедем, убегу от них. Пить и спать, укрыться под целительным покровом ночи, спать и не думать.

— Ты поедешь со мной в гараж, — сказал отец, когда Камил собирался выйти из машины. Мать, вопросительно взглянув на них, резко захлопнула дверцу.

— Ты хочешь, чтобы я тебе помог?

— Нет, я хотел бы знать, что ты там делал.

— А что я мог делать? — Камил притворился, что не понимает.

Отец нахмурился. Вокруг рта у него появились твердые складки. Стареет отец, пришло Камилу в голову.

— Для кого ты покупал эти насосы? Ты вообще-то соображаешь, что делаешь? Скоро за пару крон воровать начнешь!

Пораженный Камил поднял брови. Откуда ему известно? Удивился и разозлился. Отец ведет себя со мной, как с малым ребенком! Об этом он должен забыть, и как можно скорее. Мы оба взрослые люди и, если он так желает, можем стать и совсем чужими. Впрочем, раньше нужно рассчитаться.

— Это мое личное дело, отец. Ты одолжил Здене деньги перед отъездом? — Он перешел в контрнаступление, зная, что такое на отца подействует сильнее всего.

— Нет. Я их просто дал ей.

— Подаяние? Филантропия?

— Было бы стыдно, если бы ее содержали родители.

— Не твой стыд.

Отец сердито вздохнул, подъехал к гаражу и молча подал Камилу ключи. Камил отпер, распахнул ворота настежь и прислонился к косяку. Сейчас начнется проповедь, ухмыльнулся он. Согласно рецепту отца, необходим удобный момент для удара, а тишина — для раскаяния в совершенном проступке.

— Ты считаешь, что Здене необходимо работать? — спросил отец, едва выйдя из машины.

— Необходимо. С моей зарплатой мы бы чудес не сделали.

— Такой доход, как у тебя, только совместный, имеют в городе большинство семей. И никто не скажет, чтобы это были бедняки.

— Прости, пожалуйста, это ведь только так говорится. — Камил махнул рукой и повернулся к выходу. Вдруг он остановился и почти враждебно посмотрел на отца. — Кстати, скряжничать я не намерен, я не хочу жить от зарплаты до зарплаты, каждый месяц откладывая засаленную тысчонку на мебель и чтобы когда-нибудь, лет через пять, купить наконец дерьмовый драндулет.

— Ты слишком многого хочешь, Камил. Когда мы с твоей мамой прожили два года, у нас не было и десятой доли того, что есть у вас…

— И завод был битком набит бомбами, по лесам рыскали вервольфы… А ты не думаешь, что было бы стыдно, если бы мы теперь не жили минимум в десять раз лучше, чем вы тогда? Вы хоть по крайней мере получили квартиру, а сегодня человек скорее приобретет машину, чем квартиру. А что вы, собственно говоря, сделали за двадцать восемь лет? Разметали соседние деревни, вырыли вместо них шахты и построили заводы. Производство, производство, а на людей вам наплевать!

Отец оторопело глядел на Камила.

— Как ты смеешь так разговаривать со мной? Именно ты…

— А что я? Пора привыкнуть к тому, что я взрослый человек, и то время, когда ты еще мог с успехом меня воспитывать, ты проворонил. Полностью. Теперь уж меня ничем не запугать.

— Камил, некоторых вещей я не могу позволить ни одному человеку.

— Ну ясно, такое ведь слушать неприятно, — сказал Камил, в сердцах махнул рукой и выбежал вон.

Прокуренный и пропахший пивом «Автомат» был ближе всего. Камил заказал пиво и рюмку рома, потом повторил; он торчал у стола, за которым три старых дядьки играли в мариаш, и переживал мучительный стыд. Ему было стыдно за себя, стыдно за все, что он наговорил отцу — человеку, не знавшему, что такое суббота и воскресенье, человеку, который отдал заводу полжизни и для которого каждое лопнувшее колено охладителя болело так же, как свое собственное. Он вливал в себя ром, это было отвратительно. Курил одну сигарету за другой, хотя невыносимо драло горло. И все для того, чтобы забить нагонявшие тоску мысли, которые неожиданно сильно овладели им.

Во вторник утром, вконец измученный впечатлениями и превратностями последних дней, Камил тащился с совещания у заместителя. Главный механик что-то фамильярно объяснял, с дипломатической ловкостью ему удалось ввинтить в свою речь несколько упреков по адресу Камила, но тот пропустил их мимо ушей и сделал вид, что к нему они не относятся.

— Там у нас начали роптать техники, — сказал Рамеш в коридоре третьего этажа. — Отдел труда и зарплаты выделил пять категорий, так что ты, пожалуйста, подготовь кандидатуры. Ты лучше меня знаешь действительное положение дел. Да, а на следующей неделе хотелось бы иметь график ремонта той бензиновой ветки. У меня был Хлоуба.

— Этот старикашка сосет из меня кровь, — перебил его Камил и с сомнением покачал головой. — Пожалуй, он дойдет и до директора.

— Не понимаю, что вы там с Рудой не поделили, я знаю его, он человек надежный, но тебе следовало бы вести себя с ним сдержанно, — успокоительно произнес Рамеш и многозначительно добавил: — Обрати внимание, твой отец тоже заинтересовался этим.

Ну чего вы ко мне прицепились, господа? Уже теперь. А что будет, когда великий зам уйдет на заслуженный отдых? Но это произойдет года через два, а за два года много воды утечет.

— Хорошо, постараюсь, — бросил он, устало и без всякой охоты открывая дверь своего кабинета.

У него было чувство, как будто он здесь сто лет не был. Работа на даче и ночные выступления в баре затмили в его сознании взаимосвязь между задачами, которые предстояло решить в этом месяце. Он беспомощно уронил голову на руки. Вот-вот сюда ввалится компания из одиннадцати подчиненных мне техников. Пятеро из них должны получить повышение в должности и увеличение зарплаты. Кого выдвинуть? Хоккеист Малец бездельничает в своей квартире, чтобы вечером споспешествовать очередному поражению нашей знаменитой команды. Посмей он явиться с требованием повысить ему категорию, я лично выставлю его за дверь.

В первой части своего совещания под девизом «Разделяй и властвуй» Камил подчеркнул, что имеется пять вакансий, и только потом начал обсуждение текущих дел. На этот случай у него были разработаны своеобразные правила, которые он с удовольствием именовал «правилами руководящей работы». Выгодные замечания благосклонно принимать, тонких насмешек не замечать, излишние толки и грубую критику своей особы пресекать уничтожающим взглядом. Он не мог не заметить, что последней становится все больше и больше.

— Наконец, пан Мусил, — сказал он уже под занавес, — учитывая задачи, которые ждут нас в ближайшем будущем, нам явно понадобится надевать и спецодежду.

Он легко перенес возмущенный взгляд Радека и демонстративно раскрыл книгу характеристик своих подчиненных. Ну, хватит меня кидать, подумал он и против техника Радека Мусила поставил первый нуль.

В разгар работы над планом ремонта бензиновой ветки, которой он наконец решил заняться, зазвонил телефон.

— Тебе нечего сказать мне? — укоризненно спросил голос Петра в телефонной трубке.

— Не догадываюсь, что бы ты хотел от меня услышать, — с недовольством отозвался Камил.

— Ты подвел меня, Камил. Я-то думал, ты отвечаешь за свои слова. Я заказал облицовку для бассейна, чтобы вовремя кончить, а ты не появляешься. Только зря деньги извел…

— Между прочим, у меня есть семья, — прервал его Камил. — Ради твоего бассейна я не собираюсь разводиться. Еще вопросы есть?

— Может, ты бы заехал ко мне?

— Будет время, заеду, — пообещал Камил и положил трубку. Очень ты мне нужен, ничтожество в черном фрачке. Заруби на носу, придется тебе подождать, пока я приеду.

В четверг в модной желтой рубашке навыпуск, с широким полосатым красно-белым галстуком и в желтых брюках с манжетами Камил прошелся по всем кабинетам своего отдела, у девушек из бухгалтерии выпил кофе, пошутил с ними, всласть потрепался и почувствовал себя совершенно другим человеком. Вопреки обыкновению зашел в столовую. Был день зарплаты, и в перерыв столовая была полна. Камил без очереди подошел к окошечку раздачи. С нарезанной копченой колбасой и бутылкой сидра он поднялся на третий этаж. На первой же лестничной площадке он столкнулся с молоденькой кладовщицей, с удовлетворением перехватил ее восхищенный взгляд и постучал в дверь Милады Кадлецовой, которая в этот день выдавала зарплату техникам отдела. Здесь тоже почти все ждали очереди поставить подпись, а когда вошел Камил, дружно посторонились.

— С той поры, как произвел на свет ребенка, зарабатываешь, словно совершеннолетний, — нарочито громко произнесла Милада Кадлецова, кто-то сзади хихикнул, но Камил спокойно пересчитал неожиданно большую сумму и сунул сорок две бумажки по сто крон в карман.

— Было бы недурно заполучить такого парня себе, а? — отпарировал он злую шутку, на этот раз смех стал громче, он уже собрался было уходить, когда в дверях раздалось двусмысленное замечание Радека:

— Демонстрация новых моделей.

Подпустив Радека на расстояние вытянутой руки, Камил слегка шлепнул его ладонью по плечу.

— Лучший экспонат только что появился, — осклабился он.

— Это нечестно, механик! Заказываешь мне конкурсную модель, а сам наряжаешься, будто на бал. — И Радек разочарованно развел руками.

Радек был отличный актер и еще лучший спорщик. Все это знали, знал и Камил. Поэтому он уклонился от стычки и смерил техника презрительным взглядом.

— Не забывайте, синьор, что вам дозволено. — Дружески похлопав его по спине, он с победоносным видом вышел из кабинета.

В главной кассе административного здания к пачке банкнот Камил присоединил двадцать пять сотен за переводы, в здравпункте — шестнадцать Здениных. Ставшую вдвое толще пачку денег он должен был переложить в нагрудный карман недавно сшитого клетчатого пиджака и за час до конца рабочего дня вышел из ворот химзавода. Сегодня его ждало много дел, и свой уход он отметил сам еще у себя в кабинете. В магазинах, пока не затронутых приливом получивших зарплату, Камил потратил остатки финансового фонда, предназначенного для обновления гардероба, отвез покупки домой и без предупреждения позвонил у особняка супругов Шепка.

— Привет, инженер. — Регина поздоровалась с ним без тени зла или огорчения.

— Я должен был неожиданно уехать. — Он виновато пожал плечами и иронически добавил: — Петя работает?

Она кивнула.

— Он там один.

— Сегодня к кофе хотелось бы чего-нибудь покрепче. Принесешь?

— Сейчас принесу.

Камил, отдохнувший и посвежевший, на ходу поцеловал Регину в волосы, заговорщицки подмигнул ей и без стука ввалился в кабинет.

Петр сидел, глубоко погрузившись в вольтеровское кресло. Белые руки неподвижно лежали на приходно-расходной книге. Бухнула обитая дверь, Петр поднял свою черепашью головку и встал.

— Надул ты меня, Камил. — Он описал сигаретой полукруг. — Я думал, что…

— Я уже слышал это, — прервал его Камил и уселся верхом на стул возле письменного стола. — Ты слишком далеко залетел в своих мыслях, Петя. Я не полоумный, чтобы докладываться тебе, когда я хочу навестить свою семью.

Лучше я сказать не мог, подумал он самодовольно. Новый костюм и сегодняшняя гигантская зарплата укрепляли его самоуверенность. Дешевую, но совершенно необходимую.

— Ну что ты так навалился ка меня, — примирительно сказал Петр. — В конце концов, это же в твоих интересах. Когда закончишь?

— Планировал в июне, но кончу как минимум на месяц раньше. У меня в запасе еще один отпуск, и я смогу чаще ездить на дачу.

Петр покивал головой в знак согласия, что-то отметил в бухгалтерской книге и посмотрел на Камила.

— Сколько у тебя всех денег?

Камил от души рассмеялся.

— Интересный вопрос. Но если ты хочешь, чтобы я участвовал в твоих сомнительных капиталовложениях, то лучше меня уволь.

— От тебя мне вообще ничего не нужно, — заявил Петр с каким-то пренебрежением и надменно улыбнулся. — Я нашел для тебя машину, «Форд — двадцать», модель шестьдесят восемь, нечто вроде моего…

Словно очнувшись, Камил беспокойно вскочил со стула, взял предложенную сигарету, в возбуждении затянулся и опять сел.

— Сколько?

— Восемьдесят пять тысяч. С доставкой.

— Ах, черт, — вырвалось у Камила.

— К ней запасных частей на целую машину…

Регина внесла поднос с угощением, но Камил не обратил на нее внимания, он лихорадочно подсчитывал. Если сложить все вклады, деньги за насосы и сегодняшнюю зарплату, будет ровно шестьдесят тысяч. К этому можно прибавить двадцать тысяч, которые ему должен Петр, но, с другой стороны, нужно оставить дома хотя бы пять тысяч на переезд.

— Сколько тебе не хватает? — осведомился Петр, когда они остались одни.

— Бумаги за воду с тебя и еще десять тысяч.

— Так, пятьдесят пять…

— Понимаешь, я не могу выложить все, мы должны купить кое-какую мебель, но пятьдесят пять я могу дать сразу.

— Я готов заплатить за тебя тридцать тысяч, но за это ты достанешь мне материал и приготовишь распределители для отопления дома. Десять бумаг только за работу. Материал — естественно, за разумную плату — отдельно. Срок — где-нибудь в конце лета.

— Ты спятил. Представляешь, что такое снабдить эту крепость центральным отоплением? Котел, радиаторы, трубы…

— Ты же будешь не один, — прервал Петр, — возьмешь на себя организацию…

— Трудно.

— Обдумай. В воскресенье на даче дашь ответ. В пятницу машина могла бы уже быть у тебя, — сказал Петр и опять уткнулся в учетную книгу.

Камил хлебнул коньяку, смыл неприятное жжение черным кофе и выжидательно посмотрел на Петра. Ему хотелось услышать что-нибудь еще, фантом синего «форда» приводил его в состояние экстаза, но Петр, не обращая на него никакого внимания, царапал какие-то заметки. Камил встал и, не прощаясь, вышел из кабинета.

— Будешь завтра наверху? — спросила Регина в столовой.

Он кивнул все с тем же отсутствующим выражением и, как в лихорадке думая о том, что через неделю мог бы отпирать дверцу собственной машины, вышел на темную улицу.

В пятницу на работе он два часа ломал голову, как заполучить предложенный автомобиль. Он укреплял свой дух мыслями о том, что представился исключительный случай — в течение одного года заработать пятьдесят тысяч, убеждал себя, что Здена все поймет и оценит, ведь, в конце концов, исполнится и ее заветное желание — после покупки машины он начнет собирать деньги только для нее… Тут он снова почувствовал прилив сил и решимость выполнить и этот заказ Петра. Он намеревался заработать на радиаторах и, главное, на котле минимум столько же, сколько на насосах, то есть десять тысяч, и думал, что этот стимул непременно укротит Здену.

В одиннадцать часов он запер кабинет, не стал терять времени на обед в заводской столовой и в половине двенадцатого сел на автостанции во флайский автобус. Он знал, что придется пожертвовать и субботой, и воскресеньем, вероятно, и отпуском, но был в состоянии и подсчитать, что один год принесет столько, сколько пять обычных лет.

При виде знакомого фронтона дачи он спустился с небес на землю. Мысли о каторге, которую он здесь отбыл, о каторге, которая еще ждет, когда он начнет подключать воду, и, сверх того, обещанный им монтаж центрального отопления отняли у него последнюю решимость. Он переоделся и, окончательно упав духом и обессилев физически, не способный на сколько-нибудь значительное напряжение сил, спустился в подвал. Установил второй и третий насосы, ободрав при этом до крови пальцы, пробил отверстия и зажег пламя сварочного аппарата.

Еще десять таких рабочих дней — и конец, пульсировало у него в ушах, когда он сражался один на один с арматурой в едком, удушливом дыму. А недостающие десять тысяч можно одолжить и в банке. Выплату кредита мы даже не почувствуем, Петр же пусть отвалит коммуналке пятьдесят тысяч за отопление. Мне на это плевать! Чем раньше кончу, тем лучше, потому что я уже не могу видеть ни этой дачи, ни Петра, ни Регины. Пережитки прошлого в самой гуще современного города. Маленькое сообщество с огромными капиталовложениями и еще большими загадочными прибылями. Я не могу никого видеть, меня с души воротит от всего!

Нужно придумать и месть для Петра. Отомстить, чтобы потом начисто забыть. Разумеется, в рамках приличия. И с глазу на глаз. Когда я добьюсь всего, эту дачу буду обходить стороной.

Приняв такое непоколебимое решение, Камил стал смотреть на заходящее солнце. Воздух был по-весеннему чист, звенел от птичьих голосов. Он отбросил уже тридцатую выкуренную в этот день сигарету (в Гневине к ним прибавится еще двадцать), когда из зелени луга вынырнул блестящий хромированный бампер автомобиля — такой же будет у меня через неделю — и из него вышла Регина.

— Что, испугался, Камил? — Она вызывающе засмеялась, но очевидная готовность пойти на легкое сближение уже не волновала его.

Две роскошные ночи в Ходове попросту стерли тебя, принцесса. Ведь со своими навязчивыми мыслями о неполноценности твоего досточтимого супруга выглядишь ты убогой и невменяемой, а сожалеть и сочувствовать я на этот раз не настроен.

— Вовсе нет, мне отец слишком поздно сказал, что в субботу мы поедем к нашим. Я не предвидел этого.

— Иными словами, давление папаши спасает от развала неудавшееся супружество, — произнесла жеманно Регина и злобно усмехнулась.

— Напротив. Я поехал туда с радостью.

— Ах, Камил, Камил. Таким мужчинам, как ты, не пристало жениться, — вздохнула Регина, и в ее тоне сквозило желание польстить ему.

— Я ее люблю. Вероятно, это звучит банально, но это правда.

— Возможно. Особенно если не видишь ее две недели кряду. Неделю назад ты мне говорил что-то другое. Чего тебе здесь не хватает?

— Не знаю. — Он задумчиво смотрел на вершину противоположной горы, освещенную красным предзакатным солнцем.

Проснуться теплым ясным утром. На траве роса, на небе ни облачка. Часовая прогулка. Природа околдована солнцем. Шумное дыхание и приятная бодрящая усталость. Завтрак и трубка на террасе. Однако где это в городах гнездятся птицы?

— Я должен был бы отсюда уходить.

— Куда?

— На работу и к ним.

— Она бы уехала из города. И ты скоро забыл бы ее. Тебе это не приходило в голову?

— Об этом я не подумал, — ответил Камил машинально, все еще захваченный мыслью о жизни на даче в горах. Сколько бы осталось у Регины после развода? Тысяч сто? На первый год их бы хватило. А потом? Один роман в год среди этого великолепия означал бы преступную леность.

Он опомнился. О чем мы тут болтали? Недели не прошло, как я спал со Зденой.

— Ты сделаешь, что просил тебя Петр? — спросила Регина.

— Вероятно. Почему ты спрашиваешь?

— Я с ним разведусь, когда все будет готово. Может быть, ты работаешь для самого себя.

Он с сомнением хмыкнул.

— Трудно сказать. Я бы побоялся тебе поверить. Появись кто-нибудь другой, и мне придется отваливать.

— Я не такая. На самом деле.

— Пора ехать вниз.

— Хочешь вести машину?

— Ну что ж, потренируюсь.

Камил запер дачу. Вся долина уже потонула во мгле. Только гребень плотины, невидимый отсюда днем, освещал небо двумя мерцающими полосками.

Не предлагая Регине руки, Камил осторожно спустился по лестнице. Через секунду она стояла рядом с ним, подавая ключик от автомобиля.

— За эту машину Петр заплатил сорок тысяч. Сейчас ему дали бы за нее самое большее шестьдесят, — произнесла она с ударением.

— Восемьдесят пять, — поправил ее Камил и опустился на мягкое кожаное сиденье. Не пройдет и недели, я вот так же сяду в собственную машину. В самую мощную машину, какую только можно увидеть на наших дорогах. На Карловарском шоссе выжму сто семьдесят. А чего только она не сулит! В понедельник выехать на работу, как на прогулку, поставить автомобиль перед заводоуправлением на зависть сотням зевак, идущим на обед, на глазах всего предприятия, где первый заместитель ездит на «шкоде». Из узенького промежутка между машинами вытеснить ничтожный синий «Фиат-850» доктора Павла Крауса, нажать педаль акселератора и по мощеной дороге вокруг шахты «Победоносный февраль» на ста сорока километрах обогнать хрупкий «жигулик» Рихарда Марека, повернуть руль от главной улицы к кафе «Гневин», скрипя тормозами, встать ка площадке для паркования, так что бампер машины легко коснется бетона. И в пику Михалу после выступления увезти самую несговорчивую девицу за город, благопристойно поговорив с ней, высадить ее, несолоно хлебавшую и удивленную всем происшедшим, потом остановиться перед домиком Разловых и недоверчивой Здене показать водительские права с моим именем. Поедем домой, моя любовь, в обрницкую квартиру, которую в недалеком будущем мы заменим виллой и великолепной дачей где-нибудь поближе к небу…

— Сколько выжимаете? — спросил он посреди серпантина.

— Самое большее сто тридцать, но тут он уж может развалиться.

Впервые ему не понравилось отвращение Регины ко всему, что было собственностью Петра. На литвиновском перекрестке он свернул направо, прочь из города, и на двух километрах нового широкого шоссе, ведущего в Гамр, загнал стрелку спидометра за цифру 150.

— Этот автомобиль должен давать сто семьдесят, — сказал он хмуро, как бы обвиняя Регину в преднамеренном обмане.

— Ты хочешь убить меня.

— Я хочу знать, на что он способен.

— Камил, не покупай эту машину. Ты ведешь себя как мальчишка. Подумай хорошенько.

— Я уже все хорошо продумал. Я хочу машину. Не понимаю, почему это так тебя удивляет. У самой всего навалом, для тебя не проблема взять в банке или просто из стола сто тысяч и отправиться, например, за «рено». У меня будет первая машина в жизни. И я потрачу на нее все деньги, все, до последней кроны, да еще тебе подведу воду на дачу, а возможно, и центральное отопление. Ты только приобретаешь, а для меня это ва-банк.

— Какой ты злой, Камил.

— Я говорю тебе то, что есть.

— Опять ты не хочешь меня понять, — продолжала Регина, но Камил ее не слушал, поглощенный образом самого себя за рулем своего, собственного своего автомобиля. Полные канистры и бак предоставляли утешительную возможность бегства. Захлопнуть дверцу, включить мотор и бесшумно умчаться куда глаза глядят. При полном баке и двух канистрах промчу «non stop»[4] всю республику за несколько часов. Радиоприемник, пепельницы в спинках кресел, постельное устройство. Солидный дом на четырех колесах. А в случае, если начнется какое-нибудь светопреставление, уложу в огромный багажник и на просторные задние сиденья все, что меня привязывает к жизни, и — прочь, прочь в тот мир, который не будет уничтожен…

— Господа, через неделю я привезу показать вам одну телегу. Обойдется мне без малого в сто бумаг, вы рты разинете, — похвалился он в перерыве перед всем ансамблем.

— И сколько же лет ты работаешь? — громко и многозначительно спросил Радек, другие же с кислыми лицами удалились в раздевалку.

Бог знает, что ты им натрепал, дерьмо Мусил, во время ваших перекуров в углу вонючей раздевалки, только этим ты меня не возьмешь. Ничем не испортите вы моей радости, а ты меньше всех, потому что на тебя я давно плевать хотел.

В следующий перерыв он и Михал сидели с двумя блондинками. Девицы были глупые и вульгарные, годные разве что на подстилку, как бесцеремонно выражался в их присутствии Михал. Они знали, что он стелет одеяло на заднем сиденье своего автомобиля, и, слушая его, бесстыдно смеялись. Даже тебе, Михал, теперь я не завидую, потому что и тебя я тоже обскакал.

В субботу Камил закончил третий рукав, сварил стыки и уже в шесть часов вечера ехал назад в кабине крытой машины, сидя рядом с парнем, который в тот день устанавливал на даче умывальники и большую ванну. В баре он почувствовал какое-то презрение к самому себе. За семь часов игры здесь его ждала сотня, тогда как за семь часов работы на даче — в десять раз больше. Он решил, что следует отказаться от такого способа зарабатывать деньги, и стал обдумывать задание на завтра. Нужно проложить весь трубопровод от насосов до развода с магистральным. Адский труд. Но уж если я не боялся паропроводов метрового диаметра на химзаводе, из-за этих ничтожных двухдюймовок не стоит волноваться.

Поднявшись спозаранку и не позавтракав, ехал Камил на переднем сиденье частного газика (это была уже седьмая машина, которую он видел на даче) опять в горы. Он приготовил инструменты, разложил винты и прокладки вдоль всей линии водопровода и забежал на террасу выпить кофе. Полноватый водитель газика неторопливо резал хлеб и откусывал от ломтя копченого мяса, потом выпил пива и закурил «Спартку» из помятой пачки. В глубине кузова виднелись аккуратно уложенные белые плитки, было их довольно много, но малый все еще мешкал на террасе. Он не впервые занимался этим делом и знал, сколько тут можно медлить.

Было прекрасное солнечное утро, — утро, неодолимо зовущее хотя бы часок отдохнуть. Но Камил подавил в себе желание покемарить немного за чашечкой кофе и открыл завершающий этап борьбы за осуществление плана индустриализации сельской резиденции Петра Толстосума, — резиденции, которая, согласно закону отрицания отрицания, уже давно ему не принадлежала, хотя он даже не подозревал об этом.

— Я беру машину, — решительно объявил Камил, едва Петр показался из автомобиля.

— Я это знал…

Петр согласно кивнул головой, а в столовой раскрыл большой кожаный блокбювар.

— Я подготовил договоры. Один — по которому ты обязуешься выплатить до сентября этого года десять тысяч крон без процентов в случае, если не выполнишь договор номер два. По этому договору ты обязуешься поставить мне на даче центральное отопление в рамках гражданской взаимопомощи. Третья бумага — расписка на пятьдесят пять тысяч крон наличными за автомашину. Ты лучше внимательно прочти. — И он придвинул Камилу папку с документами.

Камил закурил сигарету и углубился в чтение. От списка обязанностей, перечисленных в договоре номер два, у него голова пошла кругом, однако он согласился.

— Принимаю.

— Ты останешься доволен. Для приобретения этой машины ты должен собрать кучу справок. В случае чего заедешь ко мне, у меня есть отличные знакомства.

— Послушай, Петр, а не слишком ли дорого?

— Поймешь, когда увидишь. Он лучше моего. Наездил каких-нибудь пятьдесят тысяч, для такого автомобиля это пустяк. Новые радиалки, новый хром, обожженный лак, ну, просто безупречный.

— За свою кастрюлю ты отдал сорок тысяч, не так ли?

— Ну да, сорок… сорок я дал таможенникам. Ты что думаешь, мне его задаром доставили? Больше ничего не скажу. За него я тоже мог бы получить восемьдесят пять, но я из принципа не занимаюсь убыточными сделками. Теперь ясно?

— Так ты смотри, чтоб не надули. Оригиналы дашь мне? — спросил Камил, подписав все копии.

— Отдам, только раньше выполним формальности.

— То есть когда я заплачу?

— Естественно.

— Такого прохиндея, как ты, я еще в жизни не видел, — с сомнением покачал головой Камил.

— Должно быть, тебе только кажется… что я излишне осторожен, так это легко понять. Дружба дружбой, а денежки врозь, — широко осклабился Петр и сложил договоры в папку.

По дороге домой у Камила было такое ощущение, что он вот-вот разрыдается.

Чувствуя комок в горле, Камил взял оба вклада в сберкассе (нетронутой осталась лишь Дитина сберкнижка с самым маленьким вкладом) и ужаснулся содеянному. Но отступать было поздно. В полуобморочном состоянии покинул он здание Государственной сберегательной кассы. Несколько лет экономии и великолепные планы обратились в жалкие три тысячи в ящике письменного стола и сверток толщиной сантиметров десять во внутреннем кармане пиджака. Но последний уже не принадлежал Камилу, больше нет, потому что он обменял его, опрометчиво и необдуманно, на одну из странных прихотей своей жизни.

Неразличимые, как двойняшки, стояли рядом два синих «форда» за оградой Петрова особняка. Тот — поновее или хотя бы лучше сохранившийся — был с номерным знаком из Усти. Он надменно возвышался на своих четырех колесах, а левая передняя дверца, раскрытая настежь, как будто призывала к себе Камила. Садись и включай скорость. Обуздай меня, как необъезженного коня, и я буду верно служить тебе. Дважды вместе обогнем земной шар — вдоль и поперек, прежде чем понадобится тебе заглянуть в мотор.

Камил нерешительно сел за руль и вдруг в опьянении откинул голову на высокую спинку сиденья. Итак, эта оранжерея теперь моя. Моя. Автомобиль Петра рядом с ней имел такой вид, будто только что вернулся из пустыни. Пятьдесят две тысячи километров за пять лет. Его старый хозяин больше ухаживал за ним, чем ездил.

Тут он заметил какое-то движение у входа в дом. Из двери вышел Петр и с ним вполне приличный человек лет сорока. Камил смутился, словно его застали за детской забавой, и выскочил из машины.

— Я примерялся к сиденью, — сказал он растерянно.

— Проуза, — представился мужчина, подавая руку. Подошел к автомобилю и положил ладонь на его синий капот. — Жаль мне с ним расставаться, — сказал он и повел рукой, будто лаская округлые формы женской фигуры.

— Ну, основания для этого вроде бы есть, пан Проуза. — Камил пожал плечами и сердито кашлянул. Эти свои сантименты мог бы оставить при себе, пижон. Как знать, не набивает ли он цену? В Усти определенно делал бизнес на своей телеге, да ведь и эта пачечка кое-что значит. Восемьдесят пять тысяч… Я в жизни не видел сразу столько денег.

— Покрышки я покупал барумские номер тринадцать, радиалки, бензин «специал». Инструменты, канистры и запасные части в багажнике, — перечислял новый знакомый, но Камил его не слушал, он сгорал от нетерпения — повернуть ключик и покинуть эту пристань.

— Мы не могли бы закончить все поскорее, а? — настойчиво сказал он.

Мужчина оторвался от автомобиля, беспомощно развел руками и, замыкая шествие, вошел в особняк.

В столовой распоряжалась какая-то пожилая женщина. Регины нигде не было видно. Камил выложил на стол пять банковских пачек по десяти тысяч и одну потоньше, с пятью тысячами. Петр достал из письменного стола три недостающие. Договоры были подписаны, и Проуза вынул из портфеля папку с каталогом и документами.

— В течение пяти дней вы должны зарегистрировать машину в автоинспекции. Убытие я уже отметил в Усти.

Технический паспорт был оформлен на имя Петра Проузы, Усти-над-Лабой, ул. Рыбничная, 15, год выпуска автомобиля 1968, рабочий объем двигателя 2300. Камил убрал технический паспорт, бросил взгляд на стопку банкнот на письменном столе — это все могло бы быть мое, никогда мне уже столько не видать, мелькнуло у него в голове, — и еще раз пожал руку Проузе.

— Итак, до свидания, очень вам благодарен. Надеюсь, что все будет в порядке.

— Разумеется, — вздохнул Проуза.

Камил вставил ключик в зажигание, завел мотор. Мотор пришел в движение и тихонько замурлыкал. Камил включил первую скорость и медленно выехал через открытые ворота на улицу, на какое-то мгновение поймал печальный взгляд Проузы, потом переключил на вторую и нажал на акселератор так, что его прижало к сиденью. На широкой улице в направлении Колдома стрелка спидометра сразу подпрыгнула на восемьдесят, Камил сбавил скорость, проехал через город на предписанных пятидесяти и свернул на Теплице. Он просмотрел приборы, показатель горючего едва отметил половину бака, поэтому в Духцове он подъехал к заправочной станции и за сто сорок крон набрал бензина «под завязку». На пятикилометровом отрезке до Теплиц спидометр какое-то время держал сто пятьдесят пять километров в час. Камил с трудом заставлял себя ехать медленнее, хотя при ста пятидесяти пяти — минимум двадцатикилометровый резерв. Он едва не проехал развилку, откуда было около двух километров пути до Ломницкого санатория, где в двухкомнатной служебной квартире первой категории жил с семьей его приятель Мирек Голцат, зять тамошнего главврача.

На красно-белом шлагбауме висела выразительная табличка «Вход запрещен», однако Камила пропустили без промедления. Он въехал в обширный старинный парк, по асфальтированной дороге проехал мимо спального корпуса и остановился перед двухэтажным домом, где прежде жил управляющий замком.

Во дворе никого не было видно. Камил сидел в машине и ждал, что будет дальше. Наконец, услышав скрип тормозов, из окна выглянула Инка Голцатова, прикрыла глаза ладонью, потом в дверях дома показался Мирек со своим двухлетним сыном.

— Камил? Нет, не может быть, глазам не верю… — воскликнул он в изумлении.

— Семейству привет, — отозвался Камил, вышел из машины и присел на корточки перед маленьким Миречком.

— Какой ты стал большой, — удивленно покачал головой Камил.

— Почти год не показывался, так что не удивляйся. — Мирек заглянул в машину. — А где ты оставил Здену?

— Она с дочкой в Ходове.

— Ей ведь тоже теперь порядочно, а? Ну да, в марте родился парень, а в апреле твоя девчушка. Не зайдешь? — Он кивнул на дом.

В гостиной была другая мебель, не та, что в прошлый его приезд. На стенах висели новые картины, намного лучше прежних.

— Ты много работаешь? — Камил окинул взглядом полотна.

— Должно быть, много, да стоит ли все это чего-нибудь?

И только теперь Камил заметил, что за год, пока они не виделись, Мирек сильно изменился. Он весь как-то подтянулся и стал жестче. Вокруг рта и глаз появились морщины. Уже не ветреный мальчишка, но целеустремленный мужчина.

— Ты здорово вырос, — сказал Камил. — Надо бы оставить несколько ранних вещей, разницу заметишь с первого взгляда.

— Я начал одну штуку. Большое дело… — Мирек поднялся и показал рукой на дверь, которая вела в коридор. — Хочешь взглянуть?

— Конечно.

— Раньше тут была кладовка. Мало света, зато мне здесь спокойно.

Он открыл дверь в маленький темный чуланчик с низким окошком под потолком и зажег яркую лампу, висевшую над дверью.

— Вот оно. «Крысолов». — Он кивнул на мольберт с прямоугольником полотна.

Камил ошеломленно взирал на эти уверенные, скорбные, глубокие и впечатляющие мазки и поневоле изумлялся. Так вот он каков, Мирек! Тот, кто может так писать, должен быть невероятно счастлив.

— Ну и здорово! — ахнул Камил.

— Ну, ты еще будешь хвалить. — В дверях, скептически улыбаясь, стояла Инка. — А меня он невероятно злит. Полотно, краски, бездна времени, и за все это ни единой кроны. Каждый раз выходит отсюда, словно невменяемый.

— Всему свое время, — заявил Камил. — Известно, что произведения искусства, особенно картины, со временем растут в цене. Через два-три года в обмен на эту картину приобретешь отличную хибару, да еще и на колготки останется.

— Из тебя получился бы отличный утешитель «службы доверия», Камил, только на сегодняшний день я ничего этого не имею. Пока лишь всаживаем деньги в это рисование. Мирека многие просят, чтобы он написал с них портрет. Но куда там! Сделал только один. За какие-нибудь три дня — пять сотен.

— Не хочу забивать себе башку поденщиной, — отмахнулся Мирек.

— Ну вот, пожалуйте, он всегда так говорит.

— Мирек прав. Если он может писать такое, — Камил показал на мольберт, — любая поденщина была бы кощунством.

— Итак, впустила в дом защитника. Давно ли вы со слезами на глазах вспоминали, как на действительной торговали по кабакам картинками? Тогда было можно — денег на выпивку не хватало, а теперь семья голодает, а Миреку на это плевать. Как же, он художник! — иронизировала Инка, но тут же миролюбиво добавила: — Пойдемте-ка лучше отсюда, я кофе приготовила.

На столике дымились чашечки с кофе. Инка исчезла и через минуту вплыла в комнату с огромным блюдом домашнего печенья.

— Это мама вас угощает. То самое, что всегда пекла Миреку, когда он служил в армии.

— Намного лучше, — попробовав, похвалил Камил и понимающе улыбнулся. — Как можно заметить, живете вы с родителями в полном согласии.

— Ну… конечно, да, — Мирек изобразил сомнение. — Инушка, расскажи Камилу…

— Мирек слишком впечатлительный, ты знаешь. Ему вечно что-нибудь не нравится, а чтобы выбить в Теплицах квартиру, так нет.

— Легально в Теплицах — безнадежное дело. Жилье как-никак есть, нам никто квартиры не даст. Остается одно… Но для этого у меня нет ни денег, ни характера.

Инка посмотрела на часы.

— Что, мальчику пора спать? — поймал Мирек ее взгляд, встал и открыл дверь в коридор. — Эй, молодец, команда купаться, — позвал он.

Вскоре раздался топот быстрых ножек, и на пороге появился Миречек.

— Купачьчя, — залепетал мальчуган.

— Так точно, пойдем купаться, — подтвердил Мирек и начал его раздевать.

— Ну, мне пора ехать, — сказал Камил и поднялся.

— Зря, через четверть часа будем в полном порядке. — Мирек кивнул головой на книжный шкаф. — Посмотри пока, там есть Эль-Греко, любопытная книжка.

— Какой же ты друг, — рассудительно сказала Инка, поднимаясь с кресла. — Дай-ка, мальчика я выкупаю сама. А ты лучше сядь, гостеприимный хозяин.

— Если бы это Камилу не нравилось, он бы сказал об этом прямо. Мы можем друг другу говорить все, нам стыдиться нечего, — одернул ее Мирек и с нарочитой строгостью посмотрел вокруг. — Я что-то не вижу, чтобы готовился ужин для сына.

Камил остался один. Снова вгляделся в картины Мирека. Они были прекрасны. Как может он быть таким спокойным и невозмутимым? Почему не стоит днем и ночью с палитрой перед мольбертом, почему не предлагает, не продает, не стремится пробиться? Непостижимо, что с ним произошло. Такой самолюбивый, энергичный парень… День, когда он не держал в руке кисть, считал потерянным, а если вечерами мы выходили на прогулку, он возвращался с карманами, полными эскизов. Мирек способен сделать нечто огромное. Способен, он уже доказал это…

Камил вдруг показался себе лишним в этом доме. Ведь этим двоим больше никто не нужен. Такое взаимопонимание не часто встретишь. Да скажи мне Здена хотя бы половину того, что наговорила Инка Миреку, я обязательно бы взорвался. Но почему, собственно говоря?

Камил снял пиджак, засучил рукава и вошел в ванную. Однако и здесь он был лишний. Этим двоим тоже никого не было нужно.

Не следовало мне вообще приезжать сюда, подумал он. Чего я хотел? Похвастаться новой машиной? Возбудить зависть демонстрацией своих успехов, которые обошлись мне довольно дорого и еще не оплачены? А они даже не обратили внимания на эту карету.

Инка приготовила ужин.

— Ну как, готовы? — спросила она у Камила.

— Малыш уже в простынке, — ответил тот.

Она виновато повела плечами.

— Мы тебе испортили настроение? Я знаю, я очень вздорная баба. Но, согласись, есть от чего прийти в отчаяние. Иногда мне кажется, что Мирек просто наслаждается своими отказами от серьезных предложений. В последний раз его просили сделать рекламные панно для летнего кинотеатра на весь сезон. Он мог бы заработать на этом почти десять тысяч. Разумеется, он отказался.

— И вовсе не так. — Мирек вошел из коридора, поставил сына на синее одеяло и укоризненно покачал головой. — Мы уже столько раз обо всем говорили… Одна реклама отнимает три вечера. Самое меньшее три. А если я соглашусь на одну, то должен сделать все, это их условие. За два месяца и ты взвыла бы от такой работы…

Что это, самонадеянность или просто здравый смысл? Камил не знал. Мирек стал просто непонятен.

— Однако мне пора, — сказал Камил и в смущении стал подводить часы. — В восемь я должен играть в баре.

— Приедет раз в полгода, выпьет кофе и уже пятки смазывает. У тебя еще пропасть времени, — упрекнула его Инка, но он чувствовал, что она делает это только из вежливости.

— И так я вас задержал… Как-нибудь приедем со Зденой и с маленькой. А сейчас вас трое против одного, — шутил он, хотя в эту минуту ему было не до смеха.

Мирек пошел проводить его. Небо было ясное и звездное. Такое небо внушает человеку ощущение собственной ничтожности. Но такое небо может открыть перспективу для грандиозных планов.

— Не гложет тебя здесь иногда тоска? — спросил Камил.

— Что-то я тебя не понимаю… — усомнился Мирек.

— О тебе ведь никто ничего не знает. Это плохо.

Мирек улыбнулся и покачал головой.

— Где-то я читал, что человек должен жить в согласии с самим собой. Это глубокая мудрость…

— Ты заслуживаешь большего, — сказал Камил. — Гораздо большего.

— Может быть. Хотя я сам так не думаю.

Они стояли друг против друга и молчали. Как будто им больше не о чем было говорить. Парень, который уже нашел себя, и все еще блуждающий в потемках Камил. За те несколько месяцев, что они не виделись, порвалась нить их прежнего взаимопонимания.

— Ну, я поехал, — сказал наконец Камил и пожал Миреку руку. — Желаю всего наилучшего.

— Приезжайте как-нибудь вместе, напишу вас на большом полотне, всех троих.

Камил включил мотор и зажег фары. В их свете Мирек казался ему незнакомым человеком. Не надо было приезжать сюда, подумал Камил уже во второй раз, дал задний ход и осторожно вырулил за пределы улочки. Только за воротами санатория, когда он включил радиоприемник, с него свалилась неприятная тяжесть. Я вел себя, как сентиментальный старик. Это под влиянием больничной обстановки, по-другому не объяснишь. Или от созерцания чужого счастья? Но так ли счастлив Мирек, как хочет показать?

На шоссе он прибавил газу. Без пятнадцати восемь. Нужно торопиться. Билину он проехал со скоростью восемьдесят километров, а едва выехав за город, погнал стрелку спидометра далеко за сто. От быстрой и комфортабельной езды к нему снова вернулась радость. Невиданный взлет. Бедняги, кто не имеет такой возможности бегства.

Перед Мостецким коридором Камила задержал шлагбаум, и был уже девятый час, когда он остановил автомобиль перед баром «Гневин».

Сидевший за пюпитром Радек поднял руку с растопыренными пальцами. Пять рюмок коньяку за пятиминутное опоздание. До одиннадцати играю задаром, сообразил Камил, но не стал оправдываться, в перерыве пригласил ансамбль к столику, а потом на улицу, показать им свою новую машину.

— Вот это техника, — присмирел Михал и с набожным почтением стал разглядывать приборную доску.

Камил включил мотор.

— Когда сидишь внутри, только по приборам понимаешь, что мотор работает.

— Сколько отдал? — Пешл высморкался.

— Девяносто пять, — спокойно соврал Камил.

Радек удивленно свистнул.

— Значит, тебя кто-то порядком ободрал. В Карловых Варах в комиссионке я видел точно такой же за шестьдесят.

— Если ты его случайно не спутал со «шкодой», — злорадно рассмеялся Камил.

— Возможно, — согласился Радек и взглянул на часы. — Не пора ли начинать?

— Наплюй на них. Они тебе завидуют, факт, — фамильярно бросил Михал. — Между нами, не стоит этому удивляться. И сколько же он выжимает?

— Сто семьдесят, — сказал Камил на лестнице и остановился. — Но я еще не раскрутил его до конца.

— И договорись с Пешлом, пусть прибавит на транспортные расходы. Хотя бы двадцатку за вечер. Будет брызгать слюной, но как-нибудь переживет, импресарио…

Пешл сидел за пюпитром и рылся в нотах.

— Шестнадцатый, восемнадцатый, а между ними пусти того Чайковского, — сказал он Камилу, не поднимая глаз от нот.

— Сегодня охотно. За сто двадцать целеньких.

Пешл повернулся, как ужаленный.

— Как это тебе в голову пришло? — спросил он возмущенно.

— Транспортные, капельмейстер.

Пешл бросил злой взгляд на ухмылявшегося Михала и шмыгнул носом.

— На трамвае доедешь за две восемьдесят.

— Михалу за автобус одну крону двадцать, — выпалил Камил.

— Михал возит инструменты.

— Видал я их…

— Эй, клади шестнадцатый и перестань трепаться, — отрезал Пешл и с такой яростью впился в саксофон, что за ушами у него вздулись желваки.

Не дашь по-доброму, пристану с ножом к горлу, решил Камил и ударил по клавишам. Вот откажусь играть, сам подкинешь.

Сегодня впервые он расточал улыбки всем красивым женщинам в зале. Я думал, что красавиц сманили югославы со своими деньжищами и средиземноморской экзотикой, но все это от недоверия к самому себе. Сегодня с этим будет покончено. Внизу у меня карета не хуже дома, а те фраеры приезжают сюда в своих тошнотворных «опелях».

Он сыграл несколько пьес по заказу и в половине второго с чувством удовлетворения отъехал от бара.

Новенький номерной знак и внушительная цифра на нем создавали впечатление, что автомобиль только что куплен в магазине «Мототехна». Довольный, возвращался Камил в рабочее время из автодорожной инспекции. Возможность управлять машиной, езда на ней день ото дня все больше захватывали его, перерастая в страсть, поэтому сегодня он заехал в Хомутов, чтобы на пять километров продлить дорогу до химзавода, и в середине обеденного перерыва запарковал перед заводоуправлением. В столовой он сел против окна, откуда вся стоянка была как на ладони, и с удовольствием отметил большой интерес прохожих к его автомобилю.

Близился полдень, двенадцать часов, когда тут регулярно появлялся доктор Краус. Камил допил пиво, не торопясь вышел из столовой и начал копаться в моторе. Наконец Павел в белом халате, держа руки в карманах и слегка наклонив голову, вышел из проходной. Конечно, он заметил и автомобиль, и Камила, даже на мгновение остановился. Камил с шумом захлопнул капот, вытер руки белой фланелью и, удовлетворенный, запер машину. Теперь катись в сортир на своей «фиатке» и со своим мужицким рылом, мысленно выругался он. У начальника отдела оформил учебный отпуск до понедельника (в запасе были еще две недели такого отпуска), бензопровод же пока подождет, и углубился в переводы. Теперь каждая крона будет вдвое милее.

К стоянке перед «башней» он подкатил как раз в тот момент, когда отец запирал свою «шкоду». Глупая случайность, подумал он, но рано или поздно об этом должна была зайти речь.

— Чья у тебя машина? — спросил отец и с интересом заглянул в просторный салон. — Места как в автобусе…

— Купил у одного парня из Усти, еще в пятницу. — Камил старался выдержать самый натуральный тон, но у отца на лице появилось изумление, а затем и подозрение.

— И ты молчал… — сказал он как-то удивленно, обошел автомобиль и вдруг спросил: — А деньги где взял?

— Часть из сберкассы, а остальное одолжил один кореш, мы одну штуку с ним затеяли…

— Но Здена… — начал было отец и с сомнением покачал головой. — Ты должен был предупредить ее, Камил. Она наверняка бы не одобрила, ведь она хотела покупать обстановку для новой квартиры.

— Я не мальчишка! — заявил Камил уязвленно. — И давно пора мне получить эту квартиру. Иногда ты проявляешь излишнюю заботливость.

Отец нахмурился.

— Ты ведешь себя хуже мальчишки. Это уже не мальчишество. Это наглость. Ты думал о том, где ты живешь?

— Послушай, папа. Я должен был бы раньше поговорить с тобой, но и сейчас не помешает нам выяснить одну важную вещь. Вы взяли нас в свою квартиру, это чрезвычайно мило с вашей стороны, и я вам очень благодарен, и все. Не пытайся как-нибудь использовать это обстоятельство. Пойми, будь любезен, что мы теперь отдельная семья и наши дела никого не касаются. Не думай, что мне так уж нравится жить у вас. Просто не остается ничего другого.

Камил выговорился, яростно хлопнул дверцей и пошел прочь. Он чувствовал, что отец смотрит ему вслед, и вдруг ощутил, как безмерно устал и опустошен. Куда идти? К кому? Кто ждет меня? Мирек? Едва ли, я там лишний. Радек? К сожалению, нет. Петр? Тем более нет. Регина сейчас на работе, а Михал… Где его искать! И потом, какие мы друзья… Может быть, Рихард, но втроем в кинг не играют. Павел Краус. Возможно, он был бы неплохой товарищ, но я сам воздвиг между нами высокую и неприступную стену. К Здене я могу поехать только в пятницу, завтра я еще должен работать наверху. Инженер Пехачек… тот уморил бы меня лестью.

На даче он должен был показаться в пятницу утром. Мысль, что за эту каторгу он не получит теперь ни кроны, парализовала его последние силы. Он не закончил даже того, что запланировал на четверг, и, когда пробило двенадцать, отложил в сторону огромную спираль, дома вымылся, переоделся, заправил бак бензином и покатил в сторону Праги.

В ветровое стекло било солнце. Сухая асфальтированная дорога, струящийся теплый воздух тянули его прямо к лету. Камил пожирал километры, на лоунском участке превысил сто семьдесят километров, перед Сланым с риском для себя обогнал рассерженную «603» и ворвался в Прагу как раз в послеобеденный час пик.

Провинциальный номерной знак провоцировал пражских водителей не замечать его на перекрестках, но Камил нахально трубил в свой клаксон и напористо отстаивал свои права.

Сравнительно легко он пробился через перегруженный город и на скорости девяносто, словно желая разогнать огромное количество энергии, накопленное во время шныряния по пражским улицам, примчался к вечернему Ходову. Только на улочке к домику Разловых его охватил страх. Чувство страха перед предстоящим объяснением со Зденой он переживал в последние дни не раз, но отгонял его мыслью, что это еще нескоро, что до тех пор что-нибудь да произойдет, теперь же надеяться было не на что.

Осторожно поставив автомобиль за несколько метров до ворот, чтобы его не видели из окон кухни, он высунулся из машины. Из-за забора выглянул пан Разл, окинул оценивающим взглядом автомобиль; узнав Камила, прямо выбежал, а не вышел из калитки.

— Здравствуй, Камил, — радостно воскликнул он и, выпятив от удивления губы, показал на сверкающую машину. — Вот это автомобильчик… Ты один на нем приехал?

— Это наша машина, Я купил ее на прошлой неделе, — сказал Камил и проглотил комок в горле.

Папаша счастливо и недоверчиво засмеялся.

— Нет, что ты, как же это, человече, такая махина, он же в нашу улицу не влезет. Вот, наверное, гонит, сказка, а?

В продолжение своей сбивчивой речи он приблизился к автомобилю и уже с близкого расстояния стал его рассматривать.

— Новый? — спросил он неуверенно.

— Почти. Вы знаете, новый у нас не достанешь. Накрутил пятьдесят тысяч, но для такой машины это пустяк…

— И сколько отдал? — На лице появилась озабоченность.

— Восемьдесят пять, — впервые сказал правду Камил.

— Фью… Богато живете! А как же Зденка ничего нам не сказала? Мама! — крикнул он в сад. — Иди-ка взгляни!

В этот момент открылись двери домика — открывались они невыносимо медленно — и в них появилась Здена. Изумленно и недоверчиво смотрела она на стоявшую в переулке машину и, не веря своим глазам, покачала головой.

— Ты только погляди, какой прекрасный автомобиль купил Камил! — ликовал папаша.

Камил сжал кулаки, когти впились в ладони, и зажмурился. Господи, спаси и помилуй…

Отец непонимающе, испуганно переводил взгляд со Здены на Камила, потом на мать, застывшую в изумлении.

— Ты не рада, Зденка? Такая прекрасная машина…

— Рада, — улыбнулась Здена, и на глазах ее заблестели слезы.

Камил быстро подошел к ней, обнял и втолкнул в дом. Сейчас мы должны быть одни, блеснуло у него в голове. Поймать и задушить ход событий, прежде чем будет поздно.

— Зачем ты это сделал, Камил? — Здена всхлипнула и тут же разрыдалась.

VI

Сегодня последний день одиночества, размышляла Здена в пятницу утром и впервые за эти дни почувствовала себя счастливой. Сегодня я последний раз варю для вас обед, думала она, глядя вслед уходящим родителям. Я делала это для вас с большой радостью, но жить так все время я бы не могла.

В прошлую субботу мать огорчилась, что Камил не приехал, а в воскресенье стала недружелюбно нападать на него.

— Если бы он действительно любил тебя, нашел бы время. Должно быть, не очень-то вы ему нужны.

Еще месяц назад мать не позволила бы себе подобных выпадов, и Здена рассердилась на нее. Она поняла, что отношение к себе Цоуфалов оценивала неверно, категорически объявив их своими врагами. Проживи она тут с Камилом два года, было бы так же, как в Литвинове. Но сегодня все кончится. В этом месяце мы переедем в собственную квартиру. Скорее бы уж приезжал Камил… Больше никогда и никуда одна не поеду. Только с ним, потому что он неотделим от нас. Таким образом, лечебный эксперимент Цоуфаловой-Разловой имел лишь частичный успех. Из-за слабости и любви экспериментатора он не был доведен до конца.

Обедая с родителями, Здена была растрогана. Опять вы здесь останетесь вдвоем. Ивана, Мирка, Владя и Милан живут со своими семьями далеко от Праги, приедут домой раз-другой в год, да еще сэкономить норовят.

— А ты, Зденинка, всегда была лучше всех, и училась, и всю домашнюю работу справляла, — то и дело вздыхала мать, и Здена была рада, когда родители вышли в сад.

На дворе сиял один из последних апрельских дней. А что принес апрель? Дитунка поправилась, начала ходить. Камил в разлуке изменился к лучшему…

Здена укладывала в чемоданы вещи, которые здесь уже не понадобятся. Пожалуй, это было преждевременно, зато приближало ее к свиданию с Камилом. Потом она услышала голоса отца и Камила, должно быть, приехал поездом, предположила она, потому что не слышала гула мотора, в тот момент она не подумала о неудобствах возвращения поездом или автобусом. Просто закрыла чемодан и вышла.

В переулке перед их домом стоял синий «форд» Петра, но Петра не было видно, это ее озадачило — как, однако, далеко зашла их странная дружба, если Петр мог одолжить Камилу свою машину, — но потом она обратила внимание на белый верх автомобиля, и прежде, чем отец успел что-нибудь сказать, она уже знала, что Камил убил все, о чем она мечтала, потратил деньги, отложенные на мебель, залез в долги, чтобы купить этот автомобиль.

А папа радовался и смеялся. Он смеялся, а мне хотелось плакать, кричать, реветь… Вот когда ты открылся, Камил Цоуфал, сегодня ты показал, как ты нас ценишь, и меня, и Дитунку. Перечеркнул все, что я намалевала здесь голубыми красками, похоронил все мои надежды о том, что мы сумеем быть счастливы, как девяносто процентов других семей. Я хочу тебе сказать, чтобы ты уехал, провалился вместе со своей колымагой. Иди покажись перед всем Литвиновом, пусть знают все, что ты рвешься наверх с помощью подержанного автомобиля. А вот и мама, тоже изумленная и счастливая, и я просто не имею права лишать их радости… Папа, ты никогда не поймешь, что сегодня я потерпела полное поражение.

Только потом, когда Камил втолкнул ее в дом, горько и бессильно ненавидя его за все, Здена дала волю слезам.

Камил пытался что-то объяснить, доказывал, что в Обрницах им не обойтись без машины, спорил или только хотел спорить, но Здена оставалась глуха к этому каскаду просьб, призывов и обещаний.

Как ты не понимаешь, Камил, ведь это конец, конец, и уготовил его ты сам. Хочешь иметь свою особую жизнь, мы же тебе только мешаем. Ты лжешь самому себе, что любишь нас, что мы тебе нужны, лжешь, потому что ты слабак и боишься остаться один, но придет время, я скажу тебе это вслух, и ждать тебе недолго, потому что ты сам хлопочешь о том, чтобы это произошло скорее…

В понедельник утром Здена проснулась, когда не было еще пяти. Камил крепко спал. Еще вчера хвастливо уверял, что будет нас каждое утро отвозить в ясли.

— Ведь это наша машина, я купил ее не для себя одного, — патетически бил он себя в грудь.

А самоотверженность свою явно проспал.

Было непривычно светло. Дни становились длиннее. Вершины Крушных гор тонули в золотистой дымке. В горах уже взошло солнце. Там день начинается раньше, подумала Здена, сворачивая около аптеки в Замецкий парк.

В яслях еще никого не было. По лестнице моталась уборщица. У нее были красные заспанные глаза.

Здена потихоньку раздела Дитунку, сложила ее вещи в шкафчик с желтым цыпленком на дверце и, затаив испуг, позвонила. А вдруг она начнет плакать? Ведь не была здесь больше месяца.

— А, боже мой, Дитунка, какая ты стала большая! И как загорела! — заулыбалась молоденькая сестричка, и Дита сама протянула к ней ручки. — Деточка ты моя, мы тут без тебя соскучились, — продолжала сестра с необычной участливостью. — Похоже, деревня пошла ей на пользу. Наверно, там было много солнца?

— Там было очень хорошо. Целый месяц, — подтвердила Здена, попрощалась и вышла. Почему я чувствую себя виноватой?

Трамвай был наполовину пуст. Без пятнадцати шесть начинался отлив. Утренняя смена уже была на работе, а дневная только вставала. Обычной спешки не было и следа. Как будто закончились каникулы и сегодня начинался новый учебный год.

За воскресенье едкие больничные запахи проникли во все помещения. Здена раскрыла окна настежь, стерла пыль со столов и шкафов, включила стерилизатор и села на кушетку. Впервые за три дня она почувствовала себя легко и спокойно.

Вот здесь мне хорошо, очень хорошо, потому что квартира на двенадцатом этаже «башни» хуже тюрьмы. Крепость с двумя неприятелями и одним нейтралом, который буквально запродал семью предприятию и теперь только беспомощно констатирует, куда завела его бесхарактерность. Кто или что могло бы установить перемирие? Камил — едва ли. Мать — разумеется, нет. Может быть, сам великий заместитель Цоуфал своим отцовским влиянием… Но он очень мало знает Камила. Слишком мало. Заметил его десятилетнее отсутствие дома, только когда Камил вернулся со мной. Остаемся мы, Дитунка и я. Но у меня нет желания смириться. Так, может, работа, нормальные люди вокруг помогут преодолеть все накопившиеся огорчения?

