Лина Озерова

Мой любимый враг

Пролог

Открытая спортивная машина резко затормозила на подъездной аллее замка Сент-Эгнен-сюр-Шер. Распахнулась передняя дверца, и через секунду высокая черноволосая девушка уже бежала по посыпанной гравием дорожке. У входа ее ждал дворецкий, седой и почтительный, каким и положено быть дворецкому в старинном аристократическом замке.

— Здравствуйте, мадемуазель Николь. Очень рад вас видеть. Жаль, что под родной кров вас привели столь печальные обстоятельства.

Девушка сбросила ему на руки светлый плащ и осталась в элегантном серебристо-сером костюме.

— Как мама, Огюстен?

Дворецкий печально склонил голову:

— Врач сказал, к ночи следует ожидать самого худшего.

Красивое лицо девушки на минуту исказилось, но она быстро взяла себя в руки:

— Неужели так скоро?

— Сожалею, мадемуазель Николь, но врач выразился вполне определенно.

— Отцу дали знать?

— Господин граф прибудет в Тур восьмичасовым поездом. Жан, шофер, встретит его на вокзале.

— А мой брат? Люк здесь?

— Мсье Люк приехал два часа назад и сейчас у постели вашей матушки.

Николь провела рукой по лбу:

— Почему вы не вызвали меня раньше? Дворецкий склонился еще ниже:

— Все произошло так внезапно. Мадам чувствовала себя вполне здоровой, еще два дня назад она собиралась съездить на неделю в Париж по делам благотворительности. Вчерашний приступ был для всех неожиданностью.

— Диагноз подтвердился?

— Господин Шарден, лечащий врач вашей матушки, констатировал инсульт и паралич.

Девушка с трудом сдерживала слезы.

— Мама в сознании? Она может говорить?

— С трудом. Но ее светлость уже несколько раз спрашивала о вас.

— Хорошо. Тогда я пройду прямо к ней.

Взбежав по неширокой каменной лестнице на второй этаж, — Сент-Эгнен был выстроен в одиннадцатом веке и поражал воображение скорее древностью, чем величием, — Николь быстро прошла через анфиладу низких мрачноватых комнат и остановилась у дверей материнской спальни.

Спальней графине долгие годы служила так называемая «королевская комната». По старинному обычаю все французские аристократы обязаны были устраивать в лучшей комнате замка спальню для короля, на тот случай, если Его Величество вдруг соизволит посетить своего вассала. А поскольку Франция давно уже жила без монархии, королевская спальня в Сент-Эгнене служила спальней хозяйке замка.

В большой комнате, обитой голубым шелком и оттого казавшейся какой-то нереальной, все окна были наполовину прикрыты тяжелыми синими портьерами. В огромном зеркале, стоявшем напротив дверей, отражалась широкая постель под шелковым балдахином, тоже синим.

С одной стороны постели сидела медицинская сестра, пожилая румяная женщина. Ее пышущее здоровьем лицо и полная фигура как-то не вязались с полутьмой этой призрачной спальни. Зато брат мадемуазель Николь, Люк де Бовильер, вполне вписывался в обстановку. Невысокий и худой, с вялыми чертами бледного анемичного лица, Люк тоже казался призраком, таким же нереальным, как и вся спальня, как и лежащая на постели седая худая женщина. Узкое аристократическое лицо с орлиным породистым носом утопало в подушках, поверх одеяла лежали руки со скрюченными пальцами, похожими на когти хищной птицы.

Девушка стремительно подошла к постели и взяла эти холодные пальцы в свои ладони, словно пытаясь отогреть их:

— Мама…

Сиделка встала и почтительно отошла в угол комнаты. Люк поднял голову и взглянул на сестру. В его голубых глазах не было ни скорби, ни волнения:

— Здравствуй, Николь. Вот и ты. Отец приедет только вечером, тебе сказали?

Но девушка словно не слышала слов брата. Она напряженно вглядывалась в лицо, покоившееся на подушках.

— Мама, ты узнаешь меня, мама?

Глаза старой графини медленно открылись.

— Николь…

Губы дрогнули, пытаясь изобразить улыбку.

— Николь… моя девочка…

— Да, мама, это я. Я приехала, как только узнала.

Лицо старой графини сморщилось, будто она хотела что-то сказать. Рука беспомощно дернулась. С невероятным усилием она, наконец, выдавила:

— Пусть они…

— Что, мама?

— Пусть все… выйдут. Я хочу говорить… только с тобой.

При этих словах сиделка тут же покинула комнату. Люк сделал было протестующий жест, но Николь гневно сверкнула на него черными глазами:

— Будь добр, подчинись маминому желанию.

И он сник и повиновался, как привык повиноваться сестре всегда и во всем. Плотно закрыв за ним дверь, Николь уселась на краешек постели и снова взяла руки матери в свои:

— Ну вот, мама, мы одни. Я слушаю тебя.

Умирающая смотрела так, словно хотела вложить в свой взгляд остаток жизни, еще теплящейся в ее немощном теле. Голос, напоминающий шелест сухой листвы в осеннем парке, прошептал:

— Твой брат… Он слишком робок и нерешителен. Только ты можешь… Николь…

Голос слабел, становился все тише и тише. Девушка наклонилась, теперь ее лицо почти касалось лица умирающей.

— Что, мама? Что?

— Николь… — Имя дочери как будто придало ей силы.

— Да, мама, это я. Я здесь, с тобой.

— Обещай… Дай мне слово… — От напряжения на белом лбу лежащей женщины выступила испарина. — Дай…

Девушка успокоительно погладила ее по руке:

— Все, что хочешь.

— Твой отец…

— Да?

— Нельзя допустить, чтобы он… опозорил… наследник Ротанов и Ла Треймулей… та женщина…

Умирающая тяжело дышала, каждое слово давалось ей с великим трудом. Но девушка, кажется, поняла, о чем речь.

— Да?

— Не позволяй ему жениться на ней. Все, что угодно… только не это. Обещай…

Женщина конвульсивным движением сжала пальцы дочери. Николь кивнула:

— Обещаю.

Но умирающей этого было мало:

— Поклянись… что не остановишься ни перед чем. Что сделаешь все… Все, что сможешь.

— Клянусь, что сделаю все, что смогу, — твердо сказала девушка.

— И ничто… слышишь, ничто не остановит тебя…

Красивое лицо девушки озарила мрачная улыбка. Вероятно, так улыбались древние жрицы, закалывая жертву на алтаре кровожадного языческого бога. Не колеблясь ни минуты, она повторила:

— Клянусь.

Во взгляде женщины мелькнуло торжество. Получив желаемое, она откинулась на подушки и последним усилием приподняла руку, чтобы благословить свое дитя. Но рука тут же безвольно упала на одеяло, взгляд затуманился.

Через полчаса все было кончено. Высокородная графиня Клотильда де Бовильер покинула сей бренный мир.

Часть первая

Никогда не говори «никогда»

Глава 1

Тень из прошлого

Не поднимая глаз от тарелки, Лариса вяло ковыряла ложкой покупной салат. Олег сидел напротив, за другим концом старинного дубового стола, над тарелкой с таким же салатом. Он всегда сервировал ужин в гостиной, а вечером и свечи зажигал, даже если еда была не бог весть какая, вроде гречневой каши с вареной колбасой или готового «оливье» из ближайшего магазина.

Большая комната в три окна, — такая большая, что кабинетный рояль, стоящий в углу, сразу можно было и не заметить, — эта комната казалась частью дворянской усадьбы прошлого века. Слева — рояль, справа — массивный резной буфет, на столе литые подсвечники, на стенах — чьи-то портреты и пейзажи в старомодных багетах… Словом, комната напоминала мхатовскую декорацию к «Вишневому саду».

Окна в этой громадной квартире были распахнуты настежь, но в них лился не аромат цветущих вишен, а тянуло запахом гари и бензина с Тверской. «Вот ведь и во двор окна выходят, а все равно дышать нечем, — подумала Лариса. — Что ж, центр — он и есть центр».

— Так что у тебя случилось? — спросил Олег. — Опять на работе неприятности?

— С чего ты взял?

— Ты же сказала.

Ах, да, вспомнила она. Действительно, что-то такое сказала. Когда она позвонила ему два часа назад и объявила, что хочет его видеть, он большой радости не выказал.

— Хорошо, но не сегодня.

— А я хочу сегодня, — заупрямилась она. — Давай встретимся сегодня. И лучше прямо сейчас.

— Ты же работаешь…

— Уже освободилась. Ну так как, встретимся?

Ей позарез надо было, чтобы ее кто-нибудь утешил.

На том конце трубки замолчали. И молчали довольно долго.

— Ну хорошо, — наконец нехотя уступил Олег. — Только приходи ко мне, я не могу отлучаться — жду важного звонка.

Олег жил в центре, на Маяковке. Первая Тверская-Ямская, пятнадцать минут пешком от Патриарших, где находился Ларисин офис. По дороге она зашла в магазин, прихватила кое-что из еды и бутылку сухого вина. Может быть, если немного выпить, а потом заняться с Олегом любовью, жизнь снова покажется сносной? По крайней мере это лекарство обычно помогало хоть ненадолго примириться с действительностью.

Но, похоже, сегодня заняться любовью не удастся. Олег не проявлял ни малейшего желания, мало того — все время поглядывал на часы.

«Важным звонком» оказался звонок школьной приятельницы — обладательницы стиральной машины «Индезит». Олег, ленивый, как все мужчины, периодически подбрасывал ей свое барахло для стирки. Не все ли равно, сколько в ней крутить… Вот и сейчас одноклассница сообщила, что можно приносить очередную порцию, она ждет.

Положив трубку, Олег сказал куда-то в пространство:

— У Светки муж поехал к знакомым. Вернется часа через три-четыре.

Это означало: ужин нужно в темпе сворачивать, и через полчаса — максимум через час — Лариса должна уйти. При муже одноклассница Светка чужое барахло в машине не прокручивала.

Они по-прежнему сидели друг напротив друга, но Олег уже явно напрягался. Его тарелка как-то незаметно опустела, а Ларисе, как назло, кусок в горло не лез. Она отодвинула салат:

— Все, больше не хочется.

Но уходить она пока не собиралась. Вдруг в Ларисе проснулась нормальная женская вредность, Вообще-то ей не свойственная. «Ты хочешь, чтобы я поскорее выметалась, а я нарочно время потяну, поиграю у тебя на нервах…»

Лариса встала, нашла свою сумочку, достала пачку сигарет. Потом опять села за стол, поставила перед собой пепельницу и медленно закурила.

Но Олег, против ее ожидания, не разозлился.

— Хочешь, пока куришь, посмотреть фотографии? — вдруг спросил он.

— Какие фотографии?

— Мне тут дочку нащелкали.

— Хочу, — без особого энтузиазма согласилась она.

Он прошел в кабинет и вернулся с, пачкой больших цветных снимков. Годовалая девчушка, курносенькая и лупоглазая, как все дети в таком возрасте, таращилась в объектив.

Лариса пробормотала:

— Миленькая какая…

— Я тоже так думаю, — Олег смотрел на девчушку с нескрываемой гордостью.

На паре снимков рядом с ребенком фотограф увековечил молодую женщину, тоже курносенькую, немного похожую на мартышку. Лариса повертела в руках фотографию:

— Дочка на твою жену похожа.

— Да? А там все говорят — на меня…

«Там» — это, очевидно, в семействе жены. От Олега, на Ларисин взгляд, девчушка ничего не унаследовала, но возражать Лариса не стала, он отец, ему виднее.

Формально Олег не был разведен, но фактически жил один. Лариса так и не поняла, что там у них с женой произошло. Разошлись они, кажется, еще до рождения дочки. А может быть, сразу после рождения. Олег говорил, что жена его бросила и ушла к другому, но Лариса в это не слишком верила. На собственном печальном опыте она убедилась, что жены уходят к другому только тогда, когда собственному мужу они уже совсем не нужны. Причем муж должен это наглядно продемонстрировать. Но у Олега Лариса ничего не спрашивала. Захочет — сам расскажет, а не захочет — и не надо. У нее своих проблем выше головы.

К Олегу Лариса прибилась рикошетом полгода назад. Правда, знакомы они уже несколько лет, когда турфирма «Орбита», где работала Лариса, сняла офис на Спиридоновке, Олег в качестве художника-дизайнера занимался офисным интерьером. Лариса ему еще тогда вроде бы понравилась, он ей — тоже, но отношения оставались чисто дружескими. Конечно, она старше на пять лет, но кто сейчас на это смотрит… И вот, наконец, прошлой осенью роман все-таки случился. Но какой-то вялотекущий: они встречались приблизительно раз в неделю, иногда ходили куда-нибудь, чаще сидели дома. Ужинали, трепались, а потом Лариса оставалась у Олега ночевать. У Ларисы ночевать нельзя — давно, сразу после развода с Костиком, она перебралась обратно к маме, в тесную двухкомнатную «хрущобу» на улице Подбельского. А у Олега — роскошные четырехкомнатные апартаменты, битком набитые всяким антиквариатом. То ли от деда ему достались, то ли от бабки — и об этом Лариса не спрашивала. Есть и есть, антиквариат ее особенно не интересовал.

Забрав из Ларисиных рук фотографии, Олег бережно спрятал их в пакет и отодвинул на угол стола.

— Ну так что все-таки у тебя случилось? — опять спросил он. Зачем спрашивает, ведь видно, что это его ни капельки не интересует.

Лариса улыбнулась и покачала головой:

— Да ничего. Просто захотела тебя увидеть. Тебе это неприятно?

— Очень приятно, но… — он кинул выразительный взгляд на часы. — Извини, Лора, но мне уже почти пора.

Она вздохнула и поднялась:

— Ну что ж, пора так пора. Пойдем. Проводишь меня до метро?

— Как всегда.

Проводив Ларису взглядом, — белый костюм ярким пятном мелькал в толпе, — Олег, насвистывая, быстро направился в сторону Миусской. Лариса его чем-то неуловимо раздражала. Вот вроде бы все при ней: и блондинка, и ноги что надо, и все остальное, и ведь не дура, а все равно — не то. Пресная она какая-то, огня нет, жизни нет. Вот сегодня вырядилась в белое, совсем стала какой-то… ненастоящей, что ли. Она ведь явно ждала, что он ее в постель потащит. Как же! Даже тени желания не возникло. В принципе, надо бы с ней расстаться по-хорошему, и чем скорее, тем лучше.

Олег взглянул на часы и прибавил шагу. Если Светкин муж задержится в гостях, они со Светкой не только постирают белье, но и успеют многое другое…

В метро Лариса привалилась спиной к двери, на которой было написано «Не прислоняться», и закрыла глаза, пытаясь удержать подступавшие слезы. Называется утешилась! Только еще хуже стало. Ох, не надо, не надо, не надо было идти к Олегу!

Не станет же она ему рассказывать, что утром к ним в офис неожиданно заявился Андрей Ростиславович Максимов, Андрюша, герой ее скандального студенческого романа и причина развода с мужем. Сколько же времени прошло с тех пор, как они расстались? Больше семи лет? Лариса горько усмехнулась: хоть перед собой-то не притворяйся, прекрасно знаешь, сколько. Семь лет и почти пять месяцев…

Но Олегу ничего этого не расскажешь. Не стоит «актуальному» любовнику рассказывать о чувствах к его предшественнику, пусть даже и много воды с тех пор утекло. Тем более что эти чувства, кажется, все еще живы… Или нет? Ну зачем, зачем она примчалась сегодня к Олегу? Зачем…

«Станция Белорусская», — радостно объявил приятный мужской голос. Лариса, очнувшись, быстро выскочила из вагона: ну вот, пожалуйста, села не в ту сторону. Теперь придется ехать через кольцо, в жуткой толпе.

Добравшись, наконец, с двумя мучительными пересадками до своей «Улицы Подбельского», Лариса вышла из метро и в нерешительности остановилась. Небо было таким ярким и синим, а солнце светило так ласково, что домой идти не хотелось. Но больше ей некуда было идти. Гулять здесь особенно негде: некрасивые улицы, застроенные пятиэтажками, глаз не радовали, а в парке еще сыро и грязно…

Лариса вздохнула и купила у какой-то старушки огромный букет сирени. Имеет она право хоть чем-то себя порадовать, хоть такой малостью! Ни Олег, ни те, кто были до него, цветов ей почему-то не дарили. Да если уж быть до конца честной, последние годы мужчины вообще ее не особенно баловали. Лариса с этим почти смирилась, но сегодняшний весенний день словно пробудил в ней воспоминание о той капризной и гордой красавице, какой она была когда-то и которая давно умерла, умерла… Уткнув лицо в ворох сирени, она горько усмехнулась. Если бы кто-нибудь десять лет назад сказал ей, какой она станет, она бы ни за что не поверила. У той Ларисы не было недостатка ни в цветах, ни в поклонниках.

В той, другой жизни — цветы дарил Костик, тогда он еще не был мужем, а только хотел на ней жениться. Почти каждый день Костик приходил с красными гвоздиками. Лариса же как раз красные гвоздики терпеть не могла, но сказать ему это долго не решалась. Потом все-таки сказала, и красные гвоздики сменили красные розы. И белые розы. Розы дарили ей и другие мальчики. А на день рождения, в ноябре, ее просто засыпали хризантемами, желтыми, белыми, лиловыми… В доме не хватало ваз, и цветы ставили в банки, в керамические кувшины, даже в стаканы. Веселые у нее были дни рождения!

Лариса с Костиком училась в одном классе. Тогда модно было после восьмого отдавать детей в специализированные классы — Лариса по настоянию мамы поступила в педагогический, в знаменитую экспериментальную школу на Преображенке. За это она маме до сих пор благодарна. Те два года до конца школы были самыми лучшими в жизни. По крайней мере самыми беззаботными — это точно. Какая у них была замечательная компания! Лучшие подруги Оля и Ленка, и Машка Малышева, маленькая и шустрая, никогда не унывавшая, и Борька Пчельников, так замечательно игравший на гитаре, и Сашка, которого все почему-то звали Хэнком, и Артем Веселкин, убежденный альпинист и спелеолог… А еще она сама, Лариса, и Костик. Костик влюбился в нее сразу, как только увидел первого сентября. А она не то чтобы влюбилась, но ничего не имела против. Конечно, Костика красавцем не назовешь, прекрасный принц из него не получился бы, парень как парень, невысокий, светловолосый, веснушчатый. Он заикался — чуть-чуть, самую малость, просто как будто спотыкался на некоторых словах. Как ни странно, именно этот недостаток придавал Костику своеобразный шарм. Что-то в нем было, в Костике. А может быть, виновата его улыбка, застенчивая и удивительно обаятельная… Словом, девушкам Костик очень нравился, и Ларисе это льстило.

К десятому классу компания уже не воспринимала Костика отдельно от Ларисы, а Ларису — от Костика. Их будущее было предрешено, и они, естественно, поженились, как только Ларисе исполнилось восемнадцать. Свадьбу играли прямо перед Новым годом, очень весело и шумно. А на Новый год поехали всей толпой к Малышевым на дачу, Машкин дед был известным конструктором, и у них была дача на Соколиной горе.

К двум часам ночи на даче дым стоял коромыслом. Борька влез с гитарой на стол и пытался изобразить то ли Элтона Джона, то ли Джона Леннона, Оля подражала Мадонне, а Костик затеял с Артемом длинный научный спор о только что обнаруженных останках царской семьи. Ларисе надоел этот сумасшедший дом, она накинула на плечи куртку и потихоньку выбралась на крыльцо.

Ночь была тихой и совсем не холодной. Постояв немного у двери, Лариса спустилась по ступенькам и пошла по тропинке, огибающей дом. Завернув за угол, она вдруг увидела на скамеечке под окном маленькую скрюченную фигурку. Машка сидела, подтянув колени к животу и уткнув лицо в ладони. Лариса подошла вплотную. Снег скрадывал шаги, и Машка ее не заметила. Тогда Лариса осторожно коснулась ее плеча:

— Маш, ты что? Что с тобой?

Машка резко вскинула голову, и Лариса от неожиданности отступила на шаг: Машкино лицо искривилось от ненависти. На скамейке сидела злобная маленькая фурия — еще немного, она кинется на Ларису и перегрызет ей горло. Но через секунду все прошло, и Машка стала обычной Машкой, веселой и всем довольной.

— Ничего, — сказала эта обычная Машка. — Просто там слишком накурено, вот и захотелось воздухом подышать. Пойдем в дом, а то простудимся.

Сколько Лариса потом ни убеждала себя, что ей все привиделось, этот случай накрепко засел в памяти. После Нового года жизнь покатилась по наезженным рельсам, Лариса училась на своем филфаке, Костик — на историческом, они по-прежнему собирались всей компанией чуть ли не каждый день… Вот только Машка стала появляться все реже и реже. Она отговаривалась ужасной занятостью: помимо факультета журналистики Машка еще работала в Останкино, делала репортажи в известной передаче. Репортажики были крохотные, но компания все равно Машкой гордилась. Одна Лариса подозревала, что не только в занятости дело, но развивать эту мысль ей совсем не хотелось.

Так бы, наверное, и тянулось это размеренное существование до сих пор, если бы в Ларисину жизнь не вошел Андрей Максимов. Точнее, если бы она сама не впустила его в свою жизнь…

Тогда она не то чтобы не понимала, что, уходя от Костика, уходит и от своих друзей, — она просто об этом не думала. Андрей заслонил все, она была больна, одержима им. Кроме Андрея ничего на свете для нее не существовало. А вот потом, когда Андрей ее бросил… Лариса вдруг обнаружила, что осталась совсем одна. Компания безоговорочно приняла сторону обиженного, страдающего Костика, и Ларису подвергли остракизму. Как сказала Машка, «ты сама это заварила, сама и выпутывайся. Может быть, наконец, поймешь, что чувствовал Костя».

Года два назад Лариса случайно узнала, что Машка и Костик поженились…

Матери дома не было. Когда Лариса вошла в квартиру, то сразу заметила белевший на телефонном столике листок бумаги. Записка гласила: «Уехала на концерт в Кратово. Вернусь, вероятно, поздно. Тебе звонил какой-то мужчина. Не представился, сказал, что перезвонит позже». И никаких тебе «целую», даже подписи нет. Вполне в стиле ее дорогой матушки. Однако, прочитав записку, Лариса в первый момент с облегчением вздохнула. Целый вечер в одиночестве, без бдительного маминого ока — просто подарок. Но какой же мужчина ей звонил? Интересно… Впрочем, ничего интересного. Скорее всего, очередной работодатель, помимо службы в «Орбите» Лариса подрабатывала переводами технических документов, она хорошо знала английский, французский и испанский.

Для порядка Лариса заглянула на кухню, открыла холодильник, увидела кастрюльку с супом и тут же его закрыла. Есть совсем не хотелось. Разве что чаю, но позже. Слава богу, что мамы нет, а то тут же принялась бы ее кормить. Приняв душ и завернувшись в старенький махровый халат бывшего ярко-зеленого цвета, она уютно устроилась в большом старом кресле и включила проигрыватель. Любимая пластинка — французские шансоны в исполнении Ива Монтана. Пластинка была старенькой, шестьдесят затертого года, голос Монтана прорывался сквозь треск и шипение, но все равно Лариса предпочитала ее современным компактам. Хотя музыкальный центр у них в доме имелся, — Ларисина мама была пианисткой, и талантливой, ученицей знаменитого Льва Оборина. Музыкальный центр, как и пианино, нужны были ей для работы. Был и компакт-диск Ива Монтана, но Ларисе казалось, что без этого треска и шипения старые песни потеряют половину своего очарования.

«О, Париж, — пел Монтан, — твои бульвары…» От сирени в синей стеклянной вазе — той самой сирени от метро — одурманивающий запах плыл по комнате. Голос Монтана звучал приглушенно-интимно, таким голосом шепчут слова любви в лиловых весенних сумерках. И Ларисе хотелось не в Париж, в принципе, она могла бы поехать туда в любое время, ей хотелось именно лиловых романтических сумерек, сирени, которую бы не она сама себе подарила, и слов, которых ей уже давно никто не говорил. Так давно, что Лариса почти забыла, как это бывает…

Песенка оборвалась, осталось только шипение. Лариса с неохотой вылезла из недр кресла и подошла к столу, на котором стоял проигрыватель. Перевернув пластинку, она хотела было вернуться на свое уютное место, но вдруг, помедлив, зачем-то открыла верхний ящик и стала перебирать старые бумаги. Конспекты институтских времен, курсовые, а вот и диплом…

Повинуясь безотчетному импульсу, она выдвинула ящик дальше и извлекла из его глубин — с самого дна — толстую тетрадку в коричневом клеенчатом переплете. Раскрыла ее наугад, где-то на середине:

«…он не понимает, насколько это больно. Вчера он явно был чем-то обеспокоен, словно был со мной — и не со мной. Я не спрашиваю, что случилось, и так знаю — что-то в семье. Про другое он рассказал бы…»

Ее дневник. Вообще-то Лариса дневники не вела, — она мало похожа на барышню девятнадцатого века. Записи в тетрадке появились, когда роман с Андреем близился к концу, и надо было куда-то девать те мысли и чувства, которыми невозможно поделиться ни с кем, ни с матерью, ни с подругами. Впрочем, подруги как раз тогда от нее и отвернулись. Так тяжело, мучительно тяжело было делить любимого с другой, знать, что в его жизни она далеко не на первом месте, и мириться с этим… Но иначе она не могла.

«…Почему, ну почему никто не хочет меня понять? Мама поджимает губы и молчит так укоризненно, что хочется сбежать от нее на край света. Хотя она-то, кажется, могла бы…»

Еще через пару страниц:

«…было бы по-божески и по-хорошему, если бы он ушел от жены и мы поженились. Но я ему никогда об этом не скажу, это должно быть его решение. Я не хочу уводить мужика, да и не умею это делать. Только если он сам поймет, что без меня не может. А тогда — я готова жить с ним где угодно, в любых условиях, хоть на Марсе в скафандре. Мне никто, кроме него, не нужен. Хотя, может быть, через несколько лет это пройдет, кто знает. А жизнь, оказывается, не такая уж и длинная. Любимый, что же ты делаешь!»

Это написано давно, очень давно…

Но последняя запись в тетрадке была сделана примерно год назад:

«…обычно Бог дает что-то одно. Если страсть — то потом, как правило, в расплату — опустошение и ненависть. Если ровные, любовно-рассудочные отношения, которые тлеют, но не горят — в награду спокойную привязанность на долгие годы. У нас же было — ты сам знаешь, как было. И я знаю, и, боюсь, никогда не забуду. Потому что ни с одним мужчиной потом я этого не испытывала. Я за эти годы увлекалась, конечно, не раз. На месяц-два. Но почему-то именно в это время ты начинал мне сниться, каждую ночь, с завидной регулярностью. Хотя днем я могла о тебе ни разу не вспомнить, и вечером, и на ночь о тебе, поверь, в периоды своих увлечений не думала. А снился все равно, — просто так, какие-то бытовые сны…»

Дочитав до этого места, Лариса быстро захлопнула тетрадку и засунула ее обратно в ящик, поглубже. Андрея уже столько лет нет в ее жизни, а эта дурацкая привычка разговаривать с ним осталась. Лариса давно поняла, что самый главный — не тот, кто рядом, а тот, с кем ты постоянно ведешь диалог в душе. Тот самый внутренний собеседник, которому вечно что-то доказываешь, и жалуешься в тяжелые минуты, и… И для Ларисы единственный человек, постоянно и прочно присутствовавший в мыслях, — Андрей Максимов. Хотя он и предал ее, хотя она-то для него давно ничего не значит. Да и значила ли когда-нибудь?

«Случается, что любовь уходит», — пел Ив Монтан.

Лариса усмехнулась. Может быть, с кем-то и случается, но не с ней. Похоже, она обречена мучиться до конца жизни, своей или… или его.

Она передвинула иголку и снова стала слушать песенку про уходящую любовь. В принципе, так и должно быть, все имеет начало и конец. И у любви бывает конец, надо только набраться терпения и ждать, ждать… Может быть…

Резкий звонок телефона прервал ее мысли. «Мама, — обреченно подумала Лариса, нащупывая ногой отлетевший от кресла тапок. — Задерживается и хочет дать наставления насчет ужина». Повинуясь противному визгливому трезвону, она нехотя выползла в коридор и сняла трубку:

— Я слушаю.

В трубке молчали. Лариса подула в мембрану, потом потрясла аппарат, — опять в нем что-то отходит, надо новый покупать, — и повторила:

— Я слушаю! Мам, это ты?

От смешка, раздавшегося в трубке, ей сразу стало нехорошо:

— Нет. Здравствуй, Лора. Ты меня, конечно, не узнала? Это Андрей.

У Ларисы едва трубка из рук не выпала. Совпадение или…? Он мог бы и не представляться, его голос она узнала бы из тысячи других и через тысячу лет.

— Лора? Почему ты молчишь? Ты помнишь меня? Это Андрей Максимов. Я уже звонил тебе, но тебя не было дома.

— Да.

Это коротенькое «да» стоило ей неимоверных усилий. После неловкой паузы голос Андрея в телефоне сказал:

— А я сегодня тебя, кажется, видел.

— Да?

— Ты ведь работаешь в «Орбите»? Я заходил часа в три дня по делам в ваш офис. Сначала подумал, обознался. Потом специально вечером заехал снова и спросил у секретарши вашего шефа. Оказалось, действительно ты.

— И она дала тебе мой телефон?

— Да.

— Зачем?

— А что, это секрет? — вполне натурально удивился он.

— Нет, не секрет. Но зачем тебе мой телефон? Зачем ты вообще звонишь?

Только бы удержаться и не дать прорваться истерическим ноткам в голосе! Она должна казаться спокойной и равнодушной.

— Ну… — в некотором замешательстве протянул Андрей. — Просто так. Подумал, может быть, как-нибудь встретимся, сходим куда-нибудь, поговорим. Мы же с тобой все-таки не чужие люди…

Господи, что он говорит? Как он может говорить… так?

— Чужие, — деревянным голосом сказала Лариса.

— Что?

— Чужие, Андрей, мы давно уже чужие. — Лариса кое-как взяла себя в руки и продолжила почти спокойно: — И вообще, сказать по правде, этот разговор мне неприятен.

— Лора! — он усмехнулся. — Нельзя же так долго помнить старые обиды, тебе это не идет. И потом…

— Знаю, ты ничего мне не должен и ничего не обещал. Я сама была такой дурой, что повесилась тебе на шею. Так вот, я не хочу больше об этом вспоминать. И… И видеть тебя больше не хочу!

Спокойствия хватило ненадолго, истерика все-таки прорвалась. Не дожидаясь ответа, она бросила трубку на рычаг.

«Случается, что любовь уходит…» Ну почему с ней такого не случается!

Глава 2

Вечер из жизни образцовой семьи

Владик оторвался от книжки и бросил взгляд на часы: половина восьмого. Ни матери, ни отца дома, разумеется, еще не было. Владик, тяжело вздохнув, выбрался из-за стола и, прихватив с собой учебник по общей экологии, спустился вниз, на кухню. Голод — не тетка, ждать не будет. Открыв дверцу огромного холодильника, он печально воззрился на полки. Право же, еды здесь для такой громадины явно маловато. Батон салями, бутерброды с икрой, принесенные матерью позавчера с очередного приема, пирожные «эклер» того же происхождения, йогурт с давно миновавшим сроком годности, три баночки с паштетом, сыр, уже изрядно подсохший. Яйца кончились еще вчера, значит, яичница отпадает. Кажется, в хлебнице есть полбатона — можно сделать бутерброды. Владик с тоской вспомнил обалденно вкусный рассольник и мясо с картошкой, которыми его вчера кормили в гостях у приятельницы, и сглотнул слюну. Потом достал из хлебницы остатки батона, отрезал два толстых ломтя, положил на них сыр, колбасу и критически посмотрел на дело своих рук. Хорошо бы полить все это кетчупом, но кетчуп тоже кончился. Ладно, сойдет и так. Запихнув бутерброды в микроволновку, он включил чайник и достал с полки банку растворимого кофе. На завтрак, на обед и на ужин — кофе и бутерброды. С такой кормежкой долго не протянешь. Может быть, отец что-нибудь принесет, хотя вряд ли… Владик твердо пообещал себе завтра сразу после экзамена отправиться в магазин и накупить всевозможных полуфабрикатов. А можно даже и нормальный обед соорудить. В принципе, Владик готовить умел, но ленился. Да и зачем? Отец обедает в офисе, мать — тоже, а для себя одного варить суп и делать котлеты ни один нормальный парень не будет.

Используя в качестве подставки тостер, Владик пристроил «Общую экологию» прямо перед собой и поглощал бутерброды без отрыва от учебного процесса.

Хлопнула входная дверь.

— Влад, ты дома?

— Угу, — откликнулся Владик, пробегая глазами последние строчки параграфа.

Через пару минут на кухню заглянул отец:

— Опять сухомятка?

— Почему? — Владик быстро проглотил громадный кусок бутерброда и приподнял чашку. — Вот кофе.

— Мамы еще нет?

— Как всегда, у нее какое-то мероприятие, — он откусил следующую порцию и продолжил уже с набитым ртом: — Ты же знаешь, она живет бурной светской жизнью.

Отец еле заметно поморщился и не стал развивать опасную тему. Вместо этого сказал:

— Ты бы не пил кофе в таких количествах. Вредно для здоровья.

— Ничего, я немного.

Отец подошел к столу, приподнял книжку, прислоненную к тостеру, и глянул на обложку.

— «Общая экология»? Когда экзамен?

— Завтра.

— И как?

— А никак. Сейчас засяду всерьез.

Отец скептически усмехнулся:

— Ну-ну.

— Все, уже ухожу. Хотя… Сделаю-ка я еще парочку бутербродов. На твою долю тоже сделать?

— Да нет, я только с делового обеда.

— Где на этот раз?

— В «Рэдиссоне».

— Что давали?

— Креветки с пивом.

— А серьезно?

— Устриц, омаров и лобстера.

— Везет!

— У тебя все впереди, — отец шутливо потрепал его по затылку. — Знаешь, раньше везде висел плакат: «Учиться, учиться и учиться». Учись, и ты тоже будешь обедать в «Рэдиссоне».

На этот раз усмехнулся Владик:

— Приму к сведению родительское наставление. Пошел учиться.

Он сложил на тарелку бутерброды, прихватил еще кофе и отправился к себе наверх.

В эту двухэтажную квартиру в старом доме на углу Сретенского бульвара и бывшей улицы Мархлевского они въехали пять лет назад, и Владик сразу оценил ее преимущества. Собственно, второй этаж состоял из чердачной мансарды, переоборудованной в комнату, отцу пришлось здорово подмазать архитектора, чтобы получить разрешение на перестройку и перепланировку. Зато теперь у них три комнаты внизу — отцовская и материнская спальни, гостиная и громадная кухня, а наверху исключительно Владиковы владения. С родителями он пересекался только когда сам того хотел, и такое положение дел всех вполне устраивало. Кроме того, дом выстроен аж в двадцать четвертом году прошлого века, и стенки здесь были основательно капитальными, слышимости никакой. Владик у себя в мансарде спокойно мог запускать музыкальный центр на всю катушку, что ценно: Рахманинов или Скрябин, которого он обожал, требуют полноты звука.

После некоторых усилий ключ попал, наконец, в замочную скважину. Повозившись с замком минуты три, Ирина справилась с дверью и перешагнула порог своей квартиры. Свет в коридоре лучше не зажигать: быстренько скинуть плащ и туфли и проскользнуть к себе в комнату. Ухватившись рукой за вешалку, она попыталась расстегнуть ремешок туфли, но не удержалась и с размаху села на пол — хорошо, хоть вешалку за собой не потянула. С маленького столика, стоящего у зеркала, с грохотом слетела сумка, и ее содержимое раскатилось по полу во все стороны.

Щелкнул выключатель. Муж стоял на пороге комнаты и смотрел на Ирину сверху вниз. Она чертыхнулась про себя: «Не повезло!» Вслух же сказала довольно агрессивно:

— Ну, что смотришь? Лучше помоги!

Но он и не думал помогать. Стоял, скрестив руки на груди, и смотрел — то ли с жалостью, то ли с презрением. Тяжело вздохнув, Ирина, все еще сидя на полу, стянула сначала одну туфлю, потом другую и победно помахала ими в воздухе. Ну что он так на нее уставился? Подумаешь, чуть-чуть выпила!

— Весело было? — спросил муж.

Ирина вызывающе вздернула подбородок:

— Бесподобно. Веселилась вовсю.

— Да уж, заметно.

Он шагнул в коридор и помог жене подняться. От нее пахло приторно-сладкими духами и еще больше — коньяком. Ирина пошатнулась, но вовремя ухватилась за его плечо и на этот раз удержалась на ногах.

— «Еще день, еще два свою ношу нести…» — пробормотала Ирина. — Старая песня американских негров, знаешь ее? Если знаешь — подпевай! Впрочем, откуда тебе знать… Да и слуха у тебя совсем нет.

— У него синее «вольво»? — не обращая внимания на ее слова, устало спросил муж.

— Темно-зеленое, — машинально поправила Ирина и тут же сообразила и возмутилась: — У кого это «у него»?

— У того, кто подвозил тебя сегодня. Я видел, как подъехала машина.

— Ну и что? Что же, по-твоему, женщина в час ночи должна одна до дому добираться?

— В половине третьего.

— Что?

— Я говорю, сейчас половина третьего, а не час.

— Неужели?

Она отбросила руку мужа, поддерживавшую ее, и теперь стояла, подбоченясь, посреди коридора, раскрасневшаяся и растрепанная. Он вдруг некстати подумал, что Ирина все еще хороша, в сорок два года выглядела на тридцать, и даже пристрастие к коньяку еще не успело отразиться на ее внешности. Впрочем, если так будет и дальше продолжаться, ненадолго ее хватит…

А Ирина вдруг зло рассмеялась и повторила с издевкой, почти по слогам:

— Не-у-же-ли? Ка-акой у меня заботливый муж, отслеживает даже минуты! Без меня, любимой, ему кусок в рот не лезет, сон в глаза нейдет!

Она опять ухватилась за мужнины плечи и тяжело повисла на нем:

— Ну что же, бедняжка мой, иди скорее ко мне!

Мужчина вздохнул. Многолетний опыт подсказывал, что продолжать дискуссию бесполезно. Ирина приблизила к нему лицо почти вплотную и жарко зашептала:

— Ну, поцелуй меня, поцелуй!

Запах коньяка ударил в нос, и он брезгливо отстранился. Тогда Ирина усмехнулась и сказала почти трезво:

— Тебе же все равно, с кем я была, разве нет? Тебе на меня уже давно наплевать, впрочем, как и мне на тебя… Я же не спрашиваю ничего о твоих девках.

Он поморщился:

— Перестань, пожалуйста.

— Скажешь, нет девок? — Ирина возвысила голос. — Не считай меня идиоткой. Еще в прошлые выходные…

— Тише, Владик проснется. Хочешь, чтобы он тоже увидел тебя в таком виде?

— Вот-вот, только это тебя и волнует, — в голосе жены послышались истерические нотки. — Лишь бы все было шито-крыто. Я и домой прихожу только потому, чтобы сынуля наш о мамочке своей дорогой плохо не подумал. Знал бы, как тошно мне бывает сюда идти!

— Не ори, сына разбудишь!

— Хочу орать и буду, и буду!

Однако угроза возымела действие. Их личные отношения должны оставаться между ними, сыну о них знать необязательно. Весь Иринин запал как-то сразу прошел, и она, больше не говоря ни слова, позволила мужу почти донести себя до своей комнаты. При этом она бормотала что-то вроде:

— А Владичка мой обо мне плохо не подумает, ты не беспокойся… Мой сынуля скорее о тебе плохо подумает, чем обо мне…

Он посадил жену на диван и ушел, плотно прикрыв дверь, — дальше пусть справляется сама.

Такие сцены давно уже вошли у них в обыкновение. В последнее время они повторялись не реже четырех-пяти раз в неделю, и у него выработалось нечто вроде иммунитета. Ничего, бывало и хуже. Сегодня Ирина еще вполне вменяема, минут через пятнадцать пройдет в ванную, постоит под душем, потом примет «Алка-зельцер» и утром будет как новенькая. А, значит, от Владика опять удастся скрыть, что его мамочка полночи провела неизвестно где и неизвестно с кем… Господи, и зачем он поддался на уговоры и купил ей эту дурацкую «Арт-Фэнтези»?

Еще пять лет назад с Ириной не было никаких проблем — она была только его женой и больше никем. Его женой, нормальной замужней женщиной-домохозяйкой, живущей действительно за мужем, за его широкой спиной и исключительно на его деньги. Она следила за порядком в доме, готовила обеды и растила сына. Но, когда Владику стукнуло четырнадцать, Ирина вдруг словно проснулась и решила, что жизнь проходит мимо. Муж целый день на работе, у сына теперь свои дела, а ей, Ирине, явно не хватает общения. Вспомнив о полученном когда-то архитектурном образовании, Ирина загорелась идеей открыть свою собственную художественную галерею, желательно в центре. В конце концов, ее муж настолько богат, что может дать денег на это начинание, а Ирина настолько умна, что легко сделает себе имя, устраивая какие-нибудь эпатирующие и шокирующие выставки, или хэппенинги, или представляя невообразимые коллекции, созданные невообразимыми личностями невообразимо из чего. Фантазией Ирину Бог не обделил. А потом, глядишь, галерея станет модной, еще и доход начнет приносить…

Мужу эта идея поначалу показалась абсолютно бредовой, но Ирина знала, как его улестить. За столько лет семейной жизни она изучила все его сильные и слабые стороны и привыкла получать желаемое не мытьем так катаньем.

Вот так примерно четыре года назад галерея «Арт-Фэнтези» на Полянке официально начала свое существование. На торжественном открытии очаровательная хозяйка угощала посетителей шампанским, тарталетками с сыром и икрой, а также фотовыставкой американского феминиста Боба Слэма «Мужчина тоже женщина» и коллекцией горлышек от пивных бутылок с 1914 года до наших дней, предложенной известным русским поэтом-концептуалистом Леоном Рубинштерном.

Как ни странно, «Арт-Фэнтези» действительно быстро вошла в моду. Хэппенинги проходили едва ли не каждый день, и их посещали отнюдь не случайные люди. Многие из тех, чьи лица мелькают на экранах ТВ и на страницах глянцевых журналов, числились теперь друзьями хозяйки. Специализировалась Ирина в основном на авангардистах и постмодернистах, привечая отечественные знаменитости и время от времени привозя зарубежных див. Умело используя где денежные рычаги, где свое женское обаяние, а чаще всего и то и другое вместе, она умудрялась заполучать в галерею «Арт-Фэнтези» обладателей самых громких имен. Знаменитости любят, когда им льстят, а Ирина льстила безудержно. Впрочем, она и сама была падкой на комплименты. Конечно, довольно часто случалось, что деловые отношения переходили в более близкие, но постоянных любовников Ирина не заводила — и хлопотно, и ни к чему. Собственно секс ее не привлекал, ей просто нравилось нравиться.

Муж и сын словно остались в той, прежней жизни, в которой Ирина была обычной домохозяйкой. Теперь она жадно наверстывала упущенное. Дома Ирина почти не бывала, отговариваясь тем, что дела требовали ее присутствия в галерее и днем, и вечерами. Словом, водоворот светско-тусовочной жизни захлестнул ее с головой.

Муж сначала пытался сопротивляться, но потом махнул на все рукой, решив: пусть все идет как идет. У него не было ни сил, ни времени, а честно сказать, и желания возвращать Ирину в лоно семьи. Чем больше она занимается собой, тем большую свободу предоставляет ему. Лишь бы внешне все выглядело благопристойно, и сын ни о чем не догадался.

Все было именно так, как он и предполагал: минут через пятнадцать-двадцать хлопнула дверь Ирининой спальни и раздалось шарканье ног по паркету в холле… Он выглянул в коридор. В ванной уже горел свет и слышался шум льющейся воды. Ирина под душем приводила себя в порядок.

Успокоившись на Иринин счет, он снова завалился на свой любимый кожаный диван, неизменное лежбище в последние пять лет. Все лучшие его проекты родились на этом диване — он любил думать лежа, уставя глаза в потолок. Рядом с замысловатой чешской люстрой была еле заметная трещинка, похожая на японское дерево сакуру. Разглядывание сакуры почему-то успокаивало и помогало сосредоточиться на делах.

Правда, на этом же диване было передумано немало черных мыслей — по ночам, когда он ворочался с боку на бок, мучимый бессонницей. Ночью о делах не думалось, может быть, потому, что спасительную трещинку-сакуру в темноте не различить. Ночь — время воспоминаний, и не всегда приятных. Отнюдь, отнюдь не всегда…

Вообще-то он не любил ни копаться в прошлом, ни грезить о будущем, предпочитая жить исключительно настоящим. Но в прошлом году ему стукнуло сорок. Да, он многого добился в этой жизни. Сторонние наблюдатели считали, что ему потрясающе везло: вершины, для других недостижимые, он покорял с поразительной легкостью. Впрочем, легкость эта была кажущейся. Те, кто знали его ближе, — деловые партнеры и противники — не раз имели возможность на себе почувствовать его железную хватку. Он ставил перед собой цель и любыми путями добивался ее осуществления, не считаясь ни с кем и ни с чем, не терзаясь глупыми сомнениями и муками совести, отбрасывая мелочи и сосредоточиваясь на главном.

Однако сейчас отнюдь не все жертвы, принесенные делу и карьере, казались ему мелочами. И порой он думал, что слишком многое из того, что следовало бы удержать, безвозвратно утекло сквозь пальцы…

Глава 3

Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать

Щелкнул выключатель, и яркий электрический свет неприятно полоснул по глазам.

— Лора, ты дома? А почему сидишь в темноте?

Лариса прикрыла глаза рукой:

— Это ты, мам?

— Я, кто же еще, — Жанна Сергеевна стояла на пороге Ларисиной комнаты. — Спала?

— Да, кажется, слегка вздремнула. А сколько времени?

— Почти одиннадцать.

— Ого! — Лариса выбралась из кресла и потянулась. — Ох, как ноги затекли! А что ты так поздно?

— Концерт перенесли на восемь вечера, а потом добиралась своим ходом, машину, разумеется, не дали.

Жанна Сергеевна прошла на кухню. Лариса последовала за ней.

— Где концерт-то был?

Обращалась она в основном к материнской спине: Жанна Сергеевна обследовала холодильник. Достав кастрюльку с супом, заглянула в нее и, недовольная, повернулась к дочери:

— Опять ничего не ела?

— Да ну, не хотелось, — махнула рукой Лариса и повторила: — Так куда ты ездила на концерт?

Кастрюлька была водружена на конфорку, а из холодильника последовательно извлечены сыр, колбаса и творог.

— Сейчас буду тебя кормить, — сказала Жанна Сергеевна, — ничего без меня не можешь. А концерт был в Кратово, в санатории.

— А что так вдруг? Ты же еще утром никуда не собиралась.

Жанна Сергеевна пожала плечами:

— Леночка позвонила и попросила выручить. У нее заболел ребенок, а выступление отменить никак нельзя. На ней все второе отделение.

Леночка была любимой ученицей Жанны Сергеевны.

— И сколько нынче стоит концерт в санатории? — спросила Лариса и тут же напряглась, ожидая обвинения в меркантильности.

Но обвинения не последовало. Жанна Сергеевна ставила тарелки на стол:

— Ложки достань, пожалуйста.

Разлив суп по тарелкам, она опустилась, наконец, на табуретку и вытянула ноги:

— Мне заплатили сто рублей. Господи, как хорошо, что я не работаю в филармонии, а то пришлось бы выезжать на выступления каждую неделю!

Лариса аж подскочила:

— Сто-о рублей? Да это же только на дорогу, да и то едва-едва!

Жанна Сергеевна укоризненно посмотрела на дочь:

— Ты не права. Дорога обошлась мне дешевле.

Лариса хотела было что-то сказать, но лишь плечами пожала. Мамино чувство долга ее и восхищало, и раздражало. Пожалуй, раздражало в последнее время больше. Надо совсем не ценить себя, чтобы соглашаться на такие выступления. Она же великолепная пианистка, когда-то всю Европу с концертами объездила, у нас в Большом зале Консерватории играла. И вот теперь — здрасьте, приехали! Выступает в санатории в Кратово за гроши, и даже машину не дали, на электричке домой добиралась в такую поздноту. И бесполезно объяснять, что ей — ей, пианистке с именем, — соглашаться на такие выступления — просто не уважать ни себя, ни свой талант!

Но высказываться сейчас по этому поводу, похоже, бесполезно. Странно, что мать еще не принялась ей подробно объяснять: когда культура находится в таком бедственном положении, необходимо нести ее в массы любыми средствами, и вообще для исполнителя главное — не гонорар, главное — реакция слушателей, их благодарность… Обычно подобные разговоры всегда кончались подобными рассуждениями. О бедственном положении культуры и о своем долге Жанна Сергеевна могла говорить хоть целый час. Она искренне считала, что обязана приобщать людей к серьезной музыке любыми путями и старалась при каждом удобном случае убедить в своей правоте дочь. А тут подвернулся такой случай оседлать любимого конька, а мать почему-то молчит. Лариса пригляделась повнимательнее — что-то она вообще сегодня какая-то не такая…

Усевшись напротив, Лариса положила подбородок на скрещенные пальцы и осторожно спросила:

— У тебя что-то случилось?

— Локти со стола убери, пожалуйста.

Ну конечно, хорошие манеры прежде всего! Лариса со вздохом опустила руки на колени и пристально посмотрела на мать:

— Так что же? Если не хочешь, не говори, но…

Жанна Сергеевна слегка смутилась:

— Вообще-то да, случилось… Даже не знаю, как тебе сказать.

— Скажи хоть как-нибудь.

Нет, явно что-то не так! Хотя мать и старается держаться как обычно, внутренняя взвинченность чувствуется.

— Тебя плохо принимали?

— Нет, что ты, все прошло отлично.

Лариса поджала губы. Ладно, не хочет говорить — ее дело. Однако спустя пару минут Жанна Сергеевна нервно отодвинула тарелку:

— Да не волнуйся, ничего особенного. Просто днем звонил Жерар… — она глубоко вздохнула, словно собиралась нырнуть в глубокий омут, и выдохнула: — У него умерла жена.

Ларисе чуть дурно не стало. Ничего себе «ничего особенного»!

— Как это «умерла»? — глупо спросила она.

— Внезапный инсульт.

Секунду Лариса молча смотрела на мать. Потом до нее вдруг дошел смысл сказанного.

— Мамочка! Но это же… Это просто чудо! Этого не может быть!

Жанна Сергеевна осуждающе взглянула на дочь:

— Как ты можешь так говорить, Лора! Грех радоваться человеческой смерти.

Лариса замотала головой:

— Ох, но ведь они с Жераром давно уже не то что не жили, а и почти не встречались! И потом… Вы же теперь наконец-то сможете пожениться!

Жанна Сергеевна, опустив глаза, крутила в пальцах салфетку. Лариса в недоумении уставилась на нее:

— Разве нет? Вы же так долго ждали!

Салфетка постепенно превращалась в мятый комок.

— Видишь ли… У Жерара взрослые дети. Неизвестно еще, как они к этому отнесутся. Вряд ли им понравится русская мачеха.

— Мама, но ведь они взрослые! Понимаешь — взро-слы-е! У них уже у каждого своя жизнь.

Ну как ее мать любит громоздить всяческие препятствия! Казалось бы, тянуться этому безнадежному роману до бесконечности — угораздило же Жанну Сергеевну много лет назад влюбиться в иностранца, во француза, разумеется, женатого, да еще и в аристократа, да еще и в католика в придачу. Католикам и аристократам разводы запрещены. И вдруг нежданно-негаданно блеснул светлый лучик, все может образоваться как нельзя лучше. А она обязательно выищет причину для тревоги, характер такой. Вот, на лице — смущение, словно они с Жераром это счастье за столько лет не заслужили. И глаз по-прежнему не поднимает. Лариса пожала плечами и выдвинула следующий аргумент:

— Да и Жерар в этом случае вряд ли станет спрашивать совета у детей.

Жанна Сергеевна вздохнула:

— Все равно, все очень сложно.

— Ну хорошо, а что он-то говорит?

Жанна Сергеевна вздохнула еще тяжелее:

— Примерно то же, что и ты.

— Ну вот, видишь!

Мать, наконец, подняла глаза от салфетки — тревожный, робкий и какой-то умоляющий взгляд полоснул Ларису по сердцу. Ее сразу охватило отчаянное раскаяние: бедная мамочка, она просто боится поверить в свое счастье! Боится, что все это окажется сном и вот сейчас придется просыпаться. Повинуясь порыву, Лариса вскочила, подошла к матери и обняла ее. Жанна Сергеевна прижала к себе ее руки — так они и застыли на одно долгое мгновение. Такие мгновения в их жизни можно было по пальцам перечесть…

Когда Ларисе было двенадцать лет, отец оставил их ради другой женщины. В общем-то история довольно банальная, с каждой пятой семьей такое случается. Но, как справедливо заметил еще граф Толстой, все несчастливые семьи несчастливы по-разному. И Жанне Сергеевне отнюдь не было легче от мысли, что она не первая и не последняя брошенная мужем жена. Тем более событие это стало для нее полной неожиданностью: ничто, казалось бы, не предвещало трагедии. Жили они нормально, как все, даже не ссорились, ходили в гости к общим друзьям, покупали вещи в дом и ждали отдельную квартиру. Может быть, Жанна Сергеевна чуть больше времени, чем следовало бы, уделяла карьере, но ведь это для пианистки естественно. Репетировать она могла и дома, ее игра никому не мешала — они тогда обитали в одной из комнат громадной коммуналки на Патриарших, в старом, еще дореволюционной постройки доме с отличной звукоизоляцией. Правда, она часто ездила на гастроли, но нельзя же отказываться от хороших предложений! Тем более что гастрольные поездки приносили в семью деньги и вообще были одной из основных статей пополнения семейного бюджета. Владимир Анатольевич работал в закрытом НИИ и имел зарплату среднестатистического инженера, а на нее втроем прожить сложновато. Мужем он был тоже среднестатистическим: комнату не убирал, обеды не готовил, по магазинам ходил изредка, но зато безропотно сидел вечерами с ребенком, когда у Жанны Сергеевны бывали концерты. И на время гастролей Лариса тоже обычно оставалась с отцом.

Однако в то памятное лето Жанна Сергеевна, собираясь в долгую поездку по Германии и Скандинавским странам, договорилась с подругой и отвезла Ларису к ней на дачу в Перхушково: нечего ребенку в душном городе околачиваться. И Владимир Анатольевич в кои-то веки оказался предоставленным самому себе…

До сих пор Жанна Сергеевна не знала, был ли он раньше знаком с этой Любочкой или познакомился только тем летом. Однако, вернувшись в конце августа в Москву, она вскоре заметила, что мужа ей словно подменили. И всегда-то задумчивый, Владимир Анатольевич стал до невозможности рассеянным и каким-то нервозным. Все его раздражало, даже на Ларису иногда покрикивал, а с женой отмалчивался. Это было странно, потому что внешне никаких поводов для раздражения решительно не наблюдалось. Наоборот: из поездки Жанна Сергеевна привезла достаточно денег, чтобы безбедно прожить как минимум полгода, ребенок начал учебный год с пятерок, а в конце сентября подвернулась возможность наконец вступить в кооператив и через год заиметь отдельную квартиру. Правда, к сожалению, не в центре, но и не на такой уж окраине, на улице Подбельского. А с другой стороны, и хорошо, что не в центре, на центр бы денег не хватило. Владимир Анатольевич выслушал соображения о кооперативе без восторга, лишь головой кивал, но Жанна Сергеевна и тут ничего не заподозрила. А надо было бы, надо было бы…

Сообщение мужа, что он полюбил другую, поразило Жанну Сергеевну как гром среди ясного неба.

На дворе стояла чудесная осень, один из тех тихих, безветренных октябрей, какие в Москве случаются раз в десять лет. И вот в такой прекрасный осенний день, золотой от солнца и падающей листвы, в день, когда небо было почти таким же ярко-синим, как летом, а в темной воде Патриарших плавали кленовые кораблики, Владимир Анатольевич сложил чемодан и ушел от своей жены Жанны Сергеевны и от своей дочери Ларисы к какой-то неизвестной Любочке. Бывает же такое — за неполных три месяца эта Любочка стала вдруг ему дороже всех на свете.

Жанна Сергеевна не стала устраивать скандалов, разборок и выяснения отношений. Она молча подписала все бумаги, необходимые для развода, молча собрала оставшиеся вещи мужа и передала их друзьям — порога их комнаты на Патриарших он больше не переступит. С Ларисой может видеться, если хочет, где-нибудь в другом месте, но Жанна Сергеевна встречаться с ним не намерена.

Она, конечно, молчала, но кто бы знал, чего стоило ей это молчание! За следующие два месяца она похудела на десять килограммов, и теперь все концертные платья болтались на ней как на вешалке. Да что там платья — Жанна Сергеевна забросила работу и репетиции и теперь целыми днями сидела дома, бледная, худая, тень прежней уверенной в себе Жанны. Не то чтобы она безумно любила мужа, нет, их брак всегда был довольно спокойным, но такого удара по самолюбию, по женской гордости ей еще никогда не наносили.

Так прошел октябрь, а за ним ноябрь и декабрь. Приближался Новый год — традиционный семейный праздник. И Жанне Сергеевне в первый раз предстояло встретить его одной, без мужа, без семьи. Ларису она отправила на зимние каникулы в пионерский лагерь, незачем травмировать девочку неприятностями взрослых. При дочери Жанна Сергеевна держалась из последних сил, стараясь вести себя как обычно и делая вид, что ничего трагически-непоправимого не произошло. «В твоей жизни, — внушала она Ларисе, всячески подчеркивая слово «твоей», — в твоей жизни ничего не изменилось. Для тебя все будет идти своим путем, наши с папой отношения никак на тебе не отразятся».

Лариса на такие заявления никак не реагировала, предпочитая отмалчиваться. Она вообще на удивление спокойно отнеслась к уходу отца, — он никогда особенно не занимался дочерью, — но вот поведение матери несказанно раздражало. Ну что она притворяется! Насколько было бы легче, если бы мама не скрывала свои чувства и плакала при Ларисе, а не по ночам тайком! Тогда Лариса по крайней мере смогла бы ее утешить. А так они обе старательно делают вид, что все в порядке, и нужно все время тщательно следить за своим лицом, если, не дай бог, на лице девочки появлялось выражение жалости или сочувствия, губы Жанны Сергеевны сразу сжимались в тонкую линию, а взгляд делался строгим и холодным. «У нас все хорошо, — предупреждал этот взгляд, — и не надо ничего говорить».

Поэтому Лариса ничего не имела против каникул в лагере, только бы мать не принялась в Новый год из кожи вон лезть, чтобы устроить ей «настоящий праздник».

Итак, в тот Новый год Жанна Сергеевна осталась совсем одна. Она купила елку — и по привычке, и потому, что не хотела нарушать традицию. Готовить и печь пироги не стала, все равно есть некому, а вот одеться и наложить на лицо тщательный макияж было для нее делом чести. Она сделает это для себя. Встретить Новый год распустехой в халате — ну нет, никогда!

Жанна Сергеевна медленно перебрала все свои концертные наряды и после некоторых колебаний остановилась на длинном платье из черного шелка с глубоким вырезом и прозрачными шифоновыми рукавами. Оно раньше было ей порядком тесновато, а вот сейчас — как раз по фигуре. К нему надела гарнитур, доставшийся ей в наследство от прабабки-дворянки: тяжелые золотые серьги замысловатой работы с бриллиантами и бриллиантовое колье. Светлые волосы сначала распустила по плечам, но потом передумала и стянула их в простой узел на затылке. Оглядела себя в большом зеркале: красивая элегантная блондинка тридцати двух лет, сдержанная, чуть холодноватая, но очень привлекательная. Променять ее на какую-то Любочку мог только идиот! Но ведь променяли же, променяли… Губы Жанны непроизвольно скривились, — сейчас заплачет, — но в последний момент она удержала-таки себя в руках. Вот реветь ей сегодня противопоказано. Зря, что ли, она столько времени потратила на макияж!

Ну и подумаешь, что никто не увидит, — все равно в новогоднюю ночь она зажжет елку и, безупречно одетая и накрашенная, сядет за безупречно сервированный стол, выпьет дорогого шампанского, а потом… О «потом» Жанна Сергеевна старалась не думать. Потому что «потом» ей оставалось только посмотреть телевизор, стереть косметику, снять платье и украшения и лечь спать. Но вряд ли она уснет, скорее всего опять будет обливать слезами подушку…

Стрелка на часах близилась к десяти, когда в комнату постучали. Не успела Жанна удивиться, кому это она понадобилась, как в приоткрывшуюся дверь просунулась голова соседки Наташи:

— Жанночка, можно к тебе? Можно? Ой, какая ты красивая!

Жанна обернулась от зеркала:

— Конечно, заходи. Спасибо за «красивую», ты тоже прекрасно выглядишь!

Наташа являла собой полную противоположность Жанне Сергеевне. Она работала продавщицей в валютной «Березке» и носила только ультрамодные шмотки. Вот и сейчас на ней было ярко-красное трикотажное платье с черными вставками по бокам, явно заграничного производства и явно очень дорогое. Талию подчеркивал черный лаковый ремень, пожалуй, слишком широкий, но тоже супермодный, с тяжелой золотой пряжкой. В ушах, на шее и на руках болталось неимоверное количество чешской бижутерии «под золото», так что блеском Наташа затмевала стоящую в комнате елку.

При виде всего этого импортного великолепия Жанна Сергеевна только вздохнула. Ну, не понимает девушка, что дорого и модно — это не всегда красиво. Платье «в облипочку» только подчеркивало недостатки Наташиной фигуры: низкую талию и тяжеловесный зад. И объяснять бесполезно, только испортишь настроение себе и ей.

Однако если вкус у соседки напрочь отсутствовал, то сердце было доброе.

— Жанночка, — робко начала Наташа. — Я вот тут подумала и хотела тебе предложить… Ты никуда не собираешься?

— Нет.

— Точно? Такое платье красивое…

Жанна усмехнулась:

— Ну, Новый год все-таки. Не встречать же его абы как.

— Так вот, если ты точно никуда не собираешься, может, пойдем ко мне? У меня там кое-какая компания…

Вот в Наташину компанию Жанне идти совсем не хотелось. Но отказаться — обидеть… Наташа прекрасно знала, что Жанна осталась одна, что ей сейчас, должно быть, тошно, вот и решила проявить сочувствие. Что ж, добрыми намерениями, как известно, вымощена дорога в ад. Жанна в замешательстве смотрела на соседку, лихорадочно изобретая благовидный предлог для отказа. Как назло, в голову ничего не приходило.

— Извини, Наташенька, но я ведь никого там не знаю…

Наташа пожала плечами:

— Какая беда? Ничего, познакомишься!

— Но чужой человек среди всех своих всегда доставляет неудобства.

Наташа рассмеялась:

— Да какие там «все свои»! Совсем маленькая компания. Мы с Пьером собирались в ресторан, но у него что-то там не выгорело. Он освободится только в десять и сразу придет ко мне.

Пьер был одним из Наташиных заграничных «друзей». Не слишком большую зарплату продавщицы Наташа тратила большей частью на такси, а основные средства к жизни ей доставляли несколько поклонников-иностранцев. Конечно, она не афишировала источники своих доходов, но Жанна давно об этом догадывалась. Однако обе предпочитали делать вид, что и итальянца Марио, и француза Пьера, и норвежца Стива — постоянных «клиентов» — связывают с Наташей только дела и платоническая дружба.

Жанна внутренне передернулась: ну вот, дожили, не хватало только провести новогоднюю ночь в обществе валютной проститутки и ее клиента. Хотя Пьер приходил в квартиру на Патриарших уже лет пять и при встречах с Жанной и Володей вел себя безукоризненно вежливо.

— Но послушай, я ведь вам с Пьером только помешаю! — Жанна сказала это и тут же смутилась. Фраза прозвучала достаточно двусмысленно.

Но Наташа двусмысленности не заметила:

— Ах, да нет, что ты! Наоборот, очень выручишь! Понимаешь, знакомый Пьера приехал по делам в Союз и застрял здесь и на Рождество, и на Новый год. Такая неприятность! А он не только знакомый, но и как-то связан с Пьерчиком делами, и, раз Рождество пропало, Пьерчик хотел бы, чтобы хоть Новый год прошел более или менее пристойно.

Ну вот, еще не легче! Наташка, видно, совсем с ума сошла! Она что, собирается и Жанну втравить в свои «заработки»? Очевидно, возмущение достаточно явно нарисовалось на Жаннином лице, потому что Наташа словно испугалась и принялась горячо оправдываться:

— Да нет, ты ничего плохого не думай! Он очень вежливый, церемонный такой и даже, кажется, какой-то граф, что ли… Или маркиз? Ну, в общем, просто пообщаешься с ним вполне светски. Посидим у меня, а потом пойдем в «Пекин». Ты такая красивая в этом платье, жалко, если тебя никто не увидит!

И тут Жанна, неожиданно для себя, почти в первый раз в жизни поступилась принципами.

— Хорошо, пойдем.

Не давая себе времени опомниться, она встала и, прихватив со стола бутылку шампанского «Новый свет», решительно направилась к двери.

Наташина комната в обычные дни была похожа на склад комиссионки — на полу у балконной двери стояли огромные сумки с барахлом, предназначенным на продажу, разноцветные упаковки с импортным «товаром» — футболками, батниками и водолазками — вываливались из всех ящиков румынской полированной «стенки», а коробочки с колготками стояли даже в «горке», вперемешку с хрусталем. Сегодня же по поводу прибытия высоких гостей Наташка, видимо, долго и тщательно прибиралась. Совершенно непонятно, куда она рассовала многочисленный «товар», но в комнате не осталось и намека на бурную спекулятивную деятельность хозяйки. Наоборот, все свидетельствовало о ее добропорядочности и зажиточности: наличие аж двух ковров — один на полу, другой на стене, обилие хрусталя, финский гарнитур мягкой мебели… Словом, такая комната — мечта любой советской женщины. Не зря Наташа, можно сказать, жизнь положила на доставание всяческого дефицита.

Распахнув дверь, Жанна остановилась на пороге, внезапно оробев. Не от Наташкиной великолепной обстановки (Жанна ее уже сто раз видела), а оттого, что прямо напротив двери в мягком финском кресле сидел потрясающий мужчина. Она и не знала, что такие бывают. Неотразимый Штирлиц — тоже мечта любой советской женщины — меркнул перед незнакомцем. Хотя он был чем-то похож на Штирлица: тонкие черты лица, изящно очерченный нос, волевой подбородок, глубоко посаженные глаза… Только, в отличие от рано начавшего лысеть Вячеслава Тихонова, у этого была еще и великолепная темная шевелюра. При виде Жанны незнакомец тут же галантно вскочил. Так они и стояли друг против друга почти минуту, показавшуюся Жанне вечностью, пока Наташка не втолкнула ее в комнату. Протиснувшись боком мимо застывшей на пороге подруги, Наташа улыбнулась и сказала вполне светски, томно растягивая слова:

— Знакомьтесь, Жерар. Это моя соседка Жанна, она пианистка. Кстати, Жанна говорит по-английски, так что общаться с ней вам будет несложно, не то что со мной.

Жанна растерянно протянула руку, сложенную лодочкой, как для пожатия. Но тот, кого назвали Жераром, на мгновение задержал ее руку в своих длинных теплых пальцах, а потом повернул ладошкой вниз и поцеловал у запястья. Жанна совсем смутилась и покраснела.

— Ну что ж, Натали, кажется, проблем с общением не будет, — чуть насмешливо сказал Пьер, с интересом наблюдавший эту сцену из угла дивана. — Кажется, мадам и мсье понравились друг другу и не откажутся поужинать с нами. А, мсье?

И Пьер, все еще смеясь, добавил что-то по-французски. Однако Жерар даже головы в его сторону не повернул.

— Мой друг смеется из-за того, что я положон… Нет, кажется, не так — уложен… — серьезно сказал он, с сожалением выпуская Жаннину руку. — По-английски это звучит так…

И он сказал, как это звучит по-английски. Жанна тоже засмеялась:

— На русский это переводится примерно так: «сражен наповал».

— Я буду запоминать. Но вы должны простить мсье Буа-Ришара. Нехорошо говорить на языке, который другие не будут понимать…

Жанна стала неплохо понимать по-французски уже через полгода. Но прошло почти два года с той памятной новогодней ночи, прежде чем Жерар прилично выучил русский. Правда, он очень старался, да и времени для практики у него было довольно много: он приезжал в Союз почти каждый месяц. Жаннины принципы ухнули в тартарары. Она всегда в глубине души сурово осуждала женщин, вступавших в связи с женатыми мужчинами. Чувство долга — превыше всего, и, если уж ты влюбилась в чужого мужа, помучься и пострадай в одиночестве, но перебори недостойную влюбленность. Все равно ничего хорошего из этого не получится. Жанна твердо верила расхожему утверждению «счастья на чужом несчастье не построишь». Правда, впоследствии жизнь не раз его опровергала, но это — потом. Своему Володе Жанна за все тринадцать лет брака не то что ни разу не изменила — у нее даже легкого намека на флирт ни с кем не случилось. Все попытки со стороны мужчин она пресекала в корне, а сама держалась с коллегами и друзьями исключительно по-товарищески.

Жерар же не только был женат — он был безнадежно женат. И дело тут не в религиозных убеждениях, хотя его воспитывали в строгих традициях католической церкви. На беду, Жерар принадлежал к древнему французскому аристократическому роду: он был пятнадцатым графом де Бовильер, владельцем поместья Сент-Эгнен в провинции Берри. А Бовильеры были младшей ветвью герцогов Ла Треймулей и состояли в родстве с Роганами. Жену Жерару выбирали родители, сообразовываясь с честью фамилии. Мадемуазель Клотильда де Браси считалась во всех отношениях подходящей партией. Правда, мадемуазель Кло была старше Жерара на пять лет, но зато в ней текла благородная кровь и она принесла в приданое, помимо неплохого состояния, уникальную коллекцию картин, так украсившую стены фамильного замка. Молодая графиня в первые три года брака родила двоих детей, мальчика и девочку. Мальчик, почти ровесник Жанниной дочери Ларисы, со временем должен был унаследовать замок и титул. Естественно, ни о каком разводе с его матерью не могло быть и речи.

Правда, сама Жанна была свободной женщиной. Если бы ей раньше сказали, что уход Володи обернется для нее благом, она ни за что бы не поверила. А теперь хотя бы одна проблема отпадала сама собой. Потому что Жанна в глубине души осознавала, что, даже оставаясь замужем, она все равно не смогла бы противиться чувству. Жизнь сыграла с ней одну из своих шуток, заставив сделать то, что Жанна еще недавно так сурово осуждала.

Так и тянулся этот печальный роман — уже почти шестнадцать лет. Жанна поначалу скрывала от дочери свои отношения с Жераром де Бовильером, но Лариса быстро догадалась, кем именно приходится ее матери этот замечательный француз. Догадалась и не осудила — они с Жераром быстро нашли общий язык. Тем более что в школе Лариса учила как раз французский.

И вот теперь, наконец, Жерар стал свободен. Ему недавно исполнилось пятьдесят два года — для мужчины совсем не возраст. А Жанне Сергеевне и всего-то сорок восемь — у них еще вся жизнь впереди…

Глава 4

Будничные заботы сказочного виденья

В Москве, раздавая цветы и улыбки, царила весна. Ласковое позднемайское солнце, как заботливая мамаша, выпустило своих зайчиков порезвиться в свежей зелени листвы, еще нежно-клейкой и чистой. Подумать только — пройдет всего пара недель, и от яркости и чистоты не останется и следа. На Патриарших уже к началу июня липы становятся пыльными, словно полированная мебель у неряшливой хозяйки.

