Уильям Николсон

Родной берег

Посвящается Вирджинии

Наши родители познали любовь прежде нас, а их родители – прежде них. Говорят, что истории нашей любви наследуются подобно цвету глаз. Наше счастье уже кто-то пережил; наши ошибки уже совершались. Надежды и страхи тех, кто нас воспитал, мы несем в себе, никуда нам от них не деться. Они как родной берег: отталкиваешься от него, уплывая вдаль, но рано или поздно возвращаешься назад.

William Nicholson

MOTHERLAND

Copyright © 2013 William Nicholson

© Издание на русском языке, перевод на русский язык. Издательство «Синдбад», 2017.

Пролог

2012

Элис Диккинсон сидела на заднем кресле «пежо», хотя предпочла бы переднее, и смотрела, как мимо проплывают нормандские сады. Водитель, грузный мужчина средних лет с печальными глазами, ждал у паромной переправы, держа табличку с ее именем. Неловкая попытка связать несколько французских слов, заученных в школе, наткнулась на непонимание. И вот он сидит, мрачно ссутулившись над рулем, выстукивая пальцем одному ему слышимый ритм, словно не ожидая от жизни ничего хорошего. Знать бы хоть, кто это – просто таксист или член семьи. Бесспорно было одно: он везет Элис к бабушке, Памеле Эйвнелл, еще десять дней назад не знавшей о существовании внучки.

Машина свернула с шоссе на дорогу поуже, тянущуюся вдоль восточного берега Варенны. Вереница островерхих домиков сменилась зарослями могучих буков с широколиственными кронами, припыленными августовским солнцем. Последние теплые летние деньки, думала Элис. Погода, чтобы лежать в высокой траве рядом с возлюбленным. А не расставаться навсегда.

Каждый сам выбирает, как жить. Вроде все просто, а на самом деле нет. Взять хоть мамину судьбу. В двадцать три года – как Элис сейчас – ее мать связалась с мужчиной, который не любил ее или любил не настолько, чтобы хотеть ребенка. «Сделай аборт, – сказал он. – Я оплачу».

«Гай Колдер, мой отец, тот еще ублюдок. И я – несостоявшийся аборт. Вот уж кто настоящий ублюдок!»

Странно, но ненависти к отцу у нее не было. Какое-то время ей казалось, будто она его презирает, но нет, то было совсем иное чувство. Красавец Гай, бессовестный эгоист, не занимал в жизни Элис вообще никакого места – ни тайного, ни явного. Так, туманный образ, пара эпизодов и набор генов.

Вот что в итоге тебя цепляет. Вот что затягивает. Однажды просыпаешься с осознанием того, что половина в тебе – от него. А что, если именно эта половина сильнее? Тогда-то и появляется желание узнать побольше.

– Почему ты такой ублюдок, Гай?

В ее вопросе не было злости, и отец не обиделся. Он угостил ее обедом в одном из своих любимых местечек на Шарлот-стрит – в «Меннуле» с отличной сицилийской кухней.

– Обычная история, – отмахнулся он. – Меня самого мать тоже рожать не хотела.

Ну разумеется. Во всем виновата мать. Отец может слинять к чертям, никто глазом не моргнет, но мать обязана отдавать и отдавать себя без конца. Рожать, кормить и любить жертвенной любовью.

Значит, это тянется не первое поколение.

Прежде Гай не слишком занимал Элис, а тем более – его родня. Но теперь вдруг стало интересно.

– Почему она не хотела тебя рожать?

– А, – бросил Гай так, будто эта тема уже давно перестала его волновать. – Вышла не за того парня, случается сплошь и рядом. Видимо, потому что ее мать тоже вышла не за того парня. Как видишь, ты из династии ошибок.

«Я из династии ошибок. Вот спасибо!»

– Она еще жива?

– О боже, конечно. Живее многих. Ей всего-то семидесятый годик пошел. Хотя тебе-то откуда знать. Она до сих пор очень даже ничего. И по-прежнему все делает по-своему. Впрочем, если честно, я уже несколько лет ее не видел.