Итак, месяц прошел, и я опять на своей работе. Павел явится к восьми часам. В семь нагрянут пациенты на уколы, на перевязки, седиментацию. Сколько ослепительных улыбок нужно будет сегодня выдать? Много. Понедельник — самый трудный приемный день. Все хвори, накопленные за три свободных дня, и все недомогания, о которых вспомнили, сидя в воскресный день у телевизора, плюс болезни, намеренно подавляемые до понедельника, ибо кому охота брать больничный на выходные… Вот, что ждет меня сегодня.

До семи оставалось двадцать минут, комната ожидания была пуста. Здена поставила на плитку воду для утреннего кофе и с расческой в руках подошла к зеркалу.

В приемной кто-то отворил дверь. И, как видно, не пациент, так открывает дверь к врачу только тот, кто приходит, не думая о болезнях. Здена отступила в сторону, чтобы видеть в зеркале хотя бы часть двери, и подняла руки. Выше, чем было нужно, чтобы поправить прическу, но все же не настолько высоко, чтобы белый халат открывал сзади больше, чем она хотела. Дверная ручка повернулась, и в прямоугольнике двери показался Павел.

— Привет, Зденка. — Он улыбнулся, медленно закрыл за собой дверь и, смущенный, остался стоять в дверях, как робкий пациент.

— Доброе утро, Гален. — Здена чуть опустила руки, вынула изо рта заколку и воткнула ее в волосы.

Если бы мне все не казалось глупым, я бы повздыхала, мол, почему я не встретила тебя раньше, Павел, однако и в самом деле вздохнула, да еще и комок в горле проглотила от какой-то тоски.

Стоять, повернувшись спиной к тебе, смотреть в твои глаза через серебристое, немножко кривое больничное зеркало. В глаза, которые ни на одно мгновение не отрывались от моего взгляда… Я хотела бы сказать, как ждала этой встречи, как хотела снова увидеть тебя, как надеялась на тебя… Но этого я не должна говорить тебе, не должна даже обнаруживать свою радость, потому что я замужняя женщина.

— Павел! Не может быть! — она повернулась к нему и посмотрела на циферблат электрических часов. — На целый час раньше. Что это с тобой случилось?

— Я хотел видеть тебя.

Павел оторвался от двери, открыл портфель и, как влюбленный студент, положил на письменный стол букетик фиалок.

Кроме тех, что принесли мне ребята в Ходове, в последний раз я получила цветы опять-таки от тебя… Эта минута, Павел, тяжкое испытание. Минута, которая может все страшно изменить, потому что бесконечно волнует. Если бы теперь я подошла и тебя поцеловала, тебе это не показалось бы странным, и именно потому мне жутко. Как было бы прекрасно — влюбиться, влюбиться окончательно, потерять голову, хотя я уже наполовину влюблена, но этого нельзя, ты понимаешь меня. И вот хотя бы на сегодня я должна предотвратить этот порыв, предотвратить во имя чего-то, что уж совсем непрочно… Итак, во имя чего? Скорее во имя старых традиций. Я не одна, Павел.

— Так что вас беспокоит? — решилась она на избитую, банальную игру и с улыбкой пошла ему навстречу.

— Дыхание и пульс с перебоями. Поэт сказал бы, что сердце пронзила стрела амура, но я думаю, это паралич сердца. Коллапс неизбежен.

— Врачи не любят, когда больные сами ставят себе диагноз. Вам не нужно даже ходить на обследование, ведь вы и так все хорошо знаете.

— Я врач. Никуда не годный лекарь. Измерьте мне, пожалуйста, хотя бы давление…

Засучить рукав, расстегнуть рубашку, обнажить предплечье и волосатую руку. Какая горячая. Задушить ее манжеткой тонометра, такого надежного инструмента, проникающего в глубь человеческого нутра, как фонендоскоп или термометр, и чувствовать этот жар на ладони. Так тебе тоже было тоскливо…

— Здена, — начал Павел решительно, сжав ее руку, на мгновение заколебался, потом с отчаянным видом тряхнул головой. — Нужно ли произносить эти несколько слов…

— Павел, — взмолилась она и высвободила свою руку.

Это было нерешительное сопротивление, но Павел понимал.

Я тебе очень благодарна, что ты не настаиваешь. Было бы заманчиво, нет, это, безусловно, заманчиво, но я не та эмансипированная женщина, как обо мне все твердят. Возможно, я гусыня, но я не могу отнять у Камила последний шанс, открыто не объявив ему войну. Мы ведь еще должны получить квартиру.

Надувная манжетка упала с руки Павла, из кружки валил густой пар. Мельком взглянув на часы, Здена встала.

— Выпьешь кофе?

Павел согласно кивнул, внимательным и мечтательным взглядом он следил, как Здена моет и вытирает чашки, достал сигарету и виновато развел руками.

— Зденка, прости меня, если я, возможно…

— Павел. — Она улыбнулась. Сейчас необходимо любой ценой сдвинуть происходящее с той серьезной плоскости, где так непредвиденно они сегодня оказались, и обратить все хотя бы в грубость. Здена шутливо и кокетливо подняла брови. — Если бы ты меня еще минутку уговаривал…

— Не хотелось бы мне видеть своей кардиограммы. — Павел изобразил ироническую улыбку и быстро встал. — Кажется, к тебе уже пришли пациенты, — кивнул он в сторону приемной. — Если будет что-нибудь нужно или возникнут затруднения, зайди ко мне. Сегодня часик охотно поработаю. — Он засмеялся, совсем как мальчишка, и скрылся в своем кабинете.

Оставалось еще две минуты. Здена заварила кофе в двух чашках, свою накрыла блюдечком и спрятала в незастекленном шкафчике в задней комнатке, служившей раздевалкой, кофе для Павла отнесла ему в кабинет.

Павел сидел за письменным столом и, мрачный, курил. Он выжидательно посмотрел на Здену, казалось, он хочет что-то сказать, но потом безнадежно махнул рукой.

— Спасибо, — буркнул ей и стал быстро размешивать кофе.

Павел, ведь ты влюбился, с удивлением отметила Здена, вернулась к себе, еще раз взглянув в зеркало, убедилась, что готова открыть прием, и распахнула дверь перед первым пациентом…

— Вольрабова идет в столовую за абонементом. — Перед обедом Павел выглянул из кабинета. — Ты как всегда? — просил он.

Она уже хотела согласиться: пять раз комплексные в маленькой столовой в центре соседнего цеха, где на обед часто бывали вкусные блинчики со сметаной и домашние пирожки с творогом, но вдруг, то ли из чувства противоречия, то ли интуитивно, она предпочла другую возможность.

— На эту неделю я возьму питательную диету, — заявила она решительно и подала ему пятьдесят крон.

Павел удивленно заморгал глазами, медленно и задумчиво сложил кредитку в прямоугольник, кивнул, как будто давал на это согласие, и теперь уже без тени смущения сверлил Здену глазами — от белых служебных тапочек до полотняной шапочки.

— Ну, я думаю, эту питательную ты выдержишь, — согласился он и ушел в кабинет.

И в этом одобрении было много больше, чем просто забота о Здениной талии, потому что в столовой Павел регулярно встречался с Камилом.

И сегодня мы придем туда вместе. Это вызовет много кривотолков. Инициатива будет принадлежать пани Вольрабовой, этой заботливой опекунше доктора Крауса, которая теперь с собачьей преданностью ждет под окном его приказаний. Через официанток в столовой известие перекинется в буфет заводоуправления, откуда мановением руки кто-нибудь направит эту новость в канцелярию, где правит достойная и всеми уважаемая пани Цоуфалова. Очнувшись от обморока, та, естественно, накрутит телефон, соединится с заместителем Цоуфалом и с раздирающим сердце плачем пожалуется на меня. Хотя эти новости разобьются в прах о цоуфаловский стоицизм, который уже вошел в пословицу, тем не менее будут приняты надлежащие меры. Начнется ад, ну и пусть. Здена тряхнула головой, так что прядь ее густых темных волос вырвалась из своего заключения под белоснежной шапочкой. Перед зеркалом Здена вернула ее на место, заперла окна и пригласила в приемную следующего.

Утренний напор был побежден. Сегодня воистину рекордный. Не менее пятидесяти улыбок. Гриппы, ангины, насморки и несколько напрасных тревог по поводу жидкого стула и невыносимых головных болей. Приемная наконец опустела. Здена открыла окно и высунулась наружу. Необычно чистый воздух. Острые контуры гор, словно из каленого железа, врезались в ярко-синий горизонт. И здесь могло быть красиво…

Прикосновение руки Павла едва не испугало ее. Она не слышала, как он вошел…

— Пойдем обедать, или ты раздумала? — поинтересовался он.

— Пойдем. Почему бы нет? Впрочем, я веду себя как отважная школьница.

Чувствуя на себе упорный взгляд Павла, Здена расчесала перед зеркалом распущенные волосы, обвела помадой линию губ и с неприятным чувством какого-то стеснения вышла следом за ним; и они направились в столовую, где был чистый пол, белоснежные скатерти на столах и официанты.

Камилов «форд» стоял прямо на белом, проведенном известью кресте, означавшем конец стоянки. Могучим корпусом он загораживал тротуар перед входом в заводоуправление и ослеплял прохожих блестящим хромом.

Павел уперся руками о передок машины и резкие толчком раскачал его.

— Да, рессоры у него хорошие, — отметил он равнодушно и как бы между прочим спросил: — Сколько вы дали за эту машину? Конечно, если не секрет…

— Камил говорил, восемьдесят пять тысяч.

— Что, вместе с теплым гаражом? Немного дороговато, — сказал он с сомнением и иронически добавил: — Впрочем, нет, вид у него очень хороший. Безусловно, лучшая телега на стоянке.

— Если бы ты знал… — Она хотела хоть немного посвятить его в историю своей недавней высылки, но вовремя остановилась. Зачем воскрешать неприятные воспоминания?

Здена стояла в открытых дверях столовой. Сердце ее билось где-то высоко в горле. Если бы позади нее не было Павла, она повернулась бы и сбежала.

Камил сидел за столом в углу, ковырял вилкой в тарелке и объяснял что-то худому юноше в белом халате. Вторую половину обедающей четверки составляли дав раскрашенные, скучающие девицы. Когда они заметили Здену с Павлом, физиономии у обеих вытянулись, и одна, более красивая, с длинными черными волосами и кроваво-красными губами, ткнула Камила локтем.

Камил поднял глаза, удивленно приоткрыл рот, нахмурился и смерил Здену сердитым взглядом.

Ну, быть скандалу, решила она, однако поздоровалась с ним кивком головы, как будто ничего не произошло, и рядом с Павлом вошла в столовую.

Все места в зале были заняты, только в противоположном углу был свободный столик с двумя стульями. Они сели. Здена уголком глаза следила за Камилом, но тот сердито втянул голову в плечи, не отрывал глаз от тарелки и яростно впихивал в себя остаток обеда.

Официант принес суп с мясом, телячий шницель с жареным картофелем, татарский соус и даже полотняные салфетки. Кухня действительно была прекрасная.

Обе девушки из противоположного угла то и дело поглядывали на них, понимающе улыбались и явно поддразнивали Камила, потому что он не доел второго, отложил прибор и совершенно несолидно удрал из столовой. От этого у Здены пропали и аппетит, и настроение, она стала упрекать себя, зачем она вообще сюда пришла, нужно ли углублять пропасть, которая в последние три дня снова образовалась между ней и Камилом, но при виде этих размалеванных, наслаждавшихся происходящим девиц она стала оправдывать себя. Камил позволяет себе ходить сюда с ними уже столько месяцев и ни разу не вспомнил обо мне.

Перед приемной подпирала стенку Дана Дворжакова. За шесть недель она не забыла о регулярных послеобеденных беседах за чашкой кофе. Когда она увидела, что Здена возвращается одна, то даже не пыталась скрыть своего разочарования.

— Куда ты дела своего докторишку? — спросила она.

— Пошел в столовую за сигаретами. Говорит, не получил обычной посылки, — ответила она и, довольная, отперла дверь в приемную. Итак, еще не Павел, но все еще докторишка, не далеко же ты, Данушка, продвинулась. Второй такой возможности у тебя не будет.

— Ну, что нового? — спросила она, стоя около плитки, и, так как ей было приятно, что Данины планы в отношении Павла потерпели крах, не без ехидства добавила: — Когда вы в тот раз заходили ко мне, то выглядели почти как молодожены.

— Помилуй… Как ты вообще здесь с ним выдерживаешь? Да он просто невыносим. Ледышка в шоколадной обертке. Наверняка коллекционирует спичечные этикетки или по субботам гоняется на лугу за мотыльками…

— Жениться он не хочет, и, наверное, прав, не так ли?

— Одному богу известно, мужчина ли он. — Дана пренебрежительно махнула рукой.

— Думаю, что да, — ответила Здена машинально, поставила на стол чашечки с кофе и достала из кармана халата коробочку «Клеопатры», купленную в киоске столовой.

— Кажется, ты знаешь о нем больше, чем полагается знать замужней женщине, — подозрительно ухмыльнулась Дана и приготовилась начать мощное наступление на предполагаемую Зденину осведомленность, как вдруг зазвонил телефон.

Дана не стала ждать, когда Здена поднимет трубку, она часто бесцеремонно совала свой нос в чужие дела, и поднесла трубку к уху.

— Приемная, — доложила ока кратко и тут же подала трубку Здене. — Кажется, тебя.

Кого же еще, почти злобно подумала Здена. Небось проверяешь, кто сюда может звонить Павлу?

В другое время Данин неуместный интерес не тронул бы ее, но теперь — да, потому что она была совершенно уверена, что это звонит Камил и что предстоит неприятный разговор.

— Цоуфалова, — раздраженно отозвалась она.

— У тебя получилось очень удачно. Ты сделала из меня отличного болвана. Поздравляю.

Здена собралась защищаться, но, прежде чем она успела что-нибудь возразить этому враждебному, хриплому и задыхающемуся голосу, Камил положил трубку.

— Муженек? — Дана вгляделась в ее растерянное и удивленное лицо и с неприятным всезнайством продолжала: — Предостережение или бесхарактерность?

Здена молча покачала головой и тихо опустила трубку. Так вот ты какой, Камил. Когда не можешь оправдаться, бестолково кусаешься. Сегодня я вернусь домой в соответствующем настроении, ибо твоя маменька, предупрежденная и подогретая бесчисленными обвинительными звонками, вытянет из тебя все. Вдобавок приукрасишь всю эту историю, ты, двадцатисемилетний хлюпик. Должно быть, уже теперь маменька подбирает выражения, которыми она даст мне понять, что я не должна была так вести себя, именно я, которая пришла к ее богатому сынку с убогим узелком белья и с голым задом. Если бы я могла выбирать, вообще бы не вернулась домой.

— Признай, разве плохо я живу? — рассудительно разводила руками Дана. — Скажи мне парень такое, я ему быстро соберу чемоданчик — и адью, милашка. Когда научишься, как надо относиться к своей женушке, тогда, возможно, я и пересмотрю наши отношения.

— Для тебя все гораздо проще. У тебя квартира…

— Когда разведешься, тебе должны ее дать. А на твоем месте я бы пошла учиться в медицинский. Пусть муженек похлопает себя по карману.

— А ребенок?

— Ну, оставила бы у своих.

— Нет, так я не могу.

— Послушай… Разве я похожа на жестокую мать? А моя дочка у наших уже третий год. Это здорово. Ты бы не поверила, как она радуется, когда я приезжаю. Перед школой возьму ее к себе, а раньше нельзя. Ходить на работу, оставлять ребенка дома — ничего хорошего ни для тебя, ни для ребенка нет.

Здена молча покачала головой. Это подстегнуло Дану. Та делала ставку на свою прославленную решительность.

— Ну, Здена… Ты же ведешь себя как наседка. И хочешь до конца жизни быть служанкой у какого-то Цоуфала? Подожди, со временем ты поймешь. Если женщина не умеет защищаться, плохи ее дела. Влипла. Мужчина к этому привыкнет, сделает еще одного или двоих ребятишек, чтобы закрепить тебя за собой, а потом сморкайся в фартук.

— Когда получим квартиру, все будет иначе, — возразила Здена. — Тогда подобных выпадов я просто не потерплю. А здесь я вынуждена молчать, потому что, начни я возражать ему, Цоуфалова просто лопнет от злости. У меня вся надежда на квартиру… Как было бы прекрасно — обойдешь все комнаты и никого не встретишь, только дочку и Камила. Нет, ты не права — ничего мне не говори. А потом мы покончим с Литвиновом. Медом меня туда не заманишь. А если Цоуфаловы захотят увидеть Дитунку, милости просим в гости. Обувь снимите в прихожей, пальто в гардероб, и будьте как дома.

— Не обманывай себя. Как только вы переедете, Цоуфалиха организует в своей канцелярии консультации для молодоженов с одним телефонным номером, а именно с Камиловым. Ты не знаешь, что такое мама единственного сына, к тому же сына великого зама. Целый день будет бубнить, как он должен вести себя.

— Ты мало знаешь Камила, — прервала ее Здена. — В Праге он был совсем другим. Он должен жить самостоятельно, это для него главное.

Дана взглянула на часы и улыбнулась с таким видом, что она остается при своем мнении. Собственно говоря, почему я его защищаю? После того, что он сделал?

— Кто не слушает советов, тому не поможешь, — вздохнула Дана и поднялась. — Пора идти. Докторишка не пришел, ты сама не своя… Сегодня я могла бы не приходить.

— Ну что ты. Приходи завтра, — проводила ее Здена, но сомнения не оставляли ее. Если действительно и в новой квартире все будет по-старому, остается капитулировать. Или уехать к нашим в Ходов. С Дитункой? Без папы? Этого они не переживут.

Около часу дня вернулся Павел и привел с собой пожилую фельдшерицу из поликлиники.

— Сегодня тебе одной не справиться. — Он, кивнул на приемную, где уже галдели монтажники. — Всю неделю не показывались, а сегодня сыплются как из мешка.

Общими усилиями они быстро подготовили инъекции и медикаменты, и один за другим начали входить умытые и веселые ребята из цехов. Когда им делали укол, шумно комментировали свои ощущения и при этом бесстыдно пожирали глазами Зденину фигуру в белом халате. Недовольные присутствием пожилой фельдшерицы, они прозвали ее «прививочной бабкой» и требовали, чтобы им дали полагавшиеся для отдыха пять минут — на случай, если им, дескать, сделается дурно. Естественно, им не давали, «прививочная бабка» умела с ними обращаться, и они уходили не солоно хлебавши.

— Нам бы тоже хотелось уколоть, так, в отместку, — высказался от имени всех атлет с забинтованной ногой и заговорщически подмигнул. — Через пять месяцев придем на третью прививку, ну уж тогда матушка уйдет на пенсию, — поддразнил он фельдшерицу и тут же получил от нее увесистый подзатыльник.

Монтажники ушли, ушла и фельдшерица в свою поликлинику — прием немного затянулся, была уже половина четвертого, — но Камил больше не позвонил.

Здена быстро одевалась, чтобы Камилу на стоянке не пришлось долго ждать; Павел терпеливо прохаживался перед зданием медпункта, вместе они вышли через проходную, но от Камилова автомобиля осталось на асфальте только небольшое блестящее масляное пятно.

— У вашего подтекает коробка передач, — сказал Павел, закурил сигарету и вынул из кармана ключи. — Подвезти тебя? Мой несколько скромнее, но доехать можно.

На мгновение ей показалось, что в этих словах кроется сарказм, горечь отвергнутого любовника, но она была так занята своими недобрыми мыслями, почему Камил уехал один и этим окончательно подтвердил, кому в действительности принадлежит машина, что уж не стала вникать в смысл его слов.

— Если будешь так любезен, — сказала она безразличным тоном.

Павел медленно выехал со стоянки, но даже на мощеной дороге к Литвинову не прибавил скорости. Как будто хотел максимально продлить минуты, которые они должны были провести вместе в кабине маленького, но удобного автомобиля.

— Как ты думаешь, он не стал ждать потому, что сегодня мы вместе пришли обедать? — спросил он осторожно.

— Вероятно. — Она пожала плечами, и вдруг злость пропала. Была только потребность поговорить с кем-нибудь. — Понимаешь, Павел, наши отношения теперь много хуже, чем месяц назад. «Самый счастливый мужчина в Литвинове», как ты однажды выразился, сейчас со мной ужасно несчастлив… И я с ним тоже. Может быть, глупо так вот перед тобой исповедоваться, но кому я об этом могу сказать? Если бы здесь жили наши, я бы пошла к ним. Камил мне совсем не помогает. Все время в бегах. Четыре дня в неделю играет в ансамбле, да еще какому-то однокласснику подводит воду на дачу. Теперь обещал установить центральное отопление. И все это ради автомобиля, который мне совсем ни к чему. Потратил на него все наши сбережения, да еще влез в долги… Должно быть, тебе это неприятно слушать?

— Совсем нет. — Павел поднял глаза от руля и улыбнулся. — Тебе необходимо выговориться, а я тебя охотно послушаю. У тебя есть в Литвинове какие-нибудь знакомые?

— О да, — скептически ответила Здена, — супруги Мареки, этакое беззубое знакомство, два раза в месяц играем с ними в кинг, потому что архитектор Марек — интересная для Камила персона, потом Дана, ты, несколько беглых знакомств на работе и в доме и, наконец, Шепка. Именно к нему Камил влез в кабалу с этой дачей.

— Это метрдотель из «Погребка у ратуши», не так ли? — вдруг прервал ее Павел и, не дожидаясь ответа, спросил: — Случайно, к вашей машине он не имеет отношения?

— Кажется, это он внушил Камилу, что тот должен купить ее. Камил ему страшно завидовал, только о том и мечтал…

— Чем опытный спекулянт, разумеется, воспользовался и позволил себе перестроить свои хоромы задаром.

Здена остолбенела. Просто. Но невероятно и бесстыдно. Неужели Петр мог позволить себе такое?

— Ты думаешь, он взял куш за посредничество?

— Именно так я не думаю. Но кто хоть немного интересуется автомашинами, скажет тебе, что больше чем за шестьдесят пять тысяч вашу не продашь. То, что было сверх этой цены, — довольно глупая дань за манию величия.

— Но Камил говорил, что у него есть договор на покупку. Ведь никто бы так откровенно…

— Хорошо было бы взглянуть на этот договор. А также выяснить, кому машина принадлежала раньше.

Здена заколебалась. Собственно говоря, Павел думает, что Камил олух. Но если тот действительно позволил так глупо обокрасть себя, то Павел не слишком ошибается.

— Я могу посмотреть. Технический паспорт он положил в стол.

— Только если ты намерена что-нибудь предпринимать, — подчеркнул Павел. Машина пересекла трамвайные рельсы на поворотном кругу у вокзала и въехала в город.

— Подвези меня к «Бенару», пожалуйста, я загляну туда. Посмотрю, не осталась ли девочка в яслях.

Павел молча объехал остановку, миновал бенарскую столовую и остановился перед яслями.

— Можно мне войти с тобой? — спросил он настойчиво.

— Буду рада.

— Цоуфалову, — сказала она сестре, которую видела сегодня впервые, и, лишенная тем самым привилегий невестки замдиректора Цоуфала, должна была ждать добрых десять минут, пока сестра не принесла ей смеющуюся Диту.

Все ясельки для одевания были заняты — в половине четвертого здесь всегда пропасть народу, — наконец место освободилось, а когда ушли последние родители, Павел, до тех пор смотревший в окно, подошел к Дитунке.

— Как она похожа на него, — сказал он задумчиво.

— За это ты не любил бы ее? — спросила Здена.

— Но Дита и твой ребенок, — возразил Павел.

Разговор становился неожиданно серьезным. Дита была уже одета, но Здена не торопилась. Два коротеньких замечания Павла заставили ее призадуматься. Они могли означать и то, что он любил бы Дитунку, как родного ребенка, равно как и то, что он принял бы ее как неизбежное зло… Конечно, он полюбил бы ее. Он не такой, как Камил.

— Пошли? — спросила она.

— Я отнесу ее вниз.

Дитунка улыбалась на руках у Павла. Если бы это видел Камил, его задело бы больше, чем если бы Павел обнимал меня.

— Сейчас мне так страшно идти домой…

— Мне тоже, — сказал Павел с необычной и исключительной для него серьезностью.

— Ну так до завтра, — улыбнулась Здена.

— До завтра. — Павел кивнул, подождал, пока Здена скроется в Замецком парке, сел в машину и только спустя какое-то время тронулся с места.

Здена брела домой и размышляла о признаниях и намеках, сделанных Павлом, обдумывала возможность совместной жизни с ним и понимала, что начинает любить его так, как некогда Камила. А это значило, что сильнее. Потом ей вспомнился пасхальный понедельник, когда вечером уехал Камил, а Дитунка долго плакала и звала его, она посмотрела на ее детски беззаботное личико и ужаснулась своим мыслям. У ребенка — один отец, и никто не имеет права своевольно заменять его чужим человеком.

В новом торговом центре она купила говядины на первое, фруктовый сок для Диты, апельсины, бананы, потом ботиночки и весенний вязаный комплект, так что от двухсот крон осталась только кое-какая мелочь. Камил намекнул, что теперь нужно будет немного экономить, словно можно экономить больше, чем это делалось до сих пор, ну и пусть экономит сам, решила Здена и записалась на среду к парикмахерше. Погуляла с Дитой по цветущему предмайскому городу, и был уже шестой час, когда Здена проследовала с коляской к дому, мимо стоявшего перед ним синего несчастья.

Дома господствовала именно та атмосфера, какую она и предполагала. Камил, сидевший за письменным столом, даже не ответил на ее приветствие, из репродуктора гремела Симфония судьбы, а это означало, что ему тоже было нелегко. Цоуфалова вообще глядела в сторону, только старый Цоуфал был сердечен, он уже ждал Дитунку с распростертыми объятиями и сам отнес на кухонный стол тяжелую сумку из корзинки, висевшей на коляске.

Здена поставила на плиту варить супчик для Дитунки, тут же на соседнюю конфорку — вторую кастрюльку, потом переоделась и уж не присела до семи часов.

Дита спала. Камил ужинал в комнате, а Здена на кухне. Вечер, когда можно сойти с ума среди разъяренного клана Цоуфаловых. Вымыв посуду, с книгой в руке, она вошла в гостиную, чтобы провести здесь отчаянно пустые часы перед сном.

Камил, который в нетерпении ерзал весь вечер на своем стуле, наконец получил возможность для разговора.

— Нам обязательно нужно поговорить, — заявил он и решительно встал из-за стола. Теперь оставалось вытащить ремень и начать порку.

— О чем ты еще хочешь говорить? Раз ты не стал ждать меня, то я решила, что ты уже все сказал по телефону, — отпарировала она с такой резкостью, что сама испугалась.

— Так что же, по-твоему, я должен был до пяти часов торчать на стоянке?

— Я была там в половине четвертого.

— В половине четвертого. Хм.

С непроницаемым лицом следователя Камил застыл перед сидевшей Зденой. Вдруг он повернулся к книжному шкафу, где стояли Ремарк и Тюрк и множество словарей на пяти языках, которыми он владел, и на десятке других языков, о которых говорил, что одолеет их к своему тридцатилетию, и задумчиво покачал головой.

— Сегодня ты позволила себе немного больше, чем следует, — отчетливо выговорил он, обращаясь скорее к книгам, потом повернулся и бросил Здене в лицо: — Надеюсь, ты понимаешь это…

Вот он стоит, покачиваясь, перед целой стеной книг, сам великий инженер Камил Цоуфал, высокомерный деспот, мой муж, и хочет, чтобы его считали удельным князем, титан, которому дозволено все, что осенит его светлую голову, не слишком мучится угрызениями совести и читает мне мораль.

— Ты смешон, — сказала Здена и, не обращая внимания на его злость и изумление, спокойно взяла с полки своего «Мужчину с сердцем ковбоя», нашла страницу, на которой остановилась, и углубилась в чтение.

— Будь так любезна, удели немного внимания и мне!

Она слышала его предостерегающее шипение, но ей было смешно, поэтому она не испугалась.

— Я не уверена, что это так необходимо, — возразила она, даже не взглянув на него.

Одним прыжком Камил подскочил к ней, вырвал из рук книгу и бросил на тахту.

— Я не буду разыгрывать дурачка. Ни перед тобой, ни перед тем докторишкой. Подумай хорошенько. Если тебе опротивело жить со мной, мы можем обо всем договориться, но, пока мы вместе, подобной экстравагантности я не потерплю!

Здена рассмеялась. Трагикомизм положения поверг ее в отчаяние. Что с нами делается! Как в плохом кино.

— Прекрати! — закричал Камил. — Ведешь себя, как истеричка.

Здена перестала смеяться и отчужденно взглянула на него.

— Это спорный вопрос, кто из нас двоих страдает истерией, кто по-дурацки, эгоистично старается разрешить конфликтную ситуацию, которую сам же создал. Впрочем, у меня нет желания тратить время на болтовню.

Минута тишины. Взволнованной напряженной тишины. Сейчас он меня ударит.

— Итак, ты лишь обрадуешься, если меня неделю не будет дома, — вдруг неожиданно спокойно сказал Камил. — Я беру учебный отпуск, тебе не придется готовить. Отдохнешь без меня, — изливал он свою желчь. Разъяренный тем, что Здена никак не реагирует на его слова, выбежал из комнаты, и через минуту его уход подтвердила хлопнувшая дверь.

Здена встала с кресла и закурила. Она ждала, когда наступит кризис. И понимала, что эта сцена означает конец их совместной жизни. Ей было ясно: оставаться с Камилом она больше не может. Безнадежный слабак, эгоист и трус. Но странное дело — кризис не наступал. Здена злилась, как точно выбрал Камил самое тяжкое, хотя и примитивное наказание. Ничего хуже придумать он не мог. Уедет на неделю, а меня оставит одну в квартире, где я каждый день буду встречаться с его родителями. С отцом, вечно погруженным в заботы о производстве. И с матерью. Вездесущей и враждебной. Он хорошо все рассчитал, да только просчитался. Я ведь не инвентарь в его жилище. Как удивится он, когда через неделю не найдет меня здесь!

VII

Здена готовила кофе, а Камил, сидя тут же, в кухне дома Разловых, мрачно наблюдал за этой чужой, враждебной и непонятной ему женщиной. Сегодня здесь все как-то шиворот-навыворот, с досадой подумал он. Предложить гостю чашку кофе — значит намекнуть ему, что пора бы и честь знать. Первой реакцией на машину вроде бы должна быть радость, но если это радость — то что же тогда горе?

— Ну ладно, так и будем в молчанку играть? — спросил он, не пытаясь скрыть своего раздражения.

— Не понимаю, о чем тут еще говорить, — ответила Здена, даже не повернувшись к нему.

Камил в растерянности закурил сигарету. Все прекрасно. Все так хорошо, что дальше и ехать некуда. Жена хмурится, будто увидела жабу. А что, если сейчас подняться, обнять ее и поцеловать в заплаканные глаза… В последний раз она плакала год назад, в родилке, но тогда это были счастливые слезы. Он примчался к ней с букетом цветов прямо с завода. А теперь… Какие уж поцелуи! Теперь она раздражена. Попробуй дотронься — взорвется как бомба. Жест примирения просто немыслим. Ну что ж, посидим и поглядим, чем все это обернется.

Ситуация не изменилась и к утру, хотя Камил всю ночь не сомкнул глаз, и Здена, наверное, тоже, однако попытка любовной близости, что разрешило бы возникшее недоразумение, рухнула, наткнувшись на стену ледяного молчания, которым Здена отгородилась от него. Камил поклялся никогда не забывать этого неслыханного унижения и отплатить за все с лихвой.

— Ты еще, ох, как пожалеешь об этом! — прошипел, он, выбежал на балкон, где и просидел до рассвета, зато придумал не менее дюжины самых страшных видов мести и выкурил столько сигарет, что слизистая под языком задубела, как рогожка. Отвергнутый супруг. Шоковое состояние для молодого здорового мужика. Самое лучшее — сесть за руль и двинуть отсюда.

На следующий день Здена держалась так, будто ничего не произошло, а перед обедом была настолько любезна, что, сняв с полочки кувшин, предложила сходить за пивом.

— Нет у меня желания пить пиво, — буркнул Камил, хлестнув по ней взглядом, от которого запылала бы солома на крыше. Тебе же все понятно, голубка. Разыгрывать спектакль ради твоих родителей я не стану. А кроме того, не променяю возможности сбежать отсюда на какой-то там литр пива.

— Молодец, шофер — похвалил его папаша.

— Ну неважно, тогда я себе принесу, — сказала Здена и оставила Камила с глазу на глаз со своими родителями.

— Не сгонять ли нам партийку? — предложил папаша и, не дожидаясь ответа Камила, приготовил шахматную доску.

Нет ничего нуднее субботнего полдня в пражском предместье, кипятился Камил, ярясь на Здену и на все разловское, страшнейшим образом разгромил оборонительные ряды фигур тестя, отверг возможность закончить партию милосердным патом и встал, лишь когда в безнадежном одиночестве остался несчастный король противника против его ферзя и тучи пешек.

— Да ты просто спец, дружище, — покачав головой, признал старый Разл.

Пришла Здена; коварная, она смеялась и трещала без умолку, мамаша пригласила Камила к столу и все подкладывала ему лучшие кусочки жареной уточки.

Вы-то знаете мне цену, что правда, то правда, да только надо было быть прозорливцами и вовремя шлепать Зденочку по заднице. Она ведь случая не упустит, чтоб меня поддеть, а я терпеть этого больше не намерен.

После обеда Здена собрала посуду, покормила Диту и, лицемерно улыбаясь, оперлась о плечо Камила.

— Может, пойдем погуляем с Дитункой? — ласково обратилась она к мужу.

Ах ты бестия! — в сердцах выругался про себя Камил и из любопытства включился в игру.

— Пойдем, погода прекрасная.

Вскоре они уже шагали по разогретому солнцем тротуару, навстречу то и дело попадались Зденины знакомые, здоровались, с любопытством разглядывая Камила, и ему вдруг до смерти надоела эта комедия; зажав в зубах мундштук сигареты, он угрюмо молчал.

— Ты бы хоть поздоровался, — с укоризной попеняла ему Здена, когда они прошли мимо молодой стройной женщины, гордо толкавшей впереди себя колясочку, приобретенную на боны в валютном магазине.

Тут Камил не выдержал и взорвался:

— Идеальная семейка, а? И тебе ничуть не стыдно?

— Мне? За что?

— Дома только и слышишь: Камил, голубчик, не желаешь ли то, не хочешь ли это, а вчера…

— Ну, во вчерашней ситуации доля притворства была необходима. Зачем же нам тревожить стариков?

— Ах, вот как… И все из-за меня?

— А кто же, по-твоему, во всем виноват?

— Машина — естественная потребность каждого мало-мальски делового человека. Если хочешь, это необходимость. Возможность реализовать свои способности.

— Ну так и реализуй их, а меня, будь добр, оставь в покое! Я тебе в таком деле не помощница.

Стиснув зубы, Камил промолчал. Флегматизм Здены раздражал его. К черту всякую логику, если аргументы отскакивают, как плохая штукатурка. Здена ничего не поймет, потому что понимать не желает! Неприступная, сварливая, враждебная, злая и просто-напросто неразумная женщина.

— Ты посуди сама, какая это огромная выгода. В багажнике поместятся две такие коляски или палатка со спальниками. Ты понимаешь, какие у нас теперь возможности? В любую субботу можно выбраться в горы, на чистый воздух, для девочки одна польза, а когда подрастет, повезем ее к морю. Морской воздух для бронхов — настоящий бальзам. Потом, наши осенние туманы. Каково в этаком молоке каждое утро по два километра шлепать пешком из Обрниц до яслей? Не говоря уж о том, что именно по утрам туманы самые вредные. Машина сэкономит нам уйму времени, — Камил излагал свою точку зрения, крепко вцепившись в баранку руля.

Прикосновение к рулю прибавляло ему уверенности. Управлять мотором в восемьдесят лошадиных сил — все равно что до поры скрывать их внутри себя. Молчание Здены уже не раздражало его, ему хотелось переубедить ее.

— Взять хоть сегодняшний день. Если бы ехали поездом, пришлось бы выйти из дому где-нибудь в полдень, в переполненном автобусе трястись по Праги, трамваем добираться до вокзала и потом экспрессом до Литвинова. Четыре пересадки и вечная толкотня в грязных вагонах.

— Отец дал бы тебе свою машину.

— Ну и аргумент, — вздохнув, с пренебрежением произнес Камил. — Сегодня он, возможно, и дал бы, но в ясли-то нам ездить каждый день. Ведь машину я не для одного себя купил, пойми ты наконец. Завтра, например, мы тоже можем спокойно спать до шести.

— Завтра мне вставать в половине пятого, потому что в шесть я должна быть на работе. Меня там не видели больше месяца. Если это тебя как-то обременит, спи себе хоть до десяти. Я два года добираюсь до службы обычным трамваем.

— С тобой водиться, что в крапиву садиться, — отмахнулся Камил и нажал на акселератор так, что машина резко рванула вперед.

Если не хочешь слушать разумных доводов, голубушка, то уж не взыщи.

Утром постель Здены в самом деле оказалось пустой и уже застланной. Дитунки тоже не было рядом, так что Камилу спешить было некуда; он основательно освежился под душем, поискал в кухне завтрак, но тщетно. Валяй упорствуй, принцесса! — про себя выругался он, отведя душу, и наскоро поджарил себе три яйца. Стократное «нет» уморит и осла, вот и меня тоже утомляют твоя сварливость и разные недомолвки. Берегись, наступит момент, когда мне понравится быть одному!

С шиком проехав мимо переполненных людьми островков-платформ, Камил успокоился. Он умышленно вел машину помедленнее, наслаждаясь плавным, почти неслышным скольжением колес по брусчатке мостовой, мотор словно бы и не работал; Камил упивался прозрачным воздухом предмайского утра и в пароксизме наслаждения включил радио, прослушав даже физзарядку. Он давно ждал этой минуты, заранее радуясь ей. Но ощущение радости было бы куда полнее, если бы Здена признала необходимость покупки и простила его.

У вокзала безмятежное настроение Камила было нарушено: его внезапно обогнала желтая гоночная машина литвиновского автомотоклуба. Плотно вжавшись в кресло, он прибавил газу и на стотридцатикилометровой скорости сел храбрецу на хвост.

Миновав узкий виадук, он чуточку наддал, обогнал «шкоду» и прижал ее к линии тротуара, обозначенной с обеих сторон шоссе. Увидел в ретравизор выразительней жест разъяренного водителя, постучавшего себя по лбу, но только усмехнулся. Тебе, балда в консервной жестянке, пора запомнить, что по городу на стокилометровой скорости не гоняют.

«Шкода», судя по четырем фарам, марки «ЛСК» держалась мощного крупа автомобиля Камила. Воя, будто дисковая пила, и все время угрожая, она старалась выбиться на середину проезжей части. Камил утопил педаль акселератора чуть ли не до упора и, выжав сто шестьдесят километров, оторвался от преследователя. Тупица признал себя побежденным, довольно ухмыльнулся он, ведь мой корабль словно плывет по брусчатке, а этот гонщик вытрясет из пассажиров всю душу.

На временный мост, где стоял знак, разрешающий скорость не более пятнадцати километров, Камил влетел со стокилометровой. Стремительно проскользнул мимо длинного грузовика с прицепом — с этаким грузом да в утренние часы пик, балбес! — и бросил якорь возле административного корпуса, прямо у белого креста, на самой границе стоянки, где трудно отыскать место и в шесть утре. Неподалеку справа оказалась отцовская «шкода». В понедельник отец выезжал на работу чуть ли не в четыре, словно, тоскуя по заводу, не мог выдержать без него больше двух дней. Камил не спеша вышел из машины, отметив, каким взглядом окинули его несколько любопытных, выглянувших из окон административного корпуса, и, вдруг решившись, спокойно и с небывалым достоинством через особый служебный вход прошел на совещание у заместителя директора, которое, как обычно, проводилось в понедельник.

Наконец-то он стал человеком — и сразу по всем показателям. Достаточно однажды прорвать заколдованный круг, как все остальное становится лишь неизбежным следствием, размышлял Камил уже на обратном пути в свой отдел. Он возвращался один: Рамеш задержался у заместителя, и Камил был этому рад, потому что тот наверняка принялся бы мытарить ему душу очередной жалобой Хлоубы, а сегодня разбираться в этом прямо с утра у Камила не было ни малейшей охоты.

Возле кабинета маячили первые участники очередного производственного совещания, из проводившихся под девизом «Разделяй и властвуй». Пропустив всех впереди себя, Камил сел за письменный стол.

Пока только шестеро, отметил он, взглянув на столики для совещаний, за которыми разместились техники, и открыл записную книжку. Операция «Вода» — в сравнении с графиком — показывала тревожное, озадачивающее опоздание на целую неделю. Тут что-то надо предпринять, подумал Камил, взглянул на календарь, где красным было отмечено Первое мая, и снова на столы перед собой. Ага, восемь. Прекрасно, вот и подождите… Вдруг в голове мелькнуло спасительное решение. Сняв трубку, Камил набрал номер Милады Кадлецовой.

— Инженер Цоуфал. Звякните, когда вернется Рамеш.

Повесив трубку, он закурил. Девять. Ползут, будто прусаки на пиво. Распустил я вас, господа, но ежели угодно поиграть в школу и школяров — что же, мешать не стану.

В кабинете царила тишина. Только вода из плохо завернутого крана тяжелыми каплями шлепала по днищу жестяной раковины.

— Так мы йогой занимаемся, что ли? — вдруг громко спросил Радек. — Пора бы и начать, все равно больше никто не придет. Легкий хворает, Хлоуба — член первомайской комиссии, а хоккеиста мы давно вычеркнули из списка.

Кто-то рассмеялся. Смерив Радека строгим и красноречивым взглядом, Камил одобрительно кивнул.

— Вполне остроумно для понедельника… Вы об этом только теперь вспомнили?

— Я полагал, что вам, как начальнику, это тоже известно, — вроде бы невинно возразил Радек. — Но одно ваше слово — и я в своем вступлении тут же подал бы рапорт об отсутствующих.

Смех стал смелее и громче. Со злостью стиснув ручки кресла, Камил поднялся.

— Ну, хорошенького понемножку, посмеялись — и хватит. Очевидно, вы, товарищи техники, отметили тот факт, что май уже на носу. А работы изрядно. Поскольку в ближайшую неделю меня не будет, очередную инструкцию вы получите завтра у Кадлецовой. Я доставлю ее туда заблаговременно. В сжатом, так сказать, конспективном виде. За неделю надо разработать подробный план ремонта пневматических труб на май месяц и перспективный план работ на второе полугодие. В одну из майских суббот и воскресенье мы проводим внеочередной капитальный ремонт бензопровода, так что со сверхурочными осторожнее. Товарища Мусила это не касается. Сегодня в десять он получит техническое задание с расшифровкой, а на следующей неделе обмерит северный мост, включая отсеки третий и четвертый. Хорошо бы все записывать, в июне там придется менять кое-какие распределители. Вопросы есть? Что-нибудь неясно? — Камил окинул взглядом кислые физиономии сидящих вокруг подчиненных и, поскольку все хранили безмолвие, пожал плечами. — В таком случае я вас не задерживаю.

Загремели стулья. Обозленные парни нехотя расходились.

— Инженер Пехачек! — окликнул Камил. — Пожалуйста, на минуту…

Пехачек остановился, настороженно подняв голову.

— Наверное тебе уже известно, — сказал Камил, оставшись с Пехачеком наедине. — С мая ты получаешь зарплату по одиннадцатой категории. Поздравляю с повышением.

— Разве?.. Благодарствую, — улыбнулся Пехачек, но впечатления, что он лучится благодарностью, не создавалось.

Камил в задумчивости прошелся от двери к окну и обратно.

— Видишь ли, какая у меня теперь проблема. — Он пытливо заглянул Пехачеку в глаза. — Ты еще помнишь ту халупу? С водой там уже порядок. Прекрасный проект… И мне пришла мысль, не разбираешься ли ты и в отопительных системах? Ну, тепловая мощность котла, примерная обогреваемость батарей, сохранность тепла… да что тут объяснять, сам знаешь…

— Это очень трудно, — хмуро отозвался Пехачек. — Что-то вроде того делают, наверное, в проектном институте в Мосте…

— Ах, там, — Камил поднял уголки губ, а взгляд его сделался острым, как луч лазера. — Что ж, попробую обратиться туда, но через недельку, вернувшись из Праги. А если и ты захочешь поразмыслить над подобной задачкой, я был бы тебе весьма признателен.

Да, это лучший и единственный выход, думал Камил, глядя, как прямой, будто палка, Пехачек выходит из кабинета. Что-то портится у меня этот парнишка. Наверняка не обошлось без Хлоубы или Радека. Скорее всего, виною тут Радек. Этого я сегодня ловко отбрил. Ничего, набегается за недельку, а там, глядишь, и спесь слетит, и запоет по-другому.

Зазвонил телефон.

— Инженер Цоуфал.

— Рамеш. Тебе что было нужно, Камил? — спросил начальник отдела.

— Мне нужен недельный учебный отпуск. В июне экзамены, а я уже пропустил два семинара…

— А как же с этой черпалкой? На сегодняшнем совещании о ней поминали.

— План я разработал. Сегодня распределил задание по участкам… — Камил несколько преувеличил степень готовности плана, приукрасил и свои утренние указания-наметки.

— Вот и славненько. Значит, заметано, возражений нет.

— Спасибо.

Заметано. Улыбнувшись, Камил повесил трубку. Никаких, мол, возражений. А ведь они были бы, были, только мысль о старшем Цоуфале — о заместителе директора Цоуфале — бог знает отчего подавляет их. Предложи я Рамешу обменяться должностями, он бы тоже согласился, да еще двери кабинета распахнул передо мною.

Сегодняшнюю почту, как несущественную, Камил тоже отложил до будущей недели, за час состряпал подробные и бессодержательные задания для своих бунтарей-техников, из диспетчерской получил справку об уровне бензина в третьем отсеке. Все было в норме. Аварийное состояние насоса здесь проявилось бы мгновенно и совершенно однозначно. Наказав диспетчерам каждые полчаса контролировать состояние отсека, он пометил в своем календаре, что шестнадцатого-семнадцатого мая, уже безотлагательно, начнет ремонт бензопровода, потом запер кабинет и вскоре шагал по грунтовой насыпи.

— А сегодня чего вам требуется, пан инженер? — сонно прищурился кладовщик, взглянув на солнце, и запросто, будто это разумелось само собой, запихнув в карман очередную коробку «Клеопатры».

— Сегодня предпримем одну лишь коротенькую экскурсию. Мне нужен материал для парового отопления. Примерно комнат на восемь. Котелок покрупнее, батареи и кое-какие трубочки…

— Фью-ю, — присвистнул кладовщик, театральным жестом схватившись за голову. — Да ведь это без малого моя квартальная норма. Так недолго и завод разорить.

— Ну это ты брось, — Камил прервал его излияния. — Если тут пройтись, отыщется отопление для целого дома в несколько этажей. На следующей неделе я бы хотел кое-что забрать отсюда. Скажем, во вторник, самое позднее — в среду. Ну, как по-твоему, пройдет?

Оглядевшись по сторонам, кладовщик понизил голос:

— Лучше бы после праздников. А то из руководства уже интересовались… Допытывались, какие насосы вы брали в последний раз.

— А ты что?

— Что у вас, мол, дети школьного возраста и их обязали собирать металлолом. За это, дескать, им зачтут много очков. И я отдал самый непригодный материал.

— Ну ладно, я позвоню, — задумчиво отозвался Камил и нехотя добавил: — А если еще кому захочется что-нибудь разведать, так я с тех пор здесь ни разу не был. Усек?

— Усек, начальник.

Если кладовщик не брешет, с отоплением лучше повременить, размышлял за обедом Камил. Попахивает неприятностью.

Пепа с лаборантками сегодня запоздали. Камил уже доедал суп, когда эта сумасбродная троица подлетела к его столу.

— Ну понятно, сепаратист, — тут же повела наступление Алена. — Отхватил буржуйский «форд», и мы ему теперь не ровня.

— Просто зверски есть захотелось.

— Трепач, — отмахнулась Яна, но тут официант принес обеды, и девушки перестали болтать.

— Ну как мотор? Блеск? — поинтересовался Пепа, проглотив кусок.

— Да что толковать. Сто семьдесят в час. Сам понимаешь, восемьдесят лошадей в упряжке, — восторженно излагал Камил, но Алена вдруг ткнула его локтем.

— Прямо по курсу — истребитель, — язвительно процедила она.

Камил поглядел на дверь и перестал жевать. На пороге стояла Здена, за нею доктор Краус… Словно она его любовница, мелькнуло у Камила, и он явственно ощутил судорожное подергивание лица. Еще кивает в знак приветствия. Отчаянная наглость. Самая что ни на есть провокация. Выламывается на виду у всех перед посторонним мужиком. Эти ути-ути наверняка уже сплетничают, приплетая и постель. А я торчу тут как идиот.

Телячья отбивная вдруг стала жесткой, картошка слипалась комьями, которые Камил впопыхах запихивал в рот, скорее из страха, как бы не грохнуть посудой, чем торопясь утолить голод или аппетит, и, даже не попрощавшись с Пепой, вышел из столовой. На лестнице ему едва не сделалось дурно. Я встретил пижона, который ухлестывает за моей женой, и не набил ему морду.

Оскорбленное мужское самолюбие — мощнейший импульс необдуманных поступков; Камил, терзаемый мыслью о том, как Павел обнимает Здену, шагал в свой отдел, рисуя мучительные сцены, одну ужаснее другой.

Он и Здена. Здена рухнула на порог и умоляет — не уходи. Здена — грешница, просит о милосердии, он — суров и непреклонен. И что это за ночные дежурства? Целыми часами они сидят там вдвоем. Собери чемоданчик и — катись! Но девочка останется со мной, потому что ты первая сказала семье «адье»… «Прощай и платочек…»[5]

Обеденный перерыв. Люди спешат в столовую: парочками и группками, мужчины и женщины, редко кто с мужем или с женой, просто идут вместе приятели или коллеги, может быть, потому лишь, что у них совпал обеденный перерыв. Все это Камил знал, но те болтушки «из лабры́» совершенно недвусмысленно дали понять, что они полагают на сей счет. Эти экспертки по части слухов и сплетен выражают общее мнение. А общее мнение, в конце концов, куда важнее реального положения вещей.

Томительные мгновения зреющей решимости. Все разбито. Этот безумный предмайский день не вычеркнуть из памяти. Собственно, что у меня за жена? Что для нее вообще имеет значение?

Камил снял трубку телефона, решительно набрал номер; на другом конце провода долго не отвечали, и это лишь подогрело желание смертельно оскорбить Здену. И хотя у Камила были заготовлены совсем другие слова для выражения небрежного приветствия и разрыва одновременно, у него достало сил лишь на жалкую неприязненную иронию.

Швырнув трубку на вилку аппарата и тем несколько сняв напряжение, Камил поднялся. Слабо это вышло, слабо. Никуда не годный спектакль. Позвонить еще раз? Ерунда, бессмыслица.

Выпив крепкого черного кофе, Камил наспех и кое-как накатал четыре страницы перевода и в начале четвертого через главный выход прошел на стоянку. Несколько минут спустя, даже не подождав Здены, он вырулил за линию стоянки и лихо притормозил у главного шоссе, как мотоциклист перед въездом на стадион.

Дома он начал готовиться к разговору со Зденой, подбирал выражения, шлифуя их до полного совершенства, прибег к холодной иронии и убийственной категоричности, клеймил жену позором и презрением. Это была филигранная работа, а Здена все не шла и не шла…

Внезапно его охватило беспокойство и неодолимый страх. А если она уверена, что может прожить одна? Что, если Павел предложил ей прибежище? У него квартира, машина, солидные заработки… Он в состоянии дать ей больше, чем я.

Наконец о клеть лифта проскрежетала металлическая рама складной коляски. Камил поставил Бетховена, из словарей и густо исписанных страниц технологических проспектов соорудил на столе видимость рабочей обстановки и погрузился в занятия.

— Привет, Камил, — услышал он Зденин голос, но не ответил, притворясь глубоко сосредоточенным.

Наконец-то и тебе захотелось поговорить, подумал он. Боишься расплаты или в плену милых домашних тенет сгожусь и я?

Затеять разговор возможности не представлялось.

Отец счастлив, таскает Диту по квартире, болтает со Зденой, а на меня косится, как на смердящую рыбу, ему и в голову не приходит на минутку оставить нас одних…

— Ужин готов, — пригласила Здена, расставив приборы на кухонном столе.

Взяв тарелку, Камил демонстративно удалился в комнату. У себя дома спектаклей я не потерплю.

Не успел он проглотить и двух кусков, как в комнату крадучись заглянула мать.

— Что это между вами опять? — полюбопытствовала она.

— Да ничего, — досадливо отмахнулся Камил. — Не выношу такие приемчики. Ты же обо всем знаешь лучше меня.

— Нынче она разгуливала по заводу с этим доктором! — Мать выложила свой главный козырь. — А ты и это стерпишь?

— Я ей уже все высказал.

— А она тебя шуганула!

Камил наклонился над тарелкой, давая понять, что продолжение разговора его не интересует. Язвительные, колкие и провокационные выпады матери взвинтили его настолько, что тщательно составленная обвинительная речь рассыпалась на какие-то немощные бессвязные фразы.

— Погоди, вот заживете одни, она тебе покажет… Да это у вас в роду. Кончишь, как дядька Фарек!

— Может, ты позволишь мне поесть спокойно? — не сдержался Камил и резко отодвинул тарелку.

— Я хотела помочь, а ты… — Задохнувшись от горькой обиды, мать, покачав головой, вышла.

Но Камилу вовсе не было ее жалко. Он пришел в ярость. Дядя Фарек давно уже является предметом семейных пересудов. Несколько лет назад он до беспамятства влюбился в довольно молодую женщину, и она сделала из него мужа-слугу. Он приносил ей в постель обед, после кутежей прикладывал уксусные компрессы на больную головку и к тому же порой бывал бит туфлей за то, что плохо печется о своей женушке. Если верить слухам, передаваемым маменькиной родней, теперь дядя терпит ее пятого любовника. И меня сравнивать с этаким рохлей…

Низко склонившись над столом, Камил попробовал вникнуть в проспекты и графики. Из отстойника продукт выгоняется в отводную трубу… Нет. Он никак не мог сосредоточиться. Буквы плясали перед глазами. Куда же мы догребли? Это же полный распад. Вместо того чтобы искать пути к примирению, я измышляю наказания за проступки. Бессмыслица и хаос. Совершенно неуправляемый. Есть единственный способ наладить в будущем наши отношения. Искоренить у Здены замашки эмансипированной женщины, заставить ее поверить в полную зависимость от меня. Способ сомнительный, но другого нет.

Хлопнула дверь. Здена. Камил стремительно встал. Теперь — все точно по заранее разработанному сценарию. В самом зародыше задушить ее возражения, а после драматических пауз пустить в ход язвительные слова и предъявить ультиматум.

Здена, однако, только рассмеялась.

Камил вынужден был даже прикрикнуть на нее, но нить разговора уже прервалась, как программа компьютера, самообладание покинуло его, а резкое Зденино контрнаступление только вспенило кровь.

Сейчас я ее ударю, ударю, но лучше убежать, сесть в машину и — с глаз долой, на неделю оставлю одну, поняла, всю неделю будешь одна, а тогда узнаешь, что это такое — жить без Камила. Если одной разлуки тебе оказалось мало, то вторая совершенно излечит.

Спустившись рано утром из спальни в столовую, Камил с дымящейся чашкой кофе уселся за тяжелый дубовый стол и только тут впервые осознал, как, сам того не замечая, обжился на этой даче. Уже по памяти, машинально открыв свой холодильник, он приготовил обильный завтрак, уничтожил его, а затем из сигаретницы на буфете достал сигарету. А неплохое бунгало, рассуждал он, разминая упругий табак. Кто-то неизменно пополняет запас еды, питья, курева. Регина. Конечно, Регина. Она и дальше готова заботиться обо мне, она сама говорила. А ведь это бунгало легко сделать моим, пронеслось в уме, когда он раскурил сигарету, и аромат прекрасного дорогого табака, и солнечные лучи, проникшие через распахнутое окно в зал столовой, на какое-то мгновение вызвали в нем чувство полного довольства.

На самом деле, кто мне мешает сделать эту дачу своей? Здена? Нет. Та, напротив, всеми способами толкает меня на то, чтоб я поселился здесь навечно. Петр? Правда, Петя могучий противник, но против Регины он просто бессилен.

Покурив, Камил погрузился в приятные медитации, следствием чего явилось субъективно оправданное чувство обладания этой хатой, и прошелся по стройке. Невиданно! Новая кухня с вмонтированной мойкой, душевая, облицованная голубым кафелем, с огромной ванной посредине. Все на месте. Теперь только подсоединить насос и подключить новый двухсотлитровый бойлер.

Столь же впечатляющую картину Камил обнаружил и во дворе. От земляных работ не осталось и следа, на месте канав зеленела молодая травка, и выложенный плиткой бассейн блестел как зеркало. Сказочное великолепие. Елисейский дворец.

Терраса была залита палящим горным солнцем. Эта дача жаждала воды. И если бы к ее первому этажу подступало море, она ничем не отличалась бы от виллы Ремарка на берегу Женевского озера. За неделю все наверстаю.

Камил трудился до позднего вечера, тяжелые работы были уже завершены, оставалось, так сказать, лишь «творчество»; он ликвидировал отставание, накопившееся за последние дни, и, увлекшись, разом забыл обо всех неприятностях, разыгравшихся там, внизу.

Рано поутру, искупавшись в ледяной воде лесного озерка, он снова разложил инструменты и вступил в завершающий этап своих работ. Подготовил несгораемые трубки для электропроводки, натянул провода и вскоре уже вдыхал едкий дым отрезанного траверса.

Пообедав, раскинулся на траве под террасой. Предмайское солнце прогрело землю, она благоухала, будто легчайший пуховик. В прошлом году мы весь этот день провели на воздухе. Дитунке было двадцать дней, и Здене каждые три часа приходилось возвращаться домой кормить. Но эта пора давно миновала. Как долго у меня не было женщины, и Регина не показывается тут. Наверное, забыла. Или все хорошенько взвесила. А ведь победа и расплата — все это у меня было, стоило лишь руку протянуть.

Поднялся ветер. На лужайках среди рослых буков кто-то посадил черешни. Отсюда они казались хрупкими белоснежными островками в море зелени. Превосходная мозаика. Белые облака расцветшей черешни. Оторвавшиеся лепестки, кружась на ветру и опускаясь, покрывали ярко-зеленую траву. Вот как живется вольному человеку, шептал зачарованный Камил. Никто нигде тебя не ждет, да никто сейчас и не нужен для ощущения полноты счастья. Здесь легко дышать. Внизу я давно бы задохнулся.