Но эти две недели еще предстояло прожить. А пока обитатели города радовались длинным солнечным дням, предвкушая предстоящее лето и долгожданные отпуска. Впрочем, по традиции, летний отдых — привилегия взрослых. На тех, кого сейчас модно называть тинейджеры, эта привилегия не распространяется. Самый замечательный месяц в году — июнь — они вынуждены тратить на экзамены. А несчастные абитуриенты и вовсе лета не увидят…

По счастью, все тревоги поступления для Владика закончились еще в прошлом году. Биофак МГУ — не самое престижное сейчас учебное заведение. Отец долго его отговаривал, настоятельно советуя выбрать что-нибудь поперспективнее. Но Владик с детства любил животных — лет до четырнадцати он вообще мечтал стать ветеринаром. В конце концов родители смирились. Биофак так биофак, что же делать!

Первый курс доказал Владику, что он не ошибся в выборе. И вот сейчас уже вторая сессия почти сдана, и без особых проблем. Законная «пятерка» по общей экологии легко получена, и впереди ждет только хорошее.

Владик расположился на скамеечке под памятником Крылову, потягивая пиво из банки и заедая его хот-догом. Он ждал свою однокурсницу Алку Левинскую. Они с Алкой собирались пойти посидеть в «Пицца-хат», но Алке сначала надо было непременно забежать к приятельнице. У приятельницы рожала собака, жутко толстая такса Гера. Роды начались утром, но из-за невероятных жировых накоплений Гера никак не могла разродиться. Алка, помешанная на собаках, дергалась весь день, чуть экзамен не завалила, а потом сразу помчалась узнавать, как дела. Владик ее в общем-то понимал, он сам любил собак и тоже переживал из-за толстой Геры. Но он не очень хорошо помнил номер квартиры Алкиной приятельницы, и, кроме того, лишний народ при собачьих родах ни к чему. Вот он и решил подождать Алку здесь, на скамеечке под Крыловым. Пил пиво, жевал хот-дог и от скуки разглядывал прохожих.

По бульвару быстро шла девушка. Девушка как девушка, молодая, на вид лет двадцати двух — двадцати трех, в белом костюме: приталенный короткий пиджак и длинная юбка, сильно расклешенная от колен. Она шла, никого не замечая, глядя перед собой, но тем не менее притягивая к себе множество взглядов. Что-то было в ней такое, что заставляло почти всех прохожих и сидящих на лавочках провожать ее глазами. Может быть, в своем ослепительно белом костюме она была слишком яркой для унылой Москвы, яркой даже для такого солнечного весеннего дня. Она словно не шла, а летела, легкая, высокая, стремительная, и длинные золотые волосы чуть взлетали в такт шагам, тоже легкие, как паутинка бабьим летом.

Девушка поравнялась с ним, Владик смотрел на нее, как смотрят сон. Он не мог бы сказать, красива незнакомка или нет. Обычные слова тут не годились. Он заметил только прозрачные зеленоватые глаза, нежную линию подбородка… Вообще все лицо ее было трогательно-нежным, как чашечка цветка.

Девушка прошла мимо, оставив после себя едва уловимый свежий аромат горьковатых духов. Минута — и она скрылась за поворотом. Владик ошарашенно смотрел ей вслед.

А была ли она вообще, эта девушка?

— Ну, вот и я!

Услышав Алкин голос, Владик словно проснулся:

— Что?

— Ветеринара пришлось вызывать, — сообщила Алка.

— Какого ветеринара? — Владик не сразу вспомнил, в чем, собственно, дело и почему он здесь сидит.

— Обыкновенного ветеринара, — Алка уселась рядом и отобрала у него банку с пивом. — Кесарево пришлось делать. Бедная Герка, так мучилась, так мучилась! Ну, теперь все в порядке. Три щеночка, и очень крупные. Правда, выживет, кажется, только один… Но такая лапушка!

Алка одним глотком допила пиво и снова вскочила:

— Слушай, пойдем есть, я жутко голодная после таких переживаний!

И Владик покорно поплелся с ней в «Пицца-хат».

Не успела Лариса открыть дверь офиса «Орбиты», как тут же налетела на секретаршу шефа Леночку. Леночка тащила стопку папок с документами и на бегу бросила:

— Зайди к начальству. Уже спрашивал.

— А что такое? — поинтересовалась Лариса.

— Ничего, просто зайди, — и Леночка скрылась в комнате с табличкой «Бухгалтерия».

Лариса быстро прошла на свое место, кинула сумку в кресло, мимоходом посмотрелась в зеркало — все ли в порядке — и направилась к обитой черной кожей начальственной двери.

— Можно, Станислав Сергеевич?

Шеф «Орбиты» был еще нестарым мужчиной, не утратившим способности вести себя галантно с женщинами, даже если эти женщины — подчиненные. Он слегка привстал из-за стола:

— Проходите, пожалуйста, Лариса Владимировна. Садитесь.

От такого начала ничего плохого ждать не приходилось. Наоборот, Лариса знала своего шефа, скорее всего, он сейчас попросит об одолжении. И точно:

— Я понимаю, что у вас наверняка могут быть свои планы на ближайшие выходные… Надеюсь, ничего жизненно важного. Дело в том, что у Анастасии Алексеевны внезапно заболел ребенок и она не сможет сопровождать группу на Мадейру. Вам придется ее заменить.

Настя — Анастасия Алексеевна — была одним из гидов-переводчиков в «Орбите» и сопровождала группы в испаноязычные страны. Всего в фирме работало шесть девушек-гидов. Лариса же была поставлена надзирать за ними, составлять график поездок и улаживать конфликты. Это являлось ее дополнительной нагрузкой. В основную же входила разработка новых маршрутов и контакты с зарубежными турфирмами. В общем, работы у нее всегда было выше головы. Иногда — очень редко, в самых крайних случаях — Лариса и сама возила группы. Она прекрасно знала английский, французский и испанский — спасибо маме, школе и филфаку. К испанскому несколько лет назад добавился и португальский, пришлось выучить для работы.

— Я понимаю, — повторил шеф, — что это не входит в ваши прямые обязанности. Но мне бы не хотелось брать кого-то со стороны для разовой поездки. А вы хорошо знаете испанский и португальский, и потом — считайте это небольшим отпуском.

Лариса невольно усмехнулась: «Ничего себе отпуск! С одними бумагами сколько мороки!» Шеф словно прочел ее мысли:

— Оформление виз и прочие документы, конечно, возьмет на себя Елена. На вас — только сопровождение, расселение, возможно, перевод во время экскурсий…

«…И прочие нештатные ситуации», — договорила про себя Лариса невысказанную мысль Станислава Сергеевича. Остается надеяться, что их не возникнет. Однако выбора у нее не было. При всей своей галантности шеф не терпел неповиновения.

— Какого числа вылет группы? — обреченно поинтересовалась Лариса.

— В эту субботу. Ну так как, Лариса Владимировна? Согласны?

Лариса улыбнулась:

— А разве у меня есть выбор? Конечно, согласна.

Когда она вышла из кабинета, Леночка уже сидела на своем обычном месте.

— Ну как? — поинтересовалась она, заметив кривую Ларисину улыбку. — Уговорил?

— Разве бывает иначе? — ответила та вопросом на вопрос.

Леночка понимающе вздохнула:

— Мне тоже беготни вдвое прибавилось. Настасья всегда так…

В глубине души Лариса тоже злилась на Настю, но усилием воли заставила себя быть лояльной к подчиненной:

— Она не виновата. Что делать, дети не спрашивают, когда болеть.

Вернувшись к своему столу, Лариса опустилась в кресло, почти машинально сняла телефонную трубку и набрала знакомый номер. Долгие гудки, потом сонный голос Олега сказал:

— Вас слушают.

— Привет, это я. Разбудила?

— Ну, вообще-то да.

— Однако уже почти три часа.

— Ну и что? Я сегодня лег в шесть утра.

— Работал?

Голос стал не только сонным, но и сердитым:

— Нет, дурака валял! Конечно, работал.

Олег, естественно, считал себя непризнанным гением. И, как все гении такого рода, любил творить по ночам. Сейчас он заканчивал серию гравюр «Восхождение на Тибет», где пытался совместить традиции православной иконописи с рериховским стилем. По мнению Олега, эта серия должна была принести ему мировую славу. По мнению же Ларисы, получалось нечто невообразимое и маловразумительное. Но Лариса свое мнение благоразумно держала при себе.

— Ну и как? Плодотворно поработал? — участливо поинтересовалась Лариса.

— Не так чтобы очень. Но устал жутко, перед глазами до сих пор красные круги расплываются. Понимаешь, дошло до самых мелких деталей…

Дальше Лариса уже не слушала. Понятно, что Олег видеть ее решительно не желает. И точно, кончив распространяться о нюансах, Олег с хорошо разыгранным сожалением в голосе сказал:

— В общем, сил никаких нет. Жутко хотел бы с тобой встретиться, но сейчас я не в лучшей форме, засыпаю на ходу.

— Понятно…

— Ужасно жаль. Ну а ты как?

— Отлично. Позвонила просто так, отметиться.

— И молодец, что позвонила. Кстати, в воскресенье в «Бедном Левушке» Алтуфьев устраивает очередной хеппенинг. Нас с тобой звали. Пойдем?

Витька Алтуфьев был Олеговым приятелем. Он числился крутым постмодернистом и творил свои картины с помощью подручных средств: проволоки, консервных банок, садово-огородного инвентаря… Его хеппенинги всегда заканчивались скандалом. Лариса Алтуфьева не любила — и просто так, и потому, что он к Ларисе беззастенчиво подкатывался. А после того как Витька, подвыпив, откровенно признался: «За Олежкой я на очереди. Скажи, когда надумаешь его бросить», — после этого Лариса вообще старалась с ним не встречаться.

— Так что, идем?

— Нет, — с удовольствием ответила Лариса. — Не могу. В субботу я уезжаю с группой на Мадейру.

— Что так вдруг? Ты же не собиралась? — Впрочем, в голосе Олега не слышалось особенного разочарования.

— Производственная необходимость. Начальство так распорядилось, а начальство надо уважать.

Олег помолчал, потом все-таки поинтересовался:

— И на сколько ты отбываешь?

— Как всегда, на десять дней.

— А-а… Ну ладно, очень жаль. Значит, мы с тобой теперь долго не увидимся…

Как же, жаль ему! Но Лариса удержалась от колкости, вертевшейся на языке:

— Наверное, долго.

— Ну, жаль, жаль…

Олегу явно нечего было больше сказать.

— Приедешь — сразу позвони.

— Хорошо.

— Ну, пока… Счастливо, и привет Мадейре.

— Пока…

Положив трубку, Лариса глубоко вздохнула и откинулась в кресле. В глубине души она чувствовала, что это конец. Она, конечно, приедет, но Олегу звонить не станет. И сам он ей вряд ли позвонит. Их роман подошел к закономерному финалу. Потому что нечего встревать в близкие отношения с мужиком, если тебя с ним не связывает ничего, кроме взаимной неустроенности и неприкаянности. Как там в старой песне у Кикабидзе: «Просто встретились два одиночества, развели у дороги костер, а костру разгораться не хочется, — вот и весь разговор…» Вот и весь разговор.

Домой в тот вечер она добралась только к десяти вечера. Решив не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — раз свидание с Олегом все равно не состоялось — Лариса призвала Леночку к работе. Они с головой погрузились в предполагаемое расписание Ларисиных встреч и переговоров на те десять дней, что Лариса будет отсутствовать. Что-то наметили отменить, что-то — отложить, прикинули, кто может заменить Ларису в каждом конкретном случае. В общем, трудились не покладая рук, отвлекаясь всего пару раз, чтобы выпить кофе. Поэтому, когда Лариса открыла, наконец, дверь своей квартиры, у нее оставались только два желания: поесть и завалиться в постель. И еще она от души надеялась, что мать уже спит, — сил на общение совсем не было.

Но надежда оказалась напрасной: услышав, как хлопнула входная дверь, Жанна Сергеевна вышла в коридор.

— Что так поздно?

Лариса опустила голову, чтобы скрыть досаду, явно отразившуюся на ее лице. Ну вот, сейчас ее будут усиленно кормить и расспрашивать!

— Работы много, мам. А ты что не спишь?

— Есть хочешь? Там отбивная на сковородке и салат с перцем. Отбивную я тебе специально сделала, без жира.

Так и есть. К кормежке уже, можно сказать, приступили. Отбивная — конечно, уступка Ларисиным нездоровым вкусам. Жанна Сергеевна лет пять назад поддалась влиянию новомодных теорий и теперь тщательно следила за питанием (своим и дочери), стараясь кормить ее по науке. Сделать из Ларисы вегетарианку никак не получалось, но всякие полезные рецепты вроде каши «дубинушка» — полусырая гречка вперемешку с сырыми овощами — ей пришлось опробовать на себе. Голодать по Бреггу Лариса тоже решительно отказывалась, что приводило даже к семейным ссорам. Положение улучшилось, когда Жерар привез Жанне Сергеевне полный вариант книги Герберта Шелтона, в котором было много разных рецептов. Салат Цезаря или фасоль по-мексикански и Ларису, и Жанну Сергеевну вполне устраивали.

— Спасибо, мам.

— Мой руки, я сейчас все разогрею.

— Да нет, спасибо, я сама!

Но Жанна Сергеевна, не слушая возражений, отправилась на кухню.

Когда Лариса, переодевшись и умывшись, села за стол, перед ней были поставлены тарелка с аппетитно подрумяненной отбивной (на гарнир — цветная капуста, потому что в ней много витаминов) и маленькая салатница с мелко нарезанным красным перцем и салатом-латуком (тоже витамины). Жанна Сергеевна села напротив, подперла щеку рукой и с удовольствием смотрела, как ест ее ненаглядная дочка.

— Да, кстати, — сказала дочка с набитым ртом, — я в субботу уезжаю.

— Куда это? — встревожилась Жанна Сергеевна.

— Обычная командировка. Везу группу на Мадейру, на десять дней, — Лариса положила себе еще салата. — Шеф сказал, заодно и отдохну. Представляешь себе отдых с довеском в виде гавриков, не знающих ни слова ни на каком языке, кроме русского?

Жанна Сергеевна вздохнула:

— Да уж. Но, по правде говоря, эта поездка совсем некстати.

— Почему?

Жанна Сергеевна вздохнула еще раз:

— Жерар хочет приехать в Москву в следующем месяце.

Лариса отложила вилку:

— Ну и что? Что ты так тяжело вздыхаешь? Это же хорошо.

— Он хочет привезти сюда сына и дочь, — уголки губ Жанны Сергеевны поползли вниз. — Он хочет познакомить их с нами… С тобой.

— Да? Ну и что? — повторила Лариса. — Вполне естественное желание. Мы ведь как-никак скоро породнимся.

Жанна Сергеевна вдруг неожиданно рассердилась:

— Но это же неудобно! Они только что потеряли мать, зачем так торопиться!

Лариса мысленно пожелала себе набраться терпения, а вслух сказала как можно убедительнее:

— Мама, я думаю, Жерару виднее. Если он решил, что нужно сделать так, а не иначе, значит, все удобно и нормально.

— Но…

— Ты что, думаешь, что они не знают о твоем существовании? За столько лет так и не узнали?

Жанна Сергеевна растерянно смотрела на дочь. Тут уже рассердилась Лариса:

— Ты как на Луне живешь!

— Ну почему…

— Потому что я тебе уже говорила: его дети — взрослые люди. Сын ведь, кажется, мой ровесник? А то они не понимают, почему их отец каждый месяц ездит в нашу, с их точки зрения, дикую страну! Наверняка и покойная мадам все знала!

— Ты думаешь?

— Уверена! Мало того, я думаю, что и Жерар не особенно скрывал от них свои отношения с тобой. Ведь он в последние годы безвылазно жил в Париже, а его жена — в провинции. Они с женой и встречались-то не чаще четырех-пяти раз в год.

— Откуда ты знаешь?

— Жерар как-то к слову сказал. А что, для тебя это новость?

— Мы с Жераром на эту тему ни разу не говорили, — с достоинством ответила Жанна Сергеевна.

Вся Ларисина злость разом прошла, ей стало и грустно, и смешно. Мама, как всегда, пытается «не поступиться принципами», хотя бы на словах. Что за страусиная политика — вопреки очевидности делать вид, что никакой другой женщины нет, вести себя так, словно Жерар свободный человек и в Россию чаще приезжать не может исключительно из-за бизнеса! Лариса почти уверена, что за все эти годы Жанна Сергеевна ни разу и не заикнулась о двусмысленности своего положения, ни разу не сообщила своему любимому, как она хочет выйти за него замуж, стать его женой не только де-факто, но и де-юре. Слава богу, Жерар умный и чуткий и без слов все понимает.

— Когда он собирается приехать? — Лариса решила оставить дурацкий спор и перейти к конкретике.

— В конце июня — начале июля.

— Прекрасно. До этого времени я триста раз успею вернуться.

Глава 5

Вот чем становится любовь…

В аэропорт Лариса приехала раньше, чем было нужно, — опять время не рассчитала. Но лучше уж ошибиться в сторону плюса, чем минуса. Хотя Шереметьево — не лучшее место для убивания времени. Грязно, шумно, многолюдно, и поэтому нервно.

Побродив немного по залу, Лариса поднялась в кафе, взяла стаканчик коричневой бурды, называемой здесь «кофе», и засохшее песочное пирожное с отвратительно розовой глазурью. Подумать только, а ведь во времена ее ранней юности в Шереметьево специально поесть ездили — здешний ресторан считался одним из лучших в Москве! Да и в кафе кормили неплохо… Когда это было… Сто лет назад. Боже, неужели она уже такая старая? «Конечно, — усмехнулась про себя Лариса, — скоро стукнет двадцать девять. В таком возрасте у нормальных женщин уже дети в школу идут. И у меня могли бы…» О нет, только не это! Вот об этом не надо, не надо. Такие мысли нужно загонять подальше, подальше, в подкорку, в подсознание, в подвалы памяти, если уж не удается совсем от них избавиться.

Одним глотком допив кофе, Лариса спустилась в нижний зал. Время на часах приближалось к одиннадцати. Она подошла к табло прилета, где был назначен сбор группы, и, достав из сумки табличку с надписью «Орбита», встала не под самим табло, а немного сбоку. Будем надеяться, что здесь ее заметят даже бестолковые туристы.

Через пять минут к ней подкатилась маленькая кругленькая тетушка с большой, но тоже кругленькой сумкой.

— Простите, я лечу на Мадейру. Вы наша старшая?

Лариса удивленно вскинула брови:

— Простите?

— Я имею в виду — старшая в нашей группе.

— Да-да, — Лариса приветливо улыбнулась. — Я референт фирмы «Орбита», буду сопровождать вас как руководитель группы и, при надобности, как гид-переводчик.

— Чудесно! — Тетушка тоже заулыбалась Ларисе в ответ, и ее розовые щечки округлились еще больше: — Вы такая милая!

У Ларисы потеплело на душе. Она хорошо знала этот тип туристок — кстати, достаточно редкий. Такие тетушки не принадлежат ни к классу новых русских, ни к их ближайшим родственникам. Это интеллигентки-шестидесятницы, те, которые в юности ходили в байдарочные походы, потом ездили по турпутевкам на Енисей, на Соловки и в Среднюю Азию. Теперь же, когда появилась возможность посмотреть мир за пределами СНГ, они копят деньги, во всем себе отказывая, на вожделенные поездки в прежде недоступные испании и франции. Только вот Мадейра не входит в список мест, привлекательных историей и культурой. Конечно, там есть старинные деревушки, очень живописные, и милые маленькие ресторанчики-таверны, но любителям знаменитых музеев, рыцарских замков и древних аббатств лучше все-таки выбрать тур по Испании или Португалии. Мадейра — это прежде всего природа, море и прекрасный сервис в хорошем отеле. Что же эта милая тетушка собралась там смотреть?

Впрочем, славно, что она попала в группу. Побольше бы Ларисе таких тетушек — с ними никаких хлопот, из-за магазинов они не переживают, скандалов не устраивают, никогда не опаздывают и вообще страшно дисциплинированны. Не то что жены и тещи новых русских…

Группа потихоньку собиралась. Подошла парочка молодоженов: он — с бритым затылком и цепочкой на шее, она — тоненькая крашеная блондинка, хрупкая до прозрачности, просто эльф, а не женщина. Знает Лариса таких эльфов — спорить готова, что блондиночка на самом деле стервочка порядочная и большая любительница магазинов. И точно: блондиночка тут же поинтересовалась, что лучше покупать в Лиссабоне в «дьюти фри».

Подошли две молодящиеся дамы — на вид им было не больше тридцати пяти, а по паспорту наверняка на десять лет больше. Очевидно, подруги, решившие встретить лето во всеоружии загара. Эти наверняка знают английский, — хоть чуть-чуть, но знают, можно будет особенно не тревожиться, если они одни отправятся гулять в город.

Группа постепенно собиралась. Всех клиентов Лариса мгновенно оценивала с точки зрения возможных неприятностей, какие они могут доставить в поездке. Пока больше всего опасений вызывала блондинка-эльф и муж с женой из Норильска, явно в первый раз выбравшиеся в заграничное турне и желающие непременно вкусить все прелести тамошней жизни.

Лариса взглянула на часы. Еще пять минут, и надо будет вести группу в очередь на таможенный досмотр. Опоздавшие пусть разыскивают их сами.

— Ну вот, кажется здесь.

Услышав этот голос, Лариса вздрогнула и обернулась так стремительно, что чуть не сбила с ног кругленькую тетушку.

В двух шагах от нее стоял Андрей Максимов.

Так получилось, что они заметили друг друга одновременно. На лице Андрея сначала отразилось искреннее недоумение, словно он меньше всего ожидал застать здесь Ларису. Потом его лицо словно замкнулось, приняв так хорошо знакомое ей вежливо-равнодушное выражение. Всем своим видом он давал ей понять: «Мы незнакомы». Ну что ж, не в первый раз. К такой игре Лариса давно привыкла.

Слава богу, что здесь не слишком светло и не видно, как она покраснела.

— Кажется, здесь, — повторил Андрей. — Ладно, ребята, дальше — сами, я и так уже опаздываю.

Эти слова были обращены к высокому темноволосому мальчику в потертом джинсовом костюме. Рядом с мальчиком стояла такая же высокая и худая девочка, тоже темненькая, темноглазая, с подвижным нервным лицом. Так, стало быть, Андрей провожает сына и эту девочку, и они будут в Ларисиной группе. Интересно…

— Конечно, пап, иди.

Лариса краем глаза пронаблюдала, как мальчик протянул Андрею руку, — крепкое мужское рукопожатие, боже, как трогательно! Она прикусила губу, чтобы сдержать язвительную усмешку.

— Значит, договорились, — сказал Андрей. — Я вас встречу. Только не буду стоять перед выходом, там всегда полно народу. Подходите к табло.

— Заметано. Да ты не волнуйся, пап, все будет о’кей.

Секунда — и Андрей словно растворился в толпе у выхода. Он всегда так исчезал: внезапно, не давая проводить себя взглядом.

— Ну что, Влад, пошли? — нетерпеливо сказала темноволосая девочка. — Надо же где-то, наверное, отметиться?

— Да не дергайся ты, Алка, — усмехнулся мальчик. — Без нас не улетят.

Мальчик шагнул к Ларисе и вдруг словно споткнулся, застыл, уставившись на нее во все глаза. Правда, замешательство длилось всего секунду.

— Простите… Эта группа на Мадейру от фирмы «Орбита»? — запинаясь, спросил мальчик.

— Да, — сухо ответила Лариса.

Она ненавидела этого мальчика. Много лет ненавидела его всей душой. Ненавидела несправедливо, незаслуженно, иррационально. Мальчик был ни в чем не виноват, строго говоря, он был вообще ни при чем. Но этот мальчик жил, а ее ребенок — нет. Этого мальчика Андрей любил, а ее ребенок был ему не нужен… И прошедшие восемь лет, как ни странно, не притупили, а только обострили это чувство ненависти.

Кто-то тронул Ларису за руку:

— Простите, пожалуйста, нам еще не пора идти?

— Что?

От неожиданности Лариса вздрогнула. Но это была всего лишь милая кругленькая тетушка.

— Кажется, уже начали регистрацию, — тетушка указала на оживившуюся очередь.

Лариса профессионально улыбнулась и повела своих подопечных к таможенной стойке.

На кольцевой опять была пробка. Сердито стукнув кулаком по рулю, Андрей не удержался и коротко просигналил замешкавшемуся «жигуленку». Долго сдерживаемое раздражение требовало хоть какого-то выхода.

Ну какого черта так получилось! Если б он знал, что Лора повезет эту группу, обратился бы в другую фирму. Мало их, что ли, сейчас в Москве! Так нет, надо же было так напороться! Нет, он, конечно, знал, что в «Орбите» работает его бывшая любовница, даже обрадовался, увидев ее. Тут же узнал у секретарши Ларисину должность — молодец, карьеру сделала! — и телефончик. Он был совсем не прочь снова встретиться с Ларисой в непринужденной обстановке, эта женщина когда-то любила его так, как после нее никто не любил, смотрела на него так восторженно и с таким самозабвенным обожанием, как никто не смотрел, не может быть, чтобы все ее чувства исчезли без следа. В это ни один мужчина не поверит. Правда, во времена их бурного романа она была еще слишком молода и восторженна и совершенно не знала жизни. Ей почему-то казалось, что Андрей непременно должен бросить семью и жениться на ней. Дурочка, с какой стати? Ну никак не хотела понять, что брак и любовь не имеют друг к другу никакого отношения! Жаль, что они встретились так рано… А он ведь тоже ее любил. Увлекся, как мальчишка. Блестящей красавицей ее, конечно, никто бы не назвал, но Лоре этого и не требовалось. Она была не то чтобы красива, она была обворожительна. От нее какое-то сияние исходило, от улыбки, от глаз, от светло-золотых волос. И шея, и плечи словно светились, а Лорина кожа была такой нежной, теплой и душистой. Больше всего Андрей любил целовать ее в ямочку у ключицы… Да, жаль, что все так нелепо кончилось. Очень жаль.

Впрочем, почему кончилось? За прошедшие годы Лора должна была повзрослеть, поумнеть, и сейчас — Андрей уверен — из нее получилась бы прекрасная любовница, которая все понимает и не требует слишком многого. Если Лора, конечно, сейчас свободна… А не свободна — что ж, он готов был побороться за ее внимание. Андрей любил преодолевать препятствия и не ценил легкие победы. Он позвонил Ларисе в тот же вечер, когда мельком увидел ее в «Орбите», получил отпор и решил, что позвонит еще раз, попозже, через недельку. Понятно, что сразу она не захотела с ним разговаривать, — надо же отыграться за прошлые обиды…

Хотя, по правде говоря, если ничего не получится, он тоже не слишком расстроится. Тогда, в офисе, Андрей не успел ее толком рассмотреть, а сегодня и одного взгляда хватило, чтобы заметить — Лора здорово изменилась. Не то чтобы постарела, нет, совсем нет. Не постарела, а как будто… как будто увяла. Увяла, погасла… Погасла — вот точное определение! Андрей грустно улыбнулся. Однако память о былой любви всегда притягательна, даже если бывшая любимая уже не та, что прежде. Так что пусть будет как будет.

Да, но Лора и Владик — совсем неподходящее сочетание. Как говорится, котлеты должны быть отдельно, мухи — отдельно. И какого черта она повезла эту группу! Такие поездки не входят в ее обязанности, это дело девочек-гидов. Наверное, что-то случилось, начальство попросило… Андрей усмехнулся: нельзя соглашаться исполнять обязанности подчиненных — это значит, не блюсти свой собственный статус. Впрочем, Лора никогда не отличалась твердостью характера…

Пробка наконец рассосалась. Обогнав медлительного «жигуленка», Андрей вышел на крайнюю левую полосу. Через час с четвертью он должен быть в офисе, а до этого хотелось бы еще заскочить домой. Он забыл утром прихватить папку с кое-какими документами. Интересно, Ирина дома или уже отбыла в свою галерею?

Андрей давно привык жить на две жизни. В одной — правильной — он был примерным мужем, заботливым и любящим отцом, настоящим главой семьи, приносящим в дом деньги и принимающим все важные решения. Эта жизнь давала самоуважение и чувство уверенности в завтрашнем дне.

В другой — легкой и приятной — он был романтическим любовником какого-нибудь прелестного юного создания, дарил этому созданию дорогие подарки, водил по ресторанам и получал те удовольствия, каких не могла даровать ему жена. Ибо для хорошего секса необходима острота ощущений, а значит, новизна. Поэтому юные создания менялись с периодичностью примерно раз в полгода, и расставания с ними проходили довольно безболезненно. У Андрея имелся по этой части кое-какой грустный опыт, — тот самый роман с Ларисой, который он не намерен был повторять. Нельзя будить несбыточные надежды, они потом бумерангом ударят по тебе самому. Поэтому в отношениях со своими любовницами Андрей не позволял слишком далеко заходить ни себе, ни им. Ни о какой любви и речи не шло, он сразу давал понять, что эта связь — временная. Юное создание вольно было соглашаться или нет. Как правило, они соглашались: Андрей еще не стар, красив, интересен, богат, при хорошей должности… Такой любовник, пусть и временный, вызывал бешеную зависть у всех подружек. Эта вторая, тайная жизнь позволяла Андрею сохранить ощущение непроходящей молодости, бодрила, как хорошее вино, не позволяя закиснуть.

Правда, в последние годы так хорошо налаженное существование стало давать некоторые сбои. Во-первых, эта история с галереей жены. Ирина вообразила себя меценаткой и покровительницей искусств и совсем от рук отбилась. Черт дернул его купить ей эту «Арт-Фэнтези»! Хотя… Нет худа без добра. Хуже было бы, если бы она со скуки принялась лезть в его жизнь, выслеживать и закатывать скандалы. А к этому дело пять лет назад и шло. Конечно, ее время мог бы занять маленький ребенок, в тридцать семь лет здоровая женщина еще вполне может родить. Но от второго издания Владика Ирина почему-то наотрез отказывалась.

Впрочем, внешне их семья и теперь выглядела вполне благопристойно. Иринины загулы не вели к семейной катастрофе — ночевать она всегда приходила домой, пусть даже и под утро. И любовника постоянного, спасибо ей, не заводила, да и разовые связи случались нечасто. Андрей это точно знал. Сначала столь резкое изменение образа жизни жены его не на шутку встревожило. Он даже нанял частного детектива, чтобы проследить за ней, — береженого Бог бережет. Получив и прочитав отчет за два месяца, Андрей успокоился. В иных случаях поговорка «седина в бороду — бес в ребро» применима не только к мужикам. Когда женщине под сорок и молодость на исходе, она лихорадочно начинает наверстывать упущенное…

Ирина в молодости перебеситься не успела. Правда, когда они поженились, ей уже исполнилось двадцать два, но это ни о чем не говорит. Ирина была девочкой из хорошей семьи, и никаких компаний и поздних возвращений домой, никаких провожаний и гуляний с мальчиками в школьные годы ее родители не допускали. За Ириной не только следили очень строго, ей постоянно внушали правило: порядочная девушка должна встречаться только с тем молодым человеком, за которого она впоследствии выйдет замуж. И это правило Ирина в конце концов усвоила так хорошо, словно сама его придумала. Поэтому после школы, лет эдак с семнадцати, Ирина занималась методичными и упорными поисками мужа и вела себя крайне осмотрительно. Она была полностью согласна с мамой и папой: ни о каких случайных мальчиках не могло быть и речи. К кандидату в мужья предъявлялись следующие требования: хорошее воспитание, надежность, ум, в перспективе — блестящая карьера и умение обеспечить семью. С целью отбора кандидатов для получения высшего образования был выбран МАРХИ: архитектор — профессия престижная и вполне «женская», и мальчиков много, не то что на каком-нибудь филфаке. Однако МАРХИ Ирининых надежд не оправдал. Мальчики там были хоть и умные, но в основном богемные, просто безнадежно богемные. Конечно, они читали Кафку, Хайдеггера и «Закат Европы», могли легко и непринужденно рассуждать о Юнге и Фрейде, но что толку? Кому это надо? Ирина и сама умела при случае поддержать любую беседу, но, честно говоря, от умных книжек и разговоров ее клонило в сон. И потом, больших денег эти умники никогда не заработают. Прокантовавшись в МАРХИ пару лет и окончательно забраковав сокурсников, Ирина решила поискать спутника жизни в других столичных вузах.

С Андреем Ирина познакомилась в гостях у подружки и постаралась «заарканить» его просто так, на всякий случай. Он учился на философском в МГУ, что тоже казалось ей не слишком перспективным. Однако, когда Андрей дошел до последнего курса и стало ясно, что впереди аспирантура и преподавание в том же МГУ, а характер у него пробивной и предприимчивый, Ирину словно осенило: вот тот, кто ей нужен. И ее расчет оказался верным. Правда, сам избранник тогда не горел желанием жениться немедленно, откладывая в мыслях это событие лет эдак на пять. Ирина ему, конечно, нравилась, однако голову от любви к ней Андрей никогда не терял. Зачем жениться, они еще слишком молоды. Пока можно встречаться и так. Но Ирина не хотела «так», ей требовался непременный штамп в паспорте и твердые гарантии. Немного выждав, она применила безошибочную тактику: стала встречаться, помимо Андрея, с еще одним молодым человеком. Ну, не то чтобы встречаться, просто позволяла ему за собой ухаживать… А в подходящий момент Андрею показали потенциального соперника и ясно дали понять: теперь или никогда. Ты не женишься, женится другой. Хорошенькая Ирина казалась такой женственной, покорной, мягкой, смотрела ему в рот и делала все, что он скажет, а мужчине только этого и надо, такую жену еще поискать! И Андрей не устоял. Отношения с Ириной были оформлены как положено, по закону.

Надо сказать, что этот брак не стал несчастливым, он вполне оправдал и ее, и его надежды. Десять, да нет, почти пятнадцать лет все шло прекрасно. Ирина была прекрасной женой и родила ему прекрасного сына…

Даже теперь, если бы не эта дурацкая затея с галереей, Андрей мог бы сказать, что брак у него почти безупречный. В принципе, у них есть все, что требуется для счастья нормальной среднестатистической семье: прекрасная квартира в центре, дача в ближнем Подмосковье, машина, — полный джентльменский набор. Если бы еще Ирина вела себя прилично и не так часто позволяла себе «расслабляться»…

От Владика теперешние похождения матери тщательно скрывались, впрочем, как и всегдашние похождения отца. И Андрей, и Ирина усиленно поддерживали веру сына в незыблемость семьи, и пока это удавалось.

В самолете у Ларисы было место, расположенное в соседнем ряду с креслами сына Андрея и его девочки, — чуть впереди и наискосок. Неудачно, конечно, но ничего не поделаешь. Следует поскорее забыть об их присутствии и сконцентрироваться на чем-нибудь другом. И, как только самолет набрал высоту и прошло противное чувство посасывания под ложечкой — Лариса не выносила взлеты и посадки, она достала пластиковую папку с документами и принялась просматривать необходимые бумаги. Это увлекательное занятие должно было заполнить три нудных часа полета и отвлечь Ларисины мысли от неудачного соседства. Конечно, Леночка молодец, все оформила как положено, четко и правильно, но излишняя предосторожность не помешает.

Через некоторое время Лариса вдруг почувствовала какое-то неудобство. Ощущения были неясными: словно… ну да, словно за ней кто-то пристально наблюдает. Она резко повернула голову. Так и есть: сразу наткнулась на взгляд этого ненавистного мальчика, сына Андрея. Мальчик смотрел на нее робко-восторженно и, как только Лариса обернулась, сразу смутился, чуть ли не покраснел, и опустил глаза. Темноволосая девочка, его спутница, мирно спала у него на плече. Лариса непроизвольно передернулась, словно желая стряхнуть с себя неприятное ощущение, и снова сердито уткнулась в документы.

Может быть, именно в тот момент в голове у нее зародился некий план…

Глава 6

Пляжные игры

От Лиссабона до Фуншала, главного города и курорта Мадейры, всего полтора часа лету. Узкие улочки Фуншала, спрятанные в зелени садов отели, словно ласточкины гнезда, прилепившиеся к скалам, пение экзотических птиц выбивают из колеи русских туристов, впервые попавших из прозаической Москвы в этот райский уголок. Сознание отказывается воспринимать окружающую действительность как реальность. Кажется, откроешь глаза — и сразу все исчезнет… Однако через два-три дня появляется чувство, что ты всегда жил здесь, что все вокруг знакомо, и неужели где-то солнце светит не так ярко, краски не такие праздничные, а еда не такая вкусная?

Хотя «Орбита» бронировала места в четырехзвездочном отеле «Квинта да Соль», а не в пятизвездочном «Клифф Бей», там тоже было совсем неплохо: площадки для гольфа и тенниса, возможность поездить верхом, фитнес-клуб… Но, к большому Ларисиному сожалению, в «Квинте» не было специального доступа к океану, не было своего «живого» пляжа. Поэтому приходилось довольствоваться городским пляжем Фуншала. Хотя местный городской пляж — совсем не то, что при этих словах представляется бывшему советскому человеку. Здесь это чистый песок, и шезлонги, и возможность заказать любую еду, и главное — почти полное безлюдие…

Больше всего она любила состояние полного расслабления — когда глаза закрыты, кожу ласкают теплые лучи утреннего солнца, а совсем рядом слышится плеск волн, медленно набегающих одна на другую. Лариса лениво повернулась на спину и подставила солнцу лицо. Пожалуй, минут через десять-пятнадцать можно будет пойти окунуться.

Вообще-то в отеле был отличный бассейн — лидо, как их здесь называют, и цивилизованные туристы предпочитали плавать там. Две дамы среднего возраста из Ларисиной группы, Люся и Мила, — те самые, которые выглядели на тридцать пять, — проводили у бассейна все утренние часы. Не просто так, а с дальним прицелом: они уже познакомились с парочкой-другой немецких и английских бизнесменов средней руки и теперь надеялись словить добычу побогаче. Может быть, не напрасно надеялись: фигурки у милых дам были что надо, подтянутые диетой и степ-аэробикой, отполированные руками умелых массажистов, тронутые легким загаром в мягких соляриях. А уж купальники Люси и Милы стоили просто целое состояние. Такой купальник покупают не для того, чтобы в нем плавать, а исключительно как наживку, приманивающую нужных поклонников. Тех, которые с первого взгляда могут отличить вещь Валентино или Дзотто от итальянского ширпотреба, наводнившего прилавки московских магазинов. Ну а у Ларисы купальник был даже не итальянский, а скромного польского происхождения и не требовал демонстрации для оправдания цены. К тому же Лариса считала, что никакой бассейн, даже самый комфортабельный, со всевозможными устройствами и приспособлениями, не заменит настоящего, живого океана. А поклонников-бизнесменов ей и даром не надо, пусть все достанутся Люсе с Милой.

Солнце потихоньку начинало припекать. Лариса лениво протянула руку к сумке, лежавшей рядом с шезлонгом, пытаясь наощупь откопать в ней темные очки. Наощупь не получилось. Пришлось сесть, подтянуть сумку к себе и покопаться основательно. Разумеется, очки оказались на самом дне, под кучей всевозможного дамского хлама. Лариса досадливо прикусила губу. Ну вот зачем, скажите на милость, здесь валяются билеты на вчерашнюю экскурсию? Или пустой патрон от губной помады? Или эта засохшая карамелька? Выкинуть, все выкинуть! Но идти к мусорнице было лень, и она, поколебавшись, запихнула все барахло обратно в сумку. Выкинуть можно и на обратном пути. Потом, победно водрузив найденные очки на переносицу, она оглядела пляж и сразу расстроилась. Он был совсем не так пустынен, как бы ей хотелось.

Со стороны Квинта да Соль к пляжу подходили двое — темноволосая девушка Алла и Владик Максимов. А Лариса-то была уверена, что они поехали обследовать остров! Вот незадача. Сидеть на пляже Ларисе сразу расхотелось, и купаться тоже. Ну да все равно, солнце припекает сильнее и сильнее, еще минут двадцать — так и так пора было бы отсюда уходить. Иначе Ларисину бледную кожу не спасут никакие кремы от загара, облупившийся нос и сгоревшие плечи гарантированы… Ох, они, кажется, ее заметили. Алла издалека помахала Ларисе рукой и что-то сказала своему спутнику. Владик быстро посмотрел в Ларисину сторону и тут же отвернулся. Теперь неудобно так сразу собраться и уйти — еще подумают, что она не хочет с ними встречаться. Придется чуть-чуть посидеть для вежливости. «А они смотрятся как брат и сестра, — вдруг подумала Лариса. — Оба худые, высокие, темноволосые. А мальчик совсем не похож на Андрея, и не скажешь, что его сын. Наверное, копия матери…» Это наблюдение Ларисиного отношения к мальчику отнюдь не улучшило.

Владик, больше не оглядываясь по сторонам, быстренько скинул шорты и рубашку и с разбега бросился в море. Через несколько минут его голова уже едва виднелась среди волн. Девочка же раздеваться не торопилась. Для начала она подошла к кромке воды, скинула шлепанцы и осторожно, вытянув длинную ногу, попробовала воду кончиками пальцев. Конечно, по сравнению с прогретым солнцем воздухом вода показалась ей холодной, она отдернула ногу и чуть отодвинулась.

Девочка Ларисе была симпатична. Ей вообще нравился такой тип: высокие, худые — ни груди, ни бедер, зато ноги, что называется, от шеи растут. И лица у них обычно нервные, подвижные, не то чтобы красивые, но выразительные, с прямым изящным носиком и большим чувственным ртом. Как у Фанни Ардан или как у Анук Эме. Может быть, из-за этих актрис Лариса когда-то отдала сердце французским фильмам, решительно предпочтя их блестящему и глупому Голливуду. Сейчас «Мужчина и женщина» — знаменитый некогда фильм Клода Лелюша — кажется кому занудным, а кому наивным, зрителям подавай либо мордобой, либо «клубничку». Лариса же смотрела его регулярно, минимум раз в месяц. «Мужчина и женщина» — верное спасение от приступов тоски. А на «Соседку» Трюффо они когда-то ходили вместе с Андреем… Ну вот, опять Андрей! «Не смей о нем думать, — приказала себе Лариса. — Не смей, не смей!»

Алла, похоже, решила повременить с купанием. Отойдя от воды еще на шаг-два, она посмотрела в Ларисину сторону. Пришлось теперь Ларисе приветливо помахать ей рукой. Алла, кажется, расценила это как приглашение пообщаться и подошла поближе.

— Здравствуйте еще раз, — весело сказала она. — А я-то думала, что из наших здесь никого нет!

Лариса усмехнулась:

— Ну что ж, если хотите, можем делать вид, что не замечаем друг друга.

— Ой, нет, я совсем не то имела в виду! Просто все, предпочитают загорать у бассейна, — Алла состроила забавную гримаску. — Наверное, думают, что так шикарнее.

— А вы?

— Бассейн — суррогат, а сейчас мода на все натуральное. И потом, океан — это клево! — Алла уселась на шезлонг, стоявший рядом с Ларисиным. — Вы не против, если я тут устроюсь?

— Нет, конечно.

Алла стянула ярко-красный короткий сарафан и осталась в бикини такого же ярко-красного цвета. Потом кинула сарафан под голову и вытянулась в шезлонге. Лариса посмотрела на нее с невольным одобрением: Алла полностью отвечала ее эстетическому чувству. Конечно, можно сказать, что у нее слишком острые локти и коленки, но даже в этой угловатости было своеобразное изящество, как у «Девочки на шаре» Пабло Пикассо. Жаль, что Лариса не художница, она бы Аллу нарисовала… А вот Олег, хоть и художник, предпочитает аппетитных блондинок с силиконовыми бюстами. Вспоминать об Олеге Лариса себе не запрещала. Есть Олег, нет его — ей от этого ни горячо ни холодно…

— А вы уже купались? — спросила Алла.

— Нет, еще нет.

— Почему?

— Не знаю. Не хотелось. Я вообще-то не очень люблю плавать. Загорать приятнее.

— Ой, а я люблю! Правда, трудно заставить себя войти в воду, она всегда кажется слишком холодной. Зато потом вылезать совсем неохота.

Алла перевернулась на живот, свесила с шезлонга руку и провела пальцем по песку:

— Тепленький. А к полудню небось так раскалится, что в нем яйца можно будет варить. Вообще-то я теперь понимаю, зачем местным жителям нужна сиеста. Иначе бы они все тут сварились вкрутую. Как яйца.

— А вы в первый раз за границей?

— Нет, не в первый. Но признаться, в Крыму красивее. Меня родители каждое лето в Крым возили, когда маленькая была.

— А теперь?

— Теперь там грязно и противно. А жаль. Ведь Крым в общем-то лучше этой их хваленой Мадейры. И гальку на пляже я больше люблю, чем песок…

Лариса улыбнулась. Эта девочка нравилась ей все больше и больше.

— Хотя, конечно, — раздумчиво продолжила Алла, — таких классных отелей в Крыму нет. Даже эта «Ялта» интуристовская совершенно не канает по сравнению с нашей «Квинтой». Вот ведь идиоты! Построили бы такие «Квинты» в Крыму — через пару лет баксы бы в мешки собирали…

— Доброе утро всем, кого не видел.

Обернувшись на это невразумительное приветствие, Лариса увидела подходящего Владика. Вблизи он показался Ларисе еще более худым и нескладным. Капельки воды стекали по его лицу и блестели на незагорелой коже, а мокрые темные волосы торчали смешным ежиком, — ну, совсем мальчишка. Владик хмуро уселся на свободный шезлонг рядом с Аллой. По дороге он подобрал свои шорты и рубашку, сиротливо валявшиеся на песке. Алла повернула голову и лениво спросила:

— Как вода?

— Замечательная, — буркнул Владик.

— Медузы есть?

— Ни одной. Какие медузы, это же океан.

— А что, ты думаешь, в океане они не водятся?

— Да нет, водятся, конечно. Но здесь вода для них холодновата.

— Я вообще-то не против медуз, — пояснила Алла Ларисе. — Только не люблю, что рука в них попадает, когда плывешь. Склизко и противно.

Она легко вскочила с шезлонга и плавно потянулась:

— Ну, раз нет медуз, тогда и я, наверное, пойду окунусь. Не хотите со мной?

Лариса покачала головой:

— Нет, спасибо.

— Ну, тогда не уходите, пожалуйста, пока я не вернусь. Не уйдете?

— Нет.

Все еще улыбаясь, Лариса проследила взглядом, как Алла шла к воде — высокая, гибкая, и потом повернулась к Владику.

Владик тоже смотрел в сторону моря. Однако наблюдал ли он за Аллой или просто любовался пейзажем, Лариса не поняла.

Алла осторожно вошла в воду — сначала по пояс, постояла немного, потом стала медленно двигаться дальше и, наконец, поплыла.

— Что она делает? — через пару минут встревожилась Лариса. — Ведь ее уже почти не видно!

Владик не ответил.

Лариса села, выпрямилась и с негодованием посмотрела на него:

— Вы что, совсем не боитесь? Так ведь и утонуть недолго!

— У Алки первый взрослый, — буркнул Владик. На Ларису он по-прежнему не смотрел.

— Первый взрослый что?

— Разряд по плаванию.

— Все равно далеко!

— Да вы не волнуйтесь, ничего не случится. Она в море как дельфин. Может хоть час плавать, и ничего ей не сделается.

Быстро брошенный взгляд исподлобья — и Владик снова уставился в морскую даль. Лариса усмехнулась про себя: «Краснеет, как девушка. Вот не думала, что у Андрея такой сын!» Ей ничуть не было жалко стеснительного мальчика. В нее вдруг словно бес вселился, и, чтобы смутить его еще больше, Лариса решила немного пококетничать. Например, для начала отпустить комплимент.

Она улыбнулась как можно ласковее и нежно сказала:

— А вы тоже отлично плаваете. Я видела.

— Спасибо.

«Словно у него кость в горле застряла», — подумала Лариса и продолжила:

— Я бы даже сказала — профессионально плаваете. Специально занимались?

— Кандидат в мастера.

— Ого! — Лариса постаралась придать своему лицу выражение восторженного восхищения. — А я вот плаваю совсем еле-еле, по-собачьи.

Это было замаскированное приглашение к более близкому знакомству. После такой фразы любой нормальный мужчина просто обязан предложить даме свои услуги по обучению.

Владик молчал. Мальчишка!

Бесенок, вселившийся в Ларису, разошелся не на шутку. Если мальчик не реагирует на слова, перейдем к более откровенным методам. Лариса обольстительно потянулась, а потом придвинулась ближе и слегка дотронулась кончиками пальцев до его руки, опиравшейся о край шезлонга. Он вздрогнул, как от разряда тока, испуганно вскинул голову и стал краснеть. Краска медленно заливала не только щеки Владика, но и лоб, и даже шею. «А мальчик-то не то что стеснительный, просто дикарь какой-то», — Ларисе было и смешно, и больно. Вот из-за этого дикаря вся ее жизнь пошла наперекосяк!

Поняв, что разговорить Владика, по-видимому, так и не удастся, Лариса повернулась на живот, положила лицо на скрещенные руки и закрыла глаза, перейдя от подчеркнутого внимания к столь же подчеркнутому равнодушию. Обольщение по методу контрастного душа.

Владик по-прежнему молчал, но Лариса почти физически ощущала исходившее от него напряжение.

Алла появилась минут через пятнадцать. Она плюхнулась на свой шезлонг, тряся головой и сердито приговаривая:

— Вода в ухо попала, вот ведь гадость!

— Да, действительно неприятно, — посочувствовала Лариса и поднялась. — Ну вот, я дождалась вас, как обещала, а теперь пойду.

— Так скоро?

— Солнце слишком сильное. Моей коже это противопоказано.

Лариса натянула шорты и набросила на плечи рубашку. Алла с огорчением наблюдала за ее сборами.

— А знаете что? — вдруг сказала она. — Я пока плавала, подумала знаете о чем?

— О чем?

— Поехали с нами кататься по острову!

— Кататься?

— Ну да. Возьмем напрокат машину, Владька отлично водит. Остров ведь не такой уж большой. Я понимаю, вы здесь уже сто раз были, но все же… Заодно и нам покажете, где что интересненькое. Владька, ну что ты молчишь? Вообще-то это ты должен приглашать, а не я. Мужчина ты или нет?

Владик смотрел в сторону. Казалось, теперь у него даже затылок под волосами покраснел от смущения.

— Владька! — Алла изумленно уставилась на него. — Ты что? Что с тобой? Перегрелся?

— Да нет. Я просто не знаю, дадут ли мне машину, — тихо сказал Владик.

— А почему могут не дать? — удивилась Алла. — Права у тебя есть, и восемнадцать лет тебе уже стукнуло. Ведь дадут?

— Конечно, — подтвердила Лариса.

— Так поехали с нами? После сиесты, хорошо?

«А почему бы и нет?» — подумала Лариса. План, промелькнувший у нее в голове еще в самолете, постепенно приобретал вполне конкретные очертания. И эта поездка будет как нельзя более кстати.

— А почему бы и нет? — весело сказала она. — Поехали!

— Тогда в пять мы ждем вас в холле.

Глава 7

Страсти под солнцем

— А здорово было! — восторженно сказала Алла, с размаха опустившись на плетеный стул на веранде в маленьком ресторанчике. — Просто дух захватывает! Да?

— Да, — кивнула Лариса.

Вообще-то она уже не в первый раз каталась на тобогане, но от этого удовольствие не уменьшалось.

Тобоганом назывались плетеные сани, которые толкали вниз по специальной трассе два красавца-португальца. Это был излюбленный аттракцион мадейрских туристов и местных жителей. Демонстрировался он в местечке Монте, на полпути от Фуншала к Пику Барселос, — конечному пункту обязательной экскурсии по Мадейре. Эту экскурсию Лариса и ее спутники прошли по полной программе: доехали на взятом напрокат «Фольксвагене-поло» до вершины, насладились захватывающим дух видом на Фуншал. Потом отправились на смотровую точку Эера до Серрадо, посмотреть сверху на долину Курал дас Фрейрас и на маленькую деревушку в кратере потухшего вулкана. И вот теперь, покатавшись в Монте на тобогане, остановились поужинать в местном ресторанчике.

Народа здесь почти не было. Только парочка молодых американцев доедала салат из мидий, они уже видели этих американцев сначала на Барселос, потом на Эера до Серрадо.

Меню было не слишком разнообразное, но на непривередливый вкус русских туристов вполне экзотическое. В основном — рыба, блюда из морепродуктов, жареные улитки в соусе, лангустины и, конечно, устрицы. Как только компания уселась за столик, к ним тут же подошла черноволосая девушка, такая хорошенькая и декоративная, что казалась ненастоящей. Как если бы Кармен нарядили в современную мини-юбку, топ и босоножки на танкетке. Правда, роза в волосах у девушки была, был и маленький кружевной фартучек, совершенно не вязавшийся с остальным ее костюмом. Девушка приняла заказ, улыбнулась и удалилась.

Хозяин ресторанчика, живописный толстый португалец с роскошными черными усами, в шляпе сомбреро, стоял за стойкой бара. Парочка пожилых мужчин — как видно завсегдатаев этого заведения — примостилась рядом на высоких стульях. Все втроем они что-то оживленно обсуждали, так темпераментно жестикулируя, что со стороны казалось, дело идет к драке.

— Они ссорятся? — спросила Алла.

Лариса прислушалась и улыбнулась:

— Нет. Кажется, просто обсуждают последнюю рыбалку. Честно говоря, я с трудом разбираю их речь: диалект, и говорят слишком быстро.

Алла снисходительно пожала плечами:

— Мужчины везде одинаковы. Мой папочка на ту же тему может полдня общаться. Да и я, честно говоря, тоже.

— Ты любишь ловить рыбу? — удивилась Лариса. (В процессе экскурсии они все как-то незаметно перешли на «ты»).

— А что здесь такого? — Алла состроила забавную гримаску. — Почему-то считают, что это чисто мужское увлечение.

Лариса посмотрела на Владика:

— А ты?

Тот усмехнулся:

— Я не рыбак.

— Возможно, здесь все дело в наследственности, — предположила Алла. — Мой отец с ума по рыбалке сходит и передал мне это с генами. А Владиков, кажется, никогда удочку в руки не брал. Вот и Владька такой же. А вообще-то любое деление на мужское и женское спорно, если не глупо. Между прочим, шведский король Густав какой-то — то ли шестой, то ли двенадцатый, он правил во время Второй мировой войны, так вот, этот Густав обожал плести коврики. Прямо фанател от рукоделья. В Стокгольме даже выставки королевских работ устраивали.

— И все-то ты знаешь! — подковырнул ее Владик.

— Просто книжки читаю, — отпарировала Алла. — Что и тебе советую.

У их столика снова возникла черноволосая девушка. На этот раз в руках у нее был поднос, уставленный тарелками. При виде того, что перед ней поставили, у Аллы глаза округлились от ужаса:

— Ой! А как это едят?

На тарелке лежала целая куча ярко-розовых крупных нечищеных креветок. К ним полагались какие-то щипчики и еще один инструмент, отдаленно напоминающий ножик. Рядом с тарелкой поставили глубокую миску с чем-то вроде сметанного соуса. От миски исходил просто упоительный аромат.

— Наверное, это нужно очищать и макать в миску, — предположила Алла. — Будь я дома, я бы все это спокойно проделала руками, а здесь как-то неудобно…

Владик насмешливо посмотрел на нее:

— Взяла бы что попроще.

Сам он заказал улиток — вообще-то тоже рисковал нарваться на проблему. Но с улитками оказалось все замечательно: они тоже были нечищеными, но с выданным для доставания мяса из раковины крючком Владик освоился мгновенно.

Алла беспомощно посмотрела на Ларису:

— А ты не знаешь, как ими пользоваться?

— Не знаю, — честно сказала та. — Да не расстраивайся, подожди, сейчас спросим.

Лариса окликнула черноволосую девушку, как раз расчитывавшуюся с американской парочкой за соседним столиком. Та улыбнулась, дала молодому человеку сдачу и подошла к ним.

— В чем дело, что-то не так?

— Маленькая проблема, — пожаловалась Лариса. — Мы не знаем, как пользоваться вот этим.

Девушка сочувственно улыбнулась и пустилась в объяснения. Лариса переводила, Алла следовала ее указаниям — лангустину следовало придерживать тем самым, что они приняли за нож, а щипчиками выковыривать съедобные части. У Пилар — так звали девушку — все получалось красиво и изящно, а Алла никак не могла приноровиться. Наконец процедура была освоена. Пилар отошла к стойке и присела рядом с одним из завсегдатаев, а Алла принялась с удовольствием поглощать лангустины.

Внизу, прямо рядом с верандой, четыре музыканта в национальных костюмах устроили импровизированный концерт. Тут же танцевали пар десять-двенадцать. Молодые американцы, только что расплатившиеся с Пилар, тоже отправились туда и сейчас весело отплясывали что-то вроде танго. Владик, уже покончивший со своими улитками, внимательно наблюдал за танцующими. Лариса подозревала, что мальчик готов смотреть на что угодно, только бы не встречаться с ней взглядом.

— Что, завидно? — заметив Владиков взгляд, спросила Алла. — Тоже хочется? Я с тобой не пойду, пока не доем эту вкуснятину.

— А я тебя и не приглашаю, — словно бы смутился он. Это прозвучало грубо, и Алла поморщилась:

— Фи, где тебя воспитывали! Если бы ты не был таким невежей, Лариса могла бы согласиться потанцевать с тобой. Верно, Ларис?

Владик вспыхнул как спичка, даже уши покраснели. Ларисе стало его жаль:

— Да нет, я что-то не хочу танцевать. Тем более что для Владика есть более подходящая партнерша.

— Кто?

Лариса кивнула в сторону Пилар.

— А ей разве можно?

— Насколько я знаю, здесь это принято. Если нет клиентов, то можно пригласить на танец официантку. А клиентов нет.

— Да он не осмелится! — подковырнула Алла.

Владик уничтожающе взглянул на нее, встал и направился к Пилар. Лариса с интересом наблюдала за оживленной и выразительной жестикуляцией Владика — языка-то он не знал — после чего Пилар рассмеялась, кивнула головой и, взяв Владика под руку, отправилась с ним вниз, на танцплощадку.

Как ни странно, танцевал Владик хорошо, куда только девались вся его неуклюжесть и угловатость. У него было безупречное чувство ритма, и он умел вести партнершу. Они как-то сразу станцевались и двигались так синхронно, словно были профессиональной парой. Владик вел, а Пилар, вроде бы послушно подчиняясь мужчине, исподволь фантазировала и импровизировала. Через некоторое время пары вокруг них стали останавливаться, превращаясь в зрителей.

— Ну Владька дает! — восхитилась Алла. — Я и не знала, что он так умеет!

Лариса взглянула на нее: Алла, не отрываясь, смотрела на площадку — глаза горят, щеки раскраснелись. Словно успех Владика — ее собственный успех. Ларисе стало как-то неуютно. Ей совсем не хотелось доставлять неприятности этой милой девушке. Надо бы выяснить, что у них с Владиком — серьезно или как? Вообще-то на влюбленных они не похожи, совсем нет. Однако в такие круизы чужие люди тоже не ездят. Хотя сейчас — кто знает… Может быть, у теперешних восемнадцатилетних так принято? Вроде бы невелика разница между Аллой и Ларисой — каких-нибудь десять лет, а словно они с разных планет. Все воспринимают по-разному. Время меняется слишком стремительно, и нравы вслед за ним тоже. То, что Ларисе в ее восемнадцать казалось само собой разумеющимся, для Аллы — чепуха и бессмыслица…

Быстрый ритм неожиданно сменился протяжной напевной мелодией. Танец кончился. Владик уже хотел было вернуться к столику, но Пилар опять засмеялась, взяла его за руку и что-то быстро сказала. Он пожал плечами и бросил нерешительный взгляд в сторону Аллы и Ларисы. Алла замахала ему рукой, дескать, спокойно танцуй дальше, если хочется. Пилар потянула Владика к центру площадки, и через минуту их уже почти не было видно за чужими спинами.

— Ну вот, — огорченно сказала Алла. — Жаль, что та музыка так быстро кончилась. У них ведь здорово получалось, верно?

— А что, — кинула Лариса пробный шар, — тебя не волнует, что с Владиком танцует другая девушка? Да еще такая хорошенькая.

Алла непонимающе взглянула на Ларису и вдруг неожиданно звонко расхохоталась:

— Ты что, решила, что я и Владик — парочка влюбленных?

— А разве нет?

— Конечно, нет!

— Но прости, вы же поехали отдыхать вместе, а это… — не договорив, Лариса многозначительно посмотрела на свою собеседницу.

— Что «это»? «Это» совсем ничего не значит. Подумаешь, поехали вместе отдыхать! Просто Владька — отличный товарищ, и с ним интересно. Мы как-то сразу с ним сошлись, с первого курса, на почве увлечения беспозвоночными.

— Беспозвоночными? Змеями, что ли?

Алла снисходительно улыбнулась:

— У змей как раз позвоночник есть. Беспозвоночные — это медузы, улитки, но самое интересное — конечно, черви.

— ??!

— Ну да. Многощетинковые черви. По-научному полихеты. Живут на Белом море, в прибрежном грунте.

Лариса в изумлении уставилась на эту странную девушку, с такой нежностью говорящую о червяках.

— И тебе не противно с ними возиться? — вырвалось у нее. — Они же мерзкие!

— Что ты! Они очень красивые. Красные, фиолетовые — прямо как цветы! Или как маленькие цветные фонарики. Их собирают, когда берут донные пробы. Мы же с Владькой хотели поехать совсем не на Мадейру, а в экспедицию на Белое море, в Кандалакшу. Там университетский лагерь, раньше после первого курса это была обязательная практика, всех посылали. А теперь вот — не попадешь. Желающих много, а берут двоих-троих. А в этом году вообще все накрылось. Что-то там с финансированием, в последний момент штат сократили вполовину. Ну вот, его отец и решил отправить нас развеяться. В качестве компенсации. — Алла посмотрела на Ларису и со значением сказала: — Между прочим, ты же знаешь, у нас двухкомнатный номер. Одна комната моя, другая — его. Так было заранее оговорено.

При упоминании о Владиковом отце доброжелательное выражение не исчезло с Ларисиного лица. Лишь ресницы чуть дрогнули, на мгновение скрыв глаза, и она поскорее спросила:

— А твои родители? Они что, вот так спокойно тебя отпустили? Не возражали, что ты едешь отдыхать вдвоем с мальчиком?

— Ого! Поначалу — еще как! Но отец у Владьки — мировой мужик, поговорил с моими и все уладил. Хотя вообще-то сложности возникли только с моим старорежимным папочкой. Мама мне доверяет и, честно говоря, правильно делает. Никаких глупостей я не натворю, я для этого слишком большая рационалистка.

Лариса улыбнулась:

— Да? Но ведь Владик, по-моему, неплохой мальчик. Прости, может, я лезу не в свое дело, но ты не предполагаешь, что ваши отношения могут перейти в нечто большее, чем просто приятельство? Если ты такая уж рационалистка.

— Да ну! — весело отмахнулась Алла. — Об этом еще рано думать.

— А тебе сколько лет, если не секрет?

— Восемнадцать. Нам обоим по восемнадцать.

— Ну, сейчас, может быть, и рано, а вот года через два-три — в самый раз.

— Года через два-три? — возмутилась Алла. — Да не раньше, чем лет через десять-двенадцать! Сначала нужно определиться с работой. Что ж, я все свои способности коту под хвост пущу? Да из меня, между прочим, классный кинолог выйдет! Кстати, на Западе давно уже сначала карьеру делают, а уж потом замуж выходят и детей рожают. И правильно, между прочим, делают. Потому что ни мужу, ни детям жена-домохозяйка не интересна.

Лариса усмехнулась, но смолчала. Однако ее усмешка не укрылась от острых Аллиных глаз.

— Что-нибудь не так? — запальчиво спросила она. — Ну скажи, разве я не права?

— Не совсем. На Западе полно жен-домохозяек, вполне любимых своими мужьями и детьми. А в Америке и Канаде это вообще очень почетное занятие.

— Ну вот пусть они там в Америке и в Канаде почетно домохозяйствуют. А мне этого мало. Я не говорю, что замуж выходить не надо, просто удачное замужество — это еще не все в жизни.

— Но многое.

— Не больше, чем друзья и работа. Что ты смеешься? Думаешь, я глупости говорю?

— Я не смеюсь.

— Нет, смеешься. И, кстати, даже если я соберусь выйти замуж, я сначала поживу годик-другой с ним — ну, с тем, за кого соберусь, — просто так, посмотрю. Будет сильно меня третировать — все, до свиданья! Мы друг другу не подходим.

— Как у тебя все просто получается…

— А чего здесь сложного? В какой-то умной книжке я читала, что любовь вообще простая вещь, только люди слишком много вокруг нее нагромоздили. Да — да, нет — нет, все ясно и понятно. По-твоему, это грубо и неромантично?

— Да нет. Просто… — по Ларисиным губам невольно поползла кривая усмешка, — просто если бы я в твоем возрасте думала так же, возможно, была бы счастливее.

Алла недоуменно посмотрела на нее. Вероятно, что-то такое было в Ларисином лице, что Алла как-то сразу остыла и от дальнейших расспросов воздержалась.

«А ведь в самом деле, — подумала вдруг Лариса, — если бы я могла бы пожить с Костиком просто так хотя бы месяца три, я бы вряд ли вышла за него замуж. Но попробуй скажи маме, что ты собираешься просто так пожить с молодым человеком! Как можно! Это же безнравственно! Порядочные девушки так себя не ведут. Господи, сколько же несчастных браков творилось из-за этих условностей, не сосчитать. Алка права, на Западе давно уже сначала живут вместе, выясняют, подходят друг другу или нет, и только потом оформляют все юридически. Поэтому и разводов там меньше».

За соседний столик сели два парня, и еще одна пожилая супружеская пара поднималась по ступенькам веранды. Возможно, у Пилар глаза были на затылке, или она клиентов ресторанчика кожей чувствовала — не успели бодрые старички преодолеть последние метры лестницы, как Пилар уже была тут как тут. Чуть раскрасневшаяся, чуть запыхавшаяся, она подлетела к парням, быстренько положила перед ними карту меню и с улыбкой направилась к пожилой паре. Владик тоже вернулся за столик к своим дамам. Алла с уважением посмотрела на него:

— Как это здорово у вас получилось!

— Тебе понравилось?

— Спрашиваешь!

— А… вам? — Владик быстро взглянул на Ларису.

Лариса искренне сказала:

— Да, очень! Вы где-нибудь учились?

— Нет, — Владик словно оправдывался, — все получилось как-то само собой.

Возле их столика на секунду приостановилась Пилар, поставила перед Владиком высокий стакан с водой и что-то сказала, смеясь. Лариса перевела:

— Она считает, что тебе просто необходимо освежиться.

Владик сделал большой глоток:

— Она права.

— Красивая девушка, правда? — невинно спросила Лариса.

— Красивая, — согласился Владик без всякого энтузиазма.

— Она что, не понравилась тебе? — возмутилась Алла. — Ну, знаешь! У тебя совсем вкуса нет.

— Просто она не в моем вкусе, — Владик чуть выделил голосом слово «она» и снова метнул быстрый взгляд в Ларисину сторону. Лариса его, конечно, заметила, но не сочла нужным как-то отреагировать.

— Ну что, может быть, пойдем? — спросила она. — Или кто-нибудь желает еще чего-нибудь?

— Мне пока не хочется уезжать отсюда, — сказала Алла. — И я бы взяла еще крем-карамель.

— А вы, Влад?

— И я бы еще посидел. Кроме того, — он взглянул на часы, — еще рано, даже девяти нет.

Лариса заказала Алле крем-карамель, Владику — еще минералку, а себе взяла бокал красного вина. Уже третий за этот вечер.

Они непринужденно болтали с Аллой, Владик в разговоре почти не участвовал, молча сидел, потягивая свою минералку и исподтишка поглядывая на Ларису. А она вдруг разошлась: смеялась, кокетничала, — словом, обращалась с ним так, как когда-то двадцатилетняя Лариса обращалась со своими поклонниками. Может быть, вино действовало, а может быть, то впечатление, которое (она чувствовала) она производила на мальчика…

— Может быть, пойти потанцевать? — нерешительно сказала Алла через некоторое время. — Хотя нет, пожалуй, не хочется. По-моему, я так объелась, что не в состоянии двинуться с места.

— А я бы потанцевала — Лариса посмотрела на Владика — на этот раз в ее взгляде прятался тайный призыв: — Влад, не хотите составить мне компанию?

Он смущенно пожал плечами:

— Если вы хотите…

Лариса улыбнулась и протянула руку:

— Пошли?

Музыканты играли нечто медленно-томное. Лариса закинула руки Владику за шею, его ладони осторожно легли вокруг ее талии. Он держал ее так, словно она была сделана из самого хрупкого хрусталя. Лариса вдруг придвинулась чуть ближе, так, что ее грудь словно невзначай коснулась его груди, Лариса почувствовала, как от этого прикосновения по телу мальчика пробежала дрожь. Однако на этом она не остановилась. Ее теплые губы прижались к его шее — всего на миг, но у Владика от мимолетного поцелуя перехватило дыхание…

Музыка уже кончилась, а он все еще не выпускал ее из объятий. Лариса улыбнулась и отстранилась первой.

Глава 8

Страсти разгораются

На следующий день у группы с утра был запланирован автобусный тур по Мадейре: Сен-Висенте — «северная столица» острова, очень живописный городок, ферма по разведению форели, Кабо-Жирао — вторая в мире по высоте морская скала. Дорога идет вдоль побережья вокруг всего острова, группу везет местный гид, и по ходу дела Ларисе придется много переводить. Впрочем, к этому-то ей не привыкать…

В автобусе, однако, оказалась примерно половина группы. Люды и Милы, разумеется, не было. Вероятно, им удалось-таки поймать на свои купальники достойную рыбу, вчера вечером дамы предупредили Ларису, чтобы их не ждали. Вместо запланированной для группы экскурсии они отправляются с друзьями порыбачить на яхте, а потом осмотрят остров Порто-Санто. Что ж, Порто-Санто того стоит… Не было и нового русского с супругой — блондинку экскурсии не интересовали, все ее внимание было целиком поглощено магазинами. На второй же день парочка арендовала машину и, кажется, уже исколесила весь остров в поисках самых разных товаров. Позавчера блондинка хвасталась, что ей удалось найти подходящую люстру для спальни. Интересно, как они собираются все это вывозить? Проще было бы ехать не по путевке, а челноком, и не на Мадейру, а в Турцию. Хотя нет, ведь здесь блондинка совмещает полезное с приятным: до сиесты она лежит у бассейна, после — делает покупки. Заботится и о себе, и о доме. А муж, несмотря на устрашающую внешность, в ее руках делается мягче воска. Смотрит на нее, как теленок на корову, и делает все, что та скажет.

Экскурсия начиналась утром, и к завтраку Лариса спустилась уже одетая для поездки: хлопковое бежевое платье без рукавов, перехваченное в талии коричневым плетеным ремнем. На ремне крепилась сумка-карман со всякими необходимыми бумагами. Платье вроде было вполне строгим, не слишком короткое, умеренно открытое. Но оно прекрасно обрисовывало фигуру, а две словно бы невзначай расстегнувшиеся сверху пуговички вполне выразительно намекали на то, что скрыто под платьем. Кажется, впервые с тех пор, как она рассталась с Андреем, Лариса так тщательно продумала свой туалет. И когда Лариса уселась за свой столик, словно бы невзначай брошенный на Владика взгляд подтвердил: нужного эффекта она, несомненно, добилась.