– Почему?

– Так лучше для нас обоих.

Вдаваться в подробности он не стал.

Рассказ о череде несчастливых браков взбудоражил Элис. Захотелось встретиться с собственной бабушкой, которая «все делает по-своему».

– Она даже не в курсе, что ты есть на свете.

– А я бы к ней все-таки съездила. Ты-то не против?

Он задумался – но аргументов против не нашел.

– У меня есть только ее адрес, – ответил он. – В Нормандии.

Кондиционера в машине не было. Пришлось полностью опустить боковое стекло. Врывающийся ветер немилосердно трепал волосы Элис. Одежду она подбирала с особой тщательностью: надо выглядеть элегантно, но в меру. Модные узкие джинсы, жакет из небеленого льна. Весь багаж – холщовая сумка с принтом: Кайботт, «Париж в дождливую погоду». Почему-то казалось, что Памеле Эйвнелл по вкусу стильные штучки.

Теперь лес подступал с обеих сторон. Дорожный знак указывал направо. Поворот на Сент-Элье и Креси. Водитель повернулся вполоборота:

– Après Bellencombre nous plongeons dans la forêt.[1]

И они углубились в лес.

Буковые деревья отстоят далеко друг от друга, но они везде, сколько хватает глаз. Из сменяющих друг друга полос света и тени на миг образуются регулярные аллеи – чтобы в следующий миг исчезнуть. Да кто бы согласился жить в лесу?

Но вот деревья уступили место озаренной солнцем луговине. Машина, подпрыгнув, свернула на тряский проселок, взбирающийся на невысокий холм. Там, на вершине, царя над необозримым морем лесов, высился Ла-Гранд-Эз – замок с островерхими крышами и множеством кремовых фронтонов, часто разлинованных серыми деревянными балками.

«Пежо» затормозил у парадного крыльца, густо увитого клематисом. Водитель остался за рулем.

– Voilà, – сказал он. – Vous trouverez Madame dedans.[2]

Элис вышла, и машина, объехав дом, скрылась за углом. Золотистый ретривер подошел и гавкнул – сонно, для проформы. Дверь была открыта. Звонка Элис не нашла.

Она постучала, потом обратилась в пустоту:

– Здравствуйте. Миссис Эйвнелл?

Перед ней пролегал темный коридор, ведущий к проему, залитому солнечным светом. И никаких признаков жизни, кроме собаки, которая, миновав коридор, уже исчезла в комнате.

– Прошу прощения, – снова подала голос Элис. – Есть кто-нибудь дома?

Ей снова никто не ответил. Следуя за ретривером, она попала в длинную комнату: ряд стеклянных дверей справа и слева выходил в сад. Одна из них оказалась раскрыта. Собака уже валялась снаружи на террасе, нежась в солнечном пятне.

Там, снаружи, сразу за лужайкой, снова начинался буковый лес. Где же бабушка? Почему-то возникло ощущение, что та следит за ней. Элис сделалось не по себе. Что, если она не нравится бабушке? Раньше Элис об этом особо не задумывалась, почему-то решив, будто появление внучки станет приятным сюрпризом. Глянь-ка, настоящая живая внучка! Но как Гай не желал появления дочери, так, может, и бабушке, которая все делает по-своему, внучка не очень-то и нужна?

Но не свалилась же она как снег на голову? Они с бабушкой списались. Хотя приглашение от бабушки было довольно сухим: настороженное, холодно-вежливое, в котором все же проскальзывало любопытство.

Элис пошла через лужайку к лесу. Хотелось в него вглядеться: словно там скрывалась тайна из детских сказок. Между лесом и садом – нет ни ограждения, ни забора. Этот сад – лишь просвет в лесу. Пара лет, и деревья подберутся к ступенькам старого дома, сдавят окна и двери, словно прутья клетки. И все же Элис не боялась. Это не страшный лес из кошмарного сна. В буковых аллеях играют солнечные блики. Жить здесь совсем не опасно.