Плотно поужинав, в восьмом часу Камил завел машину. Бак был наполовину пуст. Отъехав от дачи, Камил включил приемник и без мотора, бесшумно поплыл по серпантину вниз. По Литвинову проехал на семидесяти, а на неровном шоссе, ведущем к Мосту, отправил стрелку спидометра за сто пятьдесят. Возле бара «Гневин» резко скрежетнул тормозами и с полным сознанием собственного достоинства поднялся по лестнице.

— Добрый вечер, шеф, — фамильярно обратился он к швейцару, остановившись у гардеробщицы, по знакомству получил за сто крон блок импортных сигарет в твердой упаковке (последняя посылка из заводского буфета подозрительно задерживалась) и прошел в пустой зал бара.

На пианино лежал огромный черный футляр от саксофона. Он был пуст. Значит, Пешл уже шляется где-то здесь. Стоило о нем вспомнить, как тут же объявилась внушительная фигура капельмейстера — Пешл выходил из кабинета заведующего.

— Итак, у нас договор до конца года. — Пешл шмыгнул носом и с бодростью ответработников, столь знакомой Камилу, повертел карманными часами. — И судя по всему, ты наконец понял, чего от тебя хотят.

Камил ухмыльнулся.

— Такого самонадеянного мужика мне встречать еще не доводилось. — Развеселясь, он покачал головой и сдержанно добавил: — Если вам неприятно платить двадцатку за мой ежевечерний проезд, то ищите себе другого ишака.

Не дожидаясь возражений, Камил уселся возле Михала Колды, уже успевшего занять место под эстрадой.

Во время полночного антракта Михал привел двух чувих. Хорошенькие, может, несколько наивные или, напротив, слишком разбитные, они легко согласились подождать, когда музыканты закончат игру, и в половине второго ночи одну из них Камил отвез за город. Все было доступно и вполне извинительно.

Здена уже месяц не живет со мною.

VIII

После неожиданно спокойной ночи Здена проснулась около пяти. Постель Камила стояла нетронутой. Где-нибудь заночевал, мелькнуло у нее в уме, но она не чувствовала себя ни обманутой, ни преданной, даже ревности не ощутила, только какую-то заторможенность и пустоту. Целый час в запасе. Дитунка крепко спала, будить ее было бы жестоко, Здена прошла в ванную, ледяным душем разогнала утреннюю вялость и, прежде чем Дитунка проснулась, успела перегладить кучу белья, которое иначе провалялось бы до вечера.

Сегодня на улице тоже было великолепно. Последний апрельский день. Апрель. Сколько извинительных глупостей сегодня совершат люди!

Парк вокруг замка был полон красок и весь благоухал. Повсюду преобладал зеленый цвет разнообразных оттенков. Сверкающая зелень освещенных площадок, золотистая там, где солнцу не удалось проникнуть сквозь кроны дерев, яркая, сытая, сочная зелень ухоженного газона. Запах цветущих каштанов снова царил в букете ароматов. Сегодня Здена задержалась здесь дольше обычного. Когда спешишь, то, как дикарь, не замечаешь островка красоты, уцелевшего в центре промышленного города.

А какое впечатление производит Литвинов на туристов, попавших сюда впервые? Неужели он представляется им серым и невыразительным? Старожилы не дают его в обиду. А я? Раньше мне казалось, что я здесь не приживусь, а в Ходове, когда мы ездили туда в последний раз, скучала по нему. Литвинов. Что говорило мне это слово несколько лет назад? А теперь? Мы оба — здешние.

Павла словно подменили. Жизнелюбивый говорун, несокрушимый оптимист превратился в задумчивого, не слишком здорового на вид мужчину, у него неподвижный, отсутствующий взгляд, он бессмысленно, сам того не замечая, что-то чертит на листке бумаги. За полдня ни разу не вышел из своего кабинета и, когда Здена уносила карточки, неотрывно смотрел ей вслед.

Простившись с последним пациентом, Здена присела у открытого окна. По заведенному распорядку нужно бы зайти за последней историей болезни, показать Павлу список сегодняшних больных, отметить процент бюллетенящих и отругать за то, что в кабинете чудовищный воздух. Сегодня она не могла на это решиться. К чему мешать ему продумывать деликатные объяснения… Вероятно, он понял, что мы с Дитункой — слишком трудно перевариваемый кусок. И хотя это довольно-таки неприятно, я на него совсем не сержусь.

Дверь кабинета открывалась невыносимо медленно. Будто Павел только что очнулся.

— Там осталась еще одна история, — сказал он, растерянно улыбнувшись. — Какого-то Шебесты. Жаловался на страшную боль в спине. Видно, по Литвинову обо мне ходит слава как о вполне сговорчивом «фельшаре». Я назначил ему блокаду, но предупредил, что это довольно болезненная процедура, и он предпочел выздороветь — дескать, сам попробует разогнуться.

Рассказывая это, Павел сам поставил историю болезни на место, вымыл руки, хотя у него в кабинете свой умывальник, и долго вытирал их с чрезмерной тщательностью.

— Скоро двенадцать. — Павел кивнул на часы. — Не пойти ли поесть?

Глубоко вздохнув, Здена покачала головой.

— Мне ведь от тебя ничего не нужно, Павел. Эти твои колебания куда хуже, чем прежние извинения, когда ты, на минутку заглянув сюда, признавал, что вчера ляпнул, не подумав. Я же не девочка, в конце концов…

Подозрительно покосившись на нее, хмурый Павел сел на стол.

— Теперь я уж абсолютно ничего не понимаю. Это кто кого сегодня без конца избегал? Утром ты ведешь себя этакой ублаженной молодоженкой и без каких-либо угрызений совести заставляешь меня сжевать половину шариковой ручки. Нет, из-за тебя я стану психом…

Здена невольно рассмеялась. Взаимная подозрительность вдруг показалась ей забавной. Вот что может натворить одна-единственная прогулка утром по сотни раз хоженному-перехоженному городку.

— Знаешь, свалим все на апрель. И пошли есть, я очень проголодалась.

Сегодня Павел тоже подождал, пока Здена одела Дитунку, взял ее на руки и снес с лестницы.

— Посидим немножко в парке? — предложил он и многозначительно посмотрел на часы. — По сравнению со вчерашним у нас сегодня вдоволь времени.

— Посидим, — согласилась Здена. — Только в четыре мне нужно уйти, у меня еще куча дел.

Поставив Дитунку на лужайку, Павел платком вытер лавочку.

— У меня такое впечатление, будто сегодня на стоянке я не видел вашей машины, — не скрывая любопытства, заметил он.

— Совершенно верное впечатление. Камил в отъезде. У него учебный отпуск на неделю.

— И вы повздорили?

— Отнюдь, напротив, почти договорились.

Павел предложил Здене сигарету, дал ей прикурить, потом закурил сам и в задумчивости долго глядел на горящую спичку, пока она не свернулась в обуглившуюся спиральку.

— И может быть, ты мне расскажешь, на чем вы порешили?

Дита забежала на цветущий газон. Несколько человек с соседних лавочек возмущенно посмотрели на Здену. Взяв девочку на руки, она вернулась к Павлу. Но соседи все еще оглядывались на нее, возбужденно размахивая руками. Это было неприятно.

— Мне не хочется теперь говорить об этом. — Она отрицательно покачала головой. Ей не терпелось уйти отсюда.

— А мне надо бы знать, — настаивал Павел.

Дита расхныкалась. Она так и норовила снова вырваться на волю. Здена потушила сигарету, которая, очевидно, тоже раздражала соседей на лавочках. Здесь не было принято, чтобы приличные женщины курили в общественных местах.

— Мне нужно уйти, — неожиданно холодно произнесла она. Настойчивость Павла неприятно задела ее. А кроме того, эти люди вокруг словно бы чувствовали, что между ними происходит. И это ощущение тоже было не из приятных.

— Тебе ведь нужно принять решение, Здена.

— Я знаю, Павел, но это совсем не так легко.

— Но необходимо.

Здена пожала плечами и усадила Диту в коляску. Она чувствовала, как дрожат у нее руки, но истинную причину своей нервозности раскрыть не могла. Это было чересчур. Неотступная настойчивость Павла, повышенный интерес окружающих зевак и… теперь принимать решение…

— Извини, Павел, — произнесла она умоляюще. — Я как-то сама себя не понимаю.

Павел раздумчиво покивал головой и озабоченно нахмурился.

— Нет, это ты извини меня. С моей стороны было бы опрометчиво требовать, чтобы ты принимала скоропалительные решения. Это ведь очень ответственно.

Возвращаясь домой через парк, они всю дорогу молчали. Говорить не было нужды. Каждый словно впервые осознавал, какое действие могут произвести неуместно оброненные слова в минуты, когда ты особенно раним… Возле аптеки Здена остановилась.

— Дальше я пойду одна. Не хочу, чтобы нас увидел кто-нибудь из Цоуфалов.

Павел согласился, но не ушел. Заметно было, что ему хочется еще о чем-то спросить.

— Пойдем завтра поглядим на демонстрацию? — наконец произнес он.

— Я бы пошла, но только с девочкой.

— Я подожду вас в парке.

— Очень буду рада. Когда нам прийти?

— Когда угодно.

— Вот и славно. Тогда в восемь.

У перекрестка, перед Народным домом, Здена еще раз оглянулась. Павел неподвижно стоял возле аптеки и смотрел им вслед.

Поставив Диту в манежик, Здена медленно подошла к массивному письменному столу, уродливо перегородившему комнату, к этому мрачному символу Камиловой спеси. Сердце у нее стучало где-то высоко в горле. Будто воришка, подумала она. Но главное — чтобы теперь не вернулась мать. Ужасно, если мать застигнет ее у стола Камила — именно мать, больная притяжательным местоимением «твой» в сочетании с именем Камила. Это твой стол, Камил, твоя комната, твоя машина…

В верхних ящиках хранились аккуратно сложенные дубликаты переводов и технические проспекты на английском и немецком языках, в следующих — канцелярские папки с надписью: «Студенческие элегии» — роман из студенческой жизни, плотные карточки, испещренные неразборчивыми пометками, и расчеты будущих гонораров.

Здена продолжала обследовать стол дальше. Пачки мелованной канцелярской бумаги, похищенной на химзаводе, ленты для пишущей машинки и десяток шариковых ручек, чертежный набор и комплект цветной туши, план завода для внутреннего пользования, подробный, хорошо выполненный чертеж Петровой дачи у Чешского Иржетина, а в последнем ящике тумбы справа — роскошные папки с хвастливой надписью: «White book». Значит, вот оно. «Белая книга» Камила Цоуфала. Разгневавшись, ты забыл запереть свой потаенный сейф, и это — роковая ошибка, Камил.

В передней хлопнула дверь. Здена задвинула ящик, мигом очутилась у манежа и, подняв Дитунку — в качестве защиты — на руки, с гулко бьющимся сердцем стала ждать прихода свекрови. Но та застряла где-то возле гардероба. И внезапно Здену захлестнули возмущение и злость. С какой стати мне ее бояться, будто я маленькая? Снова посадив Дитунку в манежик, она с «Белой книгой» в руках опустилась в кресло. Теперь-то я разоблачу тебя, Камил, до конца разоблачу, и, если ты враг, ничего хуже этого тебе никогда не угрожало.

Голые цифры и расчеты. Деньги и снова деньги. Заработок за январь, февраль, март, за весь семьдесят второй год, данные о вкладах и расходах, основной капитал, собранный к моменту заключения брака. И текущий год был разделен в соответствии с датами зарплат и гонораров — словом, настоящий экономический анализ двух лет их совместной жизни. На следующей странице, которая велась особо, — все Зденины вклады, включая две тысячи пособия по родам и сотню крон, которую она в прошлом году получила от матери на дорогу из Ходова. Омерзительно, подробно до мелочей. Разделы: «Деньги и как их добывают» и «Возможные источники доходов» с далеко идущими комбинациями и пространным дотошным разбором. Невероятно, но факт.

Вот это и есть твое жизненное кредо, Камил. Деньги, положение и бессмысленная погоня за тем, что ты считаешь необходимым условием счастливой и благополучной жизни. А во сколько ты оцениваешь любовь? Наверное, вот как. Дитина страничка с аккуратно выписанными цифрами ее роста, веса, датой первой улыбки, датой, когда прорезался первый зубик и когда Дитунку в первый раз посадили, жирно подчеркнутый день, когда она впервые назвала тебя «Ка-ка».

Но уже следующая страница уничтожает эту крупицу чувства, проникшую в твою «Белую книгу». Глава, обозначенная «Принятые решения», осуждает девочку пребывать в яслях, а меня — начать деятельность, приносящую доход. Два года я кружила вокруг твоего стола, не подозревая об этих записях. Если бы я только знала, сколько холодного расчета содержат они!

И наконец, самая свежая запись, глава под названием: «Операция „Вода“». Издержки, авансы, прибыль, расчеты, сроки и ссылка на приложение. В приложении, кроме договора о переводах, толстый конверт. Договоры с Петром Шепкой и технический паспорт купленной машины. Пятьдесят пять тысяч наличными, двадцать тысяч — за прокладку водопровода и десять тысяч — аванс по договору номер два. Контрагент, разумеется, Петр Шепка, мошенник и спекулянт. Последняя запись такова: до конца августа установить в доме центральное отопление.

Здена с отвращением отложила договоры и развернула технический паспорт, свидетельство о рождении любой машины.

Год рождения — шестьдесят восьмой, привезена из ФРГ новой и ровно через пять лет продана Камилу Цоуфалу каким-то Петром Проузой из Усти-над-Лабой. Все аккуратно переписав, Здена положила «Белую книгу» обратно на место.

Это вторжение, Камил, приблизило меня к тебе, но и бесконечно отдалило. И как я могла надеяться, что мне удастся перевоспитать тебя? Глупая, неразумная женщина! Люди приписывают компьютерам способность помнить, но это неправда. Лишь неточная формулировка. Компьютеры ничего не помнят и не чувствуют. После сегодняшних открытий необходимо готовить пути для отступления, оно неминуемо, неизбежно.

Первый день мая утопал в лучах солнца. В шесть утра по празднично украшенным улицам прошел шумный духовой оркестр горняков. Медные духовые инструменты сверкали так, что глазам было больно, а грохот начищенных тарелок поднял из постелей даже самых заядлых засонь. Следом за оркестром торопились мальчишки. Одни — на велосипедах, изукрашенных разноцветными лентами, другие — на самокатах, а все прочие — на своих двоих. Немного погодя, следуя за демонстрантами, проехала машина радиовещания. С дребезжанием и хрипом репродуктор передавал какую-то музыку и информацию об обширной увеселительной программе на сегодняшний день.

Здена отвернулась от окна. Постель Камила по-прежнему стояла нетронутой. Нигде ни записки, ни письма — ничего. Нарядив Диту, Здена уложила в сумку необходимый запас пеленок, тепленький свитерок — на случай внезапного похолодания, панамку от солнца и вышла из комнаты.

В прихожей они столкнулись с уходившим дедушкой Цоуфалом.

— Идете посмотреть на демонстрацию? — улыбнувшись, спросил он, однако улыбка не помогла ему скрыть смущение.

А где же наш папа, дедушка Цоуфал?

— Идем, сегодня там наверняка интересно.

— И я уже должен уходить. У Колдома мы собираем макеты машин. — Как бы прося извинения, он развел руками, погладил Дитунку, подмигнул Здене и, даже не вызвав лифта, помчался с двенадцатого этажа вниз по лестнице.

Ободренная его дружеским участием, Здена вошла на кухню, где, нацепив на нос очки, дремала бабушка. Даже на демонстрацию не пошла, чтобы в полдень блеснуть праздничным обедом, подумала Здена, вынула из буфета бананы, апельсины, печенье, наполнила термос чаем и сложила все в сумку. Сегодня мы долго не придем.

— Разве Дита не позавтракает дома? — внезапно стряхнув с себя дремоту, удивилась Цоуфалова.

Когда долго живешь с людьми, которых не так уж обожаешь, достаточно искорки, чтоб ни с того ни с сего вспыхнул пожар.

— Обедать дома она тоже не будет! — отрезала Здена и, противно первоначальному плану, прихватила с собой еще коробку болгарских консервов.

Уже открывая дверь в прихожую, она услышала, как об игелитовую клеенку шлепнула плотная обложка журнала и прогрохотал отодвигаемый стул.

— Тебе что, трудно сказать по крайней мере, куда вы отправляетесь? А если вернется Камил? Не станет же он разыскивать вас по всему городу?

Здена обернулась. Воинственно настроенная Цоуфалова, в голубой пижаме, стояла готовая наброситься на нее. Олицетворение справедливости.

— Не беспокойтесь, Камил не придет, мы с Дитой вообще его больше не интересуем. И не притворяйтесь, пожалуйста, будто вам об этом ничего не известно, когда тут есть и ваша заслуга.

К своему удивлению, Здена внешне держалась спокойно. И все потому, что эту враждебно настроенную к ней женщину теперь открыто могла уличить во лжи.

— Здена, если ты к своему доктору, то знай… больше ты сюда не возвращайся, знай, никогда больше, никогда…

Цоуфалова задыхалась, открывая и закрывая рот, с напряжением ловя воздух и грозно выпучивая глаза.

Слепая несправедливость возмутила Здену. О том, что Камил вторую ночь не ночует дома, ни звука. Камил в этом доме — табу.

— Если бы все было так несложно, поверьте, я больше не мозолила бы вам глаза. Но долго так продолжаться не будет…

Она подождала, не намерена ли Цоуфалова выложить чего-нибудь еще — Здена не желала покидать поле боя первой, — но та, повалившись грудью на стол, все трясла головой и причитала. Сама напросилась, успокоила Здена свою совесть и тихо ушла.

Только на празднично разукрашенной улице ее охватила тоска. События последних дней, сознание полной безысходности, ссоры, обиды, утрата выпестованных ею представлений о простом человеческом счастье — все, сомкнувшись, накатило на нее мощной волной подавленности и депрессии.

Разве так я представляла себе свою жизнь? — твердила она, проезжая с коляской мимо ликующих демонстрантов, родителей с детьми, мимо людей, более или менее довольных своей судьбой, имевших дом, квартиру, любовь и определенное взаимопонимание, если они вместе вышли встречать праздник. Так нельзя, нельзя! Она тряхнула головой, вспомнив, что Камил теперь делает деньги где-то на даче, а она идет к чужому мужчине за любовью и утешением. Перед тем как въехать в Замецкий парк, Здена и Дитунка встретили молодых супругов с девчушкой, в руках которой трепыхался огромный красный воздушный шар, и Здена уже не могла сдержать рыданий; отвернувшись, она почти бегом припустила в парк.

Павел стоял недалеко от яслей — ну быстрее, быстрее к нему, укрыться от любопытных взглядов и выплакать свое горе.

— Что случилось? — участливо спросил он.

Она не ответила. Не могла. По этим признакам педагоги у нас в институте определяли депрессию… Уткнуться лицом в борт Павлова пиджака и плакать, плакать, не замечая идущих мимо, ничего не понимающих зевак, плакать, сознавая, что все разбито и это конец.

— Камил тебя чем-то обидел? — снова переспросил Павел, и в его тоне послышалась угроза.

— Да нет, — выдохнула она и, внезапно осознав, что ведет себя, совсем как глупенькая девчонка, успокоилась. Что же, собственно, случилось? Она так и не смогла бы сказать, потому что сама этого не понимала.

— Больше я к ним не вернусь…

Легонько отстранив Здену, Павел заглянул ей в глаза.

— Пошли ко мне. Тебе необходимо немного прийти в себя. — А туда, — он махнул рукой в сторону высотных зданий у леса, — туда ты можешь не возвращаться.

— А как же они? — переспросила она, потому что представление о том, что можно так просто уйти из дому, пугало ее.

— Переберемся куда-нибудь. Я понимаю, здесь тебе не хотелось бы оставаться. Да и мне тоже.

Схватив одной рукой ручку коляски, другую он предложил Здене.

— Идем.

По обезлюдевшим тротуарам мы шагали на Осаду, а демонстранты запрудили площадь Мира, откуда доносились аплодисменты и возгласы ликования; мы шли не торопясь, втроем, чуть ли не одни в опустелом городе. Дитунка, Павел и я. Наверное, это называется вероломством, но Камил сам себя предал, осиротил сам себя, погнавшись за деньгами, на которые с такой легкостью променял нас, он осиротел, потому что не желал понять, что нам нужна его любовь.

Со дня свадьбы я впервые в квартире чужого мужчины, подумала Здена, пока Павел, отперев дверь, относил Дитунку в кухню. Но Павел, собственно, давно уж не чужой… Павел — мужчина, с которым я не побоялась бы начать совместную жизнь.

Квартира была невелика — кухонька и две комнаты метров по двенадцати, — такие выделяли из директорского фонда хоккеистам первой лиги и врачам; она была обставлена мило и со вкусом. Гостиная с обычной секционной мебелью, оклеенная обоями, и спальня хозяина с множеством разнообразных пустячков, с которыми человек никогда не расстается, даже если завершаются определенные периоды его жизни. Учеба, военная служба, практика в больнице и — Литвинов.

Одна стена была сплошь увешана картинами, некоторые из них определенно рисовал сам Павел, наверное, они не отличались совершенством, но были приятны глазу; в центре висел портрет Здены.

Рассматривать мазки, изображающие твое собственное лицо… Здесь мы бы просыпались, а потом целый день вместе вели прием… И для Дитунки пришлось бы выделить местечко.

— Я все облазила у тебя, как сыщик, — улыбнулась Здена, вернувшись в кухню.

— Но это ведь в порядке вещей. Нужно осмотреться в новом доме. — Павел пожал плечами и сунул в вазу несколько березовых веточек.

Здена, рассматривая нежные зеленые листочки, обдумывала произнесенную им фразу. В новом доме. Неужели мы зашли бы так далеко, если бы два года назад Камил мог привести жену в собственную квартиру? Не его вина, что такой возможности у него не было.

Павел истолковал ее пристальный взгляд по-своему.

— Это не я наломал. — Он виновато рассмеялся. — Это грех, но рано утром, когда я стоял у газетного киоска, мне предложила веточки какая-то бабушка. Она уверяла, что поцелуй в первый день мая под распустившейся березкой — порука счастья на целый год.

Его губы были совсем близко. Почти рядом.

— Я люблю тебя, Здена, — громко произнес он, потому что говорить шепотом не умел. — Очень люблю.

С улицы донеслись удары колокола. В торжественной тишине праздничного города они звучали, словно куранты. Разнося перезвоны меж домами, эхо играло ими, как искусный музыкант. Здена насчитала десять ударов.

И выскользнула из его объятий.

— Нужно накормить Дитунку завтраком.

В тот день у них было ночное дежурство. Они знали о нем давно, график составлялся поквартально, и все же, когда о дежурстве заходила речь, оба вроде и огорчались: работать на праздник! А сегодня даже обрадовались. Дежурство отдаляло, а значит, и снимало естественную неловкость Здены, которой предстояло впервые ночью остаться в квартире Павла.

К вечеру Диту отвезли в ясли, работавшие круглосуточно, а в начале седьмого приняли смену.

Дежурство проходило спокойно. Несколько случаев повышения температуры, желудочные колики после неумеренных лакомств и праздничного обжорства, и только дважды вахтерша привела нарушителей порядка на экспертизу — проверить содержание алкоголя. Оба деликвента хватили изрядно, и Здена, проведя анализ, заколебалась, говорить вахтерше правду или нет. Подобный проступок грозил тяжелыми последствиями. Прогул, потеря премии, сокращение отпуска. Суровое наказание. А может, эта парочка пила, чтоб заглушить боль. В состоянии безысходности или затяжного кризиса, подумалось ей. Но даже в подобном случае она не могла отягощать свою совесть ложью. Там, за воротами, действовал невероятно сложный и тонкий механизм, управлявший сотнями тысяч людей и аппаратов. Что, если один из этих пьяниц заснет у своего пульта? Ведь если нетрезвый водитель садится за руль, недалеко и до преступления.

После полуночи на медпункте воцарилось спокойствие. Павел, просмотрев данные из Камиловых договоров, выписку из технического паспорта, нахмурился, заподозрив неладное.

— А не было там таблички с обозначением пройденного километража? — спросил он.

— Я не заметила, но паспорт просмотрела от корки до корки.

— Пятьдесят тысяч за пять лет — это мало. По-моему, должно быть минимум раза в два больше. Знаешь, давай после смены махнем к этому Проузе.

— Ты думаешь, стоит? В договоре ни слова о том, сколько километров прошла машина, ты ведь не сможешь доказать, что показания спидометра неверны? Потом, какое, собственно, мне дело до этой машины? Камил — хозяин, пусть он делает с ней, что хочет.

— Но ведь в нее вложены и твои деньги?

— Ах, деньги, — устало вздохнула Здена. — Целых два года только о них и говорят, ничего другого я не слышала.

— В сущности, речь даже не о деньгах. Просто ты не должна уходить, чувствуя себя виноватой. Ты не бежишь! Это значило бы только сыграть им на руку. Ты обязана взять все, что по праву принадлежит тебе.

Уверенность и решительность Павла неожиданно задели Здену.

— Тебе не хотелось бы взять меня бесприданницей?

— А за это вот хорошо бы влепить тебе подзатыльник, — рассердился Павел и, оттолкнув кучу бумаг, положил голову на стол. — После таких заявлений я должен выспаться, — буркнул он и до утра не разговаривал с ней.

В час пополудни синий «фиат» выехал из Литвинова. От Здениной сонной одури и усталости не осталось и следа. Она была приятно возбуждена. Почти полицейское расследование. Прославленный детектив со своей секретаршей нащупывают следы преступников.

Майское солнце било в ветровое стекло, и лишь благодаря задернутым шторам на боковых окнах можно было вынести его жгучие лучи.

Павел хорошо водил машину. Через Духцов и Теплице он за неполный час спокойно добрался до Усти. Но не стал сразу искать Рыбничную улицу, а, остановившись на большой стоянке у площади Мира, распахнул перед Зденой дверцу.

— Тут можно и пообедать, времени у нас достаточно, — предложил он.

— Но наши обеденные талоны пропадут.

— А вдруг их здесь тоже учтут как-нибудь, — рассмеялся он и подхватил Здену под руку, словно отродясь принадлежал ей. — Я помню одно место, где прилично кормят.

— Откуда ты знаешь Усти?

— О, у меня темное прошлое. Тебе страшно?

— Уж ты не Петр ли Проуза, а?

— Сегодня обо всем узнаешь.

Смеясь и дурачась, они перебежали площадь. Стайка голубей, переполошившись, взвилась в небо, опутанное трамвайными проводами, а старик сборщик на платной стоянке с сумкой для денег через плечо мечтательно покрутил головой.

Чарующий день. Легкий и приятно беззаботный, отметила Здена, сидя в обтянутом штофными обоями кабинете ресторана «Сокол». На каждом столике стояла вазочка с гвоздикой, и официанты с достоинством, ловкостью и грацией двигались от клиента к клиенту. Белые их манишки, выглядывавшие из-под черных фраков, сияли, будто свежевыпавший снег.

После прекрасного обеда Павел заказал взбитые сливки Здене, маленькую кружку пива себе и обоим по чашечке крепкого черного кофе и сливки в горшочке.

— Я так привык, после Германии, — смущенно улыбаясь, объяснил он. — И хотя сам я больше люблю кофе по-венски, но согласись, что за вид у мужчины с горшочком сливок в руках?

Здену позабавил рассказ Павла о каникулярной практике, проведенной в дрезденской больнице; выпив вторую чашечку кофе, теперь — для сравнения — по-венски, она почти с сожалением встала, когда Павел, расплатившись, решительно поднялся.

— Половина четвертого, — твердо произнес он, как начальник штаба перед наступлением. — Пете Проузе пора бы уж вернуться с работы. Если он вообще где-нибудь служит после инкассации такой солидной пачки денег.

Рыбничную улицу долго искать не пришлось. Павел только дважды осведомился у словоохотливых прохожих, и через каких-нибудь четверть часа они остановились перед свежевыкрашенной дверью с броской табличкой: «Петр Проуза».

Павел позвонил. Пронзительно звонкий звук раскатился по старому дому, но за дверьми было тихо. Павел позвонил снова, дольше и настойчивее, но и на этот раз никто не отозвался.

— Ну, ничего не остается, придется подождать, — разочарованно вздохнул он и уселся на ступеньке. — Если Петя где-нибудь кутит, то мы прогулялись сюда напрасно.

Они закурили и стали ждать. В коридоре было прохладно. Сквозь незастекленное окошко над мезонином проникал свежий воздух и монотонный гул улицы.

— Не сдадимся? — немного погодя спросила Здена.

— Какой смысл?! — Павел встал и принялся расхаживать по коридору.

В дальнем углу его, в небольшой нише, был установлен, электросчетчик.

— Если у Проузы был «форд», отчего бы ему не владеть и холодильником? — заметил Павел, вынул из кармана ключи и попытался отпереть шкафчик, чтобы взглянуть на счетчик.

Внизу скрипнули двери, чьи-то шаги зашаркали по лестнице, и вскоре из-за поворота возникла фигура пожилой женщины со всеведающим лицом и с двумя сумками в руках. Подозрительным взглядом смерив Павла, ковырявшегося в замке, потом сидящую Здену, она поставила сумки и уперла руки в боки.

— Вам кого? — без обиняков спросила она.

— Пана Проузу, — ответил Павел, шагнув ей навстречу.

— Ах, Проузу? Так его, почитай, целую неделю тут нету. Он перебирается в Литомержице к какой-то разводке. У него там дом, а здесь он больше не живет.

— Ну, тогда делать нечего… — Павел развел руками.

— А что вам от него нужно? Он иногда сюда заглядывает, я могу передать.

— Он дал объявление о машине…

— А-а, машина? — мгновенно отозвалась она. — Знаете, столько народу у нас перебывало… Он все торговался, рассчитывал получить побольше, а потом все равно сдал в комиссионку. Да и то сказать, за стекло — три тысячи, за всякой ерундой мотайся в Прагу. Этот таксомотор влетел ему в копеечку. Да и потом, кто нынче купит этакий автобус…

— Спасибо, — Павел прервал ее рассуждения и потянул Здену за руку. — Вроде проясняется, — добавил он, уже сидя в машине, и повернул к автобазару.

Ворота, ведущие во двор, где стояли машины, были заперты. Словно назло, в четверг работали лишь до половины пятого. Огорчась, они заглянули через дощатый забор, но вдруг позади под чьими-то шагами захрустел гравий.

— Есть тут кто-нибудь? — окликнул Павел, с надеждой оглянувшись вокруг.

Немного погодя появился коренастый детина в новой спецовке и, не замечая приезжих, направился к боковой калитке.

— Будьте добры! — обратился к нему Павел.

— Закрыто! — ответил малый голосом громкоговорителя.

Пробежав вдоль забора, Павел остановился около парня, сражавшегося с огромным висячим замком.

— Нам очень нужно видеть список проданных машин. Мы прикатили сюда из самого Литвинова. Будьте добры…

Парень и ухом не повел. Громыхал ключом и на Павла не обращал ни малейшего внимания.

— Ну что вам стоит, — нахмурился Павел.

— Ничего не слышу, — как заведенный твердил малый.

Зло тряхнув головой, Павел осклабился и положил на перекладину синюю двадцатикроновую бумажку.

— Вот так уже лучше, — констатировал парень.

Еще одна бумажка достоинством в двадцать крон — и ворота распахнулись, словно по волшебству. Малый проводил гостей в контору, обставленную потертой мебелью, и, преодолев систему запоров, которая отпугнула бы и самого ловкого взломщика, добрался до сейфа. Среди груды бумаг тут оказались огрызки карандашей, две пары очков, кофе в бутылке с плотной притертой пробкой, сахар в дорожных пакетиках и толстая бухгалтерская книга учета.

— Денег не держим! — расхохотался парень, нацепил очки и раскрыл книгу. — Так про что речь? — уже миролюбиво поинтересовался он.

— Синий «форд», двадцатка, модель шестьдесят восемь, продан около месяца назад.

— А вы, собственно, кто такие? — На парня вдруг напали сомнения.

— Да никто. Мы сами по себе. Исключительно.

— На улице смотрелись, что твои Бонни и Клайд, — снова расхохотался он и, ловко пряча исписанные страницы от взглядов посетителей, начал перелистывать книгу.

— «Фелиция» вам не подойдет? Гм… «фиат»… «фиат»… Вот оно: «20-т» — «форд» 20-М, километраж сто пятьдесят тысяч, продал Проуза. Куплено десятого апреля за пятьдесят девять тысяч. Вполне сходная цена, а?

Удивленная Здена помрачнела.

— А кто купил?

— Какой-то Шепка. Петр Шепка из Литвинова.

IX

Камил открыл окно и высунул голову из машины. Холодный ветер резко хлестнул его по лицу, так что на глазах выступили слезы, но он чувствовал, что окно нужно оставить открытым. Чтобы выветрить дух бессмысленного и низкого паскудства, которым смердил теперь весь салон. Дважды дохнув на затуманенные окна, протер их. Без этого он не мог укрыться за надежным барьером широкого ветрового стекла, нет, не мог. Он бы там задохнулся.

Матовый свет уличных ламп расплывался сияющими веерами. Путь до Литвинова казался бесконечным. Наконец он добрался до своей «башни» и вышел из машины. На бледнеющем горизонте пробивалось утро. Оно обещало приятный солнечный день этому городу, разместившемуся у изножья гор. Всем оно сулило что-нибудь, только не Камилу. После бессонной ночи он чувствовал себя усталым и разбитым. И утро для него было гадким и омерзительным. Его мутило, он должен был во что бы то ни стало попасть домой. Еще вечером он и не помышлял об этом, а теперь это было необходимо.

Он боялся грохота лифта в затихшем доме, поэтому поднялся к себе по лестнице, у дверей отдышался, тихонько повернул ключ и прошмыгнул в ванную. Намылился ядровым мылом, чуть не до боли тер себя щеткой, но отвратительное ощущение грязи не проходило. Тут не помогло бы даже салициловое мыло, подумал он, и его передернуло. Волосы у той женщины пахли табачным дымом. А дым вообще не вытравить ничем.

Швырнув одежду в стиральную машину, он переоделся в гостиной, достал свежевыглаженное белье и с банным полотенцем в руках крадучись выбрался оттуда. Задержавшись на минутку в прихожей, он оцепенел, глядя на застекленный прямоугольник дверей спальни. Окна спальни выходили на восток. Двери голубели в предрассветном сумраке. За ними спали. Здена и Дитунка. Они были очень близко и все-таки — отчаянно далеко. Он глядел на этот голубеющий прямоугольник и чувствовал, что совершается нечто непоправимое, что если теперь он их покинет, то ему не вернуться никогда. И он вдруг страстно затосковал по ним. Ему захотелось войти в комнату, растормошить их, и каяться, и просить прощения. Я все делал не так, гадко, дурно, простите меня, умоляю, начнем все сначала, я сегодня играл в последний раз, а завтра пущу эту проклятую воду. Вот только выплатим долг, и ты перестанешь ходить на работу.

Он чувствовал небывалое облегчение. После трехнедельного напряжения оно было сладким до беспамятства. Последние мгновения тоски, ее я не хотел допустить, но она загрызла меня, толкнув на шальные выходки.

Камил растворил двери и потихоньку шагнул в комнату.

Там никого не было. Спальня была пуста. Через полуоткрытое окно веял легонький ветерок, поигрывая шторами, как белым флагом поражения. Ничего не понимая, он тупо уставился на застланные постели. Какая мука. Она ушла и больше не вернется. В эти секунды он жил лишь своей болью, она могучим потоком заливала каждую клеточку его истерзанного мозга. Но ведь где-то Здена должна ночевать. Забрала Дитунку и ушла. Ушла, продумав все до конца, ведь, только чтобы одеть ребенка, нужно десять нескончаемых минут.

Он открыл дверцы шкафа. Платья висели на своих местах. Тут же лежали и пестрые свертки заботливо сложенного детского белья. Боль росла, заполняя все его существо. Нет, она вернется. Хоть раз — но вернется…

— Тебе что, не спится? — раздался из прихожей голос отца.

Испуганно вздрогнув, Камил обернулся. Он и не подумал, что тот дома.

Отец стоял на пороге, словно каменное изваяние. Только под распахнувшейся пижамой вздымалась широкая грудь, добродетельная и честная, достойная орденов и медалей, грудь, ничем не запятнанная, безупречная, эталон для безнадежно-грустного сравнения, образцовая до тошноты.

— Собираю одежду в химчистку! — отрезал Камил.

— Ты просто боишься, — тихо произнес отец, как бы вынося приговор.

— Не беспокойся… пожалуйста.

— Мне бы нужно послать тебя на все четыре стороны, чтобы ты хорошенько поварился в собственном соку, но я знаю, что слабак со страху может натворить кучу непоправимых глупостей… У Здены ночное дежурство. Сегодня. Но если бы — мне это было бы крайне неприятно — она с Дитой больше сюда не вернулась, я бы не посмел обвинять ее. И никто бы не посмел. А меньше всех ты.

Камил оборотился к окну. Я ведь вернулся, хотелось возразить ему, но он не мог, знал, что подведет голос. Подождав, пока отцовские шаги затихнут в кухне, Камил выбежал из дома, вскочил в машину и на бешеной скорости понесся по серпантину к даче. В спальне, предназначенной для гостей, он повалился на постель и закрыл глаза. Спать, проспать все на свете, забыть, что в этот миг где-то там, внизу, в одном кабинете с Павлом бодрствует Здена. Они одни, вдвоем. Здена вот уже месяц не живет со мной, а ослепительно белая больничная койка в углу приемного покоя соблазнительно сияет, как брачное ложе. К чему, зачем, во имя чего ей противиться? И как это легко… И как отвратительно. И как больно.

После короткого неспокойного сна и двухчасового метания по лесу Камилу удалось разогнать безрадостные картины минувшей ночи; собрав остатки сил, он принялся за последние, завершающие работы. «В трудах и учениях — наше спасение», — вертелся в больной голове любимый афоризм опального учителя с университетским дипломом, обучавшего их в Политехническом слесарным работам; заменив газовые баллоны сварочного аппарата, Камил еще до наступления вечера соединил все трубы водопровода. Ночью он свинтил фланцы, составил параллели, подключил клеммные сборки насосов и подтянул жесткие алюминиевые тросы к распределительному щиту. Хотелось спать, он едва держался на ногах, но усталость как рукой сняло, когда он, покачнувшись от слабости, оперся на распределитель, едва не задев жутко блестевшие, обнаженные провода с напряжением в триста восемьдесят вольт. Смерть была бы мгновенной. Легкая и милосердная. Самое позднее послезавтра меня нашли бы здесь, подумалось Камилу, и он заколебался, не лучше ли подождать утра. Утром он выключил бы главный ввод и спокойно, не спеша подключил питание. Но план был для него законом. Сделав несколько быстрых упражнений с приседаниями, Камил по плечи окунулся в бочку с холодной, уже протухшей водой, крепко растерся и насухо вытер тело. Мокрые руки для электромонтера — все равно что покушение на самоубийство.

Когда он вылез из подвала, солнце уже палило вовсю. Белые шапки распустившейся на противоположном склоне черешни заметно поредели. Весна могучими шагами продвигалась вперед. Такое изобилие солнечных дней тут мало кто помнил.

Из остатков припасов, хранившихся в кладовке и холодильнике, Камил приготовил себе завтрак, словно на четверых, запил убийственно крепким натуральным кофе и после краткой передышки провел несколько контрольных опробований всей водной системы. Она работала безотказно.

Открыв вентили, он включил насосы. Ручьем полившаяся вода приятно зажурчала в замысловатом сплетении труб. Будто звуку органа вторили кристальные женские голоса. Вот это значит полностью реализовать свои способности и получить истинное удовлетворение. За какие-нибудь два месяца проделана гигантская работа. «Настоящий мужчина всегда должен стремиться при жизни воздвигнуть себе монумент», — твердил профессор Роуш из Политехнического на каждом экзамене. Теперь и я кое-что сделал для бессмертия.

Из воздуховыпускных вентилей гейзерами била вспененная вода и через сбросовые желоба мирными ручейками текла в водопроводные каналы. Отключив запасной насос, Камил одним поворотом крана пустил воду по обоим ответвлениям водопровода. В трубах что-то загремело. Измеритель питьевой воды резервуара вдруг начал подниматься, и о блестящее дно бассейна ударила мощная струя воды. Все шло, как и следовало ожидать. Двадцать минут спустя поплавковый выключатель резервуара прекратил работу первого насоса.

Выйдя из подвала, Камил по лестнице поднялся в комнаты. Электрический бойлер уже действовал. Через час-другой я приму горячую ванну. Из кухонного крана вместо прежней слабой струйки бил искрящийся поток чистой воды. А это значит, что за неполных два месяца я сам себе доказал, что существую.

Прикрыв глаза, Камил стоял на террасе и слушал чарующий плеск воды в наполненном бассейне. Мир принадлежит только великим, сильным и смелым, скандировал он про себя, мысленно уже развивая новую «операцию» под названием «Центральное отопление». Чем больше он размышлял, тем легче представлялась задача, но, когда он подобрался к ключевой проблеме — подсоединению отопительного котла к запасному насосу, посторонний шум, доносившийся откуда-то из долины, заставил его открыть глаза. На хромированном покрытии засверкало солнце, и синий «форд», будто однояйцевой брат его машины, стал с ним рядом.

— Привет инженеру! — Регина подняла руку в знак приветствия.

— Салют, крошка, — отозвался Камил, не испытывая особого восторга. Они давно не виделись, но встреча его не радовала. Удивительно, но желание владеть Петровой дачей в последнее время пропало у него.

— Ты что насупился, как бирюк? — разочарованно протянула Регина.

— Я две ночи не спал.

Регина вдруг запрокинула голову, чутко прислушиваясь к тихому журчанию воды. Вода, должно быть, поднялась выше положенного уровня.

— Вода… Ты кончил! — воскликнула она.

— Кончил, — уныло отрапортовал Камил, холодно взглянув на нее.

Теперь за эту дачу ты получишь на пятьдесят тысяч больше, горько отметил он про себя. Наверное, у тебя на примете уже есть какой-нибудь мужичок, будущий хозяин кабинета, ну а если пока и не завелся — на меня ты не рассчитывай. Мне уже неохота.

— Обожаю! — Обняв его за шею, Регина довольна мурлыкала. — Давай напустим в ванну теплой воды и выкупаемся вместе. Первый раз и вместе…

Ее откровенный призыв не взволновал Камила. Лишь усилил разочарование, испытанное прошедшей ночью. Пустыня. Страшная пустота.

— Я тут почти неделю. А ты ни разу не показалась, — устало проговорил он.

— Я и представления не имела, что ты здесь. Ты про меня совсем забыл. Собственно, это я должна бы на тебя сердиться.

— А чего ж не сердишься?

Медленно, словно ожидая, что Камил извинится за свою бестактность, Регина убрала руки с его плеч и обиженно надула губы. Но он все молчал, и она, разочарованно покачав головой, жалобно вздохнула.

— Ты злюка, Камил…

Ощущение пустоты в его душе сменилось вдруг сознанием собственного величия. Регинина кроткость и податливость рождали и как бы укрепляли в нем представление о его мужской зрелости.

Он сгреб ее в охапку и, стиснув от напряжения зубы, медленно поднялся по лестнице в спальню, резким толчком ноги настежь распахнув дверь.

— Не ударься, — пискнула в его объятиях Регина. А Камил уже забыл о ней. В эту минуту он ее презирал. Никаких таких чувств, принцесса, бормотал он с ненавистью. Ты по мне сходишь с ума, тут твоя слабина, и я ею воспользуюсь. А ты еще станешь благодарить меня и за ненависть, которая возникнет потом, и за отвращение, и за удары, которые я тебе обдуманно нанесу…

Швырнув ее на кушетку, он варварски плюхнулся рядом прямо в своей промасленной спецовке.

— Пойдем выкупаемся, — выдохнула Регина.

— Пошли.

Ах так, от меня воняет, голубушка. Разумеется, только тебе неохота сказать об этом вполне откровенно. Воняет, а как же не вонять, каторжная работа благоухать не может.

Вода в бойлере уже нагрелась. Большая, облицованная новеньким кафелем ванна блистала чистотой. Камил отвернул кран и, дав стечь ржавой воде, заткнул отверстие. Вдруг в металлическом гуле он различил какой-то посторонний звук.

— Кто-то подъехал, — с недоумением произнес он.

— Да нет, это вода в бассейне, — захныкала Регина и капризно попросила: — Не уходи, никого там нет.

— А что, если Петр? — подозрительно отозвался Камил. — Не люблю, когда за мной подглядывают из-за занавески.

— Его машина здесь; и потом, Петр сегодня на работе, — всхлипнула Регина, глаза ее заблестели, но Камил, поправив смятые брюки, не торопясь вышел.

На террасе стоял отец. Такого сурового лица у него Камил никогда еще не видел.

— Вот каков твой учебный отпуск. — Отец покачал головой, указав на подвал. — Эти насосы увезены с завода?

Камил перевел взгляд на его машину. Он боялся увидеть Здену. Но ее там не оказалось, и это придало ему отваги. Что привело сюда отца? Наверное, сверхсрочная необходимость, раз он не пожалел своего бесценного времени, потратив добрый час на дорогу. Уж не выслан ли он Зденой в качестве парламентера? В таком случае он должен бы прихватить с собой Дитунку.

— Так точно, — ледяным тоном ответил сын. И добавил иронически: — А ты что, приехал полюбоваться?

— Я приехал за тобой.

— Мне тут вполне хорошо, ты напрасно беспокоился.

На террасе неожиданно объявилась Регина. Испытующе оглядев обоих мужчин, она встала рядом с Камилом и раздраженным тоном спросила:

— Что за шум? И кто, собственно, позволил вам войти? Это частный дом, сударь! — напустилась она на пришельца.

Подавив желание заставить ее замолчать — ведь эта девка орет на отца, как на нищего бродягу! — Камил со злорадным чувством пассивно наблюдал за происходящим.

— Сию же минуту убирайтесь вон, или я позову…

— Замолчите! — вдруг крикнул Регине старый Цоуфал.

Камил понял, что дело плохо. Таким агрессивным отец никогда не был.

— У тебя на бензопроводе авария, — произнес отец, уничижительным взглядом смерил Регину, печально глянул на Камила, повернулся и направился к машине.

— Отец, подожди! Отец! — закричал Камил и, оттолкнув опешившую Регину, сбежал с лестницы.

— Кати на завод. — Обернувшись, отец посмотрел ему прямо в лицо. — А мне на глаза лучше не попадайся. Нужно бы вмазать тебе как следует!

Очнувшись от оцепенения, Камил прямо в спецовке ввалился в машину, завел мотор, разворачиваясь, краем глаза увидел Регину, которая все еще стояла, опершись о перила террасы, и стремительно помчал прочь от ненавистной дачи.

Вот она, чудовищная расплата! — оглушительной сиреной гудело у него в ушах; с риском для жизни обогнав на скользком откосе отцовскую «шкоду», он проехал по лощине меж двумя отвесными склонами и юзом вывернул на шоссе. Вцепившись в баранку, Камил на смертоносной скорости гнал машину, словно пытаясь ускользнуть от страшных картин, проносившихся у него в голове.

Ему уже виделся западный склон, залитый пылающим бензином, бензин потоком стекал на товарную станцию. Одна-единственная искра из сотни возможных, и я войду в историю как преступник, уничтоживший химзавод. Что ждет меня в таком случае? Двадцать пять лет тюрьмы и угрызения совести до конца жизни. Собственно, это и есть конец.

Пробившись через оживленный Литвинов, Камил по неровной мостовой летел к заводу. День клонился к вечеру. За городом пусто, как перед воздушным налетом. Одиночество изматывало Камила. Неизбывное одиночество, отчаяние и безысходность. Все потеряно. Возможности поправить дело нет. Не существует.

Он проехал по виадуку и на секунду прикрыл глаза. Добрых сто метров ехал вслепую, прежде чем отважился разомкнуть веки. Химзавод спокойно дымил десятками своих печей, два аварийных факела полыхали «спокойным пламенем», а там, где угадывался западный склон, простиралось чистое голубое небо. Сознание, что ничего страшного пока не произошло, должно было бы успокоить его, но он безрассудно полагал, что, лишь когда сам будет стоять посреди западного склона, — лишь тогда наверняка ничего не случится, а пока видение взрыва, за которым он, беспомощный, мог бы только следить глазами из окна машины, сводило его с ума.

С автовокзала, расположенного возле химзавода, выезжала колонна автобусов. Он вынужден был остановиться и переждать, когда шоссе снова станет свободным. На остановках группками толпились недовольные люди. Иногородние пассажиры, рабочие из Брандова, Святой Катержины и, вероятно, из дюжины прочих окрестных сел и городишек; каждый день они поджидали тут свои автобусы, но Камил этого не знал и знать не мог, потому что регулярно уходил с завода пять минут четвертого, поэтому на ум напрашивалось другое. Единственное. Эвакуация завода. Резко прибавив газу, он вонзился в просвет между двумя автобусами, за последними заводскими воротами свернул на разбитую, грязную, но более короткую дорогу, залитую буро-желтой водой, и прямо по грязи и вымоинам помчался к западному участку.

Весь склон был оцеплен красными пожарными машинами с брандспойтами на изготовку, а посреди этого устрашающего круга с морем бензина сражались люди. Начальник отдела, Хлоуба, Радек, служба техники безопасности и бесчисленное множество кого-то еще. Парни в покрытых грязью спецовках и высоких резиновых сапогах, мужчины в серебристых асбестовых костюмах, блестевших под лучами послеполуденного солнца. Под насыпью копошились железнодорожники. По всей длине участка они копали глубокий ров, преграждавший бензину доступ к железнодорожным путям. Удручающее зрелище. Одна-единственная искра — и весь этот круг превратится в пылающий факел.

Камил остановился и, даже не закрыв машину, через никогда не просыхавший пустырь помчался к огромной яме с аварийным насосом. Вездесущий едкий запах бензина болезненно обжег легкие. Закашлявшись, Камил поскользнулся и упал в грязь. От нее тоже чудовищно разило бензином.

Сколько же кубиков просочилось в землю? — мелькнуло у него в голове. Сколько тонн этого зловещего горючего поглотила она? Невозможно представить. Он не в состоянии был произвести даже простейших расчетов. Понимал только, что бензин — повсюду. В грязи, в воздухе, под землей.

Когда он поднимался, ему почудилось, что земля вздрогнула. Инстинктивно вжавшись в грязь, он смотрел на яму. Беспомощно. Как праздный зевака, глазел он на чудовищное несчастье, но сам не способен был сделать ни шагу. Ему хотелось плакать навзрыд. Стиснуть этот злополучный склон руками, выжать бензин обратно в искалеченные трубы и заткнуть дыру собственным телом. Уйти с головой под пропитанную бензином поверхность и скрыться от укоризненных и осуждающих взглядов, зарыть себя смердящей грязью и покончить счеты с жизнью. Умереть, потому что все равно ведь это твоя могила, Камил Цоуфал. Твой неминучий конец.

X

Они миновали Ужинский газовый завод, и только теперь бессильная ненависть Здены к Петру вдруг отошла, уступив место жалости к мужу. Глупый, наивный, доверчивый Камил. Не долго думая, выложил восемьдесят пять тысяч за разбитое такси. Так легко позволить вынуть у себя из кармана шестнадцать, впрочем, даже двадцать шесть тысяч, потому что центральное отопление на даче он наверняка уже начал ставить…

Двадцать шесть тысяч. Столько ее отец получает за год, проработав в банке тридцать лет. Столько мы заплатили за мебель, которой обставили две наши комнаты. Столько — ну, может, тысячи на две побольше — Камил рассчитывал заработать, выполняя заказ Петра, на что он ухлопал всю весну, да еще семьей пожертвовал в придачу. Ну как он мог так легкомысленно поверить Петровым байкам?

Она вдруг почувствовала себя зрителем весьма посредственной драмы. Могущественный, несметно богатый Петр, Аферист высшей марки, расчетливый, коварный, беспощадный. Но на этой глупости он свернет себе шею. Только в чем же тут глупость?

— Откровенный грабеж, — вслух произнесла Здена и возмущенно тряхнула головой. — И откуда у него такая дерзость?

Раскурив сигарету и затянувшись, Павел выдохнул голубой дым прямо в ветровое стекло.

— Я предполагал нечто подобное, — невозмутимо объявил он.

Его пророческая убежденность рассердила Здену. Никакого возмущения мошенничеством, лишь спокойная констатация факта.

— Телепатия или кибернетический расчет?

Павел дал газ и объехал лениво двигавшуюся неповоротливую цистерну с бензином. Приятный запах разреженных бензиновых паров на секунду распространился в салоне машины.

— Тут с первого взгляда ясно, что на этой колымаге кто-то хапнул минимум тысяч двадцать. Петр надбавил — двадцать шесть. Тем самым аннулируется договор об отоплении, да и договор о покупке машины тоже под большим вопросом. В Гражданском кодексе где-то есть параграф, гласящий, что, если покупатель умышленно введен в заблуждение, он имеет право возвратить недвижимость продавцу. Ты не намерена тут что-нибудь предпринять?

— Я передам все Камилу, но, по-моему, машину он все равно не возвратит. Конечно, нет.

— Это оскорбит его самолюбие… Поэтому он, наверное, позволит Петру оттяпать эти шестнадцать тысяч, — почти развеселясь, заметил Павел.

Здена промолчала, в словах Павла она почувствовала враждебность. Он желал зла Камилу.

— Мерзавец давно поджидал такого простофилю. — Павел развивал свою мысль дальше, не выпуская из виду шоссе. — Но тебе хорошо бы договориться с Камилом хотя бы о шестнадцати тысячах. Не забудь, ведь Петр, собственно, обокрал и тебя.

— Давай лучше прекратим этот разговор, а? — попросила Здена и не сумела скрыть своей досады. Необходимо было во всем разобраться самой, выбрав наиболее благоприятное решение в этой чертовски сложной ситуации, а Павел своими полуироническими замечаниями выводил ее из равновесия. Создавалось впечатление, что он потешается и над ней тоже.

— Ладно, не надо, так не надо. — Павел обиженно пожал плечами, прибавил скорость, уселся поудобнее в кресле и до Литвинова не проронил ни слова.

— Спасибо, — поблагодарила Здена, когда машина остановилась возле яслей, взглянула на часы и, увидев, что Павел выключил мотор, отрицательно покачала головой. — Ты меня не жди.

Устало вздохнув, Павел испытующе взглянул на нее.

— Теперь я тебя вообще отказываюсь понимать…

— Мне нужно домой. Дитунку пора выкупать и переодеть. А у меня еще ничего нет на ужин, — неубедительно толковала она.

Павел отвел взгляд.

— Вероятно, ты права. Я не настаиваю.

Разговор приобрел какой-то странный характер.

— Всего, Павел, — решительно пресекла его Здена, подождала, пока машина свернет у столовой на главную улицу, и только потом открыла дверь яслей.

И почему этот прекрасный день должен был закончиться такой досадной размолвкой? — размышляла она у раздевалки. Видимо, Павел все-таки не тот, за кого я его принимала. Кажется, я поторопилась. Вот так всегда. Поспешные стремления осуществить свои неясные порывы обычно оборачиваются разочарованием.

И настала пятница, последний трудовой день накануне длительного отдыха. Майские праздники сократили неделю до минимума, подумалось Здене; после обеда она пошла в административное здание. На доске объявлений и справок нашла фамилию человека, к которому ей посоветовала обратиться Дана, и с копиями трех договоров в сумочке постучалась в юридический отдел.

— Скажите, доктор Брабец здесь?

— Юридические консультации для служащих по вторникам и четвергам. Расписание на дверях, — сообщила ей секретарша, не переставая подпиливать ногти. — Но если вы по поводу развода, то обратитесь прямо в Мостецкий районный суд. Разводами мы не занимаемся, иначе пришлось бы заниматься только ими одними.

Скучающее выражение лица девушки, ее неприязненная подозрительность отбили у Здены охоту разговаривать. Даже не попрощавшись, она вышла. Может, подняться на шестой этаж к заместителю директора Цоуфалу и все ему рассказать? Он опытный и прозорливый человек и наверняка даст дельный совет. Поколебавшись, Здена отвергла эту идею. До вторника Камил вернется, а с ним я уж как-нибудь договорюсь, рассудила она. Это ведь наше личное дело.

В нетерпении расхаживая перед приемной, Дана комкала носовой платок и, едва завидев Здену, поспешно объявила:

— Тебя где-то носит, а там распределяют Обрнице!

Эта новость подействовала на Здену как допинг. У нас будет квартира! Коричнево-желтый пол коридора поплыл под ногами, будто началось землетрясение. Все планы перевоспитания Камила — к черту! У нас будет квартира, а значит, ситуация меняется кардинально. Систематически воздействуя на психику человека, можно перевоспитать и рецидивиста.

— Пожалуйста, свари мне кофе, — попросила она Дану, когда они оказались в приемной перед кабинетом врача, а сама набрала номер, большими цифрами написанный на обложке календаря.

Раздался гудок, Сколько раз она воображала себе этот момент!

— Жилищная комиссия? Цоуфалова. Скажите, это правда, что распределяют Обрнице?

— Правда, — ответил ей молодой девичий голос. — Мы разыскиваем инженера Цоуфала с самого утра. Он полгода бомбардирует нас телефонограммами, а когда наконец раздают ордера, его не найдешь. Вы получили квартиру первой категории, из четырех комнат, во втором блоке, на четвертом этаже. Ордер и ключи возьмете у нас.

— Не могла бы я зайти к вам сейчас же? — умоляюще произнесла Здена и явственно ощутила почти физическую боль, предчувствуя вероятный отказ. Женам ордера не выписывали, а они уже сегодня после обеда могли бы полюбоваться первой в своей жизни квартирой.

— Лучше, если бы пришел ваш муж, ему как квартиросъемщику нужно расписаться на договоре, да уж ладно, приходите, а то ведь все понапрасну проваляется тут до понедельника.

— Спасибо, бегу. — Повесив трубку, Здена взглянула на часы. До начала вечернего приема оставалось двадцать минут. — Дана, посиди здесь, пожалуйста, подожди Павла и передай ему, что я — в жилкомиссии, получаю ордер.

Дана многозначительно усмехнулась.

— То-то он обрадуется.

— Ну разумеется. — Здена пропустила мимо ушей ее ехидное замечание, второпях проглотила обжигающий кофе и опрометью помчалась в жилищную комиссию, находившуюся на противоположном конце завода.