Лариса сама чувствовала, как она изменилась за последние несколько дней. Во многих странах существуют легенды о ведьмах, которые сохраняют вечную молодость, питаясь кровью юных девушек. Так вот и она словно бы вытягивает из мальчика жизненную силу, питаясь его любовью. Да нет, одернула она себя, какая любовь! Просто мальчишеское увлечение и восхищение. Но, боже мой, как ей, оказывается, этого не хватало! Женщина должна быть любимой хоть кем-то, хоть кто-то должен смотреть на нее с восхищением, с обожанием. Иначе она постепенно перестает быть женщиной…

Но даже себе Лариса не хотела признаваться, что это только половина правды. Не было бы такого душевного подъема, такого эмоционального всплеска, делавшего ее неотразимой, если бы Владик был просто посторонним мальчиком. Тогда бы она, скорее всего, и не заметила его чувств, а если бы и заметила, запросто от них отмахнулась. Нет, главная причина в том, что Владик — сын Андрея. То самое горячо любимое и единственное чадо, из-за которого Андрей ее бросил. И вот сейчас ей наконец-то предоставилась возможность взять реванш, отомстить за себя, за свою так и не сложившуюся жизнь… А ведь она никогда раньше не думала о мести, вообще не считала себя человеком мстительным. Она не знала, как месть сладка…

Экскурсия длилась примерно полдня — нужно было успеть вернуться в отель до сиесты. Предпоследней остановкой на пути в Фуншал было местечко Понто-де-Соль. Туристов сначала провели на смотровую площадку, чтобы они могли полюбоваться Мадейрой сверху, а потом предоставили полчаса свободного времени. Алле, засидевшейся в автобусе, не терпелось размяться.

— Пошли посмотрим местный рынок! — с ходу предложила она.

Владик посмотрел на Ларису:

— За полчаса можем не успеть.

— За полчаса, — заметила Алла, — мы всю эту деревушку пять раз обойдем.

— Успеете, — сказала Лариса. — До рынка идти три минуты. Он на соседней улице. Так что сходите.

— А вы?

— А я посижу здесь. Устала языком работать, и вообще устала.

Владик потоптался на месте, ему явно не хотелось никуда идти. Но Алла решительно потянула его за руку:

— Пошли-пошли. А то вдруг куплю что-нибудь тяжелое, кто нести будет.

— Не выдумывай.

— А я и не выдумываю. Мне давно хотелось получить голубого марлина. Если уж самой поймать не суждено, так хоть на рынке купить. Ведь должны же здесь быть голубые марлины!

Владик все еще смотрел на Ларису в надежде, что, может быть, она пойдет с ними. Но Лариса решительно покачала головой:

— Идите вдвоем. Я вас здесь подожду.

Владику пришлось подчиниться.

Честно говоря, Лариса устала не столько от экскурсии (хотя переводить приходилось почти без остановки), сколько от Владикова присутствия, от его восторженных глаз, неотрывно следящих за ней.

Однако сидеть в автобусе она тоже не собиралась. Как только Владик и Алла скрылись за поворотом, Лариса повернулась и быстро пошла по улочке вверх, к лестнице, ведущей на смотровую площадку. Сейчас здесь было пусто: их группа уже спустилась в деревню, а новая еще, видно, не прибыла. Лариса облокотилась о перила и расслабилась, впервые за все утро. Отсюда, с площадки, открывался великолепный вид на горы и на побережье.

— А правда ли, что Уинстон Черчилль специально приезжал на Мадейру в поисках натуры для своих пейзажей? — спросил кто-то за Ларисиной спиной. Лариса обернулась: рядом стояла та самая кругленькая тетушка-шестидесятница, которая понравилась ей еще в аэропорте. Как и предвидела Лариса, хлопот с тетушкой никаких не возникло, поэтому поближе они так и не познакомились. Звали тетушку Марина Львовна, по профессии она врач, вот, собственно, и все сведения.

— Правда, — улыбнулась Лариса. — Кстати, я как-то в Лондоне видела выставку его работ. Очень неплохие пейзажи. Если бы он не был великим политиком, мог бы стать известным художником.

— Ну, если он писал здешние места, то неудивительно. Какая красота! — вздохнула тетушка. — Знаете, я вам даже чуточку завидую. Вы здесь, вероятно, часто бываете, все время возвращаетесь к этому морю, солнцу, горам… Хотя, говорят, слишком живописные виды быстро приедаются.

— Верно, — согласилась Лариса, — приедаются. Но вы ошибаетесь, я здесь не часто бываю.

— Почему?

— Вообще-то группы сопровождают мои подчиненные. Просто сейчас возникла экстремальная ситуация, и пришлось поехать самой.

— Значит, нам повезло? Вы — человек опытный, поэтому все проходит без сучка без задоринки.

— Да нет, не во мне дело, — отказалась Лариса от незаслуженного комплимента. — Просто наша фирма не вчера возникла, и система хорошо отлажена.

Марина Львовна посмотрела на нее и лукаво улыбнулась. Мол, рассказывайте! Все равно все от человека зависит. Лариса не стала ее разубеждать.

— Можно, я задам вам один вопрос? — сказала она.

— Конечно. — Тетушка снова улыбнулась, продемонстрировав симпатичные ямочки на круглых щечках.

— Меня удивило, что вы выбрали Мадейру. Это же не очень… ну, познавательно.

Марина Львовна поняла, что Лариса имела в виду, и согласно кивнула:

— Не очень. Вот на следующий год, если все будет хорошо, у меня запланированы страны Бенилюкс и Лондон. А в этом… Коллеги настоятельно советовали не перегружать себя и отдохнуть, как они говорят, «не активно». Посидеть на пляже, посмотреть на воду, фруктов поесть вволю, ну и прочие бездельные прелести. А поскольку я сама врач, то прислушиваюсь к подобным советам. В моем возрасте здоровье — главная ценность, и практически невосстановимая. Поэтому нужно поддерживать его на оптимальном уровне. Раздался тревожный звоночек — сразу ликвидируй неисправность, не жди следующего.

Лариса незаметно окинула Марину Львовну взглядом: вид у нее был вполне цветущий. Впрочем, кто ее знает, в таком возрасте у людей полно скрытых болезней вроде гипертонии.

Они помолчали, любуясь открывающимся с площадки видом.

— Вы не хотите пить?

Лариса обернулась. На площадке появился Владик. В одной руке он держал бутылку минералки, в другой — пакет сока. Нашел-таки ее! Она не удержалась от минутной вспышки раздражения:

— Нет, спасибо.

Владик подошел к перилам:

— Мы с Алкой тут набрели на небольшой магазинчик, купили пива и минералки. Вот я вам на всякий случай принес.

Владик потряс бутылкой, а потом наклонился и заглянул Ларисе в лицо. Лариса вздрогнула: в этот момент он вдруг до боли напомнил ей Андрея. То ли это игра света, то ли воображения…

— Не надо мне ни пива, ни минералки, — отрезала она. — Ничего не надо.

— Что с вами? — испугался Владик. — Что-то не так?

Усилием воли Лариса взяла себя в руки, улыбнулась и мягко произнесла:

— Что вы, все так. Спасибо за заботу.

Протянула руку и кончиками пальцев погладила его по щеке. От этой ласки Владик застыл, словно боялся спугнуть неожиданное счастье.

— Знаете что? — сказала Лариса. — Я знаю этот магазинчик. Если вам не трудно, купите мне, пожалуйста, там французский сэндвич, хорошо?

— Конечно! — радостно согласился Владик. — Я вам сюда принесу.

— Не нужно сюда, через пару минут я все равно спущусь, — Лариса взглянула на часы. — Скоро отъезд.

Владик повернулся и быстро пошел, почти побежал вниз. Лариса задумчиво смотрела ему вслед. Приветливая улыбка постепенно исчезла с ее губ, а лицо словно окаменело, лишь в глазах, в самой глубине, полыхнул недобрый огонек. Марина Львовна исподволь наблюдала за молодой женщиной, и на ее лице тоже появилось выражение тревоги. Она переступила с ноги на ногу, потом негромко кашлянула, будто желая напомнить Ларисе о своем присутствии. Поняв, что робкие попытки привлечь внимание не имеют успеха, Марина Львовна негромко сказала:

— Какой милый мальчик, правда?

— Милый, — согласилась Лариса, но в ее тоне слышалась скрытая издевка. Даже не издевка, а лишь намек на нее, но у Марины Львовны были чуткие уши.

— Простите, — тихо начала она, — возможно, это не мое дело. И вообще давать советы — самое неблагодарное и бесполезное занятие, я его обычно не практикую вне своего рабочего кабинета. Но вам мне хотелось бы дать один совет. Если хотите, совет врача.

Лариса обернулась и посмотрела на нее вежливо-холодно:

— Да?

Но Марина Львовна так легко не смущалась. Если она на что-то решалась, то шла до конца.

— Я вижу, как этот мальчик смотрит на вас. Он влюблен. Не спорьте, вы же и сами это заметили.

Лариса досадливо прикусила губу. Вот тебе и милая тетушка! Кто просил ее лезть не в свое дело!

— Давайте прекратим этот разговор, — спокойно сказала Лариса. — Он мне неприятен.

— Всего два слова. Он в вас влюблен, а вы его зачем-то поощряете, хотя на самом деле он вас раздражает…

Лариса уже открыла было рот для возмущенной отповеди, но Марина Львовна сделала рукой протестующий жест:

— Не спорьте, мне это видно. Так вот, пожалуйста, не играйте с ним. Вы же умница, вы сумеете сделать так, чтобы его чувства плавно сошли на нет. Иначе для него конец этой влюбленности может быть весьма печален. Говорю вам как врач, у мальчика очень тонкая нервная система.

Не дожидаясь ответа, Марина Львовна быстро пошла с площадки вниз, по направлению к автобусу.

В оставшиеся до отъезда два дня отношение Владика к Ларисе развивалось в темпе стремительного крещендо. Он уже не скрываясь смотрел на нее влюбленными глазами, все время был рядом, готовый помочь, поддержать, выполнить любое поручение. Даже Алла, наконец, заметила эту влюбленность, но на нее она большого впечатления не произвела.

— Жалко мне его, — как-то призналась она Ларисе. — Ты ведь в него влюбиться не сможешь?

Лариса на это ничего не ответила.

— Не сможешь, — кивнула Алла. — Конечно. И у него это пройдет. Если не заострять и не влезать в душу.

Как бы то ни было, Алла Владика не подкалывала и не вышучивала, просто все проявления его чувства к Ларисе оставляла без внимания. Мудрый маленький психолог…

В последний перед отъездом вечер Лариса в одиночестве сидела за чашкой кофе в маленьком баре над обрывом, у самой балюстрады, и любовалась открывающимся отсюда видом на океан. Но одиночество ее длилось недолго.

Сзади послышались шаги. Некто на секунду остановился, потом направился к Ларисиному столику. Когда этот некто подошел почти вплотную и встал у. нее за спиной, Лариса, не оборачиваясь, спросила:

— А где Алла?

— Спит, — ответил Владик. — Дрыхнет без задних ног.

Лариса соизволила обернуться и через плечо насмешливо посмотрела на Владика:

— А ты что же? Не устал?

— Нет, — Владик насупился. — Пожалуйста, не надо обращаться со мной как с ребенком.

Она тут же сменила тон и мягко улыбнулась:

— Извини.

Владик поставил свою чашку кофе на столик и присел рядом с Ларисой. Какое-то время они молчали. Светила полная луна, золотая, какая бывает только в южных широтах, и по океану бежала лунная дорожка.

Лариса мечтательно вздохнула:

— Как красиво… Сколько раз это видела, и все равно — просто дух захватывает!

Владик взглянул на нее. В сумерках глаза его казались совсем темными, и выражение их невозможно было разобрать. Интересно, о чем он думает? Впрочем, Лариса, кажется, догадывалась, о чем. Но надо его еще немножко подтолкнуть…

И опять в ней словно бесенок какой-то поселился. Лариса еще раз вздохнула, опустила ресницы и тихо сказала:

— А может быть, сегодня я просто более восприимчива к красоте. Ведь многое зависит от того, с кем ты на это смотришь. А тебе… Тебе нравится здесь?

Взмах ресниц, быстрый взгляд — и ресницы опять целомудренно опустились. Но этот взгляд свое дело сделал, Владика словно обожгло.

— Да… — пробормотал он, — да. Но… Мне кажется, это только потому, что ты рядом.

Владик запнулся, посмотрел на Ларису, словно испугавшись, что она прервет его.

Лариса молчала.

Уловив в ее молчании нечто вроде поощрения, Владик продолжил горячо и сбивчиво:

— Мне кажется, что это все придумано только для тебя. И вечер, и луна, и океан…

Он замолчал, потом тихо добавил:

— Если это все настоящее.

— Да?

— Так не бывает. Если я закрою глаза, то все исчезнет.

Лариса наклонилась к нему:

— Все. Но только не я. Протяни руку, коснись меня. Видишь? Я настоящая, я здесь, я с тобой.

В ее голосе была теплота, и томность, и еще что-то такое, чему нет названия и что заставляет мужчин терять голову. Владик смотрел на нее как завороженный. И тогда она приблизила свои губы к его губам…

Потом они спустились в парк. Лариса взяла Владика под руку, и они шли, прижавшись друг к другу, по освещенным дорожкам. Но, как известно, ночью луна лучше всего смотрится не с освещенной дорожки, а из запущенного, совершенно безлюдного уголка парка, заросшего роскошной южной растительностью. Именно в этот уголок Лариса и привела своего спутника…

Примерно через полтора-два часа они поднялись на лифте на Ларисин этаж, номер Владика и Аллы был этажом ниже. Прощальный поцелуй в дверях — здесь, при свете, Лариса исподтишка внимательно наблюдала за Владиком: глаза закрыты, на лице блаженно-отсутствующее выражение. Да, он сейчас совсем ничего не соображает, целиком в ее власти… Скажи она ему «прыгни из окна!» — и он прыгнет. Все сделает. И теплая волна удовлетворенного самолюбия — новое, но не неприятное чувство — прокатилась по Ларисиной душе.

Высвободившись из Владиковых рук, она отстранилась и отступила на шаг:

— Ну все, все. До свиданья.

Владик взял ее руки, склонился над ними, целуя каждый пальчик. Этот жест изменил все. Ларисе чуть дурно не сделалось: точно так же целовал ей руки отец Владика, давно, в той, другой жизни… Она быстро выдернула ладони и шагнула назад, в дверной проем:

— Все, иди, иди.

Он попытался ее удержать, но она решительно развернула его и мягко подтолкнула в спину:

— Иди. До завтра.

И быстро закрыла дверь.

Первым делом Лариса скинула туфли, потом стянула через голову платье и отправилась в ванную. Прямо с порога встретилась взглядом в зеркале со своим отражением. С той стороны стекла на нее смотрела бледная женщина с горящими на щеках красными пятнами, с припухшим ртом и растрепанными золотистыми волосами. Глаза смотрели жестко и настороженно, а может быть, так казалось из-за расширенных черных зрачков, заполнивших почти всю радужку.

Господи, что она делает! Зачем она морочит голову этому мальчику? Ведь он влюблен в нее, по-настоящему влюблен. И, когда он узнает, что с ним будет?.. Лариса лихорадочно облизала губы, они чуть саднили после неумелых Владиковых поцелуев. Взяла с полочки щетку и стала расчесывать — вернее, нещадно драть — спутавшиеся волосы. Было очень больно, но боль приносила облегчение.

Потом ее настроение как-то вдруг переменилось. «А что, собственно, такого? — цинично подумала она. — Как говорил волшебник у Шварца, влюбляться полезно». В конце концов, когда ей было столько же лет, сколько Владику, ее никто не пожалел, с ней никто не посчитался. В свое время из-за этого мальчика ее выбросили как ненужную вещь. Андрей предпочел его ей. Ну так вот, пусть сейчас они за все заплатят! И Андрей, и его сын. Пусть получат сполна!

И вообще, она не виновата. Владик сам в нее влюбился. Она не соблазняла, просто чуть-чуть поощрила, немного подтолкнула события. А слишком далеко заходить она не собирается. Завтра группа возвращается в Москву, а уж дома она постарается с Владиком не встречаться. В таком возрасте страдания из-за девушек, конечно, очень остры, но долго не длятся. Помучается месяца два-три и успокоится…

Глава 9

Брат и сестра

Поднявшись по узкой винтовой лестнице на верхний этаж, Люк помедлил немного на крошечной площадке, изучая таблички с именами. По правде говоря, таблички эти были ему уже давно и хорошо знакомы, но он все равно читал их каждый раз, когда приходил к сестре.

На площадку выходили три двери; на одной из них красовалась белая панель с броской черной надписью: «Николь де Бовильер, художественная фотография». Люк взялся за ручку, дверь была незаперта. Он толкнул ее, — за дверью была неожиданно большая (после тесноты лестничного пространства) комната. Тут стояли фотокамеры, прожекторы, лампы дуговые, шторки, ширмы на колесах — словом, все то, что и должно быть в настоящей фотостудии. Плюс ко всему стеклянный потолок — Николь хотела добыть под студию комнату именно со стеклянным потолком, а она умела находить и получать то, что ей нужно.

— Эй! — негромко сказал Люк. — Есть здесь кто-нибудь?

Нет ответа.

— Николь, ты здесь? Если здесь, отзовись!

Опять тишина.

Люк прошел вперед, обогнул большую бархатную ширму, отгораживавшую левую половину комнаты, и увидел сестру. Николь стояла, склонившись над низеньким столиком, словно и не слышала, что к ней обращаются.

— Николь!

— Ш-шш! — сказала она, не оборачиваясь. — Не сбивай!

Слегка обескураженный, Люк подошел ближе и заглянул через плечо Николь.

На столике, среди лоскутов светлой и темно-серой материи стояла бутылка темного стекла с неровно отбитым горлышком. В горлышко был вставлен вытянутый кусок колючей проволоки, за одну из колючек зацепилась нитка длинного жемчужного ожерелья. Люк узнал этот жемчуг — розовое ожерелье их покойной матери, фамильное и жутко дорогое. Николь сделала какое-то странное движение руками, потом отступила на шаг и пробормотала:

— Вот так, кажется, ничего.

Она явно говорила не с Люком, а сама с собой. Люк решил еще раз заявить о своем присутствии. Он громко хмыкнул — чуть ли не в ухо сестре — и спросил:

— Это что такое?

Николь наконец соизволила обернуться:

— А ты как думаешь?

— Ну… — ее фантазии всегда ставили тугодума Люка в тупик. Ничего, кроме битой бутылки, почему-то соседствующей с фамильной драгоценностью, он перед собой не видел. Сочетание, на его взгляд, крайне дурацкое, но скажешь такое Николь — засмеет.

Николь выжидательно смотрела на брата.

— Ну… — еще раз начал Люк, мучительно пытаясь хоть что-нибудь придумать, — ну… Какая-то абстракция?

Николь презрительно фыркнула:

— Да уж! Неужели не ясно? Это символ!

— Символ чего? — Люк виновато смотрел на нее, и выражение глаз у него было как у побитой собаки.

— Это будет фотокартина, — сжалилась над ним Николь. — Называется «Гибель принцессы Дианы».

Люк только изумленно вздохнул. Николь пожала плечами:

— Что, неужели совсем непонятно?

— Честно говоря, не очень… А Диана-то где?

Николь хотела отпустить очередную колкость, но потом сменила гнев на милость и коснулась пальцем жемчужного ожерелья:

— Вот.

— А-а, — протянул Люк. — А колючая проволока, значит, Доди?

— Ну! Серый цвет — туннель, разбитая бутылка — машина, — пояснила Николь для глупого братца. Что ж делать, если у Люка отсутствует даже намек на фантазию!

Люк еще раз осмотрел будущую фотокартину, потом взглянул на Николь и робко заметил:

— Тогда бутылка должна быть разбита вдребезги…

— Ничего, и так сойдет!

Николь включила небольшой софит. В мертвенно-синем свете абстракция показалась Люку совсем уж несимпатичной, но на этот раз он благоразумно воздержался от высказывания своего мнения.

— Ты прямо сейчас собираешься это снимать? — поинтересовался Люк.

— Да нет, могу отложить. А что случилось? — Николь продолжала пристально разглядывать свой шедевр.

— Я хотел бы поговорить с тобой. Обсудить одно… ну, в общем, одну вещь.

Николь выключила софит и обернулась к брату:

— Догадываюсь. Что ж, давай поговорим.

Она вышла из-за ширмы и направилась в уголок мастерской, где было оборудовано нечто вроде гостиной. Люк поплелся за ней.

— Кофе хочешь?

— Давай.

Пока Николь возилась с джезвой и спиртовкой (хотя в мастерской были и газ, и электричество, почему-то варить кофе на доисторической спиртовке у художников считалось «шиком»), Люк старательно собирался с мыслями. И лишь когда они оба устроились на мягком кожаном диване с кофейными чашечками в руках, Люк приступил к волнующей теме. Так и не придумав деликатного подхода, он сразу взял быка за рога:

— Мы едем в Москву. Отец сказал мне, что уже заказал билеты.

Рука Николь непроизвольно дернулась, и коричневая жидкость пролилась на джинсы. Николь поставила кофейную чашечку на низенький столик перед диваном и сказала на удивление спокойно:

— Да, я знаю.

Люк поперхнулся от неожиданности:

— Знаешь? Давно?

— Мы обсудили это с отцом вчера.

Обсудили вчера! И даже не сочли нужным пригласить его на это обсуждение! От обиды круглые глаза Люка стали еще круглее, а нижняя губа сама собой выползла вперед. Николь коснулась его плеча длинными холеными пальцами:

— Люк, дорогой. Отец собирается жениться, и вполне естественно, что он хочет познакомить нас с нашей будущей мачехой. А также показать нам страну, откуда она родом. Мы решили, что будет лучше, если сначала мы все съездим в Москву, а потом она приедет сюда.

— Решили без меня?

— Ну, Люк! — Николь мило улыбнулась. — Я сказала отцу, что лучше сама с тобой поговорю. Хотела позвонить тебе вчера вечером, но закрутилась. Так что ты зашел очень кстати.

— А если бы не зашел?

— Тогда я бы позвонила. Уж поверь, без тебя мы никуда бы не двинулись. Кстати, отец сказал, на какое число заказал билеты?

— На двадцатое июня.

— Отлично!

— Но… Но почему так скоро?

— А чего тянуть?

— Но это… — Люк хотел сказать, что это просто неприлично, они только что похоронили мать, а теперь сразу едут знакомиться с будущей мачехой, но Николь перебила его:

— Честно говоря, это я уговорила отца не откладывать визит в Москву.

Люк сразу вспомнил, как совсем недавно Николь, сжав губы в тонкую ниточку, цедила: «Ноги этой русской здесь не будет! Ни сейчас, ни через год, никогда!»

— Но зачем? — вырвалось у него. — Зачем? Я ничего не понимаю!

— Разве тебе не хочется там побывать? Правда, сейчас Россия уже выходит из моды, но все равно интересно.

— Интересно? Но ведь ты… Ты же всегда считала, что связь отца с этой женщиной — оскорбление не только матери, но и нас всех, — Люк смотрел на сестру с отчаянием.

Она сидела, откинувшись на спинку дивана и положив ногу на ногу, прямая, как натянутая струна. Лицо ее ничего не выражало, загадочен был и взгляд темных глаз, брошенный искоса на брата из-под полуопущенных густых ресниц.

— И вдруг ты так легко соглашаешься на эту поездку! Не понимаю, — вид у Люка действительно был крайне растерянный. — Зачем нам туда ехать? По-моему, стоит показать отцу, что мы его не одобряем…

При этих словах брата по губам Николь скользнула усмешка. Скользнула и исчезла, но Люк заметил и растерялся еще больше:

— Николь… Ты что-то от меня скрываешь?

Если бы кто-нибудь сейчас мог видеть эту парочку, страшно бы удивился — до того брат и сестра непохожи были друг на друга. Люк, светловолосый, немного рыхлый, неуклюжий, с круглым добродушным лицом и такими же круглыми честными глазами, на первый взгляд производил впечатление безнадежной рохли, и это впечатление вполне подтверждалось и на второй взгляд, и на третий. Николь же, несмотря на вроде бы спокойную позу, вся была стремительность, вся — действие. Высокая, яркая, гибкая, с коротко подстриженными темными волосами, она, казалось, присела лишь на секунду и в любой момент готова сорваться с места. Нет, в ней не было ни капли суетливости, но угнаться за Николь еще никому не удавалось.

И точно — в следующую минуту она вскочила с дивана и заходила по комнате.

— Я ничего не собираюсь от тебя скрывать, — Николь достала из нагрудного кармана рубашки изящный портсигар — подарок матери — и наклонилась к столику, чтобы взять зажигалку. Люк заметил, что пальцы сестры слегка дрожат. — Наоборот, ты — единственный, кому я могу полностью довериться.

— Ну?

— Послушай, Люк, — Николь опять опустилась на диван и обняла брата за плечи, — я подумала и решила, что нам нет смысла противиться отцу. Он все равно сделает так, как хочет. Поверь, этой связи слишком много лет, чтобы мы могли здесь что-либо изменить.

— Но…

— Не перебивай, дослушай до конца. Какой смысл отказываться от поездки?

— Но мне казалось… — опять попытался высказаться Люк.

— Не важно, что тебе казалось. Я решила, что мы с тобой не только должны поехать, но нам следует вести себя как можно деликатнее.

— Как?

— Деликатнее, — повторила Николь.

Странно, подумал Люк. Деликатность — слово из лексикона отца, и оно меньше всего подходит его своенравной сестрице. Николь могла быть дерзкой или обворожительной, холодно-вежливой и безупречно-светской, но деликатной — никогда. Обычно она вообще мало обращала внимание на чувства других людей.

— В конце концов, нам-то чем мешает отцовская новая жена? — убедительно сказала Николь. — Ведь замок и земли она все равно не унаследует, в будущем они по закону перейдут к тебе. Даже если вдруг у них кто-нибудь родится, что маловероятно. Все-таки она уже не первой молодости.

Люк с сомнением посмотрел на сестру:

— Но ведь наша семья владеет еще кое-чем. Акции, другие ценные бумаги… А дома в Париже, о них ты забыла?

Ресницы Николь дрогнули. Но через мгновение она подняла глаза и честно посмотрела в лицо брату:

— Что ж делать, этим придется поделиться.

Тут Люк совсем растерялся. Чтобы Николь так просто согласилась выпустить собственность из своих изящных цепких ручек — раньше за ней подобного не водилось!

— Надо просто проследить, чтобы брачный договор был составлен как надо нам, то есть с учетом всех наших интересов, — пояснила Николь.

— Значит, теперь ты женитьбу отца одобряешь?

Люк смотрел на сестру, совершенно сбитый с толку. Николь — любимица матери, похожая на покойную графиню и лицом, и характером, так легко согласилась принять ее заместительницу! А ведь совсем недавно она чуть ли зубами от злости не скрипела при одном только упоминании «этой русской потаскухи».

— Повторяю, — терпеливо сказала Николь, — мы все равно ничего не можем с этим поделать. А кроме того… Тебе никогда не приходило в голову, что эта русская мадам — в сущности, наименьшее зло, какое может с нами случиться?

— В смысле?

— Очень просто. Если наш папочка не женится на ней сейчас, то через пару-тройку лет его может заарканить какая-нибудь молодая особа. И вот тогда нам и вправду придется туго. Тогда у него действительно могут появиться другие дети. Не говоря уже о том, что француженка — это тебе не бесправная русская, она сумеет постоять за себя. Даже если детей не будет, она все равно потом оттяпает как минимум половину состояния. Так что пока отцовские матримониальные планы нам только на руку. Поэтому, дорогой братец, будь готов двадцатого числа вылететь вместе с нами в Москву. Ведь тебе для того, чтобы изображать любящего сына, напрягаться не придется?

Все-таки не удержалась от колкости. Николь давно догадалась, что Люк в глубине души чуть ли не боготворит отца, хотя внешне отношения между ними были более чем прохладные. Сама Николь этой любви ни понять, ни объяснить не могла. Отец казался ей слишком мягким, слишком непрактичным, слишком… В общем, слишком не похожим на ее мать. Вот с матерью Николь всегда прекрасно ладила…

Люк опустил голову, не зная, что сказать.

— Надеюсь, — выдержав паузу, договорила Николь, — ты сможешь выкроить среди своих важных занятий неделю-другую для знакомства с будущей родственницей?

Последняя фраза прозвучала уже как откровенная насмешка: Николь считала брата хроническим неудачником. Он мог бы стать кем угодно: политиком, адвокатом, врачом, — мог получить любое самое, престижное образование и потом сделать блестящую карьеру. Вместо этого Люк занялся изучением древних языков и вот уже почти десять лет корпел в библиотеках над пыльными, никому не нужными книгами. Конечно, Николь не отрицала — можно хорошо продвинуться, даже занимаясь наукой. Можно, если иметь на плечах подходящую голову. Но, очевидно, голова ее братца и для научной карьеры не годилась. Несмотря на то что Люку недавно исполнилось двадцать восемь, он до сих пор ходил в бакалаврах, каждый год все откладывая и откладывая защиту докторской диссертации.

Сама же Николь в свои двадцать пять была уже достаточно известна в богемно-художественных кругах. Начинала она как манекенщица — в первый раз Николь вышла на подиум почти десять лет назад, совсем юной. Приятельница Клотильды де Бовильер, владелица фирмы готового платья мадам Арно задействовала пятнадцатилетнюю аристократку в показе весенней коллекции. У Николь была броская внешность, и она обладала тем, что понимающие люди называют «стилем». Ее снимок с показа появился в одном из популярных женских журналов, потом стали поступать предложения от фотографов. Но карьера фотомодели Николь не привлекала. Она не хотела быть объектом съемки, она хотела творить сама.

Для начала она, по настоянию отца, поступила в Школу музея Лувра, на отделение «Дворцовое убранство». В этом элитном заведении училось много отпрысков старинных дворянских родов, обитательниц Шестнадцатого округа Парижа. Николь была одной из них. Правда, она не собиралась делить парижскую квартиру с отцом и сняла себе отдельное жилье — эту вот мастерскую, словно чувствовала, что посещение Школы — дело временное. И точно — надолго Николь не хватило. Честно говоря, дворцовое убранство ее нисколько не занимало. Потом она попробовала всего понемножку, но безрезультатно: ее не привлекли ни дизайн, ни моделирование, ни батик. Николь хотелось живого дела, хотелось жить, а не рассуждать о жизни. И она всерьез занялась фотографией.

Конечно, то, что ей не требовалось добывать средства к существованию, то есть тратить время на работу в рекламе, здорово помогало. Она могла создавать вещи некоммерческие, заниматься искусством для искусства и потом представлять эти вещи публике. На первых порах она сама устраивала себе выставки, оплачивая аренду помещения и работу галерейщиков, сама крутилась как белка в колесе, заводя нужные знакомства и «прикармливая» журналистов. Но через пару-тройку лет все это окупилось сторицей. Теперь Николь уже почти ничего не делала сама — ее приглашали поучаствовать в выставках, и журналы охотно печатали ее работы. Она, что называется, прочно «вошла в обойму», пусть не в главную, но — скажем так — в среднюю. Теперь заветной мечтой Николь была персональная выставка в большой галерее. Не обязательно сразу в Париже, можно начать и с какой-нибудь другой европейской столицы.

— Кстати, — сказала Николь, — надо будет мне в Москве как следует осмотреться. Вроде бы у русских сейчас в большой моде постмодернизм, и под этим соусом они съедят все, не поморщившись.

— Так ты эту «Диану» для них, что ли, приготовила? — сообразил Люк.

Николь пожала плечами:

— Разумеется. И у меня есть еще парочка замечательных идей. Так что совместим необходимое с полезным.

Глава 10

Войти дважды в одну реку

Денек выдался премерзкий и хлопотливый. С утра все пошло наперекосяк: сорвались давно намеченные переговоры с партнерами, то есть не совсем сорвались, а опять отложились, но фактически сорвались. Партнеры явно тянули время и искали обходные пути, а Андрей никак не мог заставить их вступить в дело на его условиях. Вообще-то он не сомневался: рано или поздно все будет так, как ему надо, никуда господа не денутся, но проволочки утомляли. Потом Андрей слушал доклад руководителя отдела рекламы, — тот предлагал вложить деньги в новую частную радиостанцию и представил смету; проект Андрей счел недоработанным и устроил подчиненному вежливый разнос. Потом… Да много было всяких «потом». А если учесть, что ночью он почти не спал: Ирина в этот раз явилась только под утро и не в лучшем виде — пользуясь отсутствием сына, она гуляла на полную катушку… Одним словом, в пять часов у табло прилета в зале аэропорта Шереметьево стоял усталый сорокалетний мужчина, мечтающий об одном: добраться до дома и любимого кожаного дивана. Он даже не всматривался, как остальные встречающие, в толпу, так его раздражало мельтешение людей. В конце концов Владик не маленький, сам его найдет. То, что одним рейсом с сыном прилетает и бывшая любовница, Андрея сейчас абсолютно не волновало. Ну, прилетает и прилетает. На эмоции просто не было сил. Честно говоря, он уже почти забыл о Ларисином существовании. Столько дел, тут как-то не до любви.

— Привет, пап! — Владик протянул отцу руку. — Давно ждешь?

— Да нет, не очень, — Андрей ответил на рукопожатие, с удовольствием отметив про себя, какая у Владика сильная ладонь. Потом повернулся к подружке сына: — Здравствуйте, Аллочка! Вы здорово загорели! Понравилось на Мадейре?

— Спасибо, Андрей Ростиславович, — вежливо улыбнулась Алла. — Все было просто замечательно.

— В самом деле? Ну что ж, пошли к выходу, — Андрей покровительственно обнял сына за плечи, но тот быстро уклонился:

— Слушай, пап, ты ведь не против, если мы еще кое-кого подвезем?

— Да ради бога! — Андрей сделал рукой широкий приглашающий жест. — Кого?

— Так, одну девушку. — Владик шарил взглядом по толпе. Высмотрев желаемое, он кинулся в сторону: — Подожди, я сейчас!

— Я с тобой! — крикнула Алла и побежала следом. Через секунду они оба исчезли за спинами людей.

Недоумевающий Андрей остался стоять у табло.

Лариса никуда не торопилась. Даже наоборот, она всячески мешкала, стараясь потянуть время и дать возможность Андрею встретить своих чад, погрузить их в машину и отъехать если не до кольцевой дороги, то уж хотя бы до Химок.

— Лариса! Тебя ведь не встречают? — вдруг подскочила к ней возбужденная, раскрасневшаяся Алла. — Поехали с нами! Право же, поехали!

Лариса растерялась:

— Как?

— Владиков отец развезет всех по домам. Он встречает нас на машине.

Андрей?! Этого еще ей не хватало! Лариса решительно помотала головой:

— Нет. Это неудобно.

— Ничего неудобного! — убедительно сказал подошедший Владик. — Отцу это действительно совсем нетрудно, и места в машине полно. Поехали!

Недолго думая, Алла схватила растерявшуюся Ларису за руку и потащила к тому месту, где стоял Андрей. Владик подхватил Ларисину сумку и пошел следом за ними.

Если бы Лариса была в состоянии хладнокровно наблюдать, ее позабавила бы сложная гамма чувств, в течение двух-трех секунд отразившаяся на лице Андрея, когда он увидел, кого собственно ему предстоит подвезти. Он побледнел, словно перед ним вдруг возникло привидение, потом — полная растерянность и состояние «язык проглотил», затем — героическое усилие взять себя в руки и как следствие — бледная вымученная улыбка. Но в тот момент Лариса и сама выглядела не лучше. Она рада была бы провалиться сквозь землю и оказаться хоть на костре австралийских аборигенов, хоть в Антарктиде, хоть в Новой Зеландии, — где угодно, лишь бы там не было Андрея с его машиной. Да она бы лучше пешком от Шереметьева до дома дошла!

— Э-ээ… Здравствуйте, — промямлил Андрей, не глядя на Ларису. — Очень рад…

Непонятно, чему он обрадовался. Впрочем, все равно эти слова расслышала она одна, Владик и Алла уже прокладывали в толпе дорогу к дверям.

На ходу Лариса тихо прошипела Андрею в спину:

— Я тут ни при чем. Я и глазом моргнуть не успела, как они притащили меня сюда.

Он оглянулся и промямлил:

— А-а… Что ты…

— Я не собираюсь устраивать сцены. И вообще, вижу тебя в первый раз. Договорились?

Она явно быстрее адаптировалась к ситуации, чем Андрей. У него вид был по-прежнему совершенно пришибленный. Потрясенные встречей, они словно поменялись ролями: раньше именно Андрей не терял присутствия духа при любых обстоятельствах, именно он вечно предупреждал Ларису об осторожности и о том, что «они не знакомы».

Как они дошли до автостоянки, Лариса впоследствии вспомнить не могла. Она как-то вдруг обнаружила себя стоящей у сверкающей темно-синей иномарки. Андрей стоял чуть поодаль, а Владик под чутким Аллиным руководством укладывал в багажник сумки. Надо отдать им должное, с багажом ребята управились довольно быстро.

— Ну что, ты готова? — сияющий Владик распахнул перед Ларисой заднюю дверцу. Она мило улыбнулась и скользнула внутрь.

И дорога эта впоследствии вспоминалась как кошмарный сон. Бывают такие кошмары: мучаешься, пытаешься проснуться и никак не можешь. Слава богу, Ларисино участие в общем разговоре свелось к минимуму: говорила в основном Алла. Андрей задавал полагающиеся случаю вопросы — как отдохнули, хорошая ли погода, где успели побывать, а Владик изредка вставлял реплики. Лариса сидела прямо за спиной водителя, светски улыбалась и изо всех сил старалась не смотреть в маленькое зеркало на переднем стекле, чтобы не встретиться взглядом с Андреем. На это уходили все ее силы. В смысл разговора она не вникала, слова просто не доходили до ее сознания.

— А ты любишь собак?

Лариса вздрогнула:

— Что?

— Ты любишь собак? — повторила Алла, обращаясь к ней.

«При чем здесь собаки? — лихорадочно пронеслось в Ларисиной голове. — Когда успели заговорить о собаках?»

— Люблю, — неуверенно сказала она.

— И я, — вздохнула Алла. — Очень! У тебя есть кто-нибудь?

На этот раз Лариса сразу сообразила, что имеется в виду собака.

— Нет, к сожалению, — хорошо, что голос у нее вполне спокойный. — Когда была маленькая, мы жили в коммуналке, а там ни собаку, ни даже кошку не заведешь.

Алла понимающе вздохнула:

— А потом?

— Потом? Да как-то не случилось…

— А если бы ты завела ее, то какой породы?

— Ну… Небольшую какую-нибудь, вроде фокса. Но вообще-то из терьеров я больше всех люблю шотландских. Они такие важные и такие самодостаточные, что даже завидки берут. Просто переполнены чувством собственного достоинства.

— Да, скотчи бывают очень даже ничего, — согласилась Алла. — Но они жутко упрямы и злопамятны.

— Не страшно. Ведь это, наверное, дело воспитания?

— Конечно, — Алла замешкалась, немного помялась и все-таки спросила: — А таксы тебе как?

— Таксы мне хорошо, — улыбнулась Лариса. В этом разговоре Алла, похоже, преследовала какой-то свой интерес.

— У моей подруги, — осторожно начала Алла, — недавно родились щенята. То есть не у нее, конечно, а у ее таксы. Герка жутко родовитая, но от внеплановой вязки, поэтому через клуб ее щенят не возьмут…

— Герка — это кто?

— Ну, такса. Вы не хотите щеночка?

Ну вот, приехали! Так вот, с места в карьер — и щеночка! И вдруг у Ларисы мелькнула шальная мысль: а почему бы и нет? Мать, похоже, оставит концертную деятельность и станет просто женой Жерара. Так что времени у нее теперь будет навалом. Почему бы и не подарить им щеночка? Таксы ведь страшно забавны, и проблем с ними за границей гораздо меньше, чем у нас. Французы, например, на собак просто молятся. Во Франции этих четвероногих друзей человека пускают почти во все отели, и в рестораны, и даже в музеи. Лариса самолично видела, как в Музее изящных искусств в городе Туре ей навстречу шел человек, держащий под мышкой французского бульдога. Человек внимательно рассматривал картины, а бульдог покорно висел у него на согнутой руке и даже не тявкнул ни разу. А в Москве попробуй зайди в музей с собакой!

— Ну так что насчет щеночка? — невооруженным глазом заметно было, что Алле жутко хочется пристроить своего протеже в хорошие руки. Очевидно, Ларисины руки ей казались вполне подходящими.

— Я подумаю.

— Кстати, может, оставишь мне свой адрес и телефон, — сказала Алла. — И просто так, и, если надумаешь, чтобы щеночка взять. Если бы ты видела, какой он лапочка!

Внешне все шло вполне мирно и благопристойно, и вскоре Ларису вместе с ее сумкой высадили у подъезда ее родной пятиэтажки.

Ирина в честь приезда сына была дома. Мало того, Владика и Андрея дома ждал обед — настоящий обед из трех блюд, с украинским борщом и цыпленком табака, и даже со смородиновым желе на десерт.

Правда, иллюзия счастливой семьи длилась недолго. После обеда Владик, даже не поговорив толком с родителями, быстро умчался по своим делам. Возвращаться в офис не было смысла, и Андрей решил поработать дома. Закрылся в кабинете, включил ноутбук, вызвал файл с этой чертовой рекламной сметой, просмотрел еще раз: нет, все-таки руководитель отдела заслуживал большей нахлобучки. Проект не только не доработан — не до конца продуман. Вот этот пункт, например…

— Андрюша, ты занят?

Ирина, не дожидаясь ответа, вошла в кабинет и тихо прикрыла за собой дверь.

— Занят, — не отрывая взгляда от монитора, сказал Андрей.

— Ну, ничего, я на минутку.

Жена подошла ближе и присела на ручку большого кресла, стоявшего рядом со столом. Вместе с ней в комнату вплыл аромат духов «Кензо» — восточно-пряный, сандаловый и мускусный. Пола легкого шелкового халата распахнулась, и круглые Иринины колени открылись для мужниного обозрения. А колени у Ирины были очень даже неплохи… Андрей поднял глаза выше — в глубоком вырезе халата ложбинка между грудей смотрелась тоже весьма соблазнительно. В глазах Андрея зажегся насмешливый огонек. За столько лет он до тонкости изучил все ее уловки и подходы. Ирина вмиг становилась красивой и послушной, когда в галерее наклевывался очередной сумасшедший хеппенинг и ей срочно требовались деньги. А секс — лучший способ без хлопот получить желаемое… Только вот хочется ли ему заниматься с ней сексом?

— Ир, но я действительно занят.

— Ну что ж, я могу подождать, — она чуть откинулась назад и потянулась. — А если хочешь, я тебе помогу…

Она протянула руку и погладила его по щеке. От движения обнажилось плечо, белое, гладкое, аппетитное… Ирина смотрела на мужа и улыбалась, откровенно и похотливо. Эта похотливая улыбка подействовала, почувствовав хорошо знакомое напряжение, возникающее внизу живота, Андрей подумал: «А почему бы и нет?» Повинуясь ее взгляду, он отодвинул ноутбук и по-хозяйски положил ладонь на ее круглое горячее колено. Задержавшись на мгновенье, рука поднялась выше. Халат совсем распахнулся, под ним не было ничего. Ирина пересела с ручки кресла на колени к мужу, обняла его, губы Андрея оказались как раз у той самой соблазнительной ложбинки…

Через полчаса она ушла, заручившись обещанием финансировать выставку картин начинающей поп-звезды. Андрей был уверен, что картины наверняка так же бездарны, как и пение этой дивы, ну да ладно, сумма, требующаяся Ирине, не слишком велика. А перефразируя непристойную поговорку, его супруге проще дать, чем отвязаться…

Ирина удалилась, а в воздухе по-прежнему плавал стойкий запах ее пряных духов. Андрей раздраженно поморщился и включил систему кондиционирования на полную мощность. От этого спонтанного спаривания у него осталось какое-то досадное чувство душевной усталости и опустошенности. Странно… Обычно привычные действия, за столько лет отработанные у них с Ириной почти до автоматизма, не вызывали никакого отклика в его душе, ни плохого, ни хорошего. Секс с женой воспринимался им так же, как десять лет назад воспринимался воскресный домашний обед, — сытно, здорово и привычно. Никаких восторгов, встал из-за стола (или с постели) — и забыл. Тело привычно реагировало на ее близость, не надо прилаживаться и приноравливаться, не надо ничего говорить, вообще ничего не надо, все и так понятно. А сейчас… Откуда это чувство досады, чуть ли не гадливости? «Так же кошки во дворе трахаются», — вдруг пришло ему в голову. Только кошки потом разбегаются, а они почему-то живут вместе. Живут, и живут, и живут… Чего ради? Ведь совершенно чужие люди…

Вздохнув, Андрей привел в порядок одежду и вернулся к недоработанной смете, остававшейся все это время на мониторе компьютера. Он попытался вникнуть в длинные колонки цифр — и не смог. Цифры, которые он раньше читал так же увлеченно, как другие читают детективы, сейчас почему-то воспринимались как бесконечный и бессмысленный список. Ну, запустит он этот проект, приобретет долю в радиокомпании… Чего ради? Чего ради вообще он все это делает? Чтобы заработать деньги? У него их и так достаточно. Престиж? Престиж давно его не волнует. Власть? Говорят, это самый сильный наркотик, но тоже — не для него. Если бы он хотел власти, давно бы пошел в политику.

Предположим, завтра все сложится удачно и получится все то, что не получалось сегодня: предполагаемые партнеры согласятся войти в дело, рекламный отдел прекратит валять дурака, в перспективе — его компания будет процветать и получать сказочные прибыли… Что тогда? Ну, Ирина сможет купить на эти деньги еще одну галерею, Владик поедет учиться в Америку… Хотя нет, Владик в Америку не поедет, не хочет. Ладно, предположим, экспедицию какую-нибудь организует и финансирует, сын у него — будущий ученый. А ему-то, самому Андрею, это все зачем? По большому счету, ни его печали, ни его радости жену и сына совсем не интересуют.

Господи, как он, в сущности, одинок! Пока Владик был маленьким, все было проще. Андрей невольно улыбнулся, вспомнив, как сынишка по утрам прибегал к нему в постель. Он обнимал его маленькое голенькое тельце, и никакие вопросы о смысле бытия его тогда не мучили. Смысл сопел ему в бок, теплый, пахнущий сладким и чистым детским запахом, и ради него стоило создавать компании и зарабатывать баксы. А теперь?

Сын вырос, у него своя жизнь. Это естественно, дети всегда вырастают и уходят. Насчет Ирины он не обольщался: ей нужны только его деньги. А ему от нее не нужно вообще ничего. Кажется, даже тела ее не нужно… Он непроизвольно поморщился, вспомнив недавнюю сцену. Остается что? Девушки? Длинноногие лапушки, конечно, для секса хороши, но больше они ни на что не годятся. Да эти лапушки просто так и не приходят, им от него тоже вечно что-то нужно: не деньги, так подарки, не подарки, так работа…

А ведь когда-то, вспомнил он, одному человеку он был нужен сам по себе, независимо от денег и должности. Лариса. Он нужен был Ларисе… И она вдруг представилась ему такой, какой он сегодня ее увидел: светлые волосы разлетаются на ветру, вызывающая улыбка, глаза смотрят дерзко и прямо… Сегодня она была такой же, как тогда, много лет назад. Нет, лучше, чем тогда! В ней словно сила какая-то появилась, внутренняя сила, которой не было раньше. И разговаривала она с ним не так, как две недели назад. Конечно, она и сегодня упорно делала вид, что между ними ничего нет, что прошлое забыто и умерло, но как раз это и доказывает — ничего она не забыла. Он знает женщин и знает, что действительное равнодушие проявляется совсем по-другому. И он почувствовал вдруг, что ему просто позарез нужно ее увидеть. Завтра… Нет, сегодня, сейчас, как можно скорее! Ну, если сейчас нельзя, то хотя бы завтра. Хоть голос ее услышать!

Андрей вскочил с дивана. Где он оставил записную книжку? Вроде бы в кармане пиджака… А пиджак, кажется, бросил в холле…

Через пару минут Андрей уже быстро нажимал кнопки телефона, набирая нужный номер.

Лариса сидела за столом на кухне, лениво ковыряя вилкой салат с крабовыми палочками. Жанна Сергеевна стояла у плиты, поджаривая телячьи отбивные, купленные на рынке специально к Ларисиному приезду. Когда раздался телефонный звонок, она сделала движение по направлению к коридору, где стоял аппарат, но Лариса вскочила раньше и остановила мать:

— Я подойду. Это меня.

— Откуда ты знаешь? — крикнула вдогонку Жанна Сергеевна.

Но Лариса не просто знала, она даже не сомневалась, кто это звонит. Как? Ну просто знала, и все. Чувствовала шестым, седьмым — или каким там еще? — чувством. Поэтому, услышав в трубке голос Андрея, она совсем не удивилась, а сказала спокойно:

— Привет. Как добрался до дома?

— Прекрасно, — он тоже говорил как ни в чем не бывало. — А как тебе Мадейра?

— Поездка как поездка. Знаешь, сколько у меня таких уже было?

— Догадываюсь, — усмехнулся он.

На пару секунд воцарилось молчание. Лариса спросила с легким смешком:

— Вероятно, ты хочешь узнать, как мне понравился твой сын?

— Нет, не хочу, — Андрей замялся и потом продолжил несколько виновато: — Поверь, это вышло случайно. Я же не знал, что ты повезешь группу. В «Орбите» мне сказали, что ты замдиректора по развитию.

— В общем-то да, но в этот раз так получилось… — Лариса по укоренившейся привычке стала было оправдываться, но тут же заметила это и резко оборвала предложение: — Впрочем, не важно. Зачем ты звонишь? Поблагодарить меня за то, что я была хорошим гидом для твоего сына?

— Нет. Вернее, не только поэтому.

В его голосе было что-то странное, какие-то просительные интонации, прежнему Андрею не свойственные. Лариса их уловила, но совершенно не растрогалась и спросила довольно жестко:

— А зачем еще?

Просительная интонация усилилась:

— Может быть, встретимся, сходим куда-нибудь?

— Зачем?

Пауза. Потом Андрей с заминкой сказал:

— Поговорим. Мы же с тобой все-таки друзья…

Лариса усмехнулась:

— Друзья? Я не знала, что мы с тобой дружили.

— Ну, не цепляйся к словам. Я действительно очень хочу тебя видеть. Очень, понимаешь?

Голос у него был грустный, но тон — настойчивый. Лариса опять усмехнулась. Боже, как это все знакомо! Жалость и напор одновременно — беспроигрышный вариант. Ни одна дама не устоит. В Андрее всегда сочеталось несочетаемое… Однако теперь Лариса на эту удочку не попадется.

— Столько лет не хотел, что ж сейчас так вдруг?.. — насмешливо спросила она.

— Не «вдруг», и не только сейчас. Ты знаешь, я ведь всегда о тебе помнил.

— Не знаю.

— Помнил. Конечно, сейчас говорить, «ты лучшее, что было в моей жизни», глупо и банально, но тем не менее это так. И когда я тебя снова увидел…

— Перестань, пожалуйста, — оборвала она его. — Я не верю ни одному твоему слову. А насчет встретиться… Почему бы и нет? Место и время, разумеется, по моему выбору.

Андрей покорно вздохнул:

— Как скажешь.

Покорность? Опять на него совсем не похоже…

— Не боишься, что я выберу дорогущий ресторан и пущу тебя по миру? — В ее голосе прозвучало что-то вроде издевки.

— Нет. — Он помолчал и добавил: — Я в состоянии сводить любимую женщину туда, куда она пожелает.

«Любимую», вот как? Она приказала себе пропустить это слово мимо ушей:

— А если я захочу к «Максиму»? Только не здесь, а в Париже. — Издевка слышалась более явственно.

Однако вывести Андрея из себя ей не удалось.

— Почему бы нет? В Париж тоже можно съездить, — он говорил вполне естественно, — но для начала выбери, пожалуйста, что-нибудь поближе, хорошо?

— Не стоило бы тебе потакать, но так и быть. Сойдет и «Гамбринус». Знаешь, где это?

«Гамбринус» был довольно модным богемным рестораном и не очень подходил для встречи с Андреем, но ничего лучшего в тот момент Ларисе в голову не пришло.

— Конечно, — похоже, Андрей совсем не удивился ее выбору. — Когда? Может быть, прямо сейчас? Еще не очень поздно, я могу за тобой заехать.

Ей вдруг ужасно, просто до боли захотелось увидеть его прямо сейчас. «Дура безмозглая!» — обругала она себя и сказала чуть сердито:

— Разумеется, нет. Завтра вечером.

Он действительно разочарованно вздохнул или ей только показалось?

— Где мы встретимся?

Ей удалось взять себя в руки и сказать легко и спокойно:

— Заедешь за мной на работу. Или нет, это не совсем удобно. Жди меня в шесть в соседнем переулке, знаешь, справа от нашего офиса?

— Найду, — коротко ответил он.

— У тебя ведь синее «Вольво»?

— Синее «Ауди».

— Хорошо. Я тоже найду. Значит, договорились — завтра в шесть.

Не дожидаясь ответа, Лариса повесила трубку и отправилась к себе в комнату разбирать путаницу в мыслях. Можно было предположить, что этот разговор обойдется ей куда дороже! А она — вполне ничего: руки не дрожат, колени не трясутся, спазмы от душевного трепета горло не сжимают. Был, правда, один момент в конце разговора, когда на нее накатило, но удалось же справиться с собой! Даже странно. Раньше никогда не удавалось. Ведь это Андрей, любимый и единственный! Ведь это с ним она сейчас так небрежно говорила и с ним завтра идет ужинать! А может быть… Может быть, у нее уже все прошло? Любовь от времени выдохлась, как выдыхается даже дорогое и хорошее вино в открытой бутылке… Так долго ждала неизвестно чего и вот, пожалуйста, дождалась.

Любовь! Кто вообще знает, что это такое? Может быть, любовь кончилась давным-давно, а то, что Лариса принимала за любовь — только воспоминание? Или привычка… Кстати, где-то что-то похожее она недавно читала…

Лариса быстро прошла в комнату матери. Там, среди книжных полок с классикой и биографиями известных музыкантов, была заветная «женская» полочка. Жанна Сергеевна тайком собирала всякие справочники по красоте, женские энциклопедии и прочую, с точки зрения Ларисы, белиберду. Жанна Сергеевна и сама стеснялась этого «чтива», поэтому полочка была скромно запрятана в угол комнаты — так, чтобы открытая дверь скрывала ее от посторонних глаз. Но, несмотря на внешне выказываемое пренебрежение к такого рода литературе, Лариса время от времени книжечки с заветной полочки все-таки просматривала. А кое-что даже утаскивала к себе, чтобы изучить повнимательнее…

Найдя недавно приобретенный матерью шедевр некой американки «Как оставаться молодой», Лариса принялась лихорадочно перелистывать страницы. Где же это место? Не то, не то… А, вот: «О привыкании мы говорим тогда, когда то или иное действие (курение, соблюдение диеты, трата денег, просмотр телепередач, употребление алкоголя и так далее) становится объектом, постоянно занимающим ваши мысли, отсутствие которого вызывает у вас ощущение дискомфорта». Итак, слово найдено. Вот что такое для нее Андрей — вредная привычка! Она настолько привыкла постоянно думать о нем, что отсутствие этих мыслей, выражаясь сухим языком книги, вызывает у нее ощущение дискомфорта. Значит, и бороться с Андреем нужно так же, как и с любой другой вредной привычкой: курением, алкоголем, соблюдением диеты… что там еще? Ага, тратой денег и просмотром телепередач. И как же нам советуют с этим бороться ученые мужи? Лариса опять перелистнула страницу. Ого, здесь сразу несколько пунктов: «Во-первых, будьте уверены в себе. Решение избавиться от вредной привычки должно исходить от вас. Если вы отрицаете наличие проблемы, вы никогда ее не решите». Прекрасно, с этим все в порядке. Она признает, что проблема есть, и полна решимости устранить ее. «Во-вторых, найдите причину. Постарайтесь определить для себя, почему вы прибегаете к этому средству». Тут Лариса только горько усмехнулась. И в самом деле, почему? Знать бы… Ладно, что там дальше: «В-третьих, ищите поддержку. Помощь близких вам людей неоценима в борьбе с вредными привычками…» И это — мимо. Какие близкие люди? Мама? Но они с мамой избегают обсуждения подобных тем. Подруги? Так получилось, что у нее уже много лет нет подруг. Разве что с Олегом поговорить… Ха-ха. «В-четвертых, не позволяйте себе сомневаться». Ага, вот это подходит. «Иногда вам может показаться, что жизнь без вашей привычки становится скучной, однообразной, что ваша привычка отнюдь не приносит вам вреда. Постарайтесь убедить себя в том, что это всего лишь мысли, и не позволяйте им одержать верх». Вот это место, пожалуй, нужно выписать на бумажку и всегда носить с собой в сумочке. Нет, лучше выучить наизусть. Этот пункт — как раз для нее. Конечно, за столько лет Лариса прочно вбила себе в голову, что роман с Андреем — единственно светлое пятно в ее унылой серой жизни, что все чувства и силы, отпущенные Ларисе природой, ушли на него. А думать надо о другом. Не о прошлом, а о будущем. В конце концов, ей всего только двадцать восемь, и впереди у нее минимум десять лет молодости! Она красива, умна, может заработать себе на жизнь — да весь мир сейчас для нее! И почему это раньше ей не приходило в голову? От таких правильных мыслей Лариса почувствовала приток энергии. Она решительно захлопнула книжку и вернула ее на прежнее место на полке, между «Кулинарной энциклопедией» и «Советами по рукоделию».

— Лора! — крикнула из кухни Жанна Сергеевна. — Отбивные давно готовы! Ты идешь есть или нет?

— Иду! — бодро отозвалась Лариса. Бросив взгляд в зеркало и убедившись, что на лице не осталось и следов смятения чувств, вызванного Андреевым звонком, она спокойно отправилась на кухню беседовать с матерью на мирные домашне-бытовые темы.

А ведь в отставленной Ларисой книжке остался еще последний пункт: «Не празднуйте победу раньше времени. Если вам удалось на какое-то время избавиться от вредной привычки, не пытайтесь проверить себя, вновь к ней возвращаясь. Возможно, во второй раз вам не удастся от нее отказаться…»

Часть вторая

Смятение чувств

Глава 1

Между двух огней

Утром на работу Лариса собиралась особенно тщательно. Перебрала все костюмы, висевшие в шкафу, барахла у нее, благодаря маминому французскому поклоннику, предостаточно. Раньше, когда Ларисе было восемнадцать — двадцать, она обожала облачаться в новые тряпки, увлекалась экспериментированием, подбирая порой жуткие цветовые сочетания (для мамы это называлось «я ищу свой стиль») и страстно любила ходить по заграничным магазинам, конечно, когда представлялась такая возможность. Истинное наслаждение — копаться в куче шмоток на распродаже в каком-нибудь большом универмаге и вдруг найти брюки, о которых мечтала полгода, или купальник в диких розочках, особенно модных в этом сезоне. А когда Лариса в первый раз попала в Лондон, — у Жанны Сергеевны были гастроли, и ей разрешили взять с собой дочь, — она открыла для себя прелесть магазинов «секонд-хенд». Их «секонд-хэнды» — совсем не то, что стали практиковать сейчас в Москве. У нас это — разновидность плохой комиссионки, груды поношенного барахла. Там процесс покупки напоминал работу старателя-золотоискателя: как они среди песка находят крупицы золота, так и ты можешь найти среди некондиционных блузок и юбок пиджак от «Армани», совсем новый и по смешной цене. Подлинным Ларисиным триумфом стала покупка роскошного черного брючного костюма от Джанфранко Ферре всего за сто фунтов. В «Галерее Лафайет» в Париже такой костюмчик обошелся бы раз в десять дороже.

Но это все в прошлом. Уже много лет Лариса занималась собой только по инерции, и, если бы не Жерар, ее гардероб составляли бы джинсы, футболки и свитера. Жерар по старой памяти продолжал поставлять ей вещи от Лафайета.

На улице сегодня было не то что тепло — просто жарко. Поборов искушение облачиться в белое полотняное платье, — белый цвет ей, конечно, идет, но от московской пыли к вечеру платье утратит свою первозданную свежесть и превратится в жеваную тряпку с серыми разводами, — Лариса в результате выбрала скромный костюмчик цвета молодой листвы: короткая юбка и короткий же приталенный жакет. Материал — лен с вискозой, значит, есть шанс сохранить отглаженную четкость линий до того момента, когда она предстанет пред Андреевы очи. Потом, покопавшись на полке, взяла в руки заветную оранжевую коробку, фирменную коробку знаменитого магазина «Гермес», и достала из нее шелковый платок с бело-зеленым рисунком. Небрежно повязанный вокруг шеи, он замечательно сочетался с выбранным Ларисой костюмом.

По летней жаре косметика требовалась минимальная: чуть тронуть веки золотистыми тенями, губы — нежно-розовой помадой… Зато много хлопот доставили волосы. Сначала Лариса решила оставить их распущенными, потом вспомнила, что Андрею нравилось, когда она заплетала французскую косу — волосы вплетаются прядями прямо от затылка. Обычно она сооружала эту прическу без труда, но сегодня, как назло, прядки никак не хотели распределяться ровно и коса получалась кривоватой. С четвертого раза наконец удалось добиться желаемого результата. Сунув ноги в новые белые туфельки, Лариса в последний раз критически оглядела себя в зеркале с головы до пят. Костюм сидит почти идеально, волосы аккуратно причесаны, золотые каплевидные сережки, тонкая длинная цепочка на шее и шелковый платок от «Гермеса» — очень уместные штрихи, придающие внешности непринужденную элегантность. И ноги в этих туфельках смотрятся замечательно стройными. Пожалуй, физиономия чуть бледновата, но тут уж ничего не поделаешь.

Выйдя из подъезда, Лариса остановилась, проверяя, не забыла ли ключи от своего рабочего сейфа. Вроде бы она положила их в боковой кармашек сумки, тот, что на «молнии»…

Неожиданно кто-то сзади тронул ее за плечо:

— Лариса!

Она вздрогнула, обернулась — и не поверила собственным глазам. Владик Максимов здесь, у ее подъезда, в половине десятого утра?! Лариса моргнула, потом провела рукой по лбу, у нее что, галлюцинации начались на нервной почве? Но Владик был вполне реален, смотрел на нее во все глаза и глупо улыбался.

— Что… Что ты здесь делаешь? — севшим от неожиданности голосом спросила Лариса.

— Жду тебя.

Лариса откашлялась, прочищая голосовые связки, и потом уже довольно спокойно поинтересовалась:

— Зачем?

Владик пожал плечами:

— Просто так.

Лариса смотрела на него все еще слегка обескураженно:

— Не понимаю…

Нет, все-таки Владик у ее подъезда — глупость какая-то! Бессмыслица. Такая же бессмыслица, как… Как если бы ей предложили съесть на завтрак квашеную капусту и запить ее кофе. От этого совершенно дурацкого, непонятно как пришедшего в голову сравнения Лариса чуть не рассмеялась. Вот ведь женщина, все сведет к кулинарии!

Заметив ее улыбку, Владик приободрился.

— Куда ты идешь? — спросил он.

Лариса про себя усмехнулась — куда еще можно идти в полдесятого утра? Разумеется, на работу. Но вслух этого не произнесла.

— Так куда?

Он заступил ей дорогу. Лариса нахмурилась:

— Такие вопросы женщинам не задают.

— Но я просто подумал, может, провожу… — Владик растерялся. — Можно?

— А если я собираюсь далеко за город?

— Все равно. Времени у меня навалом. Ну так можно?

— Нет. — Лариса сделала попытку обойти его с фланга, но тротуар был нешироким, справа — газончик, а слева — оставшаяся от вчерашнего дождя громадная лужа. — Слушай, пропусти меня, пожалуйста. Мне не хотелось бы испачкать туфли.

— Почему ты не хочешь, чтобы я тебя проводил?

— Потому что не хочу.

Владик заглянул ей в лицо:

— Что с тобой?

— Ничего. Ты меня пустишь или нет?

Владик сделал было движение в сторону газончика, но задержался и вдруг спросил:

— А если я на крышу залезу?

Она изумленно посмотрела на него:

— Зачем?

— Ни за чем. Просто — залезу.

— Как? Здесь даже пожарной лестницы нет.

— А я по водосточной трубе.

Абсурд какой-то… Нашел чем угрожать, залезет на крышу по водосточной трубе…

— Лезь…

Лариса пожала плечами, аккуратно обошла все еще стоящего на дороге Владика и направилась к метро. Пройдя метров десять, услышала оклик:

— Лариса!

Она не оглянулась.

— Лариса! Я же сказал, что залезу.

Она не выдержала, бросила быстрый взгляд через плечо и бегом кинулась обратно. Владик, подтягиваясь на руках, добрался уже до второго этажа. Две заинтересовавшиеся старушки на другой стороне улицы остановились и наблюдали его восхождение. Ну все, промелькнуло у Ларисы в голове, уже начала собираться толпа. Через пару минут к старушкам присоединятся молодые мамаши, выгуливающие отпрысков в соседней песочнице, потом подбредут местные алкаши… Даже если этот идиот не свалится, то станет развлечением для всей улицы и запросто может угодить в милицию.

— Спускайся! Спускайся быстрее! — закричала она.

— А ты разрешишь тебя проводить? — Владик завис у карниза, разделяющего второй и третий этажи.

Лариса поморщилась:

— Ты спустишься или нет?

— А ты разрешишь тебя проводить или нет? — повторил Владик. — Если нет — не спущусь.

Старушки перешли через дорогу и стояли чуть поодаль, с жадным любопытством разглядывая Ларису. Одна другой негромко сказала, кивнув в Ларисину сторону:

— Небось хахаль ейный. Поссорились небось, вот и выкаблучивается.

— Что-то молоденький больно, — засомневалась другая. — Она-то уж не школьница, не-ет! Может, сестра его старшая?

— Какая сестра! Да и не старше она его вовсе. Они сейчас разоденутся как большие, косметику всякую на себя намажут, не поймешь, то ли ей пятнадцать, то ли все двадцать пять. Говорю вам, хахаль!

Старушки, совсем не стесняясь присутствия Ларисы, принялись обсуждать варианты.

— Так разрешишь? — опять спросил сверху Владик.

— Слезай!

Лариса была зла как никогда.

— Разрешишь?

— Да, черт побери!

— Обещаешь? — не унимался этот горе-верхолаз.

Пришлось подтвердить:

— Обещаю!

Не прошло и минуты, как Владик был на земле. Бесплатный спектакль закончился, и разочарованные старушки засеменили по своим пенсионно-магазинным делам. Владик посмотрел им вслед и рассмеялся:

— Цирк сгорел, и клоуны разбежались.

— Одного клоуна я сейчас вижу перед собой, — ядовито процедила Лариса.

— Да ладно, — слегка смутился Владик. — А что делать, если тебя по-другому не проймешь?

— Ничего, — Лариса бросила взгляд на часы и охнула: — Пошли скорее, горе мое. Иначе я опоздаю на работу.

По дороге к метро они не разговаривали — какой уж разговор на бегу. Однако и дальше беседа решительно не клеилась. Владик несколько раз пытался развить то одну, то другую тему, но Лариса была слишком занята своими мыслями, чтобы создать хотя бы видимость заинтересованности. Честно говоря, она не то что не слушала Владика, но и почти не замечала его присутствия.

Уже стоя перед дверью «Орбиты» на Спиридоновке, Владик сказал так небрежно, как будто это подразумевалось само собой:

— Вечером я подожду тебя?

— Что? — она вздрогнула и словно очнулась.

— Я подожду тебя здесь вечером? — полувопросительно-полуутвердительно повторил он.

Вот тут она действительно испугалась:

— Нет, ни в коем случае!

Владик ревниво-встревоженно посмотрел ей в лицо:

— У тебя что, свидание назначено?

— Да нет, какое там свидание! — Нужно срочно что-то придумать, чтобы этот дурачок действительно не притащился вечером в «Орбиту» — Просто я, вероятно, буду работать допоздна…

— Прекрасно, — перебил он ее, — я принесу тебе бутерброды из «Макдоналдса»!

— Я не ем ни чизбургеров, ни гамбургеров.

— Хорошо, можно купить пирожки в «Русском бистро». Хочешь?

— Нет. И вообще, мне будет неудобно, если ты появишься в офисе. У нас так не принято.

— Что «не принято»?

— Частные дела в рабочее время.

— Но…

— Я сказала — нет! — Лариса раздраженно повысила голос. — Нет, и все. Не ставь меня в дурацкое положение.

Владик упрямо прикусил губу. Видно было, что он обиделся, но затеи своей не оставил. Еще выкинет сейчас что-нибудь похожее на утреннее происшествие! Второй такой сцены она не выдержит… Поэтому Лариса постаралась взять себя в руки и примирительно сказала:

— Сегодня приходить не надо, а вот завтра утром можешь снова проводить меня на работу. Если, конечно, у тебя нет других дел…

— Завтра? — сразу расцвел Владик. — Конечно, нет. Конечно, я провожу. Может быть, завтра у тебя и вечер освободится?

— Там посмотрим, — уклончиво сказала она. — Ну ладно, до завтра. Мне давно пора идти.

Она послала ему воздушный поцелуй и скрылась за дверью. Владик постоял у «Орбиты» еще с минуту, а потом медленно пошел в сторону площади Восстания. По его лицу бродила глупо-счастливая улыбка. Она сказала «до завтра»! Завтра он снова ее увидит! А может быть… Все может быть! Господи, как еще долго, долго, долго жить до следующего утра!

Лариса старалась не думать о том, что ей предстоит вечером, потому что иначе у нее весь день пошел бы насмарку. Но чем ближе придвигались стрелки часов к шести, тем труднее ей было сдерживать себя. В пять она, наконец, сдалась: закрылась в своем крохотном кабинетике, достала сигареты и откинулась в кресле, стараясь хоть немного расслабиться, унять нервную дрожь в руках и ногах и мысленно подготовиться к встрече с Андреем. Она должна быть спокойной и уверенной в себе. Ничего особенного не происходит и не произойдет, они просто сходят куда-нибудь поужинать, поговорят и расстанутся. И больше встречаться не будут. Не будут, не будут, не будут… А почему не будут? Может быть…

Ладно, не надо загадывать. Что случится, то случится. Главное — чтобы сегодняшний вечер прошел достойно…

Когда Лариса вышла из офиса, она была близка к обморочному состоянию. От страха и волнения сосало под ложечкой, и в желудке образовалась противная тянущая пустота. Словно она не на свидание шла, а на Голгофу. Однако внешне все обстояло благополучно: по Спиридоновке двигалась уверенная в себе блондинка, светло-зеленый костюм выглядел так, словно его только что тщательно отутюжили, стройные загорелые ноги, открытые юбкой выше колен, легко ступали по нагретому солнцем тротуару, и золотистая коса покачивалась в такт шагам. Завернув за угол, она сразу увидела машину Андрея, синюю «Ауди». Передняя дверца была приоткрыта, и Лариса быстро скользнула на место рядом с водителем. Андрей сразу включил зажигание, и машина плавно двинулась по направлению к Садовому. Все произошло так непринужденно и обыденно, словно он каждый день встречал ее после работы и она давно к этому привыкла. После непродолжительного молчания Лариса небрежно спросила:

— А куда мы, собственно, направляемся?

Андрей улыбнулся:

— В одно симпатичное место. Тебе оно понравится.

— Я же заказывала «Гамбринус»!

— Это лучше.

Вот и разговаривают они легко и просто, внешне совершенно не напрягаясь. Интересно…

«Симпатичным местом» оказался маленький ресторанчик-погребок, вход в него был замаскирован под обычную подвальную дверь и находился во дворе сталинского дома на Остоженке. Не было ни рекламы, ни яркой вывески на доме, вообще никаких опознавательных знаков, лишь на самой двери красовалась деревянная табличка с загадочной надписью «У Руслана».

Андрей припарковал машину на маленькой дворовой стоянке, вышел сам и, обойдя «ауди», галантно помог выбраться из машины Ларисе.