Обернувшись, она заметила в проеме двустворчатой двери стройную фигуру. Короткие серебряные волосы, гладкая, чуть тронутая загаром кожа. Джинсы, длинная свободная белая блузка. Женщина вскинула руки, приветствуя:

– Ты приехала! Чудесно!

Большие карие глаза разглядывали бредущую по лужайке Элис. Сияющие, внимательные. Искренние.

– Милая! Что же ты так долго собиралась?

Элис охватила безотчетная радость. Эта женщина с серебристыми волосами – бабушка, о которой она и знать не знала, – просто красавица. И вот Элис, куда менее привлекательная, увидела себя такой, какой могла бы быть; такой, какой однажды может стать.

Памела Эйвнелл взяла внучку за руки и разглядывала с восхищенным любопытством:

– У тебя мои глаза.

– Правда?

– Ну конечно же, я это сразу заметила.

– Даже не верится, – ответила Элис, – вы такая красивая! Удивительно! Вы – моя бабушка.

– Мне шестьдесят девять, милая! Но об этом молчок!

– Удивительно, – повторила Элис.

Они замерли на террасе, схватившись за руки и глупо улыбаясь друг другу, не в силах насмотреться. Элис не знала, откуда взялось это ощущение счастья, да и незачем было выяснять.

– Пойдем в дом, – предложила Памела, – выпьем и обо всем потолкуем. Здесь слишком жарко.

Оказавшись внутри, она окликнула: «Гюстав!» Из глубины коридора появился водитель. Легко касаясь его руки, она что-то произнесла по-французски, быстро и бойко. Выслушав, он удалился.

– Гюстав просто ангел, – заметила бабушка. – Не представляю, как бы я без него со всем справилась.

Они присели; большие карие глаза снова разглядывали Элис.

– Значит, ты моя внучка. Какая жестокость и какое свинство со стороны Гая – скрыть тебя от меня.

– Он и от себя меня скрыл, – ответила Элис. – Не хотел, чтобы я родилась. Я – несчастный случай.

– Не хотел, чтобы ты родилась. – Внимательному взгляду, проникающему сквозь все барьеры, выстроенные Элис, открывалось все больше. – Господи, как знакомо!

– Я его не виню. Мама говорит, это ее выбор.

– Да, винить других абсолютно бесполезно. Но разве нас это хоть когда-то останавливало?

Гюстав вернулся с подносом и поставил его на кофейный столик между бабушкой и внучкой. Бутылка «Нуайи пра», два бокала и тарелка печенья.

– Охлажденный вермут, – Памела разлила золотистое вино по бокалам, – что может быть лучше в жаркий день?

Она поблагодарила Гюстава легкой улыбкой, и тот снова исчез.

– За несчастные случаи! – Памела подняла бокал.

Она не красится, заметила Элис, и волосы естественного цвета. Но как можно оставаться такой красивой почти что в семьдесят?

– Не понимаю, почему Гай раньше не рассказывал о вас. Думаю, ему есть чем гордиться.

– Длинная история, да и неохота о себе рассказывать. Интереснее узнать о тебе.

Взгляд бабушки завораживал. Элис выложила все, что было в ее жизни. Как заканчиваются отношения без видимой причины, когда любовь – первая, а ты слишком юна и сама себя не понимаешь. Как, медленно отдаляясь друг от друга, вы понимаете, что все кончено, лишь когда разделяющая вас пропасть становится настолько огромной, что, протянув руку, касаешься пустоты. Как старые вопросы, которым как будто надоело терзать тебя, на самом деле ждали своего часа и вот предстали вновь, требуя ответов. Чего я хочу на самом деле? Кто я, когда рядом никого нет? Когда я снова полюблю, то смогу ли полюбить всем сердцем?

Она слышала, как признается: «Ведь если я полюблю только его, то сведу себя к меньшему, чем я могла бы быть».

– Какая ты мудрая, деточка, – ответила Памела. – Жаль, мне в твоем возрасте такое даже в голову не пришло. Сколько тебе, двадцать один?