Из канцелярии до самого коридора тянулась огромная очередь. Под потолком клубились облака сигаретного дыма. Пройдя вперед, Здена остановилась у окошка. Ордера выписывали очень медленно. На каждого получателя — не меньше пяти минут. Здена не могла ждать. Решительно подступив ближе, она наклонилась к окошку.

— Простите, я вам только что звонила… У меня через пятнадцать минут прием… — в смущении объясняла она.

— Фамилия? — отозвалась секретарша.

— Цоуфалова.

В очереди поднялся гул, будто печь растопили дровами.

— Пани генеральша! — громко выкрикнул один, а когда очередь, во второй раз выражая свое возмущение и протест, загудела снова, другой добавил:

— Я бы таким квартиры не давал, пусть собственные дома покупают.

Здена пыталась игнорировать поднявшийся шум, но чувствовала, что краснеет от стыда. Не потому, что люди не правы, просто она не в силах что-либо разъяснить им.

— Супруг не появился? — спросила женщина, выдававшая ордера.

— Он в командировке, — солгала Здена.

— Так пошевеливайтесь, дамочка, я это время обязан честно отработать на производстве, — донеслось откуда-то сзади.

Из соседнего кабинета вышла заведующая жилищным отделом, статная высокая женщина.

— Тише. — Решительным взмахом руки она успокоила возбужденных людей. — Если бы вы пришли к тому часу, который указан в повестках, все давно уже было бы оформлено. Пройдите, пани Цоуфалова. — Она улыбнулась Здене и сама принялась оформлять ей ордер.

Здена поставила свою подпись, поблагодарив, отказалась от кофе и приняла связку ключей.

— Но после праздников пан инженер пусть заглянет к нам, — сказала на прощание заведующая, а Здена, еще раз пройдя мимо гудящей очереди, торопливо выбежала вон.

Сжимая в руках три желтых стандартных ключа, она чуть ли не наяву слышала, будто трубят ангельские трубы. Через два года с лишком мы наконец получили собственную квартиру… Вдруг она вспомнила: ведь уже два часа. Но тут завыли сирены. Из цехов выскакивали рабочие. Пронзительно воя, промчалась пожарная машина с включенным сигналом тревоги. От соседнего шоссе, будто эхо, ей ответила вторая. Толпы людей хлынули на шоссе. Где-то вспыхнул пожар. Все с опаской оглядывались вокруг, но небо над заводом было чистым.

— Должно быть, учения. — Могучего сложения мужик махнул лапищей и презрительно плюнул. — С ума, что ли, сошли — устроить такое в пятницу.

Люди потихоньку расходились. Придя в себя, Здена бросилась по коридору, но, как ни спешила, все равно в переполненную приемную влетела с десятиминутным опозданием.

— Время-то не ждет, — заметила какая-то женщина в плотно повязанном голубом платке.

— Я квартиру получила, — прямо в глаза ей сказала Здена; неприятное замечание тетки нисколько не рассердило ее, потому что сегодняшний день был самым счастливым после рождения Дитунки.

— Тебя разыскивал ваш батюшка, — завидев Здену, объявил Павел, — велел передать — не будешь ли ты так любезна, чтоб сразу ему позвонить.

Обмирая со страха, Здена набрала номер. Что понадобилось свекру? Он никогда не звонил по пустякам.

— Извини, пожалуйста, Здена, ты не знаешь, где сейчас Камил?

Только необычная настойчивость, чувствовавшаяся в его голосе, заставила ее ответить без промедления. Странно, насколько отчетливо я помню эти места. А была там всего один раз.

— Спасибо тебе, — чуть слышно поблагодарил заместитель директора Цоуфал и растроганно добавил: — И не сердись, пожалуйста.

— Мы сегодня квартиру получили…

— Вот и хорошо. Очень хорошо.

— До свидания.

— Всего, Зденка.

Здена повесила трубку, потому что отец явно спешил, сам он никогда бы не положил трубку первым. Только потом она сообразила, что могла бы спросить, почему, собственно, такая срочность. Отчего все разыскивают Камила, хотя ему без звука предоставили недельный отпуск? Ей хотелось это узнать, но смущал Павел, он стоял тут же, рядом, и был очень мрачен, что и помешало ей снова поднять трубку.

— Пора бы начать, — напомнил Павел. — В приемной полно.

— Ты не рад, что мы получили квартиру? — напала на него Здена.

— Да нет. — Он рассмеялся и махнул рукой. — Я рад, весьма…

Отвернувшись, Здена открыла дверь. На осмотр народу немного. Сегодня пятница — и вторая половина дня. По большей части профилактика и прививки.

— В первую очередь, пожалуйста, те, кто на прием к врачу, — объявила Здена, раздала карточки и села к своему столу.

Ошиблась я в тебе, Павел. Наверное, переоценила. Тебе хотелось бы видеть меня беспомощной, беззащитной и раздавленной. Без единого шанса выжить. А ты, благородный защитник бедной брошенной женщины из провинции, ты бы великодушно принял меня под свое покровительство. Вот уж не мечтала лицезреть тебя спесивым или смешным. Вот уже никогда не думала, что ты окажешься меркантильным. Никогда.

Прием окончился. Подошел к концу и профилактический осмотр, перед кабинетом образовалась толпа хохочущих, обнаженных до пояса парней. Сегодня их соленые шутки досаждали Здене. Она неприязненно хмурилась, разглядывая эту свору дико галдящих парней, ей было грустно. Может, и Павел мечтал только переспать со мной?

Наконец Здена выпроводила последнего пациента. Когда она расставляла истории болезней по своим гнездам в картотеке, из кабинета вышел смущенный Павел.

— Извини, пожалуйста, Здена, я вел себя чрезвычайно глупо.

— По-моему, глупостей с нас обоих уже довольно.

Наклонясь над списком принятых за сегодняшний день пациентов, Павел долго, слишком долго изучал его, а потом, размашисто подписав бумагу, подошел к Здене.

— Не поехать ли нам посмотреть твою новую квартиру? — осторожно спросил он.

— Да нет, пожалуй. Тебе ведь не очень бы хотелось ехать туда.

— И все-таки, если вдруг надумаешь, скажем в субботу или в воскресенье, звякни, я дома…

— Видишь ли, чуть было не запамятовала. Я денек-другой не выйду на работу, пока в Мосте не договорюсь о яслях.

— Ты хочешь перебираться туда одна?

— Может, и одна.

— Ну, тогда я тебя совсем не понимаю, — удивился Павел, в упор глядя на Здену; они остановились у входа в ясли, и он словно ждал объяснения.

— Мы поторопились, Гален, — виновато усмехнулась Здена; повернувшись, она медленно пошла прочь от машины. — Если я останусь одна и ты возьмешь нас вместе с Дитункой, может, я к тебе и приду. Как равная к равному. А иначе — нет…

— В понедельник мы, наверное, придем к вам последний раз. Получили квартиру, — предупредила Здена ясельную сестру, одела Диту и пошла домой, радуясь тому, что в нескольких километрах отсюда у нее есть квартира в новом доме и эта квартира отныне и навеки принадлежит им одним, четыре чистые, свежевыкрашенные, благоухающие новизной комнаты, место, куда в случае нужды и необходимости она может переселиться хоть сейчас и где будет чувствовать себя свободной и независимой. Она мечтала о прекрасных, спокойных утрах: оба они, Дитунка и Камил, еще в постелях, а она одна-одинешенька во всей кухне, приготовит завтрак и только потом поднимет их.

Сегодня, наверное впервые за этот бесконечный год, она совсем без страха поднималась на двенадцатый этаж. Я здесь уже последние, считанные минуты, ликующе твердила она про себя, но ликование это немного омрачило то, что у дома она не увидела машины Камила. Сегодня в Обрнице я уже не попаду, ну ладно, убрать квартиру можно и завтра, и в воскресенье, машиной туда от Литвинова — максимум пятнадцать минут. Без машины им сейчас, пожалуй, пришлось бы туговато, а на шестнадцать тысяч, которые, наверное, вернет Петр, мы приобретем хотя бы самое необходимое.

Здена открыла дверь, вошла в прихожую да так и застыла на месте. Через распахнутые двери кухни доносился страдальчески-взволнованный голос свекрови:

— Но ведь за это Камил все-таки не может отвечать!

— Тут виноват исключительно он один, — возражал свекор. — Хлоуба несколько раз настоятельно напоминал ему о необходимости ремонта, приказывал этим заняться и Рамеш… Даже по плану, который разработал сам Камил, бензопровод должен быть полностью заменен еще две недели тому назад. На кого же нам полагаться, как не на механика по ремонту?

— Он ведь просил тебя помочь…

— Механиком по ремонту я его не назначал.

— И его накажут?

— Конечно.

— А ты не можешь…

— Не могу. — Цоуфал пресек просьбу жены. — Камил должен сам отвечать за свои поступки.

На минуту воцарилось молчание. Слышались лишь, приглушенные всхлипы матери.

— Ты всегда забывал про сына. У тебя на уме был только завод, один завод… ничего больше. Не пора ли одуматься?

Отец вышел из кухни, серьезный и озабоченный; при виде Здены он смутился и виновато усмехнулся.

— Привет, Здена. Я не знал, что ты дома.

— А что с Камилом?

— На западном склоне вышел из строя бензопровод, Камил давно знал, что это грозит аварией.

— Ах, вот почему сегодня весь день гудели пожарные.

— Да, их там целая армия.

— Что-нибудь серьезное?

— Люди не пострадали. Главное теперь — преградить путь горючему. Дня два Камила домой не жди.

— Я уж привыкла.

— Понятно. Что поделаешь. Плохо, конечно. — Он сокрушенно покачал головой, погладил Дитунку по головке и чуть ли не покаянно ушел.

Опустив Дитунку в манежик, Здена с бьющимся сердцем заглянула в кухню. Мать стояла у окна и плакала. Такой Здена не видела ее никогда. Ты всегда забывал про сына, упрекнула мужа несчастная мать. Может, она и права. Здене сделалось жалко ее. Слепой любовью корить можно, но осуждать за нее нельзя.

Жир на сковороде угрожающе зашипел. Мать отвернулась от окна и, не поднимая головы, проковыляла к плите.

— Сидите, я приготовлю, — предложила Здена, убавила огонь и высыпала на сковороду нарезанный лук.

— Спасибо, Здена, — всхлипнула мать, уткнувшись в платок, встала и пошла умыться в ванную. Немного погодя вернулась с Дитункой на руках.

— О ней-то мы чуть не забыли, — заметила бабушка, она уже не плакала, хотя голос все еще дрожал.

Неужели это правда, что она на меня раньше злилась, подумала Здена и вдруг, как бы с позиций беспристрастного наблюдателя, который здесь уже не живет, а только в гостях, начала открывать соответствия, прежде ускользавшие от нее. Собственно, мать растила Камила одна, у заместителя директора гигантского химического завода для семьи просто-напросто не оставалось времени; это был ее единственный сын, ухоженный и избалованный и, очевидно, неблагодарный, потому что дети, как правило, непонятно почему, но обожают именно того, кто их совсем не замечает. И вот в родительской семье появляется жена сына и их ребенок, теперь самые близкие ему люди, но для матери они чужаки, которые тоже предъявляют свои права на выпестованное ею чадо. Мать, которая всю жизнь жертвовала собой, а в конце концов оказалась забытой, должна была прийти в отчаяние.

— У нашего отца для Камила никогда не было времени, не то что для Дитунки, — заметила бабушка.

Здена пристально поглядела на нее.

Это был не выпад, нет. Скорее, вздох страдания над несчастьем, постигшим Камила.

— Наверное, приходилось очень тяжело, — произнесла Здена, чтоб только не молчать.

— Это преступление!

Иногда воспитание детей лучше доверять дедушкам и бабушкам, подумала Здена и совершенно простила свекровь.

Потом они ужинали вместе; где-то неподалеку их мужья ликвидировали последствия Камиловых просчетов; при малейшем скрипе тормозов обе устремлялись на балкон, выглядывая своих мужчин, однако телефонограммы из диспетчерской сообщали одно и то же: часть бензопровода выведена из строя, до пожара не дошло, на ликвидацию прорыва брошены три аварийные команды, и, если не произойдет непредвиденных осложнений, в понедельник угроза пожара будет устранена.

Дитунка уже спала, о телевизоре и не вспоминали, так же как и о сне. Здена приготовила кофе и поставила дымящуюся чашку перед матерью.

— Вы не знаете, мама, у нас в подвале нет ли каких коробок? — спросила она, опасаясь, как бы свекровь дурно не истолковала этот вопрос.

— Вы получили квартиру?

— Да, сегодня.

— Ну наконец-то заживете своим домом, — улыбнулась мать и взяла Здену за руку. — Ты сначала выпей кофе, а потом я помогу тебе укладываться.

Забив лифт картонками и ящиками, сохранившимися от последнего переезда, они поднялись из подвала наверх; мать откуда-то вынула стружку, давно припасенную для такого случая; в картонные ящики, постелив на дно солому и бумагу, они уложили хрусталь, а когда очередь дошла до синего, кобальтового сервиза, старая Цоуфалова вдруг поднялась и, ни слова не говоря, вышла из комнаты.

Встревоженная Здена прекратила сборы, подняла голову, пытаясь уловить, что все-таки послужило причиной внезапного ее ухода. Подумала, что, может, та грустит в предчувствии скорой разлуки с Камилом или обессилела после столь тяжелых переживаний, хотела было уже встать и проверить, но тут кухонная дверь хлопнула, и мать вернулась, держа в руках редкостный, почти не бывший в употреблении сервиз с золотой глазурью.

— Он тебе всегда так нравился, — робкой улыбкой маскируя смущение, проговорила она и осторожно разложила это великолепие на тахте.

— Ну зачем вы, не нужно, — запротестовала Здена, отказываясь принять столь драгоценный дар.

— Да ведь он нам без надобности, пылится только, ну а потом — красивые вещи должны служить молодым.

Они укладывались чуть ли не до глубокой ночи, а мужчины так и не появились; в субботу Дита, Здена и бабушка отправились в город за покупками — три Цоуфалихи, как несколько раз с улыбкой подчеркнула бабушка, — и недавняя неприязнь улетучилась, будто по мановению волшебной палочки.

Что же нас так сблизило, размышляла по дороге Здена. Очевидно, общая беда, большое несчастье, постигшее Камила, вернее, несчастье, которым он сам себя наказал; печально только сознавать, что, не случись аварии, они расстались бы со свекровью как враги.

Отец с Камилом пришли домой лишь поздним вечером в субботу. Говорили мало, вымылись, поели и отправились спать.

Камил совершенно выбился из сил. Усталое выражение не исчезло с его лица даже во сне. За те несколько дней, что они не виделись, под глазами у него легли темные тени, а от век к вискам веером разошлись пучки мелких морщин. Выглядел он необычайно мужественным и в то же время таким незащищенным, что Здена даже сердиться на него не могла.

С раннего утра мужчины снова были на ногах. Отец, едва успев протереть глаза, сразу бросился звонить, резко выговорил диспетчеру, что ночью его не информировали о ходе работ, сбивчиво извинился, услышав от матери, что звонили дважды, но она не могла его добудиться, и уже спокойно выслушал сообщение о том, что нового произошло за ночь на западном склоне; за завтраком, не прекращая осыпать упреками сына, все пересказал ему.

Только когда мать загнала отца в ванную комнату побриться, у Камила выдалась свободная минутка. Остановившись посреди полной разрухи в гостиной, он вопросительно поднял брови.

— Нам дали квартиру, Камил.

— Здорово! — обрадовался он, и глаза у него заблестели. — А я даже помочь тебе не могу.

— Мне мама помогает. Мы одни управимся.

— Ну пошли, механик, — позвал отец Камила и извинился перед Зденой за то, что ему снова приходится отрывать мужа от семьи. — Да ведь я не в пивную его приглашаю, — оправдывался он. Стукнула дверь, прогрохотал лифт, и вскоре на стоянке затарахтели моторы двух машин.

— Когда вернутся — бог весть, — озабоченно вздохнула мать.

— И почему поехали на двух машинах? — Здена высказала вслух общее недоумение.

— Ну, тут я их совсем не понимаю.

Здена, задумавшись, машинально кивнула. Непонятно не только поведение отца и сына, но и все вокруг путано, сбивчиво, бестолково, полно неожиданностей. Разрыв, квартира, авария, примирение… Какое множество превратностей обрушилось на семью за несколько коротких майских дней.

Будто на церемонии собственного бракосочетания, ощущая священный трепет, Здена с Камилом стояли перед дверью обрницкой квартиры. Лишь теперь начинается наша супружеская жизнь. С двухлетним опозданием мы начинаем жить настоящей самостоятельной семьей.

Камил повернул ключ в замке и распахнул дверь. Зеленый в полоску блестящий линолеум вызывал представление о новоявленном таинственном мире. Белое неисследованное пространство. Вступить сюда в пыльной обуви чуть ли не святотатство.

— Я думала, будет много работы, а здесь все прекрасно, — удивилась Здена, нагнувшись, чтобы снять туфли.

— Во время переезда все равно затопчут, — отозвался Камил, поднял ее на руки и перенес через порог.

— Отсюда по коридору положим ковровые дорожки, — объявила она, высвободясь из объятий, и нетерпеливо вошла в первую комнату.

Без мебели и занавесей, окрашенная в голубой цвет комната выглядела огромной. За большим окном во всю ширину восточной стены тянулся широкий и длинный балкон.

— Здесь устроим гостиную, а на балконе летом будем играть в карты, — размечталась Здена, хотя, собственно, чего тут мечтать, если квартира уже наша.

Дверь из коридора вела в квадратную комнату поменьше, с трехстворчатым окном.

— А это — кабинет. По крайней мере, уберем с глаз долой этот чудовищный стол. Вообще откуда он?

— Память.

— Ну, значит, долго прослужит… — Не задерживаясь больше, Здена выбежала из комнаты.

Третья дверь и просторный коридор без окон отделяли две большие светлые спальни от остальных помещений.

— Изолированные, — удивился Камил.

— Дитушкина комната и наша спальня, — решила Здена и обвила его шею руками. — Если бы ты только знал, как я сейчас счастлива!

— Но ты еще не видела кухни. — Камил, будто на аукционе, набивал цену. Здена моментально выпустила его из объятий, вбежала в столовую со встроенным кухонным оборудованием и оперлась о шкаф, сияющий новизной.

— А это мой кабинет, — рассмеялась Здена, выдвигая ящики и распахивая все дверцы. — Придется приобрести кучу вещей. — Она озабоченно нахмурила брови. — У нас, собственно, ничего нет… Разные сорта муки, перец, майоран, лавровый лист — словом, всяческие коренья, потом — макаронные изделия, всевозможные компоты, их мы можем хранить в подвале, но самое главное — на зиму картошка…

— И магги[6], — прервал ее Камил.

— Нет, магги не надо, да и ты быстро отвыкнешь. Ты когда-нибудь видел, как это делается?

— Неважно, мне нравится. А если тебе неприятен запах магги, я вечером буду полоскать рот зубным эликсиром.

Здена шлепнула себя по лбу.

— Ведь у нас есть еще ванная комната! Какая же она?! — И в мгновение ока очутилась возле ванной. — Одну полочку отведем тебе для бритья, а другую — для моих безделушек. Нет, завтрашнего дня я, наверное, не дождусь.

— Настоящие апартаменты!

— Не говори.

— Придется еще назначать свидание друг другу!

— Ну уж как-нибудь мы тут не потеряемся.

Здене не хотелось уходить из новой квартиры, но было уже поздно, и Диту пора кормить ужином. А с ней теперь начнутся хлопоты, подумала Здена. О яслях в этом районе забыли, а в мостецких пока нет мест. Наведайтесь, мол, летом, может, что освободится. Хорошо еще, что есть машина. Пока не подыщем ясли в Мосте, Дитунку придется возить в Литвинов.

Камил не спеша проехал по грязной дороге до новых панельных домов, свернул на просторное бетонированное шоссе, ведущее в Мост, и прибавил газу. Месяца через два грязь уберут, и на месте голой разрытой земли подымется зеленая трава, внушала себе Здена, через заднее стекло глядя на возвышающиеся «башни». Там наш дом. Наш первый настоящий дом. И только теперь мы начинаем жить по-настоящему.

XI

Пролежав, как ему казалось, бесконечно долго, Камил неуверенно выбрался из грязи и побрел туда, откуда полз всепроникающий едкий запах бензина. Три гигантские пожарные машины заливали пенистой массой место утечки, которое было окружено на первый взгляд неподвижными фигурами в серебристых асбестовых костюмах. Вокруг не было слышно ни звука, поскольку расположенная немного ниже транспортировочная турбокомпрессорная станция, обычно создававшая монотонную звуковую кулису, теперь затихла. И от этого становилось страшно.

Камил вздрогнул, его лихорадило. Пожары на нефтеперегонных заводах ужасны. Ему еще не доводилось переживать ничего подобного, но, судя по устрашающим документальным снимкам, с которыми он имел дело, это ад кромешный.

В какой-нибудь сотне метров от рва стоял по колеса в грязи открытый газик. Что-то вроде временного командного пункта, где верховодил Хлоуба в своем неизменном ватнике и высоких резиновых сапогах. В его огромных ручищах радиопередатчик выглядел спичечным коробком. Завидев Камила, Хлоуба повелительным жестом подозвал его к себе.

— Ты способен сейчас принять руководство? — спросил он, пытливо вглядываясь в инженера. — Трясет тебя, как после попойки.

Камил невпопад кивнул. Невиданные размеры происходящего настолько его ошеломили, что он не в состоянии был отвечать. Добрая сотня людей брошена на ликвидацию аварии.

— Очнись, механик, — толкнул его Хлоуба и показал рукой на яму, — и будь добр, послушай. Второй и третий взводы роют траншею от насоса до распределителя, завтра мы заменим бензопровод целиком. Первый взвод открыл насос и отводит бензин в резервуары. Четвертый и пятый на подмене. В этом смраде долго не продержишься. — Хлоуба полез в карман, вынул замусоленную записную книжку, перелистал ее и взглянул на Камила. — Ребята из противопожарной почти все на местах, вот их списки. Отпуска отменять не станем, я разговаривал с Хмаром, завтра нам окажет помощь конструкторская. Дадут подъемные краны и цепи для крепления. Привет, Ян. — За спиной Камила Хлоуба кивнул кому-то в знак приветствия.

Обернувшись, Камил увидел отца. В десяти шагах от него с каменными лицами следовали высокопоставленные члены его штаба. Камила снова объял страх. Весь завод по моей вине поставлен на ноги.

— Ну как у нас дела, Руда?

— Самое худшее позади, иначе давно бы полыхнуло. Руководству дороги мы сообщили, движение перекрыто, вырыты заградительные рвы, мы выключили турбокомпрессорную, на шестом участке погасили печи. Хотя это далеко от нас, но воздух перенасыщен бензиновыми парами. — Он потянул носом. — Милиция оцепила участок до самого шоссе.

— Такого скандала я и не припомню, — заметил заместитель Цоуфал, на сей раз скорее имея в виду Камила, чем кого-то еще, и озабоченно нахмурился. — Придется денек-другой поостеречься, здесь все прямо пропитано горючим.

Камил чувствовал, что больше не выдержит. Он казался себе водителем, вдребезги разбившим машину, в окружении обсуждающих происшествие знатоков. Нетерпеливо переступая с ноги на ногу, Камил показал рукой на недалекую яму.

— Я, пожалуй, пойду.

— Ты сперва оденься как следует. И не рассчитывай только прошвырнуться туда-сюда и исчезнуть в кабинете. Придется работать весь день и всю ночь — иначе какой от тебя прок, — не стесняясь присутствия посторонних, набросился на него отец.

— А тебе нечего сразу орать…

— За это по шее бить, и то мало!

Камил мрачно насупился.

— Эти словечки ты оставь при себе, — сердито бросил он.

Отец окинул его презрительным взглядом, вытер капельки грязи с лица и вынул из кармана пиджака скатанный в трубку план западного склона.

— Поди сюда! — крикнул он Камилу, разворачивая план. — Вот здесь — вся ветка от распределителя до насоса. Его надо оконтурить, а на ключевых, опасных местах трубопровода положить изолирующие жаростойкие панели. От разгрузочной станции проложишь дорогу для подъемных кранов. Все нужно делать быстро, но безупречно. На воскресенье нам одолжили распределительный коллектор, утром в понедельник — самое позднее — его нужно освободить. И без того мы потеряли сотни тысяч крон, если не больше. В землю ушла сотня кубиков горючего, уже три часа не пополняются резервуары, и, если эксплуатационники в течение двух часов не смогут подготовить распределительный коллектор, нам придется наполнить ректификационные колонны запасами внутреннего потребления. В таком случае ущерб был бы просто неисчислим. Час простоя, один только час, — потеря горючего на пятьдесят тысяч.

— Наверное, не надо сейчас объяснять все до таких подробностей, — прервал отца Камил. — Я ведь не дурак!

— Нет, ты не дурак, ты подонок! Подонок, какого не сразу и разглядишь. Твое разгильдяйство обойдется заводу в кругленький миллион. — Отец все повышал голос, но потом, словно сдавшись, махнул рукой и повернулся к Хлоубе: — Руда, обеспечь наиважнейшие работы и приходи в отдел, мы в зале заседаний. Прихвати с собой Рамеша, да и этого, механика. — Он с отвращением кивнул на Камила. — Нужно как можно быстрее разработать график работ, иначе завтра тут начнется полная неразбериха.

Хлоуба кивнул, отец еще раз окинул взглядом весь склон и прямо по грязи двинулся к своей машине.

Свернув план, Камил положил рулон на сиденье газика и в раздумье побрел к насосу. Ущерб перевалил за миллион крон. Преувеличивать не в привычках отца. Миллион — огромная денежная потеря, однако дело тут даже не в деньгах.

— Без асбестового костюма не ходите, — крикнул ему пожарный, но Камил просто не обратил на него внимания. В оцепенении уставился он на затопленный ров, на рабочих, по пояс погруженных в месиво грязи и бензина. В зловещих тисках смертельной опасности, охраняемые лишь весьма ненадежными асбестовыми костюмами, залитые потом, валившиеся от усталости рабочие каждые четверть часа выбирались из рва, чтобы, передохнув, снова погрузиться в удушливую вонь бензиновых испарений. Под защитой направленных в их сторону стволов пожарных брандспойтов они сражались с жидкой грязью, нечеловеческими усилиями обнажая испорченные трубы.

Герои, мелькнуло у него. Герои, а в яму и под огнетушители загнал их я сам. Парни, из-за меня перечеркнувшие свои планы на субботу и воскресенье, из-за моей халатности они сейчас по пояс стоят в бензине. Все это влетит в хорошенький миллиончик. Потеря сырья, вызов средств безопасности, участие милиции, использование техники, заправка противопожарных огнетушителей, возможно, и потери на производстве… Какую же меру наказания изберет для меня дисциплинарная комиссия, которую возглавляет мой отец? Проведи мы ремонт неделей раньше, эти парни могли бы сделать все в полной безопасности.

— Не суйся туда, кому говорят! — снова рявкнул на него пожарный.

На этот раз Камил услышал его окрик, но все равно не послушался. Напротив, шагнул ближе к яме. Мне нужно там быть, пронеслось в мозгу. Нужно. Потому что, если вспыхнет пламя, я желаю, я хочу, я должен умереть тут. Безо всякого пафоса, потому что он ни к чему. Просто от отчаяния.

— Эй, Камил, катись отсюда. — Очутившийся поблизости Радек подхватил его под мышки и оттолкнул за бруствер рва.

Мгновение они в упор смотрели друг на друга. В асбестовом костюме и тесной каске Радек был неузнаваем. Лицо забрызгано черной грязью. Взгляда строгих, покрасневших глаз просто нельзя было ослушаться.

— Инженер, — мощный голос Хлоубы перекрыл монотонное чавканье черного месива, выбрасываемого изо рва, — собирай манатки и айда отсюда, пошли в отдел!

— Слушай, Радек, если бы только я мог предполагать…

— А кому ж тогда и предполагать, если не тебе? — Радек, покосившись на него, нервно добавил: — Давай катись, здесь ты только помеха, а в отделе, наверное, нужен.

В зале заседаний собралось все руководство химического завода. Теперь они долго не выйдут оттуда. Сколько же людей из-за меня лишилось сна и покоя!

Камил сидел среди них, как побитый пес, он боялся поднять голову, чтоб не смотреть им в глаза. В комнате без конца звякали телефоны. Диспетчерская, конструкторское бюро, плановики. Мозг завода работал на полную мощность даже в пятницу вечером. Только Камил сидел в растерянности, словно ожидая приговора.

— Прочти протокол и подпиши. В конце оставлено место — на случай, если у тебя найдется что возразить. — Рамеш сунул Камилу несколько густо исписанных страниц и сочувственно покачал головой: — Неделей раньше — и ничего бы не случилось. Ведь ты этот ремонт собирался провести еще в апреле.

Неожиданно рядом появился отец, зло сверкнул глазами и подал Рамешу какой-то список, отпечатанный на машинке.

— Обеспечь распространение. Кладовщиков доставьте! — безапелляционно приказал он, словно в чем-то упрекая Рамеша.

Камил нехотя подписал. Отец злится на меня больше всех, подумал он огорченно. Преувеличивает, не в меру суров. К чужому наверняка отнесся бы мягче!

— Внимательно прочти! Протокол — документ, основание для расследования, — настаивал отец.

— Ладно, — буркнул Камил и вскользь пробежал глазами исписанные листки. — Вы тут пишете об убытках, о готовности номер один и бог знает про что еще… Но если бы ремонт проводился как плановый, он бы тянулся минимум неделю, потому что мне вряд ли дали бы две команды, а о технике я умолял бы просто на коленях! — негодующе запротестовал он.

— К чему утрировать, Камил. Возможно, ремонт длился и дольше, но обошелся бы намного дешевле. Хотя сегодня мы еще не можем с полной уверенностью утверждать, что здесь вот, — отец постучал пальцем по написанному в протоколе, — перечислен весь понесенный нами ущерб.

Камил криво ухмыльнулся, поставил подпись, швырнул протокол на груду чертежей и, не обращая внимания на испуг и удивление, выразившиеся на лицах у членов отцовского штаба, в раздражении поднялся из-за стола.

— Пойду в кабинет, переоденусь, — буркнул он уже от двери и быстро захлопнул ее за собою.

В полном бессилии он повалился в кресло. Бессонная ночь неприятно заявляла о себе. Отнимала способность сопротивляться разгрому, столь неожиданно постигшему его. Он не находил средств противозащиты, смутно сознавая, что их не существует. Меня смыло волной прибоя, подумал он, опустив голову на сложенные руки. А тебе захотелось получить мой скальп, батюшка Тарас Бульба, и никто тебя уже не остановит, это мне ясно. О приятной и волнующей перспективе получить здесь назначение на должность главного механика придется забыть навсегда. Эта авария отбросила мою карьеру лет на пять назад, куда-то к поре трудовых семестров и летней практики, а пока на заводе командуешь ты — мне не продвинуться вперед ни на шаг. Да у меня и нет ни малейшего желания начинать все заново, в качестве мальчика на побегушках, нет, нет, решительно нет. А если высказать свое мнение, сюда пожалует еще и директор, я брошу все и уйду куда глаза глядят. Работы я не боюсь.

Тиканье часов вывело его из полудремы. Сбросив грязную спецовку со следами бетона, Камил надел ватник, который два года провисел в шкафу без употребления. Натягивая сапоги, он низко нагнулся. Обогатительная фабрика скрылась за подоконником. На горах еще светило солнце. Замок Езержи сиял, как на простенькой открытке, и кроны деревьев полыхали золотым огнем.

Вдруг все случившееся сегодня представилось Камилу дурным сном. Мучительно захотелось стряхнуть его, освободиться, как от зимней спячки, разобрать гору писем, накопившихся на столике для корреспонденции, снять трубку телефона.

— Технический директор, товарищ Цоуфал, которого дома я называю папой! Завтра я начинаю плановый ремонт ветки бензопровода, к сожалению, это продлится минимум неделю. Объективные трудности, как вам известно, нехватка людей, да и конструкторская плюет на нас. Ну, а если авария, то у вас, конечно, все наготове. Так бывайте, генерал Цоуфал. Не поминайте лихом!

Да, не поминайте лихом! Через несколько дней соберется дисциплинарная комиссия, потом комиссия по ликвидации убытков, меня разнесут в пух и прах. И там и тут председательствует мой отец. Этот раздраконит меня больше всех, потому что мое место в отделе — своего рода олигархия, разумеется, без ведома заместителя Цоуфала, он и понятия не имел о том, что влиятельные люди сразу вставали на задние лапки, узнав о моих родственных отношениях со вторым лицом на заводе. Я для него как бельмо в глазу. Ну и пусть, мне двадцать семь, и на химзаводе свет клином не сошелся. Наполню бак, возьму две канистры и вжик — махну хотя бы в Кошице. Так что, адье, папенька, незадачливый Тарас Бульба.

— Ну шевелись, шевелись, тебя одного мы ждать не будем! — Нетерпеливый отцовский окрик вдруг вывел его из задумчивости, Камил без отговорок быстро оделся и следом за отцом вышел в надвигающиеся сумерки.

Перед зданием их ждал газик, в кабине сидел шофер, которого Камил помнил с детства. На заводе шофера никто не называл иначе как «правая рука», а отца — «генерал» или «начальник». Они все на «ты», эти седовласые ребята, ухмыльнулся Камил, поздоровавшись. И куда это все катится? — колотят они себя в грудь. А вот мы, мы после оккупации собирали завод по частям. От него камня на камне тогда не осталось, и все-таки не прошло и трех месяцев, как мы дали первую тонну бензина. Прекрасно, подумал Камил, никто твоих заслуг у тебя не отнимает, но к чему сравнивать вас со мною или с нами, с теми, кто родился, когда вы гнали первый деготь из бурого угля. Просто вам хотелось самоотверженно работать, красоваться в книгах почета, отражающих двадцатисемилетнюю историю завода, и коллекционировать знаки отличия за трудовую доблесть. Мне такого ореола не дождаться. После этого скандала — никогда не дождаться. А для того, чтобы вам завидовать, я здесь не останусь.

И вот мы снова пробираемся по затопленному западному склону, нашпигованному трубами и пропитанному бензином, как губка. Аварийные бригады меняются каждые восемь часов, а мы остаемся. Хлоуба с отцом — из-за своих седин, они здесь как дома. Я — чтобы предотвратить самое худшее и пасть, по возможности не запятнав более свой щит.

Сегодня Пешл в «Гневине» рехнется, когда Радек передаст, что я не приду ни сегодня, ни завтра и ни в воскресенье, а может, уж и никогда. Радек жертвует сном ради завтрашней сверхурочной смены, лишь бы не подвести Пешла. Он, может, самаритянин? Нет. Резервуар энергии.

Да, работы много. Все тяжелые части нужно сварить и смонтировать в главных ремонтных мастерских, а здесь только осторожно собрать. Без единой искры, никакого бацанья молотом при завинчивании болтов, только чистая и тонкая работа. Это я умею. Наверное, из меня вышел бы приличный слесарь.

Белое мертвенное сияние холодных ламп дневного света может свести с ума. Пламя обоих факелов лижет темный небосвод, рождая страшное впечатление, что каждую секунду оно может перекинуться сюда. Этот третий факел был бы чудовищен. Лучше уж ни о чем не думать и вкалывать. Всю ночь и всю субботу, потому что, пока не появится Рамеш, отец не позволит передохнуть.

Умиротворенная и довольная Здена сидела с матерью за кухонным столом. Все перевернулось в этом доме, подумал Камил, увидев их вместе. Самое большое несчастье в моей жизни, собственно, привело к миру в семье. Если не считать нас с отцом. Мы теперь заклятые враги. Всем приходится разлучаться, только лучше бы по-хорошему.

Склонившись над постелькой спящей Дитунки, Камил признал, что семейное примирение распространилось и на него. Здена простила. По крайней мере — на время. Это был единственный счастливый миг за последние дни, и он так хотел бы насладиться им, но предала усталость. Несколько дней, предшествовавших примирению, как бы слились для него в один. Он желал бы бесконечно бодрствовать, однако мозг уже не подчинялся воле, и Камил провалился в сон, как в обморок.

Лишь несколько коротких минут отец позволил Камилу провести со Зденой в воскресное утро и тут же заставил его поторопиться. Каждый час простоя в понедельник обойдется предприятию в сто тысяч крон, сообщал он всем и каждому, и люди из аварийных бригад отказывались от воскресных обедов за семейным столом.

За час до конца суток через восстановленный бензопровод были пущены первые тонны бензина.

В понедельник огромный зал заседаний был набит до отказа. Заместители, начальники участков и отделов, механики и представители общественных организаций. Мозг химзавода.

Камил сидел возле Рамеша как в воду опущенный и пытался не слушать ораторов, рассуждавших об аварии. Хотелось заткнуть уши, чтобы не слышать своего имени, но это не удавалось, оно фигурировало чуть ли не в каждой фразе, в начале или в конце.

В половине восьмого в зал вошел директор с заместителем Цоуфалом, и шум разом стих. Директор поднялся на трибуну и долго обводил взглядом присутствующих, пока не остановился на Камиле.

— Товарищи, — наконец начал он после показавшейся бесконечной минуты напряжения и тишины. — Сегодня мы собрались здесь, чтобы разобраться в причинах аварии на одном из отсеков бензопровода и принять меры, чтобы в будущем обезопасить себя от подобных происшествий. Для многих из вас проводимые нами по понедельникам совещания, когда мы неустанно твердим о соблюдении необходимых норм техники безопасности при проведении ремонтных работ, стали как будто бы нудным и пустым занятием. Но теперь вы сами видите, что, несмотря на неоднократные предупреждения, авария произошла. Не хочу утверждать, что вина ложится только на инженера Цоуфала — не последнюю роль тут сыграла и повышенная коррозийность среды на западном склоне, — но факт остается фактом, аварии можно было избежать. Теперь с положением дел ни этом участке вас ознакомит товарищ Цоуфал.

Во время речи директора Камил не сводил с него глаз. Ему странно было слышать хотя и деликатное, но однозначное признание его виновности из уст мужчины, у которого для него прежде всегда находились только слова похвалы и дружеского участия. Директор был самым частым и желанным гостем в семье Цоуфаловых с тех времен, когда он еще считался возможным преемником отца. Директор кончил, и в зале снова зашумели. Разумеется, заместитель Цоуфал спрячет концы в воду — так Камил понимал эту реакцию по возбужденной жестикуляции соседей. Если бы только они знали, какое это заблуждение!

— Коротко говоря, — начал отец, — авария на бензопроводе имела место уже в марте текущего года. Неполадки тогда продолжались четыре часа, но, поскольку производственный процесс нарушен не был, инженер Цоуфал об этой заминке не доложил, записав ее как обычный текущий ремонт. От начальника отдела он получил задание до конца апреля провести замену неисправного отсека. Он этого не сделал, и последствия вам известны. Грубое нарушение служебных обязанностей явится предметом обсуждения дисциплинарной комиссии, которая расследует факты нарушений и подготовит документацию для комиссии по ликвидации понесенного заводом ущерба. Принимая во внимание значительность потерь и меру виновности инженера Цоуфала, наказание будет жестким и бескомпромиссным — в назидание всем. Безответственность инженера Цоуфала совершенно непростительна.

Резкие слова отца обрушивались на голову Камила, как удары кнута. Они приговаривали его к решительному осуждению и предавали анафеме.

И это мой отец. Камил не мог понять такого поведения, жалость к самому себе захлестнула его. Разумеется, директор задал тон разбирательству, но отец просто ослеплен ненавистью. Стиснув зубы, Камил уже не слушал, о чем вещает неподкупный заместитель Цоуфал этой своре, которая поторопилась списать его со счета, не сводил взгляда с крышки стола и бесконечно обрадовался, когда совещание кончилось и он смог уйти.

Как побитый, затравленный пес, плелся он по шипящему от негодования заводу, не слушая даже, как утешал и успокаивал его Рамеш, что, впрочем, никак не могло ни изменить, ни повлиять на заключительный вердикт, который вынесут неделю спустя; войдя в свой кабинет, Камил в изнеможении рухнул в кресло.

Последние четверть часа, оставшиеся до регулярно собираемого им совещания под девизом «Разделяй и властвуй», он провел в состоянии глубокого потрясения, устремив взгляд на замок в горах, очертания которого расплывались в туманной разноцветной дымке, хотя солнце упиралось лучами в лесистые склоны и воздух был чист, словно срез только что поваленного дерева. В таком состоянии его и застали члены штаба, которые на сегодняшнее чрезвычайное заседание явились в полном составе и минута в минуту.

Он ощущал на себе их осуждающие, хмурые взгляды. Одиннадцать разгневанных мужчин. Хоккеист первой лиги милосердно отсутствовал. Вот если бы пришел и он, судей было бы двенадцать. Осужденный — я, осознал Камил, он встал и, прямо глядя им в лица, начал:

— Прежде всего я хотел бы поблагодарить вас, — сказал он и вдруг ужасно смутился. — Я знаю, за три дня вы порядком устали и, конечно, сердитесь на меня. Вполне справедливо… Завтра я не выйду на работу, я получил квартиру, и у меня переезд. Вместо меня остается главный технолог, инженер Кацовский. Сегодня я составлю планы работ для отдельных участков. Их следовало бы уже составить, но вот…

— Хлоуба все подготовил, — заметил Кацовский, перелистав свою записную книжку. — Но четырнадцатого мы должны сдать график работ на июль.

— Хорошо, я сделаю, — согласно кивнул Камил и, помолчав, спросил: — У кого еще есть вопросы ко мне? Если завтра меня не будет…

— Я бы попросил на завтра отгул, — поднял руку Радек.

— Но нужно рассчитать и спроектировать новые распределители бензопровода, — напомнил Камил.

— Сегодня прикинем, а завтра я доведу до конца, — предложил Пехачек.

— Лады. Значит, завтра у тебя отгул за пятницу, — подытожил Камил.

Все поднялись как по команде и ушли. Камил остался один… Таков конец славы… Бумеранг или скорее, харакири… Непредвиденный и тем более болезненный удар головой о стеклянный небосвод. Целых два года они тут вкалывали за меня…

Среди полученной корреспонденции отыскалась и долгожданная повестка из жилкомиссии. Жилищная комиссия на своем заседании решила выделить вам квартиру первой категории в Обрницах, порядковый номер такой-то…

Камил еще раз перечитал извещение. Значит, завтра перебираться. В восемь диспетчер подгонит к нашей «башне» грузовую машину. Для четырех даже не слишком сильных парней погрузить мебель — чепуха. Две партии могли бы управиться за полдня. А нас только двое. Водитель и я.

Камил снял трубку и набрал номер лаборатории.

— Привет, Алена. Нет ли там Йожана?

— Как нет, с утра бушует в измерительной, прямо тайфун. Даже кофе не выпил, а на дверях повесил бумажку: «Ответственное госзадание, не беспокоить до самого отпуска», а отпуск у него, по-моему, где-то в июле.

— Ну, так я не стану его беспокоить.

— Ты сразу-то не лезь в бутылку. Слушай, да ты вроде скис, голубчик? — удивилась Алена.

— Не с той ноги встал.

— Чувствуется, что ты только-только с постели. Погоди секунду, я его позову.

Камил тяжело вздохнул. Репутация у меня здесь — неважнецкая.

— Салют, Камил. Про что речь?

В голосе Пепы — энергия, он набит ею, будто заряженный аккумулятор.

— Привет, — отозвался Камил и вдруг замялся, не зная, что сказать. Просить по горло занятого кандидата наук помочь перетащить мебель…

Наконец он решился.

— Нам дали квартиру, Пепа. В Обрницах. И вдруг я обнаружил, что, собственно, мне некого просить помочь перебраться. Совершенно некого, вот разве что тебя.

— По-моему, тебе пора просить помощи у «службы доверия». Не из-за переезда, с этим мы справимся играючи, но ради тебя самого — по-моему, ты явно не в себе.

— Так это не только по-твоему, друже.

— Однако серу со спичек не глотай, она давно уже не ядовита. Сраму не оберешься. Но если надумаешь — у меня роскошные препараты, тупица. Ну что же, где и во сколько?

— В половине девятого у нас.

— Прекрасно. И приготовь шамовку, наверняка мы здорово проголодаемся.

— Мерси.

— Не распускай нюни. Салют!

— Пока.

Камил положил трубку. Значит, уже трое. Кого бы еще позвать? Музыкантов? Никто из-за меня не станет брать отгула на целый день. Петр? Этот тысячи за две пригонит мне и парней, и машину… Может, Рихард?

— Архитектор Марек, — ответил кто-то с набитым ртом.

— Привет, Риша, приятного аппетита. Может, позвонить позже? Чтоб не мешать тебе жевать.

— Нет, я уже.

— Это, конечно, глупо с моей стороны — звонить только в случае необходимости, — но делать нечего. У меня завтра переезд, я получил квартиру.

— Куда? В этот, «аквариум»? — взволнованно спросил Рихард.

— В Обрнице.

— Для тебя — все что угодно, — вдруг быстро затараторил Рихард, будто желая заполнить короткую, но вполне ощутимую паузу. — У меня сказочные образчики для Обрниц. Квартирка будет образцово-показательная, как на обложке журнала, — торопливо извергал рацпредложения Марек.

— Но пока мне нужно всего лишь перебросить мебель.

— Ах так… — присвистнул Марек, словно наконец усвоив, о какой сверхтрудной проблеме идет речь, и немного погодя озабоченно спросил: — И ты говоришь — завтра?

— Так точно.

— Видишь ли, Камил, как раз завтра с утра у меня одно трудное дело — совещание о строительных поставках… Но я попробую провернуть его побыстрее. Если ты подождешь, я заеду к вам во второй половине дня и мы погрузим все, а если тебя уже не будет дома, загляну подсобить хотя бы в Обрнице. По твоей машине я вас легко разыщу, если только она стоит у тебя перед домом… Конечно, я рад тебе помочь… Если бы собирались литвиновские, я бы это совещание передвинул, а приезжают из Брно.

Камил, отставив трубку от уха, прикрыл глаза. Милосердная тьма. Уснуть и не слышать больно ранящих показаний свидетелей. Собственно, я отчаянный болван и вахлак. Дисквалифицированный инженер-механик уговаривает ученых мужей участвовать в проведении поденных работ. Для Рихарда я — просто-напросто бросовая фигура. Он одним из первых узнал об аварии и с абсолютной точностью взвешивает, каковы мои шансы. Если придет, то расценит свое присутствие лишь как участие в похоронах.

— Мерси, Рихард, — поблагодарил Камил, когда отдаленное и неясное бормотание в трубке затихло.

— Не за что, — бодро, скромно и торопливо отозвался Рихард и тут же повесил трубку.

— В самом деле не за что, — произнес вслух Камил, отведя душу, и швырнул трубку на вилку.

Во всем Мостецком крае один-единственный знакомый, кто безо всяких, сразу же, согласился мне помочь. И то, наверное, потому, что когда-то сидел со мной за одной партой…

Прохаживаясь возле дома, Камил нетерпеливо поглядывал на часы. Туманное, холодное утро. Весна, перепугавшись своего недавнего буйства, трусливо задержалась где-то в горах.

По улице ползли повозки, грохотали грузовики, но зеленый заводской грузовик запаздывал. Солнечных дней больше не жди, ничего удивительного, если этот болван, проплутав в тумане, попал куда-нибудь не туда, огорчился Камил; подождал еще немного и скрылся в подъезде.

— Приехал? — просила Здена.

— Бог знает где шляется, — отмахнулся Камил, перелистывая телефонную книгу. — Если кузов будет в цементе, я разнесу его в пух и прах. Удобный случай поработать налево.

Диспетчер автобазы проблеял в трубку, что ни о какой машине для Цоуфала ему ничего не известно, но после короткого резкого разговора пообещал что-нибудь подыскать.

Определенно тут какой-то недосмотр, извинился он и, закругляясь, вспомнил глупый студенческий анекдот насчет слона, у которого глаза потому красные, чтоб его не заметили на черешне.

Тупица, выругался Камил, выпил крепкого черного кофе, выкурил первую за этот день сигарету и, несколько успокоившись, спустился на лифте вниз.

На ступеньках перед входом сидел Радек Мусил в потертом джинсовом костюме.

— Привет, механик. — Верзила небрежно взмахнул своей длинной обезьяньей рукой, как будто это так уж естественно, что он тут сидит.

— А ты чего здесь делаешь? — удивленно спросил Камил.

— Поджидаю, когда начнут кидать дрова.

Разинув рот, Камил непонимающе уставился на него, по спине побежали мурашки, он мучительно сглотнул. Неожиданная помощь, подоспевшая в минуту полной безвыходности, глубоко тронула его.

— Слушай, Радек, я, право, не знаю, как и… Очень тебе благодарен, очень, факт, — смущенно бормотал Камил.

— Плюнь и разотри. Это я делаю не из-за любви к твоей персоне. Просто я не терплю, когда при переезде неосторожно обращаются с музинструментом, — досадливо буркнул Радек, порылся в куртке и вынул сигарету. — Дай прикурить…

Камил с готовностью щелкнул зажигалкой и, показав наверх, на двенадцатый этаж, предложил:

— Пойдем пока выпьем кофе?

— Понапрасну потратим время. А потом, у меня же не только твой переезд, вечером — игра.

Камил присел рядом с Радеком, вдруг вообразив себя его добрым знакомым. Радек — мой друг. Это было очень приятное ощущение.

— А что сказал Пешл, когда я не пришел? Ворчал?

— Велел передать, что тебе выписаны какие-то деньги. При случае загляни и получишь.

— А почему при случае?

— Он говорит, что играть ты уже можешь не приходить. Ради денег этим не занимаются. Остальные тоже против…

— Я и тебе мешаю?

— Ну, я-то к тебе привык, но вот остальным мешаешь. И в этом нет ничего удивительного.

Камил дугой отшвырнул сигарету. Так, и в ансамбле меня тоже сбросили со счетов. Он хотел было возразить, как-нибудь умалив значение этого отказа, но ему ничего не приходило в голову. Абсолютно.

— У Пешла есть замена? — наконец спросил он.

— Какой-то молоденький парнишка. И на фоно бацает, и на органе. Малость подучиться надо, но и сейчас недурно.

— И аккуратно ходит?

— Без апломба.

Пепа в какой-то великанской спецовке с желтой заводской эмблемой на груди и старенькая «эрена» появились почти одновременно. Камил сильно тряхнул Пепе руку, чуть не вывихнув ее, и помчался к дряхленькой машине, которая остановилась на бетонированной площадке.

— Вы Цоуфал, переезд в Обрнице? — выглянув из окна, процедил грузный водитель со страдальчески-скучающей миной и, даже не дожидаясь ответа, протянул Камилу измятый наряд.

— Тут вот себя увековечьте, но разборчиво, выньте болты и можете кидать.

— Вы не подведете машину поближе к подъезду? А то довольно далеко таскать, — попросил Камил.

Водитель, небрежно перегнувшись из окна, сунул в рот спичку и стал задумчиво перегонять ее из угла в угол.

— Там же тротуар, — скучающе вздохнул он.

— Чао, Пайда, подгони-ка машину поближе к подъезду и вытащи эти когти из запоров, — вдруг вмешался в разговор Радек. — И не воображай, что будешь считать ворон, пока мы вкалываем.

— Ой-ой, — ухмыльнулся раздосадованный водитель и поскреб пятерней в голове. — А я-то думаю, в чем тут дело. Тебя мне только и не хватало.

— Без дискуссий, тебе не за болтовню платят, — отозвался Радек.

Пайда недовольно заворчал, завел «эрену» и послушно подогнал ее к подъезду.

Вчетвером они быстро загрузили машину для первой ездки. Пепа уселся в кабине рядом с шофером, а Радек вскочил в кузов.

— Поедем с нами, — предложил ему Камил, открыв дверцы своей машины.

— У тебя и без того полный комплект, — проговорил Радек, кивнув на Здену, которая спускалась с Дитой на руках. — А потом, кому-то надо присматривать за этими гавриками, — добавил он и втиснулся между мебелью.

У обрницких панельных домов уже стояло несколько забитых домашней утварью грузовиков. По лестнице взад и вперед сновали грузчики с широкими переносными ремнями на плечах, лифт был безнадежно занят.

Оставалось только взвалить на себя тяжелые секции стенки и тащить их по лестнице до четвертого этажа. Пайда пыхтел, потел, не переставая хныкал, проклиная все на свете; Радек чертыхался, грозился через неделю тоже устроить переезд, только на восьмой этаж, и как ни крути, а выходит, что придется ему опять вызывать именно Пайду; Пепа судорожно ухмылялся и вспоминал, что недавно перевозил товарища и при этом кокнул китайскую вазу.

Не прошло и двух часов, как первая партия мебели была водворена на свое место.

Передохнув, они отправились в Литвинов за второй, собственно, последней партией и погрузили все. Камил остановился в дверях литвиновской квартиры. Ну вот, прожив здесь два года, мы покидаем ее. Нашего ничего тут уже нет. Две пустые комнаты и чувство растерянности оттого, что уходишь, не попрощавшись. Жизнь, поместившаяся в два кузова старенькой «эрены».

Пепа и Камил, кряхтя и хрипя, втащили последний шкаф наверх и остановились на последней площадке перед четвертым этажом. Из распахнутых дверей квартиры слышны были звуки какого-то невразумительного диалога, потом оттуда выскочил Радек и устремился вниз по лестнице.

— Не валяй дурака, Мусил, — насупился Камил преграждая ему дорогу. — Ведь не уйдешь же ты от нас так вот…

Остановившись, Радек в раздумье закивал головой.

— Да ведь мы вроде закончили, а?

— Вот то-то и оно, что нет.

Радек улыбнулся и вцепился в шкаф.

— Без меня ты не дотащишь, механик, — констатировал он, помог установить шкаф на указанном месте в детской и снова ринулся прочь.

— Мне было бы неприятно, если бы вы ушли, — заметила Здена.

Повернувшись, Радек взглянул сперва на Здену, потом на Камила и пожал плечами.

— Вы это всерьез?

— Ну, конечно, — подтвердила Здена.

— В таком случае я был бы порядочный невежа, — заулыбался Радек и прошел в кухню.

За столом сидел шофер, набивая рот ветчинной колбасой и запивая ее «кока-колой», он сокрушенно поглядывал на зеленые и коричневые горла пивных бутылок, торчавшие из раковины.

— Выпить бы, а, Пайда? — расхохотался Радек и так шлепнул шофера по спине, что тот выронил вилку, и она брякнула о тарелку. — Ну и напейся с чистой совестью, брат, потому что даже самый строгий патруль без труда можно убедить, что этот твой рыдван давно выбыл из категории моторных транспортных средств.

— Глупые шутки, — оскорбленно буркнул Пайда, подобрал вилку и снова набил рот колбасой.

Здена поставила перед Радеком блюдо с холодными закусками, стакан и открытую бутылку пива.

— Прошу, — улыбнулась она.

— А как же шеф? — Радек кивнул на Камила. — Без него же я все-таки не могу начать. Неприлично.

— Не твоя забота, давай лопай, — отозвался Камил.

— Так меня никто еще есть не уговаривал, — покачал головой Радек и единым духом осушил целую бутылку пива. — Все равно мне этого не понять, — проговорил он. — Никогда бы не подумал, что буду сидеть у шефа в кухне, а его супруга ради меня сервирует стол.

Из ванной вышел Пепа, вытер мокрые руки посудным полотенцем и ринулся к столу.

— Прошу накормить, — загудел он и тут же зыркнул взглядом на притихшего Камила.

— Кадлик, тю-тю, проснись и присоединяйся к друзьям.

Камил очнулся. Устало отлепился от двери, выловил из раковины бутылку ямайского рома, резким движением сорвал золотистую пробку и до краев наполнил три стограммовые рюмки.

— Моряцкая норма, — устало выдохнул Камил, слабо тюкнул своей рюмкой о две другие и опрокинул в рот. — Ну, пейте же… друзья… — саркастически ухмыльнулся он и налил снова.

— А ты, оказывается, не дурак выпить, — заметил Радек, но в этих словах не прозвучало ни малейшего мужского признания.

— Сперва вам надо поесть, — запротестовала огорченная Здена и поставила на стол еще две тарелки с закусками. — Алкоголь на голодный желудок до добра не доведет.

— Ни-че-го по-доб-но-го, — проскандировал Камил, опрокинув вторую рюмку, подсел к столу и поставил бутылку перед собой. — Эту великолепную жидкость можно потреблять когда угодно и в каком угодно количестве. Ром в качестве аперитива, ром как дезинфицирующее средство, необходимое при поглощении этой отвратной колбасы, ром как благородный напиток для праздничных тостов. Сам господин Ремарк больше всего на свете почитал ром, — закончил он свою бестолковую речь и в третий раз наполнил рюмку.

— Кое о чем ты не упомянул, механик, — усмехнулся Радек, пододвинув Камилу свою порожнюю рюмку. — О роме как о примитивном лекарстве для примитивных натур. Не может ведь этот напиток служить лишь возвышенным целям.

Камил испытующе поглядел на него. Как же ты должен ненавидеть меня, подумал он. Благородно и самоотверженно берешь отгул, самоотверженно прешь на себе мою мебель, а потом, когда я этого вовсе не жду, — пах! Вгоняешь нож в спину. И при всем том я был бы рад, если бы мы подружились…

— Наверное, ты прав, — поддакнул он, наполняя рюмки Радеку и Пепе. — Тебе вообще нравится всякая неприятная правда.

— Просто я не люблю, если у меня где-то жмет.

— Неприятное ощущение, а?

— Ну и выбрали вы темку, господа, — скучая, отмахнулся Пепа и потянулся к раковине за пивом. — Присядьте, маман, с этими мужланами я чувствую себя за столом несколько одиноко, — осклабился он, приглашая Здену.

— А вы займетесь моей дочкой?

— А что с ней?

— Ей нужно приготовить ужин.

Шофер, словно стряхнув сонную одурь, прекратил пиршество и поглядел на часы.

— Иисусе Христе, пять! — возопил он и неожиданно проворно поднялся. — Два часа сверхурочных — и притом за одно спасибо, — сокрушенно добавил он, положил остаток колбасы на хлеб и, нагло сощурившись, поглядел на Камила.

— Да ты что, Пайда, ты же кило колбасы слопал, да еще монету выманиваешь у товарища шефа. Ты все-таки неисправим, бесстыжий, — тут же осадил его Радек.

Пайда, шмыгнув носом, цапнул со стола сигарету, заткнул ее за ухо и с оскорбленным видом поплелся вон из кухни.

— Вот вам, возьмите за услуги. — Выйдя за ним в коридор, Камил сунул ему сто крон.

Пайда ощупал пальцами банкноту, помял ее и, сунув в карман, поднял указательный палец, как будто о чем-то вспомнив.