Двор был достаточно грязный, неухоженный и какой-то пустой. Посреди торчали сломанные железные качели — у них возились девочки лет десяти, да в отдалении у песочницы сидели две бабульки, пасущие малолетних внуков. Зато у подвальной двери стоял мрачного вида молодой человек и исподлобья разглядывал вновь прибывших. Наткнувшись на взгляд этой небритой личности, Лариса в изумлении остановилась:

— Куда ты меня привез? Это что, подпольная «малина»? А Руслан, он что… Подожди, забыла, как же это называется на воровском жаргоне? Шеф?

— Ты хочешь сказать пахан? — Андрей невозмутимо закрыл дверцу машины и включил сигнализацию. — Пошли.

— Не пойду! — шутливо уперлась Лариса. — Я честная девушка и не намерена так рисковать репутацией. Сначала скажи, кто такой Руслан.

— Богатырь.

— Какой богатырь?

— Муж Людмилы.

Видя, что Лариса все еще никак не сообразит что к чему, Андрей рассмеялся:

— Ты сказку Пушкина «Руслан и Людмила», надеюсь, еще не совсем забыла?

— При чем здесь Пушкин?

— При том, что этот ресторанный Руслан — тот самый. Это просто название такое, понимаешь? Никакого реального Руслана не существует.

— А тогда почему, если это обычный ресторан, здесь так странно? Ни вывески, ничего.

— Потому что это не обычный, а клубный ресторан. Сюда пускают только по карточкам клуба «Дазн».

— «Дюжина»? То есть двенадцать… Почему двенадцать?

— Потому что это количество действительных членов клуба.

— И ты его действительный член?

— Слушай, может, хватит пререкаться под дверью?

— Я просто хочу все выяснить заранее, — Лариса не удержалась от подковырки: — Чтобы ты не втравил меня в какое-нибудь сомнительное мероприятие.

— Ты мне не доверяешь?

— Нет.

Андрей криво усмехнулся:

— Спасибо за откровенность. Ну, теперь убедилась, что все в порядке?

— Более или менее.

— Отлично, — Андрей легонько подтолкнул ее к двери. — Если не возражаешь, дальнейшие разъяснения я тебе предоставлю уже в кафе, сидя за столиком.

Внутри было уютно и очень респектабельно. Обстановка в «Руслане» оказалась совсем не псевдо-древнерусская, как можно было ожидать по названию, а скорее в духе средневековой Голландии. Спустившись по узкой винтовой лестнице, они оказались в небольшом зальчике. Высокий потолок, светлые побеленные стены и полки с начищенной медной посудой, гравюры, на которых изображены сцены охоты, а также декоративная, но очень напоминающая настоящую, печь из красного кирпича и пол, выложенный каменными плитами, — все это вызывало в памяти картины Стена, Терборха и Питера де Хоха.

Низкие деревянные столики и стулья с высокими спинками отлично вписывались в интерьер. Столиков было немного, всего десять — двенадцать. А посетителей — и того меньше: в дальнем углу сидели и мирно беседовали два пожилых господина, не обратившие на Ларису и Андрея никакого внимания.

Не успели они сесть, как к ним подлетел официант в черном смокинге. Вежливо поздоровавшись с Ларисой и назвав Андрея уважительно по имени-отчеству, он положил перед ними меню в солидной красной кожаной папке. Но не ушел, а остался стоять, предупредительно наклонив голову.

Лариса открыла папку, не останавливаясь на холодных и горячих закусках, быстро просмотрела карту вин и сказала:

— Я хочу «Божоле». А остальное — ты знаешь, что я люблю. Если еще не забыл.

— Бутылку «Божоле», мясной салат и бифштекс с жареной картошкой. Бифштекс не слишком прожаренный, но и не с кровью. Ну а мне — как всегда.

Выждав, пока официант удалился, Лариса повернулась к Андрею и ехидно заметила:

— Надо же, не забыл!

— А ты решила устроить мне проверку? — усмехнулся он. — Так знай — я помню все.

Проговаривая эти слова, он пристально смотрел на Ларису. Она почувствовала, что краснеет, сделала вид, что не замечает его взгляда, и тут же перевела разговор на другое:

— Я вижу, ты здесь завсегдатай?

Он пожал плечами:

— Обедаю иногда. Здесь очень хорошо готовят. Впрочем, сама скоро убедишься. Твой любимый бифштекс делают на заказ, как пожелаешь. Особенно хорошо здешнему повару удаются супы. Жаль, что ты их не любишь.

— Да уж, никаких супов! Никакой зелени, никаких салатов из свежих и отварных овощей! Мамочка всю жизнь пичкала меня тем, что полезно, и продолжает делать это до сих пор. Так что, вырвавшись на свободу, я ем только то, что прямой дорогой ведет в могилу. Мясо, пирожные и жареную картошку. И майонез, и соус «чили». Жиры, холестерин и… Что там еще?

Андрей смотрел на нее, явно забавляясь:

— Наверное, сахар, — предположил он. — «Белая смерть». И еще соль.

— Да, и они тоже, — Лариса совсем развеселившись, взмахнула рукой. — Всякие солености и копчености. То, что вредно организму. Дома мне этого не дадут, так хоть в ресторане оторвусь.

— Давай тогда закажем еще маринованные патиссоны. И огурцы с помидорами. И черемшу. Как?

— Согласна.

Официант принес бутылку красного вина, откупорил ее и налил немного в бокал Андрея. Тот попробовал и одобрил. Через минуту были поданы и заказанные блюда: Ларисе — мясной салат, а Андрею — ассорти из свежих овощей.

Беседа как-то не клеилась. Хотя поначалу Андрей держался вполне непринужденно, теперь, оказавшись перед необходимостью заговорить о поводе для встречи, он явно растерялся и не знал, с чего начать. А Лариса помогать ему не собиралась. Вернее, она не могла это сделать — ей было попросту страшно. Слишком долго она ждала и представляла себе эту встречу. А теперь все еще осложнилось этим дурацким романом с Владиком…

Но молчание не могло продолжаться вечно. В поисках темы для разговора Лариса окинула взглядом почти пустой зал и сказала, понизив голос:

— Смешно!

— Что? — вскинулся Андрей. — Что ты нашла во мне смешного?

— Да я не о тебе!

Лариса чуть заметно кивнула в сторону сидящего за дальним столиком господина лет шестидесяти. На господине была ярко-желтая летняя рубашка, а вокруг шеи повязан пестрый шелковый платок. От этого лицо его казалось особенно старым, морщинистым и обрюзгшим, а маленькие глазки — тусклыми и словно бы совсем бесцветными.

— Как только люди не понимают, что в таком возрасте носить столь яркие тряпки просто неприлично!

Андрей покачал головой:

— Ты слишком строга. Между прочим, к твоему сведению, это Василий Янин. Он тоже «один из дюжины». Член клуба.

— Василий Янин? А кто это?

— Не знаешь? Торговый дом «Янина», актуальные модели верхней одежды. Реклама по всей Москве висит.

— Неужели?

— Да.

Лариса недоуменно пожала плечами:

— Ну, тем хуже. Это его не оправдывает. Если его фирма руководствуется его личным вкусом, то рано или поздно вылетит в трубу. Он, когда из дома выходит, на себя в зеркало смотрит?

Андрей рассмеялся:

— А ты злая стала. Раньше в тебе этого не было.

— Было, ты просто не помнишь.

— Я уже сказал тебе — я помню все, — он опять попытался поймать Ларисин взгляд. И снова она опустила ресницы:

— Так что же с Яниным?

— В зеркало-то он смотрит, — после небольшой паузы продолжил Андрей, — но себя реального не видит. Пойми, часто свой возраст люди просто не ощущают.

— Как это «не ощущают»?

Андрей внимательно и задумчиво посмотрел на нее, потом медленно проговорил:

— Не хотелось бы тебе напоминать, но мне уже перевалило за сорок…

— Ну и что? — не поняла она.

— Тебе это не кажется глубокой старостью? В твои двадцать с небольшим?

Лариса вдруг невпопад подумала, что Андрей и в этом не похож на других. Да ни один мужчина не стал бы напоминать женщине о том, что он ее намного старше.

— Во-первых, «двадцать с небольшим» — это ты мне льстишь. А во-вторых — нет, не кажется. И мне странно, что ты вообще об этом заговорил, — она подцепила на вилку кусочек жареной картошки и отправила в рот, — вкусно! И почему ты отказываешься от такой вкуснятины?

— Да все потому же.

— Не поняла?

— Надо быть в форме. У меня же нет мамы, которая готовит исключительно полезные вещи.

— При чем здесь это?

Недоумение с Ларисиного лица не исчезло.

Андрей усмехнулся:

— Так уж и быть, открою тебе страшную тайну: мужчины боятся стареть даже больше, чем женщины.

— Ну уж!

— Точно-точно.

— И ты тоже?

— И я.

Он смотрел на нее и улыбался. Но улыбка была какой-то излишне напряженной, словно он чего-то ждал от нее. Лариса не заметила бы этого, если бы не знала его так хорошо. Она положила ладонь на его руку и мягко сказала:

— Поверь, ты нисколько за это время не изменился. Честное слово.

В точку попала, именно эти слова Андрей и хотел услышать. Напряженность исчезла, улыбка стала естественной. Лариса поняла и внезапно ощутила прилив нежности и жалости. Господи, да он же как ребенок! Мучается от выдуманных страхов и хочет, чтобы его успокоили. Вот нашел себе проблему — приближающаяся старость! Глупый, милый, родной… Она посмотрела ему в лицо, и вдруг все изменилось. Их глаза в первый раз за вечер встретились открыто — зрачки в зрачки. Ее рука лежала на его руке… Не отрывая взгляда, он медленно накрыл ее ладонь второй рукой. От прикосновения по телу Ларисы словно пробежал электрический разряд. С этой минуты уже все было предрешено…

Десерт они есть не стали. Андрей вынул бумажник, положил на стол зеленую купюру, и они покинули гостеприимный Русланов кров.

Машина минут пять плутала по переулкам, потом выехала на Садовое и почти сразу за Смоленской опять свернула. Андрей остановился у старого семиэтажного дома, вышел из машины и помог выйти Ларисе.

— Куда мы приехали? — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

— Ко мне, — Андрей не смотрел на нее. — Я здесь снимаю квартиру, что-то вроде рабочего кабинета.

Больше Лариса ничего спрашивать не стала.

В лифте они еще кое-как сдерживались. Но стоило переступить порог квартиры — они бросились друг к другу и застыли, обнявшись. Потом его губы нашли ее губы, и весь мир полетел в тартарары…

Случилось то, что должно было случиться. Потом они лежали рядом, счастливые и опустошенные.

— Как у тебя сердце бьется…

Лариса провела пальцем по его груди и улыбнулась:

— У тебя тоже.

Андрей поймал эту тонкую руку — кожа была такой нежной, что сквозь нее виднелись хрупкие голубые жилки — и поднес к своему лицу.

— Какая красивая…

Он медленно целовал ее пальцы, поочередно, начиная с мизинца, а потом прижался губами к теплой ладошке. Она счастливо вздохнула:

— Господи, если бы это продолжалось вечно!

Вырвавшееся так некстати слово отрезвило ее. Вечно! Как будто прошлое ничему ее не научило. Имея дело с Андреем, говорить не то что о вечности, а хоть о каком-то постоянстве — величайшая нелепость.

Непонятно как, но он почувствовал перемену в ее настроении, придвинулся ближе и притянул ее к себе:

— Что такое? Что-нибудь не так?

— Все так, — она не отодвинулась, но и не обняла его в ответ. — Все так. Так, как всегда.

Вероятно, она не смогла скрыть горечь, которой с самого начала была приправлена эта встреча, — для нее, но, видно, не для него. Он встревоженно приподнялся на локте и заглянул ей в лицо:

— Не понял… Всегда? Что ты имеешь в виду?

— Как всегда — значит, как всегда. Как тогда.

Они лежали рядом — такие близкие и в то же время уже разделенные невидимой пропастью. Прошлое и связывало, и разделяло их.

Помедлив еще немного, Лариса мягко высвободилась из рук Андрея и села на постели:

— Ну что ж, мне, кажется, пора.

Тревога из его глаз не исчезла:

— Так скоро? Куда ты торопишься?

Она улыбнулась ласково и как-то натянуто:

— У меня еще запланированы на сегодня кое-какие дела.

На самом деле ей хотелось уйти первой, только чтобы не поймать взгляд Андрея, украдкой брошенный на часы. Раньше с ним рядом она совершенно теряла чувство времени, а вот он о времени никогда не забывал. Ближе к вечеру он все чаще и чаще поглядывал на часы, а если Лариса не понимала намека, он начинал торопиться и комкать свидание, чтобы успеть домой к ужину.

Но сейчас Андрей явно не хотел ее отпускать. По крайней мере отпускать одну.

— Подожди немного, — он тоже стал одеваться. — Я отвезу тебя.

Всю дорогу до Ларисиного дома они молчали. Остановив машину у подъезда, Андрей вышел вслед за ней. Она удивилась:

— Ты что?

Не отвечая, он подошел ближе, обнял ее и поцеловал, нежно и бережно. Потом спросил:

— Когда я тебя снова увижу?

Лариса покачала головой:

— Не знаю…

— Завтра? Ох, нет, завтра я не могу…

Ну вот, опять, опять! Этого Лариса и боялась. Опять началась та проклятая жизнь, в которой основное место занимает не она, а другая женщина.

— И я завтра не могу, — быстро сказала Лариса. Сказала, чтобы дать ему почувствовать — у нее тоже есть свои дела, и с ними придется считаться. Лишь после этого вспомнила, что завтра она действительно не может: приезжает Жерар с детьми.

— А послезавтра? — спросил Андрей.

— Может быть.

— Может быть?

— Позвони мне, хорошо?

Лариса быстро высвободилась из его рук и скрылась в подъезде. В голове вместо мыслей — полный сумбур. Одно она знала твердо — этот раз не единственный. К сожалению или к счастью, она не сможет противиться искушению, и снова все завертится по порочному кругу. Лариса это знала, но ничего не могла с собой поделать.

Глава 2

Девушки всегда найдут общий язык

Лариса в первый раз попала в софитель «Ирис». Конечно, место для строительства отеля международного уровня было выбрано крайне неудачно: по ее — и не только по ее — мнению, в Москве нет района хуже, чем Бескудниково. Правда, Коровинское шоссе не совсем Бескудниково, но по виду — то же самое. Хрущобы, новостройки и минимум зелени. Говорят, в Нью-Йорке за вид из окон берут дополнительную плату, и немалую. Если бы американские правила ввели в Москве, номера в «Ирисе» стоили бы сказочно дешево. Почти помойка под окнами мало кого может вдохновить. Но внутри «Ирис» вполне отвечал международным стандартам: просторный полукруглый холл, ярусы балконов — своеобразные открытые коридоры, в которые выходят двери номеров — несколько пальм в кадках, и с балконов кое-где свисает нечто вроде крупного плюща. И все это — в благородной коричнево-бежевой гамме.

В лифте Лариса в последний раз придирчиво оглядела мать и осталась вполне довольна осмотром. Для своих сорока восьми Жанна Сергеевна выглядела превосходно. Фигура у нее вполне, хотя, конечно, на чей-то вкус она, может быть, несколько полновата, но Ларису и — главное — Жерара фигура Жанны Сергеевны более чем устраивала. И слава богу, подумала Лариса, что мать не напоминает сушеную воблу, как Людмила Гурченко. Сегодня они вдвоем развернули бешеную деятельность: полдня перетряхивали гардероб, выбирая для Жанны Сергеевны подходящий туалет. Остановились, наконец, на сером шелковом костюме: узкая юбка, свободный пиджак до середины бедер, лацканы и манжеты отделаны серым атласом. Нитка морского жемчуга и белые жемчужные серьги дополняли туалет. Потом Лариса приложила массу усилий, занимаясь лицом матери. Ей хотелось, чтобы макияж Жанны Сергеевны был безупречен. Мать сначала слабо сопротивлялась, уверяя, что она привыкла краситься сама, потом сдалась. В результате Лариса по всем правилам — по картинке из журнала «Харперс Базар» — соорудила модный в этом сезоне макияж «Эсти Лаудер»: бледно-розовое и бледно-голубое, цвета, очень подходящие и к типу лица Жанны Сергеевны, и к выбранному костюму.

Последний штрих (по мере осмотра, но не по важности): Лариса посмотрела вниз — право же, ноги у ее матери не хуже, чем у нее самой. И туфли выбраны удачно, — открытые, позволяющие полюбоваться высоким подъемом, и каблук умеренно модный и не слишком высокий.

Жанна Сергеевна поймала взгляд дочери.

— Ну как? — тревожно спросила она.

Лариса сжала ее руку:

— Ты сегодня самая красивая.

— Правда?

— Точно-точно. Не волнуйся, все будет хорошо.

Однако это было легче сказать, чем сделать. Жанна Сергеевна и припомнить не могла, когда в последний раз так нервничала и волновалась.

Лифт остановился на третьем этаже. Оставалось сделать всего несколько шагов по коридору…

Дверь открыл Жерар. Лариса сразу отметила, что выглядит он превосходно. Жерар был подтянут и спортивен. Шевелюра, правда, слегка поредела, но до лысины еще далеко. Одет он был в светлые летние брюки и синюю хлопковую рубашку, подчеркивающую загар и синеву глаз. Вообще Ларисе показалось, что Жерар помолодел лет на десять-пятнадцать. «А ему идет быть вдовцом», — цинично подумала она.

Жерар приобнял ее за плечи и поцеловал в обе щеки:

— Здравствуй, Лоретта! Ты опять повзрослела.

Эту фраза входила в ритуал, Жерар всегда произносил ее при первой встрече. Но сейчас Жерар произнес свое традиционное приветствие почти машинально. Глаза его смотрели мимо Ларисы, через ее плечо, на Жанну Сергеевну. Смущенная, она держалась за Ларисиной спиной, словно боялась встречи с любимым. По правде говоря, действительно боялась: ведь теперь их отношения неизбежно должны перейти в другое качество, и она стала… ну да, невестой, как бы это смешно ни звучало. В ее-то возрасте — и вдруг невеста! Ох, как же непредсказуема жизнь!.. Кроме того, Жанну Сергеевну сильно пугала предстоящая встреча с пасынком и падчерицей.

Жерар шагнул к ней и взял ее руки в свои:

— Здравствуй.

Она потянулась ему навстречу, словно бессознательно искала защиту. Он нежно и осторожно поцеловал ее в висок, инстинктом любящего угадав ее страх, и тихо сказал:

— Все хорошо. Они славные ребята. Пойдем в комнату, они вас ждут.

Но Жанна Сергеевна замешкалась, и первой в гостиную вошла Лариса.

У окна, прямо напротив нее, стояла высокая стройная девушка в белой вязаной кофточке и черной короткой юбке. Она стояла против света, и лица было не разглядеть. Очень коротко подстриженные темные волосы, чуть широковатые прямые плечи, узкие бедра и стройные ноги — вот, собственно, и все, что отметила про себя Лариса. Девушка в свою очередь пристально и не смущаясь разглядывала вошедшую. Она молчала, и в ее молчании Лариса не уловила ни доброжелательности, ни враждебности. Девушка ее просто изучала.

Молчал и молодой человек, сидевший в кресле напротив и наискосок от девушки. Лариса перевела взгляд — свет падал на его лицо, круглое и невыразительное — и сразу поставила диагноз: «рохля». Поймав Ларисин взгляд, молодой человек тут же вскочил и даже сделал было движение навстречу, но нерешительно застыл на месте. Он был невысокий, скорее худой, чем толстый, и в то же время какой-то рыхлый — бывают же такие сочетания. Словно у него совсем мышц не было…

— Ну же, Люк, смелее! — раздался за Ларисиной спиной голос Жерара. — Как вы уже догадались, это Лора. Лоретта, этот робкий молодой человек мой сын Люк. А это — жест в сторону девушки у окна — моя дочь Николь.

Голос у девушки оказался на редкость располагающим, низким, чуть хрипловатым, с контральтовыми модуляциями.

— Очень приятно, — сказала она и шагнула вперед. — Я рада, что мы познакомились.

Изменив положение, она, наконец, позволила Ларисе разглядеть себя в подробностях. Широкий лоб, чуть скуласта, темные — синие? карие? — широко расставленные глаза, чуть коротковатый прямой носик, впадинки на щеках и выразительный крупный рот. Красивая. Даже не просто красивая, а, что называется, породистая. Мимо такой женщины ни один мужчина не пройдет.

Лариса улыбнулась:

— Мне тоже очень приятно.

— А вот и мадам Жанна.

Жерар обнимал Ларисину маму за плечи. Это был жест не защиты, а скорее поддержки.

Вот тут в комнате возникла напряженная тишина. Жанна Сергеевна первая сделала несколько шагов навстречу Николь, инстинктом угадав в ней лидера.

— Здравствуйте, — она протянула руку.

Несколько секунд рука висела в воздухе. Николь как будто колебалась. А может быть, Ларисе это только показалось?

— Здравствуйте, — Николь взяла руку ее матери, сердечно пожала и улыбнулась искренне и открыто.

По комнате словно пронесся вздох облегчения. Лариса незаметно взглянула на Жерара: чуть заметная жесткая морщинка у него на лбу исчезла, и лицевые мышцы, наконец, расслабились. Он с признательностью посмотрел на дочь.

— А вы, конечно, Люк. — Жанна Сергеевна шагнула к молодому человеку, так и стоявшему возле своего кресла.

— Да, — Люк покраснел и опустил глаза. — Очень рад…

Однако в его голосе большой радости не чувствовалось, скорее растерянность.

— Ну, теперь, когда вы все познакомились, мы можем спуститься в ресторан и пообедать, — весело сказал Жерар. — Честно говоря, от волнения я изрядно проголодался.

За обедом обстановка совсем разрядилась. Николь и Лариса мгновенно подружились, найдя массу общих интересов — от тряпок до путешествий. Жерар и Жанна Сергеевна все еще переживали встречу и свое новое положение. Они с удовольствием смотрели на Ларису и Николь, но чаще — друг на друга. Один Люк чувствовал себя не в своей тарелке, хотя его отец и будущая мачеха делали все, чтоб его расшевелить.

Как-то незаметно выяснилось, что Николь приехала в Москву не только на экскурсию, но и с деловыми целями.

— Мне бы хотелось, — объяснила она Ларисе и Жанне Сергеевне, — познакомиться со здешними художниками, посмотреть галереи… А может быть, если повезет, договориться где-нибудь насчет своей выставки…

— Николь очень талантлива, — поддержал Жерар. — Если бы она не гналась так упорно за модой…

— Ну папа, — поморщилась Николь.

— Знаю, знаю, у меня старомодные вкусы.

Лариса вдруг подумала об Олеге. В конце концов, надо учиться быть современной и меркантильной. Какую-то пользу из этого несчастного романа она может извлечь? Если уж не для себя, то хоть для своей будущей родственницы.

— Знаешь что, — предложила она, — у меня есть приятель, художник. Давай я для начала познакомлю тебя с ним.

— Правда? — обрадовалась Николь. — Это было бы чудесно. А когда?

— Да хоть сейчас. Он живет в центре, на Маяковке, — пояснила Лариса и тут же сообразила, что Николь это название мало о чем говорит. — В общем, отсюда это, конечно, далековато, но за час доберемся. Даже меньше чем за час, если удастся поймать машину. Позвоню ему, если он дома, сейчас и поедем.

Лариса быстро отщелкала кнопки на своем мобильном телефоне. К счастью, Олег был дома и даже, похоже, обрадовался неожиданным гостям.

— А Люк? Ты пойдешь с нами? — поинтересовалась Лариса.

— Нет, спасибо, — вежливо отказался Люк. — У меня тоже есть одно деловое поручение.

— Да? — обидно удивилась Николь. — У тебя? И какое же?

— Мне нужно передать кое-какие бумаги, и я хотел бы сделать это сегодня до шести. Вот по этому адресу, — Люк достал из внутреннего кармана пиджака бумажник, вынул визитку и протянул ее Ларисе: — Вы подскажете, как туда лучше добраться?

— Идите, — вмешалась Жанна Сергеевна. — А я Люку все подробно объясню.

До Маяковки они добрались минут за сорок пять. Олег их уже ждал. Лариса подозревала — не столько ее, сколько обещанную художницу-француженку. С одной Ларисой он бы вряд ли согласился так, с ходу, встретиться, обязательно нашел бы какую-нибудь отговорку.

Языкового барьера, к счастью, не возникло. И Николь, и Лариса вполне прилично владели основными европейскими языками, а Олег худо-бедно знал английский — на уровне среднего ученика московской спецшколы.

Разумеется, Олег сразу провел девушек в свою роскошную гостиную-столовую-залу со старинным буфетом, антикварным столом и роялем.

Николь медленно прошлась по комнате, оглядывая картины на стенах, потом остановилась перед роялем, открыла его и взяла произвольный аккорд.

— Он сильно расстроен, — предупредил Олег.

— Слышу, — Николь усмехнулась. — Похоже, что он расстроен не сильно, а безнадежно. А ведь хороший был инструмент. И вообще, у тебя здесь красиво.

— Эта мебель пережила две мировые войны, — сказал Олег.

Лариса усмехнулась. Фраза была его коронным номером, в свое время она ее тоже слышала. Олег всегда так говорил приходящим в гости девушкам, и эффект был неизменным. Сразу появлялся некий флер загадочности, окружающий обладателя древностей и редкостей. «А возможно, — вдруг подумала Лариса, — в хорошеньких головках возникали туманные мечты о фамильных бриллиантах, — ведь у богатого наследника где-то должны быть фамильные драгоценности, не только же мебель ему оставили в наследство? И юная прелестница с московской окраины представляла себе кольцо с рубином или сапфиром, которое Олег наденет ей на палец после загса». Однако, насколько Лариса знала, до загса Олега удалось дотащить всего лишь раз, и ничем хорошим это не кончилось. Кстати, если бы девушки наводили справки, то выяснили бы, что бывшая Олегова жена никакого кольца, кроме обручального, в подарок не получила, в этом-то Лариса была уверена почти на сто процентов.

На Николь коронная Олегова фраза, разумеется, должного впечатления не произвела. На этот раз Олег не учел, что старинной мебелью девушку, выросшую в старинном замке, не удивишь, а фамильных драгоценностей у нее и своих хватает. Впрочем, таких подробностей о Николь Олег пока не знал.

— Девушки, наверное, хотят кофе? — галантно осведомился он.

Николь улыбнулась:

— Не откажусь.

— Вы какой предпочитаете — шоколадный, ореховый?

И опять Ларисе стало смешно. Боже, как все повторяется в этом мире! Когда она в первый раз пришла в гости к Олегу, он вел себя точно так же. И кофе тоже предлагал ей на выбор. Зато потом он уже никогда не спрашивал, что она предпочитает. К сожалению, Олеговой галантности хватало только на один раз.

— Обычный, — вежливо сказала Николь. — Только покрепче, если можно.

Когда Олег удалился на кухню, она повернулась к Ларисе и спросила:

— Это твой бойфренд?

— Нет, — честно ответила Лариса. — То есть когда-то что-то между нами было, но все кончилось. Теперь он мне просто приятель.

— А-а…

Что она хотела сказать этим неопределенным звуком?

Олег вернулся через несколько минут, неся на серебряном подносе серебряный же кофейник, от которого исходил упоительный аромат. Кофейник был водружен на антикварный стол, вслед за ним появились изящные маленькие чашечки и пузатая сахарница с кусковым сахаром. Из сахарницы торчали маленькие серебряные же щипчики.

Олег сделал рукой широкий приглашающий жест:

— Прошу.

Николь мило улыбнулась:

— Может быть, за кофе ты посмотришь одну вещь? Я тут кое-что принесла.

Она достала из сумки небольшую папку и протянула Олегу. Когда тот раскрыл ее, Лариса увидела пачку фотографий и заинтересовалась:

— Это твои работы?

Николь кивнула.

— По мере просмотра отдавай мне, пожалуйста, — попросила Лариса и повернулась к Николь: — Можно?

— Конечно, — согласилась та.

Фотографии показались Ларисе, мягко говоря, странными. Иногда просто непонятно было, что на них изображено. Николь в основном работала с двумя цветами, черным и белым, и некоторые снимки вызывали у Ларисы ассоциации просто с россыпью черных клякс по белому фону.

Однако у Олега работы Николь вызвали совсем противоположную реакцию.

— Великолепно! — сказал он, вертя перед глазами снимок, на котором было изображено нечто вроде железнодорожных рельсов, сложенных в неровные штабеля. — Какая экспрессия! Статика, фиксирующая движение!

Китайская грамота, да и только. Ларисе вдруг вспомнилось то место из «Собаки Баскервилей», где сэра Генри просят высказать свое мнение о фамильных портретах. Он тогда честно признался, что в серьезной живописи ничего не понимает. «Вот коровка там или бычок — другое дело…» Лариса сейчас явно оказалась в положении сэра Генри. Слава богу, что ее мнение никто не спрашивает…

Но не тут-то было.

— А ты ничего не скажешь? — повернулся к ней Олег.

— Да, — спохватилась Николь. — Как тебе?

Лариса замялась и не нашла ничего лучше, как ответить словами персонажа Конан Дойла:

— Я же в этом ничего не понимаю. Вообще, в современном искусстве я жуткая невежда, Олег подтвердит. Вот если бы ты снимала портреты или пейзажи, тогда имело бы смысл меня спрашивать.

— У меня есть пейзажи, — Николь покопалась в сумке, достала небольшой конверт и протянула Ларисе: — Вот здесь, только немного.

Лариса с сомнением взяла, заранее внутренне пугаясь того, что ей предстоит увидеть. И напрасно. Это действительно было здорово! Фотографии на этот раз оказались цветными, но все равно доминировали один или два цвета. Жутко-багровый закат над морем — красный и черный, крупно снятый фрагмент полевой травы — желтый и зеленый… А вот — искривленный древесный ствол в луче света между темными купами кипарисов…

— Здорово! — искренне восхитилась Лариса. — А портреты ты не делаешь?

Николь пожала плечами:

— Практически нет.

— Портреты — совершенно отдельная история, — авторитетно заявил Олег. — Говорят, можно сделать снимок человеческой души, при определенных технических условиях на нем проступает аура. Не зря же экстрасенсы по фотографиям ищут пропавших людей, бабки и всякие целительницы по ней привораживают, отвораживают, кодируют, снимают и насылают порчу, — Олег, видимо, решил блеснуть красноречием перед зарубежной гостьей. — Кстати, я знаю один реальный случай. Одна моя приятельница протирала пыль и случайно уронила паспарту с фотографией своей младшей сестренки. Стекло разбилось, и из-за картона выпал снимок неизвестной маленькой девочки, лежащей в гробу. Моя приятельница — дама впечатлительная, она тут же потащила свою сестру сначала к экстрасенсу, а потом к бабке изгонять бесов народными средствами. И на вопрос, какой вред может нанести кусок бумаги взрослой сознательной девушке, малограмотная ворожея ответила потрясающей фразой: «Ты, милая, теперь не в пространстве, а в моменте…»

— Очень интересно, — практичная Николь вежливо выслушала страшную историю, рассказанную на плохом английском, и вернулась к реальности: — Но вообще-то я не фотограф, хотя и участвовала пару раз в нашем фестивале…

— Ты имеешь в виду «Фотографические встречи в Арли»? — уточнил Олег.

— Ну да. Это старейший французский фотофестиваль, — пояснила Николь, заметив недоумевающий Ларисин взгляд. — Так вот, если бы я занималась фотографией как таковой, имело бы смысл установить контакт с московским Домом фотографии. Но я делаю комбинированные художественные проекты. И если бы вы помогли мне наладить связи с московскими галерейщиками… Если у вас есть такие возможности…

— Конечно! — воскликнул Олег. — Москва, в сущности, маленький город. К нему подходит поговорка: «Не мир тесен, а прослойка тонка». Если ты знаком хоть с кем-то из художественной тусовки, считай, что знаком со всеми. А я действительно знаком почти со всеми.

— Вообще-то, — сказала Николь, — меня интересует галерея «Арт-Фэнтези». Еще, возможно, «Дар», «Оптима» и «Нью сьют».

Лариса изумленно взглянула на нее. Оказывается, Николь к визиту в Москву неплохо подготовилась. Даже названия здешних галерей разузнала.

— «Арт-Фэнтези»? — обрадовался Олег. — Ириша? О, Ириша очень милая женщина.

— Вы с ней тоже знакомы?

— Конечно!

— И вы могли бы меня с ней познакомить?

— Думаю, да. Помнишь, — Олег повернулся к Ларисе, не участвовавшей в разговоре, — мы с тобой были там месяца три назад вместе с Антуфьевым?

— Честно говоря, смутно, — пожала плечами Лариса. — Это где-то на Чистых прудах?

— Ты путаешь. На Чистых прудах «Оптима», а «Арт-Фэнтези» на Полянке, — недовольно сказал Олег. — Странно, что ты не помнишь. По-моему, я тебя тогда даже познакомил с Ириной.

Лариса еле сдержала скептическую улыбку. Ни с кем он ее никогда не знакомил, ну да ладно. Олега, кажется, задевало, что Лариса никак не реагирует на его распускание хвоста перед Николь. Но притворяться она не станет, даже для того, чтобы доставить ему удовольствие.

— Я верю, — вполне искренне улыбнулась она. — Я буду рада, если у Николь что-то выгорит.

— Тогда не будем откладывать дело в долгий ящик, — Олег раскрыл лежащую на столе толстую телефонную книжку, снял трубку и стал набирать номер. — Сейчас я попробую позвонить Ирише… Алло? Здравствуйте, это Олег Былинский. Вы меня помните?..

Лариса незаметно вздохнула. Вот весь он в этом. Говорил о хозяйке «Арт-Фэнтези» так, словно она его близкая подруга, а на самом деле они на «вы», и еще неизвестно, помнит она его или нет. Любит Олег пыль в глаза пускать… Слава богу, Николь по-русски не понимает, а то Ларисе стало бы стыдно. Но «Ириша» Олега, видимо, вспомнила. Он быстро и четко изложил суть дела, выслушал ответ, повесил трубку и повернулся к девушкам:

— Все в порядке. Мы можем подъехать в «Арт-Фэнтези» прямо сейчас, нас ждут.

— А не поздно? — спросила Лариса.

— Семь часов, в самый раз. Редкая удача — сегодня там как раз пустой вечер.

— Что ж, — Николь отставила пустую кофейную чашечку и встала из-за стола, — я готова.

Ларисе совсем не хотелось тащиться в эту «Арт-Фэнтези» вместе с ними. Мать сегодня останется у Жерара, и ее ждали пустая квартира и благословенное одиночество. Ей просто необходимо было остаться одной и не торопясь разобраться в себе, в своих чувствах и мыслях. Но нехорошо бросать Николь на произвол судьбы в первый же вечер.

Лариса быстро допила кофе и поднялась вслед за Николь:

— Ну что ж, пошли.

Сегодняшний вечер в галерее явно не обещал события: у дверей было тихо и спокойно, никто не курил на крылечке, поблизости не наблюдалось ни кричаще размалеванных девиц, ни молодых людей непонятно какого пола — непременных участников поставангардных и постмодернистских хеппенингов. Однако галерея была открыта, хотя и пуста. Два-три явно случайных посетителя слонялись по залу, с удивлением обозревая невероятные коллажи из газетно-журнальных вырезок шестидесятых-семидесятых годов в сочетании с горами натуральных опилок на полу, из которых кое-где торчали палки с ржавыми гвоздями и пустые водочные бутылки. Композиция называлась «Развитие национального характера от Никиты до Бориса». Имя автора Ларисе ничего не говорило — некто Александр Витальевич Пухов. Однако она быстро сообразила: то, что автор был проименован по имени-отчеству, свидетельствовало не о его солидном возрасте, а о принадлежности постмодернистским кругам. Там это считалось высшим шиком.

Олег галантно пропустил своих спутниц вперед. Николь осмотрелась по сторонам, и ее брови удивленно взлетели вверх. Она прошлась вдоль стены, остановилась перед самой большой кучей опилок и повернулась к Олегу:

— Интересно… Это что, выражает русский менталитет?

— В самую точку, — усмехнулся Олег. — Основы нашей жизни: водка, дача и газеты.

«Ах, значит, опилки — это строительство дачи, — догадалась Лариса. — Наверное, так». Но уточнять не стала.

Николь с десяток раз щелкнула фотоаппаратом, увековечивая газетно-опилочное безобразие.

Олег повернулся к Ларисе:

— Ну как? Ничего себе прикол?

Лариса неопределенно пожала плечами. По правде сказать, она в хеппенингах не разбиралась и разбираться не хотела. Сейчас на какой только ерунде деньги не делают!

— Понятно, — усмехнулся Олег. — Ладно, пошли познакомимся с хозяйкой.

Вот уж чего Ларисе совсем не хотелось. Еще, не дай бог, придется высказываться по поводу увиденного в зале, говорить комплименты или что-то умное, что может сойти за комплименты. Нет уж, увольте, пусть Олег с Николь, как специалисты, проделают это без нее!

— Вы идите, а я здесь посижу, — поспешно предложила она.

В уголке скромно притулились журнальный столик и пара кресел. На столике лежали яркие журналы, вроде бы старые «Огоньки». Вопреки ее ожиданиям, Олег настаивать не стал:

— Как хочешь.

Он взял Николь под локоток и повел по узкой железной лестнице на второй этаж.

На столике действительно лежали старые «Огоньки» времен Виталия Коротича — конца восьмидесятых. Лариса задумчиво листала глянцевые страницы, машинально читая броские разоблачительные заголовки. Боже, как давно это было! И каким смелым казалось… И где сейчас авторы этого «смелого» «Огонька»? «Иных уж нет, а те далече…» Впрочем, про одного из этих авторов она точно знает, и где он, и что с ним…

Лариса быстро перебрала журналы — ну надо же, вот тот самый номер! Точно такой же есть и у нее, до сих пор хранится в ящике стола вместе с клеенчатой тетрадкой-дневником. Подарил ей этот номер когда-то Андрей. Там напечатана его статья с броским заголовком «В сумерках Третьего рейха», а над статьей — надпись: «Самой дорогой для меня женщине». Да, во времена этой статьи он был еще историком и философом, а не коммерсантом. Связи нацистской идеологии с древними восточными культами — тогдашнее любимое Андреево увлечение, можно сказать, его конек. И когда он этого «конька» оседлывал, Лариса могла слушать его часами. Интересно, а сейчас он продолжает этим заниматься хоть на досуге? Да нет, вряд ли, у него, скорее всего, и досуга-то никакого нет.

Лариса открыла номер на нужной странице. Текст, помещавшийся на этих двух листочках, она знала наизусть, могла свободно цитировать с любого места. И все равно стала машинально перечитывать. Жаль, что здесь нет фотографии Андрея. Ведь в других журналах перед статьями часто печатают фотографии авторов, а вот в «Огоньке» нет…

— Что это тебя так заинтересовало?

Олег стоял рядом и заглядывал ей через плечо. Лариса от неожиданности вздрогнула и рефлекторно захлопнула журнал.

— Ничего особенного. Просто смотрю.

— Да, смешные времена были, — Олег взял номер из ее рук и небрежно пролистал. — Социализм с человеческим лицом. Все равно не лицо, а харя какая-то получилась.

— Ну ладно, — Лариса с трудом выбралась из глубин кресла. — Вы уже закончили свои дела? А где Николь?

— Беседует с хозяйкой. Кажется, следующая выставка в этом модном вертепе будет ее.

— Как? Так скоро? Разве так бывает? Я думала, здесь очередь на полгода вперед.

— Ну, конечно, не совсем следующая. Через месяц галерея все равно закроется на каникулы. А вот в конце сентября — вполне реально. Она откроет следующий сезон. Между прочим, персональная выставка на открытии — это очень престижно. Телевидение, рецензии в прессе и все такое.

— Что ж, я за нее рада.

Ларисе действительно было приятно, что Николь получила то, что хотела. Славная она, эта француженка, ее новоявленная сводная сестричка. И Лариса ей, кажется, тоже нравится. Похоже, что они с Николь на самом деле смогут подружиться.

Ее размышления прервал Олег:

— Слушай, Лора, а почему ты мне не позвонила сразу, как приехала?

Лариса пожала плечами:

— Да как-то не случилось. Повода не было.

— Хм… И давно ли тебе стал требоваться повод? — усмехнулся Олег.

— А давно ли ты стал ждать моих звонков? — отпарировала Лариса.

Такого Олег явно не ожидал. Он с изумлением уставился на нее. И куда только делась ее обычная вялая покорность судьбе? Неужели снулая рыбка превратилась в молодую зубастую щучку? И откуда такие метаморфозы?

— Слушай, давай сейчас проводим твою француженку в «Ирис» и вернемся ко мне.

Лариса посмотрела на него в упор:

— Зачем?

— Странный вопрос.

— Да нет, зачем тебе это надо? — с нажимом на местоимении «тебе» спросила она.

— Я по тебе соскучился.

Но сказал Олег это как-то совсем неубедительно. Впрочем, Лариса и не думала ему верить.

— Нет.

Видно было, что Олега ее отказ неприятно поразил. Но больше он ничего не успел сказать.

— Долго ждали?

Николь быстро сбежала по ступенькам. Папки с фотографиями у нее в руках уже не было. Лариса улыбнулась ей навстречу:

— Все в порядке?

— Да. Эта галерейщица, она очень милая. И хорошо говорит по-английски, — Николь посмотрела на Олега. — Спасибо, что устроил мне такое прекрасное знакомство. А через два дня я буду знакомиться дальше.

— Через два дня?

— Здесь будет большая тусовка, — пояснил Олег. — Автор представляет свои работы. То, что ты видишь сейчас, только прелюдия к хеппенингу. По задумке нужны еще и живые персонажи.

— Что?

— Эти кресла ведь не для гостей поставлены. И «Огоньки» не зря лежат.

— А зачем?

— Потом все сама увидишь.

— Что, мне еще нужно будет сюда идти? — испугалась Лариса. — А без меня вы не обойдетесь?

Олег пожал плечами:

— В принципе, конечно, на аркане тебя никто не потащит.

— Ты не хочешь идти? — искренне огорчилась Николь. — Почему? Это же так интересно! И потом, я могу что-то не понять, а ты мне объяснишь.

Лариса улыбнулась:

— Но ведь и Олег может объяснить, и даже лучше меня.

— С удовольствием! — Олег, дурачась, даже ножкой шаркнул, как благовоспитанный мальчик.

— Но мне бы хотелось… — Николь не договорила, обиженно взмахнув ресницами, словно маленькая девочка, не получившая обещанную игрушку.

— Я обещаю присматривать за вами, мадемуазель. Обещаю, что глаз с вас не спущу.

Олег говорил горячо и убедительно, но Николь продолжала молчать и дуться.

Лариса посмотрела в ее расстроенное лицо — Все-таки Николь — гостья, здесь все для нее чужое, нехорошо бросать ее на малознакомого мужика, — и покорно кивнула:

— Ладно. Если мое присутствие доставит тебе удовольствие, то я, конечно, пойду.

Глава 3

Слишком много мужчин

Первое, что увидела Лариса, выйдя на следующее утро из подъезда, была высокая худощавая фигура Владика. Он опять, как в прошлый раз, заступил ей дорогу:

— А я тебя жду. Приезжал вчера, прождал до двенадцати, ты так и не появилась. Почему ты вчера не была на работе?

Лариса развернулась так резко, что чуть не сбила его с ног:

— Зачем?

— Что? — оторопел Владик.

— Зачем ты это делаешь?

Вероятно, вид у Ларисы был такой разъяренный, что Владик стал плохо соображать:

— Что?

— Зачем все эти встречи-проводы?

Он смотрел на нее обиженно-недоуменно:

— Но мы же договорились…

Усилием воли Ларисе удалось подавить вспышку раздражения. Она подошла к Владику почти вплотную и взялась за лацканы его куртки:

— Послушай, Влад, давай расставим все по своим местам. То, что произошло между нами на Мадейре, произошло случайно.

— Но…

— Рассматривай это как обычный курортный роман, каких у тебя еще много будет.

Владик побледнел. Даже не побледнел, а выражаясь языком старинных романов, стал белым как полотно.

— Что ты такое говоришь?

— Владичка, милый, — как можно убедительнее сказала Лариса, — я старше тебя почти на десять лет. Я всегда буду слишком стара для тебя.

Владик упрямо качнул головой:

— Нет. Не будешь.

— Мне лучше знать.

Он попытался заглянуть ей в глаза:

— Но ведь тогда, на острове… Подожди… Ты помнишь последний вечер? Ведь ты тогда…

О Господи, что же она наделала? Как объяснить этому мальчику, что ею двигало только чувство мести? Мести и… и любви к его отцу! Нет, об этом не только он — никто никогда не узнает! Ей самой хочется забыть об этом как можно скорее — так стремятся скорее забыть дурные сны — выкинуть все из памяти раз и навсегда! И больше всего на свете Ларисе сейчас хотелось, чтобы Владик навсегда исчез с ее глаз. Однако она все еще старалась быть терпеливой.

— Ну да, — медленно сказала она, — очарование южной ночи, близость океана, романтика и все такое действуют на любую женщину.

— Ты не любая.

— В этом смысле я такая же, как все. Пойми, я просто поддалась минутному порыву.

Владик, сдвинув брови, смотрел на нее:

— Я тебе не верю.

— Придется поверить, — Ларисино терпение было на исходе. — Придется, потому что это правда.

Лицо Владика исказилось от боли, и он выдохнул свой последний аргумент:

— Но я люблю тебя!

Тут терпение лопнуло. Лариса потеряла контроль над собой и сорвалась:

— Да! — закричала она. — Да! Но я-то тебя не люблю! Пойми, наконец, не люблю!

Оттолкнула его и быстро пошла к метро. На полпути оглянулась: Владик все еще стоял у подъезда — долговязая, нелепо застывшая мальчишеская фигура. Мгновенная жалость шевельнулась в ней и тут же умерла. «Слава богу, — подумала Лариса, — что он за мной не увязался».

Этот день в «Орбите» получился сумасшедшим. С утра Лариса вместе с шефом ездила на переговоры, потом принимала клиентов у себя. А после обеда Леночка завалила ее кучей макулатуры, которую необходимо было просмотреть и либо завизировать, либо вернуть на доработку.

Погрузившись в работу с головой, Лариса не видела и не слышала ничего вокруг, хотя дверь в ее крошечный кабинетик была открыта и мимо нее то и дело сновали люди. Однако каким-то краешком сознания она уловила свое имя, произнесенное в предбаннике, и через секунду Леночка крикнула:

— Лариса Владимировна, к вам пришли.

Лариса подняла голову от бумаг и увидела перед собой Олега. Он стоял и улыбался, как будто приходить к ней в офис было его обычным занятием.

— Привет.

— Привет, — Лариса изумленно смотрела на него. — Что ты здесь делаешь?

— Зашел за тобой.

— С чего это вдруг? — Лариса отложила карандаш, подперла подбородок рукой и пристально посмотрела на Олега.

— Захотелось. Подумал, что это странно — ты работаешь в двух шагах от моего дома, а я у тебя в офисе ни разу не был, — Олег с интересом осматривал Ларисин кабинет. — С тех пор, как занимался оформлением вашего интерьера. Надо же взглянуть на свою работу, так сказать, в жизни.

— Ну и как? — насмешливо спросила Лариса. — Нравится?

Олег провел пальцем по полке с документацией:

— Напрасно ты поставила сюда керамику. Не вяжется по стилю.

— А мне нравится.

— Раз нравится, пусть стоит, — покладисто согласился Олег. — Главное, чтобы ты себя чувствовала здесь комфортно…

Он подошел сзади и обнял ее за плечи:

— Лора…

Она отстранилась — не резко, но вполне заметно:

— Оставь. На работе это как-то неуместно.

Он усмехнулся:

— А не на работе?

Лариса, не отвечая, раскрыла толстую папку и принялась быстро просматривать бумаги, делая на страницах пометки карандашом. Олег усмехнулся:

— Может, оторвешься от дел на пять минут и все-таки пообщаешься со мной?

Лариса подняла на него глаза:

— Извини, но у меня действительно сегодня тяжелый день.

Олег скрестил руки на груди:

— Почему ты вчера не захотела остаться у меня?

— Не захотела, и все, — Лариса мельком взглянула на Олега и снова уткнулась в бумаги. Вот отношения выяснять ей совсем не хотелось.

Он усмехнулся, но усмешка получилась кривоватой:

— Значит, все?

Лариса вздохнула. Видно, объяснения все-таки не избежать. Она опять отодвинула папку и решительно сказала:

— Все.

Олег по-прежнему стоял над ней в позе обвинителя. Лицо у него стало обиженным:

— Не понимаю. До сих пор тебя все устраивало…

Лариса устало посмотрела на него:

— А с чего ты взял, что меня все устраивало?

— Но ты же ничего не говорила…

Вот тут она разозлилась:

— А ты спрашивал? Ты все делал так, как тебе удобно. А мне предоставил либо приноравливаться к тебе, либо уйти. Пока я хотела, я приноравливалась. Теперь мне это надоело, и я ухожу. Все просто и понятно.

Олег недовольно поморщился:

— Ну зачем так грубо? Я думал, между нами было что-то…

— Что? — Лариса раздраженно пожала плечами. — И что же такое между нами было?

— Я думал…

Олег запнулся, и Лариса перешла в наступление:

— Не знаешь, что сказать? Не стесняйся. Давай, наконец, назовем вещи своими именами. То, что у нас было, не имело никакого отношения к любви, даже отдаленно ее не напоминало. Мы просто проводили вместе время. Спасались — ты от скуки, а я от одиночества.

От такого натиска он растерялся, но всего лишь на секунду. Потом язвительно сказал:

— А теперь у тебя для спасения от одиночества появился кто-то другой?

— Тебя это, во всяком случае, не касается.

Лариса окончательно захлопнула папку и встала, давая понять, что разговор окончен. Но Олег не собирался уходить. Он внимательно посмотрел на нее и констатировал:

— Значит, появился, — по его губам поползла язвительная усмешка. — Что ж, надеюсь, на этот раз тебе больше повезет, и ты получишь то, что хочешь.

Однако по его лицу что-то незаметно было, что он действительно желает Ларисе счастья. И эту кривую усмешку уж никак нельзя было назвать доброжелательной. Олег открыл было рот, чтобы добавить еще что-то к своему пожеланию, но не успел: дверь распахнулась и в кабинет вошел Андрей.

«Плохое кино», — подумала Лариса и почувствовала прилив дурноты, как в самолете, когда он набирает высоту. Она опустилась в кресло и на секунду закрыла глаза, героически пытаясь взять себя в руки и справиться с ситуацией.

— Здравствуйте, — вежливо поздоровался Андрей. — Лариса Владимировна, вы заняты? Я не знал.

— Нет, все в порядке, Андрей Ростиславович, — Лариса тоже улыбнулась, вежливо и холодно, и повернулась к Олегу: — Мы ведь с вами уже все обсудили?

Олег изобразил нечто вроде поклона:

— Надеюсь, все. Но если у меня возникнут вопросы, я вам еще позвоню.

Он подхватил со стула свою куртку и вышел, не оглядываясь и не прощаясь. Андрей проводил его взглядом, подождал, пока закроется дверь, и повернулся к Ларисе:

— Ну, и кто это был?

— Так, — Лариса небрежно пожала плечами, — небольшой деловой разговор.

— Деловой?

Лариса улыбнулась, вышла из-за стола и подошла к Андрею вплотную. Приподнявшись на цыпочки, легко коснулась губами его щеки:

— Здравствуй. Твой приход, — приятная неожиданность. Что-нибудь произошло?

— Да нет. Зашел просто так. Подумал, может быть, мы с тобой поедем куда-нибудь поужинать, когда ты освободишься. Тебе еще долго?

Вообще-то у Ларисы дел было невпроворот, но что-то в тоне Андрея ее обеспокоило. В конце концов, дела подождут до завтра. Приедет на работу раньше и досмотрит эту документацию…

Лариса ласково улыбнулась:

— Я уже освободилась.

Андрей, однако, на ее улыбку не ответил.

Лариса сложила бумаги на столе аккуратной стопкой, выключила компьютер, вынула из него дискету и бросила в сумочку. Потом взглянула в зеркало, поправила прядь волос над ухом и повернулась к Андрею:

— Ну все, я готова. Пошли?

На этот раз Андрей привел ее во вполне обычное заведение. Лариса мимо этого ресторана проходила каждый раз, когда шла с работы и на работу, так что даже машиной воспользоваться не пришлось.

Вообще таких ресторанов, как «Пингвин», сейчас по Москве много расплодилось. Зеркальные двери с золотыми ручками, два пыльных искусственных фикуса, зеленая ковровая дорожка и здоровенный лоб-охранник у входа. Внутри — интимный полумрак, длинноногие блондинистые официантки, свечи на столиках и стены, отделанные под мореный дуб. Меню стандартное, а цены запредельные. Одним словом, обычное заведение для скромных банковских служащих и прочих коммерческих работников.

Нельзя сказать, чтобы этот ужин удался на славу. Ларисе все время казалось, что между ней и Андреем возникла какая-то отчужденность, причем исходило это не от нее, а от него. Кроме того, они натолкнулись на знакомых Андрея: супружескую пару, сидевшую за одним из соседних столиков. Он — пожилой самодовольный тип в очках (у Ларисы было смутное подозрение, что она эту физиономию видела на экране телевизора), она — высокая рыжая дама, холеная, как породистая лошадь. Когда тип в очках окликнул Андрея, Ларисе захотелось сквозь землю провалиться. Она внутренне съежилась, ожидая импровизированного вранья и готовясь разыгрывать роль делового партнера. Надо же Андрею как-то объяснить свой ужин с девушкой, ведь эти знакомые могут знать и его жену. Да наверняка знают!

И вот тут Андрей ее удивил. Вранья не последовало, он вообще ни слова не сказал в свое оправдание. Мало того, он держался так, словно Лариса — его законная жена и нет ничего естественнее их совместного ужина. Андрей и Лариса пересели за столик к Мезенцевым (услышав фамилию, Лариса, наконец, вспомнила: Мезенцев был одним из лидеров оппозиционной политической партии, правда, весьма малочисленной). Мило пообщавшись с полчаса, доев ужин и выпив бутылку сухого вина за знакомство, пары распрощались, весьма довольные друг другом, и Лариса со своим спутником покинула это славное заведение.

Когда машина подъехала к Смоленской и свернула в переулок, Лариса удивленно взглянула на Андрея. Он проигнорировал этот взгляд, пристально изучая обстановку на дороге. Лицо у него было мрачнее тучи. Лариса усмехнулась, пытаясь подавить возникшее чувство тревоги. Тем не менее она ничего не сказала и сделала вид, что все идет как надо.

Андрей припарковал машину у уже знакомого подъезда. Вышел и распахнул перед Ларисой дверцу:

— Ты идешь?

В подъезде, пока они ждали лифт, Лариса придвинулась к нему вплотную и погладила по плечу. Он не отодвинулся, но и не ответил на эту робкую ласку.

Они вошли в квартиру. Андрей помог Ларисе снять пиджак и сразу прошел на кухню. Через пару минут он вернулся, держа в одной руке бутылку с «Бифитером», а в другой — два стакана.

Лариса скинула туфли и забралась с ногами на низкую тахту. Она ожидала, что Андрей сядет рядом, но он прошел через всю комнату и остановился у окна. На Ларису он не смотрел, и это показалось ей странным.

— Что-нибудь не так? — поинтересовалась она.

Вместо ответа он спросил:

— Хочешь джина? Правда, льда нет, но он только что из холодильника.

И голос у него был какой-то холодно-отстраненный.

— Содовой тоже нет?

— Извини, не позаботился.

Какая муха его укусила? Лариса решила делать вид, что ничего не замечает.

— Тогда нет, — спокойно сказала она. — Джин без содовой я не пью.

— А я, пожалуй, выпью.

— Ты же за рулем.

— Плевать.

Андрей щедро плеснул себе в стакан неразбавленного «Бифитера» и поставил бутылку на подоконник. К тахте, на которой сидела Лариса, он по-прежнему не приближался. Она сидела и ждала. В конце концов, скажет же он, что случилось.

Долго ждать не пришлось. Аккуратно поставив опустошенный стакан рядом с бутылкой, Андрей повернулся к ней и мрачно спросил:

— Так кто это был у тебя в офисе?

— Когда?

— Когда я за тобой зашел!

Она сначала даже не поняла, о чем речь. Потом сообразила и сразу почувствовала себя страшно усталой. Похоже, ее ждет сцена ревности. Ну за что, за что ей все это? Да еще так сразу, в один день — сначала Владик, потом Олег, теперь Андрей… Почему она все время должна оправдываться, что-то доказывать, в чем-то убеждать… Однако она сдержалась и постаралась ответить как можно спокойнее:

— Олег. Мой знакомый.

— Только знакомый?.

Тут Лариса возмутилась:

— Послушай, а тебе какое дело? Ты вообще не имеешь права задавать мне такие вопросы!

Андрей последнюю фразу пропустил мимо ушей:

— Так что, действительно только знакомый? Не похоже.

— На что это «не похоже»?

— Слишком откровенно он на тебя смотрит. Ты с ним спала?

Лариса внутренне подобралась:

— А даже если и так. Тебя это не касается!

По лицу Андрея словно тень пробежала:

— Касается, и даже очень. Потому что…

— Что «потому что»? — Лариса перешла в наступление. — Ведь не думал же ты, что я восемь лет прожила, блюдя чистоту и невинность? Да и ради кого мне все это стоило хранить? Ради чужого мужа?

— Если бы ты действительно любила меня…

— А может быть, не «если бы», а именно поэтому? Потому, что я любила тебя, жить без тебя не могла, а жить надо было?

— И ты позволяла другим… — Андрей поморщился, как от боли, и провел по лицу рукой. — Боже, я как подумаю, что до тебя дотрагивались чужие руки…

— Милый мой, — глухо сказала Лариса, — милый мой, я же не спрашиваю, что ты по ночам делаешь со своей женой. Вряд ли вы говорите о погоде.

— Это другое!

— Да?! Почему же, объясни!

— Это не имеет никакого значения! Я всегда думал о тебе! А ты… Как же ты могла!

— Да какое право ты имеешь меня осуждать! — Лариса даже задохнулась. — Ты!.. Ты же…

— Я любил тебя! И люблю!

— И поэтому бросил меня на произвол судьбы? Иди, любимая, иди на все четыре стороны! Я, конечно, люблю тебя, но в моей жизни для тебя места нет! Иди и живи как хочешь! Вот я как хотела, так и жила!

Он молчал, лишь желваки ходили ходуном, а на шее вздулись вены. Он все еще пытался сдержаться. Но Лариса ничего не замечала. Она подскочила к нему и вцепилась в рубашку:

— Что, нечем крыть?

Терпение Андрея, и так бывшее на пределе, лопнуло. Он схватил ее за руки и начал трясти. Лицо его исказилось от гнева:

— Зачем? Зачем ты мне все это говоришь?

Весь Ларисин запал как-то сразу прошел. Она обмякла в его руках, тело сделалось словно ватным.

— Мне… мне плохо…

Вероятно, сказалось напряжение последних нескольких дней. Кажется, на несколько секунд Лариса потеряла сознание, потому что потом она обнаружила себя лежащей на тахте и над ней — испуганное лицо Андрея.

— Что с тобой?

В голове все еще слегка шумело. Она слабо улыбнулась, пытаясь преодолеть этот неясный шум:

— Думаю, ничего страшного. Просто не надо больше на меня кричать. Никогда.

— Не буду, — серьезно сказал он.

— Обещаешь?

— Да.

В его глазах было столько нежности и тревоги, что ее сердце дрогнуло. Лариса взяла его руку и приложила к своей щеке. Его ладонь была такой теплой, такой надежной. Он чуть вздрогнул от этого прикосновения и напрягся, не решаясь продолжить ласку, ожидая слова, знака… И тогда она сказала:

— Иди ко мне.

Глава 4

Жена обо всем узнает последней. Но все-таки узнает

Тугие струи горячей воды прекрасно массировали уставшее тело. Ирина щедро плеснула в ладонь душистого геля для душа и с наслаждением принялась втирать его в мокрую кожу. Гель она купила два часа назад здесь же, в клубе. Предполагалось, что это китайское средство из морских водорослей консервирует женскую красоту на неопределенное время. Конечно, рекламным проспектам доверять нельзя, но ощущения от геля действительно приятные — словно теплый ток разбегается по телу…

— Ну как, хорошо потренировалась?

Рита Мезенцева встала под соседний душ и тоже принялась священнодействовать.

— Ничего себе, — отозвалась Ирина. — Все мышцы болят.

— Просто нужно чаще заходить в клуб, — сказала Рита. — Я вот мучаю себя тренажерами три раза в неделю. А чтобы тебя, дорогая, сюда вытащить, нужно приложить неимоверные усилия. Так нельзя. При мужиках я этого ни за что не скажу, но, знаешь, в нашем возрасте регулярные тренировки — не роскошь, а насущная необходимость. Смотри, у тебя уже и целлюлит появился.

— Где? — Ирина выгнулась, пытаясь рассмотреть свое тело ниже поясницы.

— Шучу. Пока нет, но может. Кстати, ты бы договорилась с Шуриком насчет массажа. Когда ты проходила курс в последний раз?

— Не помню. Что-то около года назад…

— Уже пора повторить. И еще, со следующей недели здесь будут делать эленис.

— Это что такое?

— Отстала, подруга. Эленис — гениальное достижение современной косметологии. Сначала тебя долго гладят такими специальными маленькими щеточками, а потом делают ароматерапевтический точечный массаж шиатсу. — Рита энергично растирала тело противоцеллюлитным массажером. — Считается, что эта техника позволяет добиться равновесия тела, мыслей и эмоций. Впрочем, Шурика эленис не отменяет.

— Думаешь? — Ирина выключила воду и закуталась в полотенце. — Я жду тебя в раздевалке.

На самом деле словечко «раздевалка» Ирина использовала по привычке. В клубе «Эвита» это место называлось «комнатой для переодевания». Вообще этот дорогой спортивный клуб был любимым местом времяпрепровождения Ирининых приятельниц. Здесь они встречались, обменивались сплетнями и новостями, даже заключали сделки. Отличный тренажерный зал, салон красоты, работавший на натуральных препаратах американской фирмы «Аведа», знаменитый на всю Москву массажист Шурик, руки которого творили чудеса, сауна с бассейном и прочие прелести позволяли сочетать приятное с полезным.

Через полчаса Ирина с Ритой спустились в небольшое кафе-бар здесь же, при клубе. Спиртного в кафе не подавали, и курение не то чтобы запрещалось, но считалось дурным тоном. Все-таки «Эвита» — спортивно-оздоровительное заведение. Дамы взяли по коктейлю «Флорида» (смесь ягодно-апельсиново-лимонного сока со льдом и ни капли алкоголя) и по чашечке кофе и устроились за одним из столиков перед большим, во всю стену, окном.

Ирина решила первой разговор не начинать. В конце концов, это была Риткина инициатива. Если ей так уж необходимо Ирине что-то сообщить, пусть сделает это тогда, когда сочтет нужным. Ирина не сомневалась, что Ритка припасла для нее какую-нибудь гадость, и приготовилась встретить возможный удар с прилично-светским безразличием на лице.

Однако Рита не торопилась сообщать свою новость. Она подцепила соломинкой кусочек льда, улыбнулась и спросила как бы между прочим:

— Кстати, ты не пробовала еще у нас в салоне новый лифтинг?

— Нет, — Ирина тоже улыбнулась. — Ты же знаешь, больше всего на свете я боюсь зубных врачей и хирургов. Даже хирургов-косметологов.

— А зря. Подтяжка — процедура для женщины в определенном возрасте естественная.

Ну да, подумала Ирина, Ритка уже успела испытать это на себе. Вот только забыла, простую подтяжку она делала или комбинированную? Если комбинированную — значит, морщины убирали не только с нижней части лица, но и с век, и со лба. Интересно, а сколько Ритке на самом деле лет? Выглядит на двадцать восемь, ну, в крайнем случае, на тридцать. Может быть, действительно стоит попробовать?

— Что за новый лифтинг?

— Как раз для тебя — лифтинг лица без хирургического вмешательства. Сочетание электроволн с естественными биотоками тела, мышцы лица и шеи стимулируются на вытягивание и сжатие. Знаешь, это такое чудо, за один раз морщинки у глаз совершенно разглаживаются. — Рита критическим взглядом окинула лицо приятельницы: — Извини, но, по-моему, это то, что тебе сейчас нужно. Выглядишь ты не лучшим образом.

Тоже один из Риткиных излюбленных способов ухудшения настроения подругам — говорить гадости под видом заботы об их здоровье. Ирина пожала плечами:

— Работа требует жертв. Здоровым мой образ жизни не назовешь. А сейчас особенно — Эдик Константинов предложил грандиозный проект, а это требует колоссальной подготовки…

— Да ты что! Константинов? Как же ты на него вышла?

— Никак. Не я на него вышла, а он на меня…

«Вот так! — Ирина с удовольствием отметила тень ревнивой зависти, пробежавшую по Ритиному лицу. — Вот так! Надеюсь, ты вспомнила, что я — хозяйка модной арт-галерее и сама по себе кое-что значу, а ты — всего лишь жена своего мужа».

Но Рита быстро справилась с собой и продолжила поучения:

— Дорогая моя, здоровый образ жизни — недостижимый идеал. Я понимаю, работа, дела, ну и все остальное… Ты же знаешь, я тоже совсем не люблю себе в чем-либо отказывать…

Да уж, это Ирина прекрасно знала. Рита была завсегдатаем престижных тусовок, приемов, ночных клубов, играла в казино, любила вино и мужчин. И при этом ухитрялась сохранять имидж хорошей жены — Ритин муж делал политическую карьеру, а жена политика должна быть (или казаться) безупречной. Ритке это пока удавалось.

— Ты же знаешь мой принцип: если вечером позволила себе расслабиться, утром — немедленно в «Эвиту». Тренажеры, массаж, — и ты снова в порядке. Готова к новым подвигам.

Рита откинулась на спинку кресла, выпрямилась и положила ногу на ногу, словно для того, чтобы продемонстрировать, в какой она прекрасной форме. Ирина оценила Ритины усилия: безупречное лицо, безупречная стрижка, безупречные ноги, открытые мини-юбкой чуть ли не до середины бедер. Безупречные руки с безупречным маникюром. Ни одной заметной морщинки на лице, ни грамма лишнего жира на талии. Просто картинка из «Космополитена». Интересно, какой камень за пазухой держит для нее эта картинка? И когда, наконец, она его предъявит? Прелюдия сыграна, можно переходить к основному действию.

Рита не разочаровала Ирину. Выдержав паузу, она спросила без всякого подхода и перехода:

— Между прочим, тебе известно, что у твоего мужа роман?

Удар попал в цель. Ирина и предположить не могла, что речь пойдет об Андрее. Она ожидала чего угодно: намеков на своего последнего любовника (уже, кстати, отставленного), обсуждения того злосчастного вечера, когда Ирина при Риткином муже позволила себе расслабиться больше, чем нужно, — словом, чего угодно, но не того, что Ритка так откровенно полезет в ее семейные дела. Однако Ирина все-таки не доставила Рите удовольствия и не выдала своей растерянности. Она улыбнулась как можно равнодушнее и пожала плечами:

— Роман? Какая ерунда!

Но в глубине души что-то царапало и царапало. Конечно, она давно уже подозревала о девочках, периодически посещавших постель ее мужа, но не хотела, чтобы об этом догадывались и другие. Особенно ее светские приятельницы — этим гарпиям всегда хочется попить чужой кровушки. И ладно бы только между собой обсуждали, но ведь и ей начнут сочувствие выражать. Ирина знала, что многие из ее так называемых «подруг» пытались подкатиться к Андрею, но безрезультатно. Конечно, не такой он дурак, чтобы связываться с вампиршами вроде Ритки, как бы хорошо они ни выглядели.

— Какая ерунда, — повторила Ирина и еще раз презрительно улыбнулась. — Роман? Глупости! Наверное, кто-нибудь случайно встретил его в обществе молоденькой секретарши, кстати, у него сейчас просто очаровательная секретарша, жена нашего старого приятеля, а ты уже вообразила невесть что. Это и есть твой страшный «серьезный разговор»?

Иринино лицо было вполне безмятежным, но Риту не проведешь. Она прекрасно поняла, что задела приятельницу за живое.

— Я говорю не о секретарше и не о референточках, — невозмутимо сказала она. — Дорогая, таким женщинам, как мы, восемнадцати- и даже двадцатилетние дурочки не страшны. Наших мужчин они не уведут. Самые опасные соперницы — женщины от двадцати восьми до тридцати двух. Между прочим, у русского классика Чехова есть рассказик, где он сравнивает женщин с алкогольными напитками. Двадцать восемь по его градации — высший сорт, коньяк с лимоном. А мы с тобой, по Чехову, — уже пиво завода «Вена», пенимся, но не пьяним. Чудак, правда? — Рита пожала плечами, словно поражаясь глупости классика. — Хотя что с него взять, он жил в прошлом веке. А в наше время сорок — как раз самый расцвет.

Ирине казалось, что Рита нарочно пустилась в отвлеченные рассуждения, чтобы поиграть у нее на нервах. Но тревоги никак не выдала: сидела, спокойно прихлебывая коктейль маленькими глотками. Рита выдержала паузу и, так и не дождавшись вопроса, сказала сама:

— Так вот, о женщинах от двадцати восьми до тридцати двух. Боюсь, что соперница у тебя именно такая. Муж твой просто голову от нее потерял, даже поглупел. Странно, что ты еще этого не заметила.

— Если бы было так, как ты говоришь, я бы как раз заметила. Значит, все сильно преувеличено, — отпарировала Ирина.

Рита вскинула тонкие, аккуратно подведенные брови:

— А что, тебя совсем не интересует, кто она?

— Ну и кто же?

— По-моему, переводчица. Уж не знаю, где он ее подцепил, может быть, на каких-нибудь переговорах. Кстати, очень неглупа, очень.

Тут Ирина не выдержала:

— Интересно, а ты-то откуда знаешь? Ты видела ее?

Наконец-то Рита смогла сполна насладиться своим положением владелицы ценной информации:

— Представь, да. Поэтому могу судить о ней вполне объективно. И скажу тебе, дорогая — это не девушка-однодневка. У нее не только ноги красивые, но и голова соображает. Интеллектуальный коэффициент не ниже ста восемнадцати.

— Ты что, с ней говорила?

— Да.

— Как ее зовут?

— Лариса. Фамилии, к сожалению, не знаю. Высокая блондинка, прекрасно смотрится, — тут Рита не удержалась от колкости, — рядом с твоим мужем.

Она замолчала, наблюдая, какой эффект произвели ее слова. Ирина изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

— И где же это произошло? — ровным голосом спросила она.

— Что?

— Ну, где вы все пересеклись?

— Очень просто. Вчера мы с Пусиком пошли поужинать в один симпатичный ресторанчик, «Пингвин» — может, знаешь? Он принадлежит Никите Ветрову, у Пусика там золотая карта.

Ирина машинально кивнула. Никита Ветров — бывший рок-музыкант, ныне преуспевающий бизнесмен, кормил в своем ресторане друзей в кредит, по карте. Золотая карта предполагала всевозможные скидки, поэтому расчетливая Ритка посещала «Пингвин» с завидной регулярностью.

— Ну так вот, в «Пингвине» мы их и встретили, — продолжила Рита свою сагу. — Надо сказать, я твоего Андрея заметила не сразу, а вот на нее тут же обратила внимание. Очень эффектная и одета со вкусом. Вроде бы ничего особенного, светло-лиловый костюмчик — пиджак на двух пуговицах и узкие брючки, но хороший стиль сразу видно. Костюмчик-то от Жозефа! И сумка к нему от Кати Спад. А часы хоть и не Картье, но Кристофл — тоже не так плохо…

Ирина болезненно поморщилась. Рита дорвалась до тряпок и теперь не остановится, пока не перечислит все детали туалета этой треклятой блондинки. Так увлеклась, что даже вышла из роли сочувствующей подруги.