– Двадцать три.

– В двадцать три года у меня был муж и ребенок.

Муж – дедушка Элис, его звали Хьюго Колдер. Об этом она знает. А ребенок, значит, Гай.

– Гай говорил, вы вышли не за того парня.

– Да, правда. Скажу больше: это повторилось трижды. Казалось бы, жизнь должна была чему-то научить.

– И я хочу научиться.

– Я плохой учитель, – рассмеялась Памела. – Если, конечно, не повторить мой жизненный путь с точностью до наоборот.

– Я хочу узнать, кто я. Во мне есть что-то от Гая, а в нем – что-то от вас.

– Это да. Довольно неприятно, правда? Чем старше становишься, тем яснее сюжет.

– Гай утверждает, что я из династии ошибок.

– Серьезно? Нет, ну каков паршивец! Наверняка он скрыл от тебя единственную в нашей семье историю настоящей любви.

Единственная история настоящей любви. Точно единорог: нечто прекрасное, невозможное, желанное и недостижимое.

– Это ваша история?

– Моя? Нет, совсем даже не моя. – Она подлила вина в бокалы. – Это история моей мамы, твоей прабабушки. – Она вновь подняла бокал: – За матерей.

– И бабушек, – добавила Элис.

От вермута внутри разлилось тепло.

– Как же я любила маму, – сказала Памела. – Ты даже представить не можешь! А ты не замечала, как трудно слушать истории о любви? От них становится так грустно. Хочется, чтобы и у тебя была такая же история, и ты все ищешь и ищешь это чувство, но никак не можешь найти.

– Но вашей маме повезло.

– Да.

Встав, она сняла со стены фотографию в рамке, слишком массивной для небольшого снимка, запечатлевшего молодую девушку, стоящая между двумя юношами. Она была красива слегка искусственной прелестью сороковых. Парни глядели в объектив с дерзкой самоуверенностью, от которой в наше время становится тяжело на сердце: мальчишки, считающие себя мужчинами. Один из них красивый и серьезный. Второй улыбался.

– Это мама, – сказала Памела, – ее звали Китти. Это мой отец, Эд Эйвнелл, а это лучший друг моего отца, Ларри Корнфорд.

– Красивая у вас мама, – заметила Элис.

– А у тебя – прабабка. А мой отец – правда, красавец?

– Еще какой!

– Кавалер Креста Виктории.

– За что его наградили?

– Расскажу еще. А как тебе Ларри?

Элис вгляделась в дружелюбно улыбающегося парня.

– Симпатичный.

– Симпатичный? Бедняжка Ларри. Услышал бы – взбесился.

Часть первая

Война

1942–1945

1

Штабные машины подъехали под самые окна домов береговой охраны, лепившиеся вдоль обрыва. Из-за нескончаемой мороси видимость была скверная. Группа офицеров в блестящих от дождя куртках наблюдала в бинокли за прибрежной полосой.

– Бардак, как обычно, – отметил бригадир.

– В прошлый раз было хуже, – хмыкнул Пэрриш. – Теперь хоть до пляжа добрались.

В серых водах бухты покачивались семь десантных барж, пока солдаты восьмой канадской пехотной бригады пытались выбраться на берег. Все – в надувных спасжилетах, с винтовками и в полной выкладке. Они медленно брели по воде, подернутой рябью дождя, – точно во сне, когда, несмотря на все усилия, не можешь сдвинуться с места.

Вид, открывавшийся с обрыва, – какой-то подчеркнуто английский: изгиб реки между зеленых лугов и галечный пляж, окруженный группой постепенно понижающихся горбатых меловых скал. Их прозвали Семью Сестрами. Сегодня же и двух едва разглядишь. Пляж ощетинился бетонными противотанковыми блоками, лесомонтажными трубами и огромными мотками колючей проволоки. Среди камней то тут, то там взрываются учебные взрывпакеты. Хлопки слышны даже с края обрыва.