— Да, шеф, у меня в кабине еще ваш цветочек застрял.

В обнимку с метровым развесистым фикусом, произраставшим в огромном горшке, Камил, пошатываясь, вошел в кухню.

— А где Радек? — удивился он.

Пепа повернул ладонь большим пальцем вниз.

— Он велел передать, что премного благодарен, но у него еще какая-то работа.

Камил выбежал на площадку, но на лестнице все было тихо.

Ушел и даже не попрощался… Тогда зачем он вообще приходил? Пожалел? Знал ведь, что я один. Как байстрюк, которого каждый может лягнуть.

Здена вышла из гостиной.

— Приехали Мареки.

Камил не отозвался. Что-то ныло в душе, не от унижения, нет. Ему было грустно и стыдно.

— Он тебя не любит, Камил, и это обидно.

XII

Уложив Диту в кроватку, которая пока что составляла всю обстановку детской, Здена обложила ее игрушками, потому что сегодня большую часть дня девочка должна была провести одна, и вышла на балкон.

Вот, значит, где мы будем жить, подумала она и, как только рассеялся туман, огляделась вокруг.

Серый, прибитый к земле городишко съежился под гигантским виадуком крушногорской магистрали. Это — старые Обрнице. Серенькие и черные приземистые шахтерские домики, уличка, разъезженная тяжеловозами-грузовиками, что неслись отсюда к огромной каменоломне, заброшенный обветшалый двор бывшей усадьбы, ныне отведенный под свалку, и гудящий грязный вокзал на расстоянии едва ли сотни метров от «башни». Башенка городского костелика, самого высокого здания в старой части города, пряталась в густом тумане. Собственно, это был даже не туман, а облака дыма, поднявшиеся со всего мостецкого котла и густой облачностью придавленные к земле.

Здесь, наверное, никогда не бывает солнышка, подумала Здена; она стояла на балконе одна, и ей вдруг стало страшно. Холод и сумрак. Вечная осень. А эти «башни» как палки. Непостижимо, что до ультрасовременного города Моста отсюда всего лишь два километра, а до уютного, обжитого Литвинова — неполных четырнадцать. Здешний городишко словно затерялся в пустыне.

В гостиной задребезжал телефон. Наш первый звонок.

— Цоуфалова, — отозвалась Здена, опускаясь в кресло.

— Марек. Привет, Здена. Я звонил в Литвинов, но там никто не берет трубку. Хорошо еще, что в жилкомиссии есть ваш новый номер. Ну как, вы уже перебрались?

— Пока что обставили гостиную и детскую, — слегка прихвастнула Здена. — Совсем недавно мужчины отправились за остальным.

— Значит, поднажали… Будь добра, передай Камилу, что этих, из Брно, пришлось поводить по стройке. Мы с Иваной заглянем к вам около пяти.

— Хорошо. В пять, договорились, — попрощавшись, Здена повесила трубку.

Кого же, собственно, Камил просил помочь с переездом? К кому обращался, если позвонил даже Рихарду? Пепа — кандидат наук, Радека я вижу впервые в жизни. Друзей у Камила здесь не густо.

До возвращения «эрены» оставалось приблизительно около часа, не больше. Здена напустила в раковину ледяной воды, поставила в нее бутылки с пивом и напитки покрепче, купленные Камилом, чтоб отпраздновать переезд (как будто он ожидал дюжину гостей, не меньше), и нарезала колбасы для закуски. Ребята наверняка проголодаются. Потом протерла полы в пустых пока еще комнатах и горестно вздохнула при виде голых стен. Если бы Камил не позволил обвести себя вокруг пальца, могли бы обставить всю квартиру.

В гостиной Здена вынула из коробки подарок — золотой сервиз и осторожно поставила его в сервант — застекленную секцию гарнитура.

Прекрасная комната, в изумлении вздохнула она. Большая. И мебель тут хорошо бы смотрелась.

Наш теперешний спальный гарнитур поставим а детской и в кабинете Камила, а пока не обзаведемся новой мебелью, будем спать вместе с Дитункой. Этого ведь не так долго ждать. Как только Камил немножко опомнится от скандала на заводе, я ему все расскажу про Петра.

Перед «башней» затарахтела старенькая «эрена», и спустя некоторое время в комнату вошел Радек с ковром на плече.

— Куда девать этого перса? — запыхавшись, спросил он.

— Положим его в детскую. Только там сейчас девочка. Перенесем кроватку в спальню, все равно ведь пока пустая.

— Ждете нового «Людвига»?

— Куда там!

— Или Камил устроит там спортивный зал?

— Да просто у нас нет денег.

— Прошу пардону, — забубнил Радек, бросил ковер в коридоре, осторожно приподнял кровать вместе со спящей Дитой и маленькими шажками подался из спальни.

— Я приготовила еду, вам надо перекусить.

Радек покачал головой.

— Мне пора.

— Вы не любите Камила, правда?

— Да как сказать? Иногда мужики мелочнее баб. До свидания, — попрощался Радек и выбежал на лестницу.

Она слышала, как на лестнице Камил уговаривает его остаться, а когда все уселись за стол, поняла, что Камилу перед Радеком стыдно. Камил — и вдруг стыдно? Должно быть, что-то между ними произошло. Но где и когда?

Камил принялся хлестать ром, отчаянно и безрассудно, язвительные замечания Радека его удручали, и Здене не терпелось узнать, откуда взялся этот мальчик, что смеет в глаза Камилу сказать все, что думает и чем вгоняет его в краску; когда Камил и шофер спустились на лифте, она заглянула Радеку в глаза:

— Откуда вы знаете Камила?

— Мы вместе с ним играли в одном кабаке, а вообще он — мой главный начальник на заводе. Камил — отличный музыкант, — не спеша объяснил он.

— А начальник?

Радек допил, поставил рюмку на стол и поднялся.

— Ну, так я вам премного благодарен. До свидания. Всего, Пепа! — распрощался он и, уже не колеблясь, решительно направился к выходу.

Почему у Камила нет такого друга? — подумала Здена, и ей вдруг сделалось грустно. Радек ужасно походил на Павла. И в чем-то даже превосходил. Приехал помочь, зная, что Камил одинок, хотя он ему вовсе не нравится. Какой же метод перевоспитания выбрал он?

Из-за поворота внезапно вырулил белый «жигуленок», обогнув непролазную грязь, пробрался к дому и остановился рядом с машиной Камила. Оттуда выбрался Рихард, уморительный в наглаженной спецовке; он тщательно осмотрел свои «жигули», потом, словно исподволь, глянул на машину Камила; за ним следом, как принцесса, выплыла Ивана, на ходу о чем-то напомнила Рихарду, показывая на часы; некоторое время они обменивались выразительными жестами, не подозревая, что за ними наблюдают, захлопнули дверцу своих «жигулей» и, внимательно глядя под ноги, побрели к дверям.

Какая разница между Радеком и Рихардом, подумала Здена. Но не пугайтесь, здесь уже полный порядок.

Камил, будто потерянный, стоял в коридоре, кусая губы. Она понимала, что его мучит. Пораженческое настроение, столь для него необычное, возбуждало сочувствие. Такое множество ударов сразу.

— Иди, садись к Йозефу, я встречу Рихарда сама, — произнесла Здена, а прозвучало это так: «Не бойся, я здесь и никому не позволю тебя обидеть».

Усмехнувшись, Камил вошел в кухню, выловил еще одну бутыль с ромом, откупорил и поставил перед Пепой.

— Пей, — предложил он, — сегодня мне надо надраться до чертиков, а один я не смогу…

С лестницы донесся голос восхищенного Рихарда, а в дверях уже возникла тщательно причесанная голова Иванки.

— Привет, семейство! — Здена пригласила чету войти.

— Да это же край света! — воскликнула Иванка, в изумлении закатив глаза, вытерла грязные подошвы о новую циновку и подчеркнуто добавила: — Без машины тут и впрямь не обойтись.

Глаза бы мои тебя здесь не видели, подумала про себя Здена, но, не говоря ни слова, повесила пальто в стенной шкаф и провела гостей на кухню.

— Ну, вы и даете, господа инженеры! — Рихард всплеснул руками над кучей бутылок, уставленных в мойке и на столе, и бодро кивнул Камилу. — Видно, ты недолго собираешься водить машину, если намерен так пить и дальше.

Прищурившись, как пьяница, который, чего доброго, и по зубам съездит, Камил смерил взглядом Рихарда. И только немного погодя, словно несколько вдруг протрезвев, весело рассмеялся.

— Риша каркает… за это тебе тоже платят? Ничего из твоих пророчеств не сбудется. Сегодня мы уже не сделаем больше ни километра. Да и куда ехать? Пепа остается ночевать…

— Нет-нет! — запротестовал Пепа. — Хотя, конечно, новое жилище требуется обмыть. Это закон. Мне тут придется подслушивать любовные вздохи, а ты сам знаешь — слаб человек. У меня сердце лопнет.

— После двух лет супружества — первая брачная ночь? — усмехнулась Ивана.

— У нас сегодня первый день свадьбы, — ответила Здена, красноречиво взглянув на нее, вынула из секретера серебристый поднос, поставила на него рюмки и несколько бутылок.

— Прошу, леди и джентльмены, продолжим в гостиной.

Рихард потер руки.

— Ну, за работу, — решительно проговорил он.

— Да все уж в порядке, ты опоздал. Собственно, не опоздал, как раз вовремя подоспел, сейчас мы отпразднуем новоселье, — расхохотался захмелевший Пепа, подтолкнув Рихарда к дверям гостиной. — Ну, что скажешь, строитель?

— Да что сказать… — задумчиво протянул Рихард и несколько раз прошелся от двери к балкону. — Не скажу, что так нельзя было бы расставить, но… У вас найдется карандаш и листок бумаги? — спросил он.

Камил уже вертел в руках рюмку.

— И ты еще называешь себя архитектором, Риша? Всякий уважающий себя столяр носит инструмент при себе. Удержу с тебя пятьдесят процентов гонорара. За неподготовленность.

Здена достала рюмки и налила коньяк.

— Ну, за квартиру.

Ивана разом опрокинула целую рюмку коньяку, даже не поморщившись. Эта умеет пить, подумала Здена, взглянув на взмокшего Рихарда, который, пытаясь как-то загладить неприятное впечатление от своего запоздалого прихода, сновал по комнатам с листком в руках. Визит супругов внес в общую атмосферу какую-то сумятицу и странную напряженность.

Из детской раздался голосок Диты. Здена обрадовалась возможности покинуть гостей. Когда так много пьют, недалеко и до оскорблений. В воздухе просто пахло ссорой.

Возня с Дитой заняла приблизительно полчаса, но за это время четверка прокурила комнату, как самую отвратительную корчму, и усидела очередную бутылку коньяку. Ивана полулежала, развалясь в кресле, Пепа устроился напротив нее и пьяно похохатывал, а Рихард, изогнувшись в учтивой позе, излагал Камилу свои идеи, воплощенные в набросках на клочках бумаги. Балаган да и только!

— Стенку я бы поставил напротив окон. А так она закрывает перспективу, мешает открывать дверь и портит вид комнаты. Кресла и журнальный столик — ближе к торшеру, это уже закон. А вот по свободному пространству я бы пустил вьющиеся растения — соорудил жардиньерку. Это я могу устроить более или менее легко, один мой знакомый делает их на заказ, — горячо жестикулировал Рихард.

Камил заглянул в наброски, иронически хмыкнул и безразлично махнул рукой.

— Умерьте свой пыл, архитектор. Усвойте ту истину, что карьера господина Цоуфала на закате. — Камил расхохотался, делая вид, что шутит.

— Это после той истории на заводе? — спросила Ивана, понимающе улыбаясь.

— Черт побери, значит, мою историю обсуждают даже домохозяйки? Вот это замечательно, вот это называется популярность!

Было заметно, что Камил уже перестал контролировать себя.

— Мадам не служит? Наверно, и песик в хозяйстве имеется? — Пепа разом вышел из состояния летаргии. — Очень я люблю пинчеров в тепленькой одежке… Нет, определенно вы должны пригласить меня на обед!

Рихард в растерянности поморгал глазками и умоляюще оглянулся на Здену, словно взывая о помощи. Но Здена поднялась и, распахнув дверь на балкон, села на диванчик — прямо под струю свежего воздуха. Нет, выбирайся сам, голубчик.

— Будут судить? — любопытствовала Ивана.

— Зачем судить? Передадут комликубыту.

— Кому? — недоумевала Ивана.

— Доступнее излагай, Камил, — вмешался Пепа.

— Передадут комиссии по ликвидации убытков. В лучшем случае — лишусь места, и это будет стоить трехмесячной зарплаты. Каких-нибудь десять-пятнадцать тысяч.

— А папенька не мог бы пособить?

— Папенька ради меня пальцем не шевельнет. Он бы с удовольствием послал меня за решетку.

Ивана закурила, в задумчивости покачала головой.

— В конце концов, удивительного тут ничего нет. Если пришьют все в полном объеме, придется соблюдать дистанцию. Вполне понятно. В его положении компромиссы не окупаются. В городе только и разговоров что про аварию. Вероятно, придется привыкнуть и к тому, что кое-кто руку подавать перестанет.

— Вас, случаем, не приметил кто, когда вы сюда добирались? — спросил Камил, озлобясь. — Ведь в вашем положении компромиссы — дело невыгодное.

Ивана понимающе кивнула:

— Ты абсолютно прав. Короче, нужно сохранять чистоту рядов. Ты ведь сам себя вышиб из седла.

— Что за неуместные шутки, Ивана, — оборвал жену побагровевший Рихард.

— Не трепись, — несла пьяный вздор Ивана. — Какие шутки! Если бы вы только знали, с какой «радостью» он сюда ехал!

— Перестань пить и не забывайся.

Пепа всплеснул руками.

— Не забывайся! Господи, и это речь мужчины.

— Ты просто смешон, — презрительно засопела Ивана.

— Ивана! — Стиснув зубы, Рихард злобно схватил Ивану за руку и попытался поднять ее с кресла.

— Еще несколько слов для нашей «Ласточки», — захохотал Пепа и выставил вперед кулак, изображая микрофон. — Ваше мнение о ссудах для молодоженов?

Рихарду наконец удалось подхватить под руки упирающуюся Ивану, но она тут же вырвалась, жалобно всхлипнула, и, зажав рот, неверными шагами побрела в туалет.

— Извините, она не умеет пить, — проблеял Рихард.

— Отвратительно, — вздохнул Пепа.

Камил помрачнел.

— А главное — она ведь нисколько не заблуждается, — проговорил он.

Поднявшись с кресла, Пепа взял со стола наполовину опорожненную бутылку и протянул ее Рихарду.

— Забери на дорожку, архитектор. Несказанно нас тем обяжешь.

Рихард обалдело принял бутылку, но вдруг посинел, раскрыл рот, будто желая что-то сказать, потом резко повернулся и выбежал из комнаты.

Из коридора донесся Иванин визг, раздраженное шипение Рихарда, многократное буханье дверьми и, наконец, приглушенный гул лифта.

— Ты не должен был этого допускать, Камил, — проговорила Здена.

— А что я должен был сделать? Я, собственно, избавил их от неуместных извинений.

— Камил еще добряк. Я бы вытолкал их взашей.

Здена взглянула на часы. Только девять, а кажется — уже полночь. Она валилась с ног от усталости, но все-таки побаивалась оставить мужчин одних.

— А не пора ли вам отдохнуть?

— Вот уж нет, — отказался Пепа. — Прекращать пьянку уже нет никакого смысла. К тому же у нас много чего на́ сердце.

— И бесконечная ночь впереди. Я когда-то читал о двух парнях, которые пили ночь напролет, и это им помогало облегчить душу. Называлось это, кажется, «Ночь надежды». Надо же когда-то начинать новую жизнь.

— Ну, я пойду, все равно я тут только помеха, — улыбнулась Здена. — Но все-таки, если захотите спать, одеяла — в этом ящике. Очень громко не кричите, чтобы соседи не стучали, и — спокойной ночи.

— Спокойной ночи, — в унисон отозвались оба.

«Ночь надежды», — пронеслось у Здены в голове, и она грустно вздохнула. Сегодняшняя ночь ей представлялась несколько иначе. Но, вспомнив, что пришлось Камилу выслушать от Мареков, она смирилась со своим одиночеством. На самом деле, когда-то надо начинать. Хорошо, что Камил начинает новую жизнь не в одиночку.

Затаив дыханье, Здена прокралась к балконной двери, распахнула ее настежь и, опершись о холодные металлические перила, глубоко вздохнула, глотнув свежего утреннего воздуха.

Я им покажу «ночь надежды», возмущалась она. Превратили гостиную в портовую забегаловку самого скверного пошиба.

За окном просыпалось зябкое майское утро. За минувшую ночь воздух очистился настолько, что был виден даже далекий Борженьский холм. Над гигантскими кратерами близлежащих карьеров, будто дым оживших сопок, клубился туман. Подхваченный свежим ветром, он расплывался на глазах, легкой дымкой разливаясь по широкой долине, которую образовали здесь отвесные каменистые отроги, сверху покрытые редкой растительностью. Будто доисторический синтез жизни. Пылающая земля и скопления стойких белковых веществ. Для случайного наблюдателя, должно быть, вид и впрямь захватывающий. А для аборигенов — несколько удручающее зрелище.

Оживленный и шумный вчера квартал сегодня словно поглотила тишина. Вероятно, большинство новоселов в предвидении завтрашнего праздника взяли отпуска, продлив серию выходных до четырех. Весьма разумное решение. За четыре свободных дня в квартире можно сотворить чудо.

На станции протяжно завыла сирена. Столб конденсированного пара высоко поднялся над серым зданием вокзала; поколыхавшись в воздухе шелковым стягом, он быстро рассеялся. От блокпоста затренькал звонок, и на стыках рельсов загромыхали многотоннажные поезда с углем. Шесть часов. Пора вставать и собираться на работу.

Пепа с Камилом, свернувшись клубочком, лежали без постелей прямо на диванах и тряслись от холода. На них жалко было смотреть. Они возбуждали сочувствие, но время двигалось неумолимо.

— Богатыри, вставать! — окликнула их Здена.

Они даже ухом не повели. Объятия Морфея чересчур сильны, чтобы их ослабил женский голос.

Здена включила проигрыватель, выбрала пластинку с «Турецким маршем» и безжалостно перевела рычажок потенциометра за пределы приятного для слуха звука. Из репродукторов грянула бравурная мелодия марша. Здена довольно улыбнулась. Спорю, что таких побудок у вас не было даже в армии.

Камил засопел, нащупал цветастую скатерть и обмотал ее вокруг головы; Пепа испуганно дернулся, поднялся на локтях, вытаращил на Здену глаза и, пробормотав «пардон», снова повалился на диван.

— Да очнитесь, мужики, — не отставала зловредная Здена, сдвинула потенциометр до упора и скрылась от страшного стереофонического грохота на кухню.

Пока в гостиной громыхала музыка, она успела приготовить завтрак. Мужчины поднялись.

— Ну, как спалось? — усмехнулась Здена и поставила на стол поднос с завтраком.

При виде бутербродов с паштетом обоих передернуло от отвращения.

— Что, пропал аппетит?

— Я бы предпочел стакашку чая, — глухо попросил Пепа.

— Так для кого же я старалась? — строго вопрошала Здена.

— Я захвачу их с собой на работу, — заикнулся Пепа, — а так все равно не пошло бы впрок.

— Бр-р, какой здесь холодюга, — застучал зубами Камил.

Пепа смущенно улыбнулся.

— Каюсь, виноват, — удрученно проговорил он, кивнув на доверху забитую пепельницу на ковре. — Я уберу.

— Не надо. Лучше примите холодный душ, придите немного в себя. Очевидно, в «ночь надежды» вы начисто забыли, что вам сегодня на работу. Непонятно, как это вы не сообразили. Вид у вас, будто вы только что переплыли Доверский пролив.

Махнув рукой в знак того, что от дальнейших поучений она их избавляет, Здена вернулась на кухню, приготовила Дите завтрак и поставила варить обед.

В половине седьмого мужчины пришли попрощаться. Камил выглядел до смерти усталым, Пепа — усталым и словно нашкодившим; они неуклюже обулись в коридоре, и вскоре лифт прошумел где-то внизу.

Здена вышла на балкон, с опаской проводила взглядом синий «форд», пока он не свернул на главное шоссе. Только бы с ними ничего не случилось, тревожилась она, накормила Диту и, пока варился бульон, навела в гостиной чуть ли не стерильную чистоту.

С хозяйственными сумками и с Дитункой в коляске Здена спустилась лифтом вниз и в растерянности остановилась перед домом. Где тут магазины? Куда идти за покупками? Вокруг возвышались однотипные «башни», фундаменты очередных новостроек изгрызли почву чуть не до подножия ближнего невысокого холма, но никаких магазинов не было и в помине.

Сзади задребезжала коляска. Здена обернулась. Молодая темноволосая женщина ободряюще улыбнулась и поздоровалась.

— Добрый день. Я помогу, — предложила Здена, подождала, пока женщина перенесла с лестницы вихрастого карапуза в теплых голубых штанишках, и помогла ей управиться с коляской. — Вот смотрю, где тут магазины.

— Магазины только в старых Обрницах, это страшно далеко, — женщина улыбнулась и протянула Здене руку. — Марцела.

— Здена.

— Я тут уже немного освоилась. Мы, так сказать, старожилы. Сюда перебрались еще в пятницу. Как только получили ключи, так и перебрались. Наши двери напротив.

— Так, значит, мы соседи…

Марцела знала Обрнице, будто родилась тут.

— Ни яслей, ни детского садика нету, подождем годок-другой, школа — только пятилетка, но Яроушка на будущий год мы отвезем в Мост, уже договорились, а вот с Марцелкой года два придется мне куковать дома. Ярда приносит три тысячи, пособие по материнству ухнем на квартиру, она у нас пустая, как рига весной, но если потуже подтянуть пояса, то за два года прилично можно обставиться. Поверишь ли, ждала я квартиры как манны небесной. Три года мы ютились на списанном блокпосте, Ярда мой работает на дороге, вот и выклянчил эту развалюху. Стирала я в корыте, за водой ходила на колодец, а первый год из-за этих проклятущих поездов ни одной ноченьки как следует не спала. — Марцела рассказывала Здене про свое житье-бытье, словно давнишней подружке; до магазина добрались незаметно, покупателей там было мало, а на обратном пути Здена окончательно решила, что с Петром поговорит сама.

Вероятно, Марцелины жизнестойкость и сила, которая чувствовалась по ее рассказу, положили предел ее колебаниям, а соображение, что теперь Камил будет занят, что сам к Петру никогда не выберется, побудило быть решительной. Накормив Диту, Здена вынула из письменного стола все договоры и позвонила к соседям.

— Марцела, мне нужно в Литвинов по делам. Присмотри, пожалуйста, за девчонкой, ладно?

— Само собой. Когда кормить?

— Она только поела, значит, в час. Супчик готов, только разогреть.

Марцела взяла запасной ключ от квартиры, Здена еще раз подбодрила себя, собирая всю свою отвагу для столь неприятного визита, и через полчаса быстрой ходьбы села у городского театра в Мосте на скоростной трамвай.

Проезжая мимо дымящего химзавода, она избавилась от последних остатков страха и смущения. После серии поражений этот бой просто необходимо было выиграть.

— Пан Шепка сегодня выходной, — ответил администратор бара с оттенком легкого пренебрежения, не снимая руки с телефона. — Утром он обычно дома, но не любит, когда его беспокоят…

Даже не поблагодарив — не за что, — охваченная тревогой, как бы Петр куда не скрылся, Здена побежала к остановке автобуса на Лоучки.

«Квартал лугов» — так Камил называл эту дивную часть Литвинова. Несколько лет назад густой лес уступил место огромной стройке типовых семейных домиков для служащих химического завода. С течением времени исчезло однообразие поселка; прежде маленькие палисадники с цветочными клумбами разрослись в пышные сады с живыми изгородями, плантациями клубники, канадской черники, в садах цвели и плодоносили фруктовые деревья, возникли беседки, гаражи и, разумеется, дома. Лес уступил свои пространства под все новые и новые участки, и теперь вместо типовых домиков из трех комнат здесь красовались роскошные особняки.

Наконец Здена остановилась перед одним из таких особняков, о котором Камил всегда рассказывал с необычайным восторгом. Ошибиться было трудно, во всей округе не было ничего роскошнее. Не дом, а игрушка.

Шторы на окнах были задернуты, двор пуст.

Уехали, мелькнуло у Здены, но, не желая сдаваться, она позвонила.

Прошло довольно много времени, прежде чем Петр появился в дверях. В длинном парчовом халате он напоминал мелкого чиновника времен Первой республики.

— Гм, пани Цоуфалова, — произнес он обеспокоенно, озабоченно нахмурился и вдруг ненатурально заулыбался. — Добрый день, — произнес он, учтиво наклонив голову.

Уверенность вдруг оставила Здену, она растерялась и не могла представить себе, как она выложит правду этому преждевременно состарившемуся продувному плуту и мошеннику.

— Что вам угодно? — встревоженно спросил Петр. Еще два месяца назад он обращался к ней на «ты».

— Мне необходимо переговорить с вами, — стараясь быть возможно хладнокровнее, произнесла Здена, чтобы наперед облачиться в броню и не поддаться пугающей депрессии и тоске.

Петр иронически поджал губы.

— Очевидно, что-то и впрямь очень важное, вид у вас чрезвычайно серьезный. Но не станем же мы разговаривать на улице. Прошу, — поклонился он, приглашая войти… — Садитесь. — Петр кивнул, указывая на кресло, и сам с удобством расположился за огромным письменным столом, который наверняка начинал свое существование в каком-нибудь дворянском гнезде, позже разграбленном и разоренном.

Здена села, чувствуя, как у нее трясутся поджилки. Совершенно обычная и извинительная реакция на чуждую, непривычную обстановку, особенно в моей ситуации, успокаивала она сама себя, но ничего не помогало. В смущении и растерянности Здена разглядывала роскошный кабинет Петра, кожаные переплеты книг, тяжелые портьеры, затеняющие дневной свет, и не знала, с чего начать. Угрюмая комната. Угнетающая атмосфера. Наверное, в такой обстановке деятели старого режима вершили судьбы простых людей.

— Я слушаю, — помолчав, уже нетерпеливо произнес Петр и, отнюдь не скрывая неприязни, нахмурился.

Здена вдруг почувствовала, что это она тут обвиняемый, и рассердилась на себя. Нечего больше тянуть, выбирая подходящий момент и способ для решительного нападения.

— Вы обокрали нас на шестнадцать тысяч, — услышала она свой дрожащий голос, судорожно сглотнула и сделала попытку продолжать спокойно. — Вы купили на автобазаре в Усти машину за пятьдесят девять тысяч, а с Камила получили семьдесят пять. Более того, вы попытались обмануть его еще на десять, обозначив это в договоре дружеским беспроцентным займом, за что Камил должен провести вам центральное отопление, но это, разумеется, уже не в счет.

На безжизненном и одутловатом лице Петра не дрогнул ни один мускул. Отвратительный тип, подумала Здена. А Петр, внезапно развеселившись, громко рассмеялся.

— Любопытная гипотеза.

— Никакая не гипотеза. Я навела справки в Усти. Машина наездила на сто тысяч километров больше, чем вы утверждали. И договор о покупке у меня, конечно, имеется! — вызывающе проговорила Здена. Хладнокровие и наглость Петра ее раздражали. Еще и насмехается…

Петр вынул из резной шкатулки сигарету с золотым мундштуком, обмял пальцами, прежде чем сжать пухлыми губами, и в раздумье закурил.

— Камил Цоуфал передал мне наличными пятьдесят пять тысяч крон, — проговорил он с оттенком презрения, выдохнув огромный клуб дыма. — Ни больше и ни меньше. То есть даже меньше, чем составляла покупная цена машины. Что же касается обещанного вознаграждения за подведение воды, то было бы наивностью думать, что на основе упомянутого договора какой-либо суд решит дело в его пользу. Такие договоры между частными лицами не заключаются. Это недопустимо и, между нами говоря, бессовестно. За неполных два месяца работы по вечерам положить в карман двадцать тысяч!

Петр рассмеялся снова. Словно выдал остроумную шутку.

— Вы сможете повторить это Камилу, когда он придет с вами объясниться?

— Нет, я полагаю, вы все растолкуете ему сами. Я не располагаю излишками времени.

Как завороженная, смотрела Здена в трясущееся лицо Петра. Убить этого жулика, на которого так простодушно и так глупо нарвался Камил, этого спекулянта, который с такой предусмотрительностью застраховал себя, что теперь только смеется в ответ на справедливое возмущение.

— Вы негодяй.

Петр сжался и тут же прекратил смех.

— По-моему, вы теряете над собой контроль, пани Цоуфалова. Выбирайте, пожалуйста, выражения, — зло произнес он, смерив ее беспощадно жестким взглядом. — Вы у меня в гостях и будьте любезны соблюдать правила приличия.

Здена перевела дух. Ей казалось, что она вот-вот задохнется. Она ощутила вкус крови во рту, как перед обмороком.

— Ну ладно, как хотите, — проговорила она наконец, — но я обращусь в органы, там, наверное, меня поймут скорее.

— Извольте! — бросил Петр.

С чувством бессилия перед совершающимся беззаконием Здена поднялась и направилась к двери. Дело приобретало такой бессмысленный оборот, что она просто не могла, не умела подобрать аргументы, разоблачающие бессовестное хамство Петра.

— Один момент! — вдруг окликнул ее Петр. — Может, разобраться во всем по-хорошему?

Здена повернулась.

— Давайте разберемся!

Вернувшись к своему массивному столу, Петр открыл верхний ящик, пошарил в нем и швырнул на стол пачку банкнот.

— Десять тысяч! — энергично произнес он и недовольно нахмурился. — Разницу в шесть тысяч составили издержки на ремонт машины. Новый лак, тормоза, новая обивка салона… Десять дней интенсивной работы.

— Это меня совершенно не интересует, — прервала его Здена. — Что, у вас есть документы, подтверждающие проведение этих работ? Не думаю. Вы зря потратились.

Озабоченный Петр затянулся и снова полез в ящик. Он постоянно чего-то боится, невольно подумалось Здене, когда она увидела вторую пачку банкнот. Зачем же ты крадешь так нагло, что пугаешься любого треньканья звонка?

Петр не спеша отсчитал еще шесть тысяч, кинул остаток в ящик, закрыл его и пальцем подтолкнул пачку банкнот к краю стола.

— Шестнадцать тысяч… — в задумчивости произнес он. — Это, конечно, не пустяк, но Камил лишил меня куда большего… Если уж вы так хорошо информированы, то, наверное, вас не удивит, что он намерен жениться на Регине. Она уже возбудила дело о разводе, я могу вам даже бумагу показать, неделю назад я получил ее из суда. Так что он легко и дешево получит огромные деньги. И, само собой, дачу, которую они, разумеется, оставят за собой… Как чудную память о первых днях любви. Они же там спали целый месяц…

— К чему мне знать такие интимности? — оборвала его Здена, сохраняя внешнее хладнокровие, хотя внутри у нее все ныло от боли.

Петр, тоже равнодушно, пожал плечами.

— Я считал, что вам это небезынтересно. В конце концов это коснется и вас. Непосредственно. Конечно, Камил не рядовой человек, но иметь двух жен ему не разрешат. Вряд ли для него сделают исключение!

— Замолчите! — крикнула Здена; хотя она изо всех сил старалась держать себя в руках, фраза прозвучала воплем отчаяния.

— Я вас понимаю. — Петр сочувственно закивал головой. — А деньги возьмите, — усмехнулся он, с раздражением ткнув пальцем в кучу банкнот. — Они ваши. И скоро вам понадобятся.

Это были не слова, а хорошо рассчитанные удары.

Бежать, не слушать, не позволять дольше себя ранить… Однако, если Петр не врет, нам с Дитункой деньги в самом деле скоро понадобятся.

Словно пораженная громом, глядела Здена на толстый палец Петра и увесистую пачку банкнот. Так вот почему Камил не приезжал… И пока мы с Дитункой ждали его, он на этой роскошной даче занимался с Региной любовью. Целый месяц. Как часто Дитунка, прежде чем уснуть, стоя перед закрытой дверью спальни, звала его… Может, Петр и лжет, такой тип, чтобы умерить поражение, не выбирает средств, но ведь поди отгадай, чем готов поступиться Камил ради денег.

Здена не торопясь сровняла банкноты и положила в сумочку. Они принадлежат нам. Дитунке и мне.

— Договор. — Петр протянул руку за бумагой.

— Я положу его в ваш почтовый ящик, вам я совсем не доверяю… — в смятении проговорила Здена, повернулась и вышла из кабинета.

Не нужно было вообще приходить сюда, стучало у нее в голове, когда она бросала в почтовый ящик сложенные вчетверо листы договоров; словно сквозь туман увидев приближающегося Петра, последний договор она уже просто положила на железную крышку ящика и повернулась, чтобы уйти прочь, прочь отсюда, подгоняла она себя, мчась по светлому тротуару с шестнадцатью тысячами в дамской сумочке — это было все, что уцелело после двух лет супружества, потому что место всего остального в душе заняли боль и пустота.

Как же все перевернулось, недоуменно качала она головой, пока трамвай проносил ее мимо бетонной ограды гудящего химзавода. Чем я владела еще вчера, и какие жалкие крохи выпали на мою долю сегодня. Наша новая жизнь длилась всего лишь один день.

— Что с тобой, Здена?

Марцела, стоя у лифта, подозрительно хмурилась.

Этот make up — коварная штука, догадалась Здена; достав из сумочки платочек, она вытерла глаза и воззрилась на белоснежную ткань, где появились черные пятна. Должно быть, я плакала. Как девчонка-истеричка.

— Так что же случилось? — настаивала Марцела. В ее настойчивости не чувствовалось ни капли любопытства, скорее, искренний интерес доброй приятельницы, всегда готовой прийти тебе на помощь.

Здена беспомощно пожала плечами.

— Вот узнала, что должна разводиться… — Она попробовала поиронизировать сама над собой, но результат этой попытки оказался плачевен.

— Закончи за меня, Ярда! — крикнула Марцела кому-то в коридоре и, услышав из глубины квартиры что-то похожее на возражение, добавила грозно: — Не будем спорить. Мне нужно зайти к соседке, и все тут.

По-матерински обняв Здену за плечи, она запасным ключом открыла квартиру и провела ее в гостиную. Участливо и внимательно выслушала историю последних месяцев и вынула из кармана фартука пачку «Олимпии».

— И из-за этого ты льешь слезы? Ну, девка, удивляюсь, ну можно ли такими делами забивать себе голову? У тебя кофе есть?

— В кухне, в среднем ящике.

— Ты какой пьешь, крепкий?

— Покрепче.

Немного погодя Марцела вернулась в комнату с двумя дымящимися чашками и коробкой спичек.

— Покурим и все как есть разложим по полочкам. Ну, прежде всего, что ты думаешь делать?

— Что тут поделаешь, если это правда… Дать Камилу развод и уехать к своим.

Марцела недовольно нахмурилась.

— Глупость за глупостью. Одна не лучше другой. С разводом с этим, ясно, треп один. Разберись-ка. Если этот Петр такой говнюк, как выходит по твоим словам, ты давно бы обо всем знала. Уж он нашел бы способ тебя известить. Этакий стервец за свой большой капитал ничуть не боится, только вид делает, думать надо, его злит, что шестнадцать тысяч уплыли из рук. Теперь вопрос, было ли что у Камила с бабой этой. Всегда приходится иметь в виду самый скверный вариант. Ну, скажем, забылся он с ней. Ну и что же теперь, из-за этого разводиться, что ли? Оно, конечно, можно. Да по теперешним временам вроде и ни к чему. Мужики — отчаянные трусы. Заставишь их куковать денек-другой, раз докажешь, что можешь обойтись без них, а там глядишь — через недельку они как шелковые. А если хочешь еще и реванш взять — сама не теряйся, и до конца дней все будет спокойно.

— Ты Камила не знаешь, — возразила Здена. Марцелин способ обращения мужей на путь истины казался ей слишком легким и примитивным.

— А какой уж такой он особенный, этот твой Камил? Ты не делай из него чудо-то! Вон этот, мой-то, — она, усмехнувшись, кивнула на дверь, — несколько лет работал в диспетчерской. Я, как дура, готовила ему ужины на ночные дежурства, а он там шалил с проводницами ночных поездов. Я, как про такое дело узнала, тоже решила: разведусь. Мама меня отговаривать, дескать, дай ему перебеситься, у мужиков это так заведено, а потом товарка одна дала мне стоящий совет. Подождала я, как он из ночной вернется, и тут же, прямо у дверей: катись, мол, к своим потаскушкам, коли домом ты недоволен! Собрал он свой чемоданчик, наговорил с три короба всяких глупостей, ушел разобиженный, а через парочку дней приперся прощеньица просить.

Здена невольно рассмеялась. Очень уж смешно. Будто сцена шумной семейной ссоры в итальянском фильме. Хуже, когда ты сам — одно из действующих лиц в подобных историях.

— Может, ты и права, — допустила она. — Но так это все уж очень не мудрено.

— Оно и на самом деле — не мудрено. Простой, проверенный способ.

За дверью зазвенел звонок.

— Камил, — чего-то бессознательно испугавшись, встрепенулась Здена.

— Ну и что? Да хоть целый полк таких-то Камилов. Сиди себе спокойно, а я отворю.

— Нет, не надо, — возразила Здена, но Марцела уже исчезла в коридоре.

— Слушай, не пора ли тебе и домой заглянуть? Гуляш этот подгорает, сопляки вопят с голодухи, а может, еще отчего… Чистая психушка, — услышала она смущенный мужской голос.

— Убавь газ, в мясо подлей воды. А детям сунь соску, я сейчас, — отослала мужа Марцела, захлопнула дверь и вернулась обратно. — Нечего с ними цацкаться! Стоит только поддаться — и конец! — Она победоносно рассмеялась, допила кофе и со вздохом поднялась.

— Ну ладно, пойду, а то кухарь из Ярды никудышный.

Уже успокоившись, Здена следом за Марцелой вошла к ним в квартиру. Дита с маленьким Яроушком играли в гостиной, большой Ярда топтался на кухне, побледневшее его лицо выражало немой укор, он с любопытством оглядел Здену и, игриво улыбаясь, пригласил их с Камилом на партию кинга.

Пробило пять часов. Накормив проголодавшуюся Диту, Здена вместе с ней устроилась в кресле гостиной. Разговор с Петром вдруг представился ей чем-то далеким и нереальным. Собственно, что же он означал? Он касался мучительного прошлого, которому, надо думать, положен конец в субботу вечером, в день переезда… К чему же бередить старые раны? Не лучше ли забыть об этой неприятной встрече, раз и навсегда вычеркнув ее из памяти, а Камилу объявить, что они получили от родителей двадцать пять тысяч на обстановку для новой квартиры, из которых десять она заплатила Петру, то есть последний взнос за машину. Наверное, в этом решении есть доля некоторого слабодушия, но как-нибудь потом мы с ним поговорим обо всем.

В коридоре хлопнула входная дверь, и в гостиную заглянул угрюмый и подавленный Камил.

— Привет, — устало выдохнул он, потянул носом воздух и подозрительно взглянул на Здену.

— Привет, Камил, — отозвалась она смущенно и выразительно покосилась на часы, — ты задержался…

Камил молча кивнул, поставил дипломатку к стенке и устремился в кухню.

— Страшно есть хочется. А ты ничего не приготовила? — спросил он с досадой и как-то разочарованно.

Ну, это уж дудки, нахмурилась Здена. После того, что я сегодня услыхала, тебе не худо бы отнестись ко мне повнимательнее.

— Некогда было.

Камил поджал губы, недовольно присвистнул, открыл холодильник, обследовал кладовку, разочарованно покачал головой и вдруг заглянул в раковину.

— У тебя были гости? — подозрительно спросил он, кивнув на кофейные чашечки.

— Были, вот только что… — Она вдруг рассвирепела. В памяти всплыл сегодняшний разговор с Петром, все, что пришлось ей выслушать о Камиле с Региной, и она возмутилась. После всего этого я еще должна каяться и объяснять, кто у меня был в гостях? — Да, были, — с вызовом бросила она.

— И кто же тут был? — добивался Камил и, не дожидаясь ответа, съязвил: — Уж не приходил ли тебя проведать этот твой докторишка?

— А хотя бы и он.

— Так он или не он?

— По-моему, я выражаюсь достаточно ясно.

— И вы тут были одни? — Камил возмущенно взмахнул рукой.

— А как же иначе? — удивилась Здена и сразу пожалела, что поддалась раздражению. Но что поделаешь, если желание хотя бы отчасти выместить на Камиле пережитый утром позор тек неодолимо! Кроме того, тут было и упрямство. И она молчала. После того, что ты натворил, мне же еще и выволочка?

— И ты так вот запросто заявляешь об этом? В мое отсутствие приглашаешь домой чужого мужика, а потом спокойно докладываешь об этом? Нет уж, так не пойдет.

Перед нею стоял прежний Камил. Камил-властелин, судья, деспот. И Здена собралась с духом. Это последнее испытание я должна вынести. А если все рухнет, пропади все пропадом. Житейские испытания бывают и сокрушительнее.

Она принесла из гостиной сумочку, открыла ее, выложила на стол пачку банкнот и поглядела Камилу прямо в лицо.

— И у тебя хватает наглости меня упрекать?

Камил коснулся банкнот и, ничего не понимая, нахмурился.

— Утром я виделась с Петром Шепкой…

XIII

Пронзительные, чудовищно громкие звуки ударили по барабанным перепонкам, причинив мучительную боль. Боль и холод — два неприятных ощущения заставили его открыть глаза. Ощущения эти усиливались, становясь невыносимыми, но он, все еще ничего не предпринимая, терпел, пока Пепа, похожий на призрак, не поднялся с диванной подушки и, бестолково нажимая все клавиши подряд, не нащупал наконец нужную.

— От этого и спятить недолго, — прокомментировал он свою инициативу, содрогнулся от отвращения, кротко взглянул на Камила и жалостливо ухмыльнулся. — Ну и образина…

— Холодно, как в морге. — Лязгая зубами от озноба, Камил с трудом поднялся, словно в столбняке, доплелся до столика и опустил голову на ладони.

Ух, какое неприятное утро, подумал он. Чем так просыпаться, лучше заживо себя похоронить. Пересохшее, обожженное горло, желудок выворачивает; червь сомнений, укоров совести гложет неотступно. Наверное, вчера я нес несусветную околесицу…

В комнату вошла Здена.

Она весело улыбалась, вся — воплощенное злорадство, но Камилу было абсолютно безразлично. Наоборот, он почувствовал заметное облегчение. Слава богу, хоть между нами ничего дурного не приключилось.

Под ледяным душем завеса тупой вялости понемногу развеялась, осталось лишь тягостное ощущение дурноты в желудке; простившись со Зденой, он вместе с Пепой шагнул в туманное утро.

В воздухе тянуло дымом из соседних открытых карьеров. Лужи перед домом за ночь разлились на огромные пространства, их соединили вмятины, оставленные колесами грузовиков. Через одну лужу Камилу удалось перескочить, а во второй он на секунду увяз и почувствовал, как грязная вода заливает ботинок. Мерзость, подумалось ему. Первое обрницкое утро — и такое неприятное. И такое ответственное утро. Как первый гол в тяжелом матче.

— Горячий будет денек, — озабоченно заметил он, завел машину, включил скорость, сосредоточенно глядя на покрытую грязью дорогу. — И как я не догадался взять отгул!

— И не говори, — процедил Пепа сквозь судорожно сжатые зубы; зябко кутаясь в пальто, которое Здена навязала ему, он тут же закрыл глаза.

Камил опустил педаль сцепления, осторожно выбрался из предательской грязи, осмотрительно выехал на широкое шоссе и прибавил газ. Машина рванула вперед; мощная и не знающая удержу, она легко одолела подъем перед пражским шоссе и сразу же, едва спустившись с холма, погрузилась в пелену густого мостецкого тумана. Камил чертыхнулся, нажал на тормоз; совершенно потеряв ориентировку, крутил руль, каждую минуту опасаясь столкновения, и в конце концов, разглядев тусклую белую центральную полосу, высунул голову из окошка и очень медленно, на первой скорости, как говорят — шагом, сквозь густой, непроглядный туман пробился к химзаводу. Мерзость в квадрате, а не утро, злобно прошипел он, ощущая, как мелкие капли измороси стекают по шее за воротник рубашки, а когда встречный автобус чуть было не снес ему башку, он изрыгнул на весь Мостецкий край целый поток страшной брани и проклятий, после чего хоть и охрип, зато почувствовал облегчение.

За Мостом пелена тумана поредела, но ветровое стекло было усеяно мелкими каплями дождя, который никак не походил на майский. Послушно пристроившись к колонне медленно тянувшихся грузовиков, Камил даже не пытался никого обгонять, и когда наконец, опоздав на полчаса, остановился на затопленной стоянке перед административным корпусом, то вздохнул с облегчением.

Пепы невозможно было добудиться, его пришлось долго и беспощадно трясти, прежде чем он вообще оказался в состоянии подняться и стоять на ногах. Лишь благодаря снисходительности вахтеров утренней смены им удалось без осложнений прошмыгнуть в ворота, и тут они распрощались.

— Звякни, когда пойдешь обедать, — в последний раз обернулся Пепа.

Камил машинально согласился и, испытывая отвращение при мысли о еде, страшась сегодняшнего отчаянно долгого дня, нехотя потащился к своему отделу. Этот день нужно как-нибудь пережить, заклинал он самого себя, ступая на порог кабинета.

Сегодняшняя почта вкупе со вчерашней и не разобранной с давних пор высилась на письменном столе умопомрачительной грудой, приводившей Камила в трепет. Письма из отдела труда и зарплаты о сверхурочных работах на отдельных аварийных участках, кучи дополнительных заявок на проведение аварийных работ, заявления о подтверждении субботних и воскресных смен, имевших место при ликвидации последствий аварии… Кругом все одно и то же: авария, авария. С ума сойти…

А вот — в огромном плотном пакете — отлично разработанный проект центрального отопления восьмикомнатной дачи. Пехачек все-таки постарался. Может, из профессионального интереса, а может, посочувствовал. Замечательный проект, только теперь он ни к чему.

От изучения проекта Камила отвлек робкий стук в дверь.

— Войдите! — раздраженно буркнул он, когда никто не вошел и стук раздался снова.

Дверь тихонько растворилась, и в кабинет проскользнул смущенный юнец с черным портфелем в руке.

— Инженер Цоуфал? — спросил он строго, сперва втянул голову в узкие плечи, а потом вытянул шею, словно был подвешен к потолку на веревочке.

— Я инженер Цоуфал, — подтвердил удивленный Камил, поднялся из-за стола и двинулся ему навстречу. — Чем могу быть полезен?

— Главачек, отдел контроля, — представился юнец и невероятно ловко выхватил из портфеля толстый блокнот с грифом завода.

Насосы, екнуло у Камила, он покосился на развернутый проект отопления и предложил юнцу сесть.

— Что вас привело ко мне? — спросил он, притворяясь беззаботно спокойным.

— Мы готовим материалы по аварии бензопровода, нам необходимо, чтобы вы осветили несколько вопросов и предоставили соответствующую документацию.

Этого Камил не ожидал, он почувствовал себя обманутым. Химзавод работал на полную мощность, ничто уже не напоминало о том, что в пятницу тут произошло несчастье, а «мозговой трест» предприятия готовил ему расправу.

— Таким образом, вы пришли, чтобы меня допросить?

— Нет, мы лишь готовим материалы для дальнейшего разбирательства. Ваше дело нам передали из дирекции завода, — оправдываясь, объяснял юнец.

«Ваше дело…», «…дальнейшее разбирательство…» Расследовать, вызвать, изобличить, наказать.

Не в силах заставить усталый мозг сосредоточиться, Камил взирал на учтивого мальчика, а в голове мелькали, быстро сменяясь, мысли. Чего это он все твердит «мы» и «нам», когда сидит здесь один? Может, как щитом, загораживается коллективом, опасаясь все еще могущественного имени Цоуфал? Смешно. Заводской следователь против заводского преступника. Внезапно Камил почувствовал прилив отвращения к этому юнцу. Пока я, забыв об отдыхе и сне, три дня ползал в грязи западного склона, этот молокосос наслаждался выходными и теперь, этакий розовый и хорошо выспавшийся, заскочил сюда, допросить меня, инженера-механика по ремонту.

— Пожалуйста, — помолчав, проговорил он и стал доставать из шкафа ворохи планов, чертежей, описаний работ и графиков, потом нагромоздил все это на стол перед устрашенным контролером. — Выбирайте, что вам нужно. — Камил развел руками над грудой документов и безучастно закурил.

Молодой человек беспомощно рылся в кипах бумаг, кое-что, старательно обследовав, откладывал в сторону, все время нервно моргая при этом.

— Вы не представляли планы проведения ремонта на подпись заместителю? — вдруг спросил он, вертя в руках и внимательно рассматривая какую-то страничку.

— Разумеется, посылал.

— А вот здесь подписи нету…

Камил взглянул.

— Вы изучаете черновик, кстати, прошлогодний, — заметил он ехидно.

— Это нигде не обозначено.

— Если бы я мог предполагать, что когда-нибудь он заинтересует вас, я поставил бы дату и обвел рамочкой, — произнес Камил злорадно и пренебрежительно засопел.

Вы меня маленько недооценили, товарищи контролеры. Ко мне нужно бы послать опытного волка, а не этого любителя. У него на лбу крупными буквами написано, что это его первое боевое крещение. Вы рассчитывали, что я кинусь ему на шею и со слезами на глазах признаюсь в своих прегрешениях? Ну нет, не дождетесь. Коли уж вы меня сбросили со счетов, то хоть запомните.

— Судя по вашему контрольному листу, в критический момент вы взяли учебный отпуск, но, как нам стало известно, в это время ни семинаров, ни экзаменов не проводилось, — ни с того ни с сего проговорил молодой человек.

Камил насторожился. Парнишка выкладывает козыри. Чувствует свою беспомощность и поэтому становится опасным.

— Совершенно верно, я занимался самостоятельно. — Камил кивнул и с вызовом взглянул на контролера. — Может, я поступил неправильно?

— Соответствующими директивами по предприятию такие отпуска не санкционированы.

— Это грустно. В таком случае мне должны были бы отказать.

Юнец скис и только добросовестно задавал какие-то робкие вопросы, которые Камил отводил со знанием дела, находчиво и дерзко. Примерно час спустя после незадавшегося допроса контролер поднялся, смущенно поддернул лоснящиеся потертые брюки и протянул руку за отобранными документами.

— Это я возьму с собой, — промямлил он, засовывая объемистую пачку в черный портфель.

— Пишите расписку, — потребовал Камил.

Бумаги снова перекочевали на стол, дрожащими руками юноша пересчитал страницы, написал расписку и подозрительно быстро распрощался.

— Будь добр, объясни, сделай милость, что это за комедия такая? — Камил тут же связался с отцом по телефону. — Ни с того ни с сего ко мне врывается какой-то парень, забирает документацию и допрашивает, как преступника! Дирекция могла бы и предупредить меня об этом. Ты не находишь, что не стоит делать из меня «злодея столетия»?

— Ты все делаешь сам, — холодно осадил его отец и тем же тоном продолжал: — Я не знаю, известил ли тебя контролер… В воскресенье заседает дисциплинарная комиссия, тебя пригласят, так что смотри подготовься, чтоб не таращиться как баран на новые ворота. И наперед предупреждаю, что если ты заготовил всякие отговорки, то лучше про них забудь.

— Ты сочтешь отговоркой, если я напомню, что об этой неисправности знал и кое-кто из моих начальников?

— Факт остается фактом, но это нисколько не уменьшает твоей ответственности. Ты на производстве не новичок, и за что-то тебе платили пять тысяч ежемесячно.

— Ты не один у себя? — иронически поинтересовался Камил, и трубка смолкла.

Да, ничего особенного ты мне не рассказал, папенька, горько подумал Камил. И оставляешь меня одного трепыхаться, как тряпку на шесте… впрочем, ты не одинок, на меня многие плюют в последнее время. И ты принял сторону большинства…

Камил судорожно вздохнул и положил голову на прохладную доску письменного стола. Окно было словно из матового стекла. Где-то там, невероятно далеко, в лучах горного солнца сверкает замок Езержи. Проклятущий туман. Проклятущий май. Эти праздники перетасовали дни, будто колоду карт. Суд состоится в воскресенье. Грустно, парадоксально, но факт.

Камил снова снял трубку и набрал номер.

— Спектральный анализ.

— Привет. Дай мне Йожана на провод.

— Наверное, не смогу. Утром он едва доплелся до лаборатории, язык на плечо, раза два его вывернуло, а около девяти он капитулировал. Доложил шефу, что берет отгул, и даже никому не оставил свой обеденный талончик, так торопился улепетнуть отсюда. Чего ты с ним сотворил, скажи на милость?

— Вчера по ошибке хватили францовки, — буркнул Камил, а поскольку чувствовалось, что Алена не прочь поболтать, извинился и повесил трубку.

На улице пошел дождь. Большие увесистые капли зашлепали по стеклам окон. Камил обхватил голову ладонями и внезапно почувствовал себя совершенно опустошенным. Поганый день, подумалось ему. Непереносимый, бесконечный. Голова трещит, а желудок словно выкачали. Отчаянное одиночество среди десятков тысяч людей.

На противоположной стене в коричневой лаковой раме висела какая-то заурядная репродукция. Подобные ей, наверное, развешаны повсюду на химзаводе. Картины делают более приятным рабочее помещение, вызывая у людей чувство удовлетворения. Эта репродукция словно излучала тепло. Видя ее изо дня в день, он никогда не задумывался над этим. Только теперь. Залитый солнцем край, ультрамариновое небо с белыми пучками облачков, золотистые поля и зеленые островки луга, где девушка жала серпом траву. Раскидистое ветвистое дерево, будто сказочный змей, а под ним — овал тени. Впечатляющая картина. Прямо до муки. Бросить полутемный кабинет, шагнуть в этот оазис покоя, пройтись по сияющему великолепию и улечься на коленях у девушки, в прохладной тени. Отойти от всех земных страстей, забывшись милосердным глубоким сном.

На столе пронзительно задребезжал телефон.

Боль, отдавшись во всем теле, проникла до мозга костей.

— Цоуфал, — отозвался Камил.

— Отдел контроля, Париз. Товарищ Цоуфал, очевидно, вам неизвестно, что по требованию ревизующих органов вы обязаны предоставить любую документацию, касающуюся производства, и исчерпывающим образом ответить на поставленные вопросы. В три часа явитесь к нам в отдел. Шестой этаж, комната номер семь. И захватите с собой книгу регистрации рабочих совещаний.

— Но мой рабочий день кончается в три.

— Значит, сегодня придется поработать до пяти.

— Это мне не очень удобно. Я не рассчитывал задерживаться…

— Так будьте любезны, примите это к сведению. Эти два часа можете отнести за счет своего вызывающего поведения.

Камил положил трубку и, хотя желудок восставал, закурил сигарету. Дым, проникнув внутрь, ударил по легким, так что слезы выступили на глазах. Наорал, как на мальчишку, подумал Камил, не в силах подавить внезапную жалость к самому себе. Теперь все имеют право судить да рядить. Рухнул миф об охранной руке заместителя Цоуфала, которую он якобы держит над своим сынком. И это очень скверно. Прежняя трусливая снисходительность теперь, безусловно, обернется бойкотом и открытой неприязнью. А это конец. Поспешная сдача позиций.

Было без пяти три, но служащие уже разбегались из административного здания. Последний рабочий день перед выходными всяк сокращал, как умел. Этого начальник отдела контроля, конечно, не замечает. Да и зачем заниматься мелкой рыбешкой, если в бредень попалась метровая щука…

— Садитесь, — кивнул Париз, указывая на стул напротив себя, и угрюмо уткнулся в книгу протоколов, которую принес Камил. Затем развернул план ремонтных работ, с чем-то его сравнил и только потом поднял на Камила твердый взгляд. Это был даже не взгляд, а пронизывающий, всепроникающий рентген.

— Вы кому-нибудь поручали проводить ремонт бензопровода? — напрямик спросил он.

Камил набрал воздуху и едва заметно отрицательно покачал головой. Отпираться было бессмысленно.

— Я планировал провести эти работы в мае…

— Который вы начали, взяв необоснованный учебный отпуск, — договорил за него этот неумолимый и безапелляционный хмырь, развернув тетрадь со своими пометками. — Итак, еще раз все по порядку.

Два часа спустя после мучительного разговора, во время которого он лишь вяло отбрыкивался от обвинения, Камил наконец вышел из кабинета. Химзавод словно вымер. Измученный, расстроенный, покорившийся судьбе, брел он в свой отдел по пустынным улицам. Этого хмыря не проведешь, ему все абсолютно ясно. Справка для дисциплинарной комиссии прозвучит совершенно однозначно: он виноват в аварии бензопровода и должен быть наказан по статье «неисполнение основных служебных обязанностей». И точка. Приговор обжалованию не подлежит. Иногда именно так выглядит уход с громыхающей аплодисментами сцены за пыльные тихие кулисы.

В одиночестве и бесславии. Бесславный конец всегда горек.

В довершение всего вахтерша заставила Камила раскрыть дипломатку, невзирая на негодующие взгляды хозяина, старательно перерыла ее и вдруг в ярости сунула ему под нос Пехачеков проект.

— А вот это что? — грозно спросила она.

Злость охватила Камила так, что у него все поплыло перед глазами. Видно, сегодня все сговорились и теперь беспощадно крушат последнее, что осталось от Камила Цоуфала.

— Это мой чертеж. Я занимаюсь им в нерабочее время и только что закончил.

— А где разрешение на вынос материала?

— Я вчера купил эту кальку в писчебумажной лавке. За пятьдесят геллеров. Могу вам еще раз выдать их наличными! — Камил уже шипел на нее.

— Это уж вы обратитесь в розничную продажу. Мы денег наличными не берем. — Вахтерша блистала своими знаниями внутризаводских распорядков.

— Тогда уж в другой раз, сударыня, — Камил грубо вырвал проект у нее из рук, в бешенстве щелкнул замками чемоданчика и выбежал из проходной.

Как безумный нажал он на педаль акселератора, судорожно вцепился в прохладный руль машины. Поверженный король и свора гончих. Словно волки. Стоит упасть одному, как остальные накинутся и растерзают тебя на части.