— …В общем, девушка явно не бедствует, — подвела, наконец, Рита итог и замолчала, утомившись столь длинной речью.

Ирина подождала немного, но Ритка молча потягивала свою «Флориду», опять забавляясь игрой на Ирининых нервах. Мол, если хочешь еще что-нибудь узнать — спрашивай сама, а предпочитаешь не вдаваться в подробности — тоже твое дело.

— Ну хорошо, а когда ты с ней поговорить успела, — поколебавшись, все-таки сказала Ирина. Конечно, она предпочитала бы вообще не заводить этот разговор. В конце концов, то, что мы не знаем, для нас как бы и не существует. Но раз уж начали… Начав, нужно идти до конца, врага нужно знать в лицо. Пусть уж Ритка выложит все, что знает.

— А мы подсели к ним за столик. Знаешь, я бы этого делать не стала, но Пусику надо было что-то срочно обсудить… Ты же его знаешь, когда речь идет о делах, его совершенно не заботят приличия. Так вот, когда Пусик его окликнул, твой муж абсолютно не смутился. Познакомил нас с этой Ларисой, как будто так и надо. И она тоже…

— Что «тоже»?

— Ну, вела себя абсолютно естественно. А потом Пусик и твой муж примерно минут двадцать говорили о своем, а мы с очаровательной Ларисой были предоставлены друг другу.

— И о чем же вы беседовали?

— Обо всем понемногу. Обсудили новую оперу и театр Фоменко, она, кстати, была у Фоменко на последней премьере, потом поговорили о разном женском. Между прочим, она посоветовала, где можно достать настоящий платок от «Гермеса» по сносной цене.

— И из этого ты вывела ее интеллектуальный индекс?

— Ну, знаешь, шила в мешке не утаишь. Умную женщину видно, даже если она в данный момент говорит исключительно о тряпках.

— Ну хорошо, а с чего ты взяла, что у них с Андреем… — Ирина запнулась, — близкие отношения? Их вполне могут связывать только дела.

Рита язвительно улыбнулась:

— Милая моя, ведь всегда видно, спят мужчина и женщина друг с другом или нет. Так вот, скажу тебе абсолютно точно: они друг с другом спят. И это не просто сексуальная интрижка, это серьезно. Да они и не особенно скрывали свои чувства! Твой муж смотрит на эту Ларису как на какое-то высшее существо. Очень, очень романтично…

Рита помолчала немного, а потом выпустила последнюю стрелу:

— Кстати, на премьере у Фоменко они были вместе.

Ирина вынуждена была поставить стакан на столик, иначе бы Ритка заметила, как сильно у нее дрожат руки.

Вообще-то во второй половине дня Ирине надо было быть в галерее, но после Риткиных откровений она чувствовала себя такой разбитой, что отправилась домой.

Громадная двухэтажная квартира показалась ей неуютной и какой-то холодной. Андрей, конечно, раньше девяти вечера не придет, Владика тоже где-то носит. Конечно, мальчик уже взрослый, у него своя жизнь, и родителям в ней отводится довольно мало места. Впрочем, это даже хорошо, что Владика нет…

Бросив сумку со спортивными принадлежностями в холле, Ирина бесцельно прошлась по квартире, заглянула на кухню — есть совсем не хотелось, да особенно и нечего, — постояла в кабинете мужа и наконец устроилась на диване в гостиной. Полумрак этой сумеречной комнаты располагал к размышлениям. А Ирине было о чем подумать.

Любит ли она Андрея? Глупый вопрос. После стольких лет брака о любви уже никто не говорит.

Другое дело — хочет ли она с ним расстаться. В этом Ирина была уверена — нет, нет и нет! Развод означал для нее крах всей налаженной, отрегулированной, удобной жизни. Во-первых, не будучи мужем, Андрей вряд ли будет давать ей деньги на ее детище — «Арт-Фэнтези». Если он женится второй раз, новая жена просто не позволит ему потакать капризам своей предшественницы. А без регулярных финансовых вливаний галерея быстро зачахнет. Хоть Ирина и утверждала, что «Арт-Фэнтези» вполне самоокупаема, в глубине души она прекрасно сознавала, что это только видимость. В наше время чисто художественное предприятие просто не может самостоятельно существовать.

Во-вторых, развод означает потерю статуса. Одно дело — быть женой преуспевающего бизнесмена, и совсем другое — разведенной женщиной, рассчитывающей только на себя. Конечно, есть немало дамочек-феминисток, которые принципиально не принимают ни от кого поддержки, но Ирина к таким не относилась. У настоящей женщины, у умной женщины, считала она, всегда должен быть мужчина, который может о ней позаботиться. А искать нового мужчину в ее возрасте хлопотно, да еще неизвестно, найдешь ли столь удобный вариант.

Нет, ни о каком разводе не может быть и речи!

Но, подумала вдруг Ирина, если Андрей действительно захочет развестись, она вряд ли сможет ему помешать. Главный козырь — сын — теперь уже не действовал. Квартира? Андрей спокойно может купить себе еще одну. А что еще? Чем она располагает, чтобы сохранить его за собой?

В голову ничего не приходило. Ирина даже пожалела о благословенном времени парткомов и профкомов, когда достаточно было пригрозить муку заявлением в соответствующий орган, чтобы удержать в лоне семьи. «Аморалка» отнюдь не способствовала карьерному росту. А теперь всем все пофигу — хоть каждый месяц переженивайся, общественность в личные дела не вмешивается… Идиоты!

Почувствовав, что от этих мыслей она впадает в состояние тихой паники, Ирина открыла бар и плеснула себе в стакан приличную порцию «Джонни Уокера». Пригубила, поморщилась, — неразбавленное виски слегка обожгло горло. Сделала еще глоток — внутри разлилось привычное и приятное тепло. Все-таки спиртное — лучший способ успокоить взвинченные нервы.

Устроившись в кресле с «Джонни», она попыталась расслабиться и хорошенько обмозговать ситуацию с разных сторон. «Итак, Андрей неуязвим. А значит… Значит, нужно действовать по-другому. В конце концов, любовный треугольник имеет не две, а три стороны. И если Андрей неуязвим, можно попробовать нейтрализовать соперницу. Причем нейтрализовать любыми средствами, на войне как на войне. А для этого нужно… Хорошая мысль!»

Ирина кинулась к телефону и лихорадочно стала набирать Ритин номер. Занято, занято… Сколько можно трепаться! А вот, наконец! Услышав ленивое Риткино «Алло», Ирина без всяких предисловий выпалила:

— Я хочу сама посмотреть на нее. Ты можешь мне это устроить?

Ритка сразу поняла, о чем речь.

— Не зна-аю, — протянула она. — Надо подумать.

Глава 5

Изнанка светской жизни

Вернисаж в «Арт-Фэнтези» был похож на все другие вернисажи. Разве что ВИПов — очень важных персон — на нем было меньше, чем полагается. Но это не потому, что «Арт-Фэнтези» котировалась ниже, чем, например, «Дар» или (в свое время) «Реджина». Просто июнь — не самый удачный месяц, тусовка разъезжается по круизам и гастролям. Но зато почти все оставшиеся в Москве светские львы и львицы присутствовали на этом вечере. Еще у входа Лариса сразу заметила дочь знаменитого в семидесятые годы актера Алису Вехову, прославившуюся тем, что первый муж увековечил ее имя в сценарии культового фильма, второй снял в скандальном клипе, а третий (вроде бы не муж, а только бойфренд) в настоящий момент раскручивал ее как поп-звезду. Наверное, поэтому Алиса стояла рядом с Миком Славянским, музыкальным критиком и законодателем музыкальной моды. В жизни Мик был еще импозантнее, чем на телеэкране: легкий летний пиджак ловко сидел на его высокой представительной фигуре, но галстука по случаю жары не наблюдалось и верхние пуговички рубашки под пиджаком были вольно расстегнуты. Однако эта вольность ничуть не портила общего впечатления томного аристократизма — Мик словно источал некие флюиды, заставляющие окружающих сразу и безоговорочно признавать его превосходство.

Чуть в стороне, но близко к Мику отирался ведущий попсовой программы на ТВ-6 Вахтанг Аришвили — так шакалы бегают за тигром. В мире искусств Вахтанг был мелкой сошкой, «шестеркой», его основное назначение — «гнать волну», то есть поднимать шум, когда скажут и против кого скажут. Вахтанг сменил имидж: вместо свисающих до пояса светлых слипшихся патл он коротко постригся и теперь бритым затылком, яркой рубашкой и золотым медальоном, болтающимся на груди, здорово напоминал владельца кооперативного киоска.

Народу было довольно много, но Олег, однако, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Поздоровался за руку с каким-то типом в вышитой косоворотке, расцеловался с яркими девицами синтетического вида, потом долго хлопал по спине длинноволосого малого в черном, восклицая при этом: «Старик, сколько лет!» Малый был немедленно представлен Ларисе и Николь и оказался Александром Бартеневым, довольно известным художником-примитивистом. У примитивиста с Николь тут же завязалась оживленная беседа, и они отошли в сторонку, словно забыв о существовании Ларисы и Олега. Впрочем, это типично для тусовки: долгий разговор противоречит законам общения, рассчитанного на скольжение по паркету, рокировку собеседников и невесомый «смол ток». Николь и Бартенев проговорят минут пять, а потом он передаст ее другим собеседникам. Хотя Николь никого здесь не знает, скучать ей не придется — и на минуту в покое не оставят. Она француженка, и в этом все дело. Отечественные творческие личности всегда вьются вокруг заграницы. Чем черт не шутит, думает каждый из них, а вдруг эта дамочка при случае замолвит за меня словечко где надо и удастся «слупить» какой-нибудь грант или организовать выставку или хотя бы съездить на халяву в Париж…

Ирина фланировала между гостей, улыбаясь мужчинам, целуясь с дамами, принимая приветствия и комплименты, стараясь каждому сказать что-то приятное. Безупречно причесанная, безупречно накрашенная, в элегантном вишневом костюме и с лучезарной улыбкой на губах, она казалась воплощением идеала светской женщины.

К ней подошла Рита Мезенцева, разумеется, Рита не пропускала ни одного мало-мальски заметного вернисажа в «Арт-Фэнтези». После душевного поцелуя и радостных восклицаний она наклонилась к Ирине и, понизив голос, сказала:

— Это невероятно, но она здесь.

Ирина сразу поняла, о ком говорит Рита, но на лице ее ничего не отразилось. По-прежнему мило улыбаясь, она поправила рукой свою безупречную прическу и спросила:

— Где?

— Посмотри чуть налево, ближе к выходу. Блондинка в белом, рядом во-он с тем квадратным молодым человеком с хвостиком.

Ирина незаметно взглянула в ту сторону. Очевидно, под «молодым человеком с хвостиком» подразумевался Олег Былинский, художник, приведший к ней позавчера ту француженку.

— Видишь?

— Да. Спасибо, что показала.

Рита смотрела на Ирину с жадным любопытством:

— И что ты собираешься делать?

— Посмотрим, — уклонилась та от ответа, — сейчас, во всяком случае, ничего.

— Ну что, — сказал Олег, — пойдем посмотрим, где здесь шампанское дают?

— Пойдем, — Лариса хотела взять его под руку, но он ловко уклонился.

Шампанское выносили на подносах и ставили на низкие овальные столики в углах зала. Поскольку вечеринка только начиналась, принесенные фужеры сразу разбирали и столики быстро пустели. Правда, ненадолго, всего на минуту-другую, до следующего появления официанта. В очередной «разнос» Олег успел-таки ухватить фужер себе и Ларисе.

— Держи! По-моему, это «Брют». У Иришки всегда все по первому классу.

Лариса небрежно приняла фужер и сразу отпила глоток. Вообще-то она знала, что шампанское на приемах подают совсем не для того, чтобы его пили. Просто с бокалом в руках удобнее позировать фотографу. И потом, как написал один хороший журналист, «пузырьки шампанского воплощают игристую прозрачность бытия, состоящего из чистого удовольствия». «Ну, положим, — подумала Лариса, — чистое удовольствие — это иллюзия для стороннего наблюдателя». Люди вокруг нее не отдыхали, а работали, неустанно работали на свой имидж. Но самой Ларисе от этой вечеринки ничего не нужно, и фотографы ее снимать не собираются. А шампанское — хоть какая-то компенсация за бездарно потраченный вечер. Уж это-то маленькое удовольствие она сегодня непременно получит.

Лариса обернулась к Олегу, хотела спросить, кто во-он та личность непонятного пола с фуражкой на голове, но не успела и рта раскрыть. Олег, не обращая на нее внимания, сосредоточенно искал глазами кого-то в толпе. Видимо, нашел, потому что лицо его просветлело, он тронул Ларису за локоть:

— Извини, пожалуйста, мне нужно кое-что обсудить вон с тем человеком.

Сказал и, даже не дожидаясь ответа, стал лавировать по направлению к толстому пожилому господину в белом костюме. Приглядевшись, Лариса с удивлением узнала Василия Янина — того самого, из ресторана «Руслан», члена клуба «Дазн». Ого, какие люди заходят на постмодернистские хеппенинги!

Она понаблюдала, как Олег беседовал с Яниным, разговор был недолгим, Янин отмахнулся от Олега, как от надоедливой мухи. Но потом Олег вместо того, чтобы вернуться к ней, подошел к одной компании, потом к другой, и Лариса в конце концов потеряла его из виду.

Поняв, что осталась одна, Лариса в первый момент почувствовала себя довольно неуютно. На таких тусовках все обычно друг друга знают, мужчины приветливо и громко здороваются, дамы преувеличенно радуются встрече и непременно демонстративно целуются. Народ собирается кучками и группками, и гости томно фланируют от одной кучки к другой. Одиночка, случайно попавший на тусовку и не обладающий разменной монетой кивков и улыбок, ощущает себя чужим на празднике жизни. Олег мог бы хоть в этот вечер побыть джентльменом», — с досадой подумала Лариса. Понятно, что его исчезновение — маленькая и недостойная месть за позавчерашнее, за то, что она отказалась продолжать их нелепые отношения. Что ж, для нее не новость, что Олег самолюбив, обидчив и мнителен, как женщина. И так же мстителен, большой пакости, конечно, устраивать не будет, но по мелочам насолит. Вот сейчас и подвернулся подходящий случай.

— Очень рада вас видеть. Спасибо, что пришли.

Олег, польщенный таким подчеркнутым вниманием хозяйки вечера, галантно склонился к Ирининой руке:

— Вы, как всегда, совершенно очаровательны.

— Как вам Пухов?

— Неподражаем.

— А что это, — поинтересовалась Ирина, — я не вижу вашей протеже?

— Николь? О, она сразу стала нарасхват. Вы не ошиблись, решив устроить ей выставку.

Ирина взмахнула накрашенными ресницами:

— Ну, ничего еще твердо не решено… Можно задать вам нескромный вопрос?

— Да ради бога!

— Николь — ваша подруга?

Олег неопределенно улыбнулся, явно довольный этим предположением:

— Ну…

— Вижу, вы времени зря не теряете, — лукаво погрозила пальчиком Ирина. — И француженка, и сюда пришли с красивой женщиной. Кстати, я ее, по-моему, не знаю. Кто она?

— Лариса? Просто моя приятельница. Кстати, с Николь меня познакомила именно она. Николь — Ларисина сводная сестра по отцу.

— Да что вы говорите! Как интересно… — Ирина опустила глаза и загадочно улыбнулась.

Подойдя к столику с напитками, Лариса взяла себе бокал шампанского и огляделась в надежде, что увидит хоть одно лицо, знакомое не по телеэкрану. Нет, никого…

В группке, стихийно образовавшейся в двух шагах от Ларисы, обсуждали животрепещущие новости моды. Лариса прислушалась: говорили о показе последней коллекции японки Комаки Моримото, восходящей звезды «от кутюр». Она уловила имя Моримото, и ей стало интересно. Лариса случайно видела репортаж с этого показа: модели показались ей отчасти забавными, но в основном нелепыми.

— Вроде бы ее вещи есть в бутике «Житройс» на Манежной, но я еще не видела, — призналась брюнетка в мешковатом балахоне, вероятно, обозначающем вечернее платье.

— И много потеряла. Прелесть что такое! — восхитилась другая девица, как две капли воды похожая на первую, в почти таком же балахоне, но не брюнетка, а рыжая. — Девиз — не помню, как это звучит в оригинале — что-то вроде «Долби»… Так называется какая-то рептилия. И коллекция у нее под девизом этой рептилии, можно сказать, в ее честь.

Молодой человек гомосексуального вида томно заметил:

— Дорогая моя, «Долби» — это название звукосистемы.

— Ну, не важно, — отмахнулась девица. — Главное — отказ от привычного и безоговорочное принятие нового. Как змея сбрасывает кожу. Женщина должна быть женщиной, поэтому — решительный отказ от стиля «унисекс».

— Вот и хорошо, — ядовито сказала хорошенькая миниатюрная женщина. На ней было отлично сшитое светлое платье для коктейлей. — А то сейчас со спины не поймешь, мальчик перед тобой или девочка.

Женщина метнула в сторону молодого человека быстрый взгляд и добавила:

— Да и с лица иногда тоже…

— Вот-вот, и мужики этим недовольны, — подхватила брюнетка в балахоне. — А миром все-таки правят мужики. И миром моды, в конце концов, тоже.

— Ну уж нет, — не согласилась рыжая. — Ведь кутюрье-то ориентируются на женщин, стараются им угодить…

— А женщины стараются угодить мужикам. Вот и получается — женская мода создается для того, чтобы мужики получали удовольствие.

— Ну так они его и получают, — рыжая вернулась к первоначальному предмету обсуждения. — Знаешь, у Моримото все модели очень секси. Гипюр, кружева, натуральный шелк и бархат. И обязательно хотя бы одна супердорогая вещь: бриллиантовые сережки, или кольцо, или колье. Но тут тоже важно чувствовать меру.

— От последней детали мужики особенно придут в восторг, — скептически заметила дама в платье для коктейлей. — За бриллианты-то платить придется им. Впрочем, как и за все остальное.

— А вот тут ты не права, — авторитетно сказала брюнетка. — Современная женщина сама покупает себе одежду. На деловые костюмы брать деньги у мужика просто неприлично. Так поступают содержанки и домохозяйки, а они сейчас не котируются. От мужчины же настоящая женщина принимает в подарок либо роскошные мелочи — супердорогое белье и украшения — либо автомобиль, коттедж за городом, Рождество в Лондоне и Новый год на Сейшельских островах, ну и прочие тому подобные вещи.

— А шуба? — опять съехидничала дама. — Шиншилла или норка относятся к роскошным мелочам или проходят по категории автомобиля?

— Дарить шубу — это банально. Раньше сказали бы — это слишком по-купечески. Перефразирую — слишком по-новорусски.

Дама пожала плечами:

— Ну а я не столь утонченна, и, если бы мой друг подарил мне шиншилловый палантин, я не сочла бы это дурным тоном.

— А я так и на норку согласна, — усмехнулась рыжая. — Я не столь передовая…

Ларисе надоело слушать эти норково-шиншилловые откровения, и она потихоньку переместилась к другой группе. Здесь обсуждали что-то вроде международных новостей.

— Слышали? — воскликнул низенький коротышка с аккуратной кругленькой лысиной на затылке. — До чего народ дошел! В Голландии издали чистую газету. Я тоже так хочу. А то требуют сто строк в каждый номер, вот и отдувайся.

— Как это — чистую? — недоумевающе спросила девушка в белой рубашке и джинсах. Черты лица у нее были чуть монголоидные, и на глаза спадала длинная косая челка. Лариса вспомнила, что видела эту девушку в «Акулах пера» — вроде бы она из «Московского комсомольца», и имя у нее какое-то странное…

— Очень просто, — весело сказал коротышка. — Два чистых газетных листа, без единой строчки.

— А название?

— Нет. Даже цена не проставлена.

— Какая прелесть! — воскликнула девушка и с чисто женской непосредственностью поинтересовалась: — А сколько же она стоит?

— Один доллар.

— И покупают?

— Еще как!

— В наш век стрессов… — авторитетно сказал небритый молодой человек в бесформенном свитере крупной вязки («И как ему не жарко», — подумала Лариса), — в наш век стрессов это очень полезное мероприятие. Если бы люди могли прожить хотя бы день без новостей, этот день продлил бы им жизнь на год.

Коротышка беспечно махнул рукой:

— Да фиг с ними, со стрессами. На самом деле просто работать неохота. Я понял это еще в девяносто первом, когда был первый путч и ГКЧП. После того как все кончилось, в редакции закатили грандиозную пьянку. И вот посреди всеобщего ликования меня вдруг осенило: елки-палки, это ж какая малина кончилась! Да этот путч — как маленький отпуск. Позавчера я встал — пошел на митинг, за свободу бороться, вчера — опять на митинг, при святом деле. Весело, шумно, девушки на тебя как на героя смотрят! А вот завтра встану — и никакого веселья, никаких девушек, изволь садиться к компьютеру и выдавать положенное количество строк.

Костлявая блондинка, похожая на скаковую лошадь, кокетливо погрозила длинным худым пальцем:

— Ты, Юрочка, известный лентяй.

— А я и не отрекаюсь, — легко согласился коротышка, — лентяй. Надо эту идею с пустой газетой продать нашему главному. Да что там продать — подарить, всучить насильно!

Коротышка был Ларисе очень симпатичен, и она уже приготовилась слушать, о чем он будет говорить дальше, как вдруг кто-то тронул ее за плечо:

— Здравствуйте.

Неужели у нее здесь тоже отыскались знакомые? Лариса обернулась: перед ней стояла высокая худощавая брюнетка. Суперкороткая стрижка, дымчатые очки в пол-лица, маленькое платье стрейч винного цвета. Полные губы брюнетки были накрашены ярко-красной помадой, такого же оттенка лак покрывал длинные острые ногти.

— Вы меня не узнаете?

Лариса смотрела на нее, вежливо улыбаясь:

— Простите, нет.

Брюнетка сдернула очки:

— А теперь?

Лариса вгляделась пристальнее — бог мой, это же та самая мадам из «Пингвина»! Только тогда она была не брюнеткой, а золотистой шатенкой, и без очков. Их знакомили, они даже чуть-чуть поболтали… Как же ее зовут?

Лариса чуть покраснела и неуверенно спросила:

— Вы Рита, если не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь, не ошибаетесь, — рассмеялась Рита, демонстрируя крупные белые зубы. — Понимаю ваше замешательство, при нашей первой встрече я была другой масти.

— О, вы сейчас выглядите ничуть не хуже!

— Ну уж, рассказывайте! Черный цвет, конечно, не совсем мой, но что делать! Страсть к переменам меня погубит! Сегодня утром решила поэкспериментировать, и вот результат!

Рита фамильярно взяла Ларису за руку и повлекла к столику с шампанским.

— Вы здесь одна?

— Нет, с приятелем.

— С Андреем Ростиславовичем?

— Нет, не с ним.

— Ах, так… — Рита отпила маленький глоток, — Кстати, странно, что Максимова нет здесь. Вы не знаете почему?

Лариса недоумевающе взглянула на собеседницу:

— А почему Андрей Ростиславович должен здесь быть?

— Как это «почему»! Ведь «Арт-Фэнтези» фактически принадлежит ему.

На Ларисином лице отразилось такое искреннее изумление, что Рита могла быть довольна произведенным эффектом.

— Вы не знали?

— Нет. Я вообще и предположить не могла, что Максимов имеет хоть какое-то отношение к… ну, к художественному миру.

— Он сам — нет.

— Тогда как же… — Лариса запнулась на полуслове. Мысль, вдруг пришедшая ей в голову, была до того абсурдной, что просто не могла оказаться правдой.

— Хозяйка галереи — его жена, — прощебетала Рита.

У Ларисы ноги подкосились. Однако невероятным усилием воли ей удалось сохранить на лице выражение спокойного интереса.

— Да?

— А он вам разве не говорил? — Рита явно наслаждалась возникшей ситуацией.

— Нет. Просто, вероятно, к слову не пришлось, У нас деловые отношения.

В Ритиной улыбке можно было явно прочитать: «Как же! Так я тебе и поверила!» Однако вслух она проговорила:

— Жаль, жаль. А хотите, я вас сейчас представлю? Ирина — очень милая женщина, между прочим, моя хорошая приятельница, — Рита огляделась по сторонам: — Куда она подевалась? Может быть, в другом зале? Пойдемте посмотрим.

Она опять потянула Ларису за руку, но та мягко и решительно высвободилась:

— Спасибо… Но я сюда пришла с другом и потеряла его из виду. Мне нужно найти его и сказать пару слов.

Отделавшись от Риты, Лариса постаралась поскорее под прикрытием чужих спин пробраться к выходу.

Конечно, она не стала искать Олега. Напоследок быстро обежала глазами зал в поисках Николь, ее тоже не нашла, повернулась и вышла на улицу. У нее просто сил не было дольше здесь находиться.

Если бы Лариса знала, что в это же время наверху разыгрывалась сцена, имеющая к ней самое непосредственное отношение…

Кабинет хозяйки галереи был небольшим, но весьма изящным. Светлая комната, в которой были все необходимые офисные принадлежности — компьютер, факс, ксерокс и тому подобное, — но которая не выглядела так бездушно-казенно, как офисы бизнесменов, состряпанные по западному образцу. Отпечаток личности владелицы кабинета лежал на всем его убранстве. А владелица явно была склонна к эклектике и эпатажу. По крайней мере именно так расценивала Николь коллекцию слоников и ярко раскрашенных свиней-копилок на полке.

Ирина откинулась в кресле и положила ногу на ногу. На свою собеседницу она не смотрела, целиком сосредоточившись на игре бликов в бокале с красным вином.

Николь прошлась по комнате, остановилась перед полкой, на которой рядком выстроились семь мраморных слоников, один меньше другого, и раскрашенная свинья-копилка:

— Какая прелесть! Интересно, а сейчас у вас можно достать такие вещи?

— С трудом, — вежливо улыбнулась Ирина. — В шестидесятые-семидесятые они продавались на любом рынке.

— Мода — великий пожиратель обыденности, — Николь взяла в руки старшего слоника и, разглядывая, поставила его себе на ладонь. — Странно, — только вчера вещь казалась тебе лишней и ненужной, а сегодня она входит в моду и тут же становится недоступной и желанной. Нужно сбыть неходовой товар — сделайте так, чтобы он вошел в моду. А не можете сделать — ждите. Через десятилетие мода сама за ним вернется.

— Интересно, — протянула Ирина. — Это ваша мысль или прочитали у великих?

Николь рассмеялась, блеснув великолепными зубами:

— Для великих это слишком банально.

Она поставила слоника на место, повернулась и пристально посмотрела на Ирину. Веселье с ее лица как будто губкой стерли, оно стало жестким и напряженным:

— Послушайте, давайте говорить начистоту. Вы ведь пригласили меня сюда не для того, чтобы выслушивать наблюдения о моде и времени?

Ирина отставила бокал и выпрямилась:

— Нет.

Взгляды двух женщин скрестились, как блестящие клинки фехтовальщиков. Поединок начался.

— Для чего же тогда? — медленно спросила Николь.

— Мы с вами договорились о вашей возможной выставке в конце сентября, ведь так? — Ирина умело подчеркнула голосом слово «возможной».

Николь кивнула, давая понять, что уловила намек и ждет продолжения.

— Я могу гарантировать вам освещение выставки в прессе и на телевидении.

Николь пожала плечами:

— Для меня важен сам факт персональной выставки в Москве и наличие буклета. Что же касается остального… Извините, но во Франции не читают вашу прессу и не смотрят ваше телевидение.

— Хорошо. Безусловно, буклет будет издан на отличной бумаге и с качественной полиграфией. Кроме того, можно дать статью о вас и о вашем творчестве в международный информационный вестник «Женщина и культура». Он поступает во все страны Западной Европы и в Штаты. Материалы о культурной жизни России готовит в него моя добрая приятельница. Как вам такая идея?

— Я буду вам очень благодарна, — сказала Николь. — Однако, очевидно, моя благодарность должна будет выразиться не только в словах, но и в каких-то более осязаемых формах?

Ирина улыбнулась:

— Вы имеете в виду деньги для меня лично? Я взяток не беру. — Заметив, как брови Николь иронично поползли вверх, Ирина спокойно пояснила: — Не потому, что считаю взятки безнравственными, а потому, что мне это ни к чему. Вам, может быть, неизвестно, что галерею «Арт-Фэнтези» финансирует мой муж?

— Нет. Мне это неизвестно, — так же спокойно ответила Николь. Потом выдержала паузу и спросила: — Так чего же вы хотите?

— Ваша сводная сестра, — Ирина снова взяла бокал с вином. — Вы хорошо ее знаете?

— Не очень. Только то, что рассказывал мой отец. С ней лично я познакомилась совсем недавно.

— И как? Она вам понравилась?

— Милая девушка, — дипломатично сказала Николь.

— Милая, — недобро усмехнулась Ирина. — Вы, случайно, не знаете, какие у нее планы на будущее? Она не собирается перебраться во Францию насовсем?

— Насколько я знаю, нет. Да и зачем? У нее здесь хорошая работа, мать оставит ей квартиру, не бог весть что, но, по российским меркам, говорят, вполне приличную… Кроме того, мне показалось, у нее в Москве есть мужчина.

— Подумаешь, — передернулась Ирина. — Мужчина — не якорь. Сегодня один мужчина в Москве, завтра — другой в Париже. В Париже-то лучше.

Николь пожала плечами:

— Но если мужчину в Москве она любит, то вряд ли согласится променять его даже на парижанина.

Ирина передернулась еще заметнее:

— С чего вы взяли, что любит? Она вам говорила?..

— Нет, — Николь быстро взглянула на собеседницу. В этом взгляде словно искра промелькнула, — я повторяю — мне так показалось. Возможно, я ошиблась.

Она выжидательно смотрела на Ирину. Однако та молчала, разглядывая на свет рубиновую жидкость. Потом произнесла словно нехотя:

— Я бы хотела, чтобы эта девушка исчезла из Москвы.

— Исчезла?

— Ну, даже если она и не собирается навсегда во Францию, погостить-то она к вам непременно поедет?

Николь кивнула.

— Скоро?

— Мы планировали уехать из Москвы вместе через пять дней. Потом мадам Жанна останется во Франции, а Лора через пару недель вернется обратно.

— Но ведь за две недели многое может случиться. Она может захотеть усовершенствовать свой французский и поступить в лингвистическую школу. Может отправиться путешествовать по провинции. Может, наконец, влюбиться…

Лариса сделала многозначительную паузу, выжидательно глядя на Николь. Но Николь покачала головой и скептически улыбнулась:

— …и впоследствии выйти замуж за француза? Маловероятно.

— Почему же?

Николь пожала плечами:

— Это раньше европейцы охотно женились на ваших соотечественницах. Теперь мода на русских жен прошла — они капризны, ленивы и склонны к истерикам. А, кстати, во Франции вообще эта мода никогда особенно не процветала.

Ирина вздохнула:

— Жаль. Но ведь замужество — не единственный возможный способ.

— Да? — вежливо спросила Николь.

— У вас ведь много друзей? — помолчав, ответила вопросом на вопрос Ирина.

— Много.

— И у вашего брата, надеюсь, тоже. И вы, конечно, захотите ее с ними познакомить.

Ирина словно размышляла вслух.

— Все может быть, — обронила Николь. Ее глаза неопределенно блуждали по комнате.

— И вы могли бы попросить кого-нибудь из своих друзей слегка поухаживать за вашей новой сестренкой, — Ирина поставила, наконец, бокал с вином на столик и выпрямилась. — Она в чужой стране, мало того, вошла в чужую семью… В таком положении любая женщина с радостью примет опеку мужчины. А вы, в свою очередь, могли бы одному из них намекнуть…

— Мне кажется, Лора достаточно привлекательна, чтобы вызвать интерес у мужчин просто так, без всякого дополнительного намека с моей стороны…

— …намекнуть, что с ней можно не церемониться.

Теперь Ирина смотрела Николь прямо в глаза. Губы ее сузились в тонкую линию, а лицо исказилось от долго сдерживаемой ненависти. На миг светская дама превратилась в разъяренную тигрицу, готовую к прыжку. Николь с любопытством наблюдала за этой метаморфозой. Сама она по-прежнему была холодна и сдержанна. Не отводя взгляда от горящих Ирининых глаз, она негромко, но твердо спросила:

— Так чего именно вы хотите?

— Я хочу, — процедила Ирина, — чтобы она навсегда осталась во Франции. Но, если этого не произойдет, я хочу, чтобы она была безнадежно скомпрометирована. И чтобы у меня были веские доказательства ее… ну, скажем так, недостойного поведения.

Ирина на секунду опустила ресницы, а когда снова подняла их, ее лицо вновь стало непроницаемым. Так на секунду открывается печная дверка, позволяя увидеть пламя. Дверка захлопнулась — и снова о бушующем огне можно только догадываться.

— Может быть, я хочу слишком многого? — холодно спросила она.

— Почему? — вполне натурально удивилась Николь. — Ваше желание реально и осуществимо. Только давайте сформулируем точнее. Во-первых, вы хотите, чтобы моя сводная сестра не вернулась в Москву. Я не знаю, зачем вам это надо, и не хочу знать. Назовем это вашим капризом. Во-вторых, если она все-таки вернется, за ней вслед должен прибыть некий пакет с пикантными фотографиями или другими доказательствами ее… — Николь усмехнулась, — как вы изящно выразились, «недостойного поведения». Я правильно вас поняла?

Ирина молча кивнула.

— Так вот, — продолжила Николь, — ваши желания мне ясны. А что вы предлагаете мне взамен?

Ирина пару минут помолчала, словно прикидывая в уме свои возможности.

— Во-первых, чисто финансовая выгода — все расходы по вашей персональной выставке в Москве галерея возьмет на себя.

Николь смотрела на нее спокойно и почти равнодушно:

— Спасибо, возможно, я это приму. Хотя вообще-то я вполне платежеспособна. А во-вторых?

— Во-вторых, большая статья в международном культурном бюллетене и обещанная статья в «Женщине и культуре».

— Прекрасно. А в-третьих?

Ирина подняла брови:

— Разве этого мало?

Николь подняла глаза к потолку:

— Как сказать. Конечно, ваши предложения приятны', но не… как бы выразиться поточнее?.. Не необходимы для меня.

— Чего же вы хотите?

Николь прошлась по комнате, снова остановилась перед полкой со слониками:

— Нет, все-таки они прелестны! — Потом повернулась к Ирине и посмотрела на нее в упор: — Я слышала, вы в хороших отношениях с Энтони Андерсом?

— Мы знакомы, — сдержанно сказала Ирина.

— Мне нужна выставка у него в галерее.

— Мы знакомы не настолько хорошо.

— Вот как? А я слышала — достаточно для того, чтобы он… м-м… ну, скажем так, прислушался к вашему мнению.

— Вы так считаете?

— Мало того, я в этом уверена.

Ирине с трудом удалось удержать на своем лице выражение холодного безразличия. Удар был нанесен мастерски, ниже пояса. Ох, ну и штучка эта француженка! Интересно, откуда она узнала?.. Самой Ирине крайне неприятно было вспоминать ту историю. Энтони Андерс, весьма влиятельная личность в европейском художественном мире, владелец галерей в Париже, Лондоне, Риме и Вене, навестил в прошлом году и российскую столицу. В его честь в «Арт-Фэнтези» закатили грандиозный прием. Андрея тогда в Москве не было, и Ирина, почувствовав себя совсем свободной, пустилась во все тяжкие. Она стала любовницей Андерса. Он увез ее в какой-то загородный дом, кажется, даже наркотики ей давал, — иначе она не могла объяснить, почему пошла на подобные штуки. Энтони любил нетрадиционный секс — у Ирины до сих пор начинаются приступы тошноты при мысли о том, что он с ней проделывал… Уезжая, Андерс сказал, что, если Ирине что-либо от него понадобится, он постарается выполнить ее просьбу. В благодарность за доставленное удовольствие…

Ирина вздохнула:

— Хорошо, я вам это устрою.

Николь улыбнулась и кивнула:

— Отлично. Значит, нашу сделку можно считать состоявшейся. Потому что это сделка, не так ли?

Ирина дипломатично улыбнулась, но ничего не ответила.

— Итак, — продолжила Николь, — когда я услышу известия от Андерса?

— Думаю, через пару недель.

— Вот номер моего факса, — Николь положила на стол визитку. — Через пару недель я буду в Париже.

Ирина встала:

— Очень приятно было с вами побеседовать. А теперь мне необходимо вернуться к гостям.

— Прекрасно. Я тоже пойду вниз, — усмешка Николь была неподражаема, — вниз, к своей дорогой Лоре.

Глава 6

Идеальная жена

Придя домой в одиннадцатом часу вечера, Андрей даже ужинать не стал: принял душ и сразу завалился в халате на свой любимый кабинетный диван. Ирины, конечно, не было дома, Владик — у себя наверху. В другой день он бы прошел к сыну поболтать о том о сем, но сегодня даже сына видеть не хотелось. Вечером они с Ларисой не встретились — у него было заседание совета директоров, у нее тоже какие-то семейные дела. Некстати черт принес этих ее французских родственников! Ларису Андрею ни с кем делить не хотелось. Весь день он занимался делами, что-то решал, с кем-то спорил, куда-то ехал, а на самом деле ждал, когда можно будет, наконец, остаться одному и хоть подумать о ней, вспомнить то, что между ними произошло, каждое ее слово, каждый жест, каждое движение… Он перебирал в памяти часы, минуты, даже отдельные мгновения встречи с ней, как скупой рыцарь перебирает золото в тяжелых кованых сундуках.

В последние дни Андрей жил как во сне. Словно невидимая машина времени неведомо как перенесла его на восемь лет назад, и снова вернулось чувство легкости, счастья и полета, какое он до этого испытал только раз — в свой первый вечер с Ларисой. Но тогда, восемь лет назад, это чувство быстро заглушили другие «важные» (впрочем, тогда они действительно были для него важными) соображения: карьера, деньги, невозможность отказаться от налаженного существования, а главное — маленький Владик. Положение «воскресного папочки» его решительно не устраивало. Кроме того, влюбленный, как и пьяный, не способен ни к какой работе, а работа значила для Андрея очень много. Но пьяный, тот по крайней мере накачивается водкой, а влюбленный? Бровки, подбородочек, прядка волос надо лбом — чепуха, да и только! В общем, можно сказать, что он силой воли подавил в себе любовь. Ерунда, что это считается невозможным! Очень даже возможно, и способов тьма. Цинизм — одно из лучших лекарств от любви. В конце концов, все можно опошлить. И через пару-тройку месяцев он уже спокойно думал о Ларисе: «И чем она так уж сильно отличается от остальных? Гигиенические прокладки небось, как все, в аптеке покупает…» А ведь она действительно любила его, от мужа ради него ушла. И потом еще та история… Ох, какой же он был тогда глупец и подлец!

Сейчас Андрей сам себе напоминал пчелу, летевшую на цветок и вдруг запутавшуюся в паутине. И бьется она там, и бьется, и бьется… Цветок рядом, а — не достать! Но он же не пчела! Он сумеет найти выход.

А ведь выход существует — взять и жениться на Ларисе. В конце концов, уж сейчас-то этому ничто не мешает…

Эта простая мысль вдруг так поразила его, что он чуть не подскочил на диване. Все вдруг стало на свои места. Конечно! Им надо пожениться, и как можно скорее!

Дверь в кабинет приоткрылась:

— Андрюша, ты дома?

Он приподнялся на локте и изумленно уставился на жену:

— Это ты?

А он даже никакого шума в холле не слышал, так был занят своими мыслями.

— А что ты так удивился? — Ирина аккуратно закрыла дверь. — Я, кажется, здесь живу. Как будто возвращаться к себе домой не естественно.

Она стояла у порога, — красивая женщина в шелковом вечернем платье, — подобранные к затылку волосы открывают высокую шею, влажные губы полуоткрыты, веки полуопущены, в ушах поблескивают бриллианты… Просто кадр из фильма Федерико Феллини «Сладкая жизнь»! В определенном смысле, подумал Андрей, его жену вполне можно отнести к категории селфмейдмен. Вернее, селфмейдвумен. Он годами наблюдал, как Ирина творила, лепила, ваяла свою внешность. То, что он видит теперь — эта загадочная зрелая красота — не дар матушки-природы, а результат гигантских, просто титанических усилий.

— Разве возвращаться к себе домой так уж неестественно? — повторила Ирина.

— Для тебя неестественно возвращаться так рано, — насмешливо сказал он. — Сегодня ведь, если не ошибаюсь, у тебя в галерее вернисаж?

— Да, не ошибаешься, — Ирина сделала от двери несколько шагов и присела на краешек дивана. Ее рука легла совсем близко, одно движение — и она могла бы коснуться Андреева лица.

Андрей чуть отодвинулся и бросил выразительный взгляд на настенные часы:

— Половина первого. Странно…

— Что тебе странно?

Чтобы освободить ей место на диване, Андрею пришлось сменить лежачее положение на сидячее.

— Так что тебе странно? — промурлыкала Ирина.

— Да так. Что, тусовка не удалась?

— Почему? Все прошло великолепно.

Ирина уселась поудобнее, облокотившись на спинку и закинув ногу на ногу. Поза была выбрана удачно, — она незаметно бросила взгляд на свое отражение в стекле книжного шкафа и осталась весьма довольна. В полумраке комнаты она выглядела просто великолепно. Полумрак вообще идет женщине, когда ей за тридцать.

Высокий разрез, доходящий почти до середины бедра, открывал круглые колени, которые (она знала) всегда действовали на ее мужа возбуждающе. Жакет Ирина оставила в холле, и вечернее платье на тоненьких бретельках позволяло продемонстрировать плечи и грудь со всей возможной откровенностью. А полуодетая женщина всегда выглядит соблазнительнее, чем раздетая. Конечно, прелести жены после стольких лет супружества давно потеряли для мужа сладкий вкус новизны, но от этого хуже не стали. Сама Ирина считала, что красотой декольте она вполне может посоперничать с любой голливудской дивой. Даже Элизабет Тейлор сто очков вперед даст.

Она протянула руку — длинные холеные пальцы с безупречным маникюром погладили Андрея по щеке. На безымянном пальце блеснуло тонкое золотое кольцо с тремя маленькими бриллиантиками — подарок мужа на десятилетие свадьбы. Это кольцо Ирина обычно не носила, считая недостаточно импозантным для своего нынешнего положения.

Он досадливо поморщился и отстранился.

— Милый, что с тобой? — Ирина опустила руку и посмотрела на мужа ласково-недоуменно.

Андрей замялся: а не сказать ли ей сейчас все как есть? Но потом все-таки решил, что время для разговора не самое подходящее.

— Ничего. Я просто устал.

— Так давай я помогу тебе расслабиться.

Ирина придвинулась ближе и склонилась к нему, обволакивая сладким запахом пряных духов.

Андрей поморщился. Конечно, дорогие духи — непременный атрибут уверенной в себе женщины, но зачем же выливать на себя полфлакона? Если бы ему напомнили, что еще полгода назад этот запах действовал на него безотказно, вызывая к жизни нормальные мужские инстинкты, он бы сильно удивился.

— Так лучше? — Пальцы жены расстегивали пуговицы у него на груди. Прохладная Иринина ладонь скользнула под рубашку и принялась поглаживать грудь.

Он перехватил ее руку и отстранился. Она недоуменно посмотрела на него и мягко сказала:

— Если ты не хочешь, я не настаиваю. Просто я хочу, чтобы тебе было хорошо.

— Не надо.

Андрей встал и отошел к окну. В самом деле, а почему бы не поговорить с ней обо всем прямо сейчас? Зачем откладывать? Решение созрело и окрепло…

Ирина осталась сидеть на диване в прежней позе, конечно, ситуация пока складывалась не совсем так, как она рассчитывала, но Ирина не слишком расстраивалась. Все равно в конце концов она заставит Андрея играть по ее сценарию, как, собственно, и было всю жизнь. Однако она слегка надула губы и сделала обиженное лицо, ясно давая понять, что ожидала от мужа совсем других действий. Но маневры прошли незамеченными, Андрей, отвернувшись, смотрел на темное стекло окна.

— Ты так и будешь там стоять? — невинно поинтересовалась Ирина спустя две-три минуты.

Он обернулся:

— Нам надо поговорить.

Выражение его лица Ирине решительно не понравилось, и она тут же сменила тактику. Встала с дивана, соблазнительно потянулась и томно сказала:

— Не сейчас. Я устала и пойду спать.

Сделала два шага к двери, обернулась и уронила через плечо:

— Если все-таки надумаешь, приходи ко мне.

Однако выйти Ирина не успела: Андрей быстро пересек комнату и преградил ей дорогу:

— Нам надо поговорить именно сейчас.

Он взял ее за руку, подвел к дивану и усадил на прежнее место. У Ирины засосало под ложечкой и по спине побежал неприятный холодок. Кажется, она догадывается, о чем именно он хочет говорить…

— Тебе не кажется, что наша с тобой совместная жизнь давно потеряла смысл?

— Нет. Не кажется. — Ирина разгладила платье на коленях и спокойно посмотрела в лицо мужу. — По-моему, мы с тобой живем вполне нормально. Даже хорошо.

— По-твоему, — тут Андрей не выдержал и сказал то, что говорить не собирался: — А обо мне ты когда-нибудь думала? Хоть когда-нибудь?

— Я всю жизнь только и делаю, что думаю о тебе, — тихо и даже ласково ответила Ирина. — Разве ты забыл? Я оставила работу и пятнадцать лет сидела дома, убирала, стирала, готовила — делала все, чтобы ты спокойно мог заниматься своими делами, чтобы у тебя был, как это говорят, надежный тыл. Потому что жизнь, Андрюша, война. А как хорошо на фронте ни сражайся, если тебя не обеспечат всем необходимым, много не навоюешь. На фронте без крепкого тыла не побеждают.

Андрей понял ее мысль: Ирина откровенно намекала на свои заслуги и на то, что он ей многим обязан. То есть, как всегда, пыталась в своих интересах поставить все с ног на голову. И откуда только у нее берутся логика и дар убеждения, когда нужно получить желаемое?

Но на Андрея Иринины рассуждения большого впечатления не произвели. Он скептически усмехнулся:

— А я почему-то всегда считал, что ты и замуж за меня вышла, чтобы иметь возможность не работать. Ты же сама хотела тогда сидеть дома. — Он прошелся по комнате и остановился перед диваном, на котором сидела жена. — Послушай, не надо строить из себя жертву. Ведь если честно — ты всегда делала только то, что хотела. Пока хотела — сидела дома. Надоело — завела себе «Арт-Фэнтези» в качестве развлечения. Эти твои разговоры о необходимости заботиться обо мне, о тыле — одни пустые отговорки.

Ирина словно не услышала. Она смотрела на мужа все так же ясно и улыбалась все так же ласково.

— Милый, но я же действительно заботилась о тебе. А потом, разве тебе не нравилось надевать утром чистые выглаженные рубашки и костюмы, не думая о том, откуда это все берется? Разве не нравилось приходить всегда в чистую квартиру, к накрытому столу? А смогла бы я все это делать, если бы работала восемь часов в день? И Владик тоже требовал немалых забот. Так что, как ни крути, а получается, что это ты жил как хотел, а я жила так, как тебе было удобно.

Андрей вдруг разозлился — зачем позволил втянуть себя в эту нелепую дискуссию?

— Когда ты выходила за меня замуж, — сердито сказал он, — ты рассчитывала получить нормальный дом, достаточно денег и возможность делать то, что тебе нравится. Думаю, что я оправдал твои ожидания. Ты получила даже больше, чем рассчитывала. Ты даже сделала неплохую карьеру. И сейчас — подумай сама — для дальнейшего процветания я тебе уже не нужен.

Ирина обиженно посмотрела на мужа:

— Можно подумать, что ты нужен был мне только как средство для процветания…

— Разве нет?

— Ну, знаешь!..

— Ладно, давай оставим этот дурацкий спор, — Андрей глубоко вздохнул и, наконец, сказал то, что собирался: — Я хочу, чтобы мы разошлись.

Он ожидал чего угодно: слез, упреков, скандала, истерики… Вместо этого обида с Ирининого лица исчезла, она уселась поудобнее и спокойно сказала:

— А я нет.

— Что? — опешил он.

— Если я правильно тебя поняла, ты говоришь, что хочешь развестись.

— Да.

— А я не хочу.

— Как?

Ирина пожала плечами:

— Очень просто. Зачем нам разводиться? Хотя я понимаю, откуда ветер дует. Тебе понравилась какая-нибудь девушка…

— Прекрати!

— Не перебивай. Возможно, ты даже влюбился в нее. Поверь, это пройдет. Ведь раньше ты тоже влюблялся, и все проходило… — она усмехнулась. — Я, разумеется, не дура и давно догадывалась о твоих романах, но смотрела на это сквозь пальцы. Девушки преходящи, жена неизменна. Думаю, ты в отношении меня действовал точно так же.

Она встала, подошла к нему вплотную и ласково погладила по плечу:

— Андрюша, дорогой мой, мы же прекрасная пара, и мы совсем неплохо живем. И потом, Владик…

Ее глаза были совсем близко. То, что Андрей увидел в них, лишило его последних иллюзий. Ни тени понимания, ни тени любви… Ирина цинично и расчетливо удерживала свое, то, что считала своим. На него, на его чувства ей было глубоко наплевать. Он сбросил ее руку с плеча:

— Хоть сыном-то не прикрывайся! Владик вырос, и у него теперь своя жизнь.

— Ладно, предположим. Хотя наш развод все равно будет для него ударом.

— И все-таки он необходим, — Андрей решил сказать все до конца. — Я люблю другую женщину. Не влюбился, а люблю, если ты только способна понять разницу.

— Ах, даже так? Седина в голову, бес в ребро? Но я же ничего не имею против! Можешь встречаться с ней, только потихоньку… Я понимаю, что в твоем возрасте нужна новизна сексуальных ощущений…

— Заткнись! — грубо оборвал ее Андрей. — Что ты об этом знаешь! Что ты вообще знаешь о любви.

Ирина насмешливо прищурилась:

— Тогда, может быть, объяснишь мне, какой смысл ты вкладываешь в это слово?

В этой сцене она явно лучше владела собой. Спасибо Рите, было время морально подготовиться.

— Бесполезно. Тебе бесполезно что-либо объяснять.

— Такая бестолковая, что не пойму? Но скажи хоть, в кого ты так влюбился? Имя у нее есть?

— Тебе его знать необязательно.

Ирина издевательски вздохнула и подняла глаза к потолку:

— Наверное, какое-нибудь совсем неземное создание.

— Во всем — полная твоя противоположность.

— Ах, вот как? Как же ты с ней будешь жить?

— Я люблю ее. И уважаю. И еще… В отличие от тебя, она мне интересна. Чисто по-человечески интересна, если ты способна понять, что это такое.

— Способна, способна, — сказала Ирина. — Только, знаешь, мне всегда казалось глубоко порочным утверждение, что люди должны жить вместе только до тех пор, пока им друг с другом интересно. Тогда вообще браки не длились бы дольше года. Брак держится не на человеческом интересе. И уж совсем не на любви. И даже, как это ни печально, не на дружбе и уважении. Брак держится на взаимном удобстве. И удобнее меня тебе жены не найти. Такой же заботливой, понимающей и нетребовательной.

— Заботливой? — с издевкой переспросил Андрей.

— Согласна, в последнее время я вела себя не очень хорошо. Но ведь все можно исправить. В конце концов, «Арт-Фэнтези» — налаженное предприятие, и теперь я могу уделять ему меньше времени и чаще бывать дома. Кстати, мы давно не отдыхали вместе. Как ты смотришь на то, чтобы поехать куда-нибудь недельки на две развеяться? Например, в Скандинавию. Снимем маленький коттеджик где-нибудь в Норвегии, во фьордах, будем гулять по берегу…

Андрей обескураженно смотрел на нее:

— Ты думаешь, что говоришь? Какие фьорды?

— Не хочешь в Скандинавию? — улыбнулась Ирина как ни в чем не бывало. — Можно придумать что-нибудь еще. Кстати, мне почему-то кажется, что вдвоем мы не будем скучать…

Ирина сделала многозначительную паузу, но Андрей молчал. Поведение жены у него просто в голове не укладывалось. Не дождавшись ответа, Ирина улыбнулась:

— Молчание — знак согласия. Андрюша, о каком разводе можно говорить, если у нас с тобой даже с сексом все в порядке. Ты же хочешь меня, как женщина я тебя все еще интересую, не спорь, я ведь знаю. А после стольких лет совместной жизни это что-нибудь да значит, согласись.

Андрей провел рукой по лицу, словно желая стереть происходящее. Этот разговор напоминал диалог персонажей из пьесы абсурда.

— Ты ненормальная? — с надеждой спросил он.

— Я в порядке, — твердо сказала Ирина. — Просто я люблю тебя и не хочу потерять. Поэтому и пытаюсь втолковать тебе: ни о каком разводе не может быть и речи.

Тут Андрей окончательно разозлился. Он шагнул к двери и распахнул ее настежь:

— Не думаю, что ты в силах мне помешать. А теперь иди, пожалуйста, к себе. Я устал.

На пороге Ирина обернулась и пристально посмотрела на мужа:

— И все-таки хорошенько подумай, прежде чем сделаешь решительный шаг.

Дверь с треском захлопнулась. Последнее слово все-таки осталось за ней.

Глава 7

Несовпадения

Следующим днем после вернисажа была пятница. В преддверии выходных работать никому не хотелось. Шеф отбыл куда-то по делам, Леночка вяло тюкала на компьютере, к Ларисе должен был прийти человек из Питера, но встречу отложили на следующую неделю. А со следующей недели она уходит в отпуск, и пусть Станислав сам принимает питерского коллегу…

Но часов в одиннадцать в «Орбиту» заявились неожиданные посетители. Николь оказалась в Ларисином кабинетике, опередив Леночкино неизменное «Лариса Владимировна, к вам!». Вслед за Николь вошел Люк, и сразу стало тесно: на троих эта комната явно не была рассчитана.

Николь весело огляделась по сторонам:

— Вот ты где работаешь! Миленький кабинетик. Только жарко очень. У вас что, не работает кондиционер?

— Недавно сломался, — кивнула Лариса. Она обрадовалась их приходу. — Как вы меня нашли?

— Жанна объяснила как доехать. А мы все равно собирались все утро гулять по Москве, вот и решили зайти посмотреть, где ты работаешь. Кстати, мы с Люком решили на пару дней съездить в Санкт-Петербург. Уже забронировали отель и купили билеты на сегодняшний вечер. Ты не знаешь, «Невский палас» — это прилично?

— Вполне. Но почему вы меня не попросили сделать вам билеты и отель. Я же, как-никак, в турфирме работаю.

— Да брось, все можно уладить по телефону.

Лариса про себя усмехнулась. Во Франции, конечно, да, а вот в России… Вслух она спросила:

— Эта поездка, насколько я понимаю, импровизация?

— Ну да. Сегодня утром я решила, что Москвы с меня хватит. Билеты в Париж у нас на следующую среду, так что время до вторника можно провести в вашей северной столице. Тем более что там есть на что посмотреть. И Люка Петербург интересует гораздо больше Москвы. Правда, Люк?

Люк кивнул.

— Замечательная идея! — Ларисе отъезд Николь и Люка тоже был на руку. Освобожденная от обязанности развлекать своих новоявленных родственников, она могла провести с Андреем все оставшиеся до отъезда дни. Вернее, вечера. — А у меня как раз отменилась одна встреча, можем сходить попить кофе в спокойной обстановке. Здесь рядом есть летнее кафе, на Патриарших, прямо на улице. А то — сами видите, у меня здесь не разместиться. Пошли?

— Пошли, — легко согласилась Николь. — Только лучше не кофе, а пиво, по такой-то жаре.

Люк за все это время так и не произнес ни слова. Он не то чтобы смущался, нет, просто как будто ленился разговаривать. Стоял и апатично смотрел в окно, думая о чем-то своем, — словно он был и здесь, и не здесь.

— А куда ты вчера подевалась? — поинтересовалась Николь, когда они уже сидели под ярким желто-красным зонтиком и потягивали «Туборг» из высоких пупырчатых кружек (причем Николь и Лариса пили пиво, а Люк заказал минеральную воду). — Мы с Олегом хватились, а тебя и след простыл.

Лариса чуть покраснела:

— Я просто не очень люблю такие сборища. В тусовку не вхожа, знакомых там нет, вот и чувствую себя на этих вечеринках лишней и никому не нужной.

Николь понимающе закивала:

— Понимаю, понимаю. У нас, кстати, Люк такой же. С детства не любит вечеринки. Но у него это издержки классического образования.

— Да? — Лариса в первый раз посмотрела на Люка с интересом. — Вы учились в закрытой школе?

Люк кивнул:

— В Сен-Жермене, в школе для мальчиков мсье Леборака. Внешне там все как и сто лет назад. Пятьдесят учеников, общие спальни, подъем в пять сорок пять, отбой в девять тридцать. Утренняя молитва, и потом весь день классы. Для разнообразия занятия перемежаются спортивными играми.

— Бедняжка! — со смехом перебила Николь. — И так целых десять лет, с шести до шестнадцати! Я бы умерла. Единственная женщина — мадам Леборак, а единственное развлечение — воскресная месса. Вот поэтому Люк у нас и получился таким религиозным.

— Вы католик? — спросила Лариса.

— Католик. Хотя вообще-то наша семья традиционно принадлежала к протестантской церкви. Де Бовильеры — младшая ветвь герцогов Ла Треймулей…

— Да, — кивнула Лариса, — мне Жерар рассказывал. Но ведь потом ваши предки перешли в католичество?

— Поздно, — с сожалением сказала Николь. — Только в конце семнадцатого века. И имели массу неприятностей из-за своего упрямства.

— Зато сохранили родовую честь, — тихо сказал Люк.

— А, — отмахнулась Николь, — какие глупости! Честь сохранили, но потеряли и земли, и деньги. Дошло до того, что к девятнадцатому веку де Бовильеры были почти разорены. Оставался только фамильный замок — руины тринадцатого века, настоятельно требующий ремонта. И если бы не один наш предприимчивый предок, неизвестно, где бы мы все сейчас были.

— Какой предок? — заинтересовалась Лариса.

— А, так отец не поведал вам эту историю? Граф Антуан де Бовильер наплевал на предрассудки и перешел на сторону Наполеона. Потом он женился на дочери богатого нотариуса, старой и некрасивой. Войны и женитьба позволили поправить денежные дела семьи. А потом у него хватило ума вовремя отказаться от своего покровителя и выступить на стороне Луи Филиппа.

— В каждой семье есть своя паршивая овца, — тихо заметил Люк.

Но Николь услышала и немедленно отреагировала:

— А я считаю, что мы должны быть ему благодарны. Если бы он заботился о таких пустяках, как чистота крови, мы бы и на свет не появились. И потом, чистоту крови он все-таки сохранил.

— Как?

Николь усмехнулась:

— Во времена Реставрации первая графиня скончалась, оставив безутешному супругу кругленькую сумму в наличности и в американских ценных бумагах. Через год граф де Бовильер женился на мадемуазель Анриетте д’Арманьяк, младшей дочери маркиза д’Арманьяка. Анриетта была молода, хороша собой и родила Антуану четверых детей.

— А с первой графиней у них детей не было?

— Конечно, не было. Антуан, как человек практичный, заботился о будущем…

Впоследствии, обдумывая этот разговор, Лариса пришла к выводу, что у ее матери будут проблемы с Люком. Невооруженным глазом заметно, что он очень трепетно относится к своей родословной. Вряд ли ему понравилось, что генеалогическое древо де Бовильеров будет осквернено безродной русской дамочкой. И вообще он какой-то странный. А вот с Николь, похоже, никаких трудностей не возникнет. Сводная сестра нравилась Ларисе с каждым днем все больше и больше.

…У Ларисы явно сегодня был день неожиданностей и встреч. После того как она проводила Николь и Люка до особняка Рябушинского (то есть до музея Горького) — Николь непременно должна была осмотреть знаменитую лестницу в виде волны — и вернулась на работу, почти сразу позвонил Андрей:

— Позвони маме, — объявил он не терпящим возражений тоном, — и скажи, что сегодня ты домой не придешь.

— Интересно, — протянула Лариса. — А где же я, по-твоему, буду ночевать? Под мостом или на вокзале?

— Ну, ночлег я тебе обеспечу, — загадочно сказал Андрей. — Обещаю. Ты веришь мне?

Лариса счастливо рассмеялась:

— Как ни странно, да.

Ах, как она раньше любила, когда Андрей устраивал ей поездки сюрпризом! Восемь лет назад вот так же неожиданно он прямо из университета, после занятий, увез Ларису в Суздаль и Владимир. Они летали на выходные в Питер, ездили в Новгород… Похоже, что и сейчас ее ожидает нечто подобное.

Ровно в шесть синяя «Ауди» стояла у подъезда «Орбиты». Опустившись на мягкое кожаное сиденье, Лариса первым делом поинтересовалась:

— Ну, так куда мы едем?

На Андрее была хлопковая бежевая рубашка с погонами, клапанами и накладными карманами и черные джинсы: наряд явно не для официальных встреч.

— Может быть, ты сначала поздороваешься со мной как положено? — поинтересовался он.

Лариса небрежно подставила щеку для поцелуя, но Андрей взял ее лицо в ладони, развернул к себе и нежно поцеловал в полуоткрытые губы.

Впечатление от поцелуя было настолько сильным, что должно было пройти несколько минут, прежде чем Лариса снова смогла говорить. А как только смогла, сразу повторила свой вопрос:

— Куда же мы все-таки едем?

На мгновение она даже заподозрила, что никакой поездки не состоится: «Ауди» двигалась по Садовому в направлении Смоленской площади. Может, Андрей просто решил провести эту ночь вместе с ней в своей «подпольной» квартире? Да нет, на него не похоже… И точно — не доезжая до Смоленской, свернули на Кутузовский.

— Так куда мы едем? — в третий раз, уже начиная сердиться, спросила Лариса.

Андрей понял, что дольше испытывать ее терпение не стоит, и сказал:

— Мы едем в мой загородный дом.

Лариса даже присвистнула:

— Ого! Как романтично!

В голосе Андрея явно звучали нотки гордости собой:

— А ты как думала? Загородный дом входит в стандартный набор благополучного и процветающего бизнесмена.

— Вилла с бассейном, сауной, камином и зимним садом? — насмешливо спросила Лариса. Ей захотелось немножко сбить с него спесь. — А как насчет юной горничной, подающей по утрам кофе в постель?

— Без горничной, бассейна и зимнего сада, — невозмутимо сказал Андрей. — Там, где был запланирован зимний сад, я велел устроить бильярдную. Люблю время от времени покатать шары.

— А в партнеры, разумеется, приглашаешь нужных людей? — опять поддела его Лариса.

Но радужное настроение Андрея испортить было не так-то просто.

— Бывает, что и нужных, — покладисто согласился он. — Но чаще режемся с сыном. Владик весь в меня, тоже любит бильярд. Кстати, так наловчился, что запросто меня делает.

При упоминании о Владике Ларисе сразу сделалось нехорошо. А Андрей продолжал, ничего не замечая:

— Он уже совсем взрослый. И когда успел вырасти? Я как-то и не заметил… Красивый парень, правда? Он тебе понравился?

— Ну…

— Что, неужели не понравился? Мне показалось, на Мадейре вы почти подружились, разве нет?

— Собственно, не столько с ним, сколько с Аллой, — уклонилась Лариса от ответа.

Андрей улыбнулся:

— Хорошая девочка. Знаешь, никак не пойму, влюблен в нее Владька или нет? У них сейчас все по-другому. Я в его возрасте ходил с девочками в кино и на танцы, а они все по каким-то кинологическим клубам шляются или в лаборатории на факультете сидят. Впрочем, пусть лучше там, чем на арбатской тусовке или в каком-нибудь ночном клубе, — Андрей бросил на Ларису быстрый взгляд: — Ты не находишь, что я стал брюзгой?

Если бы даже он специально хотел испортить Ларисе настроение, ничего лучше бы не придумал.

— Нет, — она старалась, чтобы голос не выдал ее состояния. — Брюзгой ты не стал. Только не понимаю, к чему ты вообще завел этот разговор.

— А что?

Он еще спрашивает! Лариса нехорошо усмехнулась и ядовито заметила:

— Позволь тебе напомнить, что к твоей семье я не имею отношения и милые домашние подробности из жизни твоего сына меня не умиляют.

Но Андрей начисто проигнорировал яд в ее голосе.

— И все-таки я рад, что вы друг другу понравились, — благодушно сказал он. — Это сразу снимает кучу осложнений.

С чего он взял, что Владик ей понравился? Лариса вздохнула: Андрей верен себе. Как всегда, он воспринимает не то, что ему говорят, а то, что он хочет услышать…

— Осложнений? — машинально повторила она.

Он загадочно улыбнулся:

— Потом узнаешь.

— Что я должна узнать? — забеспокоилась Лариса.

— Всему свое время.

Машина выехала на Минское шоссе. Кольцевая осталась позади, и по обеим сторонам дороги тянулась лесополоса.

— Далеко еще? — поинтересовалась Лариса.

— Нет. Сразу за Перхушково. Еще минут двадцать.

Минут десять они ехали молча. Потом Андрей вдруг сказал ни с того ни с сего:

— А хотя, возможно, это все-таки любовь…

Лариса удивленно взглянула на него:

— Ты о чем?

— О Владике и Алле. Ты как думаешь?

Опять двадцать пять! И что он все время возвращается к этой теме?

— Не знаю, — сказала Лариса как можно сдержаннее, стараясь скрыть раздражение.

— А я был бы даже рад, если бы они поженились. Рановато, правда, но лучше девушку он вряд ли найдет. Признаться, я с умыслом отправил их вдвоем отдыхать. Знаешь, море, солнце, старинные городки, вся эта романтика… И, кажется, подействовало. Владька после возвращения не ходит, а будто летает…

Ларису охватила паника. Что сказал бы Андрей, если бы знал, что причина Владиковых «полетов во сне и наяву» вовсе не Алла, а она сама! Нет, только не это. Она готова признаться в чем угодно, готова даже наговорить на себя с три короба, лишь бы утаить от Андрея события на Мадейре, особенно последний вечер. Да он никогда ее не простит, если узнает, что она сознательно влюбила в себя его сына и потом бросила. Да он будет считать ее последней дрянью, и правильно, и правильно! Нет, про историю с Владиком Андрей узнать не должен. Никогда.

Лариса открыла сумочку, покопалась в ней. Так и есть, пачка «Вог» осталась на работе.

— Дай мне, пожалуйста, сигарету, если у тебя есть, — Лариса старалась говорить спокойно, но голос не слишком повиновался.

Андрей, оторвав взгляд от дороги, встревоженно посмотрел на нее:

— Что с тобой? Ты же вроде не куришь.

— Курю, только редко. Вот видишь, даже сигарет с собой не оказалось.

— Возьми там, в «бардачке». У меня, кажется, лежит там что-то для гостей.

В бардачке нашлась пачка «Парламента». Лариса стала ее распечатывать и тут только заметила, как сильно у нее дрожат руки. Поскорее вытащив сигарету, она прикурила, опустила оконное стекло до конца, глубоко затянулась и выпустила дым в окно.

— Что, получила? — насмешливо поинтересовался Андрей, когда Лариса зашлась в приступе кашля.

— Ты прав, — Лариса смяла сигарету в пепельнице. — И кто придумал, что курение успокаивает нервы?

Снаружи Андреева «вилла» вовсе не выглядела так уж роскошно. Обычный дом, правда, большой, но без всяких прибамбасов и прибамбасиков вроде башенок, наружных винтовых лесенок, пристроечек и шпилей, которыми любят украшать свои загородные обиталища новые русские. Дом был выстроен на самом краю дачного поселка, сразу за ним начинался лес. Садового участка тоже не было, то есть не было садового участка в обычном понимании москвича-дачника. Никаких грядок, посадок, парников. Даже цветочных клумб не было, лишь перед крыльцом росли цветные ромашки, Лариса попыталась вспомнить, как они называются по-научному, вроде бы гербера? Еще на окультуренность участка намекали пара жасминовых кустов под окнами, сирень и барбарис, настоятельно требовавший купирования. А на остальном пространстве росли нормальные березы, дубы и осины. Если бы не забор, казалось бы, что дом стоит в лесу. Впрочем, забор почти скрывал разросшийся дикий шиповник.

Немного повозившись с замком, Андрей широко распахнул перед Ларисой тяжелую дубовую дверь:

— Прошу!

Лариса вошла на террасу и огляделась. Обстановка этой большой — метров двадцать пять, не меньше — комнаты напомнила ей об американских вестернах. Словно она попала в штат Техас, в ковбойский домик одного из героев рассказа О’Генри. Деревянные некрашеные стены, на одной из них — небольшой пестро-полосатый шерстяной ковер (индейский? мексиканский?), на двух других развешано что-то вроде предметов конской упряжи; деревянный стол и плетеные кресла-качалки, деревянные же полки с посудой. Даже холодильник был (или казался) деревянным. Лариса насмешливо прищурилась на все это великолепие:

— Миленько!

— Это все, что ты мне скажешь?

Лариса пару раз хлопнула ресницами и невинно спросила:

— И давно ли ты заделался любителем верховой езды?

Андрей понял насмешку и чуть покраснел:

— Дань мальчишескому увлечению. Мне всегда хотелось иметь такой дом.

— Да не оправдывайся, — рассмеялась Лариса. — Здесь действительно здорово.

Она бросилась в ближайшее кресло и качнулась пару раз взад-вперед:

— Ух, как здорово!

Андрей стоял, привалившись спиной к дверному косяку, и смотрел на нее. Выражение лица у него было глупо-счастливым. Покачавшись всласть, Лариса встала и прошлась вдоль стен, разглядывая лошадиные декорации. Потом повернулась к своему возлюбленному:

— Стыдно признаться в таком прозаическом желании, но я голодная. Найдется ли в этом роскошном доме хоть три корочки хлеба?

Андрей хлопнул себя по лбу:

— Какой же я дурак! Подожди, я сейчас!

Мгновение — и он исчез в дверях. Лариса выглянула в окно: Андрей вытащил из багажника огромную сумку, в такой сумке мог бы поместиться даже копченый слон.

— Вот, — сказал он, через секунду водружая сумку на стол. — Кажется, я захватил все, что надо для ужина. Надеюсь только, что ничего не испортилось.

— Сейчас посмотрим, — Лариса расстегнула сумочную «молнию». — А ты иди пока, поставь машину в гараж.

Пока Андрей покорно исполнял то, что она велела, Лариса разобрала сумку. Такое впечатление, что он собирался на пикник с кучей гостей. Две бутылки шампанского, две бутылки рейнского белого и одна — ее любимого «Божоле». Куда столько спиртного? В самом большом свертке оказались фрукты: бананы, груши, абрикосы, киви и здоровущий ананас. В отдельной аккуратной корзиночке лежала поздняя черешня, красная и желтая. Далее из сумки были последовательно вынуты: копченая курица, обычный желтый сыр, сыр «Дор-блю», батон хлеба под названием «Ароматный», ветчина со специями, три маленькие баночки горчицы (с травами, с неразмолотыми зернами и с кориандром), большая бутыль кетчупа, консервированный язык, банка маринованных огурчиков и банка соленых маслят, кулебяка и круглый пирог с курагой… М-да, припасов хватило бы для экспедиции к Северному полюсу! А это что? Лариса развернула последний пакет. Ну надо же! Севрюга горячего копчения, нежная, белая с желтыми прожилочками, — уже сто лет такой не ела!

— Ну как, угодил?

Андрей от двери с удовольствием наблюдал, как на Ларисином лице последовательно сменяли друг друга чувства изумления и восхищения.

— Здорово! — весело сказала она, отправляя в рот маленький кусочек севрюги. — Давай скорее есть!

— Подожди. Я тебе сначала дом покажу.

Андрей подошел и обнял ее за плечи. Лариса чуть повернула голову, потерлась щекой о его плечо и промурлыкала:

— Ах, да! Покажи мне скорее свой несравненный дом!

Андрей вздохнул. Все было как раньше. И раньше от перепадов ее настроения у него просто дух захватывало. Лариса легко и без усилий переходила от насмешливого веселья к ласковой обольстительности. За какие-то доли секунды девчонка-чертенок превращалась в соблазнительную женщину. Правда, благодаря этим перепадам иногда возникали бурные ссоры, но за ними обычно следовали та-акие примирения, что Андрей в общем-то и против ссор не возражал.

Он не выдержал — притянул ее к себе, зарылся лицом в мягкие пушистые волосы, пахнущие лесом и солнцем… Она обняла его, прижалась всем телом. Голова у него закружилась, словно какой-то вихрь налетел и смел реальность теплого летнего дня. Реальными были только руки, обнимавшие его, только мягкие губы, покрывавшие короткими поцелуями его лицо и шею, только эти сияющие глаза перед его глазами, так близко-близко… И тогда он сам наклонился и поцеловал ее в губы. Лариса покачивалась в руках Андрея, охваченная внезапной страстью, которая передалась от него к ней, — или от нее к нему? Поцелуй продолжался целую вечность, и Лариса слабела от желания, горячившего кровь. Такое же желание — она знала — сжигало и его. Губы не отрывались от губ долго-долго… Потом Андрей прошептал что-то невнятное, руки его сжимали ее все крепче, крепче… Позабыв обо всем, Лариса бесстыдно прижималась к нему, погрузив пальцы в его волосы и чуть-чуть царапая его. В ответ он только стонал от наслаждения. Их руки, губы, тела, ощущения слились воедино под действием неподвластной им силы. Так простояли они несколько минут, пока Андрей не подхватил ее на руки и не понес наверх, в спальню, как дикий зверь уносит в нору свою добычу.

Владик выскочил из вагона на платформу и уныло огляделся. Дачники, дачники, дачники, и все груженные тяжелой поклажей. Бесконечные сумки-тележки, рассада в ящиках, какие-то саженцы… И сейчас вся эта толпа покатится по асфальтовой дорожке к поселку. Идти в толпе Владику не хотелось, и он решил сделать крюк по лесу. Шесть вечера, уже седьмой, а солнце все еще высоко, просвечивает сквозь листву, путается в ветвях высоких кустов бузины и волчьих ягод, и стволы высоких сосен кажутся от него не коричневыми, а золотыми. Владик шел не торопясь, насвистывая мелодию из «Вестсайдской истории» и сшибая палкой с кустов капельки, оставшиеся после утреннего дождя. Несмотря на отличную погоду, настроение у него было далеко не радужное.

После того утреннего разговора с Ларисой он был сам не свой. Сначала боль была так сильна, что заглушала все остальные мысли и чувства. Потом Владик словно опомнился: да нет, что-то здесь не так, он явно чего-то недопонял. Он, конечно, плохо знал женщин, но уже усвоил, что они часто говорят сгоряча, необдуманно, и нельзя воспринимать их слова слишком серьезно. Даже если судить по его собственной семье. Хоть родители и воображают, что Владик глухой и слепой и никогда не слышит, как они ругаются, — а он на самом деле старался не прислушиваться — кое-что доносилось и до его «второго этажа». Его родная матушка иногда несет такое, что уши вянут и в трубочки сворачиваются. Отец же в таких случаях пропускал ее слова мимо ушей. А отец всегда знает, что делает, знает, как надо поступать. Отцу Владик верил безоговорочно и во всем старался походить на него. Наверное, и в данном случае отец прав. Самая мудрая тактика в отношениях с женщинами — не обращать внимания на их истерические припадки.

А все-таки какая муха Ларису укусила? Владик действительно не мог поверить, что Лариса на самом деле думает то, что говорит. То, что произошло между ними в тот последний вечер на Мадейре, не могло быть просто притворством. Нельзя, нельзя же так притворяться! И потом, она не такая. Она не лживая и не корыстная. Просто она была взвинчена, у нее, наверное, действительно было плохое настроение, может быть, что-то случилось дома или на работе, а она сорвала зло на нем, на Владике, и теперь сама жалеет о происшедшем.

Однако, даже если его выводы верны, — а сейчас Владик был почти уверен, что они верны, — все равно лучше в ближайшие два-три дня Ларисе на глаза не показываться. Выдержать характер. Пусть помучается, вспоминая, что она ему наговорила.

Но в городе выдерживать характер было чрезвычайно трудно. Дома не сиделось, никого из друзей видеть не хотелось. Если Владик выходил погулять, ноги словно сами несли его к Патриаршим, туда, где он в первый раз увидел Ларису, туда, где он мог в любой момент случайно встретить ее снова. И почти не было сил преодолевать искушение и не ехать утром на Богородскую, к ее дурацкой хрущобе-пятиэтажке… Владик злился, но ничего поделать с собой не мог. Прямо наваждение какое-то!

Промучившись таким образом до середины дня, Владик решил рвануть на дачу. Дом стоит пустой, и выходные он там скоротает вполне прилично. Посмотрит видео, послушает музыку, приведет мысли в порядок, да и вообще успокоится. А в понедельник можно будет снова встретить Ларису утром у подъезда. Оставив родителям записку, чтоб не волновались, он прихватил с собой пару банок пива, кассету с «Властелином колец» и через час уже шагал по узкой лесной тропинке к отцовской «загородной резиденции».

Замка на калитке не было, и Владик сразу насторожился. Странно… Мать сегодня в своей обожаемой галерее, отцу тоже не до дачи, — утром сам жаловался, что завален работой, задержится допоздна, а может, даже ночевать не придет. Если бы отец дал кому-то из друзей ключи, то предупредил бы, он всегда предупреждает… Неужели к ним кто-то залез?

Владик взбежал на крыльцо — и входная дверь тоже полуоткрыта. На террасе никого, хотя на столе стоит сумка и грудой вывалены продукты… А вот и вино, несколько бутылок. Значит, отец все же дал кому-то ключи… Владик разочарованно вздохнул. Ну что ж, придется убираться восвояси. Он уже хотел было повернуться и уйти, но потом все же решил осмотреть дом. Просто так, на всякий случай. Что-то в этой ситуации его настораживало. Во-первых, то, что отец не предупреждал о гостях, а во-вторых, где же они, эти гости? Машины перед домом нет, но это ни о чем не говорит, машина может быть в гараже. Продукты лежат кучей на столе, даже в холодильник их переложить не удосужились. А больше нигде никаких человеческих следов. Странно…

На цыпочках, стараясь производить как можно меньше шума, Владик прошел в дом. Заглянул в отцовский кабинет — никого. В кухню, в гостиную, в бильярдную — тоже ни души. И тихо. Хотя… Владик прислушался: вроде бы какие-то звуки доносятся со второго этажа. Все так же стараясь не шуметь, он осторожно двинулся по лестнице наверх.

На втором этаже находились три спальни. Их двери выходили в маленький коридор, в конце которого, прямо у лестницы, стояло огромное зеркало-трюмо с мутноватым от времени стеклом. Это зеркало — антикварное приобретение Ирины десятилетней давности — в московскую квартиру никак не вписывалось, вот и сослали его на дачу. В зеркале отражался и сам коридор, и двери спален, и сама спальня, когда дверь была открыта. То, что увидел Владик в старом стекле, заставило его застыть на последней ступеньке. Секунду-другую он стоял, словно пригвожденный к месту, а потом, уже не заботясь о производимом шуме, быстро сбежал вниз и, хлопнув дверью, выскочил наружу. Ноги сами понесли его обратно к станции. Впрочем, ему было наплевать, куда идти, лишь бы подальше, подальше и от этого треклятого дома, и от тех, кто в нем сейчас был.

Глава 8

За все надо платить

Услышав на лестнице шум, Лариса оттолкнула Андрея и быстро села на постели:

— Что там такое?

— Где? — он еще не пришел в себя, смотрел на нее затуманенными счастливыми глазами, слушал — и не слышал.

— Там, внизу, — Лариса действительно встревожилась. — Слышишь?

— Да где?

Звук шагов, и потом хлопнула входная дверь.

— Ну? Неужели не слышал?

Андрей тоже вскочил и стал быстро натягивать джинсы:

— Да. Что бы это могло быть?

— Сходи, пожалуйста, посмотри.

Лариса тоже потянулась было за одеждой, но Андрей остановил ее:

— Подожди, не торопись. Может, это так, пустяки.

Лариса улыбнулась, отложила платье и кивнула:

— Хорошо. Я жду.

Через пару минут Андрей вернулся в комнату. Вид у него был немного сконфуженный:

— Наверное, заходил кто-то из соседей, — словно оправдываясь, сказал он. — Не понимаю, что им понадобилось.

— Да, нехорошо получилось, — сказала Лариса со сдавленным смешком. — Застукали тебя за непристойным занятием. Тебя, такого солидного, такого женатого…

— Сейчас я тебе покажу, какой я солидный, — прорычал Андрей, одним прыжком оказавшись на постели и повалив Ларису на подушки.

— Пусти! Пусти, сумасшедший!

Впрочем, нельзя сказать, чтобы Лариса отбивалась всерьез. Жертва после весьма недолгого сопротивления с удовольствием сдалась на милость победителя…

А потом Лариса, вероятно, заснула. По крайней мере когда она открыла глаза, за окном уже были сумерки, в свете которых комната казалась таинственной и какой-то нереальной. Тут она разглядела, какая это была красивая комната, отделанная совершенно в другом стиле, чем терраса. Стены здесь были выкрашены белой краской, а занавески и покрывало на широченной кровати (теперь небрежно сброшенное на пол) были ярко-синими. Ковер тоже был синим, с красным геометрическим орнаментом, а по всей комнате валялись красные и желтые подушки, — в полном беспорядке, так, как они их раскидали. Лариса подняла взгляд вверх — на стене над кроватью висел абстрактный натюрморт, тоже красно-сине-желтый.

Андрей с интересом наблюдал за ней. Поняв, что осмотр закончен, спросил:

— Ну и как?

— Ты меня удивил, — сказала Лариса. — Вот уж не думала, что ты можешь меня удивить!

— Почему?

— Слишком… — Лариса запнулась, подыскивая нужное слово, — слишком экзотично.

— Тебе не нравится? — огорчился он.

— Да нет, почему же… — Лариса сама не могла понять, нравится ей это или нет, поэтому быстро перевела разговор на другую тему: — Я, кажется, спала?

— Всего минут двадцать, — улыбнулся Андрей. — Ну, может, полчаса, не больше.

— А ты что делал в это время?

— Смотрел на тебя.

За этими словами последовал поцелуй, такой нежный, что чуть было не повлек за собой и все остальное. Но Лариса вовремя отстранилась:

— Нет, давай отложим это на потом.

Андрей хитро взглянул на нее:

— Как скажешь, я готов в любое время. А чем ты хочешь заняться сейчас?

Лариса потянулась:

— Слушай, есть-то как хочется! Слона бы съела! А ты не голоден?

— Еще как!

— Так чего же мы сидим? — Лариса быстро вскочила и огляделась по сторонам в поисках платья. — Что бы мне надеть?

Андрей улыбнулся и насмешливо протянул:

— Ну-у, это, конечно, проблема… — он подошел к встроенному шкафу, порылся там: — Это вот не подойдет?

В Ларису полетела голубая мужская рубашка.

— Отлично. — Лариса прижала рубашку к груди. — А теперь еще один вопрос: душ здесь есть?

— Обижаешь! Я новый русский или не новый русский? У меня и сауна есть, я же тебе говорил. Хочешь в сауну?

— Давай будем скромнее. Я хочу в душ, а потом есть.

— Тогда пойдем вниз. И еда, и вода внизу.

Андрей не преувеличивал: ванная комната в этом доме действительно вполне удовлетворила бы даже нового русского. Тоже отделанная деревом (очевидно, как и все помещения на первом этаже), с ванной и кабинкой для душа. Однако от Ларисиного внимательного взгляда не укрылось, что парфюмерии здесь почти не было, а то, что было, предназначалось исключительно для мужчины. Но и мыло, и даже шампунь нашлись.

Когда Лариса снова появилась на террасе с мокрыми волосами, в мужской рубашке, едва доходившей до середины бедер, она выглядела не на свои двадцать восемь, а едва на восемнадцать. Андрей восхищенно присвистнул:

— У меня что, в душе живая вода течет? Ты стала почти совсем красавицей.

— Почти совсем? — возмутилась Лариса. — Почему это «почти»? Ничего себе комплиментик!

— Потому что… — Андрей зашел ей за спину, на мгновение поднял руки, что-то щелкнуло, и он тут же отступил на шаг. — Ну вот, теперь ты практически неотразима.

Лариса положила руку на шею и ощупала тонкое золотое колье, холодившее кожу. Потом огляделась в поисках зеркала, подбежала к своей сумке, так и валявшейся на террасе, достала пудреницу и впилась глазами в свое отражение:

— Какая прелесть! А что это за камень?

— Аквамарин. Это сейчас он фиолетовый, а при дневном свете голубой.

Лариса, растерянно улыбаясь, перевела взгляд на него:

— Андрюша, ну зачем…

— Затем, — он подошел, обнял ее, поцеловал сначала в лоб, в виски, потом наклонился и коснулся губами ямочки на шее, где лежал фиолетовый камень, — затем. Чтобы ты этот день навсегда запомнила.

Спустя пятнадцать минут Лариса, облаченная только в Андрееву рубашку и аквамариновое колье, стояла у стола на террасе и колдовала над разделочной доской. Андрей был на подсобных работах: доставал посуду, накрывал на стол, подавал, убирал, — словом, делал то же, что делает для повара поваренок.

Стол получился роскошным. За окнами уже совсем стемнело, и пришлось зажечь верхний свет. Однако лампа в плетеном белом плафоне показалась обоим слишком яркой. Андрей недовольно поморщился:

— Давно ведь собирался повесить бра.

Лариса вдруг вспомнила ужины с Олегом, вернее, одну неизменную деталь этих ужинов.

— Слушай, а свечи у тебя есть?

Андрей хлопнул себя по лбу:

— Ну почему я такой идиот! Конечно, есть! — Он вскочил и полез на полку. — Здесь, кажется… Черт, нет! Ну, значит, вон там…

В поисках свечей Андрей обследовал почти все предметы меблировки вплоть до холодильника. Они нашлись, наконец, в маленьком деревянном шкафчике в углу. Держа находку в руках, Андрей растерянно оглядывался, примеряясь, во что их можно поставить. Выглядел он при этом и трогательно, и смешно.

— А я, кажется, видела в соседней комнате подсвечники, — вдруг вспомнила Лариса. — Пойду принесу.

Два медных подсвечника действительно стояли в кабинете Андрея на стеллаже с книгами. А рядом с ними стояло еще кое-что, чего Лариса сразу не заметила…

Андрей подождал минуту-другую, Лариса не появлялась.

— Лора! — позвал он. — Куда ты пропала?

Не дождавшись ответа, он недоуменно пожал плечами и отправился на поиски. Обнаружил он ее почти сразу: Лариса стояла посреди кабинета, и в руках у нее была фотография: Андрей, Ирина и Владик. Андрей и Ирина сидели, обнявшись, на верхних ступеньках крыльца, а Владик притулился на нижней, у ног родителей. Здесь он выглядел совсем мальчишкой… Обычная семейная фотография, на которой все смеются и кажутся счастливыми. Фотографировали года три назад, когда заканчивали строить дом. Ну да, приезжал Иринин приятель-фотограф, снимок нужен был Ирине для какой-то рекламной акции. Глядя на этот снимок, Лариса словно застыла.

— Лора, — снова тихо позвал он. — Ты что, Лора?

Она подняла на него глаза, огромные, ставшие вдруг отчужденными. От недавнего веселья и беззаботности не осталось и следа.

— Что?

Андрей осторожно потянул фотографию из ее рук, но Ларисины пальцы словно окаменели. Тогда он мягко разогнул их один за другим, вытащил злополучный снимок и небрежно бросил его обратно на полку. Лариса очнулась, качнула головой и попробовала улыбнуться:

— Извини.

— Лора…

— Глупо, глупо, — она отвернулась, прошлась по комнате и села на низкий диван, стоящий в углу кабинета.

— Действительно, глупо, — мягко сказал Андрей. — Что ты так расстроилась?

Она взглянула на него:

— А ты не понимаешь?

— Лора, — терпеливо сказал Андрей, — это же только снимок. Простой клочок бумаги, ничего не значащий…

Она покачала головой:

— Это ты сейчас так говоришь. На самом деле мы оба знаем — это не «клочок бумаги». Это часть твоей жизни, Андрюша. Большая часть твоей жизни, которая прошла без меня. И ничего тут не поделаешь.

Он подошел и сел рядом, обняв ее за плечи:

— Но зато впереди у нас много времени, которое мы можем провести вместе. Я…

Андрей подумал, что самое время рассказать Ларисе о своих дальнейших планах, но не успел и рта раскрыть. Резким движением она высвободилась из его рук и вскочила:

— Что ты? Ты постараешься возместить мне эти годы? Будешь проводить со мной все время, которое останется от работы и семейных обязанностей? Будешь тратить на меня деньги, дарить мне подарки? — Лариса нервно нащупала рукой колье, рванула его вниз. Замочек сломался, и украшение упало на пол, с глухим стуком ударившись о пол. — Мне не нужно от тебя ни денег, ни подарков! Ты ведь даже не понимаешь, как это обидно и оскорбительно!

— Но ведь, Лора…

— Что — Лора? Что?

— Выслушай меня…

Он попытался обнять ее, успокоить, но Лариса опять вырвалась. От резкого движения головы заколка отскочила, и не просохшие еще волосы рассыпались по плечам.

— Выслушать? А что ты мне можешь сказать?

На Ларису вдруг нахлынули старые обиды. А она-то, дурочка, забылась, почувствовала себя счастливой! Это призрачное счастье, которое не то что завтра кончится, нет, которое существует только в ее воображении. Мужчины! И Андрей, и все остальные — для них всех она была просто игрушкой. Чем недоступнее, тем желаннее. А как только они понимают, что получили игрушку в свое полное владение, сразу теряют к ней интерес и вспоминают о более важных вещах: о карьере, о работе, о семье, наконец… А бедная игрушка пусть живет дальше как хочет.

— Откуда вы все взялись? Ведь много, много лет я была одна! Много, много лет меня никто не любил! Вы все снисходили ко мне, вам было со мной скучно, у вас всегда находились свои мужские дела! А я пропадала, пропадала… — Голос ее сорвался, она снова опустилась на диван и судорожно прижала руки к груди. Светлые волосы слипшимися мокрыми прядями жалко свисали по обеим сторонам поднятого вверх лица. Он присел рядом, протянул руку к ее щеке:

— Лора…

Она отстранилась:

— Господи, как я устала. Ну зачем вы все меня мучаете?

Это прозвучало так по-детски жалобно, что у Андрея защемило сердце. В эту минуту он готов был сделать для нее что угодно, лишь бы утешить, успокоить… И он сказал, повинуясь наитию:

— Ты хочешь, чтобы я ушел?

Она смотрела прямо перед собой и молчала. Андрей осторожно протянул руку и коснулся ее волос:

— Лора, Лорочка, тебе будет легче, если я уйду?

— Не знаю. Я уже ничего не знаю.

Уголки ее губ скорбно опустились вниз. Он взял ее руки в свои ладони — она отдала их, покорно и безжизненно. Через пару минут она снова заговорила, и голос тоже был безжизненным и ровным:

— Я любила тебя, любила все время. Ждала, когда ты придешь ко мне насовсем. Понимаешь, я была уверена, что рано или поздно ты придешь. Потому что и ты любил меня, я знаю, что любил. А вот сейчас ты пришел, а я не могу с тобой быть. Я не могу… не могу простить, как ты со мной обошелся. Так странно… Понимаешь, мне казалось, ты придешь — и все будет хорошо. А оказывается, дело не в тебе, а во мне.

Он слушал, не перебивая и стараясь понять. Лариса облизнула ставшие вдруг сухими губы:

— Эта ваша семейная фотография… Ведь дело не в ней, она просто вернула меня к реальности. Сейчас я вспоминаю разные мелочи, которые тогда, восемь лет назад, мне казались незначительными… Ты никогда не оставался со мной надолго. Даже когда у тебя было время, ты все равно стремился уйти…

— Да! — не выдержал он. — Потому что я боялся — если промедлю еще немного, у меня просто не будет сил от тебя оторваться…

В ее взгляде, наконец, блеснула какая-то живая искра:

— Это правда?

— Да.

Она на секунду сжала его руку:

— Почему ты мне этого никогда не говорил?

— Потому что я сам себе в этом не признавался. Я боялся.

— Чего же, Господи, чего?

Андрей болезненно поморщился:

— Понимаешь, тогда все так запуталось… И Владик…

Лариса разжала пальцы, глаза ее снова стали пустыми и холодными:

— Вечно Владик!

— Лора, у тебя нет детей, поэтому ты не представляешь…

Этим напоминанием он только усугубил ее отчаяние. Лариса гневно повернулась к нему:

— Да? А может быть, ты вспомнишь, по чьей вине у меня нет детей? Может быть, ты вспомнишь, что сказал мне, когда я…

Он вздрогнул, хотел что-то сказать, но она не дала:

— Не надо было вообще сообщать тебе о своей беременности. Но я была дурой, честной дурой! Я считала, что это такое же твое дело, как и мое! Ты говоришь, что пожертвовал всем ради ребенка? Но ведь тот ребенок тоже был твой!

— Он еще не родился.

— Потому что ты этого не хотел!

— Ты сгущаешь краски. Конечно, я понимаю, в тебе говорит обида… — он запнулся, инстинктивно почувствовав, что опять сказал что-то не то.

Лариса смотрела на него так, словно он ее ударил.

— Обида? Как у тебя все просто! Впрочем, ты прав — и обида тоже.

Она встала и прошлась по комнате. Андрей настороженно следил за ее движениями. Он чувствовал себя как узник в ожидании приговора.

— Но сейчас я хочу все исправить. Если ты простишь меня… Сейчас я могу быть с тобой, только с тобой, — он глубоко вздохнул и сказал: — Я хочу развестись и жениться на тебе.

Но эти слова не произвели того эффекта, на который он рассчитывал. Лариса посмотрела на него, и глаза ее по-прежнему были холодны и пусты.

— Если бы я услышала это тогда, восемь лет назад, я бы, наверное, с ума сошла от счастья. А сейчас… Поздно.

— Ну почему? — это не укладывалось у него в голове. — Ведь всего час назад все было в порядке! Нам с тобой было хорошо, и…

— Это так… Вроде сна. Не на самом деле…

— Не понимаю, — медленно сказал он.

Лариса вздохнула:

— И не поймешь. Я не выйду за тебя замуж, Андрюша.

— Почему? — сдавленным голосом спросил он.

Она улыбнулась, печально и безнадежно:

— Поздно.

Он начинал злиться, но изо всех сил старался оставаться терпеливым:

— Я не понимаю. Теперь нам же ничего не мешает…

— Мешает. Я не могу.

— Что?

— Не ты — я не могу с тобой быть, — тихо повторила она. — Я даже не знала, что обида до сих пор не прошла. Когда у нас все началось снова… Все наши последние встречи меня все время что-то угнетало. А увидев этот снимок, я вдруг поняла… Себя поняла, понимаешь? Все встало на свои места. Просто каждый раз, когда я вижу тебя, когда ты ко мне прикасаешься, я невольно, неосознанно вспоминаю твои тогдашние слова, и мне больно. И хочется причинить такую же боль тебе… А что же за жизнь у нас с тобой тогда получится?

Он горько усмехнулся:

— Поверь, мне сейчас ничуть не легче.

— Верю, — тихо сказала она. — Верю, но это ничего не меняет.

— Что же нам теперь делать?

— Не знаю, — она устало опустила голову. — Наверное, расстаться. Ты же видишь, мы все равно не можем быть вместе. Только окончательно измучаем друг друга. Любая мелочь будет напоминать мне, что… Будет вызывать такие вот сцены.

Они сидели рядом на диване, совсем близко, и оба знали, какая пропасть пролегла между ними.

Совсем стемнело, и слабенькая полоска света, пробивавшаяся с террасы в кабинет, не могла рассеять темноту.

— Может быть, все-таки пойдем поужинаем? — нерешительно спросил Андрей.

Лариса невесело усмехнулась:

— Какая уж тут еда. Отвези меня, пожалуйста, домой.

— Прямо сейчас?

— Да.

Он взглянул на светящиеся стрелки наручных часов:

— Уже поздно, почти час ночи. Может быть, Все-таки останешься? Хотя бы до утра…

— Я хочу домой, — бесцветным от усталости голосом сказала Лариса.

Когда после тряски в пригородной электричке и давки в метро Владик наконец добрался до дома, стрелки часов уже подходили к восьми.

Матери не было. Он прошел к себе наверх, закрыл дверь и бросился на диван лицом вниз. Хотя занавески были задернуты, солнечный свет все равно проникал через светлую ткань, даже в углах не оставляя спасительного полумрака. В июне дни в Москве долгие, сумерки настанут только часа через два… Если бы он ослеп! Зачем ему солнце и лето, если все кругом — вранье, сплошное вранье! Иллюзия. Все только притворяется хорошим, только кажется. И люди, и сама природа. Везде обман, ни на что нельзя полагаться. Солнечные лучи ласкают тело, а потом у забывшего осторожность человека появляются страшные ожоги, и кожа вздувается пузырями и облезает, и приходит боль, страшная боль…

За окном слышались раздражающие звуки стройки, — какая-то компания купила соседний дом и начала переоборудовать его под свои нужды. Компания, видно, торопилась: строители работали с раннего утра до позднего вечера, почти без перерывов. Обычно он пропускал эти звуки мимо сознания, а теперь стук и лязг словно впивались в его мозг, крутили и вытягивали, и невозможно было выносить это дольше… Он протянул руку, нащупал валявшийся на полу рядом с диваном плеер и швырнул его в окно. Звякнуло разбитое стекло, посыпались осколки. Но облегчения этот жест не принес.

Боль нарастала. Это была уже почти физическая боль, невыносимо саднило в груди, ком подкатывал к горлу и стало трудно дышать.

Владик поднялся, двигаясь как сомнамбула, спустился вниз. Работы на стройке вдруг прекратились. В неожиданно наступившей тишине казалось, что каждый звук — даже звук шагов — усиливается, эхом отдаваясь в громадной пустой квартире.

Владик прошел на кухню. В раковине скопились немытые с завтрака тарелки, на плите — засохшие пятна убежавшего кофе. Всякими модными кухонными прибамбасами пользовалась мать, а отец не любил кофеварку и делал себе кофе по утрам в старенькой медной джезве. При мысли об отце лицо Владика болезненно скривилось, как от удара…

Это было не то чтобы твердое и сознательное решение — просто хоть какой-то выход. Владик, двигаясь совершенно механически, открыл кухонный шкафчик и достал оттуда небольшой нож с черной пластмассовой ручкой. Обычно этот нож использовали для резки сыра, колбасы и прочих продуктов, которые принято подавать тонкими ломтиками. Надавил пальцем на острие — тут же выступила кровь. Впрочем, можно было и не пробовать, в их доме ножи всегда были безупречно заточены, за этим следил отец. Почему-то считается, что, если в доме живет настоящий мужчина, он не потерпит тупых ножей. Его отец — настоящий мужчина, и всегда был таким. Внезапно перед глазами встало лицо отца, каким он увидел его в то мгновение в зеркале, — животное, грубое лицо, оскал хищника, не собирающегося упускать свою добычу… Как все это противно!

Владик, все еще сжимая в руке нож, пошел в ванную. Там он разделся, аккуратно сложив свою одежду на крышку корзины для белья, включил краны и стал наблюдать, как сильная струя воды бьет по мрамору ванны. Когда дно покрылось водой примерно на глубину ладони, он забрался в ванну и вытянулся, стараясь расслабиться.

Сейчас он боли не чувствовал. Нет, она не прошла, просто стала какой-то привычной; а может быть, он так притерпелся, что она стала частью его существа. Им овладело тупое равнодушие ко всему на свете. Когда вода заполнила ванну почти до краев, Владик закрыл краны, взял нож и надрезал свою руку у запястья. Струя крови расплывалась, смешиваясь с водой, теряла ярко-алый цвет и становилась как будто грязной. Он наблюдал, как течет его кровь, спокойно, даже отстраненно. Подождать еще немного, совсем немного, чуть-чуть, — и все, наконец, закончится…

За всю дорогу до Москвы Андрей и Лариса не сказали друг другу почти ни слова. Она сидела рядом, вжавшись в мягкие кожаные подушки, так тихо, что он даже дыхания ее не слышал. Словно не живая женщина сидела рядом, а бесплотный дух, привидение. Впрочем, и бледна она была как привидение. Или это только казалось в неверном свете уличных фонарей?

Машина остановилась перед Ларисиным подъездом. Она взяла свою сумку и, не поднимая головы, даже не взглянув на своего спутника, распахнула дверцу, собираясь выйти. Тут Андрей не выдержал. Он схватил ее за руку — может быть, грубо, но сейчас ему было не до приличий:

— Лора, ты с ума сошла! Мы оба с ума сошли! Что мы делаем? Зачем?

Она, все так же не поднимая глаз, попыталась выдернуть руку, но пальцы Андрея держали крепко.

— Зачем, черт побери? — гневно повторил он. — Зачем ты уходишь? Это же глупо!

— Нет, — она говорила тихо, но твердо. — Это правильно. Это единственный выход из… из этого тупика.

— Но почему, почему?

Лариса наклонилась и посмотрела Андрею в глаза:

— Говорят, что прошлое человека определяет его будущее. Но иногда бывает так, что прошлое перечеркивает будущее, — голос ее сорвался. — И не мучай меня больше, пожалуйста, не мучай! Оставь меня навсегда, навсегда!

Она выдернула руку, быстро выбралась из машины и скрылась в подъезде.

После ее ухода он еще некоторое время сидел в машине, стиснув руками руль и глядя прямо перед собой. С Андреем произошло то, чего с ним еще никогда в жизни не случалось: он совершенно растерялся. Ведь именно сейчас все могло бы наладиться, все могло бы быть так хорошо! Дурацкий вопрос «почему», на который он так и не получил ответа, стучал в висках и отдавался тупой болью в затылке. Да, восемь лет назад он поступил подло. Когда Лариса сказала ему о своей беременности, он настоял на аборте. Но иного выхода не было! И потом… Тогда он еще не понимал, как сильно он ее любит, как она ему нужна. Что же, теперь всю жизнь он должен расплачиваться за это непонимание? Ведь у них могут быть еще дети!

Пошел дождь, сначала слабый, потом все сильнее и сильнее. В этом месяце дожди шли по ночам, а днем стояла изнуряющая жара. Почти машинально Андрей включил «дворники». Это движение словно вернуло его к жизни. Однако не может же он простоять здесь всю ночь! Утро вечера мудренее, может быть, завтра все наладится и прояснится! Андрей повернул ключ зажигания, и через пять минут машина уже неслась по пустому проспекту. Он ехал домой.

«Скорая» стояла на повороте с бульвара, у самого въезда в переулок. «К кому бы это?» — подумал Андрей, припарковывая неподалеку свою «ауди». Он захлопнул дверцу, включил сигнализацию и только шагнул по направлению к подъезду, как навстречу ему два молоденьких санитара вынесли носилки, на которых лежал Владик, с закрытыми глазами, белый как мел. Рядом шел третий санитар с капельницей в высоко поднятой руке. Андрей застыл, а потом рванулся вперед:

— Что?! Что с ним?

Санитар отстранил его свободной рукой:

— Отойдите, не мешайте.

— Что с ним? Это мой сын!

— Смотреть лучше за сыном надо, папаша.

— Он… жив?

— Пока да.

— Андрюша! — Ирина, которую он сразу даже не заметил, бросилась к нему, прижалась всем телом, содрогаясь от рыданий. — Андрюша! Где же ты был?

Потом все смешалось: как он ехал за машиной «Скорой помощи», а рядом всхлипывала Ирина, как они сидели вдвоем в приемном покое, ожидая приговора врачей…

Ему казалось, что за одни короткие сутки он прожил большую часть своей жизни.

Часть третья

Возвращение

Глава 1

Золушка во дворце

— Сет!

Две девушки — блондинка и брюнетка — в коротких теннисных юбочках, обе стройные и загорелые, подошли к сетке и пожали друг другу руки.

— А у тебя неплохо получается, — брюнетка тыльной стороной ладони смахнула капельки пота со лба. — Особенно если учесть отсутствие регулярных тренировок. Можно сказать, ты прирожденная теннисистка. Но до меня тебе, конечно, далеко.

— Завтра отыграюсь, — пообещала блондинка, улыбаясь недавней сопернице.

Брюнетка недоверчиво передернула плечами:

— Ну уж!

— Отыграюсь, отыграюсь!

— Что мне в тебе нравится, так это твой необоснованный оптимизм, — брюнетка обняла блондинку за талию, и они вместе направились к зрителям, наблюдавшим за игрой из-за сетки корта.

Зрителей было немного: два молодых человека, по странному стечению обстоятельств тоже блондин и брюнет. Блондин — совершенно невыразительный, из тех, мимо кого пройдешь и раз, и два, и три, и все равно не запомнишь. А вот брюнет был просто создан для того, чтобы приковывать женские взгляды: высокий, широкоплечий, длинноногий, с узкими бедрами и угадывавшейся под тонкой летней рубашкой великолепно развитой мускулатурой, он являл собой образчик плейбоя.

— О, Тони, привет, — весело сказала Николь. — Рада тебя видеть. Ну что, мальчики, как вам понравилась моя ученица?

— Вы, Лора, несомненно делаете успехи, — сдержанно похвалил Люк.

— Успехи? Да это просто грандиозно! — шумно возмутился черноволосый красавчик, которого Николь назвала Тони. — Ты же говорил, что мадемуазель практически не имела никакой возможности тренироваться! А Николь ведь играет в теннис с пяти лет.

— С трех, — поправила Николь. — Познакомься, Лора: это наш друг Антуан Бриссар.

Лариса протянула руку:

— Очень приятно.

— Рад знакомству, мадемуазель.

На Ларису из-под густых черных ресниц смотрели ласковые темно-синие глаза. Она отметила про себя, что лицо у Антуана Бриссара под стать его фигуре: смуглое, с правильными крупными чертами, волевым подбородком и упрямыми выразительными губами. Оно казалось бы жестоким, как у римских центурионов, если бы не взгляд, мягкий и словно обволакивающий. Взгляд прирожденного соблазнителя.

— Тони учился вместе с Люком, — пояснила Николь.

— В закрытой школе мсье Леборака?

— О нет! — рассмеялся Антуан. Когда он смеялся, на щеках появлялись ямочки. — Для такой школы я недостаточно хорош. У меня нет могучей армии предков за плечами.

— Ничего, это тебя не портит, — небрежно бросила Николь. — В Тони были влюблены все мои подруги, а среди них найдутся три-четыре графини и даже маркизы. Ты хочешь сыграть парочку геймов, Тони?

Антуан развел руками, показывая на свой костюм:

— В другой раз. Ты же видишь, я не при параде.

Николь пожала плечами:

— Ты мог бы сходить переодеться.

— Долго ждать.

— Ну тогда пошли в дом, — решила Николь. — Сколько можно здесь стоять. К тому же я хочу чаю, и Лоретта тоже. Думаю, что и вы не откажетесь.

Вся компания направилась к замку. Теннисные корты находились в дальнем конце большого парка, если с центральной аллеи свернуть направо, на посыпанную желтым песком дорожку между кустами барбариса. Дорожка была столь узкой, что по ней едва можно было идти вдвоем. Так получилось, что Николь с Люком прошли вперед, Ларисе же в сопровождающие достался красавчик Антуан.

— Ты давно приехал? — обернувшись через плечо, спросила Николь.

— Только что. Велел Жану отогнать машину в гараж, пошел к дому и сразу встретил Люка, он как раз направлялся посмотреть на вашу игру. Ну я и решил составить ему компанию.

— Бедненький, так ты, наверное, голоден? Я прикажу подать к чаю чего-нибудь посущественнее.

— Не трудись, я не голоден, — заверил ее Антуан.

Николь пожала плечами, походя сорвала веточку барбариса и ускорила шаг.

— Вот в этом она вся, — тихо сказал Антуан, наклонившись к Ларисе.

— В чем «в этом»? — не поняла Лариса.

— Как вы думаете, когда мы с Николь виделись в последний раз?

Вопрос показался Ларисе крайне странным. Откуда ей знать, когда они виделись? Наверное, до поездки Николь в Москву…

— Месяц назад? — неуверенно предположила она.

— На прошлое Рождество, — сказал Антуан. — Полтора года назад.

Лариса изумилась:

— В самом деле?

— Да. И никаких тебе «как дела» и «как живешь» при встрече после столь долгой разлуки. Наша Николь всегда занята исключительно собой. Остальные ее интересуют лишь постольку, поскольку касаются ее собственной персоны, и ни на йоту больше. Великолепное воплощение в жизнь принципа полного невмешательства в дела ближнего.

На это замечание Лариса ничего не ответила, но про себя сочла его неуместным. За глаза так отзываться о хозяйке дома, да еще в разговоре с малознакомой девушкой!

— Только не подумайте, что я осуждаю Николь, — словно прочитав ее мысли, сказал Антуан. — Просто констатирую. Она такая, какая есть, и в этом ее прелесть. Мы с Николь давние и хорошие друзья. Настолько хорошие, что я всегда приезжаю в Сент-Эгнен на Рождество. Это уже стало чем-то вроде традиции. Еще с тех пор, как мы с Люком учились в Сорбонне…

— Вы? Вы учились в Сорбонне? — не удержавшись, переспросила Лариса и покраснела, поняв, что допустила бестактность.

Но Антуан, вместо того чтобы обидеться, заразительно расхохотался:

— Вот! Так мне и надо! А что, я совсем не похож на выпускника Сорбонны? Не смущайтесь, не смущайтесь! Скажите, что у меня вид скучающего плейбоя!

Лариса покраснела еще больше. По правде говоря, она так и подумала. И внешность Антуана, и его костюм — шелковая кремовая рубашка и брюки цвета жженого сахара — все наводило на подобные мысли.

— А я, между прочим, закончил юридический факультет, — отсмеявшись, серьезно сказал Антуан. — И сейчас состою в гильдии адвокатов.

— Извините меня, мсье Бриссар, — улыбнулась Лариса. — Конечно, с моей стороны весьма опрометчиво судить о человеке только по его внешности.

— Пустяки, — махнул он рукой. — И знаете что? Зовите меня просто Тони.

— Хорошо, Тони. А вы меня — Лорой.

Лариса протянула ему руку. Он осторожно пожал протянутую ладошку. Пальцы у Тони были сильными и прохладными.

— Эй! Ну где вы там? — У поворота на большую аллею их ждали Николь и Люк, ушедшие далеко вперед.

— Идем, идем! — отозвался Тони.

В прохладном холле компанию заливистым лаем встретил маленький коричневый комочек. Гладкошерстный таксик, совсем еще щенок, выкатился откуда-то из-под лестницы и бросился под ноги Ларисе, вертясь как волчок и требуя внимания. Лариса подхватила его на руки и прижалась лицом к мягкой коричневой шерстке, приговаривая по-русски:

— Ероша, Ерошенька, оставили тебя, все про тебя забыли, маленький мой…

— У вас еще один новый член семьи? — подняв брови, ласково-насмешливо спросил Антуан.

— Это мне подарили прямо перед отъездом, — пояснила Лариса. — Он еще совсем маленький, ему всего два месяца.

— Прелесть, правда? — Николь потрепала таксу за длинные ушки и поцеловала в холодный черный нос. — Ух ты, моя лапочка!

— А как его зовут?

— Ерофей, Ерошка. Е-рош-ка, — повторила Лариса по слогам трудное русское имя.

Чай был приготовлен в маленькой гостиной, французские окна которой выходили прямо в небольшой цветник. Одуряющий аромат левкоев, петуний и душистого горошка разливался в воздухе, проникая в комнату вместе с солнечным светом через раскрытые створки окон. Маленькая гостиная была одной из немногих комнат нижнего этажа, которой пользовались ежедневно: в ней сервировали второй завтрак и дневной чай. Обеды и ужины, как наиболее значительные трапезы, проходили более торжественно, в столовой.

На небольшом белом с золотом столике, инкрустированном перламутром, уже стоял серебряный поднос с большим фарфоровым чайником и таким же кофейником. При взгляде на еду Лариса тяжело вздохнула: ну все, сейчас все калории, сброшенные на корте, вернутся обратно и еще удвоятся. И как только Николь ухитряется оставаться стройной при такой кормежке? Впрочем, она же обычно живет не здесь, а в Париже… К чаю подали традиционные круассаны, белый хлеб, масло, несколько видов джемов в специальных вазочках, мед, маленькие бутербродики-канапе, шоколадный торт, сливки и песочное печенье.

— Ого! — потер руки Тони. — Приятно видеть, что у вас все по-прежнему. Брижжит, как всегда, на высоте!

Брижжит звали кухарку Бовильеров.

— Ну ладно, вы располагайтесь и начинайте угощаться, — приказала Николь. — А мы с Лореттой примем душ и к вам присоединимся.

Ерошка, так и сидевший на Ларисиных руках, при виде накрытого стола тоже оживился и заерзал, пытаясь высвободиться и сползти на пол. Он уже знал: если вовремя занять удобное местечко у ног людей, можно и себе выпросить нечто вкусненькое. Николь заметила эту маленькую собачью хитрость.

— Да оставь ты Ерошку здесь, — посоветовала она. — Только возьми с Люка слово, что он не будет закармливать его печеньем…

Через пятнадцать минут Лариса, освеженная и переодетая, вошла в маленькую гостиную. Николь, как всегда, успела ее опередить. Она сидела между Люком и Тони, очень прямая, очень изящная, и наливала себе кофе из кофейника в маленькую белую чашечку. Ерошка чинно сидел рядом с Люком, делая вид, что происходящее за столом его не касается.

— А вот и Лоретта, — сказала Николь, отставив кофейник. — Твой Ерошка уже забеспокоился, куда ты пропала. Да и Тони тоже. Иди сюда, садись между мной и Тони. Доставь ему удовольствие поухаживать за тобой.

Лариса взглянула на компанию за столом. Ей вдруг на секунду показалось, что она случайно попала в кадр какого-нибудь фильма из жизни высшего света. Потому что только в фильмах она видела людей, одетых в современные модные вещи, и вообще вполне современных и обычных, непринужденно распивающих чай в музейных апартаментах, словно скопированных со старинной картины. В самом деле, стены, обтянутые светло-серым шелком, голубой с золотом потолок, белые кресла на выгнутых ножках с резными золочеными подлокотниками явно предполагали присутствие дам в кринолинах и кавалеров в напудренных париках и расшитых камзолах, а не молодых людей в легких летних рубашках и девушек в брюках. Хотя брюки были на Николь, сама Лариса надела короткое цветастое платье, тоже не слишком подходящее к серо-бело-голубой с золотом обстановке.

— Ну, иди же сюда! — опять позвала Николь. — Хватит любоваться нашей живописной группой! Тебе что налить, кофе или чаю?

— Лучше чаю, — сказала Лариса, стряхивая наваждение и усаживаясь в мягкое белое кресло. — И, если можно, покрепче. Я бы хотела взбодриться. Даже каждодневные впечатления от Сент-Эгнена все еще слишком сильно на меня действуют.

Она говорила правду. Ощущение ирреальности происходящего пришло не сейчас, — оно не покидало Ларису всю неделю, проведенную в старинном замке. Лариса Никак не могла привыкнуть к тому, что этот памятник архитектуры принадлежит ее будущему отчиму, а значит, и ее матери. Смотреть на Сент-Эгнен как на свой дом Лариса не могла, как ни пыталась, — все равно как ей предложили бы поселиться в Эрмитаже или в Петергофе. Хотя жилые комнаты в Сент-Эгнене были вполне современного вида, со всеми удобствами, в том числе с кондиционерами и ванными комнатами при каждой спальне. И мебель в них современная — никаких парчевых кресел, кроватей под бархатными балдахинами и старинных шерстяных ковров с вытканными на них сценами соколиной охоты. Все это в замке, конечно, имелось, но только на нижних этажах. А в Ларисиной спальне, например, о древности замка напоминал лишь мраморный камин с затейливой литой решеткой. Меблирована же комната была светлым ореховым гарнитуром, удобным и изящным.

Замок Сент-Эгнен начал строиться еще в одиннадцатом веке как фортификационное укрепление на подступах к городу Блуа. Строился он в основном из подручного материала — известняка, который в избытке добывался на берегах реки Шер. Потом, в конце пятнадцатого века, когда тогдашний владелец замка Клод де Бовильер женился на мадемуазель Роган и соединил не только два старинных рода, но и два громадных состояния, он переделал замок, пристроив к основной его части два крыла, уже не из мягкого известняка, а из дорогого и прочного серого камня. Дочь Клода де Бовильера, Луиза, продолжила отцовские начинания, задумав дополнить два этажа замка третьим, более современным. Но то ли Луизе было недосуг, то ли ее отвлекли другие дела, поважнее, — словом, этот проект так и остался воплощенным лишь в чертежах на бумаге. А потом финансовые дела Бовильеров пошли все хуже и хуже. Строительство Сент-Эгнена заморозилось почти на двести лет, пока предприимчивый Антуан де Бовильер, о котором Ларисе рассказывала Николь, не сделал карьеру при Наполеоне и в период Реставрации. В результате третий этаж был возведен едва ли не в конце девятнадцатого века, что и позволило сделать его таким удобным для жизни.

Сейчас в музейной неприкосновенности сохранялись помещения первого этажа: парадная зала, голубая гостиная, картинная галерея, малый охотничий кабинет… На втором этаже, правда, была еще одна комната, которой не касались декораторы и дизайнеры, так называемая королевская спальня. Эта комната в последние годы действительно использовалась по назначению, она служила спальней Клотильде де Бовильер, матери Николь и Люка. Теперь королевская спальня стояла необитаемой, и без нужды туда старались не заходить. Лариса была в ней всего пару раз: голубая комната с тяжелыми синими портьерами, широкая постель под бархатным балдахином, а напротив — громадное старинное зеркало. Самое подходящее место для фамильного привидения, подумала Лариса, в первый раз переступив порог королевской спальни. Долго здесь человеку находиться нельзя, какое-то странное, гнетущее впечатление, словно воздуха не хватает… И как только старая графиня здесь жила? Да еще это зеркало — жутковато, наверное, видеть свое отражение в мутном стекле, помнящем людей, живших сотни лет назад. И жутковато спать на этой громадной кровати, похожей на катафалк. Б-рр… Но Николь как-то вскользь заметила, что ее мать любила эту комнату.

Парадные помещения замка по вторникам и четвергам были открыты для осмотра за плату. Кроме того, посетителям показывали винный погреб и старую кухню. В этой кухне, разумеется, давно не готовили. Ни одна кухарка ни за что бы не справилась с огромными котлами и кастрюлями, стоявшими на плите в качестве экспонатов. Когда Лариса их в первый раз увидела, то подумала: с места такую посуду может сдвинуть только экскаватор.

В качестве экскурсовода выступала домоправительница замка Сент-Эгнен-сюр-Шер мадам Шарль. Лариса ее побаивалась: мадам Шарль, строгая пожилая дама, седая и импозантная, служила семейству де Бовильеров уже почти двадцать лет, с тех пор как овдовела, потеряв мужа в автомобильной катастрофе. К Ларисе и ее матери мадам Шарль явно относилась как к нежелательным гостям; держалась с ними крайне холодно, но подчеркнуто вежливо и корректно.

Однако часто работы по вторникам и четвергам у мадам Шарль и вовсе не было. Туристов в замок приезжало не так уж много: иногда завернет какая-нибудь путешествующая пожилая пара или семейство с детьми.

— О чем вы задумались, дорогая Лора?

Лариса вздрогнула и чуть не опрокинула протянутую ей Антуаном чашку с чаем:

— Да так. Просто никак не могу привыкнуть. Мне немного странно жить в замке.

— Но приятно? — полувопросительно-полуутвердительно произнесла Николь.

Лариса неопределенно пожала плечами, улыбнулась и ничего не ответила.

— А где счастливые будущие молодожены? — поинтересовался Антуан. — Я думал, что застану здесь все семейство.

Николь налила себе еще чашку:

— Ты имеешь в виду отца и мадам Жанну? Они в Париже, вернутся только завтра. Мадам Жанна должна сделать кое-какие необходимые покупки к предстоящей свадьбе. Если ничего не случится, собирались приехать утренним поездом. А Люк тебе разве не сказал?

— Просто как-то к слову не пришлось, — пробормотал Люк.

Лариса взглянула на него: Люк, опустив глаза, ковырял ложечкой кусок шоколадного торта. Как всегда, его вклад в разговор был минимальным: «да», «нет», «не знаю», «извините»… За всю неделю, проведенную в Сент-Эгнене, новоявленный братец не сказал Ларисе и двух слов, если не считать общих вежливых фраз. Лариса никак не могла понять, то ли он просто такой нелюдимый, то ли не хочет общаться именно с ней. Люк не играл в теннис, не катался верхом, не принимал участия в их с Николь совместных прогулках. А когда они ездили в Тур и Блуа, он находил всяческие предлоги, чтобы уклониться от поездки. Бывали дни, когда Лариса и Николь встречались с Люком только за обедом и ужином. Где он пропадал в остальное время — было неизвестно. Странный ей достался братец, ох, странный… Но Николь его странности, похоже, не беспокоили.

— Знаете что, — сказала вдруг Николь, — у меня есть одно предложение. Сегодня суббота, давайте поедем в Монтрезор или Контре.

Монтрезор и Контре — два ближайших к Сент-Эгнену городка, вроде бы ничем не примечательных…

— А что там такое бывает по субботам? — заинтересовалась Лариса.

— О, летом там в выходные устраивают ночные базары. Очень весело.

— Нет, — вмешался Антуан. — Если ехать — то в Шенонсо. Лора уже видела ночной спектакль?

— Нет, — сказала Лариса. — А что это?

— Это в замках устраивают светомузыкальные представления, — небрежно пояснила Николь. — Замечательная приманка для туристов. По всему парку зажигаются свечи-фонарики, окна замка освещаются, и создается впечатление, что там, внутри — бал с кучей гостей. Можно устроить театр теней, можно… Да много чего можно. Иногда действительно получается очень красиво, иногда — глупо. Но доход приносит немалый.

— А почему же вы в Сент-Эгнене такие не делаете? — простодушно спросила Лариса.

Николь пожала плечами:

— Потому что мы здесь живем. Неужели тебе было бы приятно каждую ночь видеть здесь толпу народа?

— И потом, — сказал Антуан, — Сент-Эгнен для светомузыкальных эффектов не слишком-то приспособлен. Здесь нет каскадных прудов, нет наружных галерей. Да и парк разбит неудачно. Вот Шенонсо — другое дело. Он с самого начала был задуман для праздников.

— Шенонсо — музей, — Николь словно бы обиделась за свой дом. — Но, действительно, можно поехать в Шенонсо. Можем отправиться сразу после чая и Ерошку с собой взять.

— Ерошка для таких мероприятий еще мал, — улыбнулась Лариса, потрепав уснувшего у нее на коленях щенка по загривку.

Глава 2

Романтика под луной

Они отправились в Шенонсо вчетвером на машине Тони — новеньком красном «рено». На этот раз даже Люк не отказался поучаствовать в развлечении, Лариса решила, что из-за приезда Антуана. А может быть, ему просто надоело разыгрывать из себя французского лорда Байрона.

Компания прибыла к замку еще засветло, но все билеты на вечернее представление оказались проданы. Впрочем, как выяснилось, билеты им и не требовались: Николь и Люка служащие замка хорошо знали — как-никак соседи. Им даже предложили погулять в парке и понаблюдать за подготовкой действа. Тони с энтузиазмом принял было это приглашение, но Николь подумала, взглянула на Ларису и отказалась.

— У нас гостья. Будет лучше, если она увидит не репетицию, а само представление. Для усиления впечатления гостям кухню не показывают. А вот по самому замку можно побродить. Ты здесь бывала?

— Давно, — призналась Лариса. — Лет семь назад, когда в первый раз приезжала во Францию.

Сказала и тут же об этом пожалела: тогда мать Николь, первая графиня де Бовильер, была еще в полном здравии, а они с мамой приезжали, можно сказать, нелегально. Лучше про это не вспоминать, особенно в присутствии Николь и Люка. Но Ларисина сводная сестра, казалось, пропустила бестактность мимо ушей.

— Ну, значит, ты мало что помнишь. Тогда пошли в замок.

Шенонсо действительно стоял на воде — он был построен поперек реки, и под арочными сводами нижнего этажа замка по Шеру могли проплывать лодки.

Пройдя подъемный мост, вся компания, не задерживаясь в мрачноватом сводчатом холле, поднялась по узкой винтовой лестнице на первый этаж. В длинный широкий коридор, увешанный гобеленами, выходило несколько дверей. Лариса наугад толкнула ближайшую и попала в небольшое и не слишком уютное помещение. Несмотря на побеленные стены и огромный камин белого мрамора, в комнате было темновато, вероятно, из-за низкого деревянного потолка и огромного гобелена, закрывавшего почти всю стену справа от двери. Огромный резной деревянный сундук, два кресла да роскошный букет цветов в напольной вазе — вот, собственно, и вся меблировка. Лариса подошла поближе к медной табличке на стене и прочла: «Спальня Дианы де Пуатье».

Над камином висел большой портрет сидящей женщины в черном платье с белым кружевным воротником, в черном чепце и черной вуали. Женщина была немолода и некрасива. «Неужели это и есть Диана? — обескураженно подумала Лариса. — Да нет, не может быть! Двойной подбородок, желтое отечное лицо — чем тут было пленяться двум королям?»

— Хороший портрет, правда? — голос Тони прозвучал так близко, что Лариса вздрогнула. Она и не заметила, как он вошел вслед за ней, ступая мягко и неслышно, словно большой хищник.

— Хороший, — неуверенно согласилась Лариса.

— Вот такой она и была — умная и хитрая. Страшная женщина, но великий политик.

— Да, но я думала, она была еще и красивая…

Тони поднял брови:

— У мадам Екатерины много достоинств, но красотой она никогда не отличалась.

— А разве это не Диана?

— Вы невнимательны. Вот же перед ней на столике корона. Это Екатерина Медичи.

— А почему же написано, что это комната Дианы де Пуатье?

— Она в ней и жила — до тех пор, пока ее отсюда не попросили. Как только Генрих Второй погиб на турнире, королева сразу отобрала у прекрасной Дианы Шенонсо, предложив ей взамен свой замок Шамон на Луаре, далеко не такой роскошный. Собственно, отправила соперницу в ссылку.

— Да, я об этом читала. Так что же, здесь от Дианы ничего не осталось?

— Практически нет. — Заметив разочарование, явственно отразившееся при этих словах на Ларисином лице, Тони поспешил ее успокоить: — Зато здесь потом бывали другие, не менее знаменитые женщины. Пойдемте дальше. Предлагаю вам себя в качестве гида.

Тони сделал приглашающий жест рукой. Ларисе почему-то не улыбалась такая прогулка: Тони был слишком красив, слишком галантен и не вызывал у нее доверия.

— А где остальные? — нерешительно спросила она.

Тони ослепительно улыбнулся:

— Разбрелись кто куда. Держу пари, что Люк в библиотеке.

— В библиотеке? — удивилась Лариса. — Разве здесь сохранилась библиотека?

— Если вы имеете в виду книги, то нет. Библиотека Екатерины Медичи — единственная комната замка, в которой совсем ничего не менялось с 1521 года, а Люка влечет подлинная старина. Он там проникается духом предков.

— Вот как? Я не знала. А как насчет Николь?

Тони пожал плечами:

— Насколько я знаю, у Николь здесь нет определенных пристрастий, так что она может быть где угодно. Пойдем поищем ее?

— Может быть, она не хочет, чтобы ее нашли, — задумчиво сказала Лариса. — Может быть, она тоже, как Люк, забралась в какой-нибудь уединенный уголок и теперь беседует там с духом бывшей владелицы замка.

Тони качнул головой:

— Уверен, что нет. Николь не романтична. Скорее всего, она спустилась в винный погреб и ревниво сравнивает качество их вина с вином Сент-Эгнена.

— Что же, вы предлагаете и нам сразу отправиться в винный погреб?

— Бог мой, ну, разумеется, нет. Я предлагаю последовательно осмотреть все, что есть в замке.

Он взял Ларису под локоток и провел через комнату к противоположной двери…

Из всех комнат, по которым ее последовательно провел Тони, сердце Ларисы дрогнуло только в спальне Габриэль д’Эстре. К королевской крови Лариса была равнодушна и не интересовалась всякими династическо-геральдическими тонкостями, но ее, как и любую женщину, волновали и трогали романтические любовные истории. Король Генрих Четвертый, сделавший для Франции примерно столько же, сколько для России Петр Первый, был не только великим реформатором, но и великим бабником. Он волочился за каждой юбкой, легко завоевывал женщин и так же легко их бросал — до тех пор, пока в сорок лет не влюбился в восемнадцатилетнюю Габриэль д’Эстре. Прелестная Габриэль стала любовью и смыслом всей его жизни, родила ему четверых детей и чуть не сделалась королевой Франции — не успела: то ли ее отравили, то ли она сама умерла от родов.

— Я не знала, что она бывала в Шенонсо, — задумчиво сказала Лариса, проводя пальцем по маленькому деревянному столику, стоящему рядом с белым мраморным камином.

— Дважды, вместе с королем. Между прочим, старший сын Генриха и Габриэль, Цезарь Вандомский, потом был владельцем этого замка.

— Как?

— Он женился на племяннице вдовствующей королевы Луизы Лотарингской и получил его в приданое. Кстати, вы не заметили, что вся история Шенонсо так или иначе связана с любовными делами французских королей? То он принадлежит королевской любовнице, то королевскому внебрачному сыну… Словно сама любовь живет где-то в этом замке. Может быть, здесь действительно есть какое-то волшебство?

Эти слова Тони произнес, подойдя к Ларисе почти вплотную, — так близко, что его дыхание щекотало ей ухо.

— Здесь красиво, — дипломатично сказала Лариса, отступая на шаг. — Может быть, теперь поднимемся на второй этаж?

Второй этаж встретил их длинной светлой галереей, мощенной серыми и белыми каменными плитами. Лариса подошла к окну: вид отсюда открывался потрясающий. Шер, мелкая, как и Луара, была очень живописна. Отмели, острова и островки, поросшие кустарником, отражались в спокойной глади воды, темной, сине-серой в наступающих летних сумерках. А если посмотреть из окна сразу вниз, можно увидеть отражение самого замка, такое ясное, четкое и реальное, что казалось — отражение и есть настоящий Шенонсо.

— Потрясающий вид, — Тони опять неслышно возник за ее спиной. — Не зря Шенонсо называют жемчужиной долины Луары.

И опять он наклонился так близко, что почти коснулся губами ее виска. Но на этот раз Лариса вскинула на него глаза с откровенным неудовольствием:

— Вы хотите что-то сказать мне по секрету?

Синие глаза Тони смотрели прямо в ее глаза:

— Почему вы так решили?

— Потому что больше незачем так близко ко мне наклоняться. Слух у меня хороший, и все слова я вполне воспринимаю на нормальном расстоянии. Кроме того, не люблю, когда мне шепчут прямо в ухо.

Но смутить Тони было трудно. Он отступил, ненамного, всего на полшага:

— Хорошо, в следующий раз я это учту.

Под его взглядом Ларисе стало неловко.

— А на втором этаже тоже есть королевские спальни? — поинтересовалась она, чтобы сменить тему. Вообще-то ей никуда не хотелось идти. Лариса с удовольствием постояла бы здесь, полюбовалась бы видом на парк, на Шер… Но только в одиночестве, без Тони.

— О да. Есть одна, и совершенно замечательная, — Тони с легкостью вернулся к роли гида. — Комната королевы Луизы Лотарингской. После того, как убили ее мужа, короля Генриха Третьего, последнего из династии Валуа, королева поселилась в Шенонсо. Она прожила здесь в затворничестве двенадцать лет, до самой смерти. Пойдем посмотрим? Спальня расположена сразу за галереей.

Лариса улыбнулась и быстро пошла вперед. Ей почему-то совсем не хотелось, чтобы Тони снова взял ее под руку.

Спальня королевы Луизы действительно ничуть не походила на остальные комнаты замка. Даже странно, что в веселом Шенонсо, приюте стольких романтических любовей, есть такой мрачный уголок.

Вся спальня была затянута темно-синим шелком с вытканными по нему белыми лилиями, и даже потолок был темно-синим. Посередине комнаты стояла скамеечка для молитвы и подставка для молитвенника. Здесь не было ваз с цветами — цветы казались неуместными в этом царстве скорби. Даже громадный белый камин смотрелся как надгробная плита. По странной ассоциации спальня Луизы Лотарингской напомнила Ларисе другую спальню, тоже сине-голубую, призрачную и печальную, в замке Сент-Эгнен. Спальню старой графини.

— Ее называли белой королевой, — Тони вошел в комнату следом за Ларисой. — Белый цвет — цвет траура для королей, и мадам после смерти мужа не носила других платьев.

— Она так любила короля? — тихо спросила Лариса.

— Нет, — вдруг раздался хрипловатый насмешливый голос Николь. — Генрих Третий был слабохарактерным циником, премерзкое сочетание. Плохой король и никакой муж. К тому же он любил мальчиков, женщины — в том числе и собственная жена — его совсем не интересовали.

Николь вышла на середину комнаты, до этого она стояла у окна, заслоненная от глаз вошедших выступом камина.

— Вот ты где, — протянул Тони. — Впрочем, я предполагал, что мы тебя здесь найдем.

— Да? — Николь стояла, насмешливо прищурившись, засунув руки в карманы своих белых летних брюк и покачиваясь с носка на пятку. — Она не любила короля, но считала себя обязанной позаботиться о королевской чести. Одним словом, пытаясь хоть как-то восстановить подмоченную репутацию супруга, мадам Луиза принесла себя в жертву. Он Лувр превратил в бордель, она Шенонсо — в молельню.

— Да уж… — Лариса передернулась. — Действительно жертва. Двенадцать лет прожить в этом склепе… Удивительная женщина.

Николь медленно сказала:

— Она поступила так, как должна была поступить.

Лариса с удивлением взглянула на свою сводную сестру. Лицо у Николь словно окаменело, глаза сузились, почти скрывшись под густыми черными ресницами. «Поступила так, как должна была…» Что она хотела этим сказать?

Но мгновение прошло, и Николь снова стала такой же, как всегда. Она тряхнула головой, отгоняя какие-то тревожившие ее непрошеные мысли:

— Ладно, пойдемте отсюда. В сумерках здесь действительно жутковато. А скоро уж и совсем стемнеет.

Люк уже ждал их у выхода. Он стоял, прислонившись к перилам моста, и вид у него был, как обычно, отрешенный и безучастный.

— Ну как, насладился общением с духами? — поддела его Николь. — Что новенького в аду, у мадам Екатерины?

— Передает тебе привет, — меланхолично отозвался Люк и повернулся к Ларисе, — вам здесь понравилось?

— О да, — искренне ответила она. — Очень! Вот только до вашей любимой библиотеки мы не дошли.

— Ничего страшного. В другой раз я специально вас туда свожу, — улыбнулся Люк. Он так редко улыбался, что улыбка на его лице казалась явлением чужеродным. — Что будем делать? До праздника еще полчаса.

— Пошли пока погуляем, — предложила Николь.

В небольшой деревушке, расположенной рядом с замком, царило праздничное оживление. На улицах было необычайно людно, двери в маленьких магазинчиках и лавочках распахнуты настежь, а кое-где на улицах молодые парни устанавливали нечто, напоминающее длинные прилавки. Здесь тоже намечался ночной базар и веселое гулянье.

Компания прошлась по главной (и единственной) улице взад-вперед, постепенно проникаясь радостным настроением субботнего вечера.

Внимание Ларисы привлек большой, от руки написанный плакат на дверях маленькой сувенирной лавочки: «Дамы и господа, здесь немного говорят по-испански, пытаются говорить по-английски, а по-немецки можно объясниться на пальцах», причем все эти надписи были изображены на соответствующих языках.

— С чувством юмора хозяин, — заметила она. — Давайте зайдем?

— Зачем? — пожала плечами Николь. — Уверена, что ничего особенного там нет, обычный стандартный набор для туристов.

— Все равно, я хочу поощрить лингвистический талант автора этой вывески, — сказала Лариса, — Идите вперед, я догоню.

— Мы догоним. — Тони, хотя его никто и не просил, направился к двери магазинчика за Ларисой.

Лавочка действительно оказалась так себе, безделушки и сувениры, в избытке продающиеся на каждом шагу: кружки, пепельницы, футболки с трафаретом «Шенонсо», открытки, дешевые фаянсовые куколки… Хозяин — молодой парень лет двадцати двух — двадцати трех — при виде посетителей оживился и выскочил из-за кассы:

— Что господам угодно?

— Просто посмотреть, — Лариса решила для начала заговорить по-английски.

— О, мадам приехала из Штатов? — оживился парень. — Я могу предложить вам прелестный сувенир, не слишком дорогой и в чисто французском стиле.

Он нырнул куда-то за ширму, увешанную рекламными плакатами разных туристических достопримечательностей.

Лариса слегка оторопела и бросила на Тони неуверенный взгляд:

— Неужели я похожа на американку?

Тони хмыкнул, но ответить не успел: хозяин уже снова был тут как тут. Он поставил перед Ларисой пару фарфоровых куколок, одну — в кринолине, другую — в коротких штанах и камзоле. Дама в крошечных фарфоровых ручках держала букетик роз, а у кавалера была миниатюрная шпага, совсем как настоящая.

— Это Диана и Генрих. Неужели вы не хотите увезти их с собой на память о Шенонсо?

Лариса покрутила в пальцах фигурки. Небольшие, размером с ладонь, они были очень забавны, и Ларисе вдруг ужасно захотелось их купить.

— Сколько они стоят? — поинтересовалась она.

Парень не моргнув глазом назвал такую цену, что она тут же отставила куколок в сторону. Даже реальные персонажи не заплатили бы таких денег за свои копии.

— Ну, приятель, что-то ты загнул, — сказал Тони.

— Ручная работа, — хозяин пожал плечами, — снизить цену не могу. У меня еще дешевле, чем в любом другом месте.

Лариса еще раз взглянула на фигурки, поколебалась мгновение, но все-таки решила воздержаться от покупки. Наверное, сработала привычка, такая давняя, что стала чем-то вроде инстинкта. Раньше во всех заграничных вояжах у нее было весьма ограниченное количество личных денег, и Лариса тратила их на более полезные вещи, а не на сувениры. Своих собственных денег у нее и сейчас было немного. Конечно, в любой момент можно обратиться к кошельку Жерара, но Лариса из щепетильности предпочитала этого не делать.

Николь и Люка они нагнали у небольшого импровизированного кафе, открывшегося в конце улицы. Здесь можно было купить бутерброды с домашним козьим сыром и зеленью, молодое вино, и еще нечто вроде русских ватрушек — булочки с творогом, но не сладким, а острым и соленым. Булочки и бутерброды делали тут же две женщины, пожилая и молоденькая, наверное, мать и дочь. А пожилой француз, по виду типичный крестьянин, разливал вино. «Местный семейный подряд, — усмехнулась про себя Лариса. — Наверное, приехали с какой-нибудь близлежащей фермы».

Николь уже в одной руке держала стаканчик с вином, в другой — булочку. Люк меланхолически жевал бутерброд с сыром.

— Легкий ужин на свежем воздухе, — весело сказала Николь. — Попробуй, Лора, у мадам Бове лучший творог во всей округе.

— Мадемуазель Николь вся в свою матушку, — улыбнулась женщина за прилавком. — Мадам де Бовильер, царство ей небесное, предпочитала мой творог всем остальным и даже специально присылала Жана за ним в «Дубы».

— «Дубы» — так называется ферма мадам Бове, — пояснила Николь.

Действительно она не заметила, как вздрогнула Лариса при упоминании старой графини, или только сделала вид?

Лариса и оглянуться не успела, как Антуан уже поднес ей стакан вина и такую же булочку, как у Николь. Сам он ограничился стаканом минеральной воды.

Постепенно сумерки сменились бархатной, почти южной чернотой ночи. Впрочем, почему «почти южной»? Лариса про себя прикинула, что, если Париж расположен на широте нашего Краснодара, то Луара — это почти то же самое, что Сочи или Крым. Юг, самый настоящий юг.

Допив вино и минеральную воду, доев действительно потрясающе вкусные булочки, компания поспешила обратно к замку. У входа в парк уже было довольно многолюдно, веселая толпа туристов потихоньку просачивалась внутрь через ворота.

Войдя в парк, Лариса остановилась в изумлении: словно, сделав несколько шагов, она вдруг попала в сказку. Весь парк чудесно преобразился. Вдоль аллей и дорожек горели сотни фонариков-свечей, удваиваясь дрожащими отражениями в воде Шера. Зрители-туристы, гуляющие по дорожкам, в их неверном свете казались персонажами какого-то старинного романа из жизни королей и королев. Звучала негромкая музыка — скрипки, поющие в ночи. Разумеется, эффекты создавались с помощью современной техники, но все было так хорошо замаскировано, что казалось — где-то там, за деревьями, спрятаны настоящие музыканты-скрипачи. Сам замок не был освещен и на фоне деревьев казался темной, немного пугающей громадой.

Лариса под руку с Тони шла по мощеной тропинке, отделенной от воды Шера только невысоким парапетом. Скрипки сменили звуки фортепиано, нежные, словно негромкие всплески воды под веслами плывущей лодки.

— Нет ничего прекраснее ноктюрнов Шопена, особенно в такую ночь, тихую и теплую… — Тони наклонился к ней и почти шептал на ухо. Голос у него был низкий, обволакивающий, голос соблазнителя, неотразимо действующий на женщин.

Но Лариса почти не слышала, что ей говорил Тони. Честно говоря, она не замечала его присутствия. Романтическая обстановка, очарование теплой летней ночи и выпитое вино сделали свое дело: воспоминания, которые Лариса вот уже почти десять дней упорно отгоняла от себя, хлынули мощным потоком. Вместо того чтобы наслаждаться впечатлениями настоящего, она перенеслась в недавнее прошлое. Вот она с Андреем в квартире на Смоленской… Его красно-синяя спальня на даче… Они у «Руслана», веселые и счастливые… Лицо Андрея, встревоженное, грустное, его глаза, пытливо глядящие в ее глаза. И он же, только злой и расстроенный, в тот вечер после «Пингвина», когда они наговорили друг другу столько гадостей. Она тогда ничего не поняла, сама разозлилась… Ух, как она тогда разозлилась на него! А сейчас готова отдать все на свете, только бы его увидеть… Не надо ей ничего, не надо! Не хочет она ни замков, ни парков, ничего, только бы… Если бы каким-нибудь чудом оказаться в Москве, хоть на мгновение, посмотреть на него, но так, чтобы он этого не заметил….

— Странно… — невпопад сказала она.

Тони замолк на полуслове, бросил на Ларису недоумевающий взгляд и переспросил:

— Что — странно?

Лариса словно очнулась от сна и точно так же недоумевающе уставилась на своего спутника: «Разве она что-то сказала? Вот черт! Интересно, а о чем, собственно, он ей толковал все это время? Кажется, она не слышала ни слова…»

— Так что вы находите странным? — мягко переспросил Тони.

Лариса смутилась. Сейчас он догадается, что все его красноречие пропало даром. Фу, как неловко! И Лариса брякнула первое, что пришло в голову:

— Странно, почему Луиза Лотарингская выбрала для своего вдовства именно Шенонсо? Почему она поселилась здесь? Здесь же так красиво и романтично, и все создано для любви, а не для печали?