Микрорайон тоже был пустынен. Лишь белые тени занавесей на окнах свидетельствовали о том, что он обитаем. Остановившись возле своего дома, Камил, ни на что уже не надеясь, вышел из машины. Он не ожидал триумфальных арок, воздвигнутых в его честь, ему хотелось только, чтоб Здена видела, что он вернулся, но балкон был пустынным, и это окончательно расстроило его. По крайней мере у окна могла бы постоять…

В гостиной пахло табачным дымом, а в пепельнице лежало несколько окурков. Здена рассеянно ответила на его приветствие, и ему показалось, что она не рада его приходу. Держит себя на редкость холодно и подозрительно.

Все четыре конфорки газовой плиты были пусты, а в холодильнике, кроме сырого мяса и полуфабрикатов, нашелся лишь остаток вчерашней колбасы. Целый день сидеть дома и ничего не приготовить… Наголодавшийся за день, Камил вдруг отчаянно захотел есть.

— Ты ничего не сварила?

— Мне было некогда! — хмуро отрезала Здена.

Ей «было некогда». В этой забытой богом деревне, в окружении незнакомых людей ей «было некогда». В мойке стояли две чашки с остатками черного кофе. Впечатляющая картина.

— У тебя были гости?

Здена забеспокоилась. Все ясно! Проклятущая жизнь! Нет, сегодня все против меня словно сговорились. После расследований, длившихся целый день, дома вместо покоя — очередное осиное гнездо.

Здена, внезапно отбросив притворство, совершенно спокойно призналась, что в их новой квартире ее навещал Краус.

Так вот для чего я выбивал эту халупу! Чтоб тебе было куда приводить любовников! До чего же я докатился! Но я не войду в семейную хронику в качестве печального и смешного аналога дядюшки Фарека. Этого не будет, нет!

Здена выбежала в гостиную и, вернувшись, положила на стол пачку банкнот.

— Утром я виделась с Петром Шепкой, — с вызовом бросила она.

Камил помертвел. Петр. Регина. Вот откуда эта холодность.

— А деньги?

— Деньги мои. То есть твоя великолепная машина стоила всего пятьдесят девять тысяч. Разницу Петр насчитал тебе в качестве отступного за Регину. Но для тебя это ведь безделица. Женившись, выколотишь много больше. Дачу с бассейном, виллу на Лоучках и кучу денег. Ты, собственно, молодой преуспевающий мужчина.

Ему пришлось ухватиться рукой за край стола. Содержание этих фраз было настолько поразительно, что он боялся верить своим ушам.

— Кто же, скажи на милость, наговорил тебе про все это?

— О машине или же о бабе? Машину Петр купил на автобазаре в Усти. Разбитое, разъезженное такси с перекрученным счетчиком. Можешь прокатиться в Усти и убедишься сам лично, в бухгалтерской книге — вполне вразумительная запись. А вот как с Региной — тебе лучше знать. Она уже подала на развод.

Камил, все еще не веря, качал головой. Страшное недоразумение. Две несуразные лжи, две непостижимые нелепицы. Я даром вкалывал целых два месяца. Влип глупо, бессмысленно. И Регина обо всем знала. Должно быть, знала, поэтому и отговаривала покупать машину.

— Клянусь, у меня с ней ничего не было, Здена…

— Оставь, пожалуйста…

Земля ушла из-под ног Камила. Вот оно — отчаяние осужденного, у которого в критический момент нет алиби, хотя сам он отчетливо сознает, что без вины виноват!

— Это же абсурд! — сконфуженно усмехнулся он.

— И несколько забавный, не правда ли?

— Это ведь ужасная ерунда, Здена. Поедем к ней, и ты сама спросишь.

— Потеха, — неприязненно рассмеялась Здена и равнодушно взглянула ему в глаза. — Меня это больше уже не трогает. И подобный спектакль ты вполне мог бы не устраивать.

Камил ощутил мучительную боль. Как мелкий жулик, по ошибке прокурора осужденный за убийство.

— Ты хочешь…

— Я ничего не хочу. От тебя — вообще ничего. Ни объяснений, ни извинений — ничего. Я решилась. Кончено, Камил. Хватит с меня твоих интриг, мошенничества и эксцессов. Я не останусь с тобой. Я бы и раньше сказала тебе об этом, но не могла. Из-за моих родителей не могла. Но теперь все изменилось. Теперь нам с Дитункой не надо ничего просить. У нас есть куда пойти.

Она говорила тихо, не волнуясь, взвешивая каждое слово. Будто декламировала хорошо затверженную роль. И эта ее невозмутимость удручала.

— Это же бессмыслица. — Камил пожал плечами. — А как Дитунка? Она не может остаться… Ты ведь не поступишь так вот, сама по себе… Это же и мой ребенок!

— Будешь видеться с нею каждую нечетную субботу и летом — две недели. Как скажет суд.

Камил проглотил комок. Мир сегодня словно вывернулся наизнанку. Это напоминало плохое кино.

— Циник… Три книжки в рюкзак, дочку на руки и айда — на каникулы!

— И он… он еще взывает к чувствам! О чувствах нужно было думать раньше…

— Да у меня с ней фактически ничего не было!

— Ну конечно, вы там наверху молитвы творили. Или она тебе раствор месила? Это ты пойди кому-нибудь еще расскажи. Да что тут долго ала-лы разводить… Нам такого отца не нужно. И виноват ты один. Я вообще уже изверилась. Достаточно позволить себе однажды, один раз, а там уж — смущаться не будешь!

Камила вдруг охватило странное подозрение. Здене известно, что это неправда. Ей все хорошо известно, и эти похоронные речи лишь часть жестокого, хорошо продуманного фарса. Кто же намерен сюда переселиться? Уж не Павел ли Краус?

— Ты хорошо знаешь, что это ложь, — с трудом произнес он.

— Ты что, проверяешь меня, что ли? — презрительно усмехнулась она.

Горло сжалось, в артериях гулко пульсировала кровь.

— Ненавижу…

А может, вы сговорились? Надеюсь, все обойдется без осложнений…

— Когда-нибудь ты страшно пожалеешь об этом…

Камил стиснул кулаки и вдруг почувствовал, что не может дольше оставаться здесь; среди ударов, которые сегодня градом сыпались на него со всех сторон, этот был самый тяжкий, сокрушительный, теперь вот только нанесут последний, из милости, как на скачках, когда пристреливают изувеченного фаворита, но этого им не дождаться… Никто не увидит Камила Цоуфала на коленях!

Стукнув кулаком по столу, он отстранил Здену и выбежал вон. Получай, что хотела!

Не спуская ноги с педали акселератора, не сводя глаз с проезжей части дороги, которая за капотом машины набегала грязной полосой, Камил покидал Обрнице. Мир внезапно распался для него на два лагеря. В одном из них был он, Камил, в другом — все и всё остальное: Здена с Павлом, химзавод с отцом, Регина с Петром. С Петром, который так бессовестно меня ограбил. Но я устою, еще есть средства для атаки, нужно лишь выбрать правильный способ ведения боя. Ты, Здена, мне больше не нужна! Оставайся в четырех комнатах обрницкого дома, где твое одиночество возопит, как только ты взглянешь на свою дочку. Никто не в силах помешать моему бегству, и, как только я залижу открытые раны, я сожгу за собой все мосты. Решительно и бесповоротно. Одиночество меня уже не страшит.

Дело первое — Петр. Войти в бар через служебный вход, подойти к Петру сзади и крепко ухватить за горло… «Что случилось, Камил?» Увидеть его испуганную студенистую харю, насладиться его страхом, не спеша проговорить: «Я пришел набить тебе морду», а потом послать гулять по полкам, среди бутылок с драгоценными напитками, которые он приобретает за боны и загоняет втридорога. Или позвонить у дверей виллы и преследовать объятого страхом Петра до самого кабинета с зашторенными темными окнами. «Я с тобой цацкаться не стану. Все покажу госбезопасности. Гони деньги, мне наплевать, что ты там передал Здене, и я знать тебя больше не знаю». Или же проехать на машине до Чешского Иржетина, запасным ключом отпереть ворота, проникнуть в подвал, обнажить проводник трехсотвосьмидесятивольтового привода, а потом только смотреть, как яростное пламя пожирает дачу, где я впервые узнал, что значит полное изнеможение…

Это были фантасмагории, граничащие с безумием; Камил сознавал это, равно как и то, что он никогда не осуществит их, поскольку это просто неосуществимо, и все же упивался ими, и это действовало успокаивающе.

Он ехал мимо ночного бара, но не остановился. Время расплаты еще не наступило. Сперва нужно обеспечить пристанище на ближайшие дни и с помощью матери обработать могущественнейшего противника — отца.

Под заключительную мелодию телевизионных новостей Камил вошел в прихожую своего бывшего дома.

— Забыл что-нибудь? — спросил отец, сидевший перед экраном.

Пробормотав нечто невразумительное, Камил из тактических соображений тут же скрылся в гостиной. Ее уже обставили новой мебелью, о которой мать мечтала целых два года, из старой остался лишь незабвенный книжный шкаф. Отворив резные створки, Камил бездумно поглаживал ладонью корешки книг и ждал.

— Ты один приехал, Камил? — наконец подошла к нему мать.

— Да, забрать несколько книжек… — произнес он дрогнувшим голосом, чтобы мать учуяла более серьезный повод его появления, чем несколько забытых на старой квартире книг.

— У вас что-то опять произошло?

Все развивалось по плану.

— А-а-а. — Он отмахнулся, словно вообще не желая говорить о своих делах, но, выдержав драматическую паузу, удрученно поник головой. — Здена со мною разводится…

— Не может быть, — ужаснулась мать.

— И все-таки…

— Из-за доктора?

— Наверно. Утром он ее навещал.

— Ничего не понимаю…

— Мама, — Камил обернулся и замученно взглянул ей в глаза, — могу я у вас пожить денек-другой?

— Это твой дом, Камил, — взволнованно произнесла мать.

— Спасибо, мама. Но, знаешь, не говори ничего отцу, хорошо? По-моему, эта новость его даже обрадует. Хотя приятного тут ничего нет, скажу тебе прямо.

— Но, Камил…

— Никаких «но», мама. Папаша громче всех вопит, что за эту аварию несу ответ один я. Ты бы слышала, как он выступал на совещании руководства… Дескать, я заслуживаю наказания! По-моему, он рад бы засадить меня за решетку!

Мать, с сомнением качая головой, в ужасе зажала ладонями рот.

— И все-таки… этого не может быть, — прошептала она.

Вот это мне и было нужно. Теперь быстренько отвлечь внимание и предоставить все естественному развитию событий. Мать, боготворящая сына, — сильный боец, а перед своими женами покорно склонялись и не ведавшие поражений генералы.

— Я бы поел чего-нибудь.

— Сейчас, сейчас, я приготовлю тебе ужин…

Мать разогрела в кухне зразы, достала пиво и, исполненная сочувствия, ухаживала за сыном, любовно глядя на него блестящими от слез глазами и все действия сопровождая вздохами сострадания. Наконец, вытерев руки о полотенце, висевшее над мойкой, она, воинственная и непримиримая, вышла из кухни.

Ощущая неприятную тяжесть в желудке, Камил с трудом запихивал в себя некогда любимое блюдо, вдруг утратившее всякую прелесть. Накатывающие опасения он отгонял, думая о враждебном окружении и о превосходстве сил противника. Этот способ ведения боя был единственно возможным. Отчаянная попытка прорвать блокаду. Вероятно, слабенькая и безвольная, но в такой безысходной ситуации не выбирают средств.

Вдруг дверь распахнулась, и по тяжелым, грузным, решительным шагам Камил понял, что вошел отец. Разрабатывая план действий, он все время помнил, что столкновения с отцом не избежать, и все-таки лишь в этот миг осознал, что ему страшно поднять голову и поглядеть отцу в лицо.

— Вкусно? — строго спросил отец.

— Спасибо за внимание, — процедил Камил, даже не взглянув на него. По-моему, ты готовишься к атаке, папенька.

— Значит, вкусно… А мне бы на твоем месте блевать хотелось! — загремел отец.

Камил испуганно поднял глаза. Таким отца ему еще не приходилось видеть. Багровое лицо, вздымающаяся грудь, сжатые кулаки. Он был грозен.

— Вот это прекрасно… Я вижу, ты намерен продолжить дискуссию, — произнес он с деланным спокойствием.

Отец, вот-вот готовый взорваться, вдруг нахмурился и устало опустился на стул против него.

— И тебя не стошнило после того, что ты наговорил матери? Да понимаешь ли ты, как далеко зашел и куда катишься?

— Я рад, что в понедельник на заседании ты тоже отдал себе в этом отчет. Неприятность, произошедшая со мной, могла случиться с кем угодно. Никто из тех, кто там был, этой истории не раздул бы, если бы не ты… Но ты ведь — воплощенная справедливость. Именно ты создал там благоприятную атмосферу, чтоб меня раздраконили. Благодарю за поддержку…

— Ты считаешь, что я тебя подсидел? — Это даже не был вопрос, скорее — заклятье. И Камила рассердила его несуразность.

— Я вообще ничего не думаю, мне все абсолютно ясно. Я получил свое место, ничем особенно его не заслужив. Только ты да такие, как ты, места свои и должности добывали годами. Я раз сто, а то и больше слышал, как вы начинали с двенадцати сотен. А я два года проработал и уже получаю свыше трех тысяч. Да откуда я взялся, такой ловкий? Как отважился? Это у тебя просто в печенках сидит. Этакое пятно на твоей пресловутой беспорочности. Рыцарь, благородно отказавшийся от чести стать директором, и вдруг приводит на завод своего сыночка!

— Какой же ты дурак — вздохнул отец.

— Премного благодарен за высокое признание.

Лицо отца избороздили морщины.

— Тебе никогда не бередило душу, что ты сидишь на должности инженера-механика, хотя среди твоих подчиненных как минимум человек пять более способных и опытных, чем ты? В понедельник на совещании заместителей тебя предложили наказать за аварию. Перевести на должность старшего инженера технического отдела. И славно все обосновали. Формально ты был бы наказан. В подчинении у тебя никого бы не стало, ты ни за чтобы уже не отвечал, а кто-то последовательно контролировал бы тебя самого. Что касается зарплаты — это даже на одну категорию выше. Ну как, теперь ты начинаешь соображать?

Камил опустил голову на руки. Словно на него катила мощная сокрушительная лавина. Или отца так допекло, или он меня ненавидит.

— Конечно, ты был против? Право вето!

— Я бы презирал себя, если бы одобрил это перемещение.

Камил истерически расхохотался.

— Моему пониманию это недоступно. — Он покачал головой, а потом взвился: — И чего ты ангельские свои добродетели не распространяешь на одного себя? Это ты можешь мне объяснить?

— Бедняга, — выдохнул отец.

Камил насупился.

— Бедняга, говоришь? Как бы тебе тут не дать маху! Не рассчитывай, что я безропотно позволю себя уничтожить. Это еще вполне дискутабельно, я ли один виноват в этой аварии. О неисправности знал Хлоуба, еще получше, чем я, да и тебе тоже это было небезызвестно, поскольку он тебе сразу сгоряча все выкладывал. Вот оно как, двое беспорочных. Два казака, которые без малого тридцать лет назад поставили завод на ноги, и он по сей день смердит у людей под носом. А я полагаю, что старший мастер по капитальному ремонту и технический директор предприятия вполне компетентные личности, чтобы проанализировать и исправить промах одного зарвавшегося механика, который даже понятия не имеет, как выглядел химзавод во время бомбардировок.

— Вон! — Отец грохнул кулаком по столу и встал. — Вон отсюда, чтоб глаза мои тебя не видели!

— Не тебе вышвыривать меня из дому! Мне ты твердишь, что я не выношу правды, а сам ее тоже терпеть не можешь. Я уйду отсюда, когда захочу сам.

Отец покачал головой.

— Здесь ты уже не живешь, Камил. Семья у тебя в Обрницах, и если ты боишься идти домой, то отвечай за это один. А теперь проваливай! Я не желаю находиться под одной крышей с таким засранцем!

Камил положил вилку и отодвинул тарелку.

— Ладно, пусть будет по-твоему. Но помни, если тебе, случаем, захочется сказать мне что-нибудь другое, то прошу обращаться ко мне на «вы»! — крикнул он и мимо плачущей матери вышел из квартиры вон.

Даже не вызвав лифта, помчался вниз по лестнице.

На улице уже было темно. Внезапно ставший чужим и враждебным, город сиял тысячами блуждающих огней. Ярость ослабевала, сменяясь раскаянием и чувством вины. На сто километров вокруг нет никого, кто ждал бы меня, нет места, куда я мог бы вернуться, нет никого, кто обрадовался бы моему приходу. Все сбросили меня со счетов. Да ведь не плакать же из-за этого.

Он отпер машину, последний раз взглянул на освещенные окна. В желтом прямоугольнике балкона на двенадцатом этаже маячил неподвижный силуэт отца. У Камила дрогнул подбородок. Папа, почему мы оба заблудились на давних наших воскресных прогулках? Потеряли друг друга. Забыли. Если бы я дезертировал с фронта, ты без малейших угрызений совести приказал бы меня расстрелять. Не сомневаюсь. Даже если бы знал, что казнят твоего сына. У тебя только завод на уме. Он занимает первый ряд в иерархии твоих ценностей. Остальное почти ничего не значит. Лишь где-то внизу Дитунка. А дальше? Пустота. Так что прощай, жестокий отец. Все меня сбросили со счетов, и я уже привык быть один. Говорят, будто в смертный час перед человеком мысленно встает вся его жизнь. Моя уже никому не нужна. О, если бы в последний миг из памяти моей выпал сегодняшний день!

Часть третья

БЕГСТВО

I

Пять минут, равных столетию, просидел Камил за рулем своего автомобиля, не в силах запустить мотор и бежать. Просьба о предоставлении убежища потерпела полное фиаско. Еще одно поражение, и нервный стресс неизбежен.

Нестойкий уровень провинности, одиночества и бессилия мало-помалу снижался. Теперь, не колеблясь больше, покинуть все враждебное или ставшее враждебным — ничего другого не остается. Мир принадлежит сильным, отважным и смелым. Мир принадлежит людям, не ведающим жалости. Камил завел машину, включил скорость и через несколько минут неспешной езды, разогнав неотвязные мысли о своем падении, остановился перед ночным баром «Погребок у ратуши».

Музыканты только настраивали инструменты. За столиками сидели несколько девушек и парней-югославов с роскошными усами, а место за стойкой бара пустовало. Камил закурил сигарету и решительно раздвинул бордовый бархатный занавес, закрывающий вход для обслуживающего персонала.

За маленьким откидным столиком в углу закутка Петр ужинал беф-строгановом с картофелем во фритюре и овощами. От удивления у него отвалилась челюсть, он чуть не поперхнулся со страху, будто увидел сказочное чудище, вытер салфеткой лоснившийся от масла подбородок и встал.

— Нет-нет, сюда, пожалуйста, не входи! Еще увидит директор… — растерянно проговорил он, вытягивая руки, как бы выталкивая Камила из помещения.

— Убери когти! — Камил оттолкнул Петра и уселся на его место. — Так вот, значит, не мешало бы нам прояснить ситуацию, — произнес он устало.

— Только здесь в самом деле нельзя. Сюда каждую минуту могут войти…

Камил откинулся на спинку стула и вытянул ноги. В тесном черном фрачке, с трясущимися щечками, Петр не выглядел таким уж неуязвимым. Его самоуверенность испарилась. Перед Камилом стоял достойный всяческой жалости толстяк.

— Не трепись! Лучше потолкуем… Ты хапнул у меня шестнадцать тысяч. Да позарился еще на десять. Сволочь!

Камил не кричал. Лишь констатировал. Вяло. Словно и без злости. С отвращением.

— Я уже передал эти деньги Здене.

— И чудные рассказы об оргиях, которые я устраивал в твоей роскошной хате, в придачу. За одно это мне бы нужно съездить тебе по морде.

— Забудем, Камил, а? — примиряюще заулыбался Петр. — Разумеется, договор остается в силе. За отопление получишь десять тысяч из рук в руки.

— Какая же ты, однако, редкостная свинья! — Камил покачал головой и весело рассмеялся. — На отопилку твою я чихать хотел. Но ты отвалишь мне пять кусков за проект и шестнадцать за машину. Что ты там отдал Здене, меня вообще не касается. Благодаря тебе мы уже не живем вместе. В сущности, она — лицо, непричастное к делу. Ее имя ни в одном из договоров не значится. И тебе придется — ничего не попишешь! — примириться с тем, что ты подарил ей шестнадцать тысяч. Довольно глупо, хоть ты и мошенник.

— Договоры у тебя?

— Полагаю, ты от них не отопрешься?

— Они недействительны. Ты тоже поступал не сказать чтоб умно, хоть и интеллигент.

Камил смял окурок и забарабанил пальцами по гетинаксовой столешнице.

— Органы наверняка заинтересует закулисная сторона этих договоров, — проговорил он, помолчав.

— Но они также не пройдут мимо того обстоятельства, что откуда-то взялась пропасть дефицитного материала.

Камил, насупившись, махнул рукой.

— Не грози, дурачок, а обмозгуй все хорошенько. От тебя ускользает одно чрезвычайно важное и существенное обстоятельство. Видишь ли, с заводом я покончил, усек? Абсолютный нуль. Со Зденой тоже. Это уж нуль, возведенный в степень… Мне терять нечего. А вот когда прижмут к ногтю тебя, то все страшно подивятся, откуда столько пачек на дачку, которая хоть и записана на Регининых родителей, но уже перепродана старому Иржиковицу? Как ты хапнул авто и виллу на Лоучках. Скорее всего, поплатимся мы оба, но, к счастью, я еще умею работать руками, а ты-то уже отвык разносить в зал поллитровки или, скажем, копать землю под фундамент.

Петр лишь придурковато глазел на столик. Он походил на игрока, который, открыв последнюю карту, обнаружил, что проиграл все. Неужели я мог завидовать этому ничтожеству.

— У меня нет такой суммы, — сокрушенно выговорил он.

— Не валяй дурака.

— На самом деле при себе нет. В последнее время поиздержался, были кое-какие расходы… Надо пойти в банк.

— Ну что ж, выкладывай пока пять, — отозвался Камил и швырнул на стол Пехачеков проект. — А шестнадцать я подожду пару дней, может, тебе удастся убедить мою бывшую супругу вернуть эту сумму. Но сомневаюсь. Умнее раздобыть ее до субботы. Не пытайся морочить мне голову, будто все свои деньги ты хранишь в сберкассе.

Петр развернул проект и, явно разочарованный, рассматривал его.

— Не многовато ли? — слабо попытался он протестовать.

— Для такого, как ты, отвратно мало…

Рядом раздались звуки музыки.

— Ну, так поспеши, ждать мне неохота.

Петр нерешительно отошел от столика, открыл шкаф и вынул оттуда черную металлическую коробочку.

Если сейчас войдут или сам Петр спрячется за стойку, все кончено, пронеслось в мозгу у Камила, и он явственно ощутил, как болезненной судорогой свело желудок. Петр, однако, покорно отсчитал деньги и протянул их Камилу.

— Подумай, может, все-таки доведешь дело до конца, ведь чепуха осталась, — чуть ли не молил он.

Камил сунул поданные банкноты в карман и с омерзением взглянул на него.

— Мне теперь блевать охота. — Он брезгливо поморщился. — В субботу я зайду за остальными деньгами и, надеюсь, мы увидимся в последний раз. Где тебя искать?

— Дома. Или на даче. Пока не знаю…

— Ну, как-нибудь я тебя разыщу.

Будто в гангстерском фильме, мелькнуло у него, когда он покидал бар и вдруг ощутил прилив небывалых сил. С двадцатью тысячами в кармане я свободно могу ехать куда угодно. Хоть в Пршибрам. Конечно, в Пршибрам, потому что там чувствуешь пульс жизни, там можно делать деньги. А деньги понадобятся. Деньгами можно откупиться и от одиночества. Куда бы я ни поехал, все равно один. И этого нельзя недооценивать.

Загородная бензоколонка сияла издали, словно маяк. Камил пристроился на нужную полосу, нажав кнопку, прямо из кабины открыл бак и наполнил его до краев.

Было уже поздно, рабочий у колонки готовился закрыть ее и нервничал. Достаточно было запустить мотор и к серии своих преступлений присоединить еще и эту кражу, но в этом нет надобности, подумал Камил, приплатив сверх положенного десять крон. Рабочий растаял, любезно протер фары, пробку бака, вычистил переднее ветровое стекло и, неожиданно сердечно улыбнувшись, простился.

С пьянящим ощущением, что теперь можно катить хоть до самых Кошиц, что в этой машине уместится целый мир, что тут можно спать и жить, Камил отъехал от бензоколонки, но уже на ближайшем перекрестке в растерянности остановился: дороги разбегались в трех направлениях, и он не знал, какое ему предпочесть.

«Мне теперь блевать охота…» — припомнились ему слова, которые он высокомерно бросил в лицо Петру и которые не более часа назад с невиданной резкостью швырнул ему в лицо его же собственный отец, и Камила вдруг объял страх. Все-таки что же я делаю? Лжец, вор, аферист и вымогатель Камил Цоуфал. Примерно воспитанный сын принципиального поборника справедливости, первого заместителя Цоуфала…

— Блевать охота, Камил! — произнес он вслух, включил скорость, так что в коробке передач металлически громыхнуло, и стремительно двинулся прочь от перекрестка. Куда глаза глядят, лишь бы ехать, ехать, только не отдавать себя на съедение собственной совести.

На восьмидесяти километрах промчавшись по Литвинову, он проскочил перед самым носом трамвая, на повороте у вокзала двумя колесами въехал на тротуар, после столь серьезного предупреждения несколько замедлил ход и величаво — ведь никто его не преследовал — поплыл неровным шоссе по направлению к Мосту.

Над темным покатым склоном за виадуком полыхало пламя двух факелов. Двух вечных сторожевых костров химзавода. Камилу стало тоскливо и взгрустнулось. По чему-то безвозвратно ушедшему, что уже никогда на вернется. Это пышущее жаром зарево, как нимб обрамляющее заводской небосвод, было неразрывно связано с той порой, когда у отца еще находилось для меня время… С десятого этажа большого дома мы смотрели на клубы красного огня, полыхавшего вдали, и огромная теплая отцовская рука через тоненькую пижамку согревала мое тело. Вот этот шипящий взмах пламени означает вытяжку.

Теперь оба факела полыхали «спокойным пламенем». Все было в порядке. Мощный, озаренный светом гигант громыхал десятками тысяч своих агрегатов, спокойный и неколебимый, хотя всего лишь неделю назад мог быть отброшен вспять… из-за меня.

Чем ближе машина приближалась к заводу, тем ярче сияли факелы, они освещали дорогу лучше, чем робкие, неуверенные лучи фар. Могучие языки огня озаряли блестящие, устремленные ввысь башни дистилляционных колонн, а тускло-серые заводские печи окрашивали карминно-красным светом. Огонь, как флажок, трепетал над этой обширной агломерацией, над заводом, равным окружному городку с пятнадцатью тысячами жителей и годовой продукцией в шесть миллиардов крон.

Вот здесь я мечтал стать начальником штаба, первым в списках крупнейших авторитетов, притчей во языцех, необыкновенным, влиятельным человеком… И благодаря бессмысленному парадоксу действительно стал им. Теперь обо мне заговорят… На собраниях, обсуждениях, инструктажах по технике безопасности…

В, заводской газете определенно тиснут статью. Куда может завести нечеткость при исполнении служебных обязанностей — так, вероятно, озаглавят эту статью, и ревностный редактор напичкает текст невообразимым количеством потрясных фактов, кучей взволнованных вопросов, там же поместят воззвание к инженеру Камилу Цоуфалу в следующем номере высказаться в свою защиту. Тиражом в десять тысяч экземпляров газетенка будет распространена по всему заводу, ее с интересом прочтут, и, естественно, она вызовет широкие отклики. Все разом узнают обо мне…

Перед одиннадцатиэтажным административным корпусом он плелся чуть ли не шагом, широко раскрытыми глазами глядя на величавый стеклянный остов здания. Отсюда я надеялся управлять этим колоссом, самоотверженно, как отец. Провести телефон к себе в квартиру и на дачу, знать о заводе по радиопередатчикам, установленным в машине, всегда быть в состоянии боевой готовности, незаменимая личность, человек, по праву занимающий свое место, окруженный дееспособным, легендарно оперативным штабом. Едва лифт спустился вниз, перед входом уже дежурная машина, словно по волшебству, пыхнет облаком выхлопных газов… И снова моя мечта сбылась парадоксальным образом… Я вернусь сюда как загнанный референтик с пятнадцатью сотнями в месяц. Если бы не суровая справедливость моего непостижимого отца, я с категорией «Т-15» снова вылез бы на ведущее место в заводской иерархии. Намного опередил бы прочих механиков. И архитектора Марека.

Камил вдруг почувствовал себя бесконечно усталым и измученным, выбившимся из сил после двухмесячной гонки и напряжения этого года, отупевшим, потому что отмирали чувства, травмированные насильно навязанной передышкой перед решительной реорганизацией отношений с женой, теперь до безумия неуместной, ибо готовность перестроить их упала у него до нуля и он бессилен был раскачать ее маятник хотя бы самую малость.

Мысли, что можно вернуться домой, в Обрнице, он испугался. Ужасно было бы встретиться взглядом с Павлом Краусом. В ночном баре сегодня был занят ансамбль конкурентов, а Голцатовы наверняка проводят вечер в кругу семьи.

Освещенная проходная немножко страшила, рождая воспоминания и мучительное желание еще раз пройтись по кабинету, по своему кичливому командному посту. Посидеть за столом единственного своего дома… Так легко я все же не сдамся. Если пораскинуть мозгами, мне не только не оторвут голову, но даже волос с нее не упадет.

Камил остановился на стоянке, по-ночному пустынной, и бесстрашно направился к освещенной проходной.

— Куда, красавец? — окликнула его вахтерша из застекленной будки и опасливо — потому что вокруг не было ни единой живой души — появилась перед будкой вместе со своей напарницей.

— Иду в ночную, — миролюбиво произнес Камил, несколько уязвленный тем, что его не узнали, а главное — желая избежать возможных неприятностей.

— Чего-то раненько, а? — Одна из женщин кивнула на электрические часы, висевшие в коридоре.

— Просто я очень добросовестный, — отрезал он, уже рассердившись, и направился к входу.

— Ваш пропуск, — потребовала вахтерша.

Он протянул ей бумажник с пропуском. Она, повертев его в руках, пробежала глазами гриф, выбитый на контрольном листке, и торжествующе выкрикнула:

— А здесь указано, что ваша работа всегда с утра. Так что сейчас вам пройти на завод воспрещается.

Камилу предоставлялось на выбор несколько довольно легких возможностей добиться разрешения пройти на завод. Достаточно сослаться на забытые ключи от квартиры, на значительную сумму денег, по ошибке засунутую в спецовку… Но ни одной из них Камил не воспользовался. Оставив в руках вахтерши документы и невзирая на протесты обеих, он прошагал к телефону, помещавшемуся в углу проходной.

— Диспетчер? Цоуфал. Да, инженер Цоуфал. Иду к себе описать аварийный случай. В воскресенье заседает комиссия, нужно все приготовить.

— Довольна? — яростно рявкнул он прямо в лицо ошеломленной вахтерше, остервенело вырвал пропуск из ее ослабевших рук и, разозленный, прошел на завод.

— Хулиган, хам, эксплуататор! И еще инженер прозывается! — услышал он за собой возмущенный голос, но, не обращая внимания, зашагал дальше.

Шум агрегатов сразу усилился. Освещенный лампами дневного света, химзавод производил угрюмое впечатление. Подобно шнуркам с подвешенными на них сверкающими кораллами, откуда-то со двора, от ворот, в глубь завода радиальными лучами расходились бетонные улицы. Огромный опустелый город. Громыхающий гигант. Мощные железобетонные стены строений и тонны благородных металлов.

Камил невольно вздрогнул и знакомой дорогой направился к своему отделу. Шипение пара, вырывавшегося из конденсационных котлов и звукопроницаемых свистящих фланцев, создавало звуковую кулису футуристического толка. Таинственный город. Город с тысячью сменщиков, работающих у разных аппаратов, женщин, вяжущих свитеры у обслуживаемых ими щитов; длинные стандартные столики с сотнями чашек для черного кофе, за которым обсуждаются жизненно важные проблемы каждой смены — той сотни лиц, что теперь скрываются за толстыми стенами. За годы совместной работы смена становится как бы семьей. У нее свои любимцы и свои злые гении, свои правители, ораторы и критики, оптимисты и пессимисты, смена радуется, грустит, шутит, сердится, принимает решения и спорит, верит и не верит, любит и ненавидит, опасается и, надеясь, ждет. Каждый пустяк приобретает для нее огромную важность. Как сегодня выглядел мастер, придя на работу, что и кому он сказал, кому что дал понять, с кем только помолчал и что он тем самым имел в виду. Если я не получу отгул на воскресенье, то в понедельник тут же подам заявление об уходе. Я на заводе уже четверть века. Пусть вместо меня подыщут кого-нибудь, пока его обучат, стократ пожалеют, что меня обидели.

«Сменщики» вели странный образ жизни. В воскресенье работали, а выходной брали посредине недели, ночью бодрствовали, а днем спали, знакомых и близких выбирали в зависимости от того, в какой смене они заняты, чтобы отдыхать можно было вместе. Камил знал их жизнь с давних пор, знал ее преимущества и невзгоды, знал людей, которые не могли ею нахвалиться, знал супругов из разных смен, которые виделись не более часа в день и один раз в месяц — день полный. Он знал эту жизнь и к этим людям, теперь отгороженным от него стеной, относился с уважением.

Подойдя к первым цехам своего отдела, он остановился и поднял голову. Уже опустилась ночь. Темный небосвод и окровавленный язык факела. Нагоняющий тоску образ, полный воспоминаний… Двенадцать лет назад я впервые пришел на этот завод. Он означал для меня девять лет работы на производственной практике, годовое отсутствие, вызванное призывом в армию, а потом два года, в течение которых я сделал головокружительную карьеру. Просто уму непостижимо, как этот монстр овладевает человеком, забирая всего целиком…

В отделе главного механика было темно. Лишь над входом горела маленькая ночная лампочка. Камил нажал главный выключатель, и белый свет разлетелся по коридорам. Здание словно ожило. Ему вдруг представилось невероятным, что он ушел отсюда только четыре часа назад. А сколько событий свершилось за какие-нибудь двести сорок минут… Четыре часа — половина смены. То есть время следования пассажирского поезда от Праги до Литвинова. Двухсерийный фильм с удлиненной программой. Невосполнимые утраты…

Перед синей гетинаксовой табличкой Камил остановился. Конец одной мечты. Конец карьеры, хотя стартовал я со скоростью ракеты. Позже я ввел в действие следующую ступень, но, наверное, забыл включить двигатель. Может быть, кончилось горючее. Или иссякли силы. Не сработало зажигание. Искра. Просто не включилась вторая ступень. После преодоления гравитационного барьера в баллистической кривой неизбежны снижение и спад. Иного ждать нечего. А взлетел я высоко. Отчаянно. Чье же имя изобразят теперь на этой дощечке?

В Пршибраме кабинета у меня не будет.

Камил открыл дверь и вошел внутрь. Письменный стол с зигзагами столиков для совещаний, кожаные кресла с прочными подлокотниками — для особо важных заседаний, черный удобный диван на случай ночных дежурств, ленты чертежей, кипы специальной литературы, холодильник, питьевая вода и электрическая плитка.

Здесь можно прожить до воскресенья.

Предписания и законы служат для обмана судей, размышлял Камил, вынимая из регистрационного шкафа всевозможные директивы, указания и важные инструкции, собрание которых накопил его предшественник и дополнил он сам за время руководства отделом; он разложил их на столе. Должна ведь найтись какая-нибудь лазейка. Какая-нибудь щель для спасительного бегства… Какой-нибудь выход… В моем распоряжении три дня, чтобы их обнаружить. Времени для спасения достаточно.

Три дня — это много. Человеку нужно есть, пить и спать. Жить, избегая лишений. Камил натянул ватник, перекинул через плечо желтую кожаную сумку для инструментов и с неожиданным ощущением легкости и независимости (никто меня нигде не ждет, да и мне самому никого не нужно, я и сам никого знать не желаю, вот только не мешало бы подкрепиться, коли уж папенька выгнал меня из-за стола) направился к главному заводскому буфету.

В девять часов тут было пусто. Вечерняя смена готовилась поужинать дома, а ночная только-только допила черный кофе в кругу семьи. Дюжина молоденьких буфетчиц в белых халатах стояли наготове за длинными, богато уставленными едой прилавками, и ответственная за смену давала им последние указания, прежде чем сюда, как обычно, нахлынет толпа.

— Вечер добрый, пан инженер. — Начальница, не скрывая удивления, улыбнулась Камилу, прервала инструктаж и прямо-таки ринулась к стойке — обслужить столь важного клиента.

Казалось, до них еще не докатились слухи о падении Камила. Он и поныне еще слыл крупным заводским деятелем.

— Все ли вы купили к праздничному столу? У нас большой выбор. — Заведующая развела руками, словно предоставляя в его распоряжение ломившиеся от изобилия полки своего магазина, единственной торговой точки в округе, открытой в любое время дня и ночи, в воскресенье и в праздники, где обладатели заводского пропуска могли, не тратя времени на стояние в очередях, обеспечить себя едой на воскресенье даже в субботу вечером. — Мы получили мясо для шницелей, вырезку, возьмите телятинки для дочки, вот, не угодно ли, яйца, молоко, взбитые сливки, дрожжи…

— Довольно, довольно. — Подняв руки, Камил небрежно попросил: — У вас тут и впрямь все есть, но мне, пожалуйста, дайте поскорее порцию ветчинной колбасы, — побольше горчицы и кусок хлеба. Умираю с голоду.

— У нас найдется кое-что и получше. Свеженькая ветчинка, яновские рогалики, — по-матерински улыбнулась она и, не дожидаясь ответа Камила, выхватила из батареи наточенных ножей длинный широкий палаш и нырнула под прилавок.

Молоденькие продавщицы лишь ухмылялись, отмечая эту необыкновенную любезность. Камил отогнал соображения насчет того, что ветчина на три кроны дороже колбасы, но поскольку в кармане у него лежало пять тысяч, а тут, как видно, он еще не утратил респекта и уважения, то небрежно бросил:

— Пожалуйста, полкило.

— Порезать? — подняла взгляд продавщица.

— Если вам не трудно…

— Какой же тут труд. Охотно сделаем.

Блестящее колесо мясорезки со свистом раскрутилось. При виде тонких ломтиков розовой ветчины, громоздившейся под диском, Камил ощутил неприятный озноб. Своих домашних он неоднократно упрекал даже за более мелкие траты. А сам сейчас набьет пузо крон на тридцать пять, не меньше…

— Мы получили «Спарту», — соблазняюще улыбнулась заведующая.

— В твердой упаковке?

— Разумеется.

Камил согласно кивнул. Павел Краус с удовольствием угостит их ветчинкой, подумал он. В качестве первого подношения…

Раз так — тогда и «Спарту», лучше пять упаковок сразу; поскольку привилегии мои теперь под угрозой, то еще и пакетик молотого кофе в альбуминовой обертке, компот, пирожные и три бутылки пива — по счастью, есть десятиградусное; сложив все покупки в сумку и став на пять сотен беднее, Камил по длинному коридору, средь удушающих испарений, поволок свои запасы в кабинет.

Плотно поужинав, он выпил две бутылки пива, остатки продовольствия сунул в холодильник и, поставив благоуханный черный кофе на стол, углубился в изучение папок с делами.

Протоколов заседаний, проходивших под девизом «Разделяй и властвуй», практически не существовало. Наверное, их можно было бы написать задним числом, но как убедишь детектива Париза, что он не мог предложить их его вниманию, потому как сразу не мог найти? Есть даже специальное определение для такого рода мошенничеств, оно звучит так: «злоупотребление». Париз во время разговора несколько раз употреблял это слово, и всякий раз его голос обретал некое легкое любовное придыхание. Париз не позволит обвести себя вокруг пальца. Если уж совершать преступления, то как следует. Сочинить просьбу об отсрочке ремонтных работ и еще сегодняшней ночью контрабандой подложить в одну из регистрационных книг у отца в кабинете. Крадучись по коридорам шестого этажа, прошмыгнуть мимо растворенных дверей сменного диспетчера, нечаянно коснуться подвешенного минимакса и, выдержав краткий бой, очутиться в руках диспетчеров. Даже если все прошло бы гладко, все равно никто не поверит. Расследование будет серьезное, потому что поведет его несгибаемый, несравненно более сильный боец. Человек, досконально знающий слабые стороны противника. Отец.

Перекидные мостки и проблески надежды на спасение постепенно исчезали. Утомленный мозг, деградировавший от бессмысленных попыток доказать свою невиновность, терял способность изыскивать решения.

Камил смел гору предписаний и положил голову на прохладную поверхность стола. Не имело смысла что-нибудь предпринимать. Первый тур проигран начисто. На суде в воскресенье он не сможет выступить в свою защиту. Он это знал. Оставалась единственная возможность. Покаяться и признать свою преступную небрежность, великодушно отвергнув предложенное место.

«Да, товарищи, я виновен. Я понимаю, что дольше работать на этом заводе не могу, и потому прошу освободить от занимаемой должности. У меня одно желание — уехать, скрыться, чихать я хотел на ваши утешения и сочувственные похлопывания, на ваш треп — пускай, дескать, забудется, а там вернешься, вот увидишь, вернешься, народ требует обманов, ну так подкормим волков, а овечку спрячем в безопасное уединенное местечко. На все на это я и на самом деле чихать хотел, но не потому, что убежден… Просто отстраненный от дел начальник штаба никогда не смирится с тем, что станет простым писарем. Отбросив неуместные чувства и соображения, он должен крепко взять жизнь в свои руки. Настоящий мужчина не имеет никакого права на излишние эмоции, а человек «ниоткуда» должен быть свободен от всякой жалости, угрызений совести и проклятущих воспоминаний».

Камил потер глаза. Слеза — след утомления — неприятно и раздражающе щекотала лицо. Он стыдился ее и злился на самого себя. Что меня тут держит, черт побери! — подумал он. Ничего. Ровным счетом ничего. Собственно, я даже рад уехать отсюда. Лишь через два года мне стукнет тридцать, а за это время с помощью исключительно конкретных планов действия я наловчусь быть абсолютно неуязвимым. Без малейших сожалений или грусти я покину всех и вся, и именно вы, судьи и отреченцы, потонете в укоризнах и скорбных воспоминаниях!

Совершенно не понимая, где он, Камил очнулся на кожаном диване, куда, сонный, свалился ночью. Стекла были мокрые от майского дождя, шоссе перед обогатительной фабрикой блестело, будто зеркало, но здесь, в комнате, паровое отопление высушило воздух до того, что становилось дурно. Он разделся, вынул из шкафа большое махровое полотенце с красным орнаментом, которое когда-то принес из дому, обвязал вокруг пояса и, сунув ноги в сабо, протопал по бетонному коридору в облицованную кафелем умывальню. Расслабившись под потоком ледяной воды, бившей из изогнутой трубки прежнего душа, он смыл усталость предшествующих дней, а вместе с нею — и легкую уязвимость; потом, проветрив кабинет, с наслаждением съел оставшуюся ветчину, запил ее последней бутылкой пива, сварил кофе и закурил первую в этот день сигарету. С удовольствием огляделся. Первая маневренная площадь в бесконечной череде снятых комнат, общежитий и гостиниц, которые мне предстоит переменить в течение ближайших двух лет. О, если бы и там я чувствовал себя так же хорошо, как здесь!

На улице все еще не прекращался сильный дождь. Камил включил репродуктор заводского радиовещания (как раз шла передача последних известий для утренней смены), протянул руку к самой нижней полке книжного шкафа и, отыскав том «Хищные животные», растянулся на диване.

Через распахнутое окно доносился шум дождя. Странный звук. Он уловил это, только когда дикторша пожелала слушателям доброго утра и репродуктор смолк. Сетования свои дождь произносил шепотом… Странный звук. Он словно наводил тоску. Мешал батареям человеческого механизма достичь наивысшего энергетического уровня. Он обессиливал. Один древний мудрец недаром говорил: «Не сетуйте на удрученность сердца, когда идет дождь…»

Отложив книгу, Камил медленно подошел к окну. Замок расплывался в грязных полосах дождевых капель. Химзавод размок и стал серым. Над обнаженными трубками паровых теплообменников, словно над мокрым лесом, поднимались облака белого пара. В водосточных каналах булькала вода. Что же это со мной творится, подумал Камил, угрюмо и тяжело вздохнув. Один день ее не видел и не могу избавиться от тоски.

В радиаторе парового отопления запульсировал пар. Отвернувшись от окна, Камил в задумчивости перешел к письменному столу. Черный ящик телефона напоминал гроб.

Он поднял трубку и набрал номер обрницкой квартиры. Продолжительный гудок возбудил в нем странные, полные надежд ожидания. Усилием воли заставил себя отвести трубку от уха, он вынужден был это сделать, ибо предпочитал гложущую мучительную неуверенность твердому сознанию, что Здена куда-то уехала.

Жизнь в кабинете вдруг потеряла всякий смысл. Добровольное изгнание в решающие минуты. Дождь лил не прекращаясь, но из-за одного дождя от возможности бегства отказываться нельзя.

Промокнув насквозь, Камил пробежал через проходную, включил свой мощный агрегат и, теперь уже неуязвимый и готовый действовать, двинул по направлению к Мосту.

Асфальт после дождя казался чисто вымытым. Черные тучи, набрякшие от воды, словно цеплялись провисшими брюхами за острый шпиль гневинского замка. Небо над городом было пасмурно. Словно все тучи Подкрушногорья договорились свидеться именно здесь. В сторона Хомутова, а также Теплиц проглядывало чистое небо. Даже тротуары и улицы в городе казались осиротелыми. Да и кого бы понесло в этакую непогодь!

Камил выбрался из вымершего города и прибавил скорость. Над Теплицами сияло солнце. Быстрее туда. Неподалеку от обрницкого квартала он помедлил. Непреодолимо захотелось свернуть на разъезженную дорогу, ведущую к дому, но было уже поздно, перекресток остался где-то позади, а слева и справа бежали зеленые пояса поросших травой склонов.

Он включил радио, закурил и загнал стрелку спидометра за цифру сто пятьдесят. Ощущение опасности несколько успокоило его. Посетим Мирека в усадьбе его прославленного тестя-главврача. Это единственное и последнее прибежище, куда я еще могу заглянуть без опасений. А кроме того, у них наверняка еще нет дождя.

Сторож, не говоря ни слова, поднял красно-белый шлагбаум. Машина неслышно заскользила по дорожке санаторного парка. В кронах деревьев гонялись друг за дружкой воробушки. Садовник в желтой рабочей куртке широкими взмахами косил сочную траву. На голове у него красовалась соломенная шляпа с круглыми дырками, похожая на тропический шлем. Поплевав на сероватый брусок, он несколько раз провел им по блестящему лезвию косы. Потом исчез, скрывшись за переплетом окна.

Мирек, прислонив выбивалку к могучему дубу, спокойно, без удивления поднял руку.

— Привет, Камил.

— Чао, Мира! Ну как?

— Да что сказать? Вот увидел тебя, и нечаянно пришло в голову — «деляга».

— Черт побери. Что, я здорово неприятен?

— Да нет. Просто каждый день напоминают: перспективный инженер, отхватил пятитонный тягач.

— И тебе совсем не трудно отхватить такой… Только ты, конечно, предпочитаешь покорять сердца дорогих родственничков, выколачивая пыль из их паласов.

— Балбес, — ухмыльнулся Мирек, снова схватившись за выбивалку. — Тебе этого вообще не понять. Просто добро за добро. Они позволяют мне тут жить, а я им за это чищу коврики. Все на паритетных началах.

Камил с любопытством взглянул на него. В последнюю их встречу Мирек выглядел лучше. Казалось даже, что сейчас он чем-то расстроен. Удобный случай переманить его на свою сторону. Имея двадцать тысяч в кармане и доброго друга, бегство, в сущности, можно превратить в прогулку.

— Жаль, что тут тебе все по душе. — Он с сожалением пожал плечами. — А я приехал предложить тебе солидную научную командировку. Пять тысяч чистоганом в месяц, работа хотя и каторжная, но зато голова пустая, холостяцкая квартирка и пропасть времени для занятий живописью. Ну жаль…

— Мелешь языком, как страхагент, таинственный Гектор. Спорю на этот палас, что в каких-то газетах ты начитался объявлений об урановых рудниках.

— Так точно. А тебе не по нраву?

— На научную командировку это смахивает так же, как наш захудалый санаторий на реставрированный замок Конопиште. Тебя сей секунд там взяли бы вербовщиком. — Мирек взмахнул выбивалкой и снова принялся колотить ковер.

Камил ухмыльнулся.

— А из тебя здоровый пердун вышел.

— Чего? — заорал Мирек, не расслышав слов из-за оглушительных ударов по ковру.

Вырвав выбивалку у него из рук, Камил закинул ее далеко под раскидистое дерево.

— Ну, поедешь? — переспросил он.

Мирек хмуро вынул сигарету из кармана рубашки.

— Не хухры-мухры — вывалиться отсюда с чемоданчиком в руках и оставить здесь семью и долги…

Камил удивленно поднял брови.

— Ты думаешь, мебель, телевизор, стиралку и все это дерьмо мы получили в качестве свадебного подарка? Ну да, звучит это прекрасно, и даже не раз было провозглашено перед многочисленными гостями… Нет, друг, нисколечко не весело жениться без гроша в кармане. Я переселился в квартиру, обставленную самой роскошной мебелью, которая только нашлась в Теплицах. Жест — королевский. Только тем самым тестюшка, собственно, открыл счет в банке. Вместо того чтобы вносить проценты, я служу здесь управляющим, да еще и кланяюсь, и благодарю.

— Ну и что? Так бросай все к черту, собирайся — и поехали. Не пройдет и недели, как тебя разыщет душераздирающее письмецо, подписанное всем семейством.

— Привет, Камил, — раздался позади них голос Инки. Подняв руку, как кинозвезда, которая перед объективами фотоаппаратов появляется чаще, чем перед зеркалами, к дверям дома подходила нарядно одетая Инка и лучезарно улыбалась. Минимум дюжина экземпляров какого-то еженедельника валялись повсюду, и ясно было, что свою модель она слизала с обложки журнала.

— Ты всегда проскальзываешь к нам, будто рыбка. Не выгляни я в окно, так и не узнала бы о твоем визите.

— Ну вот и врешь. Я нарочно грохнул дверцей. Наверняка наводила красоту, последние штришки, да? Демонстрация модных моделей для пациентов.

— Ну ладно, язык не мельница. Пошли лучше пить кофе. А то продержишь Камила тут до самого вечера, — с укором обратилась она к Миреку.

— Я выбиваю ковер! — отрезал он.

— Миречек…

— Нет, факт, это меня уже бесит. А кто занимался у вас домашней работой, пока ты не вышла замуж?

— Любовники, — рассмеялась Инка, изогнувшись, будто модельерша на паркете, и малюсеньким платочком осторожно поправила ресницы. — Пока закипит вода, вы уж, наверное, закончите. Камил, конечно, с удовольствием тебе поможет, — проговорила она, засунула платочек за вырез блузки, снова рассмеялась и танцующим шагом направилась к дверям служебной квартиры, находящейся на первом этаже.

Черт, пикантная женщина, подумал Камил. С ума сойти, какая женщина, вот Мирек и спятил и все еще не может оправиться от этого безумия. Тот, каким я знал его раньше, давно бы взорвался.

— Ну что, свернем эту попону, а? — проговорил он, ухватив толстенный ковер за угол.

Мирек не шевельнулся.

— Обычно она не такая. — Он покачал головой. — Но все время одна, немножко скучает, ну, вот и устраивает себе театр.

— Да я же ничего не говорю…

— Но все равно думаешь.

— Что думаю-то?

— Ну, что она держит меня на поводке.

— Глупости. Единственное, о чем я сейчас думаю и тебе советовал бы, — так это мотать отсюда. Как можно скорее. В Пршибрам — вот было бы идеально.

Мирек быстро взглянул ему в глаза. Одно мгновение, но этот взгляд выразил все. Камил понял. Наши давние планы. Ты — художник и иллюстратор, я — переводчик, а может, и писатель. Двое неразлучных друзей. Представители богемы, боготворящие одну лишь свою работу.

— В любом случае я отсюда когда-нибудь выкачусь, но по своей воле — нет, Камил, — помолчав, проговорил Мирек и начал сворачивать ковер. — Видишь ли, нам нужно было решиться на это сразу же после армии. Тогда все было иначе.

Камил смутился. Последняя фраза Мирека прозвучала упреком. Как пояснение, почему он отвергает эти сумасбродные планы. В конце концов, это понятно, подумалось ему. Что теряю я, и что потерял бы Мирек…

— Наверно, я хватил лишку…

— Я тоже так думаю, — крякнул Мирек, согнувшись под тяжелым рулоном ковра, и кивнул на дверь: — Я поскачу наверх, а ты пока проходи в дом, я сейчас.

В комнате уже благоухало черным кофе. «Крысолов» был закончен. Он висел на стене против окон, волнующий и впечатляющий. Никаких новых работ у Мирека не прибавилось, и тем не менее Камил чувствовал, что со времени его последнего приезда в доме что-то переменилось.

Инка, сидя в кресле, курила и перелистывала красочный журнал мод.

— Вы заставляете себя ждать, — проговорила она, даже не повернув головы. — Бесплатные советы супругам?

— Мирек сейчас придет.

Она оглянулась засмеялась виновато и закрыла журнал.

— Извини. Садись.

— Слушай, Инка, тебе не кажется, что это немного глупо? — спросил Камил, кивнув на двери.

— Что я и тебя запрягла в работу?

— Нет, что ваши запрягли Миру?

Инка укоризненно нахмурилась.

— Скажи, пожалуйста, чего ты вмешиваешься? — Она вопросительно поглядела на Камила. — Ты ведь понятия не имеешь, как обстояло дело. Вчера Мирек обещал вытряхнуть этот ковер. Отец сегодня занят в санатории, а маме такую громаду пронести по лестнице и обратно, конечно, не по силам. Вчера дела обстояли так. А сегодня Миречек страшно разволновался, стоило только мне напомнить ему об этом. Я не люблю, когда мужчина бросает слова на ветер.

— А я не терплю, когда меня то и дело отрывают от мольберта, — загудел Мирек из передней; отпихнул в сторону башмаки, так что раздался грохот, и, обиженно улыбаясь, уселся в кресло. — Я олух, и надо было заявиться Камилу, чтоб у меня открылись глаза. Спасибо ему за это. Сегодняшним днем, мамочка, кончается моя дискриминация. Соберу вещички — и айда в Пршибрам!

— У отца на ковер, должно быть, когда-то просыпался наркотик, — проговорила Инка и выразительно постучала Мирека по лбу. — Ты слегка надышался им, Миречек, но это пройдет.

Мирек отрицательно замахал руками.

— Боюсь, что нет, мать. Камил предлагает обсудить весьма респектабельную идею. Что ты скажешь, если бы я годок-другой поработал на уране? Ты бы отдохнула от меня, а пачки денег, которые я регулярно посылал бы тебе, даже не смогла бы донести до дома.

— А потом выставила бы тебя манекеном в витрину, да?

Инка недоверчиво покачала головой и укоризненно взглянула на Камила.

— В общем, я бы еще поверила, что ты можешь задурить голову шестнадцатилетней девчонке, но что тебе придет блажь сбить с панталыку взрослого парня… Ты что, решил оставить шикарное место на химзаводе?

Вопрос снова отбросил Камила вспять. Бодрящую, овеянную свежестью беззаботность, которая длилась всего какой-нибудь час, сменило знакомое ощущение тоски и подавленности.

— Ведь я уж говорил Миреку, что с тем Пршибрамом я несколько хватил. А ты сразу давай ругаться, — произнес он опечаленно и, растерявшись, хлебнул кофе.

— Со Зденой что-нибудь?

Камил кивнул.

— Пора бы тебе образумиться.

— Когда-нибудь образумлюсь. Я хотел спросить… Нельзя ли мне у вас переночевать? Хотя бы в сторожке или в сарае вместе с курами…

— Разумеется. Я не стану тебя отговаривать, хотя мне Здену жаль. У нас места хватит, — неожиданно серьезно закончила Инка.

— А что скажут ваши?

— Мы их предупредим. На одну порцию ужина больше.

— Ужинать я и не думал. Поужинать съезжу в трактир!

— Ты их очень обидишь, — улыбнулась Инка и смущенно добавила: — Мне пора наверх, Миречка пора покормить.

Они остались одни. Камил молчал, раздумывая. Осуждение это или простое сочувствие?

— Значит, ты на самом деле хочешь отправиться в Пршибрам?

— Само собой.

— Как бы не выкинуть какого несуразного кретинства… Не понимаю, чего вы со Зденой не поделили, но уйти от семьи — это полный идиотизм.

— Тут уж, увы, ничего не попишешь.

Мирек поскреб в голове и засмотрелся на цветущий парк.

— Тебе доводилось жить в заводской общаге? — задумчиво спросил он немного погодя. — Иногда там собирается шикарное общество. Я не хотел бы тебя недооценивать, но, на мой взгляд, ты несколько изнежен, вряд ли тебе там придется по вкусу.

Камил затянулся и, выдержав драматическую паузу, выдохнул огромный клуб дыма.

— С неделю назад мне подвезло высадить завод на миллион крон. А вчера Здена объявила, что не намерена жить со мной больше, так что я вынужден был переселиться в свой кабинет. В воскресенье заседает дисциплинарная комиссия, и от меня полетят пух и перья. Снимут с должности, переведут на менее ответственный пост, естественно, с меньшей зарплатой и, между прочим, оштрафуют тысяч на пятнадцать. Когда подобьешь итоги, то выходит, что ничего иного, кроме Пршибрама, мне, собственно, не остается.

— Все-таки ты страшная скотина… — со вздохом проговорил Мирек.

— Благодарю за поддержку.

— Не могу ли я тебе помочь?

— Ну, конечно, мог бы. Да ты уже высказался, а переубеждать тебя я, по-видимому, и впрямь не имею права.

Зазвенел телефон. Домашний параллельный. Хитроумная коммуникация для категорических распоряжений вельможного главврача. Мирек проворно вскочил и цапнул трубку.

— Да, папочка. Разумеется, папочка. Естественно. В шесть. Без опозданий. Спасибо, папочка. — Он швырнул трубку на вилку. — Ну, а теперь пошел к черту!

Камил иронически ухмыльнулся.

— Приглашение к ужину?

— Правильно. Здесь неравнодушны к ритуалам.

— Точно в шесть. Папенька небось здорово обозлится, если мы припозднимся.

— Он имеет склонность к пунктуальности.