Эта фраза прозвучала так же некстати, как некстати была бы цитата из какого-нибудь жеманного сентиментального романа. Тони оторопел. Он даже остановился, приоткрыв рот и неприлично пяля на нее глаза, и лицо его от этого сделалось донельзя глупым. Лариса поняла: она попала пальцем в небо. То, что Тони рассказывал последние десять минут, явно было за сто миль от Луизы Лотарингской…

К счастью, началась основная часть представления: в замке над рекой зажглись все окна, а в водах Шера отразился второй замок, точная копия настоящего. Музыка зазвучала громче; теперь это были не скрипки и не фортепиано, а целый оркестр.

Потом почти все огни разом погасли, освещенной осталась только галерея нижнего этажа. Свет был неярким, так, нечто вроде подсветки. Вдруг на реке появились белые лебеди — пять изящных белых корабликов плыли один за другим прямо под окнами галереи. Лариса даже не успела заметить, когда их выпустили. И тут же на стене замка появились тени летящих птиц, словно целая стая лебедей собиралась присоединиться к уже плавающим в Шере. Оркестр играл Чайковского: знаменитое адажио из «Лебединого озера». И вообще все происходящее напоминало декорации к знаменитому балету. Красиво, конечно, но как-то слишком… театрально, что ли.

Следующей частью представления была «световая гармония». Что это такое, Лариса так и не разобралась. В замке периодически освещались разные окна, создавая правильные геометрические фигуры, вписанные друг в друга: треугольник, вписанный в круг, круг, вписанный в квадрат. Тони пустился в объяснения, говоря что-то об искусстве древних архитекторов, о правильных пропорциях замка, но для Ларисы это была настоящая китайская грамота.

— Красиво, правда? Вам нравится? — наконец спросил Тони.

— Потрясающе, — неуверенно согласилась Лариса.

Огни разом погасли. Действо кончилось, и публика потянулась к выходу из парка.

Лариса во все стороны вертела головой: Николь с Люком опять где-то потерялись. Тони заметил ее беспокойство и понял причину:

— Не волнуйтесь, даже если мы их потеряли, то все равно в конце концов встретимся с ними у машины. Не пойдут же наши друзья домой пешком!

Он по-прежнему вел Ларису под руку, сжимая ее локоть чуть крепче, чем ей хотелось бы.

Однако на стоянке не было ни Люка, ни Николь. Лариса встревоженно посмотрела на Тони.

— Наверное, они опять пошли в деревню, — пожав плечами, предположил он. — Давайте и мы туда пойдем? Поищем их, а заодно и повеселимся.

В деревне народ уже гулял на полную катушку. Импровизированные кафе развернулись на каждом шагу: у всех прилавков толпились люди, покупая вино и еду и тут же с аппетитом уничтожая купленное. Лариса про себя отметила, что предприимчивые местные жители тоже получают немалый доход от представлений в замке. Зрители, выйдя из парка, почти в полном составе становятся их клиентами.

Кругом было весело и шумно. Публика смеялась, покупатели громко переговаривались и шутили с продавцами, а кое-где даже затеяли нечто вроде танцев, разумеется, там, где место позволяло. И лица были такими счастливыми, такими беззаботными… Ларисе вдруг стало до слез обидно: ну почему в ее родной Москве не увидишь подобных лиц? Почему мы не умеем быть беззаботными и счастливыми, как эти французы? Не умеем отдыхать, не умеем веселиться, почему? Впрочем, чувство обиды за себя и за свою страну часто посещало Ларису за границей. Сейчас она постаралась поскорее запихнуть это чувство обратно в подсознание, зачем попусту расстраиваться…

— Как же мы их найдем в такой толкучке? — озабоченно спросила Лариса, имея в виду Люка и Николь.

— А давайте не будем особенно стараться, — предложил Тони. — Пройдемся по улице взад-вперед, посмотрим, чего дают, и попробуем то, что нам приглянется.

Он смотрел на нее, ласково улыбаясь, играя ямочками на щеках, — очень красивый, очень мужественный и, наверное, очень сексуальный. Правда, эта сторона его обаяния на Ларису почему-то совсем не действовала.

— Ну что? — спросил Тони. — Пойдем? Или вернемся обратно к машине?

Лариса минутку поколебалась, но потом решила расслабиться и получать от происходящего удовольствие.

Они с Тони проталкивались от прилавка к прилавку, то и дело попадая в веселые людские водовороты, пробуя всякие вкусности, смеясь и подшучивая друг над другом.

— Попробуйте вот это, — Тони протянул Ларисе бумажный стаканчик с темной жидкостью. — По-моему, оно восхитительно.

— Что это? — Лариса опасливо пригубила предложенное. — Опять вино?

— Не просто вино, это вино Шенонсо, вино из замка. Почти любовный напиток, как в легенде о Тристане.

Лариса отпила немного, потом протянула стаканчик Тони:

— Все, больше не могу.

На ее вкус это было вино как вино: слабое, терпкое, с явственным виноградным запахом.

Тони взял из ее рук стаканчик и пристально, со значением, посмотрел на Ларису:

— Если мы выпьем его вместе… Помните, что произошло с Тристаном и Изольдой?

Лариса пожала плечами и насмешливо сказала:

— Вот уж не думала, что вы так романтичны.

Ее немного раздражало столь нарочитое внимание. Возможно, Тони привык, что девушки под воздействием его неотразимых чар сразу падают и сами собой в штабеля складываются, с Ларисой этого не произойдет. Возможно, если бы ее сердце было свободно, Тони имел бы хоть какие-то шансы, но теперь… С Андреем, конечно, все кончено, но он не исчез из Ларисиной памяти, мыслей, души. И, наверное, немало пройдет времени, прежде чем исчезнет…

Тони маленькими глотками допил вино, потом наклонился, осторожно взял Ларису за плечи и притянул к себе. Его лицо было совсем близко.

— Романтика у меня в крови, — прошептал он. — И вы тоже романтичны, Лоретта. Просто до сих пор, вероятно, никто не пытался разбудить в вашей душе эти чувства…

По логике развития событий за этими словами должен был последовать поцелуй. Лариса усмехнулась и решительно отстранилась:

— Не будите спящую собаку.

— Вот вы где! — за спиной Тони неожиданно возник Люк. — А я вас ищу, ищу… Николь уже сидит в машине и начинает злиться.

На обратном пути Лариса с Николь сидели на заднем сиденье, Люку же досталось место рядом с водителем. Разговор протекал вяло и мирно, в основном обсуждали впечатления минувшего вечера. Лариса выказала восхищение ровно в той мере, в какой от нее ожидали, во всяком случае, Николь осталась довольна.

До Сент-Эгнена добрались только в начале второго. Замок в темноте в неосвещенном парке выглядел таинственно и даже страшновато, если бы не фонари у дверей, он бы казался необитаемым.

Машину Тони не стал отгонять в гараж, оставил до завтра во дворе. Компания вошла в маленькую гостиную. Щелкнул выключатель: на столике был сервирован чай. Брижжит позаботилась, чтобы никто не ушел спать голодным. Николь взглянула на корзину с печеньем, накрытую полотняной салфеткой, на имбирную коврижку в стеклянном блюде под крышкой и вяло пошутила:

— Боже, вот чего мне совсем не хочется, так это есть. А вам?

— Мне тоже, — Люк подавил зевок. — Пожалуй, я сразу пойду к себе. Иначе усну прямо здесь, в кресле.

Лариса тоже вдруг почувствовала, как она устала.

— Ну что ж, — улыбнулся Тони. — Я — как все. Вот только выпью еще стаканчик вина в одиночестве.

Он подошел к буфету и достал высокую темную бутылку.

Однако, когда Лариса уже ступила на первую ступеньку лестницы, ведущей наверх, она услышала, как Тони ее окликнул:

— Лоретта! Подождите, пожалуйста, минуту.

Она обернулась:

— Да?

Тони стоял в дверях маленькой гостиной:

— Не бойтесь, я вас надолго не задержу. — Он подошел ближе и достал из кармана пиджака нечто, обернутое в мягкую светлую бумагу: — Вот, взгляните.

— Что это? — Лариса нерешительно взяла сверток.

— Взгляните, — синие глаза Тони смотрели на нее обезоруживающе-ласково. — Я надеюсь, что вам понравится.

Прежде чем бумага была окончательно сорвана, Лариса уже догадалась, что это такое. Последнее движение — и у нее в руках оказались фарфоровые куколки короля и его знаменитой любовницы. Те самые Генрих и Диана, которые так приглянулись ей в сувенирной лавочке хозяина-лингвиста. И когда только он успел их приобрести?

Первым Ларисиным порывом было вернуть куколок Тони.

— Зачем? — укоризненно сказала она, протягивая ему фарфоровых любовников. — Зачем вы их купили?

— Чтобы доставить вам удовольствие, — Тони отстранил протянутую руку. — Возьмите их, пожалуйста.

— Тони, — Лариса не хотела быть грубой, — поймите, я не могу принять такой дорогой подарок.

— Дорогой? Милая Лоретта, не думайте о таких пустяках. Вы достойны гораздо более дорогих подарков. Ведь прекрасные дамы не должны задумываться о цене подношения, разве нет? Определить цену — это все равно что оценить свою красоту…

Хотел этого Тони или нет, но Лариса в этой фразе почувствовала скрытую двусмысленность.

— И все-таки я не могу это принять, — решительно сказала она. — Извините, но — нет.

— Лоретта, на память о сегодняшнем чудесном вечере, — тон его был мягок, но настойчив. — Доставьте мне удовольствие.

Лариса на мгновение растерялась. Стоять здесь и торговаться ей совсем не хотелось. Кроме того, она слишком устала…

Тони расценил ее молчание как согласие.

— Ну вот и прекрасно, — улыбнулся он. — Спокойной ночи, Лоретта, и чудесных романтических снов.

Секунда — и он снова скрылся в гостиной.

Лариса посмотрела ему вслед, потом перевела взгляд на фигурки, все еще зажатые в руке… Ладно, их можно вернуть и завтра. Сейчас просто сил нет спорить, уж очень спать хочется… Она пожала плечами и пошла наверх, к себе в спальню.

Глава 3

Как стать миллионершей

Утром Лариса с Ерошкой на руках (такса желала спать только вместе с ней) спустилась в маленькую гостиную к завтраку и обнаружила там одного Тони. Он сидел на мягком антикварном диванчике и просматривал «Фигаро». Перед ним на столе стояла чашечка кофе и тарелка с круассаном. Увидев девушку, Тони тут же отложил газету и приветливо заулыбался:

— Как спалось?

— Спасибо, прекрасно.

Лариса опустила Ерошку на пол, села к столу и налила себе апельсинового сока. Ерошка тут же завертелся, поскуливая и требуя чего-нибудь вкусненького.

— Ну что, зверюшка, тоже есть хочешь?

Тони отломил кусочек печенья и хотел было протянуть щенку, но Лариса его остановила:

— Не надо. В таком возрасте ему положено есть по часам. Я уже дала Ерошке творожок, а через час Брижжит покормит его овсяной кашей.

Ерошка явно протестовал против научного подхода к своему питанию. Он уселся на задние лапки и жалобно смотрел хозяйке в рот. Сама-то, мол, ешь…

— Ероша, — строго сказала Лариса, — я не поддаюсь на провокации. А где все остальные?

Последний вопрос был обращен к Тони.

— Еще не поднялись.

Тони галантно пододвинул ближе к девушке масло и вазочку с джемом:

— Кофе?

— Да, спасибо, — Лариса приняла из его рук чашку и небрежно спросила: — А вы, значит, ранняя пташка?

— Я люблю рано вставать, — весело сказал Тони. — К тому же летнее утро — самое лучшее время для прогулок. Тихо, благостно и не жарко. Жаль, что в Шере воды ровно по колено, а то можно было бы и искупаться.

Лариса подняла брови:

— Вы купаетесь в речках?

— А что?

— Мне казалось, вас может устроить только бассейн с очищенной морской водой, — поддела его Лариса.

Тони рассмеялся:

— В Ницце — да. Но здесь я чувствую себя ближе к природе. — Он отпил немного кофе и взялся за круассан. — Кстати, не хотите ли завтра составить мне компанию на прогулке? Мы могли бы дойти до деревни и вернуться к завтраку. И вашему щенку, думаю, это бы понравилось.

Загорелое мужественное лицо, веселые синие глаза, ямочки на щеках… И все это — к моим услугам, подумала Лариса. Завидный кавалер… Нет уж, что-то не хочется…

— Спасибо.

В синих глазах Тони появилась насмешливая искорка:

— Спасибо — да или спасибо — нет?

— Там видно будет, — дипломатично ответила Лариса.

— А как насчет прогулки верхом после завтрака? — внес Тони очередное предложение. — Николь говорила, что вы любите лошадей. Вы ведь в Москве занимались конным спортом?

Лариса недовольно поморщилась. Ну все выведал! И когда он успел поговорить о ней с Николь? Лариса действительно целый год занималась в Битце, но это было десять лет назад, она еще в школе тогда училась. Вся их школьная компания увлекалась верховой ездой. Но это увлечение осталось в другой жизни, закончившейся вместе с Ларисиным браком. С тех пор она и близко к лошадям не подходила. Но навыки никуда не делись, поэтому в Сент-Эгнене, когда Николь в первый раз предложила покататься верхом, Лариса отнюдь не опозорилась.

— Совсем немного и много лет назад, поэтому хорошей наездницей меня не назовешь, — честно призналась Лариса.

— Николь другого мнения. Ей показалось, вы любите лошадей. Любите?

— Люблю, — согласилась Лариса. — Но ничего не получится: сегодня из Парижа приезжают мама с Жераром, и я поеду в Тур их встречать.

Она немного напряглась, ожидая, что Тони предложит сопровождать ее, но у него хватило такта не набиваться в провожатые.

— Доброе утро.

Через французское окно в гостиную вошел Люк. Вид у него был, против обыкновения, довольно бодрый: светлые волосы, мокрые после душа, смешно топорщились на затылке, и даже глаза, казалось, обрели определенный цвет. Сейчас они были отчетливо голубыми.

— Эй, приятель! — удивился Тони. — Ты что, тоже гулял перед завтраком?

— Нет, просто ходил предупредить Жана, что он сегодня может быть свободен.

— Как? — удивленно переспросила Лариса. — Вы отпустили Жана? А я думала, он отвезет меня в Тур… Вчера он сказал, что отвезет. Я хотела встретить маму на вокзале.

Тони удивленно посмотрел на нее:

— А вы разве не водите машину, Лоретта?

— Вожу, — Лариса слегка покраснела, — только…

Она не добавила, что просто боится громадного «Роллс-ройса», а в маленький «Пежо» они все, да еще и с багажом, просто не поместятся.

— Я поеду с вами, Лора, — слегка поклонился в ее сторону Люк. — Если вы не возражаете. Я тоже хотел встретить отца и мадам Жанну.

Он уселся на диванчик рядом с Тони и налил себе кофе.

Ерошка, до прихода Люка мирно сидевший под столом, встрепенулся и поднял переднюю лапку, требуя, чтобы Люк взял его на колени. Кроме Ларисы щенок благоволил только к нему.

Ларисе идея совместной поездки не показалась особенно удачной. В отличие от Ерошки у Ларисы Люк вызывал странные чувства — нечто вроде замешательства вкупе с растерянностью. Она не понимала его, да, похоже, не только она одна. Николь как-то вскользь высказалась о Люке — мол, никогда не знаешь, чего от него ждать. В присутствии сводного брата Лариса ощущала себя не в своей тарелке. По правде говоря, выбирая между Люком и Тони, она бы в качестве спутника предпочла Тони. Но, в конце концов, Жерар — отец Люка, и то, что он хочет его встретить, — вполне естественно.

— А Николь? — с надеждой спросила Лариса. — Николь тоже поедет?

Присутствие Николь разрядило бы обстановку.

— Не думаю. Она терпеть не может всякие встречи-проводы. Да и потом, если мы хотим успеть к поезду, нам следует выехать через полчаса. А Николь еще не встала.

Через сорок пять минут роскошный «Роллс-ройс» цвета мокрого асфальта миновал мост через Шер и выехал на шоссе Вирзон — Тур. Лариса сразу отметила, что Люк водит машину так себе. Конечно, вполне прилично, но не великолепно. Вот Николь — та словно за рулем родилась, машину чувствует, как собственное тело. Впрочем, Николь все делала на пять с плюсом…

Ерошка, разумеется, сидел на коленях у Ларисы и с любопытством смотрел в окно. Лариса тоже смотрела в окно, на аккуратные зеленые поля, на купы кустов, словно бы подстриженные неведомым садовником… Проехали пару-тройку небольших деревушек, таких живописных, что они казались ненастоящими… «Кукольные домики, кукольная страна», — подумала Лариса, вспомнив грязь и пыль отечественных шоссе и подмосковные поселки. Загородный дом у Андрея, может быть, и не уступит лучшим западным образцам, но дорога к нему романтику не навевает. Ох, опять Андрей! Неужели она не может забыть о нем, забыть навсегда!

Лариса вздрогнула и до крови прикусила губу.

— Что-нибудь не так?

Она бросила на Люка изумленный взгляд. Люк, не отрываясь, смотрел прямо перед собой, на дорогу, и тем не менее заметил, как Лариса дернулась. У него что, скрытое косоглазие?

— Все в порядке. Так, одно малоприятное воспоминание.

— Я могу чем-нибудь помочь?

— Нет.

— Жаль. Я бы хотел.

Он помолчал немного, потом неожиданно добавил:

— Вообще я давно хотел вам сказать, Лора: вы можете на меня рассчитывать. Во всех случаях.

Лариса от удивления глупо переспросила:

— В каких?

— Мало ли… — уклончиво сказал Люк.

Он опять впился глазами в дорогу.

Лариса удивленно пожала плечами. Надо же, сюрприз за сюрпризом! Меньше всего она ожидала от Люка подобного признания. А ей-то казалось, что она безумно раздражает своего сводного братца, что он ее едва терпит!

Живописные деревушки кончились, «Роллс-ройс» ненадолго выехал на автобан, а потом свернул в город. За окнами потянулись пригороды Тура, по мнению Ларисы, сильно смахивающие на какой-нибудь наш Симферополь или Таганрог. Только чище и «окультуреннее».

На вокзал они прибыли как раз вовремя: не успели припарковать машину и выйти на платформу, как вдали уже показался приближающийся поезд. Через десять минут Жанна Сергеевна и Жерар уже стояли рядом с Ларисой и Люком. Носильщик выгружал багаж — бесконечные чемоданы, Ерошка лаял, припадая на передние лапы и бешено виляя хвостом — выражение высшей радости, — словом, встреча проходила как положено — весело-суматошно.

Лариса взглянула на мать — и поразилась перемене, произошедшей с ней за одну короткую неделю. Жанна Сергеевна словно сбросила двадцать лет и теперь выглядела едва ли старше собственной дочери. Счастье действительно любую женщину делает красавицей, а уж молодость оно сохраняет лучше любого косметолога. Чуть не наступив на возбужденного донельзя Ерошку, Жанна Сергеевна стремительно шагнула к дочери, обняла ее, прижавшись щекой к щеке:

— Ласточка моя! Ну, как ты здесь без меня? Чем занималась? Скучала?

Этот жест несколько удивил Ларису: подобные ласки в их семье были не приняты. Но она с удовольствием откликнулась на него поцелуем: честно говоря, с мамой в Сент-Эгнене и спокойнее и уютнее. Лариса не будет чувствовать себя здесь так одиноко.

— Скучала? — повторила Жанна Сергеевна, слегка отстраняясь и вглядываясь в ее лицо.

— По тебе — да, — согласилась Лариса. — А так — нет, совсем нет. Некогда было.

— Я уверен, мои дети совершенно тебя затормошили, — засмеялся Жерар. — Николь ведь заводная и ничего наполовину не делает. Если развлекается — то уж сутки напролет. Лошади, теннис, прогулки — все в одну кучу. Люк просто трусливо сбегает, а у меня ее энергия сразу вызывает усталость. Как-никак, я все же пожилой человек…

— Ох, только пожалуйста не кокетничай! — весело поддела его Лариса.

Жерар тоже выглядел великолепно. Никому, даже самому вредному недоброжелателю, и в голову не пришло бы назвать его пожилым. Лариса заметила, что не одна женская головка оборачивалась, провожая взглядом высокую элегантную фигуру ее новоявленного отчима.

— Как на тебя девушки засматриваются, пожилой человек! — поддразнила она. — Смотри, мам, еще уведут!

И надо же — именно в этот момент проходящая мимо длинноногая молодая красавица в умопомрачительном мини бросила на Жерара долгий, откровенно заинтересованный взгляд. Перехватив этот взгляд, Жанна Сергеевна в свою очередь холодно посмотрела на нахалку, давая понять, что ей здесь ничего не обломится. Ларису этот немой поединок немало позабавил, а Жерар вдруг неожиданно смутился:

— Ладно, пойду присмотрю, чтобы хорошо уложили багаж.

— Я с тобой, — Люк, пожалуй, был единственным членом семьи, сохранявшим спокойствие. Выражение равнодушной апатии не покидало его лица, словно приросло к нему на веки вечные. Он подхватил один из чемоданов и направился к стоянке, где оставил «Роллс-ройс».

— Вот все время так, — беспомощно улыбнулась Жанна Сергеевна, когда Люк и ее жених удалились. — От девиц отбоя нет. Они просто едят его глазами.

Ларисе вдруг стало смешно. До сих пор у ее матери ревность как-то не проявлялась, хотя поводов для нее можно было найти предостаточно. Они расставались подчас на несколько месяцев, кто знает, что он там делал в своем Париже! А сейчас, когда Жерар уже навсегда при ней, Жанна Сергеевна почему-то забеспокоилась.

— Мамочка, ты все равно самая красивая! — Лариса еще раз быстро обняла ее и чмокнула в щеку.

— Правда? — беспомощно и как-то совсем по-детски спросила Жанна Сергеевна.

— Святая правда.

Лариса совсем не кривила душой: Жанне Сергеевне удивительно шел жемчужно-серый шелковый дорожный костюм, купленный только что в Париже. По крайней мере, когда они вдвоем шли через вокзальную площадь к автостоянке, Лариса подметила не один и не два оценивающе-одобряющих мужских взгляда, брошенных на ее мать. Видно, и Жерар их заметил. Сказав что-то Люку, он быстро направился навстречу дамам, жестом собственника взял Жанну Сергеевну под локоток и повел к «Роллс-ройсу». Лариса с Ерошкой неторопливо шли сзади. «Вот она, сладкая жизнь, — усмехнулась про себя Лариса. — Красивый мужчина ведет красивую женщину к красивой машине. Они сядут в нее и отправятся в красивый замок…» Вот только она с Люком не вписывается в идеальную картинку.

— Жанну ни на минуту нельзя оставить одну, — пожаловался Ларисе Жерар, открывая заднюю дверцу своей роскошной машины. — Она пользуется таким успехом, что я все время боюсь — уведут.

Тут уже не только Ларисе — и Люку стало весело. Правду говорят, что в любви все равны: сорокалетний влюбленный ведет себя так же, как пятнадцатилетний.

В этот день Николь по случаю приезда отца и мачехи решила устроить вечеринку. Гости должны были съехаться к чаю, часам к пяти, и после второго завтрака Лариса решила немного отдохнуть. Зная предприимчивость Николь, можно было предположить, что вечеринка закончится лишь под утро.

Однако не успела Лариса вытянуться на своей широченной постели и расслабиться, как в дверь осторожно постучали. Она недовольно поднялась, накинула шелковый халат:

— Войдите.

Дверь открылась, и на пороге появилась внушительная фигура мадам Шарль:

— Мадемуазель, господин граф просит вас немедленно спуститься вниз, в его кабинет, — холодно сказала она.

Лариса плотнее закуталась в халат:

— Что-нибудь случилось?

— Господин граф велел вам спуститься, — ровно, как машина, повторила мадам Шарль. — Я только передаю его распоряжение.

Дверь бесшумно закрылась. Домоправительница не собиралась пускаться в объяснения с недостойной.

«И за что она меня так невзлюбила? — думала Лариса, натягивая джинсы. — Вроде я ей ничего плохого не сделала… И что могло у Жерара случиться такого срочного? Ведь только что виделись за обедом».

На поиски подходящей рубашки ушло некоторое время, но через десять минут ее нехитрый туалет был закончен.

Спустившись в кабинет, Лариса застала там всех членов семьи. Жерар стоял посреди комнаты у огромного письменного стола, облокотившись рукой о столешницу. Ее мать и Люк разместились на диване у стены, а Николь сидела напротив, в черном кожаном кресле с высокой спинкой. Все молчали. Обстановка в кабинете была торжественно-напряженная. «Похоже, к нам едет ревизор, — усмехнулась про себя Лариса, вспомнив начало известной гоголевской пьесы. — И сейчас Жерар, как городничий, нам об этом сообщит». Извинившись за опоздание, Лариса придвинула к себе такое же кресло, уселась поудобнее — насколько это было возможно, кресло напоминало орудие пытки — и приготовилась слушать.

— Итак, все в сборе, — начал Жерар. Голос у него был тоже торжественно-напряженным. — У меня есть для вас одно важное сообщение. Так или иначе оно касается всех здесь присутствующих.

Он взял лежавший перед ним конверт из дорогой бумаги и вынул из него какие-то документы.

— Может быть, сейчас не самое подходящее время, — слегка извиняющимся тоном продолжил он, — но я считаю, лучше покончить с делами сразу, не затягивая и не откладывая на потом.

Он обвел глазами присутствующих, задержав взгляд сначала на Николь, потом на Ларисе. Лицо Николь было непроницаемо бесстрастным. Лариса все еще не понимала, о чем пойдет речь.

— Замок Сент-Эгнен — майоратное владение, — сказал Жерар, — то есть после моей смерти его унаследует мой старший сын Люк. В майорат входит не только замок, но и прилегающие к нему земли, пахотные и виноградники. Кроме замка во владении нашей семьи находятся пятнадцать доходных домов в Париже, пять — в Туре и два — в Блуа. Это что касается недвижимости. Теперь о ценных бумагах. Де Бовильеры имеют 30-процентный пакет акций в «Джомани интерпрайсзиз», 30 процентов в «Стенвел индастрис» и около 40 миллионов франков, вложенных в государственные ценные бумаги, приносящие пять процентов годовых.

Лариса от этого перечня слегка потерялась. Конечно, она всегда знала, что Жерар — человек состоятельный, но чтобы настолько… Названия «Джомани интерпрайсзиз» и «Стенвел индастрис» ничего ей не говорили, но суммы, которые он называл, у нее в голове не укладывались. Лариса исподтишка взглянула на своих новых родственников. Выражение лица Люка было по-прежнему вялым и апатичным, Николь сидела, выпрямившись в жестком кресле и положив ногу на ногу, прекрасная и невозмутимая. Ну конечно, для них все это не новость, они привыкли быть миллионерами!

— Так вот, — продолжил Жерар, — по брачному контракту, пока я жив, доходы с государственных ценных бумаг поступают в собственность моей жены. Это, так сказать, ее карманные деньги. Николь получает содержание с «Джомани интерпрайсиз», а моей приемной дочери Лоре принадлежит доля в «Стенвел индастрис», разумеется, не сами акции, а проценты. После моей смерти — если я умру раньше моей жены — Жанна получает государственные бумаги в нераздельную собственность, к Николь переходит пакет «Джомани интерпрайсиз», к Лоре — «Стенвел индастрис». Доход от недвижимости вы все будете получать совместно, в равных четырех долях.

Жерар замолчал и опять обвел глазами всех сидящих в комнате. И Лариса, и ее мать были близки к шоку. Жанна Сергеевна, несмотря на более чем десятилетний роман с Жераром, никогда не задумывалась над размерами его состояния. Выходит, она теперь будет миллионершей? Жанна Сергеевна хотела что-то сказать, но не смогла — язык отказывался повиноваться.

Первым заговорил Люк.

— Ну что ж, это справедливо. Престиж семьи требует, чтобы все де Бовильеры были достаточно обеспечены. И мадам Жанна, и Лоретта теперь — члены нашей семьи.

Жерар повернулся к дочери:

— А ты что скажешь, Николь?

Лицо Николь было по-прежнему непроницаемо.

— Ты поступил так, как считал нужным, — спокойно сказала она. — Это твоя собственность и твои деньги, и ты вправе распоряжаться ими по своему усмотрению, — она вытащила из кармана джинсов изящный портсигар, достала сигарету и щелкнула зажигалкой. — Больше мне нечего сказать.

— Что ж, прекрасно, — Жерар вложил документы обратно в конверт. — Значит, денежные вопросы можно считать улаженными.

Лариса уже приготовилась встать, но Жерар, заметив ее движение, сделал протестующий жест рукой:

— Еще один вопрос, и он касается тебя, Лоретта. Где ты собираешься жить?

Лариса сначала даже не поняла:

— Как это — где?

— Я хочу пояснить: если ты решишь остаться здесь, то Сент-Эгнен — для тебя такой же дом, как для Николь и для Люка. Но ты, вероятно, предпочтешь Париж…

— Какой Париж? Почему Париж? — вымолвила Лариса, едва к ней вернулся дар речи. — Я вовсе не собиралась куда-то уезжать из Москвы…

Жерар и Жанна Сергеевна переглянулись. Она хотела что-то сказать, но Жерар остановил ее и задал вопрос сам:

— Почему?

— Что «почему»?

— Почему бы тебе не переехать во Францию? С твоим образованием проблем с работой не будет. В конце концов, если ты хочешь продолжать заниматься туристическим бизнесом, почему бы не попробовать создать собственную фирму? Все предпосылки для этого как нельзя более благоприятны, начальный капитал есть, связи наладить — не проблема. Твоим партнером в Москве могла бы быть «Орбита».

Об этом Лариса не то что никогда не думала, даже тень подобной мысли не посещала ее голову. На секунду мелькнуло: «А почему бы и нет?» На секунду она увидела себя владелицей турагентства, преуспевающей бизнес-леди… И тут же мысль об Андрее прогнала меркантильное видение. Конечно, между ними все кончено, Лариса не собирается с ним встречаться. А все же большая разница — жить с Андреем в одном городе или уехать за тридевять земель…

— Кроме того, — продолжил Жерар, — в Москве ты будешь совсем одна.

Лариса вздрогнула. Словно мысли ее прочитал! Только наоборот: здесь она будет одна, несмотря на присутствие матери, Жерара, Люка и Николь. Как бы они ее ни любили, как бы хорошо к ней ни относились, у каждого — свои дела и своя жизнь. По большому счету, никому из них нет до нее дела. А в Москве… Пусть они с Андреем и не увидятся больше, Лариса все равно знает, что он любит ее. И это знание греет душу и прогоняет безысходность. И потом, где-то на задворках сознания у Ларисы теплилась слабенькая надежда. Ведь человеческая душа — штука совершенно непредсказуемая. То, что сейчас кажется ей непреодолимым барьером — все старые обиды, — однажды может рухнуть. Как водой смоет и боль, и месть, и желание поквитаться за прошлое. Может быть, однажды она простит его, простит от чистой души и от всего сердца, а он простит ее…

Жерар еще что-то говорил, убеждал, но Лариса уже его не слушала.

— Нет, — твердо сказала она. — Я буду приезжать к вам на все праздники, буду приезжать так часто, что еще и надоем. Но жить я буду дома, в Москве.

Жерар остановился и пристально посмотрел на нее:

— Это окончательное решение?

— Да, — Лариса тряхнула головой и повторила: — Да.

Глава 4

Игра в любовь на светской вечеринке

К пяти часам все члены семьи и Тони Бриссар собрались в большой гостиной, как ее еще называли, «красной гостиной». Это была одна из «музейных» комнат, мрачноватая, словно бы сохранившая дух того столетия, когда рыцари ходили в крестовые походы и сражались на турнирах за прекрасных дам. Стены до середины были обшиты дубовыми панелями, потемневшими от времени, а дальше, над ними, начинались каменные плиты. Потолок тоже был деревянным, с массивными дубовыми перекрытиями, украшенный двумя бронзовыми с позолотой люстрами. Вероятно, в них раньше втыкали множество свечей, а теперь свечи заменили банальные электрические лампочки… Торцовую стену украшал громадный камин из белого мрамора, тоже с какими-то позолоченными завитушками. Что Ларису поражало больше всего — все камины в Сент-Эгнене были действующими, их можно затопить в любую минуту… И мебель в гостиной была под стать комнате: громадный резной дубовый буфет, диван бог знает какой древности: деревянный, с высоченной спинкой и чем-то вроде деревянного резного балдахина наверху (похоже на трон, только очень широкий), дубовые кресла, страшно неудобные, с резными подлокотниками. В углу стояли громадные напольные часы с маятником — в глубине души Лариса их страшно боялась. Они жутко напоминали ей часы из рассказа Эдгара По «Красная смерть», те самые, из которых ровно в полночь появилась Красная маска смерти.

Лариса, как всегда, пришла последней. А виной тому было ее новое вечернее платье, привезенное мамой из Парижа: длинное, легкое, нежно-желтого цвета. Но хитроумное чудо портновского искусства никак не хотело застегиваться, вернее, Лариса никак не могла сообразить, как его застегнуть. Длинная широкая полоса материи перекидывалась через плечо спереди назад, там закреплялась, а оставшийся конец опять перекидывался вперед и драпировался складками, что-то вроде шарфа. Эта конструкция явно предполагала наличие горничной, в одиночку справиться с ней было трудновато. Но после пятой или шестой попытки Ларисе удалось, наконец, сделать все так, как нужно. Она взглянула на себя в зеркало, и ей стало немного неловко. Платье было донельзя сексуальным, оно подчеркивало все линии фигуры так откровенно, что Лариса почувствовала себя голой. Первый порыв — немедленно переодеться — пришлось усилием воли подавить. Альтернативного варианта в Ларисином гардеробе не было, да и времени на раздумья и сомнения уже не оставалось. Что ж, придется идти так, как есть.

Кроме того, Ларису немного успокаивала мысль, что на подобных мероприятиях женские туалеты обычно один откровеннее другого. Еще в романе Ларисиного любимого Голсуорси один персонаж сказал своей расточительной внучке: вы все ходите полуголые, а стоит это страшно дорого. На что внучка справедливо ответила: чем меньше материи, тем лучше должен быть покрой. Этот принцип с тех пор — с начала века, когда писал Голсуорси — еще усовершенствовался. Теперь на иное платье могло уйти меньше метра материи, а стоило оно несколько тысяч долларов…

Но все равно отсутствие привычки к откровенным туалетам сказывалось: когда Лариса появилась в гостиной, вид у нее был далеко не уверенный. Жерар поймал ее вопрошающий взгляд, сразу понял причину и ободряюще улыбнулся:

— Выглядишь великолепно, — потом взглянул на часы, — однако скоро пять. Сейчас начнут съезжаться.

И словно в ответ на эти слова на подъездной аллее просигналила машина.

— О, первые гости, — сказал Жерар. — Пойду-ка я им навстречу.

Его высокая фигура скрылась в арочном проходе. Лариса обвела взглядом оставшихся в гостиной. Тони и Люк, стоявшие у буфета в черных брюках, белых смокингах и белых бабочках, казались донельзя элегантными. Однако, приглядевшись попристальнее, Лариса заметила, что на Люке брюки сидят чуточку мешковато, а смокинг чуть-чуть великоват для его узких плеч. А вот Тони безупречен: смокинг будто создан для его великолепной фигуры. Из них двоих потомственным аристократом выглядел как раз Тони, а не Люк…

На Жанне Сергеевне было белое платье на бретельках, длинное и узкое, и поверх него — короткий жакет-фигаро с длинными рукавами. Лиф платья и манжеты жакета были расшиты серебром, а шею Жанны Сергеевны украшало бриллиантовое колье. В пару ему на правой руке блеснул браслет, и в уши были вдеты маленькие бриллиантовые сережки. «Да, — улыбнулась про себя Лариса, — мама сегодня выглядит так, что любой графине сто очков вперед даст…»

А вот Николь сначала показалась Ларисе одетой чуть ли не пуритански, особенно по контрасту с ней самой. Синее вечернее платье Николь из тонкого переливающегося шелка было глухо закрыто спереди и длиной до щиколоток. Из-под него был едва виден кончик темно-синей лаковой туфельки. Но только Николь закинула ногу на ногу, и платье сразу преобразилось — незаметный прежде разрез обнажил стройную ногу до середины бедра. А как только Николь встала и повернулась, Лариса обнаружила, что «пуританское» платье оставляет открытым большую часть спины, почти до копчика. Вообще непонятно, на чем оно держится: неужели только на стоячем воротничке?

— Хотите вина, Лоретта? — поинтересовался Тони.

Тут только Лариса заметила, что у всех в руках бокалы, а на буфете стоит примерно с полторы дюжины всяких-разных бутылок: вино, коньяк, виски.

— Да, пожалуй.

Не успела Лариса подойти к буфету, чтобы получить из рук Тони фужер с легким белым вином, как в комнату вошел ее отчим, и не один.

Жерар ввел в гостиную немолодую пару: он — высокий, худощавый, светловолосый, немного похожий на Индиану Джонса из знаменитых фильмов, она — крупная полная брюнетка. Тот самый тип полноты, когда бедра и ноги с возрастом почти не меняются, зато «плывут» шея, спина, плечи и талия. Мужчина был в белом смокинге, его дама — в платье цвета «бордо», свободном, с косо срезанной юбкой до колен. Этот фасон отчасти маскировал недостатки фигуры.

— Жанна, Лоретта, знакомьтесь: наши старые друзья, мадам и мсье Озерецковские, — представил Жерар.

Жанна Сергеевна поспешно поднялась им навстречу:

— Очень рада.

Ей было явно немного не по себе в новой роли хозяйки поместья, принимающей гостей. Но мадам улыбнулась — и Жанна Сергеевна сразу расслабилась. Как будто и в комнате сразу стало светлее: бывают такие улыбки, которые просто невозможно оставить без ответа. И вообще, при взгляде на живое круглое лицо мадам почему-то делалось легко на душе.

— О, я так давно мечтала с вами познакомиться! — Озерецковская быстро подошла к Жанне Сергеевне и протянула ей руку. — Жерар так много рассказывал о вас! А это, вероятно, ваша очаровательная мадемуазель Лоретта?

Озерецковская повернулась к Ларисе. Жанна Сергеевна кивнула:

— Да, это моя дочь.

— Рада познакомиться с вами, мадам, — приветливо-вежливо сказала Лариса.

— Зовите меня, пожалуйста, просто Катрин, — попросила Озерецковская, дружески дотронувшись до Ларисиного локтя. — И я вас буду называть по именам, если вы, конечно, не против.

— Что вы, мадам, — сказала Лариса.

— Катрин, — напомнила Озерецковская.

— Конечно, Катрин, — с некоторой заминкой поправилась Лариса. Хоть Озерецковская ей и понравилась, обращение к незнакомому человеку по имени все равно давалось с трудом.

— Николь, душечка, ты с каждым днем все хорошеешь! — воскликнула Катрин и отправилась целоваться с Николь. Потом настала очередь Люка быть прижатым к внушительному бюсту мадам Озерецковской. С Тони Катрин поздоровалась дружески, но довольно прохладно. Тот галантно приложился к ее руке.

Мсье Озерецковский, стоя в стороне, наблюдал за приветственным ритуалом с иронической улыбкой. Но, наконец, настала и его очередь поучаствовать в этой сцене.

— Пьер, какая прелесть! — Катрин повернулась к мужу. — Разве мы могли предположить двадцать лет назад, когда познакомились с Жераром, что когда-нибудь женой нашего близкого друга станет твоя соотечественница?

Озерецковский улыбнулся и ничего не ответил. Если учесть присутствие в комнате Николь и Люка, замечание было довольно бестактным, но мадам собственной бестактности не заметила. Наоборот, ее улыбка стала еще лучезарнее.

— Вы — русский? — искренне удивилась Жанна Сергеевна. — А я подумала — поляк. Озерецковский — скорее польская фамилия…

Озерецковский поклонился в ее сторону.

— Мой отец эмигрировал из России сразу после революции. У него было имение под Екатеринодаром, — француз с трудом справился с длинным и неудобопроизносимым названием, — его совсем разграбили. Но отец успел прихватить с собой кое-какие драгоценности. Он обосновался не в Париже, как многие русские эмигранты, а в Меце. Работал таксистом, потом ему повезло, завел свое дело. Женился, разумеется, на француженке. Так что я русский наполовину.

Лариса взглянула на мать:

— Екатеринодар — это что теперь?

Жанна Сергеевна неуверенно пожала плечами:

— Кажется, Краснодар… Нет, точно Краснодар. А по-русски вы говорите?

Озерецковский покачал головой:

— К сожалению, нет. Отцу учить меня не было времени, а мать русского, разумеется, не знала.

С подъездной аллеи опять послышался короткий автомобильный сигнал, потом еще один.

Пока Жерар, Жанна Сергеевна и Николь встречали гостей, Лариса была предоставлена самой себе. Изредка ее подзывали, знакомили с кем-нибудь из вновь прибывших. Она улыбалась, обменивалась приветственными восклицаниями с дамами, протягивала мужчинам руку для поцелуя, прекрасно сознавая, что просто не в состоянии твердо запомнить хоть кого-нибудь… В этом нескончаемом хороводе незнакомых лиц и имен Лариса чувствовала себя заводной куклой.

Когда съезд гостей пошел на убыль, она смогла, наконец, чуть-чуть расслабиться и оглядеться. Ларисе хотелось найти мсье Озерецковского и порасспрашивать этого потомка эмигрантов поподробнее. Она потихонечку переходила от группы к группе, пока не очутилась рядом с интересующим ее объектом. Озерецковские стояли у буфета вместе с каким-то толстым лысым господином, и оживленно обсуждали игру французской сборной по футболу. Причем мадам проявляла в этом вопросе не меньшую осведомленность, чем ее супруг. Потом лысого господина кто-то отвлек, и Лариса, мило улыбаясь, заняла его место. Озерецковский явно обрадовался:

— О, мадемуазель Лоретта! Хотите вина?

— Не откажусь, — Лариса взяла протянутый бокал. — Я хотела вас спросить: вы в России бывали?

Озерецковский вздохнул:

— Нет, к сожалению, нет.

— О, мы все собирались, собирались, — вступила в разговор мадам Озерецковская, — а потом у вас случился Чернобыль, и…

Озерецковская развела руками, мол, сами понимаете.

Но Лариса не поняла:

— И что? Уже столько лет прошло.

— Да, — покачал головой бывший русский, — но радиация все еще очень опасна.

Лариса изумилась и усмехнулась про себя: «В Европе все буквально помешались на экологии. Хотя, может, они и правы — лучше перестраховаться, чем недоглядеть».

— Но в Москве и Петербурге опасной радиации и вовсе не было, облако пошло на запад…

— Да, да. У нас об этом писали. Советовали лучше мыть овощи и не попадать под дождь, — перебила Ларису Катрин.

— Почему? Францию-то как раз и не затронуло. Попало на нашу Белоруссию и отчасти на Скандинавию, — сказала Лариса. — Так у вас здесь бояться нечего, да и в Россию, в обе столицы и свой родной Краснодар вы можете ехать совершенно без боязни.

Мадам Озерецковская переглянулась со своим мужем и ничего не сказала. Очевидно, ни капельки не поверила и решила тактично «замять» разговор.

Тут вернулся лысый господин, и Лариса потихоньку ретировалась. Потомок эмигрантов ее разочаровал. Как же можно быть таким нелюбопытным, чтобы за всю жизнь не выбрать времени и не съездить в те места, откуда ты родом!

Лариса вышла из гостиной на воздух и задумчиво огляделась. Праздник приближался к своему апогею.

Гостей созывали не просто на вечеринку, их созвали на барбекю, любимое кушанье Жерара и Люка. Барбекю готовили в углу сада около замка специально приглашенные для этой цели повара. Деревья были увешаны красивыми цветными фонариками, как только наступили светлые сумерки, их зажгли, и парк Сент-Эгнена выглядел ничуть не хуже, чем парк замка Шенонсо. На зеленой лужайке, между клумбами с левкоями и петуниями, расставили столы. Белые скатерти, которыми они были накрыты, служили отличным фоном для ярких цветных салфеток. Получилась настоящая деревенская вечеринка на свежем воздухе. В доме негромко звучала музыка — с помощью дорогостоящей аппаратуры она слышалась во всех комнатах первого этажа и в саду. В маленькой гостиной, примыкавшей к большой, французские окна были широко распахнуты, давая доступ вечерней прохладе.

Николь, как хозяйка вечеринки, порхала от гостя к гостю, следила, чтобы никто не скучал, никто не чувствовал себя лишним и ненужным. Впрочем, гости отнюдь не скучали: собравшееся в Сент-Эгнене общество было так же спаяно и отлажено, как хорошо сыгранный ансамбль. Судя по приветственным восклицаниям и обсуждениям новостей, почти все приглашенные были знакомы не первый год. А многих, как показалось Ларисе, связывали не только приятельство, не только принадлежность к определенному социальному слою, но и бизнес.

— Скучаете, дорогая Лоретта? — вдруг услышала Лариса за спиной вкрадчивый голос. Она обернулась — Тони стоял так близко, что она почувствовала горьковатый запах дорогой туалетной воды.

Лариса пожала плечами:

— Нет. С чего вы взяли?

— Я наблюдал за вами. У вас совершенно потерянный вид.

Ларисе на мгновение стало досадно: неужели это видно даже со стороны? Но потом она честно призналась:

— Я же здесь никого не знаю. Меня, конечно, знакомили, но я…

— Но вы никого не запомнили. — Тони ободряюще улыбнулся. — Ничего страшного, всех этих людей вы видите отнюдь не в последний раз. Это друзья семьи.

— Так много? — вырвалось у Ларисы.

— Это только кажется, что много, — успокоил Тони. — Давайте погуляем, пока готовится барбекю, и я расскажу вам кое о ком из присутствующих. Идет?

Лариса секунду колебалась, но потом кивнула:

— Идет.

Они прошлись вдоль лужайки и встали чуть поодаль, под освещенным красными и желтыми фонариками деревом. Отсюда открывался великолепный обзор, Тони потихоньку показывал ей гостей и комментировал:

— Вон та пара — невысокий мужчина и женщина в сине-зеленом блестящем платье — граф и графиня де Монти. Поместье в Нормандии. Он — депутат парламента, она — бывшая актриса средней руки. Очень красивая женщина.

Со спины очень красивая женщина напоминала ящерицу: такая же тонкая, гибкая и блестящая. В этот момент графиня обернулась, Лариса увидела чуть раскосые темные глаза, смотревшие на мир из-под густой черной челки.

— Маркиз де ла Турнель, — продолжил Тони, кивнув в другую сторону. — Насколько мне известно — любимый партнер вашего отчима по бриджу. Несмотря на преклонный возраст, не утратил способности радоваться жизни. У него великолепная вилла недалеко от Ниццы. Может быть, именно благодаря своему извечному оптимизму, спокойно принял факт, что любимая дочь Мария-Анна наплевала на семейные традиции и стала топ-моделью.

— Ее здесь нет?

— Нет, она уехала покорять Голливуд. А вот и мсье Бельмонт, довольно известный писатель. Француз польского происхождения, специализируется на биографиях исторических личностей. Вы не читали его роман о мадам Помпадур «Последняя звезда маркизы»?

— Нет.

— Жаль, очень неплохо написано. Он чуть не получил за него премию Гонкуров. А вот там — во-он, видите? Та блондинка в темно-зеленом — это его бывшая жена Аннет. У нее собственный косметический салон в Париже. Они с Николь большие приятельницы.

— Странно… — вполголоса заметила Лариса.

— Что?

— Весьма разношерстное общество. Графы, маркизы и тут же — хозяйка косметического салона.

— Милая Лоретта, косметический салон — очень почтенное заведение, к тому же приносящее большой доход. Косметический салон в Париже — это почти то же самое, что дом моды «от кутюр». Нужно быть незаурядной женщиной, чтобы добиться успеха на этом поприще. А теперь взгляните во-он туда…

Лариса послушно вертела головой, следуя указаниям Тони. В сущности, спокойно и с юмором он делал для Ларисы то, что в «Божественной комедии» Вергилий делал для Данте: вводил ее в чистилище. И Лариса была ему благодарна: если бы не Тони, она бы так и чувствовала себя чужой на этом празднике жизни. «В принципе, — пришло ей в голову, — все светские тусовки похожи одна на другую, независимо от страны. Вечеринка в московской галерее «Арт-Фэнтези» мало чем отличается от вечеринки в старинном французском замке. Здесь меньше открытого выпендрежа, но зато больше скрытого снобизма…»

Вместе с Тони Лариса теперь переходила от одной группы к другой. Он слегка приобнял ее за плечи, и Лариса не отстранялась, хотя это ей не слишком-то нравилось. Но рука Тони сейчас осталась единственной более или менее надежной опорой в зыбком иллюзорном мире праздника. У Ларисиной матери на этом вечере были свои заботы и обязанности, не позволявшие ей уделять внимание дочери.

Ударили в гонг, призывая гостей приняться за барбекю. Крепкий запах жареного мяса с душистыми подливками приятно щекотал ноздри и будил аппетит даже у строго следящих за собой дам. Лариса и Тони оказались за одним столом с мадам Аннет Бельмонт и ее спутником, молодым человеком с рыжеватыми тоненькими усиками, представившимся как Пьер Роше, художник-дизайнер. С Пьером Лариса быстро нашла общий язык: не прошло и пяти минут, как он пустился излагать ей свою теорию влияния компьютерных игр на живопись. Тони досталось развлекать мадам Аннет, чему он явно не слишком обрадовался.

Теории влияния хватило не только на застольную беседу. Когда с мясом было покончено, Пьер еще не успел изложить Ларисе и половины своих идей. Они прогуливались между клумбами, потом зашли в дом взять по бокалу вина. У буфета Лариса натолкнулась на Николь.

— Ну, ты как? — спросила та. — Не скучаешь?

Лариса улыбнулась:

— Все замечательно!

— У тебя очаровательная сестренка, Ники, — встрял Пьер. — Поздравляю!

— Спасибо, — шутливо поклонилась Николь, — я и сама так считаю. Ну ладно, дети мои, развлекайтесь, а я должна подойти к Анриетте Пигаль. Что-то она кисло выглядит.

И Николь заскользила по направлению к пожилой даме с бледно-сиреневыми волосами, сидевшей в одиночестве на диванчике в маленькой гостиной.

Пьер налил вина себе и Ларисе, взял свой бокал, задумчиво посмотрел сквозь него на свет:

— Итак, на чем я остановился? Про новый конструктивизм я уже говорил?

— Да, — кивнула Лариса, — говорил.

— А про воплощение виртуальной агрессии?

— Нет. А что это?

— О, это мое собственное наблюдение. Оно проявляется прежде всего в отчетливом предпочтении красного…

Дальнейшее Лариса слушала вполуха. Честно говоря, она давно уже заблудилась в теориях Пьера и даже не пыталась следить за его мыслью, просто машинально кивала и время от времени приговаривала: «Да что ты! Как интересно!»

Вдруг после очередного «да что ты» кто-то тронул Ларису за плечо. Обернувшись, она увидела Тони.

— Извините, — вежливо сказал он, беря Ларису под локоток, — если я прерву вашу беседу. Но граф де Бовильер просил меня отыскать мадемуазель и привести к нему.

— Жерар? — удивилась Лариса. — Что-то случилось?

— Да нет, просто он хотел вас кое-кому представить.

Ну раз так… Лариса извинилась перед Пьером и послушно пошла за Тони. Через маленькую гостиную они вышли в сад, но направились не на лужайку, а в сторону, в аллею, освещенную цветными фонариками. Пройдя метров пятьдесят, Тони свернул с аллеи на боковую дорожку, ведущую к маленькой беседке. Лариса, почувствовав неладное, остановилась:

— Куда мы идем?

Тони посмотрел на нее:

— Я хочу с вами поговорить.

— А Жерар… — тут Лариса все поняла и возмутилась: — Значит, вы меня обманули?

Тони пожал плечами:

— Надо же было вырвать вас из рук этого болтливого идиота. Иначе вы бы умерли со скуки.

— Но мне совсем не было скучно!

— Так ли? — Тони подошел так близко, что она чувствовала его дыхание на своей щеке. — Лора, Лоретта…

Шепча ее имя, он наклонился — еще секунда, и он коснется губами ее лица.

Лариса отстранилась:

— Что с вами?

— А вы не понимаете?

— Нет.

В темноте Лариса не могла видеть его глаз, но то, что послышалось в его голосе, ей совсем не понравилось.

— Я не могу спокойно смотреть, как этот рыжий нахал ухаживает за вами.

— Позвольте…

— Лора, неужели вы не замечаете, что со мной делаете? С той минуты, как я вас увидел… — она моргнуть не успела, как Тони схватил ее за руку и притянул к себе, — с той самой минуты я думаю только об одном…

Господи, все шло так хорошо, и вдруг это! Какая муха его укусила? Вот теперь его лицо было близко. Так близко, что Лариса его разглядела, и ей стало противно. Она вдруг ощутила себя героиней дешевой мелодрамы. Пошлость какая! Причем пошлость во всем: и в словах, и в этом театральном жесте, и в позе, и даже в выражении лица Тони.

Она вырвала руку и брезгливо сказала:

— Прекратите сейчас же!

Резко повернулась и пошла обратно к дому.

— Я все равно не отступлюсь! — крикнул Тони ей вдогонку.

Глава 5

Что можно услышать в кустах рододендрона

Как ни странно, злость помогла Ларисе отбросить остатки скованности и окончательно расслабиться. Она нашла Пьера там же, где оставила, — у буфета в большой гостиной. Рядом с ним стояла некая блондинка неопределенного возраста — вроде бы Ларису с ней знакомили — и солидный господин. Лариса остановилась на секунду, потом улыбнулась, тряхнув головой, — все, хватит смущаться! Она подошла к ним и мило вступила в разговор…

А дальше все покатилось как по маслу. Словно исчезла преграда, отделявшая Ларису от остальных гостей, и она стала своей в этой большой компании. Пьер давно был оставлен; один собеседник передавал ее другому, ее словно волной несло от группки к группке, и, казалось, везде ей были рады, везде говорили комплименты…

Когда вечеринка уже шла к концу, Ларисе удалось незаметно ускользнуть. Она как-то внезапно почувствовала себя усталой, и ей страшно захотелось остаться одной, поразмышлять и подумать о будущем и о прошлом. Эпизод с Тони, как ни странно, не сильно испортил ей настроение. Она просто выкинула его из головы, причем сразу же, как выбрасывают ненужный мусор.

Углубившись в одну из боковых аллей, она медленно шла по направлению к маленькому пруду в конце парка. Вдруг за спиной Лариса услышала топот лапок и жалобное поскуливание. Обернулась — маленький коричневый комочек летел за ней по дорожке.

— Ерошка, Ерошенька! — Лариса присела на корточки и вытянула вперед руки. — Как же я про тебя забыла!

Ерошка весь вечер крутился под ногами у гостей, вызывая всеобщее умиление и восхищение. И вот теперь решил привлечь внимание своей законной хозяйки.

— Ерошенька!

Мокрый нос ткнулся в Ларисину ладошку. Она взяла щенка на руки, с трудом уклонившись от шершавого розового языка, выпрямилась и пошла дальше. Довольный Ерошка сопел ей в шею.

У пруда было тихо и спокойно. Лариса села на скамейку у самой воды, пристроив Ерошку рядом с собой. Однако Ерошка не желал сидеть спокойно: он тут же соскочил и стал носиться вокруг скамейки, обнюхивая все подряд: клумбы, кусты, траву. Даже в пруд сунулся, но холодная вода ему явно не понравилась.

В этой части парка цветные фонарики не горели, но полная темнота все равно не наступила: яркий желтый круг луны отражался в гладком зеркале пруда, освещая траву, цветы и деревья мягким призрачным светом. «Вот она, настоящая романтика», — подумала Лариса. В такую ночь не хочется оставаться одной. Но тот, с кем она хотела бы ее провести, далеко, далеко…

Конечно, правы те, кто говорит: от несчастной любви лучшие целители — время и перемена обстановки. Не зря испокон веков в романах всех времен и народов герои отправлялись лечить разбитое сердце в кругосветном путешествии. Оно и длиться может целый год, и впечатлений масса.

Возможно, во времена СССР на советского человека поездка во Францию действовала сильнее, чем кругосветка, — по крайней мере, так утверждала Ларисина мама, — но для самой Ларисы жизнь в замке Сент-Эгнен была вроде таблетки анальгина при сильной боли. Боль, конечно, временно снимает, но причину, саму болезнь, к сожалению, не лечит.

Андрей, Андрей! Как старательно она гнала от себя мысли и воспоминания, связанные с ним. Как старательно она делала вид, что всем довольна и совершенно счастлива! И вот сейчас, в одиночестве сидя на скамейке у романтического пруда, Лариса, наконец, позволила себе быть собой. Она не думала о сегодняшнем вечере и о том, что ей еще предстоит, — хотя поводов для размышлений было предостаточно. Она перебирала в памяти события недавнего московского прошлого, все, что произошло от первого телефонного разговора до того злополучного вечера на подмосковной даче. Их отношения похожи на американские горки, такие же захватывающие дух взлеты и падения. Бурные ссоры, сцены, выяснения отношений, а потом — нежность, и понимание, и страсть… Ни с кем и никогда у нее такого не было. Да уже, наверное, и не будет.

Странный каприз памяти почему-то вернул Ларису в тот день, когда Андрей столкнулся с Олегом у нее в офисе. И потом — та сцена ревности на пустом месте, их первая ссора… Чем она была вызвана, почему он так себя вел? Она так и не поняла…

Сколько Лариса просидела, глядя на воду, она не могла сказать — у нее напрочь отсутствовало чувство времени. Ерошка, утомившись описывать круги вокруг клумб, давно улегся на скамейку рядом с ней, свернулся калачиком и уснул. День выдался хлопотливым, и щенок совершенно вымотался. Лариса машинально почесывала ему за ушком, — думать это ей не мешало. Однако нельзя же оставаться на этой скамейке вечно! Мама с Жераром еще искать ее начнут…

— Ерофей! — наклонившись к таксику, тихо позвала Лариса. — Ерошенька, вставай, нам пора возвращаться!

Ерошка в ответ только громче засопел своим черным носом.

— Ерошка, подъем! — она осторожно подула ему на мордочку, а когда он недовольно встрепенулся, взяла под передние лапки и поставила на дорожку. Сама тоже встала и слегка потянулась, разминая затекшие плечи. — Ну что, Ероша, пошли домой?

Карие глаза таксы смотрели на нее с грустной укоризной: что, мол, хозяйка, тебе не сидится? Но долго злиться Ерошка не умел. Быстро смирившись с судьбой, он задрал свой крысиный хвост и важно затрусил по дорожке.

Лариса медленно побрела вслед за щенком. Дорожка огибала заросли рододендронов, поворачивая под прямым углом к центральной аллее. Вдруг Лариса остановилась и прислушалась. За поворотом слышались чьи-то голоса: двое мужчин, кажется, шли ей навстречу. Один голос явно принадлежал Тони Бриссару, во втором Лариса узнала Люка. Первым побуждением Ларисы было — немедленно повернуть назад. Однако у нее хватило присутствия духа сообразить, что тогда они неминуемо в конце концов столкнутся: дорожка обрывалась у пруда, у той самой беседки, увитой плющом, где она просидела бог знает сколько времени. Но встречаться с Тони ей совсем не хотелось. Лариса беспомощно огляделась в поисках какого-нибудь укромного местечка. Можно спрятаться и пересидеть, пока они пройдут. Голоса приближались. Тогда Лариса, недолго думая, схватила Ерошку в охапку и нырнула с ним в кусты, в самую гущу зарослей рододендронов, успев подумать: «Какое счастье, что они не колючие!» Ерошке такое обращение явно не понравилось, но он стерпел. Даже не тявкнул, умница, сидел у Ларисы на руках и ждал, чем закончится эта непонятная ему игра. Люк и Тони подошли уже совсем близко, так, что Лариса вполне могла разобрать слова. Говорил Люк:

— …а в общем-то специально. Я хочу задать тебе один вопрос.

Судя по звуку, Тони весело хлопнул его по плечу:

— Спрашивай, дружище, что за церемонии!

Тон Люка, однако, не располагал к веселью:

— Твоя помолвка с мадемуазель Анной Мортиньяк еще не расстроилась?

«Ого! Так у этого пошляка есть невеста? Какие только открытия не сделаешь, сидя в кустах рододендрона!» Лариса замерла, стараясь не дышать. Разговор становился интересным и для нее.

Шорох гравия под ногами стих. Вероятно, они оба остановились как раз рядом с тем местом, где сидела Лариса. Ерошка забеспокоился и собрался было подать голос, но Лариса легонько сжала ему пасть рукой, прошептав в коричневое длинное ушко:

— Молчи! Только молчи, пожалуйста, Ерошенька, золотой мой, молчи!

Щенок недоумевающе взглянул на хозяйку и подчинился. Действительно, Алла была права. Золото, а не собака.

— Нет. А с чего ты взял? — В голосе Тони, когда он снова заговорил, сильно поубавилось жизнерадостности. — До тебя дошли какие-то слухи?

— Ответь, да или нет.

— Конечно, нет!

Люк сказал медленно и серьезно:

— То есть ты Анну бросать не собираешься?

Тони хмыкнул:

— Мне стоило слишком большого труда уговорить ее родителей согласиться на наш брак.

— А что будет, если Анна решит с тобой расстаться?

— Анна? Расстаться? Со мной? Глупости! — возмутился Тони. — Да она влюблена в меня как кошка!

Однако сбить Люка было не так-то просто.

— Ну а все же? — спокойно повторил он.

Несколько секунд Тони молчал. Потом выдавил из себя словно нехотя:

— Ты же знаешь. Ее отец тут же выставит меня из своей фирмы. Он вбил себе в голову, что его преемник должен быть его зятем. Но Анна никогда не уйдет от меня, она меня любит, — уверенно добавил он. Так уверенно, словно хотел сам лишний раз в этом убедиться.

— А ты? Ты ее любишь? — Голос Люка чуть дрогнул.

— Странный вопрос. — Сейчас Тони, вероятно, пожал плечами. — Ну, скажем так — я к ней хорошо отношусь. Кроме того, Анна очень милая девушка, без всяких современных заморочек, и из нее получится хорошая жена.

— Отлично, — подытожил Люк. — То есть ты твердо намерен жениться на мадемуазель Мортиньяк?

— Да.

— Объясни мне тогда, — Люк чуть повысил голос, — зачем ты преследуешь Лоретту?

Лариса по-прежнему сжимала Ерошке пасть рукой и тихонечко про себя молилась о двух вещах: чтобы Ерошка не залаял и чтобы Тони с Люком не двигались с места. Разговор с каждой минутой становился все интереснее.

— Я? Преследую? — преувеличенное удивление Тони было весьма ненатуральным.

— Не забывай, что я тебя слишком хорошо знаю. За последние два дня ты пустил в ход все свое обаяние, чтобы задурить ей голову. Зачем?

— Ну-у, — протянул Тони, — скажем так, она мне нравится. Это естественно, она хорошенькая молодая женщина. И потом, у меня всегда была слабость к блондинкам.

— Но твои ухаживания выходят за рамки легкого флирта, — заметил Люк. — Я бы сказал, они вообще выходят за границы приличий. Ты ее попросту преследуешь. Причем весьма настойчиво и неделикатно.

Молчание за кустами вряд ли можно было назвать дружественным. Напряжение почувствовала даже Лариса. Послышались какие-то звуки, потом до нее донесся слабый запах, немного похожий на запах ванили, — чтобы выиграть время, Тони раскуривал свою трубку. Наконец молчание прервалось.

— Извини, старина, но я не понимаю, — Тони говорил несколько раздраженно. — Твое-то какое дело?

— Не забывай, она мне все же родственница.

Тони издевательски хмыкнул:

— Родственница, ха! Приблудная.

— Не смей, — тихо и ровно сказал Люк.

— Ну ладно, ладно, не злись! — тут же пошел Тони на попятную.

— А я и не злюсь, — ровно сказал Люк. — Я просто призываю тебя относиться к Лоретте с уважением, которого она вполне заслуживает. В противном случае я вынужден буду просить тебя оставить Сент-Эгнен, несмотря на то что ты гостишь здесь по приглашению моей сестры.

— Люк, дружище, зачем так официально? Если хочешь знать, — Тони немного понизил голос, — то я действую не только по своему желанию. Кое-кто очень заинтересован в том, чтобы твоя новоявленная сестренка удрала со мной в неизвестном направлении, и как можно скорее. Кое-кто…

Тони запнулся и замолчал, вероятно, сообразив, что в запале выболтал лишнее.

— Да? — тон у Люка был убийственно ледяным. — Раз начал, то уж договаривай!

Лариса сидела, боясь шелохнуться, прижимая к себе давно смирившегося с ее странным поведением песика. Сейчас она, наконец, узнает, в чем дело! Но ее ждало разочарование: после минутной паузы Тони делано рассмеялся:

— Ладно, замнем. Считай, что я ничего не говорил, а ты ничего не слышал.

Люк не поддержал его веселья:

— Зато ты слышал, что я тебе говорил. Слышал и, надеюсь, запомнил. Если ты еще раз подойдешь к Лоретте ближе чем на десять шагов, я укажу тебе на дверь.

— Да? — судя по голосу, Тони, очевидно, не слишком-то испугался. — Позволь напомнить, что ты сам заметил: я здесь не по твоему приглашению, а по приглашению твоей сестры. Сент-Эгнен тебе пока не принадлежит, и вряд ли ты будешь настолько неделикатен, что пожалуешься на меня графу.

— Что ж, — невозмутимо парировал Люк, — я предполагал, что ты ответишь именно так. Ты прекрасно знаешь, что Николь меня не послушает, к отцу я не пойду и скандал устраивать не стану. Но я могу сделать так, что обо всем станет известно твоей невесте. Насколько я знаю, Анна не из тех, кто прощает измены.

— Что же, донос напишешь? — презрительно спросил Тони. Но за напускным презрением угадывалась настороженность и даже нечто, похожее на страх.

— Зачем? Просто приглашу ее погостить. Думаю, она быстро разберется в ситуации.

Зашуршал гравий под ногами — кажется, Люк повернулся и пошел обратно к замку. Тони постоял на месте еще минуту, потом пробормотал сквозь зубы какое-то ругательство и поспешно направился за ним.

Выждав минуту-другую, Лариса выбралась обратно на дорожку и спустила, наконец, недоумевающего Брошку с рук.

— Молодец, хороший песик, — с чувством похвалила она его. — Ты вел себя на пять с плюсом и заслуживаешь дополнительного ужина. Пойдем и немедленно объявим об этом Брижжит. После гостей точно осталось много всего вкусненького.

Глава 6

Ария московского гостя

Следующий день, сославшись на недомогание, Лариса провела в постели. Она лежала, — и сама не заметила, как уснула около полудня.

Ее разбудили лучи заходящего солнца, пробивавшиеся сквозь нежно-розовые приспущенные занавески. Лариса потянулась и закрыла лицо рукой, пытаясь удержать капризный сон. Но солнце, весь день спрятанное за тучами, видно, решило напоследок, перед заходом, наверстать упущенное. Яркий желто-оранжевый свет заливал спальню, да так, что сон, обидевшись, совсем улетучился.

Лариса еще раз потянулась, перевернулась и села на постели. Пошевелила одной ногой, другой — мышцы, конечно, немного отдохнули, но все еще побаливали. Боль окончательно пройдет завтра, а может быть, и послезавтра. Лариса тут же дала себе обещание не останавливаться на достигнутом и на следующий день подбить Николь еще раз прогуляться на лошадях к старой мельнице. И надо бы еще раз сходить к заброшенной часовне в парке. Жутко интересно посмотреть на место встречи заговорщиков и тайных любовников. Правда, Николь сказала, что там сделали банальный винный погреб… Надо бы расспросить ее об этом поподробнее.

Солнце опять скрылось за тучами, и в комнате сразу потемнело. Интересно, а который сейчас час? Лариса перевела взгляд на туалетный столик: изящные каминные часики — фарфоровая пастушка, держащая в высоко поднятых руках увитый розами циферблат, — показывали половину шестого. «Ого, — подумала Лариса, — кажется, я и чай проспала. Как неловко…»

Она соскочила с постели, завернулась в легкий халатик и отправилась под душ.

Через пятнадцать минут, освеженная, но так и не отдохнувшая, Лариса присела к туалетному столику. Не успела она пристально взглянуть на свое отражение в зеркале — по ее мнению, после утренней скачки и короткого дневного сна лицо годилось только на то, чтобы на нем сидеть, — как звякнул телефон. Лариса удивленно взглянула на аппарат — ошибка связи? Вообще-то к телефону обычно подходила домоправительница, а потом переключала звонок в комнату того, кому он был адресован. У Ларисы ни в Туре, ни в окрестностях не было ни одного знакомого, ей просто по определению никто не мог позвонить. Однако заливистая телефонная трель свидетельствовала об обратном. Лариса удивленно пожала плечами, подняла трубку и услышала холодно-вежливый голос мадам Шарль:

— Мадемуазель, это вас. Абонент не представился.

Щелчок — и в трубке зазвучал мужской голос, низкий, странно знакомый:

— Привет! Как жизнь в родовом поместье?

— Простите… — Лариса даже не сразу осознала, что говорят по-русски. — Простите, кто это?

— Ну, Лора, и короткая же у тебя память! — усмехнулся собеседник.

— Олег?! — Лариса ушам своим не верила. Она непроизвольно отстранила трубку от уха и потрясла ею в воздухе, словно надеялась прогнать слуховую галлюцинацию.

— Да я это, я! — в голосе появились знакомые самодовольные нотки. Вероятно, Олег был страшно горд произведенным эффектом. — Надеюсь, ты от изумления не прикусила язык и в состоянии разговаривать?

— Откуда ты здесь взялся? — сказала Лариса, обретя снова дар речи.

Олег хмыкнул:

— Здесь — в смысле во Франции вообще?

— Ну…

— Решил махнуть вслед за тобой, — он шумно вздохнул. Если этим вздохом Олег хотел выразить свои трепетные чувства, то ничего не вышло. Лариса подумала, что точно так же вздыхают уставшие лошади, когда их заставляют идти в гору.

— А если без шуток? — спросила она.

— Захотелось проехаться по Европе.

Она усмехнулась:

— Так вдруг?

— Так вдруг. Ты же знаешь, я человек спонтанный.

Вот уж нет. Вот уж «спонтанным» Лариса своего бывшего любовника никогда бы не назвала. Наоборот, Олег — человек холодный и расчетливый, внезапные порывы чувств — совершенно не его амплуа.

— Тебе неожиданно дали грант от какого-нибудь фонда? — спросила Лариса. — Или предложили выгодную работу?

— Твоими бы устами, — опять вздохнул Олег. — Нет, золотой дождь на меня, к сожалению, еще не пролился.

— Что же тогда?

— Повторяю для непонятливой — просто решил прокатиться по Европе. Развеяться, так сказать. Залечить сердечные раны. Ты же меня бросила…

Олег выдержал многозначительную паузу.

— Ну? — поторопила Лариса.

— Ну и вот. Собрал вещи, на последние деньги купил билет на самолет Москва — Париж…

— Так уж и на последние? — усомнилась Лариса.

— Не перебивай. Выслушай до конца мою печальную повесть, а потом суди. Так вот, — голос у Олега стал наигранно-трагическим, — в Париже я три дня скитался, ночевал то под мостом на Сене, то на некой барже у двух подружек-лесбиянок, — словом, вел жизнь опасную и полную приключений. До тех пор, пока не познакомился с шоферами-транзитниками. Знаешь, классные ребята и такие колоритные. Я набросал их портреты, а потом напросился к ним в машину и сейчас еду в Марсель.

Лариса удивленно переспросила:

— В Марсель? А почему в Марсель?

— Потому что они должны доставить свой груз именно туда.

— И как? — поинтересовалась Лариса.