— Такому тятеньке я бы очень скоро наступил на циферблат, — высказался Камил, выразительно взмахнув рукой. — Валяй, повтори, что я скотина.

Мирек шумно отдышался.

— Ты думаешь, я покладистый, — констатировал он.

— Ни в коем разе, — воспротивился Камил. — Ты только прилично обкатанный. Гениальный мозг сумасшедшего доктора играет тобой, как марионеткой. Я тебя не понимаю. Когда ты в последний раз надрался как следует? На свадьбе — наверняка нет. Могу себе представить этот корректный обряд. Сборище занудных спесивцев, среди которых ты не мог принять даже лишнего глотка. Так что, друг, улаживай все сам. Если хочешь моего совета, то собирайся и на пару дней мотай отсюда. А если вдруг Инка откажется — выметайся один. Звякни господину главному по телефону и отбрей его при первой же личной просьбе. Весь деспотизм с него мигом слетит. Голову даю на отсечение. Ручаюсь.

Мирек скептически усмехнулся.

— Как сказку слушаешь, что да, то да. Но если бы даже в заначке у меня имелась куча предложений заступить на должность, да с квартирой в придачу, тут родитель враз оборудует себе спортзал. Но тому, кто два года служил мальчиком на побегушках у скульптора-академика, у кого нет даже бумажки об окончании вуза, трудно подыскать солидное место. Ты не думай, что все это время я сидел сиднем.

— А как ты получил место в Доме культуры?

— У родителя влиятельные связи в округе. Понимаешь, влиятельные люди время от времени болеют.

— Так что ты даже счастлив, раз он у тебя под рукой.

— Прямо не знаю теперь, как уж и выражать свою благодарность.

Камил посерьезнел.

— В Пршибраме на всякие бумажки плевать хотели.

— Урановые рудники я тоже не считаю солидным местом, — скептически усмехнулся Мирек, взглянув на часы. — Пойдем, раз позвали ужинать.

— Папенька выдерет за уши?

— Иной раз мне так хочется тебе врезать…

— Ну валяй. Но думаю, сейчас ты слабоват. Такой коврик наверняка тянул не меньше полцентнера.

— Брось, Камил, пошел к черту. Ты этими своими подковырками начинаешь мне досаждать.

Просторная столовая была вся обшита полированным деревом. За стеклом были выставлены охотничьи ружья, а над ними — охотничьи трофеи. Главврач явно любил пощелкать курком. Он восседал во главе стола с застывшей улыбкой, положив параличные руки на белоснежную скатерть. Огромные рога оленя с вмонтированными в них лампочками возносились над его головой. Смехотворный ореол.

— Добрый вечер, пан инженер, — с достоинством поклонился главврач Готт и жестом пригласил Камила сесть за огромный резной стол. — Поужинайте с нами.

— Благодарю, — улыбнулся Камил, в смущении садясь на указанное место. Покорно благодарю за такой ужин, подумал он, оглядывая столовую. После освобождения этот тип, должно быть, основательно пощекотал здешний замок. Реквизит таков, словно тут недавно ставили спектакль на исторические темы.

Появились пять тарелок закусок, которые пани Готтова подкатила на сервировочном столике с деревянными колесиками. Первая порция предназначалась пану главному врачу, вторая — Камилу, а потом остальным — в четкой иерархической последовательности. Словно по команде, все принялись ужинать. Приятного аппетита, папенька, приятного аппетита, маменька, приятного аппетита, пан инженер. Настроение — как на поминках. Из этого парника ты еще с радостью выскочишь, Мирек, попомни мои слова.

После ужина хозяйка подала пиво, красное вино, молоко, кофе, компот и пирожные. Главврач с воодушевлением вещал, расспрашивал Камила об отце, об институте, о его личных пристрастиях и, обнаружив в собеседнике полиглота, повел разговор на безукоризненном английском языке.

— Вы вполне прилично говорите, пан инженер. — После невыносимо долгой беседы на чужом языке главврач перешел наконец на чешский. — И давно вы изучаете английский?

— Четырнадцать лет, — подумав, ответил Камил.

— А сколькими языками владеете?

— Разговариваю на шести…

Главврач Готт, буркнул что-то одобрительное, поднялся и почти с укоризной взглянул на Мирека.

— Видишь, Мирослав? Видишь? Вот это называется «перспективный товарищ», — патетически произнес он.

— Папочка, так все-таки нельзя, — возразила Инка.

— Я только констатировал факт, — отрезал главврач и с каким-то удовлетворением добавил: — Этого обстоятельства не избежишь даже в обычном повседневном разговоре. По крайней мере ты видишь, насколько серьезно создавшееся положение.

Камил вдруг почувствовал ненависть к этому изысканному аскету, до неприятности уравновешенному и неуязвимому. Всемогущий бог всей округи. Преуспевающий, всеми почитаемый и жесткий человек. Бескомпромиссный, злобный и сильный характер. Наверняка сильный, если за столь короткое время сумел подмять такого парня, как Мирек. Собственно, единственного моего друга.

— Мирек — выдающийся художник, — произнес он и тут же пожалел, что не промолчал.

— Для мужчины этого мало. Плачевно мало, — презрительно ухмыльнулся главврач, извинился и величавым шагом хозяина дома удалился из столовой.

Мирек нервно помешивал ложечкой, потом вдруг отодвинул чашку с нетронутым кофе, брезгливо вытер пальцы салфеткой и поднялся:

— Я пошел вниз.

Инка удержала его за руку.

— Допей хотя бы.

— Не хочу. Пойду рисовать.

— А как же Миречек? — сверкнула глазами пани Готтова.

— У него есть мамочка! — остановила ее Инка.

Мирек ушел. Запахло ссорой. Обе женщины хмуро насупились.

Камил торопливо выпил кофе, поблагодарив, распростился и побежал следом за Миреком.

— Айда в кабак. И без разговоров! — На улице он обнял его за плечи, открыл двери и втолкнул в машину. — Мне бы за неделю тут осточертело.

Мирек только отмахнулся.

— И так он треплется всякий раз?

— По-разному. Иногда разглагольствует об оленях…

— Я бы не вынес.

— К этому не надо относиться чересчур всерьез. Тятенька охотно польстит любому дилетанту, лишь бы побудить меня к деятельности, как он сам ее представляет.

— Благодарю за откровенность.

— Это чтобы ты понял все до конца. Ты ведь собирался жить со мной два года на одной койке.

— Так ты решился? — просиял Камил.

— Во всяком случае, попробую обмозговать.

В грязно-желтых освещенных окнах пивнушки на силоновых шнурках висели полустершиеся, давно не нужные транспаранты: МУЗЫКА — ТАНЦЫ — ПЕНИЕ — ЛОТЕРЕЯ. Портьеры с оборванными петлями были черны от никотина.

— Где тут вход? — спросил Камил.

— Я здесь никогда не был.

Со двора вылез какой-то пьянчуга. Натыкаясь на стену, пьяный то и дело посылал кого-то к чертовой матери. Он показал им дорогу.

Зал гудел, как пчелиный улей. Окраска стен были скрыта завесой голубого табачного дыма. Вентилятор в углу под потолком крутился с бешеным свистом, тщетно пытаясь вогнать облака дыма в забранную решеткой вытяжную трубу. Монотонный гул иногда нарушал треск биллиардных шаров. В небольшом зальце, за бочкой пива, где когда-то утоляли жажду возчики, рыдала гармоника.

— Что господам угодно?

— Два пива, две больших рома и зельц с луком. Тоже дважды. И побольше луку, шеф, — распорядился Камил, а после холостяцкого ужина, несравненно более приятного и аппетитного, чем ветчинный рулет, предложенный в стилизованной столовой герра Готта со столика на колесиках, прямо из пивной бочки нацедил в свою посудину крепкого алкоголя, теплого, одиннадцатиградусного, утоляющего жажду пива, и прихватил батон жесткой туристской колбасы — на закуску.

Так и проживем первое время совместного изгнания. Я сам этого побаиваюсь, да не перевелись на свете дуры жены, что дерут нос перед бескорыстными подругами своих мужей.

После краткой бешеной езды, совершенной без всякого страха, потому что вероятность того, что в этом забытом богом углу их заставят дунуть в баллон, равнялась одной миллионной, Камил остановился перед домом с желтыми прямоугольниками уже освещенных окон.

— Что-то вы быстро, — удивилась Инка, оторвав взгляд от раскрытой книжки и взглянув на большие часы с боем. — В солдатах вы были куда выносливее — разумеется, если тогда говорили правду.

— Мы несем с собой благословение божье. — Мирек брякнул сумкой с бутылками. — Втроем пить веселее. Жалко, ты не умеешь играть в «мариаш». А теперь, мать быстро ставь стаканчики, кусочки льда и маринованные огурчики.

Инка, ни словом не возразив, даже с улыбкой, пошла исполнять Мирековы приказы.

Да, задача не из легких, задумался Камил. Если бы она держала сторону Готтова клана, Мирека проще было бы соблазнить. Но и так не все потеряно. Поднять чашу и начать мощную артподготовку. Подставить Миреку зеркало, сколь угодно кривое, оно воспроизведет перед ним широченный большак, ведущий к Пршибраму.

Похмелье. Воздух в комнате тяжелый, хоть топор вешай.

Тяжелы утра пьяниц… И что это со мною? К чему такое вот пробужденье? И как долго это еще продлится, когда угрызения совести отступятся от меня сами, без помощи алкоголя? И чего это я вчера набрехал?

Камил еле поднялся и, минуя коридор, ощупью добрался до ванной комнаты. На этот раз струя холодной воды не помогла. Скорее наоборот. Мозг будто бы съежился и с ощутимой болью бился о черепную коробку Жгучая боль при вдохе, обжигая гортань, проникала в легкие.

Ну к чему я так страшно курил и надрался? Вышел на кратчайший путь к дебильности.

Выдавив немножко зубной пасты, он вымыл и прополоскал рот водой. Желудок взбунтовался, но отвратительный привкус пропал. И чего я тут вчера откалывал? Какое-то одно зыбкое воспоминание о вчерашнем: Мирек клянется, стискивая сильными руками воображаемый отбойный молоток.

Не успел он одеться, как в комнату вошла Инка. Отдохнувшая, причесанная и на первый взгляд настроенная очень воинственно.

— Ну как спалось, Камил? — спросила она без тени недоброжелательства.

Камил смущенно ухмыльнулся. Как он спал — этого он на самом деле представить себе не мог. Вчерашнюю ночь заволокло непроницаемым туманом. Ощущение было прескверное.

— Жарко… Я сплю при открытых окнах…

— Ну что же, в другой раз… Там рядом приготовлен первый завтрак. Со вторым я уж не стану к тебе приставать.

— Мерси. Неохота.

— Не удивительно. Нализался как сапожник.

Теперь в ее жестах и словах проглянули осуждение и укор.

— Извини, если я вчера наплел глупостей. Перебрал, понимаешь…

— Чего же тут извиняться? Ты упивался собственными речами, потерял над собой контроль. Обошелся без предрассудков, а неподдельная искренность всегда многое объясняет…

— И?

— И хотя непременно желал разнести вдребезги моего отца, ты был вполне безвредный парнишка. Но я не предполагала, что ты такое барахло. У себя в доме не можешь порядок навести, а впутываешь в дрязги лучшего своего приятеля.

Камил уронил голову. Ему было невероятно стыдно.

— Спасибо за все, — проговорил он, — обуюсь — и сразу же смоюсь.

— Но наши пригласили тебя на обед. Им было бы неприятно, если бы ты вдруг уехал. Да и мне тоже. С удовольствием поглядела бы, как ты моим отцом разнесешь нашу столовую, а люстру с оленьими рогами всадишь ему в задницу. Ты похвалялся, будто он начнет мерцать, как поливочная машина. Так ты приступишь к действиям или продолжишь свою остроумную беседу? Если ты говоришь и по-испански, пусти свои знания в ход, у нас на обед «испанские птички».

Камил криво улыбнулся.

— Здорово я тебе досадил.

— Да нет. Скорее, ты мне больше неинтересен.

Она еще некоторое время глядела на него, выжидая, соболезнующе покачала головой и повернулась, чтобы уйти.

— Ты все-таки позавтракай, авантюрист.

Закрыв глаза, Камил размышлял, как ему поступить. Дальнейшее пребывание в этом дворянском гнезде было невыносимо. Последнее прибежище было потеряно. Страшные дни. Как перед казнью. Половина из них, слава богу, уже позади…

Он поднялся, в прихожей надел башмаки и выбрался на улицу. После вчерашнего ливня небо словно вымыли. Солнечные лучи обжигали лицо.

Мирек повернулся от мольберта, установленного посреди густого газона перед домом, и поднял тощую руку с кистью, похожую на антенну.

— Ну наконец, а то я уж заподозрил, не клиническая ли это смерть. И как погляжу, до нее недалеко…

— Скверно…

— Теперь-то все позади…

— Скверно из-за тебя…

— Брось трепаться…

— Это ты вчера натрепался.

— Ты и пить не умеешь, и в людях не разбираешься.

— Я тебе больше скажу. Даже тебя не понимаю. Больше ни минуты здесь не останусь. Еду, адье.

— Обидятся. — Мирек указал кистью на окна герра Готта.

— Ты же знаешь, что к ним я больше ни ногой… А ты… решился?

— Я тебе потом дам знать.

— Значит, остаешься… Не смею на тебя сердиться. Наверняка вы с Инкой сошлись на том, что я — куча дерьма. Неудачник, потерпевший крушение, любой ценой хотел перетянуть компаньона на свой пустынный остров. Факт, тут тебе лучше. Немножко терпения — и за это привезут обед на тележечке. Только не забудь, что можно сдохнуть с голоду и у стола, заполненного жратвой.

— Всего, Камил, — проговорил Мирек и повернулся к начатому полотну.

Красноречивый жест. «Прощай — и платочек. Это было прекрасно, но этого было довольно».

— Счастливо оставаться, Мира. В углу намалюй солнышко блинком. Это называется импрессионизм.

— Если поедешь мимо — загляни. Буду рад, — сказал Мирек, уже не отрываясь от полотна.

— Я пришлю тебе из Пршибрама любовную открыточку.

— Оболью ее крокодильими слезами…

— Очень меня тем порадуешь.

— Да никуда ты не поедешь…

— По-твоему, я дерьмак?

— По-моему, ты все-таки не свинья.

— Мерси, Мира.

— Не за что. Ты бы мне то же самое сказал, если бы у меня была дурная башка. Да смотри не сорвись где еще. Ведь пить придется.

— Постараюсь.

Сознавал свою тупость, с ощущением невероятной пустоты и усталости, неприятного смятения, оставшегося после странного прощания с Миреком, Камил осторожно проехал по огромному парку, окружавшему замок, выплыл на своем корабле за пределы санатория и свернул к Би́лине.

Он ехал медленно, не спеша. В ветровое стекло било майское солнце. Через открытое окно долетал чмокающий шуршащий шум асфальта. Справа от шоссе блеснула зеркальная гладь Вшехлапской плотины. Когда-то я купался во Влтаве уже в начале апреля, подумал он, свернул на узенькую тропку, ведущую к плотине, и вскоре остановился на травянистом склоне.

Кроме двух рыбацких лодок с полдюжиной заброшенных серебристых удочек, никто и ничто не нарушало божественного покоя голубовато-серой, отливающей сталью водной глади. И время, и движение словно остановились. Рыбаки на лодках сидели оцепенелые, будто статуи. Камыши, выросшие на отмели у самого устья речушки, даже не колыхались. На противоположном невысоком валу бетонной дамбы сотнями маленьких солнц сверкали мелкие чешуйки слюды.

Камил разделся и, не раздумывая, прыгнул в воду. Будто попав в поток электричества, он на мгновение окоченел, позволил обжигающему разряду пронзить все тело, стиснул зубы и сильными взмахами попытался разогнать бросающий в дрожь холод. Доплыв до бетонированного, залитого солнцем берега, он коснулся ладонью шершавой разогретой поверхности дамбы, поколебался, не стоит ли вылезти и возвратиться к машине по берегу — после непрерывных ливней вода была ледяная, — но потом, резко оттолкнувшись ногами от наклонного вала, быстрыми саженками поплыл обратно.

Запыхавшись, он вышел на берег, пробежался по шелковистой траве и докрасна растер покалывающую иголками кожу куском старой простыни, пока еще не затертой в машине. Сложив простыню, он подложил ее под голову и подставил тело беспощадным лучам полуденного солнца.

Мягкая трава приятно холодила спину. Камил глубоко дышал, разгоняя напряжение, и, прикрыв глаза, смотрел в синее небо. Пятница. Еще две бесконечные ночи до казни. Две беспросветные ночи, прежде чем приблизятся скрипучие шаги и загремит ключ в дверях. Еще две ночи и — конец. Одиночество. Как и где жить потом? Вообще, что такое человек? Только ли машина? Огромное количество солнечного света поглощает каждый квадратный сантиметр моего тела, а оно все-таки остается слабым и немощным. «По-моему, ты все-таки не свинья…» Так высказался Мира. А он мировой парень. Две ночи, прежде чем загремит ключ в дверях. Но я уже не хочу сидеть в одиночке, наедине с самим собой. Не хочу. Хватит с меня всяческих бегств. Вернуться, в сущности, легко и просто. Принять наказание, каким бы оно ни было. Самоубийство — та же трусость.

Освежившись и внутренне окрепнув от внезапно принятого решения, Камил со скоростью сто двадцать километров в час домчался до Обрниц и на перекрестке повернул к своему микрорайону.

За закрытыми окнами недвижно сомкнулись занавеси. Балкон был тоже пуст и заперт. С бьющимся сердцем Камил сунул ключ в замок, его пришлось повернуть дважды, прежде чем дверь открылась и он смог войти в пустую квартиру.

Всегда, когда я на что-нибудь решаюсь, ты убиваешь меня, Здена…

В растерянности ходил он по комнатам: вот здесь я думал устроить кабинет, а тут — нашу спальню, детскую и просторную гостиную, — но нигде не обнаруживал ни следов их присутствия, ни оставленной записки. По вещам в гардеробе нельзя было установить, куда она отправилась, он только понял, что она не уехала. В отчаянии он закурил сигарету, но после первой же затяжки закашлялся от резкой боли в легких и яростно отбросил эту ядовитую отраву в эмалированную раковину.

Тишина пустой квартиры удручала, углубляя ощущение одиночества и рождая множество неприятных вопросов. Камил включил проигрыватель, в задумчивости разглядывая тщательно подобранные пластинки.

Во внешнем виде стенки что-то переменилось. На виду стояла шкатулка с фотографиями. Груда блестящих, отлакированных воспоминаний. Остановленное время. Он забыл про музыку. Усевшись в кресло, Камил открыл шкатулку.

Семнадцатилетняя Здена в белой шубке перед заснеженными статуями на Карловом мосту. Красавица девятнадцатилетняя Здена на фотографии окончивших гимназию. Здена — студентка первого курса медицинского факультета.

Тогда мы познакомились. Был последний день февраля, бал у химиков, и я задыхался от тоски и сожаления, что такой девушки мне не заполучить никогда. Она точно соответствовала тому типу женщин, которые мне нравились до умопомрачения, но они всегда мною пренебрегали. Высокая и стройная, с длинными волосами, решительная и в то же время хрупкая и нежная… Она была слишком хороша и совершенна, чтобы я хоть на секунду поверил, что когда-нибудь она будет моей… Я не мог представить себе, что у таких прекрасных женщин вообще бывает сердце, что они могут принадлежать кому-то одному, и тем не менее не прошло и месяца, а наша привязанность переросла в любовь, такую огромную и неожиданную, что совершенно лишила меня рассудка, а заодно и стипендии отличника. Жизнь в Праге, до тех пор несколько строгая и аскетическая, хотя денег, вообще говоря, хватало, вдруг сделалась небывало насыщенной и смела рубежи и границы, которыми я себя трусливо окружал, ограничивая свои фантазии. Диплом инженера я получил уже только потому, что здорово повезло…

Здена в длинном платье на моей защите, где она познакомилась с моими родителями, а вот мы вдвоем на очередном торжестве по тому же поводу где-то в зале снятого ресторана, а тут мы — на каникулах на Орлике и в Татрах… Как же долга и нереальна эта наша доныне существовавшая совместная жизнь!

А вот перевязанная шелковой лентой огромная пачка свадебных фотографий.

Я женился на прекраснейшей из женщин, какую когда-либо видел Литвинов, и на свадьбу, в клуб, собралось свыше восьмидесяти приглашенных во главе с директором химзавода и председателем Национального комитета. На фотографиях, сделанных там же, Здена улыбается, прекрасное лицо без тени недоверия, строптивости или неприязни, от нее, скорее, веет гордостью и достоинством: мой муж — сын заместителя директора Цоуфала, он стремительно, как ракета, стартовал в жизнь и точно знает, чего добивается.

Фотография времени свадебного путешествия и отпуска, проведенного по путевке завода в Болгарии. Высокая стройная Здена, волосы развеваются на соленом ветру, она прекрасна и лучезарна, как само солнце, и я, всегда на шаг позади, всегда немножко в тени ее красоты… Именно поэтому я и стал ревновать ее. И эту обворожительную женщину с золотистым загаром я хочу оставить… Эта женщина от меня ушла…

А вот несколько фотографий Здены беременной, гордой и радостной, ожидающей ребенка, будущей матери, всеми оберегаемой и охраняемой; а тут — снимок подвернувшегося под руку фотографа, он сделан с тротуара у окон родильного дома. Я повис на оконной раме, а Здена с Дитункой за стеклом на широком подоконнике — чистейший символ любви. Тогда у нее слезы выступили на глазах, и это были слезы счастья. С тех пор на наших снимках неизменно присутствует Дитунка.

Камил, вконец подавленный, положил голову на блестящие липкие фотографии и прикрыл веки. Отчего же все должно было пойти по-другому? Почему эта хроника воспоминаний, такая коротенькая и трогательная, должна остаться незавершенной? Почему я сижу здесь один? Всеми покинутый и все покинувший. Проклятые реминисценции… После короткого, но укрепившего его сна, подобного обмороку, Камил, прищурившись, взглянул на часы. Половина седьмого. Должны бы уж появиться. Дитунку пора кормить. Он открыл холодильник. Там стояла миска итальянского салата и рубленое мясо из гастронома, крепкие напитки и батарея пивных бутылок, целый арсенал спиртного для запланированного и несостоявшегося новоселья. Он чего-то пожевал и выпил бутылку холодного пива.

Семь часов. Второй день Здена не ночует дома. Второй день не возвращается сюда, тем самым сообщая ему свое однозначное решение. Конец. Все рухнуло. Значит, я один. Сегодня вечером в «Гневине» играет мой бывший ансамбль. Превосходный способ пережить бесконечную ночь. И сколько же ночей придется пережить таким образом?

Откупорив бутылку «Котнари», Камил налил себе стакан превосходного вина. До Моста доеду автобусом или доберусь пешком. А что, если они все-таки придут? Он еще раз наполнил стакан и включил телевизор, о котором давно и думать забыл.

Бутылка была уже почти пуста. В последнее время я что-то здорово поддаю, пришло ему в голову, но он тут же с удовлетворением отметил, что угрызений совести поубавилось. В «Гневине» играют до утра, так что можно еще хлебнуть рому. Чтобы победить отчаяние и тоску, разумных средств не выбирают.

На экране телевизора двое полицейских зверски убили какого-то Джонса, негра, торговца гробами; Камил переключил на другую программу — остроумный и веселый концерт какого-то солиста. Приготовив себе кофе, Камил повернул ручку телевизора, превратил популярного певца в плохого мима и подсел к письменному столу.

История человека, который мечтал стать великим и ради этого разбил семью. Ради денег и карьеры расстался с красавицей женой и чудесной дочкой, хотя думал, что он их любит. Годы спустя, уже действительно став Великим, он решил изменить решение суда. Терпеливо и бескорыстно пытался убедить свою доченьку в том, что только он может быть ей порукой, он, честный, уравновешенный, могущественный и благородный, но девчушка не заметила его усилий, из нее выросла бесчувственная диктаторша, и она по-детски жестоко растоптала его.

Камил перечитал рассказ, вынул листок из машинки и швырнул на стол.

Наверное, они решили переночевать где-то в другом месте. Что же они предпочли родному дому, где я мог бы их найти? Скорее всего, у наших или у Разловых… Страшно подумать, что я отыщу их в квартире доктора Крауса.

Он тянул прямо из горла́, нестерпимая боль вернула ему былую решимость: ведь я был изгнан, меня не ждали, я тут просто-напросто лишний, сверхнормативный, так сказать, списанный и нежелательный… Тут Камил поднялся, собравшись уйти, но голова у него закружилась, желудок взбунтовался, он рухнул в кресло, в оцепенении уставившись на расплывчатый, отливающий голубым экран.

Завтра последний день прозябания и потом — наконец-то! — желанная и страстно ожидаемая казнь.

Побрившись и вымывшись, посвежев после долгого сна, переодевшись, то есть став совершенно иным человеком, Камил, наверное, уже в десятый раз за это время в нетерпеливом ожидании выглядывал на балкон. Внизу играли дети, сидели незнакомые люди, пока все еще только соседи, весь квартал вылез погреться на майское солнышко, а две женщины, которых он без устали высматривал, все не появлялись.

Подготовка к казни и изгнанию должна быть проведена основательно, подумал он, изверившись, что они придут. Положил на заднее сиденье стеганое одеяло, шерстяной плед и подушку, оставшиеся в холодильнике бутыли, проигрыватель, два динамика и несколько пластинок. Наверное, лучше уж не возвращаться больше, я растеряю остатки храбрости, пришло ему на ум, поэтому он захватил еще два костюма и белье, в чемодан уложил книги, записные книжки, пачки писчей бумаги и пишущую машинку, неотъемлемую часть своего мира. Об остальном договорюсь по телефону. Приеду так, чтобы не застать их дома.

Стоя посредине комнаты, Камил оглядел все, что оставлял здесь, и его охватила печаль, сожаление и боль разлуки, желание еще раз откупорить бутылку и напиться, безвольно уснуть и трусливо ждать, пока вернутся эти женщины — ведь когда-то они должны сюда вернуться, — попросить об отсрочке приговора, дать испытательный срок, быть принятым из милости или же выслушать окончательное решение, чтобы все стало ясно… Но разве не все еще сказано? Мир по праву принадлежит сильным, мужественным, решительным и несентиментальным. В сотне километров отсюда меня ожидает новая жизнь…

Внезапно зазвонил телефон. Словно примерзнув к месту, Камил слушал настойчивое прозванивание. Кто-то набрал этот номер… Наверное, Здена. Или наши? Или просто ошибся кто? Он медленно подступал к аппарату. Если он еще три раза звякнет, я подниму трубку.

На противоположном конце провода молчали, слышалось только прерывистое дыхание.

— Камил!

Он узнал укоряющий голос отца, но не ответил.

— Камил! — прозвучало уже настойчивее, так, что у него мурашки побежали по спине, но Камил только всхлипнул (нет, это не слезы, мне хотелось бы теперь признаться тебе, отец, как низко я пал, что я брошен, потерян и одинок, что я люблю и отвергаю мысли об этом, это я бегу и мне нестерпимо страшно), повесил трубку и, преследуемый повторными звонками, плотно сжав губы, вышел из дому.

Открыв дверцы машины, он сел на руль. В чемодане и на заднем сиденье — весь мой мир. С запасом горючего, будто для межконтинентальной ракеты, я могу стартовать в Обрницах, а утром пристать где-нибудь в Братиславе. Я волен, я изгой. Мне уже ничего не страшно.

Бросив взгляд на окна своей квартиры, которую он с таким нетерпением ждал два года, ради которой столько ссорился, а пять дней назад навеки покинул, он включил скорость и окончательно разлучился со всем.

Знакомая дорога снова замелькала перед Камилом, и снова его охватила странная тоска и тревога. Ему было знакомо это чувство. Такую же тоску он испытал три года назад, когда на главном вокзале прощался со Зденой, уезжая на военную службу. Недалеко. Всего сто километров поездом. Но такие отъезды измеряются не километрами. Такие отъезды измеряются месяцами, бесконечными одинокими ночами, часами раздумий и воспоминаний. Он знал эту тоску, но и умел обороняться от нее. Всегда должен быть превосходно разработанный план. Ни секунды, проведенной в бездеятельности. Он досконально изучил это состояние и старался взвесить, предпочтительнее ли сегодняшняя ситуация, чем та, во время отъезда с главного вокзала. Тогда он не смел позволить себе забвения, поскольку было куда возвращаться. Сегодня он тоже уехал, но теперь у него не было даже призрачной надежды вернуться назад.

Садовая калитка была заперта, а окна особняка занавешены плотной темной шторой. Пронзительное дребезжание звонка пронеслось по всему дому, но нигде не раздалось ни шороха. Значит, Петр уехал, подумал Камил. Значит, шестнадцать тысяч ухнули. Собственно, я не очень-то и рассчитывал на них. Это было строптивое упрямство, потребность наказать прощелыгу-спекулянта.

Погода с утра стояла великолепная, и не хотелось зря терять время. Наверное, лучше поехать выкупаться в одном из трех литвиновских водоемов, а потом погреться на солнышке. Проклятущая пустота. Камил завел мотор и направился к Чешскому Иржетину.

На бетонной площадке перед дачей, поблескивая, стояло в ряд несколько машин. Со знаками Великобритании, Германии, «форд» Петра и «симка» с номером города Моста. Изнутри слышался хохот и смесь чешских, немецких и английских слов. Вавилон.

Закурив, Камил неторопливо повернул к террасе. Солнце ярко освещало ослепительно желтую штукатурку, и она сверкала, будто усеянная драгоценными каменьями. Буки на противоположном склоне сочно зеленели. Высокая трава под порывами легкого ветра волновалась, как то море. Весна здесь, в горах, всегда запаздывала, но была тем великолепнее.

Голоса, доносившиеся из комнат дачи, усилились и стали отчетливы. Ночь, любовь, деньги, свобода, наряды, ласки. Сводничество. Любовь за несколько марок. Камил поднялся по лестнице и носом к носу столкнулся с возбужденным Петром.

— Привет, Камил. Тебя нам тут недоставало… — пьяно забормотал Петр, пытаясь обнять гостя рукой, в которой держал полупустую хрустальную рюмку. — Большие торжества, — заговорщически прошептал он. — Первые клиенты, но, скажу тебе, экстракласс. Пройдем, мы отлично повеселимся.

— Достал деньги? — грубо оборвал его Камил, потому что отвращение, которое вызвали в нем назойливые приставания пьяного Петра, снова подтолкнуло наказать его.

Петр благосклонно улыбнулся.

— Сколько ты просишь? Пятнадцать? Двадцать? Если проведешь отопление, дам на лапу тридцать. Да что там тридцать, охотно выложу все сорок!

— Я подумаю, — обрезал его Камил и затолкал податливого Петра в комнату.

За столами в холле развалясь сидели несколько пижонов и четыре принаряженные девицы, на подносах стояла уйма бутылок и рюмок, горы жареного миндаля в хрустальных вазах, и среди всего этого — то ли в роли хозяйки, то ли служанки — порхала Регина. Бросив на Камила уничижительный взгляд, она презрительно улыбнулась и с гордо поднятой головой удалилась в столовую.

Зайдя в кабинет, Петр выдвинул ящик письменного стола и без звука выложил перед Камилом пачку банкнот. Камил заколебался. Этот негодяй, собственно, обеспечивает себе безнаказанность. Подачкой покупает мое молчание. И откуда он их берет? Неиссякаемым потоком деньги текут в ящики его массивного стола… Перегнув пачку пополам, Камил засунул деньги в карман. В конце концов, это можно расценить и как подарок. Получен без свидетелей и без доказательств.

— Сойдет? — спросил Петр.

— Ничего.

— А об отоплении договоримся?

— Когда мне понадобятся твои паршивые гроши, я тебе звякну! — бросил Камил, озлясь, что он не в состоянии швырнуть эти сотенные и отказаться от них, а избранная им форма наказания не произвела на Петра заметного впечатления; он хлопнул дверью. Собственно, я такая же свинья, как и он…

Сидевшие в зале образовали тесный кружок. Казалось, что они и впрямь очень веселы. Все были вдрызг пьяны и не признавали никаких запретов. Эсперанто гнусности, мелькнуло у Камила; подойдя к Регине, занятой приготовлением желто-каштанового грога — от нее так и разило ромом, — он с ненавистью хлестнул ее словами:

— Впервые вижу бабу в роли евнуха!

Он расквитался с ней за тот презрительный взгляд, которым она окинула его вместо приветствия, и через холл прошел на террасу. Сеансы любви в верхних покоях с лихвой возместят Петру все, что он вынужден был мне вернуть.

Не в силах унять беспокойства, Камил серпантином спускался вниз, в долину. Куда-нибудь. Собственно, никуда. Какими же возможностями бегства и взлета ты располагаешь, Камил Цоуфал? С опустошенным наполовину баком четвертый день беспомощно и глупо мечешься ты между Литвиновом, Теплицами и Мостом, по рукам и ногам связанный, полный непостижимого и безумного упования, что за тебя все решит некая фатальная сила, не воплощенная ни в одну конкретную форму.

Роскошный, надменный майский день. Неизменно серый Литвинов сказочно сверкает под солнечными лучами, как будто наивная картинка из альбома с разноцветными фотографиями. По тротуарам расхаживают, тесно прижавшись друг к дружке, влюбленные, на трамвайной остановке целуется парочка.

Это я утратил. Раз и навсегда. Куда же подевалось наше чувство, наша любовь, ведь она на самом деле была, пока из-за какой-то нелепости не обратилась в страх, любовь, от которой перехватывало дыхание… Возвращаться назад нет мочи. Да и некуда возвращаться. Поселюсь один в какой-никакой пршибрамской общаге, бог весть с кем, потому что инженером в шахте меня не поставят, значит, с каким-нибудь бедолагой вроде меня, он будет растапливать печь моими книгами, а пластинки приколотит к стене вместо украшений. Надеяться, что Мира позвонит и скажет, что едет со мной, — пустое дело…

Перед виадуком за Литвиновским вокзалом Камил остановился и вышел из машины. Солнце слепило, пришлось прищуриваться. Ну что ж, прощай, любимый город. Не нужно бы уж сюда больше возвращаться. Никогда. Мужчина должен уметь уходить, хоть это и нелегко. Здесь я провел двадцать семь лет. Целую жизнь. Жил тут, витая где-то в облаках. И основательно узнал тебя. Оба дома, где мне довелось жить, высоко подымаются в небо, выделяясь на фоне твоего скромного мягкого овала. Окна обоих домов отсюда прекрасно видны, отчетливо различимы.

Взглянув на удивительно ясный горизонт, будто затянутый голубым балдахином, на вершины Крушных гор, с трех сторон окружающих город, на облитые солнцем макушки елей, покрывающих могучие холмы густой зеленью, Камил затаил дыхание. Нет, сегодняшний день никак не годился для прощания! Ну отчего не льет дождь?! Отчего этот нелепо прекрасный, мучительно напоминающий о счастье вид не затянет легендарной смрадной мглою?! Четвертый день подряд я шляюсь туда-сюда и повсюду наталкиваюсь на самого себя. Четвертый день. Могли бы уж и похоронить!

Камил глубоко вдохнул пряный весенний воздух, с трудом отвел взгляд от переменчивой панорамы, сел в машину и резко дал газ. Бешено пролетел мимо химзавода, на три километра растянувшегося вдоль шоссе, мимо величественного административного здания, где завтра его будут судить и где вынесут приговор, где отец передаст ему пробитый билет, выдворяя навсегда; наконец бетонная ограда, которой окружено предприятие с левой стороны, кончилась. Камил повернул зеркальце и больше не оглядывался назад.

В Мосте он сперва заехал в отель «Прага», расположенный на старинной площади, наполовину уже разоренной строительными работами. Через несколько лет здесь будет огромный угольный карьер. Пройдет несколько лет — и сердце и неизбывная печаль превратятся в пустыню. Он заказал себе ужин, выбрав в меню самое лучшее, потому что карман его отягощали двадцать тысячных купюр — основательный фундамент будущего, — спокойно поел, распрощался и наконец отправился в «Гневин», бесповоротно убив в себе червяка укоров, сомнений и сокрушающих воспоминаний.

Чувствуя после сытной еды мучительную жажду, Камил поставил машину, в которой возил обломки своего прежнего мира, перед архитектонически чудовищным зданием ночного бара. Заходящее солнце перестало посылать изнуряющие лучи; Камил, одернув безупречно сшитый пиджак, решительно ступил на широкую лестницу.

В фойе с притворным добродушием приветствовал гардеробщицу, метрдотеля и всегда заспанного билетера, перекинулся с ними несколькими ничего не значащими фразочками и без билета, поскольку в их сознании он все еще был зафиксирован как часть инвентаря, вошел в переполненный зал.

На эстраде уже в нетерпении восседал импресарио Пешл (в его подчинении четыре ансамбля, и от них семь тысяч чистого дохода ежемесячно), трубка саксофона висит на губах, будто язык запыхавшегося сенбернара, толстый перестарок (таскается по трактирам двенадцатый год, вот бы познакомиться с его супругой), за роялем скучал недомерок в форменном пиджаке, Михал, Радек и гитарист уже сидели наготове, ожидая знака начать. Камил взглянул на часы — было без пяти минут восемь — и не сдержал улыбки. С таким составом Пешлу, как видно, беспокоиться о пунктуальности не приходится.

Все места за столиками были заняты, и Камил решил провести эту ночь в баре.

— Пять перстов английского, — фамильярно обратился он к Марии, прелестной супруге метрдотеля, которая была на тридцать лет моложе своего повелителя, чокнулся с ней и попробовал на вкус приятный пунш. Он на самом деле лучше бесцветных дистиллятов. Пунш пошел по резьбе, и после второй рюмки Камил обрел уверенность.

Оркестр выпустил отработанную серию: номер первый, пятый, девятый. Повернувшись на стульчике, Камил принялся изучать девичьи лица. Приведем в исполнение первый пункт плана сегодняшней ночи, подумал он. Приятную, мало-мальски приличную девицу, не слишком неуклюжую, потому что ночь сегодня будет безумно длинной, пригласить танцевать. И Камил, знаток здешних нравов, наконец остановил свой выбор на девушке, которую он не замечал здесь раньше (тем самым с наибольшей степенью вероятности гарантировалась минимальная ее порядочность), и тут же поклонился ей, приглашая на танец.

— Но мы первыми войдем в круг. — Девушка пожала плечами.

— В вашем случае так и следует поступать.

— Вы думаете?

— Безусловно.

Девушка снова пожала плечами, на сей раз смиряясь. Камил вывел ее на еще пустынную паркетную площадку для танцев, смерив уничижительным взглядом обалдевшего Пешла.

Мне с вас причитается, господа, потому что безлюдная танцплощадка музыкантам не подмога, но я не провокатор. Я не из-за вас сегодня вышел подметки трепать.

Доиграли последнее сочинение из серии — не подозревая ни о чем, дилетант Пешл дал им номера трех самых вдохновенных бетховенских симфоний, — и Камил повел уже запыхавшуюся Марту выпить рюмочку пунша. Как легко здесь забывается обо всем… Наверное, так же легко будет и в Пршибраме, хотя там, конечно, скажется диспропорция: приличных незамужних девушек мало, а хищников-мужчин разного возраста с пачками банкнот в портмоне — полно; кроме того, там не будет сознания преимущества, что в «моем» кабаке меня все знают.

Когда заиграли вторую серию, он не пошел танцевать, а хлебнул еще рюмочку пунша, для храбрости — Марте напиток тоже понравился, — и, только когда запустили третью серию: шестнадцатый, девятнадцатый и двадцатый, три весьма суггестивных, впечатляющих вальса, — он снова повел ее на танцевальную площадку. Там уже негде было повернуться. Камил отвел даму в коридорчик, под огромные окна, подальше от ушей и взглядов любопытствующих, и принялся за реализацию второго пункта своего плана.

— Я страшно люблю эти медленные танцы. Это парадоксально, но они мне кажутся… огненными.

— Огненными? На меня никак не действуют. Может, когда-нибудь и подействуют, но теперь — нет. Я заледенела вся.

Камил, подивившись, нахмурился.

— Не может быть… Нельзя ли узнать, когда они подействуют?

Марта наклонила голову и прищурила глазки. На него пахнуло знакомым тонким ароматом духов «Рафинесс». Именно это слово написано на флакончике, оставшемся в обрницкой ванной. Воспоминание хлестнуло по сердцу, как удар хлыстом.

— Так когда же? — нетерпеливо переспросил он.

— Скорее всего, через недельку.

У тебя всегда должен быть превосходно разработанный план. Ни секунды, проведенной в бездеятельности. Только таким образом можно разогнать эту окаянную тоску.

— Я надеюсь, это не по причине такой банальности, как, скажем, несчастная любовь?..

— К сожалению. Смешно, да?.. Собственно, я — обманутая женщина… Но я отомщу. Систематически буду мстить. Всем мужикам. Буду их… изничтожать.

— В таком случае я мечтаю быть изничтоженным. Тотально.

— Безрассудство. Ты, наверное, считаешь, что это приятно, — нехотя ответила она.

— Не издевайся. Не люблю, когда женщины надо мной насмехаются.

— Я не смеюсь, только испытываю.

— А результат?

— Слишком рано делать выводы после скороспелого знакомства. Ты не находишь?

Он промолчал. Подумал только, что, наверное, выбор его не чересчур удачен. Однако нужно было придерживаться плена. Поэтому после перерыва он нашел местечко за стойкой, выпил еще одну порцию пунша, продвинувшую решимость в более высокую энергетическую сферу, следующая рюмка наполнила плотину чувств чуть ли не до краев, и при первых звуках шлягера «Сильвия», который в этом кабаке сделал знаменитым именно он, снова ухватил Марту за талию.

— Я подумал о риске, но желание быть изничтоженным меня не оставило.

Наконец она рассмеялась.

— Но не сегодня. Я сегодня обещала Тане остаться у нее на ночь, а обещания нужно выполнять. А потом, я все еще заморожена.

— Это окончательно?

— По-моему, временно. Собственно, жду, когда разморожусь…

— Я сам хотел бы тебя разморозить. Или у меня нет никаких шансов?

— Скорее, удобного случая?

Три минуты темпераментного дурацкого шейка, и он снова стиснул ее в объятиях.

— У меня внизу машина. Вроде комнатки два на три метра.

Она разочарованно вздохнула.

— И ты считаешь это удобным случаем? На задних сиденьях? Как глупую девчонку, едущую автостопом?

— Я сказал «комнатка».

— А о чем бы ты стал со мной говорить целую минуту, пока опускал сиденье?

Он внимательно взглянул на нее. Она нахмурилась.

— Ты права, это было глупое предложение.

Фортепьянная трель завершила серию. Марта поглядела на свой стол и виновато улыбнулась.

— Я пойду посижу со своими приятелями.

Он тоже посмотрел в ту сторону. Нарядная девица в светлом парике — очевидно, уже упомянутая Таня, — два вызывающего вида молодчика и одна бутылка вина на всех. Один из двух парнишек, несомненно, претендует на Марту, подумал Камил. А жалко. Она здесь нечаянно. Умненькая девочка.

— Понятно. А не схлопочешь выволочку?

— Ну что ты…

— Я тебя подожду.

Она не ответила.

Музыканты отложили свои инструменты. Камил подвел Марту к ее столику, окинул кавалеров высокомерным взглядом, ничего особенного, скорее назойливые оводы, чем целеустремленные претенденты, и, успокоившись, подошел к эстраде.

— Господин капельмейстер, с вас причитается…

— Конечно, само собой, получишь за двенадцать вечеров, — кивнул Пешл в знак согласия, вынул большой ободранный кошель и пересчитал купюры. — Это составит двенадцать сотенок и еще в придачу шестьдесят семь двадцать за трамвай. — Пешл отсчитал их мелочью.

Камил быстро взглянул на Пешла. Мелочь мог бы оставить себе, дрянь капельдинерская.

— Если уж вы такой аккуратист, сыграйте мне после перерыва «Гитары» и «Стихи, писанные на воде». Это вроде процентов.

Радек, который до сих пор безучастно выравнивал пачки нот, похлопал Камила по плечу.

— Нас целых пятеро, фраер.

Повернувшись, Камил поглядел ему в глаза.

— Это правило тебе хорошо известно, не так ли? — невозмутимо добавил Радек и сунул трубу в футляр. — Ты постарался сделать его популярным…

— Пожалуйста, — сказал Камил, вынул сто крон и кивнул в сторону бара. — Я вижу, у вас нынче не слишком бойко…

В баре он заказал пять порций водки, а для себя — пунш. Радек взял рюмку, понюхал и с отвращением отвернулся.

— Ты не тепленький ли уже, приятель? Мне все едино, но хлестать такую блевотину недостойно нормального мужчины.

— Кретин, — презрительно фыркнул Камил, попросил для себя еще одну водку и в исступлении стиснул тяжелый стакан. Противная тварь. Никогда не знаешь, как себя вести. Я мог бы съездить ему по зубам, когда еще был у кормила. Печален удел падших королей. Для поверженного властелина тропа, ведущая к эшафоту, позорнее самого конца. — Будь я на твоем месте, я нарисовал бы в своем дневничке тройку и восьмерку, ты это заслужил, — ледяным тоном проговорил он, опрокинул в себя стопку водки и рюмку пунша и, пошатываясь, отошел от стойки.

— Я заказал следующую серию. — Он сделал над Мартой покровительственный и величавый жест, издевательски склонился над обиженно хмурившимися молодцами и сразу же после барабанного боя, возвещающего вступление к шлягеру, поволок Марту на паркет.

Полились звуки танго — наверное, единственного из Пешлова репертуара, которое он любил исполнять; прижав Марту к себе, Камил дышал ей в волосы винным перегаром.

— Ты что? — удивленно спросила она.

— Ничего. Просто любуюсь твоей фигурой. Фантастика. Наверняка занимаешься спортом, а?

— В последний раз бегала на стадионе лет пять назад.

— Значит, соблюдаешь диету. Яички кушаешь?

— И не думала. Ты бы меня не прокормил.

— Ну, значит, остается страсть…

— Да что ты придумываешь, скажи на милость? — Марта покачала головой.

— Ничего я не придумываю! Ты роскошная женщина!

— Нечего сразу же ревновать. У тебя, наверное, комплекс неполноценности…

— Ты меня любишь, скажи?

— Я ничего подобного не говорила…

— Тогда зачем танцуешь?

— А мне весело.

— Тогда обещай, что я отвезу тебя домой. Но не забудь, что обещания нужно выполнять…

— Сегодня я пойду к Тане, — наотрез отказалась Марта.

— А я поеду за вами и по дороге тебя умыкну.

— И не думай, этого тебе в жизни не удастся. Я хорошо бегаю.

— Догоню. Как зайца. Освещу фарами, а потом сшибу с ног…

— А что бы ты со мной стал делать?

— Любить.

Она отодвинулась и поглядела на него с явным неудовольствием.

— Ты становишься ужасно пошлым, — возмутилась Марта.

— Я бы тебе не повредил. Осталась бы живая. Как вот теперь…

Камил, потеряв голову, положил ладони Марте на грудь.

— Ого, как бьется сердце…

— Да ты что делаешь-то? — Марта нахмурилась и оттолкнула его.

Этот жест неодобрения несколько охладил Камила. Он смутился. Веду себя, как все прочие ловцы, подумал он. Отвратительно.

— Не сердись, — извинился он.

Она брезгливо держала его на расстоянии вытянутых рук. Было заметно, что ей очень хочется вернуться на свое место.

— Ну что, бросим это занятие? — спросил он.

— Вот доиграют.

Музыка прекратилась. Эту серию я полностью прохлопал, пришло ему на ум, и тут он почувствовал сперва слабое, но постепенно усиливающееся поташнивание. Гомон в кабаке сделался непереносимым. Быстро доведя Марту до ее столика, он выбежал в коридор и оперся о перила. Немного полегчало. От прохлады и свежего воздуха. И покоя. Он прошелся по фойе, выпил в кухне черного кофе без сахара, а изжогу смыл аперитивом с бултыхавшимися в нем кусочками льда.

Марта уже сидела в баре с долговязым черноволосым югославом. Блестя белоснежными зубами, он что-то мило сюсюкал и подливал ей «Чинзано». Выходит, чуть ли не четырехчасовые усилия по реализации программы сегодняшней ночи оказались бесплодны. Поражение на всех фронтах.

Раскурив сигарету, Камил предпринял бесцельную попытку побродить по залу. Несколько раз он подсаживался к знакомым, приличия ради пил с ними вино, которое вообще не лезло в глотку, а только поднимало бурление в животе, выслушал несколько лестных комплиментов о своей игре, которую не сравнить с игрой нового пианиста, уже второго, потому что того, первого, сменившего Камила, Пешл давно прогнал; после перерыва Камил подсел к Михалу за столик под эстрадой. Там торчали две знакомые по прошлому ночному кутежу блондинки; он даже не помнил, как их зовут, и все же завел разговор. Марта оставила своего средиземноморского поклонника и возвратилась к Тане. Камил отметил это с удовлетворением, потому что почувствовал себя не таким обманутым — эта девушка, очевидно, со всеми только шутит, — но, поскольку ночь была еще впереди, он устремил свое внимание на двух доступных и понятных девиц.

— Ты не сыграешь чего-нибудь? — нежно обратилась к нему та, которую он в прошлый раз возил за город.

— Одну серию мог бы выдать, — тихо заметил Михал.

— Да я уже не в оркестре, — отнекивался Камил, — потом, двое не усядутся за пианино.

— Но Пешл был бы не против…

— Тогда пускай он сам об этом скажет.

Пешл будто только и ждал этой фразы; перестав копаться в нотах, он перегнулся через пюпитр.

— Ну что, не сыграешь ли несколько вещичек?

— Какие?

— Ну, «Анжелику», Чайковского, можем повторить и «Сильвию»…

Окинув насмешливым взглядом Радека, Камил пожал плечами.

— Как угодно… Но только вас пятеро, господа, — выразительно произнес он, наслаждаясь свирепым выражением Радековой физии, а потом — естественно, уже заранее решив, что сыграет, потому что сегодня он хотел, должен был играть, — сел за пианино и погрузил пальцы в клавиши.

Сегодня ему игралось лучше, чем в предыдущие ночи, проведенные здесь, сегодня у него получалась музыка, потому что он чувствовал себя покинутым и никому не нужным; Камил играл, варьируя аккорды и длительности, точно угадывая, что забирает слушателей до глубины души, что рождает в ней экстаз, делает открытой добру и красоте; он заставил музыку выразить то состояние, когда человек, в бессилии и печали размышляя над своим ничтожеством, просто не знает, как жить дальше, а потом, сняв руки с клавиш, безнадежно свесил их вдоль тела, некоторое время посидел в этом положении, потом поднялся, как маэстро, и опустил крышку.

На танцплощадке раздались бурные аплодисменты. После полуночи тут аплодируют всем без разбору, подумал Камил и, не обращая внимания на «бис», сошел с эстрады.

Радек, сидевший за столиком для музыкантов, как будто только очнулся от приятных сновидений.

— Прошу, — проговорил он, кивнув в сторону бара. — За такую игру ты заслуживаешь целой бутылки.

Мария подала им два бокала коктейля. Камил, отхлебнув, удивленно поднял брови.

— Да он сладкий…

— Как соска, — улыбнулся Радек. — Музыканты имеют на это право. Виртуозы, как и всякие художники, могут позволить себе этакую экстравагантность. Я тебе не льщу. Я на это непригоден.

Камил почувствовал, что краснеет. Радек не баловал его похвалами, а это признание было больше чем похвала. Он был одинок. Отчаянно одинок и — в беде. Признание Радека до страдания возбудило в нем жажду дружеского доверительного участия. С другом всегда все легче. Истинный друг ближе жены. Истинный друг — это такая величина, которую всякий должен ценить, но его нужно уметь завоевать и удержать. Этим искусством Камил не очень владел. Поэтому был так одинок.

— Смеешься, — горько проговорил он.

— Ничего более серьезного я никогда тебе не говорил.

Камил снова хлебнул и — посреди нестерпимого гама — испытующе взглянул на Радека.

— Слушай, Радек, никак мне не понять, отчего ты меня ненавидишь?

Грустно усмехнувшись, Радек в задумчивости закусил губу и покачал головой.

— Знаешь, чего я тоже не могу уразуметь, Камил? Как прекрасный музыкант в повседневной жизни может быть таким дерьмом? — сказал непреклонный Радек, поставил пустой бокал на стойку и сполз со стула.

— Постой. — Камил инстинктивно схватил Радека за руку.

— Чего тебе?

Бывают минуты, когда кажется, что ты можешь вынести любую правду. Это такие минуты, когда человек скатился на самое дно, где он страшится остаться один и клянется себе, что готов выслушать любую жестокость и это принесет ему облегчение. Именно такие минуты переживал сейчас Камил. Он не собирался каяться, нет, он даже не думал об этом, он просто знал, что сейчас не может отпустить Радека.

— Ты же ничего мне не объяснил, — сказал он.

— А ты что хотел услышать? Что ты дрянь мужик? Послушай, ты вообще чего о себе воображаешь? Добра ты никому не делаешь, а хочешь, чтобы тебе кланялись, благодарили и шлепались перед тобой на задницу. Я никогда не претендовал быть блюстителем нравов, но, увидев, как ты увиваешься за этими щетками, с удовольствием набил бы тебе морду. Но в таких случаях надо советоваться с психиатром, а я тебе не врач и не судья.

Радек вырвался из рук Камила и меж стульями стал потихоньку пробираться к эстраде.

Камил остался в одиночестве. Первый приговор. Бесцеремонный и неожиданно болезненный. Изгнание, полная изоляция. Нигде никого, даже в этом кабаке. Он налил себе очередную стопку. Уже вообще не ощущая спиртного, он чувствовал только жгучее жжение в пищеводе и желудке. Опустил голову на прохладную мраморную доску стойки. Черные змееподобные жилки заплясали перед глазами. Окружающий гул, налетев шквалом, переходил в милосердное, тихое, отдаленное жужжание, а потом, снова возвращаясь, нестерпимо, до боли в голове, усиливался. Словно из дальней дали до него доносились какие-то невразумительные, неразборчивые слова. Он чувствовал, что его трясут за плечо, но не шевелился.

— Пан инженер, пан инженер, очнитесь! — убеждал его кто-то прямо над ухом.

— Такая пьянь, а еще инженер? — произнес чей-то другой, неприязненный голос (наверное, вахтерша с химзавода, пришло ему на ум), обозлившись, что какой-то адепт на место за стойкой бара корчит из себя моралиста, он раздраженно поднял голову, но ослепительно яркий белый свет ударил по глазам и раскаленной иглой проник глубоко в мозг, так что вся комната пошла кругом; пошатываясь, неуверенно, Камил сполз с высокого стула, что-то пробормотал портье в ответ на его невразумительные вопросы и, держась за перила, стал медленно продвигаться вниз, на выход.

— Ты уже уходишь? — кто-то на полпути остановил его вопросом.

Он оглянулся. Блондинка, участница давнишнего ночного кутежа, медленно шла за ним следом.

— Там страшно, — выдохнул он, махнув рукой навстречу шуму, вырывавшемуся из кабака.

Девица вызывающе рассмеялась.

— Нынче ты, наверное, не довез бы меня, а? Но мы можем пройтись пешком, там так хорошо… — Она подхватила его под руку. — Все равно Ружена поехала с Михалом. Раньше четырех-пяти не вернется.

Как все доступно и омерзительно… Камил, будто потерянный, шагнул в прохладу ночи. До пяти утра одни в комнате, снятой где-нибудь у конечной остановки трамвая. Четыре часа… Чего? Любви? Блуда? Окна, орошенное твоим учащенным дыханием, резкий ветер, бьющий в лицо, и пенистое ядровое мыло… И блудом не назовешь! Я даже не знаю имени этой девицы…

— А у нас найдется чего-нибудь выпить? — спросила она.

Прикосновение ее руки вдруг показалось ему гадким. Отступив, он поскреб в волосах и вынул из кармана смятую купюру.

— Пойди купи наверху бутылку, — глухо проговорил он.

Ее каблуки застучали по лестнице. Их поглотила звуковая кулиса отдаленной музыки. Задрав голову, Камил поглядел на небо. Оно было необычайно чистое. Черное до синевы, полное искристых, мигающих звезд, над которыми возносился многотерпеливый месяц. Свет и глубина. Бездна. Круженье. Он медленно опустил голову. На горизонте сияли красные огни газовых печей, сигналы самолетам. Отвесные столбы высотных домов с бесчисленными освещенными окнами — будто командные пункты на аэродромах, где люди не дремлют. Ленты длинных улиц, обрамленных белыми огнями неона, напоминали стартовые дорожки. Эти световые кольца пронизывали лучи сильных, зажженных уже фар. Можно сорваться и — бежать… Внезапно в нем ожило воспоминание о своих бывших домах, о двух девочках, которых он любил, задумал было оставить, но без которых, собственно, не мыслил себе жизни. Только обманывал себя, что, дескать, смогу.

Возле табачного киоска обнимались влюбленные. Обнимались так, будто боялись, что их сейчас кто-нибудь разлучит. Камил вспомнил, кого он, собственно, ждет тут, и содрогнулся от отвращения, слабости и внезапного резкого ощущения холода. Целых четыре дня малодушного бегства, четыре дня лжи и наветов слились в один-единственный монолит омерзения. Так ли ты представлял свой взлет, Камил Цоуфал? Такой ли представлялась тебе жизнь? Ты одинок, безнадежно одинок, и останешься одиноким, ничего иного уже не будет, потому что ты не знаешь, куда бы ты хотел вернуться.

Из вестибюля ночного бара донесся стук девичьих каблучков. Сколько случайных возлюбленных сменила эта девушка в течение месяца, с тех пор как я провожал ее?

Камил устремился к машине, решив уехать раньше, чем девушка спустится, но споткнулся и, больно ударившись, рухнул на холодный кузов. Сунув руку в карман, судорожно сжал в ладони связку ключей. Где-то в мозгу блеснуло: «Остерегись!» Еще одно преступление, — преступление, последствия которого трудно вообразить. Всего лишь минутное забвение за рулем машины, и я вернусь, когда Дитунке исполнится пять лет…

Он с трудом отлип от машины. Картина несложного бегства манила, терзала душу. Завести мотор и осторожно проехать по безлюдным улицам. Но он не мог. Сознавал, что не может. Спрятав ключи в карман, он двинулся по тротуару к ближайшему перекрестку. Домой. Любой дорогой — домой.

Совершенно потеряв ориентацию, Камил медленно тащился по каньону, образованному прямыми остовами двенадцатиэтажных высотных домов; затерявшись в этой гигантской ночлежке — он никогда не был в этих местах или просто не помнил их, — он лез по какой-то строительной площадке и рытвинам будущего огромного жилого квартала и наконец обрел твердую почву под ногами на пустыре за чертой городе.

При подъеме на какой-то бугор желудок свело невыносимой корчью. Камил рухнул на колени, задохнулся, отчаянно хватая ртом воздух. Желудок обжигало изнуряющим полыханьем. Умираю, подумал он, стиснул зубы и принялся мять горстями липкую землю. Жаждущие мести звезды. Месяц будто восковая погребальная свеча.

Что же дальше, что дальше, мелькала мысль, когда боль на секунду отпускала его. Подвергнуть Камила Цоуфала деструкции, растереть в порошок, путем седиментации отделить истлевшую грязь, а из неповрежденных еще атомов методом синтеза создать нового человека… Процесс не слишком сложный. Но какой выбрать катализатор? И какая часть еще не подверглась разрушению? Поднявшись, Камил еле устоял на ватных от слабости ногах. Тело будто уже не принадлежало ему, но в голове прояснилось. Осторожно сойдя с громадной кучи привезенного и слежавшегося цемента и выбравшись на дорогу, он сполоснул руки в холодной воде ручья и двинулся к Обрницам.

Не падай духом, Камил Цоуфал, твердил он всю дорогу, будто творя молитву. Наберись смелости быть открытым. Мужественно встречай лицом к лицу любое испытание. Эта мысль причиняла мучительную боль, но продолжать бегство уже не имело смысла. Осталось одно желание — поскорее со всем покончить.

Как далек путь домой, путь, который на машине я проделывал за несколько минут, блуждания вокруг дачи в горах в снежную метель…

Наконец показались темные силуэты обрницких «башен». Перескочив канаву у шоссе, Камил перебрался через заболоченный пустырь и, обессиленный, остановился у среднего дома. Тихое жужжание ламп дневного света только усиливало и углубляло тоску. Голубоватый свет воссоздавал угрюмую атмосферу бессонной ночи, проведенной на западном участке. Эта авария означает мой собственный бесславный конец.

Окна квартиры на четвертом этаже голубовато светились. На балконе развешены пеленки, свитерки и платьица. Она вернулась. Они обе вернулись. Отперев входную дверь, Камил вошел в коридор. Клеть лифта застряла в шахте меж этажами. Красная контрольная лампочка под кнопкой вызова сигнализировала поломку.

Значит, пришлось с Дитункой на руках взбираться по лестнице, подумал Камил. Может, попросила кого помочь… Может быть, и помог кто.

Перед белой дверью, на которой все еще не было визитной карточки с их фамилией, он остановился. За дверью — его всамделишный мир. Мир, куда ему хотелось приходить со всем и ради всего — и за утешением, коли уж он очутился на дне, как вот теперь. Но что делать? Отпереть и узнать обо всем. Выслушать приговор, самый тяжкий из тех, которые он когда-либо выслушивал и которые наверняка еще предстоит услышать.

Словно пригвожденный к полу, оцепенело глядел он на матово поблескивающую поверхность и никак не мог проглотить слюну. Вот ты стоишь здесь, инженер Камил Цоуфал, герой мечтаний и грез, которые ты так целеустремленно и эгоистически претворял в жизнь, стоишь перед дверью своей квартиры, где спит твоя жена, которую ты оскорблял и, более того, убеждал, будто все, что ты делаешь, только ради ее добра; там посапывает Дитунка, так горячо любимая тобой, хотя и ее ты намеревался покинуть, — стоишь, беспомощный, и трясешься в ожидании последнего приговора.

Долго стоял Камил, все не решаясь отпереть дверь, потом на цыпочках приблизился к полупритворенной двери спальни, откуда слышалось их дыхание. Сквозь щель в занавеске через окно в спальню с улицы пробивался мягкий белый свет. Как будто занимается утро, хотя до наступления рассвета еще несколько часов. Дитунка спала без одеяльца, забившись в угол постельки. Осторожно подняв ее, он положил дочь на бочок и прикрыл одеяльцем. Потом взглянул на Здену. Она лежала, закинув руки за голову. Она всегда засыпала так… Прежде, когда она засыпала, он вставал, издали смотрел на нее, задыхаясь от блаженства, от сознания, что такая женщина принадлежит ему. В эти минуты он любил ее до безумия. Как вот теперь. И вновь его зазнобило от страха, что решение вернуться пришло к нему поздно. А что, если она тоже все решила? Что, если для меня в ее жизни уже не осталось места? Что тогда? Бродить по республике с душераздирающим чувством, что самые близкие люди перестали для меня существовать? Дитунка, Зденка, отец и мать…

— Здена, — тихонько окликнул он и ощутил тяжкий гнет печали и неги, который сжал ему горло, так что невозможно было вздохнуть.

Ему показалось, будто она шевельнулась. Но это могло показаться в неверном мерцающем свете утра. Он отступил, снова набираясь решимости. Разбудить ее, объяснить, просить, умолять… А что, если на самом деле все ни к чему?

— Папа! — раздалось за его спиной.

Он оцепенел, словно пораженный выстрелом, и лишь немного погодя медленно обернулся назад. Дитунка в длинной ночной рубашонке стояла в углу кроватки, маленькими пальчиками сжимая деревянные перильца, и щурила на него заспанные глазки.

— Папа! — позвала она, засмеялась и, пытаясь привлечь к себе его внимание и угодить ему, проделала целую серию своих кувырков и штучек.

— Да, папа пришел, — вздохнул Камил и почувствовал, что на глазах у него выступили слезы.

— Писёл, — повторила Дитунка, добралась до самого угла кроватки и, опершись, умоляюще протянула к нему ручки. — Папа, — вздыхала она.

— Разве об этом нужно просить, — завертел головой Камил, подошел к кроватке и поднял Дитунку на руки.

Она была легонькая, тепленькая, прогретая сном, гибкая и мягонькая, будто птенчик. Благоухала вечерним мытьем и детской чистотой. Любовь моя. Самая большая. Жизнь моя. Поэма. Моя симфония…

— Папа, — заворковала она, довольная, свернулась клубочком и прижалась лицом к его груди. — Папа, — снова выдохнула девочка. Будто он — драгоценность.

Дита заснула у него на руках. Тихонько посапывала, словно рассказывая о чем-то, отыскивая головенкой самое удобное местечко на груди. Он глядел на ее маленькое тельце и еле переводил дух. Меня долго не было. Я страшно долго отсутствовал… Я почти забыл, и ты никогда не узнаешь, как это невыносимо больно.

Прижавшись губами к шелковистым мягким волосикам, он осторожно положил уснувшую Дитунку в постель. Едва коснувшись головой подушки, она снова завертелась и открыла глаза.

— Папа! — испуганно позвала она.

— Ты должна бай-бай, Дитунка, — тихо произнес он, заботливо прикрывая ее.

— Бай-бай, — повторила она серьезно, послушно легла на подушку, но вдруг опять взглянула на него, словно желая убедиться, что она не одна.

— Папа, — прошептала она успокоенно.

— Папа с тобой. Баиньки.

Дитунка пытливо посмотрела на него, живо вылезла из-под одеяльца и неподвижно села напротив него.

— Вот. — Она ткнула пальчиком в деревянные планки кроватки. Ей не хотелось спать. Она боялась уснуть.

— Спать, спать… — проговорил Камил и не выдержал.

Опуститься на все четыре лапы перед твоей зарешеченной кельей. Это твой папа, Дитунка, твой папа, слабак, эгоист, трус… Неужели когда-нибудь забудется сегодняшнее странное утро?

Она непонимающе глядела на него и наконец заулыбалась, будто решив, что все это только игра.

— Дитунка…

Она просунула через планки ручонку и погладила его по мокрым щекам.

— Мой… папа, — успокаивая, проговорила она.

Вот это счастье, пронеслось у него в голове. Это счастье, и оно должно быть такое простенькое. Папа. Мой папа…

Позади он услышал шелест отбрасываемого одеяла, но не оглянулся. Не из-за слез, их он не стыдился. Он боялся растерять эти мгновения счастья.

II

Наверное, за всю свою жизнь я не плакала столько, сколько в последний год замужества, подумалось Здене, когда Камил яростно хлопнул дверью и исчез из квартиры. С этим надо кончать, решила она. Кончать бесповоротно.

Войдя в кухню, она поставила на плиту кастрюльку с ужином для Диты и, задумавшись, ополоснула обе чашечки из-под кофе… Конечно, я могла чего-нибудь приготовить… Но чего он как с цепи сорвался? По какому праву? После того что произошло, он не имел на это никакого права. Если не вернется, я газа не напущу и травиться не стану.

Она открыла в ванной воду, принесла из гостиной махровое полотенце и вещи, необходимые для купания Диты, постелила в спальне постели и, вдруг почувствовав себя страшно одинокой в огромной квартире, упала на колени перед кроваткой Диты.

— Вот и убежал от нас папа, Дитунка, — со вздохом проговорила она, схватила за плечи и заглянула в довольное лицо ничего не подозревающего ребенка.

— Папа? — повторила Дитунка.

— Убежал. Как мальчишка.

Непостижимо, как могут походить друг на друга два человека. Ни у нас в семье, ни у Цоуфалов никто такого сходства не унаследовал. Если Камил не вернется, это личико останется вечным укором и свидетельством непродуманности лечебного эксперимента Цоуфаловой-Разловой.

После купания и ужина Дита быстро уснула. Здена сняла с балкона белье, тщательно перегладила, положила в шкаф и с опаской поглядела на часы. Только восемь, и дел — никаких…

Зазвенел звонок. Как электрический разряд, мозг пронзила обнадеживающая мысль, что это, наверное, вернулся Камил, уже успокоившийся, пристыженный и раскаявшийся; Здена подбежала к дверям, его робинзонада с Региной вдруг представилась ей вымышленной и неправдоподобной — чего он там не видел, все равно ведь эта баба носит брюки только затем, чтобы скрыть прожилки больных вен, — но уже в прихожей разочарованно остановилась. Напрасная тревога. Камил не стал бы звонить.

Марцела ворвалась в квартиру, как полая вода.

— Говорит, что это неправда…

Марцела замахала руками.

— Ну как? — нетерпеливо расспрашивала она.

— Но ты, надеюсь, не поверила… Все они так говорят. Засранцы. У всех у них на языке всякие слова насчет взаимного доверия, а как начнет свербеть передок, так забывают про клятвы, как про смерть.

Здена нахмурилась. Грубый, как у торговки, голос Марцелы возмутил ее. На все про все у нее один взгляд и один рецепт. То и другое одинаково грубо и довольно примитивно. Если бы только она знала, как им было хорошо вместе…

— Я сказала, что я не верю, — добавила она неохотно.

— И что? — выспрашивала Марцела.

— Потом показала ему на дверь. Мы поссорились. Раньше мы никогда не ссорились. Ну, а потом он ушел, — продолжала Здена, испытывая небывалую муку.

— Ушел… Хлопнул дверью так, что задребезжали окна у нас в кухне. Все они одинаковы. Когда нечего сказать, швыряют все что ни попадя. Юбочники… — брезгливо произнесла Марцела и кивнула на дверь спальни. — Девочка уже спит?

— С семи часов.

— Просыпается ночью?

— В одиннадцать высаживаю ее на горшочек.

— Так приходи, поболтаем. Соберутся девчата с верхних этажей. Ярда снова займется своими самолетиками, — она выразительно постучала себя по лбу, — в телевизоре сегодня какая-то оперетта, неинтересно, но не ложиться же в девять спать. Обязательно приходи, у нас и бутылочка припасена.

Здена неуверенно пожала плечами.

— У меня еще дела есть, ну, а если управлюсь, загляну на минутку…

Наконец Марцела ушла. Ее чрезмерное любопытство начинало раздражать Здену. Не нужно было так глупо признаваться ей во всем, подумала она, поколебалась, не принять ли все-таки приглашение соседки, но потом решила, что лучше никуда не ходить. Треплушка Марцела, конечно, все в соответствующих красках и с соответствующими пояснениями передаст соседкам, а жалостью, сочувствием и добрыми советами Здена сыта по горло. Несчастненькой Золушкой я сидеть там не стану, подумала она, лучше уж в одиночестве грызть ногти.

Она сварила себе кофе, поколебавшись, вынула из шкафа роман «Жизнь взаймы» и села в кресло. Клерфейт и Лилиан. Драма любви и смерти на двухстах пятидесяти страницах тоненькой книжицы. Чуть ли не в третий раз читаемая история и по-прежнему захватывающая и трогательная. Муж, жена и любовь. Единая суть и плоть, что выдерживает многие испытания. И Камил теперь отчаянным дриблингом бежит от самого себя… Здена отложила книгу и нерешительно набрала номер.

— Цоуфал, — тут же коротко отозвалось в ней.

Она помолчала, помедлив.

— Папа, — немного погодя спросила она, — Камил не у вас?

— Да, он заходил к нам, — ответил отец и неохотно добавил: — Мы с ним не поладили. Он вывел меня из терпения. И я вынужден был сказать, чтоб… Словом, я его вышвырнул.

— Ах так… Тогда ничего, спасибо.

Она вдруг растерялась не в силах сообразить, что бы сказать еще.

— Не прийти ли нам с матерью, Здена? Может, приехать?

— Не надо. Он, наверное, скоро вернется…

— А как малышка?

— Спит…

— Ну, да, конечно. Собственно, сейчас уже поздно…

Они помолчали. Словно обдумывали какое-то решение.

— Ну, спасибо, спокойной ночи, — поблагодарила Здена.

— Покойной ночи.

И заместитель Цоуфал, как всегда, подождал, пока Здена первой не повесила трубку.

Значит, Камил — изгнанник… Его выгнали отсюда, выставил даже отец, и теперь он бродит где-то среди ночи, один, промелькнуло в уме, пока она опускала трубку. Но почему, собственно, изгнанник? Он сам себя изгнал, успокоила она свою смятенную совесть и пошла на кухню. Стрелки кухонных часов, два года пролежавших в коробке среди свадебных подарков, почти перекрывая друг друга, показывали около одиннадцати. Через час пробьет полночь, потом еще пять, прежде чем прибавится света… Она сварила Дите питье, посадила сонную девочку на горшок и снова заботливо положила ее в кроватку.

Отчаянная, бесконечно длинная ночь, подумалось ей, когда часы пробили двенадцать. Двенадцать тонких звонких ударов, хрип механизма и монотонное тиканье, единственные звуки во всей комнате. Чудовищная, бесконечная ночь. Хорошо бы заснуть. Она снова уткнулась в книжку, но милосердный сон не приходил. Не нужно было на ночь пить такой крепкий кофе, подумала она, наполнила горячей водой ванну, пренебрегла снотворным и после получасовой успокаивающей процедуры, уже обессиленная, легла в супружескую постель, где только что постелила чистое белье. Вторая ночь в нашей собственной квартире. Уже вторая ночь, и снова я одна…

С утра пораньше, едва она успела приготовить завтрак, в квартире снова прозвенел звонок.

Марцела в дождевике, побрякивая сумкой с бутылками, лукаво усмехалась.

— Ночь любви, да?

— Что, похоже, у меня вид такой? — переспросила раздосадованная Здена.

— Не вернулся? — заговорщически пробормотала Марцела.

— Не заметила.

Марцела разочарованно вздохнула.

— Я чего звоню-то… Иду Ярде за пивом. Не надо ли чего прихватить?

Здена задумалась. Может, еды для Камила?

— Купи мне итальянского салата и мясной рулет.

— А ты чего ж не заглянула-то? Мы ждали, ждали…

— Уснула.

— А аппетит у тебя ничего. Салат с мясом, — язвительно ухмыльнулась Марцела.

— Если тебе не трудно…

— Да чего там. Молчу, молчу. Коли кто решил жить своим умом, нечего попусту молоть языком, Я бы ему показала салатик и мясцо…

Марцела вконец испортила Здене настроение. Пусть свои приговоры исполняет у себя дома. Резкости она говорить горазда, а сама через все Обрнице несется Ярде за пивом. И хотя в одиночестве Здене было несладко, она взяла у Марцелы покупки в передней, даже не пригласив ее зайти, поблагодарила и заперла двери.

Первую половину дня беспрестанно моросил дождь. Только после обеда робко проглянуло слабенькое солнце. Здена одела Дитунку, спустилась лифтом вниз и через всю разрытую вокруг их квартала площадку протарахтела с коляской по направлению к невысокому холму, видневшемуся за островком высотных зданий.

Воздух был резкий и необычайно чистый. Непрекращающиеся дожди смыли мелкую пыль и едкий дым недалекой электростанции. Ее высокие трубы с воронками густого дыма были видны даже отсюда. Из нутра серых, стоявших в отдалении зданий веероподобно разбегались мощные блестящие провода высоковольтной линии передач. Начинаясь густой сетью друг возле друга, они рассеивались по всему краю и, как гонцы, исчезали за горами. Ну кому известно, что свет, который льется вечером над их столом, приходит отсюда? От нас?

Земля благоухала влагой и незаметно превратилась в шелковистый травяной ковер. Этот холм выглядит, как у нас Прашняк, подумала Здена. А вообще, откуда такое название, если там можно растянуться во весь рост, не опасаясь запылиться?[7] У нас травка чистенькая…

Вчерашняя тоска, отдалившись, показалась ей ненастоящей. Мало-помалу в душе рождалось такое ощущение, что вообще ничего не произошло, что, вернувшись после вечерней прогулки домой, они застанут Камила за его письменным столом. Эта картина настолько взволновала ее, что она не стала подниматься дальше, к высокому лесу на вершине холма, похожему на зеленый остров, и повернула обратно. Тем более, что снова накрапывало.

На временной стоянке возле дома виднелись, однако, только две «шкоды» и старый мотоцикл с огромной коляской. В прихожей тоже было пусто, а Камил никогда не давал себе труда спрятать ботинки в шкаф. Пусто было и во всей квартире. Вчерашняя тоска с удвоенной силой обрушилась на Здену. Конечно, Камил уже не вернется. Петр не соврал. Все, что он строил там, на даче, он строил для себя. И теперь он там опять, вместе с Региной. Через распахнутое окно спальни вместе слушают шелест весеннего дождя…

Здена открыла телефонную книжку. Телефон Павла она, разумеется, знала на память, но ей нужно было время, чтобы выдумать повод и принять решение.

Она набрала номер.

— Краус, — донеслось из страшной дали.

Сжимая трубку в руке, она пыталась сообразить, с чего начать. Не с того же, что сидит вот одна и все обдумала, просто сказать, что ей худо…

— Краус слушает! — снова повторили в трубке, теперь уже много громче и внятнее.

— Павел… Я только…

В трубке раздался треск.

— Что стряслось? — спросил Павел на удивление глухо, и Здене почудилось, что там, на том конце провода, она различает еще чей-то голос.

— Ты не один? — смущенно спросила она.

— Это не имеет никакого значения, — ответил Павел решительно. — Что случилось?

— Камил ушел. Еще вчера…

— Через час буду…

— Павел, я не знала… Я не хотела тебя беспокоить. Извини, пожалуйста, и забудь.

— Чепуха.

Не говоря больше ни слова, Павел повесил трубку.

Тоже положив трубку, она, будто ошпаренная, выскочила на балкон.

Какой мучительный разговор. И как можно быть такой идиоткой! Гусыня… Он ведь ни разу не назвал меня по имени. А как он объяснит свой уход этой девушке? Что звонил какой-то безумный пациент и что он, не глядя на праздник, должен все бросить и, будто милосердный самаритянин, ехать его ублажать? К чему все это? Наверное, потому, что он меня любит, но, устав от вечных сомнений без видимого результата, не отказывается от подвернувшихся под руку знакомств. Или я и впрямь только пациент, а он — брат милосердия? Благотворитель? Но все-таки как он объяснит свой поступок этой девушке?

Здена, рассердясь сама на себя, судорожно сжала мокрые перила балкона. Через час внизу остановится Павел. Не говоря уж о том, что его увидит Марцела, сам он только раздует неслыханное пожарище последних дней. Приедет с надеждой, что наконец все разрешилось, что найдет здесь беззащитную, сломленную горем женщину. Но это совсем не так. Все много-много сложнее. Есть еще Дитунка, родители, наши планы… Жизнь ведь не кончается после первой более или менее серьезной размолвки.

«Павел, я обманулась, не сердись, ты, конечно, меня поймешь», — написала она на листе бумаги, быстро собрала необходимую дня на три одежду для себя и девочки, сунула записку в дверь и по мокрому синему асфальту потащила коляску с Дитункой на перекресток, где несколько раз в день останавливался автобус, идущий на Прагу. Вот это — единственное решение, единственно возможный выход из так называемой безвыходной ситуации. Ничего больше не запутывая, не усложняя — уйти. Не меня, а Камила опустелая квартира должна довести до отчаяния.

Судя по расписанию, ближайший автобус шел только в три часа дня. Целый час ждать. В половине шестого мы в Праге, а в шесть, возможно, в Ходове. Наши удивятся, но поймут, конечно.

Снова заморосил дождь. С запада пригнало большую темную тучу, и она закрыла солнце. Все померкло вокруг. Дул свежий ветер, но туча не двигалась. Мелкая изморось неприятно оседала на лице и на руках. Дитунка, укрытая надежным плащом, довольно улыбалась. Шоферы, проезжая мимо, мигали фарами одинокой женщине, некоторые даже останавливались, предлагая отвезти куда угодно, но Здена с благодарностью отказывалась. А потом у обочины затормозил синий «фиат» Павла.

Выйдя из машины, Павел хмуро взглянул на темное небо и не спеша подошел к Здене. Разжал ее пальцы, вцепившиеся в ручку коляски, и посмотрел ей в глаза.

— У тебя закоченели руки, — проговорил он.

— Я озябла.

Стоило ей вымолвить эти слова, как зубы тут же начали выбивать дробь. Знобящая сырость проникала и под одежду.

— Здена, зачем ты все так немыслимо усложняешь? Опомнись, прошу тебя!

Павел говорил тихо. Тер своими ладонями ее посиневшие руки и неотрывно смотрел ей в глаза.

— Извини за этот звонок. Я поторопилась. Я знаю, не нужно было звонить. — Она покачала головой.

Павел помрачнел.

— Я вообще тебя не понимаю в последнее время. Что же ты теперь собираешься делать? Как поступить?

— Теперь поеду к своим в Ходов. Пробуду у них до субботы, а потом… наверное, вернусь…

— А не лучше ли вернуться уже сейчас?

Она снова покачала головой.

— Садитесь. — Он пригласил их в машину.

— Я поеду к нашим.

— Я отвезу.

— В Ходов?

— А то куда же?

— Нет, такой жертвы я не могу принять. Скоро автобус…

— Это ведь не филантропия. Просто мне хочется вас покатать.

Сложив коляску, Павел засунул ее на заднее сиденье, дорожную сумку запихнул в багажник, проверил, хорошо ли заперта дверь со Здениной стороны, и только потом завел мотор.

— Может, включить обогреватель? — заботливо спросил он.

— Не нужно. Тут вполне тепло.

— Но если замерзнешь, скажи, ладно?

— Хорошо.

Машина тронулась. Под колесами зашуршала мокрая лента шоссе. Дождь заметно усилился. О ветровое стекло разбивались крупные капли, под щеткой дворников они сливались в грязные потеки и, подхваченные ветром, исчезали где-то сбоку. Когда мимо проезжала встречная машина, все стекло окатывало непроглядной грязью.

— Гнусная погода, — всякий раз замечал Павел, увеличивая число оборотов дворников, пока стекло не становилось чистым.

Сидя с Дитункой на коленях возле сумрачного Павла, Здена виновато молчала. Не агония ли это? Делириум беспомощности? Не едет же он со мной только затем, чтобы проститься на ходовском перекрестке и проделать сто километров обратно… Ах, не нужно было звонить.

— Здена, у тебя есть какое-нибудь конкретное намерение? Ты вообще-то понимаешь, что делаешь? — неожиданно спросил Павел.

Дворники потихоньку шумели. Капли дождя выстукивали по крыше машины какую-то однообразную мелодию, такую же унылую, как мокрый пейзаж за окном.

— С моей стороны просто глупо твердить одно и то же: не знаю, не знаю… Но если откровенно… Вероятнее всего, я хочу выиграть время. Я так часто принимала решение положить всему конец, но всякий раз меня охватывал страх. Это ведь не отпускное приключение, не авантюра, в конце концов… У нас есть дочь, а теперь и квартира… А потом, вчера мы поссорились из-за того, о чем вообще и говорить-то не стоит.

Павел грустно вздохнул.

— Ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что я тоже всего-навсего мужчина? Разумеется, ты знаешь, что я тебя люблю. Так же как и то, что я хотел бы на тебе жениться и взять девочку… Мы с ней привыкнем друг к другу. И ведь я давно уже мог бы разрешить все вопросы…

— А чего же ты этого не сделал?

— Это было бы нечестно. В тот раз ты была не в себе. И я не поверил бы в твою искренность, а мне нужно быть уверенным. Я думал, что лучше обождать, когда все неприятности останутся позади.

— Может, это и было ошибкой.

— Пока трудно судить.

Здена умолкла. От слов Павла пахну́ло расчетливостью, а она этой черты не переносила ни у кого.

Они ехали по вечерней праздничной Праге. Здесь тоже шел дождь, но людям на тротуарах дождь не мешал. Они торопились не больше чем обыкновенно.

На повороте к дому родителей Здена, предупреждая, подняла руку.

— У той липы остановись, пожалуйста. Оттуда я доберусь сама. Мне бы не хотелось, чтоб они видели нас вместе. У них и так голова идет кругом.

Павел притормозил, но не выключил мотора.

— Может, вернемся, Здена?

Она испытующе взглянула на него. Нет, это не чисто животный интерес. Павел на самом деле меня любит. А дорогой он просто давал мне возможность подумать. И теперь ждет окончательного решения.

А если принять это решение все так же трудно?

— Ты, наверное, хочешь, чтобы я, собрав вещички, перебралась к тебе? Без развода?

— Да, — подтвердил он.

Она в задумчивости прикусила губу.

— Вчера у тебя на ночь осталась девушка… А какие надежды ты сулишь ей?

— Не тебе упрекать меня за это. Мужчина не в состоянии прожить один, даже если он врач, — поборов смущение, ответил Павел.

— Я тебя вообще ни в чем не упрекаю… Я бы хотела только, чтобы ты усвоил, что дело касается не только нас двоих. Ты представляешь себе, что повлекло бы за собой мое решение жить с тобой, пока я не разведена? Уж одно то, что мы вместе в одном кабинете…

— Ну что ж, подождем развода, — согласился Павел, — в конце концов, не такая уж длинная эта процедура.

— Эта процедура может тянуться и месяц, и два, А то и полгода. У нас ребенок, Павел, такие браки судьи не очень-то легко расторгают. Да и вообще все гораздо сложнее…

— Ну так скажи ради бога, что ты, собственно, намерена делать? Что бы я ни предложил, ты все отвергаешь. Даже для меня это слишком, — Павел неожиданно повысил голос и судорожно стиснул руками руль, так что побелели суставы пальцев.

— Глупая я баба. По сути дела, я злоупотребляю твоим чувством ко мне. Не знаю, почему я решила, что у тебя должны быть ангельские крылышки, — устало выговорила Здена и открыла дверцу машины.

— Здена…

Это была мольба, может быть, угроза или даже ультиматум. Здена готова была провалиться со стыда. Если Павел не лицемерил, а она была убеждена, что это так, то за несколько недель беззаботный, внешне уравновешенный парень превратился в ожесточенного, озлобленного мужчину.

— Извини меня за все, прошу тебя, пожалуйста, — тихонько попросила она.

— Значит, не вернешься?

— Я приехала к своим. Домой.

Павел, пожав плечами, молча вышел из машины, вынул коляску, дорожную сумку и помог Здене выбраться из салона.

— Когда ты рассчитываешь выйти на работу? — спросил он так холодно, словно что-то скрывая.

— Как только получу ясли в Мосте. В комитете обещали дать уже в июне.

— Ты вернешься на наш участок?

Мучительное воспоминание о ежедневных встречах, о дружеской непосредственности минувших лет всплыло в памяти.

— Мне трудно было бы привыкать к другому месту.

— Я передам начальству.

— Спасибо.

Павел закурил. Она заметила, как дрожат у него руки, и вспомнила, что всю дорогу до Ходова он из деликатности не курил в машине.

— Да, одна идея… Для проформы напиши заявление об отпуске без сохранения содержания, объясни там причины, а когда получишь согласие, дай мне знать хотя бы через Дану.

— Испортила я тебе день.

Павел отрицательно покачал головой.

— Испортилось много больше, но тут ты ни при чем…

— Ну, я пойду. А заявление перешлю сразу после праздников… Спасибо за все.

— Я рад был тебе помочь, — отозвался Павел, внезапно круто повернулся, сел в машину, прибавил газ, и вскоре его синий «фиат» скрылся за поворотом. Еще несколько секунд из-за домов слышен был рокот мотора, а когда и он стих, Здена, очутившись на перекрестке двух знакомых улиц, из которых одна вела к дому ее родителей, почувствовала себя безмерно одинокой.

— Зденочка приехала, — воскликнула изумившаяся мать; недоверчиво оглядев дочь, она вышла к калитке и развела руками, не увидев Камила.

— А где же Камил?

Тут Здена пожалела, что приехала. Очередная сложность в жизни моих стариков, которые так хотели бы пожить спокойно.

— Понимаешь, мама, Камил сюда уже не приедет. Мы вчера расстались, — с опаской произнесла она.

— Здена! — предостерегающе воскликнула мать, словно желая остановить богохульство. — Что же это вы натворили?

— Он нашел себе другую.

— Камил нашел себе другую? И перебрался к ней?

— Я сама ему предложила. Я сказала, что так больше жить не могу.

— Господи Иисусе. — Мать заломила руки, подбородок у нее задрожал, кадык запрыгал под морщинистой кожей, будто сведенный судорогой мускул. — Несчастная, да что же ты творишь… В толк не возьму, что это вы творите…

— Ты разве не впустишь меня в дом? — Здена раздраженно оборвала ее причитания. — На улице холодно.

Мать перестала сетовать, утерла слезы и, не скрывая неприязни, смерила Здену враждебным взглядом.

— Незачем тебе было сюда приезжать, — сурово выговорила она.

— Мама!

— Нечего, говорю, было сюда ехать!

И если бы в эту минуту в дверях не показался отец, Здена наверняка повернулась бы и уехала обратно, хотя было уже пять и автобус на город Мост шел бог знает когда, — она все равно уехала бы, потому что ей даже во сне не мог привидеться такой прием, к тому же она полагала, что после случившегося она его никак не заслужила.

— О чем вы тут болтаете, бабы, будто я уж и послушать не могу? — весело загудел отец, подхватил коляску и загнал обеих женщин в дом.

Короткий, но удручающий разговор был прерван, и продолжение его отложено на более позднее время. Пока Здена готовила ужин для Диты, в соседней комнате мать посвящала ошеломленного отца в семейную трагедию дочери.

И зачем только я поехала, кляла себя Здена. Слабоволие и трусость никогда не оправдывают себя, это давно известно. А я что делаю? Один безвольный поступок нагромождаю на другой.

Утомленная ездой Дитунка после ужина сразу уснула, и, когда Здена вернулась в кухню, там уже собрался семейный совет.

— Разумеется, если ты захочешь, то можешь у нас остаться, — без предисловий объявил отец, озабоченно нахмурился и в раздумье покачал головой. — Не предполагал я, что Камил себя так поведет.

— Я вам в тот раз говорила, — возразила мать. — Он за целый месяц приехал сюда только единожды. Наверняка у него и тогда какая-то была. Потому и не ездил.

Она с упреком повернулась к Здене.

— Вот видишь, а ты все твердила, что у него, дескать, работы много. Вот, значит, какая это работа!

Здена не ответила. Да и что отвечать? Все слишком сложно, а объяснять или разубеждать их у нее не было ни малейшего желания.

Отец потер глаза, потер суставы на пальцах и беспокойно засуетился.

— А что родители? — спросил он. — Они имеют на него влияние… Они-то могли бы ему внушить?

— Да что ты, скажи на милость! — возмущенно выпалила мать. — Они пальцем не шевельнут! Цоуфалиха Камила в обиду не даст. Куда там, единственный сыночек… Даже обрадуется, что Зденка съедет с квартиры.

— Да мы уже у них не живем, — наконец вставила Здена. — На прошлой неделе получили квартиру от завода. Во вторник перебрались…

Оба в ужасе поднялись со своих стульев.

— Ну, и натворила ты делов, девка, — перепугалась мать и замахала руками, будто обожглась. — Никак нельзя было оставлять квартиру. Бог знает чего он там устроит.

— Не умно, не умно, — прибавил отец.

Материнская фантазия заработала на полную катушку.

— Ты только возьми в толк, что, если, скажем, он сменит замок, так ты и в квартиру не попадешь. А в суде такой аргумент предъявит: она, мол, сама, по собственной воле, перебралась к родителям, так что, выходит, в действительности-то бросила его ты…

Не выдержав, Здена разрыдалась и, спрятав лицо в ладони, выбежала из кухни. Я глупая гусыня. Думала, придется стерпеть сочувствия и утешения, пусть досадные, но, в общем-то, вполне уместные, но никак не такие вот разговоры. Такой встречи я на самом деле не ждала.

Однако мучениям еще не было видно конца. Неотступная маменька пришла за ней и в комнату. Потихоньку затворила двери, смущенно присела на краешек постели и положила руку на Зденино плечо.

— Зденочка, — зашептала она доверительно. — Мы ведь не хотели тебя обидеть, никак не хотели, но и ты нас пойми. Сколько сил мы положили на то, чтобы тебя выучить, мы дали тебе все, что могли. Мы же все-таки желаем тебе добра… У вас теперь квартира, мебель, машина… Нельзя все взять и бросить да и убежать. Рано или поздно тебе все здесь надоест, и ты все увидишь в ином свете.

Здена вскочила с постели и смерила мать враждебным взглядом.

— Оставь меня одну наконец, пожалуйста! — выкрикнула она ей в лицо. — Вот только переночую, а завтра уеду. И нечего вам из-за меня хлопотать!

Мать в испуге вышла из спальни. Упав на белоснежное покрывало, Здена зарылась в него лицом и вдруг ощутила в себе невыносимую пустоту. Кого же я осуждала? Кого и с кем сравнивала, кого отличала? Все они одинаковы…

В субботу после обеда, в смущении кое-как попрощавшись, Здена вывезла коляску из калитки и, не оглядываясь, покатила Диту к автобусной остановке. Отец помог ей поднять коляску на заднюю площадку, глаза его, по-собачьи преданные, блестели от жалости и чувства вины; он помахал им напоследок, и полупустой тряский автобус тронулся с небольшой площади Ходова.

Живите здесь спокойно, говорила Здена самой себе, когда ходовская каштановая аллея осталась где-то позади, но не ощущала при этом ни злобы, ни жалости, ни угрызений совести. Одну только все ту же удручающую пустоту.

Минут через тридцать она вышла на автовокзале. Стояла чудесная погода. Майский день, полный солнечного света, аромата и птичьего щебета. Вечно пыльные улицы сегодня были начисто вымыты поливочными машинами. Чудный весенний город. Город, с которым связано такое множество воспоминаний.

Автобус, направлявшийся в Мост, уже подали. Молодой шофер с тонкими усиками поинтересовался, когда малышку нужно кормить, и недалеко от Сланого сделал остановку.

— Материнская пятнадцатиминутка, пусть поедят спокойно, — объявил он с улыбкой, но не успел выкурить и сигареты, как Дитунка уже была накормлена.

Ехавшие с ними пассажиры нисколько не роптали, напротив, понимающе улыбались лепечущей девочке; вся эта картина была освещена солнцем, небо было необыкновенного голубого цвета, и Здену залила волна нежности и грусти. Какими добрыми могут быть люди в такой прекрасный весенний день… А я? Возвращаюсь в пустую квартиру, где думала начать жить по-человечески.

— Вы куда едете? — спросил водитель, когда они съезжали с холмов вниз, в Мостецкую котловину.

— В Обрнице, новый микрорайон.

— Никто не возражает против одной остановки: Обрнице — новый микрорайон? — громко спросил водитель; пассажиры дружно загалдели — мол, конечно, никто не возражает, — и шофер, добравшись до перекрестка, свернул к их домам, остановился, и несколько добровольцев вынесли коляску с Дитункой, будто носилки с султаном.

Машины Камила снова не оказалось на стоянке, и окна квартиры по-прежнему были закрыты. И отчего это сегодняшний день так хорош, ну отчего, если удручающее ощущение пустоты не исчезает?

Входить в покинутый дом, где тебя никто не ждет, хуже, чем в темные казематы. В прихожей валялись ошметки грязи. Прежде чем уехать, я все везде вытерла, отметила Здена.

Значит, Камил заезжал домой! Поставив Дитунку на ковер в спальне, она распахнула дверь гостиной.

Журнальный столик был весь усеян фотографиями. Камил — выпускник Промышленной школы, мальчишка с непослушными вихрами и деланной, неестественной улыбкой. Камил — отличник Политехнического, такой, каким я впервые его узнала. Высокий, мужественный, решительный и все-таки — детски беспомощный. Он заинтересовал меня тогда своей непосредственностью, непринужденной легкостью и уверенностью, с которой планировал даже далекое будущее, жизненной силой, целеустремленностью, с которой осуществлял свои планы. Поцеловав меня впервые, сказал, что чувствует себя Эдисоном, открывшим любовь…

А вот Камил в военной форме. Фотографии выпускников кончились, теперь он всюду уже в чине подпоручика, как будто был им с самого рождения. Дорога на Сушице в воинскую часть, ночи в гостинице «Сватобор», «Фиалка» и «Коруна», где находился свободный номер… Этот город я любила. Бывала там каждые две недели…

Вот наша свадьба. Меня немножко стесняло присутствие крупных деятелей нашего города, но я была счастлива. Камил еще до регистрации обещал, что одним из свадебных подарков будут ключи от нашей новой квартиры. Но их не было.

И наконец, фотографии, когда в нашей жизни появилась Дитунка, сперва в виде вздувшегося бугорка на животе — Камил говорил «под сердцем», тогда он был так предупредителен! А вот Камил первый раз в родильном доме. Держась за раму окна, он смотрел на нас, будто на богинь. Глаза у него блестели, а я плакала от счастья… Неужели после того, что мы вместе пережили, можно так легко положить всему конец?

Оторвавшись от фотографий, Здена вдруг заметила зияющие пустоты. Не было проигрывателя и двух приставок, пластинок, многих книг, одежды… Значит, Камил был дома, смотрел на фотографии, может, хотел и помириться, но, не найдя нас — поскольку я трусливо сбежала, — все расценил по-своему и ушел.

Будто во сне, она подошла к письменному столу. Только теперь осознала огромность случившегося. Выходит, Камил считал, будто все потеряно, и надумал оставить нас. Конец. Разумеется, теперь звонить Павлу или кому еще было бы совсем жалкой трусостью и фиглярством. Больше ждать нечего…

На столе лежал густо исписанный лист бумаги. Наверное, записка, сообразила Здена, дважды перечитала рассказ о себе, Дитунке и Камиле и опустила голову на ладони. Вот так он подал весть о своей душе, объяснил все, чем был занят и чем занят до сих пор. Потерпев поражение, оказавшись в беде, он глупо, отчаянно нападает на всех и раздает удары, а поражают они прежде всего самого Камила. Два месяца вкалывал, ночами не спал, служил музыкантом в кабаке, а а результате его же и ободрали как липку. Отчаянная ситуация.

Здена вымыла посуду, постирала, тщательно прибрала квартиру, посредине пустой гостиной еще раз перечитала Камилово послание.

Он допустил массу ошибок и, борясь с их последствиями, гордо хотел преодолеть все один. Неискренняя, ложная, фальшивая гордость. И вероятно, малодушие. Но так же малодушно — не протянуть руку помощи, коли он об этом просит. Камил сюда приезжал, молил помочь, но его некому было выслушать, он оказался один. Что это произнес тот почтенный, может, слишком серьезный мужчина в торжественно украшенном зале загса? Буду с ним рядом в добрые и плохие времена… Тогда в зале звучала Симфония судьбы, и слова эти обретали странный, ирреальный и все-таки потрясающий душу, глубочайший смысл, так что хотелось плакать.

Не бойся, Камил. Не смей бояться. Здесь твоя пристань, твое убежище. И я разделю с тобой все, что еще обрушится на нас, потому что вместе мы не одиноки.

И уставшая после дороги Здена, мечтая перекинуть мост к той ночи, которая отделяла ее от долгожданной встречи с Камилом, приняла горячую ванну, не поужинала, потому что на сытый желудок не уснешь, и легла где-то в начале девятого.

Словно откуда-то издалека услышала она стук дверей и осторожные шаги в коридоре. Одурманенная сном, она не в силах была реагировать ни на что; когда же послышалось шепотом произнесенное «Здена», в обморочной полудреме ей показалось все каким-то банальным сном. Потом проснулась Дитунка, Камил поднял ее на руки, так естественно, словно, только что встав с постели, подошел к ней, и Здена поняла, что он вернулся. В последний критический день, предопределенный методой искушенной Марцелы, все еще бесфамильной, поскольку у них тоже до сих пор не было на дверях таблички.

Приподняв голову с подушки, сквозь приоткрытые веки она разглядывала Камила. Он обнимал Дитунку так же, как прежде ночами, когда вдруг не слышно было ее легонького дыхания и он в испуге прикладывал ухо к ее ротику… Но и слуху он не доверял, дожидался обычно, пока она шевельнет хотя бы ручонкой, и только потом шел досыпать. Слово за словом ловила Здена странный, взволнованный разговор этих двух существ, и он трогал ее до слез, но ведь и Камил тоже плакал — плакал впервые с тех пор, как она его узнала.

Она встала и подошла к нему.

— Пора бы вам ложиться, Камил. Ведь скоро утро.

Медленно повернувшись, Камил вытер рукавом лицо и беспомощно пожал плечами.

— Но вас ведь не было дома, Здена.

— Я думала, мы тебе не нужны… Мы ездили к нашим… В Ходов.

Камил с трудом перевел дух.

— Здена, — начал он, будто на что-то решаясь, — знаешь, я бы хотел, чтобы мы жили дома все вместе, втроем… Я хотел бы снова…

— Это ведь зависит прежде всего от тебя самого, сможем ли мы начать все сызнова.

— Папа, — послышалось из кроватки.

Дитунка уже снова стояла на ножках. До утра уже было недалеко.

— Беги искупаться, Камил, ты весь в грязи. И скорее возвращайся, поспишь хоть немного.

Камил молча пошел, и вскоре из ванной комнаты послышался тихий плеск воды. Здена дала Дитунке напиться и быстро уложила ее обратно в кровать. Потом задернула на окне занавеси, чтобы девочку не будил свет, проникавший с улицы, и легла. Вот Камил и вернулся. Что это значит? Что все недоразумения, ссоры, тягостные размолвки последних дней уже позади? Воскресшая любовь? Так просто, наверное, никогда ничего не бывает, но первый шаг уже сделан.

Шум воды прекратился.

Камил тихо лег, обнял Здену за плечи и ладонью смахнул волосы с ее лба.

— Спишь? — спросил он.

— Думаю…

— О чем?..

— О том, что нас ждет…

— Тебе страшно?

— Нет.

Он поцеловал ее. Нерешительно и осторожно.

Вот оно, счастье, подумала она. Мы вдвоем и Дитунка. Как давно ты так не обнимал меня. Как давно…

III

Здена заснула в его объятиях. Во сне, не сознавая этого, она улыбалась. Наверное, от счастья. Он легонько поцеловал ее. Боялся шевельнуться, чтоб не разбудить и не прогнать то ни с чем не сравнимое ощущение блаженства, охватившее его, когда он смотрел на раскинувшиеся веером темные волосы и прислушивался к ее дыханию. Неужели для того, чтобы представить себе, что такое счастье, сначала нужно все потерять? Итак, мы начинаем новую жизнь. Каков же мой первый вклад? Куча недругов, двадцать тысяч — собственно, они мне не принадлежат, а возвратить их я не могу, — дисциплинарная комиссия, которая подытожит и суммирует весь ущерб, причиненный мною химическому заводу, а если ревизоров заинтересует, для чего я покупал насосы, то и суд. Возможно, условное наказание, штраф, а может, и кое-что похуже. Лучше не думать обо всем до конца. А Здена? Она мне дала несравненно больше, чем я ждал и вообще мог ожидать от нее. Она предоставила мне шанс начать все сызнова.

Взглянув на часы, Камил осторожно выпростал свою руку из-под Здениной головы и поднялся. Еще одно дело нужно бы привести в порядок.

Облившись с головы до ног студеной водой, он быстро оделся и на секунду задержался у двери спальни. Его девочки спокойно спали. Как хотелось ему остаться! Картина совместного пробуждения манила мучительно, но он понимал, что нужно идти. Когда-то нужно начать, и он должен это сделать. Ради Здены и Дитунки. Осторожно притворив двери спальни, он, не зажигая света, чтоб не разбудить их, вышел в коридор.

В освещенном квадрате распахнутых соседских дверей неуклюже натягивал сапоги сонный молодой человек в синей форме железнодорожника. Завязав шнурки, он, крякнув, поднялся, могучим взмахом перекинул через плечо большую коричневую кожаную сумку, по инерции качнулся к стенке, едва не стукнувшись об нее, снова крякнул и дружески уставился на Камила.

— Бры утро, сосед. — Он приложил пальцы к блестящему козырьку форменной фуражки и захлопнул дверь. — На работу?

— А как же. Чего же еще делать в понедельник? — машинально ответил Камил.

— В воскресенье, сосед, в воскресенье. Эта неделя чертовски длинная. Уж эти переносы — пусть они возьмут их себе. Да, так я Медик, Ярда Медик. — Он сделался серьезным и протянул Камилу руку.

— Цоуфал. Камил Цоуфал.

Ярда согласно кивнул, дескать уразумел, и, взглянув на красный огонек сигнала у двери лифта, выругался.

— Ну куда это годится; — все еще недоумевая, протянул он и несколько раз безуспешно нажал кнопку. — За такую работу морду бьют. Ведь эта будка не ездила даже недели.

Камил отмахнулся.

— В этакую рань все равно лучше сбежать по лестнице. Лифт очень шумит. Ненароком разбудим детей, вот тогда услышишь, какой концерт начнется.

— Да я понимаю. Просто по привычке выругался. Зло берет, когда наплевательски относятся к делу. У нас, если бы на машинах не работало магнето, всем здорово бы влетело… Девчушка у тебя славная. Моя старуха приводила ее к нам. Шильце этакое маленькое, непоседа… Но, скажу тебе, похожа на тебя как две капли воды.

— По крайней мере, могу быть уверен, что моя, а?

Они дружно рассмеялись, забыли про лифт и потопали по лестнице.

— Слушай, ты играешь в шахматы? — спросил Ярда.

— Иногда.

— Если соскучишься, заскочи, сгоняем в шахматы. Сгоняем, поболтаем, выпьем… Вообще надо немножко пооглядеться. Тут поселили самых молодых, ничего себе бригадку можно сколотить. Соорудим писклятам песочницы, какие-нибудь там качели, а взрослым — волейбольную площадку. Места хватает. Ты играешь в волейбол?

— Давно когда-то в институте играл, — ответил Камил.

Ярда в знак признания загудел:

— О, да ты ученый.

— Да это не так уж важно, — проговорил Камил и тут же отметил, что немного завидует Ярде. Прийти на работу, сесть в машину и гнать по рельсам, где уж никак не заблудишься. Смотреть на убегающие пейзажи и потягивать из термоса горячий кофе. Иногда поглядывать на эти магнето…

Они вышли. В доме светились только два окна. Сквозь темную синь небес пробивалось утро. Было холодно, но чистое небо обещало солнечный день.

Со стороны вокзала протяжно загудела сирена и торопливым staccato разнеслась по всей долине. Ярда взглянул на часы.

— Сколько на твоих?

— Четыре.

— Пльзеньский на десяток минут опаздывает. В Жатце наверстает… — Ярда звякнул ключами. — Если охота махнуть в Мост, то лезь сюда, — он кивнул на серый мотоцикл с коляской, — в это время все равно ничего не ходит.

Вынув из передка мотоцикла желтую каску, оценивающе осмотрел Камила с головы до ног, снова залез внутрь коляски и вытащил зеленый брезент.

— Хорошенько закутайся в полотнище и возьми мою бригадирку. Второй каски у меня нет, да кто нас теперь остановит…

Камил разместился на холодном сиденье коляски, напялил на голову бригадирский шлем и закрыл себя брезентом. Все-таки лучше, чем шлепать до трамвая пешком.

Выведя мотоцикл со стоянки, не включая мотора, Ярда съехал чуть ли не до разъезженной и грязной дороги и только там включил мотор. Мотор затарахтел, словно аэроплан.

— Хорошенько держись! — крикнул Ярда, перекрывая мощную детонацию цилиндров, прибавил скорость, так что в коробке передач что-то заскрежетало, и, сделав прыжок, рванул вперед.

Пробравшись среди луж, они объехали новые дома и стрелой помчались по широкой асфальтированной дороге к городу. Холодный сырой ветер щипал лицо и хлестал по глазам, но Камил упорно глядел перед собой. Боль, причиняемая порывами ветра, помогала ему.

У сталелитейных заводов Ярда замедлил ход и наклонился к прицепу:

— Куда теперь?

Камил поколебался. Недалеко от ресторана стояла его машина. Торс его мира. Исключительная отопительная система обогрела бы кабину за несколько минут. Владеть машиной без малого в сто лошадиных сил — это вроде бы иметь их скрытыми в себе, в своей собственной утробе.

— Выбрось меня где-нибудь у трамвая, — крикнул он в рев мотора. — У экспресса! — повторил он, когда Ярда, покачав головой, дал знать, что не понял.

Они остановились перед пустынным островком трамвайной остановки.

— Ты, собственно, где работаешь?

— На химзаводе.

Ярда, засучив рукав, посмотрел на часы.

— Я бы подкинул, да опоздаю. Старуха моя снова вчера озорничала, — осклабился он.

— Спасибо. Тут транспорт ходит поминутно.

— Тогда всего. Приходи, сгоняем.

— Ладно. Всего.

Мотоцикл, прогрохотав, оставил за собой облако голубоватого дыма. Еще долго шум его раздавался по улицам.

Камил расхаживал по островку трамвайной остановки. Сегодня ему понадобится много сил. Машиной легче было бы добраться. Но он не хотел надеяться ни на что, кроме себя.

Нарождалось чудесное майское утро.

В длинной череде домов с противоположной стороны вспыхнули огоньки лампочек. Люди начинали новый день. Скоро рассвет.

С Поджатецкого проспекта, хребтом протянувшегося через весь новый город Мост, с дреньканьем и лязгом катил освещенный трамвай. Звякнули звонки у переезда, и трамвай медленно подкатил к остановке. Зашипели пневматические двери. Камил вошел и купил билет. Долго рылся в карманах, отыскивая мелочь. Народу было много. Он не ожидал этого. Железнодорожники, группа галдевших парней в спецовках, наверняка шахтеров, работающих на экскаваторах за вокзалом, несколько продавщиц из главного буфета и шеф-повар заводской диетической столовой.

— Что-то рановато, пан инженер, — улыбнулась она.

— А что ж тут такого, — улыбнулся Камил. — Ведь сегодня, собственно, мы все на прогулке. Воскресенье.

— Хорошо воскресенье! — Она благовоспитанно вздохнула.

Хорошенькое воскресенье! — подумалось и Камилу; взявшись за блестящую рукоятку под крышей трамвая, он повис на ней. Я ждал его, как милости божьей. Так долго тянулось время, пока этот день настал.

Химзавод все еще сиял своим освещением, будто огромный крейсер. Завод раскинулся в долине под горами, и все его пространство было открыто небесам. Оба факела полыхали «спокойным пламенем», своим блеском опережая солнечное утро и рассвет, который наступит через несколько минут.

На бледнеющем горизонте выделялись могучие серебристые дистилляционные колонны, объемистые конусы холодильных установок и коричневые трубы печей. Мой химзавод, подумал Камил, Чего только я не замышлял тут совершить! Использовать тепловую энергию негасимых факелов — давнишняя, неосуществленная мечта отца, — изобрести волшебную дистиллят-колонну без мертвенного пространства вокруг и сложных холодильных установок, использовать почти сверхъестественные силы магдебургских полушарий для фундаментального соединения арматуры без болтов и сварки. Великие, блаженные мечты, они покинули меня задолго до защиты дипломной работы, но оставалось еще много других планов, рискованных, но вполне реальных, что я тоже предал, пересев за письменный стол в кабинете. Куда мне уже не суждено воротиться… Теперь я бессилен. Остаток года проведу гонимый ревизорами и следователями, а несколько следующих лет безнадежно пробегаю на заводе недоучкой референтом, также преследуемый ненавистными, издевательскими и презрительными взглядами очевидцев моей славы. А что же, собственно, ждет меня в конце пути, на который я намереваюсь вступить с такою долей самоубийственной и безысходной отваги? Что ждет меня после раскаяния и признания вины, после смиренно принятого наказания, что ожидает после покаяния? Наказание не будет облегчено. Белый флаг, выкинутый побежденным, не приводит к отмене наказания. И стоит ли сдаваться? Пасть по причине бессилия после четырех бессонных ночей, четырехдневного бегства и страха одиночества? Скорей бы уж выглянуло солнце… Лучи, сулящие силу и решимость, всемогущая энергия, приводящая в движение совершенный механизм… Нет. Человек — не машина.

Он прошел через всю стоянку и медленно вернулся назад. Здесь стояло несколько легковых машин и мотоциклов, принадлежащих рабочим из ночной смены.

Усевшись на бетонную оградку, обрамлявшую газон перед административным зданием, он положил ладони на траву. Земля была холодной, потому что ночью прошел небольшой дождь, да и ветерок дул ощутимо прохладный, принося сюда с темнеющих на горизонте гор неопределенный, еле уловимый аромат рассвета. Стена, окружавшая могучее здание, к которой он прислонился спиной, вибрировала от бесчисленных поворотов гигантских кислородных турбокомпрессоров. Отдаленный глубокий гул агрегатов убаюкивал, словно ласковое прикосновение.

Издали донесся слабый звук мотора, и вскоре на шоссе со стороны Литвинова показались фары чьей-то машины. Камил встряхнулся и поднял голову.

Машина пересекла трамвайную линию, свернула на дугу въезда на стоянку и стала на своем привычном месте, прямо против входа в административное здание. Кто-то выключил свет, и в салоне на секунду полыхнуло пламя спички, а потом хлопнула дверца.

Камил встал и, прижавшись к шершавой стене здания, смотрел на отца, который, будто не замечая главного входа, по тротуару шел прямо к нему. Он смотрел, как он движется, и вдруг в этой походке ясно почувствовал бремя отцовских пятидесяти восьми лет. Он смотрел на него, и ему хотелось плакать.

— Папа, — окликнул он чуть слышно.

Отец изумленно остановился.

Оторвавшись от стены, Камил вышел на тротуар.

— Камил… Ты что тут делаешь? — спросил отец на удивление глухим, словно сдавленным голосом.

Подойдя, сын заглянул отцу в лицо. Отец улыбался. И тут Камил понял, что это улыбка счастливого человека. Что-то сжало ему горло. Сразу он не мог понять, что отец постарел. Ночные смены, состояние боевой готовности несколько дней назад и долголетние заботы должны были когда-то заявить о себе, просто сын никогда не верил, что отец, как и все, раним и смертен. Отец, символ защиты и неприкосновенности. На секунду он скользнул взглядом по застекленной, залитой светом проходной. Обе вахтерши сидели за маленьким откидным столиком и пили чай, а может, кофе. Наверняка кофе, пришло ему в голову. К утру дежурившим в ночную смену очень хочется спать…

— Знаешь, отец, я собирался тебе сказать… В среду я здорово переборщил. Не понимаю, что на меня наехало. — Он беспомощно пожал плечами и поглядел ему в глаза.

Глаза отца заблестели. Он быстро-быстро моргал и все улыбался, будто выиграл длительную, изнуряющую борьбу.

— Зато я понимаю, я ведь тебя знаю немножко, — сказал он, положив ему руку на плечо. — Пошли…

Не спеша они прошли мимо проходной и холла к бетонной ограде, окружающей химзавод. Под полыхающими факелами остановились. Прикосновение отцовской руки казалось Камилу извечным. Ощущение было то же самое, как некогда на балконе колдомской квартиры, куда они выходили, словно на воскресную послеобеденную прогулку.

— Я рад, что ты пришел. Очень. Я хотел сегодня просить директора снять с меня обязанности председателя дисциплинарной комиссии. А теперь — дело другое. Ты хоть немного подумал обо всем?

Камил машинально кивнул и полез за сигаретой. Не нашел.

— У тебя сигареты не найдется?

— Не нужно бы тебе приучаться так рано курить, вредная это привычка, — озабоченно проговорил отец, хотя и протянул сыну раскрытый портсигар.

Камил затянулся, нахмурившись, и прямо посмотрел отцу в глаза.

— Я хочу подать просьбу об увольнении. Не могу я тут оставаться…

— Страшно?

Камил молчал. Неужели это и впрямь только страх? А может, и гордость? Чувство вины? Злость? Может, деньги, полученные от Петра. Может, Радек, Мира, Рихард, Йожан. Сознание, что испорчено очень и очень много. Больше, чем то, что позволило бы мне рискнуть и остаться.

— Этот насос на горе ставил ты? — неожиданно спросил отец.

Камил кивнул.

— Сам?

— Пехачек мне рассчитал и разработал проект. Все остальное — я один. Два месяца…

— И тебе страшно начать все сызнова?

— Не знаю. Наверно.

Отец вздохнул.

Камил медленно поднял голову. К проходной потоком двигались люди, сошедшие с трамваев и автобусов. Он смотрел на их лица, набираясь отваги для последнего, решающего шага.

— В котором часу, отец?

— В восемь. Дисциплинарка собирается сразу после производственного совещания. В зале заседаний.

Стоя у бетонного завода, они курили свои первые сегодняшние сигареты. Молчали. Слова были излишни. Светало. Красное пламя факелов тускнело на фоне пурпурного неба. Каждую минуту могло показаться солнце.

Примечания

1

Лучше быть не может (лат.).

2

Триумфальная арка (франц.).

3

Против (лат.).

4

Без остановки (лат.).

5

Первая строка одноименного стихотворения известного чешского поэта В. Незвала (1900—1959).

6

Экстракт из кореньев, приправа для супов.

7

Прашняк в переводе с чешского — Пы́лище.

Content

Авария

Часть первая КАРЬЕРА

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Часть вторая АВАРИЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

Часть третья БЕГСТВО

I

II

III

Примечания