Не совсем понимая, что она имеет в виду, Олег опять шумно вздохнул:

— Надеюсь, что доеду. Правда, они поставили мне условие — не пить пива в дороге. Потому что им тоже хочется, а за рулем нельзя.

Лариса усмехнулась. История неправдоподобная, но вполне в духе Олега. Конечно, разбитое сердце и расстроенные чувства, о которых он плел, — полная чепуха. Просто Олег таким образом решил поднять интерес московской тусовки к своей персоне. Наворотит потом с три короба, напустит туману вокруг этой поездки… В его стиле. Олег вроде бы открыто никогда не врал и небылиц о себе не рассказывал, зато так ловко умалчивал и недоговаривал, что слушателям виделся некий подтекст там, где не было ровно ничего… Великий пускатель пыли в глаза и любитель создавать проблемы на пустом месте. Нет, не лгун, а престидижитатор.

— Так вот, — продолжил между тем Олег, — навестив проездом славный город Тур, я решил тебе позвонить. Благо телефонные справочники здесь в каждой будке и номер узнать не проблема. Хотел даже подъехать в ваш замок, но без приглашения как-то не рискнул…

Лариса невольно вздохнула с облегчением. Вот только Олега ей здесь и не хватало! Только-только от Тони избавилась, и то благодаря Люку.

— А ты в Туре надолго? — спросила Лариса, начисто проигнорировав намек на гости.

— Я же сказал — проездом. Завтра утром уезжаю.

Минуту-другую длилась пауза, потом Олег таки понял, в чем дело, и пояснил:

— Да не волнуйся, в ваш великолепный замок я не напрашиваюсь. Хотя интересно было бы посмотреть. Но мои ребята ждать меня не будут, а до Марселя добраться хочется.

— Ну что ж, — сказала Лариса, — надеюсь, доберешься.

Олег, видно, не эти слова ожидал услышать.

— Как я понимаю, увидеться со мной ты не хочешь? — немного обиженно спросил он.

И опять он в своем репертуаре — сам не предложит, будет ждать, пока инициативу проявят другие. А Ларисе и в голову не пришло проявлять инициативу…

— Почему же? — удивилась Лариса. — Давай встретимся. Только когда и где? Ты же уезжаешь в Марсель.

— А что, если мы встретимся сегодня вечером? — сказал Олег. — Ты можешь приехать в Тур?

— В принципе да.

— А без принципа?

Лариса прикинула, что и «Роллс-ройс», и маленький спортивный «Пежо» сейчас на месте и, кажется, никому не нужны. Впрочем, у Николь и Люка были свои машины. Значит, она вполне может воспользоваться «Пежо».

— Могу, — сказала Лариса. — Через час-полтора. А где мы встретимся?

Олег на секунду задумался:

— Знаешь площадь перед городской ратушей?

— Да, конечно.

Эта площадь была в самом центре города.

— Напротив ратуши — китайский ресторанчик. Так вот, я жду тебя там, идет?

— Идет, — согласилась она.

Лариса повесила трубку и опять взглянула на изящные фарфоровые часики с пастушкой, прикинула, сколько времени у нее в распоряжении. Если долго не возиться с макияжем, то можно выехать примерно через полчаса…

…С трудом найдя место на парковке, она в который раз порадовалась, что у нее не «Роллс-ройс», — маленький юркий «Пежо» едва втиснулся между плотно стоящими машинами. До ресторанчика нужно было пройти метров сто. Но — не везет так не везет — стоило Ларисе отойти от машины на два шага, как хлынул дождь: всю дорогу, пока она ехала, он собирался, собирался и, разумеется, пошел в самое неподходящее время. Солнце, разбудившее Ларису, светило ровно полчаса…

В ресторан Лариса влетела уже мокрая как мышь. Прическа была безнадежно испорчена: волосы слиплись и висели мокрыми прядями по обеим сторонам лица. Легкое шелковое платье нежно-сиреневого цвета облепило тело, бесстыдно обрисовав грудь, живот и колени, а в туфлях хлюпала вода. Лариса бросила взгляд в зеркало в вестибюле и усмехнулась про себя: ну прямо иллюстрация к жалобному стишку «шел по улице малютка, посинел и весь продрог». Слава богу, хоть косметика не расплылась. Единственный раз, когда реклама не обманула: «Макс фактор» — косметика для профессионалов». От лица ее можно отодрать либо только вместе с кожей, либо используя специальный состав.

Олега она увидела сразу — в ресторанчике почти не было посетителей. Он сидел за столиком в самом центре зала и задумчиво перекладывал деревянные палочки: то справа от пустой тарелки положит, то слева. «Очень глубокомысленное занятие», — подумала Лариса и направилась к Олегу. Поглощенный палочками, он не заметил, как она подошла, звук шагов скрадывал толстый ковер. Лариса остановилась прямо за его спиной, глядя на склоненную макушку. Надо же, у Олега уже вполне явственно обозначилась будущая лысина! На затылке сквозь волосы кожа просвечивает. И этот дурацкий хвостик… Как она раньше не замечала, что он смешон.

— Привет!

Олег вскинул голову, повернулся и заулыбался:

— Лора! Ты выглядишь великолепно.

Встать и приветствовать даму как положено ему, конечно, и в голову не пришло. Что делать, издержки воспитания. И куда смотрели Олеговы предки, оставившие ему в наследство антикварную мебель!

— Ты в своем репертуаре, — засмеялась Лариса, усаживаясь напротив него. — Нет, чтобы хоть раз в жизни честно сказать: «Ну и видок у тебя!»

— Ну если тебе так больше нравится, — пожал плечами Олег, — могу и сказать. Вообще-то женщины предпочитают комплименты, даже если они весьма далеки от действительности. Почему бы мне их не радовать?

— Особенно если это ничего не стоит.

Олег осуждающе посмотрел на нее:

— А вот грубость тебе не идет. Разве я когда-нибудь был с тобой жадным?

— А я вовсе не деньги имела в виду.

Лариса хотела пояснить, что ей хотелось внимания, заботы, доброты — словом, душевных затрат и усилий, на которые Олег так и не расщедрился. Но к чему теперь пояснения? И не все ли ей равно, что думает о ней Олег? «Что он Гекубе, что ему Гекуба…»

Она придвинула к себе меню:

— Ты уже что-нибудь заказал?

— Какой-то экзотический суп с кучей компонентов. Я понял только про бамбук и креветки. На второе — «львиные головы». Не знаешь, что это такое?

Лариса проигнорировала вопрос и поинтересовалась:

— А на каком языке объяснялся?

— На очень плохом французском и на сносном английском. Кроме того, существует всем понятный язык жестов.

— Ну и как? Поняли?

— С трудом.

Подошла молоденькая официантка-китаянка. Поклонившись, она поставила перед Олегом тарелку с чем-то густым и вкусно пахнущим. Потом с таким же поклоном повернулась к Ларисе. Быстренько выбрав утку по-пекински, Лариса налила себе минералки, подождала, пока девушка отойдет, и спросила, лукаво поглядывая на Олега:

— Слушай, ты меня вызвонил из-за Николь?

— С чего ты взяла? — вполне натурально удивился он. — Если бы я хотел пообщаться с Николь, я бы подозвал к телефону ее, а не тебя.

— А я тебе зачем?

— Поболтать. Все-таки родное лицо в чужой стране.

— Ну, давай поболтаем. Ты давно из дома?

— Меньше недели. Три дня в Париже, четвертый — здесь, в Туре. К сожалению, Шартр мы проскочили на бешеной скорости по автобану. А я так хотел увидеть знаменитый собор!

Олег шутливо возвел глаза к потолку, изображая крайнюю степень огорчения.

— Ты-то небось видела?

— Видела, видела. Я еще и не то видела, — поддразнила Лариса.

— Могла бы не хвастаться, — почему-то обиделся Олег. — У тебя просто больше возможностей. Просто тебе с родственниками повезло.

— Ты суп-то ешь, ешь, — Лариса проигнорировала его обиду. — Вкусно?

Олег поднес ложку ко рту, попробовал:

— Ничего. Только креветки совсем не чувствуются.

Дальше разговор продолжался в том же духе — легкий, ни к чему не обязывающий, перескакивающий с одной необязательной темы на другую. Олег поведал о новых планах своего друга Алтуфьева — тот собирался в Египет на раскопки в качестве художника-рисовальщика, «берут по большому блату». Рассказал, как в очередной раз «прокатили» с выставкой какого-то Черемцова — «Ну, помнишь, я тебе о нем говорил?» Лариса кивала и улыбалась, улыбалась и кивала, в глубине души недоумевая, зачем вообще ее понесло на эту встречу с Олегом. Никакого Черемцова она не помнила, а на Алтуфьева ей всегда было глубоко наплевать…

— Да, кстати, — между прочим заметил Олег, — помнишь хозяйку галереи «Арт-Фэнтези»? Ну, Иришу?

Тут Лариса насторожилась.

— Смутно, — как можно равнодушнее отозвалась она. — А что?

— У нее жуткие неприятности.

— Да? И какие же? — Лариса словно очнулась от спячки и не удержалась от сарказма: — Что, господин Славянский не почтил своим присутствием очередной хеппенинг?

Олег махнул рукой:

— Да нет, действительно неприятности. Представляешь, приходит она домой и видит своего сына в ванной, без сознания, истекающего кровью…

— Что-о?!

— Что ты так переполошилась-то? Представляешь, глупый мальчик решил покончить счеты с жизнью и вскрыл себе вены.

Лариса с трудом выдавила:

— Он жив?

— Да жив, жив, — успокоил ее Олег. — Правда, мог бы быть и не жив, если бы Иришка в тот вечер пришла часа на два позже, как собиралась.

Но об «Иришке» Лариса не думала. Первая мысль ее была об Андрее — как ему сейчас? Память услужливо вызвала его лицо и те слова, что он сказал ей когда-то: «Я не могу оставить Владика. Знаешь, когда он по утрам приходит ко мне в постель, такой голенький, такой тепленький…» Тогда эти слова ее безумно оскорбили. Они были причиной того, что Лариса возненавидела Владика, возненавидела сильно и иррационально. Они были причиной того, что она стала считать сына Андрея своим заклятым врагом и так и не смогла его простить. А сейчас… За что прощать-то? Отвоевывать мужчину у его собственного сына так же бесполезно, как бороться с ветряными мельницами. Слишком разная это любовь — к ребенку и женщине. Лариса с болью вспомнила, как много нежности и заботы было тогда в глазах Андрея! Сейчас она понимала — вместе с Владиком уйдет и жизнь Андрея, большая часть его жизни. Он просто не захочет дальше жить… Если бы Лариса могла быть сейчас рядом, обнять, утешить, заслонить от горя! Самым сильным ее желанием было сорваться с места и побежать покупать билет на Москву.

Однако мысль, пришедшая следом, заставила Ларису похолодеть от ужаса. О, Господи! Да ведь это же все из-за нее, из-за нее! О том, что увидел Владик на даче, она, разумеется, не знала, и все равно была уверена — из-за нее! Шестое, седьмое, восьмое чувства безошибочно подсказывали, что она сама причина этого непоправимого и дурацкого поступка. Господи, прости, прости! Что же она наделала?

— Что с тобой?

Лариса вдруг обнаружила, что Олег вскочил и стоит над ней, встревоженно заглядывая в ее лицо:

— Что с тобой?

— А? — Она никак не могла опомниться.

— Что случилось? — в третий раз повторил Олег. — Ты белая как бумага.

— Я… — пробормотала Лариса, — мне что-то нехорошо. Извини, я сейчас…

Лариса встала из-за стола и на ватных ногах направилась в сторону туалетов. Слава богу, в дамской комнате никого не было. Ей просто необходимо хотя бы минуточку побыть одной, совсем одной. Лариса прислонилась к стенке, колени подогнулись, она медленно сползла и села на корточки.

Что же делать?

Душа словно разрывалась на две половинки. Одной хотелось сразу же, не медля ни секунды, броситься в Москву, к Андрею, обнять его, утешить, быть рядом. Другой же — спрятаться, уехать, убежать хоть на край света, только бы Андрей никогда ее не нашел и ничего не узнал, не узнал, что это из-за нее, из-за Ларисы, он чуть не потерял сына.

Сколько она просидела на полу в туалете — бог весть. И сидела бы еще долго, если бы дверь не открылась и в комнату не вошла какая-то девушка. При виде скрюченной фигуры в углу она было отпрянула, испугавшись, но потом все-таки осторожно подошла и тронула Ларису за плечо:

— Что с вами, мадам?

— Что? — Лариса даже не поняла сначала, что ей говорят.

Девушка, увидев, что перед ней вовсе не наколовшаяся наркоманка, встревоженно и озабоченно сдвинула тонкие темные бровки:

— Вам плохо? Мадам, может быть, позвать врача?

— Нет, — Лариса провела по лицу рукой, приходя в себя и возвращаясь к действительности. — Нет, спасибо. Было плохо, но теперь все прошло.

Но девушка не отставала:

— Давайте я вас провожу. Вы здесь одна?

— Нет, с другом. — Лариса через силу улыбнулась. — Спасибо, мадам, вы очень любезны, но мой друг обо мне позаботится.

Когда она вернулась за столик, Олег был встревожен и зол. Пожалуй, больше зол.

— Где ты пропадала? — пробурчал он. — Тебе что, плохо вдруг стало?

— Так, пустяки, — покачала Лариса головой. — Наверное, съела что-то не то.

— А… Я так и подумал. А то поставила меня в идиотское положение. Не могу же я вламываться в женский туалет! А попросить, чтобы кто-нибудь пошел и посмотрел, не умерла ли ты там, тоже не могу, языка не знаю…

Лариса вымученно кивнула:

— Ну извини. Знаешь, я, пожалуй, пойду. Проводи меня до стоянки.

— Как? — изумился Олег. — Так сразу? А есть что, совсем не будешь?

Пока Лариса отсутствовала, официантка принесла ее утку по-пекински. Но она все равно не смогла бы проглотить ни кусочка.

— Какое там есть!

— Ах да, — спохватился Олег. — Конечно. Ну, пойдем, я тебя провожу. Только давай расплатимся.

И тут он верен себе — раз ты не моя девушка, значит, платит каждый за себя. Но Лариса была в таком состоянии, что даже не заметила этой мелочи.

На стоянке, уже возле маленького «Пежо», Олег вдруг спохватился:

— Слушай, а машину-то ты можешь вести?

Лариса достала ключи и открыла машину со второго попадания.

— Могу.

— Ты уверена?

Она уже садилась за руль.

— Уверена.

Ей хотелось избавиться от него как можно скорее.

Олег явно разрывался между долгом джентльмена проводить занемогшую даму до дома и собственным интересом, призывавшим его вернуться к компанейским шоферам и ехать своей дорогой до Марселя. Поэтому, несмотря на Ларисин бледный вид, он не стал настаивать на провожании и согласился, что все в порядке.

Дорога в Ларисиной памяти не сохранилась. Она автоматически считывала указатели, автоматически поворачивала, тормозила перед светофорами и как-то ухитрилась ни разу не заблудиться. Верно говорят: судьба хранит пьяных и пропащих. Лариса принадлежала ко второй категории этих «любимцев судьбы».

Не доезжая до замка километров пять, она свернула на обочину, поставила машину, прошла метров десять — до близлежащей опушки — и села прямо на траву. Сейчас она чуть-чуть посидит и поедет дальше…

Глава 7

Два сеанса психоанализа

Первым, кого Лариса увидела в Сент-Эгнене, был Ерошка. Он радостно кинулся ей под ноги, заливистым лаем приветствуя хозяйку. Лариса машинально взяла его на руки, не уклоняясь от шершавого, как терка, языка, немедленно облизавшего ей нос и щеки. Так, с Ерошкой на руках, она вошла в маленькую гостиную.

В комнате она застала одну Николь. Ее сводная сестра сидела на диване, закинув ногу на ногу, и лениво просматривала журнал «Офисьель».

— Где ты пропадала? — поинтересовалась Николь, поднимая глаза от глянцевой страницы. — Жан сказал, ты взяла «Пежо» и отправилась в неизвестном направлении.

— Всего лишь в Тур, — Лариса устало опустилась в мягкое антикварное кресло. — Помнишь Олега?

— Твой друг художник? — удивилась Николь. — Да, конечно, помню. А что?

— Он неожиданно проездом оказался в Туре и вызвонил меня на свидание.

— Да? Приятная неожиданность. Ты пригласила его к нам?

— Нет, он уже сегодня вечером едет дальше, — Лариса через силу улыбнулась и попробовала пошутить: — Конечная цель путешествия — город Марсель.

— Ну что ж, — Николь пожала плечами, Олег ее мало интересовал, — счастливого ему пути. Однако вы долго общались. Что, много новостей в Москве накопилось за две недели?

Лариса взглянула на часы: половина первого. Значит, она просидела на опушке рощицы часа три, не меньше.

— Все уже спят? — спросила Лариса.

Николь пожала плечами:

— Ты забыла? Отец и мадам Жанна поехали отдавать визит в Турнель. Вернутся послезавтра. У них теперь визит за визитом — сначала в качестве жениха и невесты, потом в качестве молодоженов. Поскольку первая жена отца умерла не так давно, визиты наносятся только близким друзьям, но и их с десяток наберется.

В другое время Лариса удивилась бы такому небрежному тону Николь, ведь первая жена отца — ее собственная мать. Но сейчас у нее все проскакивало мимо сознания.

— А Люк? — машинально спросила Лариса, просто чтобы что-нибудь сказать.

— Люк давно дрыхнет без задних ног. Одна я такая поздняя пташка, — Николь потянулась. — Знаешь, я убежденная сова, вечером не могу заснуть раньше двух, а утром встать раньше десяти. Да все равно, я обещала Жанне тебя дождаться.

— Она волновалась? — спросила Лариса.

Николь кивнула:

— И я тоже.

Лариса ехидно поинтересовалась:

— Разве здесь со мной может что-нибудь случиться?

— Ну, мало ли… Все-таки ты не очень хорошо знаешь дороги. Могла и заблудиться.

— Ничего, указатели я читать умею, — сообразив, что последняя фраза прозвучала грубо, Лариса извиняющимся тоном добавила: — Не сердись. Мне жаль, что заставила вас тревожиться.

— Что-то ты совсем скисла, — заметила Николь. — Выпить хочешь?

— Давай.

— Вина или чего покрепче?

— Если есть, то лучше покрепче.

Николь встала, подошла к буфету и достала большую квадратную бутылку.

— Виски будешь? Как тебе разбавлять, вполовину?

— Да.

Однако на этот раз и виски не спасло. Лариса выпила почти полстакана, но облегчения это не принесло: голова по-прежнему была ясной и тревога не уходила. Она допила залпом остатки, отставила пустой стакан и сказала:

— Знаешь, я хочу уехать в Москву.

Николь удивленно распахнула глаза:

— Что так вдруг?

Лариса промолчала.

— Ты так и не скажешь мне, что у тебя случилось? Я не лезу в твои дела, но…

— Да так, ничего особенного, — Лариса стиснула руки. — И вообще случилось не у меня. Просто я вдруг узнала, что мой знакомый попал в беду.

— Близкий знакомый?

— Ну… как сказать. Наверное, уже не очень близкий.

— И ты можешь ему помочь?

— Не знаю. Вряд ли.

Николь иронически вскинула свои четко очерченные брови:

— Не понимаю. Знакомый, да еще и не очень близкий, и ты не можешь помочь… Зачем тогда так стремительно срываться в Москву?

Действительно, зачем? Этого она Николь никогда не объяснит. Если бы она была такая же, как Николь, — холодная, самодостаточная, уверенная в себе! Какое счастье, что она не такая, как Николь!

— Все ясно, — решительно сказала Николь. — Тебе надо вернуться.

— Ты так считаешь?

— Да. И как можно скорее.

Молоденькая строгая медсестра выглянула в коридор:

— Андрей Ростиславович, можете зайти.

Андрей вскочил и робко шагнул вперед. Такое чувство, что он снова стал мальчишкой, который должен пройти медкомиссию перед очередными соревнованиями…

Кабинет, в отличие от подобных помещений в государственных учреждениях, был большим, светлым и на удивление уютным. Вместо традиционного стола и жесткого стула перед ним в центре комнаты стояли два мягких и удобных кресла с журнальным столиком. На столике — бутылка боржоми, сок в графине, чистые стаканы. Занавески, обивка кресел и вообще весь декор подобраны в неяркой светлой серо-зеленой гамме, чтобы не раздражать, а успокаивать глаз. И пахло здесь совсем не так, как в медицинских кабинетах: не карболкой, а свежемолотым кофе. Андрей бросил взгляд в дальний угол — та самая девушка, что пригласила его войти, засыпала в кофемолку коричневый порошок.

В одном из кресел сидела пожилая женщина, при одном взгляде на которую уже становилось как-то спокойнее: маленькая, кругленькая, с добрым ласковым лицом и ямочками на щеках.

— Проходите, пожалуйста, — улыбнулась она. — Устраивайтесь поудобнее. Кофе для вас сделать?

— Да, пожалуйста, — смущенно сказал Андрей. Вообще-то он редко смущался, но уж больно нетипичной была ситуация.

— Людочка, засыпь на три чашки, — негромко попросила врач.

— Хорошо, Марина Львовна.

Девушка включила кофеварку и удалилась в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собой дверь.

— Ну вот, сейчас и кофе сварится, — сказала Марина Львовна. — А пока вы расслабьтесь, пожалуйста, сядьте поудобнее. Вон у вас как спина напряжена.

Андрей шевельнул плечом — действительно напряжена, а он и не заметил. Он откинулся на спинку кресла, положил руки на подлокотники и сразу почувствовал себя лучше. В этом удобном кресле, в уютной комнате, рядом с уютной кругленькой женщиной и под ее ласковым взглядом напряжение постепенно уходило.

«Как замечательно, что мы пристроили Владика именно к ней! — подумал Андрей. — Спасибо Мишке, век буду благодарен!»

После того жуткого вечера Владика в больнице продержали недолго, всего пару дней. Однако после суицидальной попытки по закону он должен был встать на учет в психдиспансер и пройти курс реабилитации. А ведь все знают, что такое наши психдиспансеры! Этот «учет» сломает мальчишке жизнь, его же ни на одну приличную работу со справкой из подобного заведения не возьмут! Но лечение Владику действительно требовалось… Кто бы знал, сколько сил, нервов и денег стоило Андрею «отмазаться» от этой обязаловки и через знакомых найти высококлассного психотерапевта, принимавшего в платной поликлинике!

Когда Владик вышел из больницы, его словно подменили. С матерью он разговаривать не желал, а на отца смотрел так, словно хотел убить взглядом. Сидел, закрывшись в комнате, целыми днями, к телефону не подходил, с друзьями встречаться отказывался. Алла каждый день забегала, так он к ней ни разу не вышел! Что вынудило его совершить этот дикий поступок — непонятно, Андрей и Ирина терялись в догадках.

Несчастье с сыном отнюдь не сблизило их, как этого можно было ожидать. Стало только хуже — каждый замкнулся в себе, втихую обвиняя другого в случившемся. «Если бы она не торчала в этой галерее и не пила с любовниками до глубокой ночи…» «Если бы он не за бабой бегал, а сыну внимание уделял…» Обстановка в доме накалилась настолько, что напоминала пустыню Сахару. Даже в Сахаре среди песков, змей и скорпионов Андрей чувствовал бы себя лучше, чем в комфортной престижной квартире на углу Сретенского бульвара и бывшей улицы Мархлевского…

Первый раз Марина Львовна пришла к ним на дом: Владика в поликлинику невозможно было вытащить ни силой, ни уговорами. Она пробыла в его «мансарде» больше трех часов; после этого Владик в первый раз спустился вниз и поужинал нормально, на кухне. До этого Ирина еду на подносе оставляла перед его дверью и потом уносила поднос почти нетронутым.

Со следующего дня Владик стал ходить на прием к Марине Львовне в поликлинику каждый день, так продолжалось неделю. Теперь достаточно было раза в пять дней. Конечно, прежним он не стал, но угрюмость и озлобленность постепенно исчезали, уступая место задумчивости, погруженности в себя… Словно в нем все время происходила какая-то таинственная внутренняя работа…

— Вы не представляете, как я вам благодарен, — начал Андрей. — Владик постепенно оживает, и это происходит буквально на глазах…

Марина Львовна сделала рукой протестующий жест:

— Может быть, вы не знаете, Андрей Ростиславович, что я пригласила вас по просьбе вашего сына. То, что Владик не может сказать вам сам, скажу я.

Такое начало Андрея удивило, но не встревожило. Мало ли что мальчишки стесняются сказать родителям!

— Но сначала давайте послушаем запись нашего с Владиком разговора.

Марина Львовна щелкнула кнопкой диктофона, и Андрей услышал голос своего сына, словно бы читающего по бумажке: «…нужно прийти к сознанию, что, по-настоящему любя другого, я позволяю ему жить своей собственной жизнью. Я не жду, чтобы он растворился в моей жизни, позволяю ему идти собственным путем, принимать решения самому…»

— Это наши записи с предыдущего занятия, — пояснила Марина Львовна в ответ на недоумевающий взгляд Андрея. — Слушайте, слушайте.

Голос Владика продолжал читать: «…если тот, кого я люблю, покидает меня, надеясь стать счастливее с другим или сознавая, что я мешаю ему развиваться самостоятельно, а я ему в этом препятствую, то главное мое переживание — не любовь к другому, а жалость к самому себе…» Ну и что?

Ернические нотки в голосе Владика тут же погасил доброжелательный и мягкий голос Марины Львовны:

— Ты с этим не согласен?

— Нет, почему же… — Владик запнулся и замолчал.

После небольшой паузы снова послышался его голос:

— Значит, получается, что я хотел… Что я сделал то, что сделал, только из жалости к себе же?

— Вот видишь, ты сам пришел к такому выводу. Но в этом нет ничего необычного или парадоксального. Если как следует разобраться, жалость к себе — самый распространенный мотив самоубийства. Даже если до этого последнего шага не доходит, все равно саможалость ничего не меняет — ты только лишаешь себя сил, попусту тратишь время и здоровье. Кроме того, она деструктивна, саможалостью ты умаляешь себя, перестаешь ценить себя как личность, перестаешь любить себя и в результате впадаешь в тяжелейшую депрессию.

Некоторое время длилась пауза, потом Марина Львовна негромко заметила:

— Древние греки говорили: «Боги дали людям счастливую жизнь, но люди об этом не знают…»

— Вы презираете меня за мой поступок? — В голосе Владика опять появилось ерничество, маскировавшее скрытое напряжение.

— Конечно, нет, — очевидно, Марина Львовна улыбнулась. — Что было, то было, и все со всяким может случиться. Но…

— Что?

— Ты, конечно, не в силах изменить прошлое. Как мы уже договорились, что было, то было. Но будущее целиком принадлежит тебе. В будущем еще все возможно, поэтому нечего расходовать силы на саможалость. Только ты сам устраиваешь свою судьбу, и ты можешь ее изменить, сделать такой, какой хочешь.

— А если обстоятельства зависят не от меня, а от другого человека? — сдавленно сказал Владик. — Что делать, если я люблю, а она нет?

«Ага, — подумал про себя Андрей, — значит, дело все-таки в какой-то девочке. И непохоже, что это Алла». Но вслух он ничего не сказал.

— Надо научиться говорить себе «нет», — Марина Львовна не поучала, а просто объясняла. — Говорить «нет» собственным желаниям, когда они сбивают нас на путь, ведущий в никуда. Говорить «нет» означает в действительности говорить «да» собственной идентичности. «Нет» на одном уровне превращается в «да» на другом, понимаешь?

— Честно говоря, не очень.

— А ведь на самом деле все просто. Надо найти в себе мужество осознать и принять истину, найти в себе мужество что-то предпринять и чем-то поступиться. Сейчас тебе нужно мужество, чтобы расстаться. Возможно, в будущем возникнет ситуация, когда потребуется мужество, чтобы связать себя с другим. В молодости люди легко сходятся, с годами впустить в свою жизнь нового человека становится все сложнее.

— А если я не могу с ней расстаться? А если я ее люблю?

Марина Львовна все так же мягко сказала:

— Если не можешь расстаться, то это не любовь, дорогой мой, это страсть.

— Хорошо, пусть страсть. Какая разница?

Кажется, Марина Львовна усмехнулась:

— Огромная. Любовь созидает личность, страсть ее разрушает. Страсть, кстати, не только кажущееся непреодолимым влечение к другому человеку, страсть — любой процесс, при котором мы теряем власть над собой. Всякий раз, когда мы полагаем, будто что-то внешнее определяет нашу жизнь, что мы не имеем выбора, что мы неизлечимы, — мы ведем себя как одержимые страстью. В действительности же у нас всегда есть выбор, и никто и ничто не может лишить нас права выбора или хотя бы просто ограничить его. Всякий раз, когда мы делаем что-то такое, что ведет к подавлению и самоотречению, мы следуем по пути страсти, все более утрачивая контакт с самим собой. В конце концов, в результате этого мы теряем способность быть близкими с другими людьми. Однажды это не получается у нас с теми, кого мы особенно любим, кто нам ближе всего. Да и как мы можем иметь контакт с другими, если потеряли контакт с собой!

Голос Марины Львовны действовал странно успокаивающе. Не хотелось ни спорить, ни сопротивляться, ни придумывать аргументы. Как-то сразу верилось, что она знает, что говорит, и все, что она говорит, — истинная правда.

— Конечно, — продолжала Марина Львовна, — мы очень скоро замечаем, что здесь что-то не так, но наше трансформированное мышление подталкивает к мысли, что от нас уже ничего не зависит. Мы полагаемся на другого, ждем, чтобы он протянул нам руку помощи… А если впоследствии из этого ничего не получается, то вина за неудачу возлагается на него. Страсть создает у нас ложное представление, будто мы не несем никакой ответственности за свое несчастье. И чем дольше мы ждем того, чтобы другой, наконец, что-то для нас сделал, спас нас, тем хуже обстоит дело со страстью.

— В общем, спасение утопающих — дело рук самих утопающих, — усмехнулся Владик.

— Не совсем так. Образно говоря, я сейчас протягиваю тебе руку, а уж хвататься за нее или нет — твое дело.

— А потом?

— Плыть за тебя никто не будет. Шевели руками и ногами, и благополучно достигнешь берега.

— Но руку вы мне все же протянули! Значит, сам я бы не справился и потонул.

— Я хочу, чтобы в другой раз тебе не понадобилась рука спасателя, чтобы ты сам знал, как выйти из любого кризиса. Ведь то, что ты пережил, — настоящий кризис, кризис отношений. Переживая его, человек испытывает глубокие страдания и душевную боль. Он чувствует себя в положении брошенного на произвол судьбы, ему кажется — все ополчились против него. Если кризис не преодолевается, стресс, постоянная тревога ведут к болезни, вплоть до полного краха.

— Сами же говорите — до полного краха!

— Влад, мы же с тобой это уже обсуждали. Ты любишь Высоцкого?

— Не очень.

— Ну да, это скорее кумир нашего поколения. Но у него очень хорошие песни. И в одной из них, кстати, военной, есть такие слова: «И все же конец мой — еще не конец, конец — это чье-то начало». Прежде чем наступит утро, должна кончиться ночь. Так и в ситуации глубокого кризиса: ты понимаешь, что дальше так продолжаться не может, вся абсурдность твоего положения тебе очевидна. Это — переломный момент. Тут важно понять: личный кризис — на самом деле данный судьбой великолепный шанс изменить все к лучшему. Шанс всегда дается лишь на переломе, когда меняется — уходит или приходит — что-то действительно существенное…

На этом месте Марина Львовна прервала запись.

— Ну вот, я хотела, прежде чем мы начнем разговаривать, дать вам послушать эту запись. Кофе, кажется, готов? Сидите, сидите, я сейчас налью нам по чашечке. Вам с сахаром или без?

— Без, — машинально отозвался Андрей.

Отхлебнув горячей ароматной жидкости, такой горячей, что обжигало нёбо, он спросил:

— Так как сейчас Владик? То есть я и сам вижу, ему намного лучше, но скоро он совсем придет в себя?

Марина Львовна сразу стала серьезной.

— Если под «придет в себя» вы подразумеваете «станет таким, как был», то я скажу, что он не придет в себя никогда. Если вас интересует, когда он адекватно сможет отреагировать на ситуацию, — это уже произошло. Существует несколько путей выведения из подобной ситуации, — сейчас она говорила так, словно была учительницей и объясняла трудный урок. — Один, так называемая «техника ментального переживания», наиболее распространенный — каждый шаг, каждую ситуацию прошлого основательно обдумывать и заново ментально переживать. С вашим сыном мы пошли другим путем, на мой взгляд, в его случае более подходящим и созидательным. После наших бесед он должен был почувствовать себя в моменте «здесь и теперь».

Андрей поднял руку:

— Простите, не понял?..

— Очень просто, — улыбнулась Марина Львовна, — если я живу в «здесь и теперь», то я как бы пуст, ибо отрекаюсь от старого, не цепляюсь за него, в любой момент открыт для происходящего и одновременно преисполнен жизни. Если я ни за что не цепляюсь, а просто живу в действительности, то мне не нужно ни с чем расставаться, я свободен для того, что мне сейчас реально принадлежит. Что принадлежит мне — с этим я не могу расстаться, даже если бы, и захотел. Что моим не является, я свободно отпускаю от себя.

Она тоже отпила из своей чашки:

— Отличный кофе, вы не находите? Люда ухитряется покупать как раз такие зерна, какие надо, — и без всякого перехода сказала: — А теперь я бы хотела поговорить с вами и о вас. Всякое нарушение, всякое страдание, любая агрессия или болезнь служат сигналом того, что что-то идет не так, что мы должны что-то изменить в своей жизни. То, что случилось с вашим сыном, вам следует воспринимать как послание, показывающее, что и вам многое необходимо изменить в вашей собственной жизни. Если же вы посмотрите на испытание, выпавшее вам, сквозь пальцы, вы просто продолжите бег по замкнутому кругу, и в один прекрасный момент все повторится…

Андрей испуганно ее перебил:

— Вы считаете, что Владик может…

— Нет, не считаю. То, что было, больше не произойдет. Поймите, Владик самостоятельно разбирается со своей жизнью и своими проблемами. А с вашими вы должны разобраться сами.

У Андрея уже на кончике языка вертелась ехидная фраза: «А вы уверены, что у меня эти проблемы есть?» Он терпеть не мог, когда к нему лезли в душу, даже психотерапевты. Но Марина Львовна, заметив изменившееся выражение его лица, мягко сказала:

— А вот теперь мы подошли к самому главному. Вы знаете, почему Владик решил покончить с собой? Он случайно застал вас на даче с женщиной.

Андрей вынужден был поставить чашку — так у него вдруг задрожала рука.

— Что?

— В тот день он неожиданно приехал на дачу и увидел вас с женщиной, — повторила Марина Львовна.

В первую минуту Андрей был просто ошарашен. Однако способность соображать вернулась к нему довольно быстро.

— Нет… — Он помотал головой. — Не может быть. Конечно, ситуация крайне неловкая, стыдная, но не хотите же вы сказать, что мой сын не смог пережить того, что его отец изменил его матери?

— Нет, — спокойно ответила Марина Львовна, — этого я сказать не хочу. Владик не смог пережить не лично вашей измены, а вашей общей измены.

— Не понимаю…

— Он был влюблен в ту женщину, с которой увидел вас.

— Что-о? В Ларису? Да она же старше него на десять лет!

— Десять лет — не так уж много. Вы ведь тоже старше нее примерно на столько же?

— Да, но… Не понимаю!

— Я вам объясню. Дело в том, — Марина Львовна запнулась, — дело в том, что по воле случая я наблюдала не только финал, но и зарождение, и развитие этой влюбленности.

— Как?

— В жизни удивительные совпадения случаются еще чаще, чем в книжках. Я была вместе с вашим сыном и Ларисой на Мадейре.

Андрей уже потерял всякое чувство реальности. Кажется, если бы Марина Львовна теперь сказала ему, что прилетела с Альфы Центавра, он бы поверил и не удивился.

— Тогда, на Мадейре, Владик явно был влюблен по уши, а Лариса его весьма откровенно поощряла. Причем она сама к нему теплых чувств явно не испытывала. Временами мне даже казалось, что Владик ее раздражал. Я попробовала аккуратно поговорить с ней, но это, к сожалению, ни к чему не привело.

Андрей прикусил губу. Господи, как же она могла! И зачем, зачем?

— И у меня еще тогда, — невозмутимо продолжила психотерапевт, — возникло ощущение, что все это неспроста, что есть какая-то тайная причина, побуждающая милую и совсем не злую женщину стремиться сознательно причинить боль этому мальчику. Теперь я понимаю — все дело в вас. Вы ее любите?

— Да, — сказал Андрей. — Да.

Какой смысл врать и притворяться!

— Давно? — Заметив, что Андрей колеблется, Марина Львовна тихо, но твердо сказала: — Расскажите мне все. Я спрашиваю не из любопытства, а чтобы помочь вашему сыну. А возможно, и вам самому.

— Восемь лет назад у нас был роман, — Андрею каждое слово давалось с огромным трудом. — Лариса забеременела. Владик был еще маленький, оставлять его я не собирался. Она сделала аборт, и мы расстались. Недавно случайно встретились, и все закрутилось опять…

Андрей помолчал немного и добавил:

— Хотя, по-моему, я не переставал ее любить все эти годы.

— А она?

— И она, — Андрея вдруг прорвало, и он стал рассказывать горячо и сбивчиво: — Я понял, какой я был дурак. Вы знаете, я был готов для нее на все. Я решил развестись с Ириной, даже сказал ей об этом… Мы с женой, в сущности, уже давно живем каждый своей жизнью… Но в тот вечер, когда я собирался поговорить с Ларисой, сказать ей все, что-то произошло. Я не имею в виду Владика, что-то произошло до того… Она вдруг сказала, что не может со мной быть, что нам лучше расстаться… Честно говоря, я ничего не понял.

Голос его упал почти до шепота:

— А потом с Владиком случилось несчастье, а она уехала во Францию, и мы с тех пор не виделись…

Наступила долгая пауза.

— Хотите еще кофе? — спросила Марина Львовна. — Ваш совсем остыл.

Не в самих словах, самых обычных, но в ее тоне Андрей уловил понимание и сочувствие.

— Да, пожалуйста…

Он не сказал, что предпочел бы чего-нибудь покрепче. Марина Львовна встала и направилась к кофеварке.

— Вот, держите. Осталось как раз на одну чашку.

— Но как она могла? — вернулся Андрей к мучившей его мысли. — Как она могла поступить так со мной и с моим сыном?

Марина Львовна положила свою теплую пухлую ладошку на его руку:

— Андрей Ростиславович, если вы подумаете, то поймете — Лариса не виновата. Она пыталась избавиться от боли, которую причинили ей вы. Я ведь не зря просила вас прослушать запись. Лариса была в том же положении, в каком сейчас оказался ваш сын — в состоянии кризиса. И выбраться из него она тогда не смогла. В результате восемь лет, можно сказать, выпали из ее жизни. Восемь лет она не жила, а переживала прошлое. Вы понимаете, что это означает? Так что, отыгрываясь на Владике, она просто не думала о нем, она вообще ни о чем не думала, — тяжелобольной человек готов на все, чтобы облегчить боль. Но она не учла, что внутреннюю пустоту нельзя устранить внешними усилиями. Когда-нибудь мы должны прервать бегство от самих себя, выбрать внутренний путь, столкнуться один на один с собой. Мы должны посмотреть в лицо действительности, нравится она нам или нет, ибо это единственный путь к тому, чтобы начать жить по-настоящему.

Андрей молчал. Слова Марины Львовны отпечатывались в сознании, но реагировать на них сейчас он был просто не в состоянии. А она говорила и говорила, медленно, спокойно, нанизывая слова, как бусинки на бесконечную нитку:

— …Давайте я поясню вам свою мысль с помощью сравнения. Состояние ваше и вашего сына сейчас напоминает послевоенную ситуацию в любой стране. Противостояние завершилось, наступает время строительства нового порядка, закрепления достигнутого. Теперь только и начинается реализация задачи.

Обычно, когда нам тяжело, мы думаем только о развязке. Но она происходит как бы сама собой, и потом приходит время непосредственной реализации задачи. Впечатление, что вместе с развязкой вы преодолели все трудности, — ложное впечатление. Главные трудности пришли именно теперь. Только теперь можно реально осознать, что прежде было неправильным и как это можно было бы сделать по-другому, и теперь существует возможность реально сделать по-другому…

Последняя фраза словно задела за какую-то чувствительную струну, и Андрей ухватился за нее, как за спасательный круг. В самом деле, самое трудное — позади. Не надо больше лгать, притворяться, мучиться и скрывать. У них всех: у него, Владика и Ларисы — есть шанс построить жизнь заново. Если только Владик его простит. Если только Лариса его простит…

— Время после кризиса, — говорила Марина Львовна, — обычно является чрезвычайно напряженным. Вы еще не имеете твердой почвы под ногами, поэтому каждая перегрузка может превратиться для вас в потрясение. Часто случается, что человек овладел самим кризисом, а в последующий период потерпел крах. Поэтому следует помнить, что с каждым шагом почва под ногами становится все устойчивее, тверже, важно только делать эти шаги, продвигаться по пути дальше.

Каждый кризис ведет в новое состояние, если он воспринимается как перемена и соответственно используется…

Глава 8

Во власти тьмы

Вещи были уложены. Лариса села к туалетному столику, достала листок бумаги, ручку, на секунду задумалась и написала:

«Дорогие мамочка и Жерар! Ради бога, не волнуйтесь, ничего страшного не произошло. Сегодня я позвонила на работу, и выяснилось, что фирме срочно требуется мое присутствие. Станислав сломал ногу и не может руководить нашим дружным коллективом. Так что я отбываю в Москву. Приеду — сразу позвоню. Еще раз — не волнуйтесь. Лариса».

Ничего, будем надеяться, что эта ложь ей простится. «Только бы не накликать беду на Станислава, — мелькнуло в голове у Ларисы. — Не ровен час, действительно ногу сломает».

Лариса спустилась вниз. Ее сжигало какое-то лихорадочное возбуждение, не позволявшее сидеть на одном месте. Нужно что-то делать, чем-то занять себя, а то она окончательно изведется.

Она вышла в парк и принялась расхаживать по центральной аллее взад и вперед. Здесь ее и нашла Николь.

— Ну что? — спросила она. — Я так понимаю, что все вещи уложены и ты не знаешь, чем заняться?

Лариса вздохнула:

— До поезда почти пять часов. Мне кажется, я тихо свихнусь за это время. Хорошо, что мама с Жераром уехали, хоть притворяться не надо.

Николь пристально посмотрела на нее и вдруг сказала:

— Слушай, у тебя в запасе еще куча времени. Хочешь, я тебя развлеку, чтобы ты не сходила с ума от ожидания?

Лариса вымученно улыбнулась:

— Хочу. Только как?

— Я могу показать тебе тайник в старой часовне. Ты же хотела его посмотреть, разве нет?

Да, действительно хотела. Еще вчера. Но теперь Ларисе казалось, что это было в другой жизни. Теперь даже тайник вряд ли отвлечет ее от мыслей об Андрее.

— Ну так как? Пойдем? — в голосе Николь была странная настойчивость.

И Лариса согласилась:

— Пойдем.

В конце концов, если для Николь так важно показать ей эту часовню, почему бы и не пойти?

Старая часовня стояла в дальнем конце парка. Может быть, когда-то давно ее и использовали для хранения вина, но последние несколько лет выдались дождливые, виноград не успевал вызревать, и местным виноделам вполне хватало старого погреба в подвалах замка. Поэтому часовня сейчас была совершенно заброшена и никому не интересна. Даже дорожка, ведущая к ней, почти заросла кустами барбариса.

Николь остановилась перед тяжелой деревянной дверью с громадным висячим замком. Право же, Лариса и не думала, что во Франции есть такие амбарные замки.

Достав из сумки, висевшей у нее на плече, тяжелую связку ключей, Николь принялась прилаживать к замку один из них с диковинной резной бородкой. Как ни странно, ключ вошел в замочную скважину так же легко, как нож входит в масло, и повернулся почти без скрипа. Николь навалилась плечом, и дверь медленно и натужно отворилась.

— Ну вот, проход открыт, — довольная Николь повернулась к Ларисе. — Прошу!

Девушки вошли в полукруглый зал, казавшийся большим из-за царившего здесь полумрака и пустоты. Высокие стрельчатые своды, и где-то под потолком — узкие оконца, через которые едва проникали слабые лучики света. Не было ни алтаря, ни распятия — ничего, что бы указывало на предназначение этого места. Хорошо, что большая дверь наружу осталась открытой, в таком месте вполне может одолеть приступ клаустрофобии…

У Ларисы вдруг возникло неприятное ощущение, что за ними следят. Она подняла глаза к окну — вроде бы там кто-то есть? Глупость! На такой-то высоте? Подавив желание окликнуть Николь и схватить ее за руку, Лариса усилием воли заставила себя взглянуть на окно еще раз, пристальнее. Нет, показалось… Боже, какая она стала мнительная! Мерещится непонятно что. Хорошо, что она сдержалась и ничего не сказала Николь.

— Это главная часовня, — сказала Николь. — Здесь ничего не сохранилось. А тайная, где служили мессу и собирались заговорщики, там, дальше.

Девушки пересекли зал. В дальней стене была еще одна дверь, так хорошо замаскированная, что Лариса не сразу ее разглядела. Николь достала еще один ключ, немного повозилась — здесь замочная скважина была так же хорошо спрятана, как сама дверь. Наконец, дверь открылась, девушки спустились на несколько ступенек вниз и оказались в невысоком мрачном помещении. Свет сюда проникал только из открытой двери, и впереди была темнота.

Лариса вдохнула: воздух был сырой и затхлый — так пахнут вещи, долго хранившиеся в старых сундуках.

— Здесь что, действительно совсем никто не бывает? — спросила Лариса.

Ее голос как-то странно и глухо прозвучал в пустом пространстве.

Николь ничего не ответила. Она достала из сумки предусмотрительно захваченные свечи и принялась расставлять их на алтаре. Да, здесь было некое подобие алтаря: каменное распятие и перед ним — выступ.

Укрепив свечи в предназначенных для них углублениях, Николь зажгла их, одну за другой. Пять мерцающих огоньков осветили часовню неярким колеблющимся светом. Как-то не верилось, что снаружи яркий солнечный день, и синее небо, и много воздуха. Черные длинные тени поползли за спинами Ларисы и Николь, переломились на полу и захватили стену.

— Ну как? — обернувшись, спросила Николь.

Ее лицо вдруг показалось Ларисе лицом леди Макбет. Впалые щеки, сжатые губы, лихорадочно блестящие глаза… На секунду Ларисе стало страшно. «Ведьма, настоящая ведьма! — пронеслось у нее в голове. Но она постаралась взять себя в руки. Наверное, и я сейчас выгляжу не лучше.

— Ну как? — повторила Николь, возбужденно и как будто угрожающе. — Тебе нравится здесь?

— Страшновато, — поежилась Лариса.

— Показать тебе еще кое-что?

Николь взяла в одну руку свечу, зашла за алтарь и стала нажимать на различные участки стены. Лариса, как завороженная, подошла ближе, не отрывая глаз от ее длинных холеных пальцев.

— Вот черт, никак не вспомню, где это! — тихонько пробормотала Николь, прощупывая камни.

Очевидно, отчаявшись найти это «что-то» наощупь, она поднесла свечу к самой стене и стала водить ею туда-сюда, пристально вглядываясь. Неясный свет свечи выхватывал из сумрака то один серый камень, то другой.

— А что ты хочешь там увидеть? — негромко спросила Лариса. — Может быть, тебе помочь?

Николь повернулась к сводной сестре и с улыбкой сказала:

— В этой часовне есть потайная каморка для священника… Тайник, где бы он мог прятаться при появлении гугенотов. Ведь в часовне не только собирались предводители заговорщиков, она еще использовалась и по прямому назначению. А Сент-Эгнен всегда был оплотом гугенотов. В те горячие времена жизнь католического священника для них ничего не стоила. Могли ворваться во время мессы и… Смотри, вот, вот!

Ее длинные тонкие пальцы нащупали еле заметный выступ. Николь нажала на какой-то камень — и Лариса чуть не ахнула от изумления: часть стены отошла назад, превратившись в узкую дверь.

Любопытство пересилило страх. Забыв опасения, Лариса подошла вплотную к Николь и, вытянув шею, стала вглядываться в темный проем. Николь обернулась. Ее глаза горели от возбуждения. Она лихорадочно облизнула кончиком языка губы и сказала:

— Пойдем дальше?

Лариса кивнула. Возбуждение Николь передалось и ей.

Николь слегка посторонилась, пропуская Ларису вперед. Она сделала маленький шажок и остановилась. Впереди была кромешная темнота.

— Осторожно, там должны быть ступеньки! — Николь подняла выше свечу, зажатую в руке, и Лариса действительно увидела перед собой каменные ступени, ведущие вниз. Она осторожно спустилась на одну, потом еще на одну. На нее пахнуло затхлостью давно закупоренного помещения.

— Иди, иди, я за тобой, — подбодрила Николь.

Лариса сделала еще пару осторожных шагов. Ступеньки кончились, и дальше начинались ровные холодные плиты пола. Свет от свечи не мог осветить все помещение, и казалось, что в темных углах притаилось что-то страшное…

— Ну, как тебе? — спросила Николь.

Она стояла на верхней ступеньке, сразу за дверью.

— Не хотела бы я быть священником, который здесь прятался, — поежилась Лариса.

Она сделала еще шаг вдоль стены и остановилась, не решаясь двигаться дальше.

— А знаешь, — вдруг сказала Николь, — Эта часовня могла быть не только убежищем, но и тюрьмой, и даже… Даже местом казни.

Свеча в руке Николь освещала ее лицо снизу, и Ларисе стало совсем не по себе: перед ней было не хорошо знакомое лицо сводной сестры, а жуткая нечеловеческая маска. «Глупости, — постаралась она прогнать видение. — Это просто световой эффект. Мы еще в детстве во дворе так друг друга пугали, поднося в темноте к подбородку включенный фонарик». Однако Лариса невольно сделала пару шагов к выходу.

Николь подняла свечу выше, освещая стены:

— Посмотри, — вон там есть место, где по камню стекают капли воды.

Николь повелительно указала куда-то за Ларисину спину, в угол. Лариса, словно под гипнозом, повинуясь ее жесту, послушно шагнула к дальней стене.

Мгновение — Николь стремительно отступила на несколько шагов назад и дверь в стене закрылась. Темнота обступила Ларису со всех сторон.

— Николь! — не помня себя от ужаса, крикнула Лариса.

Ответа не было.

— Николь, открой дверь!

Путаясь и спотыкаясь, Лариса кинулась назад к двери и заколотила кулаками по ставшей глухой стене. Но серый камень поглощал все звуки.

Тьма и могильный холод окружили Ларису со всех сторон. Стояла зловещая, гнетущая тишина. Ларису охватила паника. Она билась в стену, как пойманная бабочка бьется о стекло банки, не понимая, что ей его не разбить. Она не осознавала, что делает, просто подчинялась звериному инстинкту — спастись, вырваться, выжить. Так продолжалось долго, долго, пока Лариса совсем не обессилела.

От страха Лариса не знала, что делать. До нее донеслись чьи-то рыдания, и она отпрянула в ужасе, не сразу узнав собственный голос. Внезапно накатила необъяснимая вялость, изнеможение. В этой сырой, темной каморке долго не протянуть. Лариса начала снова ощупывать дверь в поисках хоть какой-нибудь щелочки, но только поломала ногти и в кровь ободрала руки.

Глаза постепенно привыкали к темноте. Лариса попыталась оглядеться. Глухой каменный мешок — три метра в ширину, пять-шесть в длину. Она медленно прошлась вдоль стен, ведя по камням рукой. В одном из углов камни были мокрыми — откуда-то по капле сочилась вода. Вероятно, это тот самый источник, из которого пила несчастная графиня… Что же, теперь, через столько сотен лет, Ларисе придется разделить ее судьбу? За что?

В голове роились мысли — одна другой страшнее. Она была наивной дурочкой и попалась в ловушку. Совершенно добровольно она сделала все так, как нужно было Николь. Но почему Николь так хотела от нее избавиться? Что Лариса ей сделала?

Очевидно, на какое-то время она потеряла сознание, а придя в себя, услышала чей-то бессвязный бред. Не сразу до Ларисы дошло, что это говорит она сама, говорит сама с собой.

Сознание вернулось к ней не полностью. Она была в том странном состоянии полупомешательства, граничащего с ясновидением, когда окружающая обстановка теряет реальность.

Глава 9

Сумасшедшая

Жерар мерял шагами свой кабинет, от окна к письменному столу и обратно. Люк из глубокого кресла хмуро наблюдал за отцом.

Лариса уже почти час спала в своей комнате, после пережитого потрясения ей дали снотворное. Жанна сидела у Ларисиной кровати, и никакая сила в мире не заставила бы ее отойти от дочери. Николь тоже была в своей комнате: ее заперли до приезда врача. Жерар уже позвонил в частную клинику, владелец этой клиники был ему хорошо знаком и согласился действовать приватно, без всякой огласки. Сейчас за Николь приедут и отвезут туда.

Отец и сын молчали — слишком страшным было случившееся, чтобы облекать его в слова. Потом Люк поднялся и направился к выходу. У двери обернулся и сказал тоном полувопроса-полуутверждения:

— Я пойду к ней?

Жерар остановился на полпути от окна к столу:

— Зачем? Как ты сможешь разговаривать с ней после того, что она сделала?

Люк пожал плечами:

— Не знаю.

— Но почему, почему! — Жерар снова заметался по комнате. — Почему?

Люк тихо сказал:

— Я тоже хочу задать ей этот вопрос. Так я пойду?

Жерар взглянул на часы:

— Врач должен приехать с минуты на минуту.

— Может быть, пойдем вместе? — спросил Люк.

Жерар непроизвольно сделал движение по направлению к двери, потом секунду поколебался, словно не решаясь, и безнадежно махнул рукой:

— Нет, я не могу, не могу. Не могу! Иди один.

Поднявшись по ступенькам, Люк остановился перед белой дверью с позолоченной ручкой в виде головы льва, — дверью, ведущей в спальню Николь. Прислушался: ни звука, ни шороха не доносилось изнутри. Люк тряхнул головой, отгоняя сомнения, вставил ключ и нажал на львиную голову, опасаясь, что Николь заперлась изнутри на щеколду.

Дверь без усилий отворилась.

Николь сидела на диване, сложив руки на коленях, как пай-девочка, и безучастно смотрела перед собой. Она даже головы не повернула на звук открывающейся двери.

Осторожно и медленно Люк подошел к дивану и опустился рядом с Николь.

— Почему ты это сделала? — тихо спросил он.

Николь хмуро взглянула на него и ничего не сказала. Люк подсел к ней поближе и попытался заглянуть в глаза:

— Почему, ну почему?

Она повернула голову:

— Ты в самом деле хочешь это знать?

— Конечно.

В ее глазах блеснул странный злой огонек.

— В самом деле хочешь? — теперь нечто зловещее было и в ее тоне.

— Да.

— Потому, что ты этого сделать не смог. Ты тряпка, слюнтяй и тряпка! — выкрикнула вдруг Николь и вскочила. От ее пассивной безучастности не осталось и следа.

Люк инстинктивно отодвинулся. Стремительно-внезапный переход от полной безучастности к дикой злобе не столько испугал, сколько удивил его. Такой он свою сестру никогда не видел. Растрепанная, с горящими глазами, с перекошенным от ненависти ртом, со следами от ногтей на щеках, — как он их сразу не заметил! — она была похожа на взбесившуюся рысь.

— Николь! Успокойся, успокойся, — сказал он как можно мягче и протянул руку, чтобы помочь ей сесть. Но на Николь его слова и жест произвели обратное действие: она в два прыжка очутилась у распахнутого окна и ухватилась пальцами за подоконник, да так крепко, что костяшки побелели.

— Не подходи ко мне! — выкрикнула она. — Не трогай!

«Господи, что с ней такое? — вот теперь Люк действительно испугался. — А вдруг она решила выброситься из окна?» Как неосторожно было с их стороны оставить его открытым!

— Николь, это же я, — тихо начал Люк, пытаясь как можно незаметнее, маленькими шажками, приблизиться к сестре. — Это же я, я не причиню тебе зла…

— Конечно, не причинишь, — вдруг совершенно спокойно сказала Николь. — Где уж тебе!

Она по-прежнему крепко сжимала пальцами подоконник, но судорога ненависти прошла, и теперь черты ее красивого лица словно застыли, окаменели. Однако глаза блестели яростным безумным блеском, и по подбородку медленно стекала струйка крови: Николь прикусила губу. Люку это спокойствие показалось страшней предыдущей вспышки.

— Ты слюнтяй, рохля, размазня, — с презрением выплевывала она в лицо брату. — Ты готов отдать все, что принадлежит тебе по праву, первой встречной шлюшке! Ты — де Бовильер! Или ты об этом забыл? Малодушный, трус малодушный! Что ж, если мужчины в нашем роду выродились, приходится действовать женщинам.

Люк оторопел от такого натиска:

— Но ты же раньше говорила… — он с трудом собирался с мыслями, — ты говорила совсем другое… И я думал, Лора тебе нравится…

— Как же, нравится! С чего это я позволю какой-то русской девице заграбастать наши деньги! Мои деньги!

Николь оторвала, наконец, руки от подоконника и медленно пошла навстречу Люку, говоря на ходу:

— С какой стати я должна терпеть в нашем замке, в замке, где жила и умерла моя мать, эту русскую с ее отродьем? Да у меня все внутри переворачивалось, когда я думала о том, что благодаря глупости нашего отца и твоей трусости наш род будет опозорен нечистой кровью! Для вас слава рода, и традиции, и родовая честь — пустяки! Старомодная чепуха! Кто теперь об этом думает? Так вот, — Николь ударила себя в грудь, — я об этом думаю, я! И я не позволила бы, чтобы место нашей матери, урожденной де Браси, графини Клотильды де Бовильер, заняла какая-то самозванка!

Теперь Николь стояла совсем близко от брата. Люку вдруг на секунду показалось, что это вовсе не Николь, а их мать — Николь сейчас была поразительно похожа на покойную графиню. И даже голос у нее стал точно таким же. Он отшатнулся и провел перед глазами рукой, словно отгоняя привидение. Николь поймала его руку и потянула вниз, усаживая Люка на диван. Потом сама села рядом с ним, придвинулась к нему близко, очень близко и жарко зашептала:

— Ты уже один раз сорвал мне все дело. Думаешь, мне легко было уговорить этого прощелыгу Бриссара сыграть в мою игру? Думаешь, легко?

— Ты о чем? — спросил Люк и вдруг понял: — Так это ты… Ты все затеяла?

— Конечно, идиот! Думаешь, стал бы Тони просто так увиваться за какой-то русской блондиночкой? Как же, больно надо ему! Да у него таких блондиночек пруд пруди! И потом, он рисковал своими отношениями с Анной. Правда, — задумчиво добавила Николь, — не очень-то и рисковал, все должно было пройти шито-крыто. А я бы перед Анной поручилась, что Тони отбрыкивался от русской нахалки руками и ногами, она сама за ним увязалась. Но ты же знаешь, какой Бриссар трус! Могу тебе сообщить, что убеждать его пришлось довольно долго.

— И чем же ты его… убедила?

— Веским аргументом в виде чека. И он еще торговался, скотина!

Несмотря на то что услышанное не укладывалось у него в голове, Люк не удержался от скептической усмешки:

— Ну, надеюсь, он не продешевил.

— Думаешь, я переплатила? — в безумных глазах Николь мелькнуло сомнение. — Может быть…

Люку стало совсем не по себе, но он старался держать себя в руках и не терять спокойствия.

— Ну хорошо, — медленно спросил он, — положим, Тони смог бы понравиться Лоре. А что дальше? Какой смысл во всей этой хитрой комбинации?

— Все очень просто, дурачок, — снисходительно пожала плечами Николь. — Влюбленные голубки сбегают от сурового родительского ока и едут в Ниццу или в Канны. Потом — в Марсель. Из Марселя Тони словно бы ненароком предлагает очаровательной Лоретте прокатиться в Алжир: Африка, экзотика и сообщение удобное, паром ходит два раза в сутки. Народу на нем — тьма, и документы особенно не спрашивают, особенно если ехать не французским, а алжирским.

Люк совершенно перестал что-либо понимать:

— Зачем в Алжир?

Николь усмехнулась:

— Ты знаешь, что Тони провел два года в Тиарете?

— Ну.

— У него там остались кое-какие связи, очень сомнительные с точки зрения законопослушного гражданина.

— Какие… связи?

Николь скривила губы:

— Русских блондинок без документов очень ценят в местных публичных домах.

Люк смотрел на сестру — и не верил своим ушам:

— В публичных домах? Так вы решили…

Нет, она действительно сумасшедшая, если ей это в голову пришло!

— Просто и гениально, правда? — засмеялась Николь. — А потом Тони возвращается и говорит, что они поссорились и Лора сбежала от него в Марселе.

— У вас бы все равно ничего не вышло, — заметил Люк. — Неужели ты думаешь, что отец и Жанна не стали бы ее искать? Да они бы всю Францию вверх дном перевернули…

Николь радостно подхватила:

— И все равно бы не нашли. Уж Тони-то мастер на такие фокусы. Ее следы потерялись бы в Марселе, а об Алжире никто бы и не подозревал.

— Ну хорошо, — медленно сказал Тони, — даже если бы ты устранила Лоретту, к чему это привело бы?

— Ну, во-первых, я вернула бы себе свои деньги. — Николь откинулась на спинку дивана и как будто расслабилась. — А во-вторых, и в главных, неужели ты думаешь, что эта идиотка Жанна согласилась бы праздновать свадьбу, потеряв свою обожаемую доченьку? Как бы не так! Свадьба бы откладывалась, откладывалась, а уж я бы позаботилась, чтобы она вообще не состоялась.

— Как?

Николь хитро прищурилась:

— Все тебе скажи! Не знаю еще как, но уж поверь, что-нибудь бы придумала!

— У тебя бы все равно ничего не вышло.

— Вышло бы, вышло, — упрямо сказала Николь и вдруг помрачнела. — Все из-за твоей глупости сорвалось…

— Слава богу.

Люк поднес руку ко лбу и вытер выступившие на нем крупные капли пота.

— Ну, ничего, — Николь снова наклонилась вперед и схватила брата за руку. — Ты понимаешь, у меня был в запасе еще один гениальный план. Действительно гениальный! Если бы все получилось, мы бы сразу избавились и от дочки, и от матери. Лора оставляет записку, что уезжает в Москву, так?

— Так… — машинально повторил Люк. Он уже потерял всякую ориентацию. Ему казалось, что все происходящее — сон, кошмар, который длится, длится и никак не закончится, хотя давно пора просыпаться…

— А в Москву по ее билету полетела бы я! Светлый парик, немного косметики — никто бы не разобрался. Долетела до Москвы и следующим же рейсом назад. Только уже под своим собственным именем и в своем обличье.

— Николь…

— Нет, ты послушай! Отец с мадам возвращаются, читают записку, ждут звонка — звонка нет. Тогда они сами звонят в Москву — там тоже никого нет. Мадам в панике уезжает вслед за дочерью. Если бы начали расследование — мадемуазель Лора из Парижа улетела, это подтвердила бы и стюардесса, и таможенники. Добралась до Москвы и там канула, никаких следов. На работе ее никто не ждал, вся история с болезнью шефа — сплошной вымысел. Знаешь, почему она так торопилась уехать, знаешь?

Николь выдохнула последние слова прямо в лицо Люку. Ее безумные глаза были так близко от его глаз, что Люку показалось — еще немного, и он сам заразится от сестры сумасшествием.

— Николь… — прошептал он, делая слабую попытку отстраниться. — Николь, послушай…

— Нет, это ты послушай, — пальцы Николь, схватившие Люка за запястье, были ледяными. — Знаешь, почему она уехала? А я знаю. Я у нее все вытянула, все. У ее бывшего любовника сын покончил жизнь самоубийством, и этой дуре хотелось быть рядом с ним. Ха-ха, отличный повод! Любовнику наша дорогая Лоретта, естественно, о своих намерениях не сообщила. Ты понял? И получается что?

— Что? — Люк чувствовал себя перед Николь, как кролик перед удавом.

— Получается, что у нее были какие-то тайные причины для исчезновения. И причины эти не здесь, а в России. Записку она написала сама? Сама. Значит, врала по собственной воле. В самолет села сама? Тоже сама, ее не похищали и не заставляли. Значит, и искать ее будут не здесь, во Франции, а дома, в Москве. — Николь рассмеялась мелким нервным смешком. — И пусть бы искали. А, как я уже говорила, ее мамаша никуда из Москвы на шаг не тронется, пока не разберется, что случилось с обожаемой доченькой. Опять-таки свадьба откладывается. А я делаю так, что со временем она совсем отменяется…

Николь мелко захихикала. Сейчас она напоминала Люку шакала Табаки из книжки Киплинга «Маугли», любимой книжки его детства. Он вдруг некстати вспомнил, что сама Николь «Маугли» терпеть не могла…

Люк высвободил руку — прикосновение холодных пальцев Николь было ему неприятно. И в то же время ему было ее безумно жаль — такое вот странное сочетание жалости и отвращения…

— Николь…

Он сам не знал, что хотел сказать. Просто позвал ее по имени, словно прощался с ней…

И вовремя. Дверь распахнулась, и в комнату вошел врач в сопровождении двух санитаров.

Люк выскочил на лестницу, зажимая руками уши, чтобы не слышать криков Николь. Все-таки она была его младшей сестренкой, и он любил ее. Любил, несмотря ни на что…

Эпилог

— Мам, а можно Чихлику еще один пирожок?

Маленький Андрюша возник на пороге кухни. К груди он прижимал большого белого плюшевого слона.

— Думаю, нет, — Лариса присела перед сыном на корточки. — Он съел уже пять пирожков и у него может заболеть животик. Давай подождем до обеда, хорошо?

Андрюша вздохнул и жалостливо посмотрел на мать:

— За обедом невкусно. Ну, мам?..

— Нет.

— Тогда дай морковку!

Получив морковку — одну на двоих, мальчик и слон удалились, а Лариса вернулась к прерванному занятию. Курица стояла в духовке, борщ булькал на плите, еще теплые пирожки с мясом, с грибами и с капустой «отдыхали» на доске под полотенцем… Осталось сделать гарнир к курице — это будет рис с луком и с морковкой, порезать овощи для салата — остальные закуски уже готовы — и можно накрывать на стол.

Интересно, понравится ли Владику ее фирменное блюдо — рыба под маринадом? Кажется, с томатной пастой она переборщила… Фу, какие мелочи приходят в голову!

Странно, что она почти не нервничает. А ведь от того, как пройдет сегодняшний обед, зависит многое, очень многое…

Сегодня в первый раз Владик перешагнет порог их с Андреем дома. И увидит, наконец, своего младшего брата, которому через месяц и семь дней уже исполнится четыре года.

И ее увидит. В первый раз за все эти годы.

Тогда, шесть лет назад, когда она вернулась из Франции к Андрею, так не похожему на себя самого, подавленному и растерянному, Владик встречаться с ней не захотел. У Андрея тогда были странные отношения с сыном: словно они поменялись местами, и старшим стал Владик. Он принимал решения, не советуясь и даже не оставляя отцу права голоса. Поставил всех перед фактом: перевелся на заочный и уехал на год метеорологом на маленький остров на Онежском озере. Потом вернулся и опять уехал — в Гарвард, слушать курс по психологии. Собственно, этот выбор можно было предугадать — тогда единственным человеком из прошлой жизни, с которым Владик поддерживал отношения, была Марина Львовна. Даже когда он жил на острове, они постоянно переписывались по «аське». А отцу он ни разу не написал, не позвонил. Хотя когда Лариса с Андреем поженились, он передал через Марину Львовну, что все прошло и он действительно желает им счастья. После острова и перед Америкой, в те короткие два месяца, что Владик провел в Москве, они с Андреем встречались, но в дом к ним Владик не приходил и Ларису отказался видеть — мягко, необидно, но отказался.

Обучение сына финансировал Андрей, — но Владик сказал, что это деньги в долг, за несколько лет он все выплатит, только на таких условиях…

А в последний год опять все изменилось. Не резко, не вдруг, но отношения между Владиком и Андреем, похоже, совсем наладились. И когда Лариса открывала электронную почту, то постоянно находила там «мейлы» от Владика. Всегда Андрею, и никогда — ей. Правда, приветы исправно передавал.

Ирина перебралась к сыну в Америку и там чувствовала себя вполне комфортно. В конце концов обосновалась в Лос-Анджелесе и недавно вышла замуж за хозяина литературного агентства.

А Лариса с Андреем были просто, непритязательно счастливы. Особенно когда родился маленький Андрюшка. Лариса сидела с сыном — она решила «довести» его дома лет до пяти, а потом выйти на работу, но не в свое туристическое агентство, а к Андрею. Его фирма процветала, и Лариса увлеклась пиаром — кое-какие ее идеи уже имели успех, и Андрей поощрял ее увлечение. Вот только если бы Владик ее окончательно простил…

Стол был накрыт, Андрюшка облачен в новый синий костюмчик, который так шел к его голубым глазенкам и к льняным волосам — прямо мальчик с рождественской открытки. Сама Лариса спешно «заканчивала лицо», когда в дверь позвонили. Раз, еще раз — коротко и длинно, их с Андреем условный звонок. Сердце екнуло и покатилось куда-то, но Лариса справилась с глупым сердцем и твердым шагом направилась в коридор. Следом выскочил Андрюшка, волоча Чихлика за хобот.

Она нервно поправила волосы, распахнула дверь. Андрей, какая-то девушка… И высокий широкоплечий парень — Владик? Это Владик?! Ничего общего с тем мальчиком, который существовал в ее памяти.

— А ждут ли здесь гостей? — спросил Андрей.

Парень улыбнулся и перешагнул порог.

— Ну, здравствуй, — элегантный букет роз перекочевал из его рук в руки Ларисы. — Ты замечательно выглядишь. А это, я так понимаю, Андрей-младший? — Владик присел перед Андрюшкой на корточки. — Привет!

— Здравствуй, — важно сказал Андрюшка и выставил перед собой слона. — Мы с Чихликом тоже про тебя знаем.

Владик подхватил Андрюшку на руки, подкинул (Андрюшка ухнул от восторга) и повернулся к девушке:

— Видишь, какой у меня брат? А это, — он, улыбаясь, посмотрел на Ларису, — это моя подруга Джулия.

И девушка — невысокая, ладная, явно с примесью негритянской крови — протянула Ларисе узкую прохладную ладошку…

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Лина Озерова
Мой любимый враг

Пролог

Часть первая Никогда не говори «никогда»

Глава 1 Тень из прошлого

Глава 2 Вечер из жизни образцовой семьи

Глава 3 Все приходит вовремя для того, кто умеет ждать

Глава 4 Будничные заботы сказочного виденья

Глава 5 Вот чем становится любовь…

Глава 6 Пляжные игры

Глава 7 Страсти под солнцем

Глава 8 Страсти разгораются

Глава 9 Брат и сестра

Глава 10 Войти дважды в одну реку

Часть вторая Смятение чувств

Глава 1 Между двух огней

Глава 2 Девушки всегда найдут общий язык

Глава 3 Слишком много мужчин

Глава 4 Жена обо всем узнает последней. Но все-таки узнает

Глава 5 Изнанка светской жизни

Глава 6 Идеальная жена

Глава 7 Несовпадения

Глава 8 За все надо платить

Часть третья Возвращение

Глава 1 Золушка во дворце

Глава 2 Романтика под луной

Глава 3 Как стать миллионершей

Глава 4 Игра в любовь на светской вечеринке

Глава 5 Что можно услышать в кустах рододендрона

Глава 6 Ария московского гостя

Глава 7 Два сеанса психоанализа

Глава 8 Во власти тьмы

Глава 9 Сумасшедшая

Эпилог