На самой дальней от берега десантной барже заглушили мотор. Крохотные фигурки солдат одна за другой прыгают с борта. Пэрриш разглядывал в бинокль бортовой номер:

– ALC-85. Почему встала?

– Потоплена. – Полковник Джевонс отвечал за сценарий учений. – Слишком далеко высунулась. Но выплыть должны все.

– Сюда бы парочку шестидюймовых гаубиц, – ухмыльнулся бригадир, – и до берега никто живым не доберется.

– Да, но передовая диверсионная группа уже перерезала вам глотки, – заметил Джевонс.

– Надеюсь, – хмыкнул бригадир.

* * *

За машинами связи прятались от дождя две девушки-водителя в коричневой форме Вспомогательного женского территориального корпуса. Билл Кэриер, сержант-связист, неожиданно оказался лицом к лицу с вдвое превосходящим его контингентом противоположного пола. Были бы тут еще ребята из отряда, уж они бы отбрили этих англичанок. Но теперь он страшно смутился.

– Нет, вы только гляньте, – воскликнула та, что посимпатичней: каштановые кудрявые волосы почти до ворота, карие глаза, резко очерченные брови и широкая улыбка. – Июнь! Это же чистое издевательство! – И захохотала так, словно до нее дошла вся абсурдность бытия.

– Не слушай Китти, – сказала блондинка с яркой, но грубоватой внешностью – крупными, точно мужскими, чертами и чересчур широкими плечами. – Китти абсолютно безумна.

– Я безюмно изюмная булочка, – подтвердила хохочущая Китти.

Дождь усилился. Съежившись, девушки забрались под брезентовую крышу кузова.

– Боже, убила бы ради чашки чаю, – вздохнула блондинка. – Господи, да сколько можно?

– Луиза хотела стать монахиней, – сообщила Китти. – Она совершенно святая.

– Как черт, – подтвердила Луиза.

– Увы, – заметил сержант, – мы все еще на боевом посту.

– Это всего лишь учения, – возразила Китти.

– Вся жизнь сплошные учения, – проворчала Луиза. – Когда же до дела дойдет?

– Тут я согласен, – кивнул ей Билл, поглядывая на Китти. – Мы с ребятами скоро уже рехнемся.

– Вам, канадцам, лишь бы в драчку, – хихикнула та в ответ.

– Так затем и ехали. Два года ждем, черт возьми.

– Ой, вы не понимаете. – Китти с трудом сдерживала смех. – Луиза совсем не про войну говорит. Она все больше насчет выйти замуж.

– Китти! – Луиза шутливо шлепнула подругу, и та скрючилась от смеха. – Вот болтушка!

– Мечтать о свадьбе не зазорно. – Сержант вздохнул. – Я и сам жениться не прочь.

– Вот и давай, – Китти пихнула Луизу в бок, – выходи за сержанта, переедешь в Канаду и нарожаешь ему кучу канадят.

– У меня есть девушка в Виннипеге. – Билл поймал себя на мысли, что едва ли бросил бы ее ради Луизы, а вот ради ее подружки расстался не задумываясь.

– Луиза у нас из хорошей семьи, и ее отдадут только за того, кто закончил Итон и охотится на куропаток, – предупредила Китти. – Вы учились в Итоне, сержант?

– Нет.

– А на куропаток охотитесь?

– Нет.

– Значит, ваша виннипегская подружка может не переживать.

– Китти, ты правда с ума сошла. Не верьте ни единому ее слову, сержант. Выйти за канадца не меньшая честь. У вас, полагаю, охотятся на лосей.

– Еще бы, – подыграл ей Билл Кэриер. – Мы только и делаем, что палим по лосям.

– Или по лососям? – спросила Китти.

– Называйте как угодно, они не обидятся.

– И на том спасибо – и тем и другим. – Китти кокетливо сощурилась.

– Прекрати. – Луиза шлепнула подругу по руке. – Не обнадеживай человека.

С моря донесся протяжный, тоскливый корабельный гудок – сигнал к повторению маневра.

– Опять воет, – вздохнул сержант.

Девушки поднялись.

– Кстати, как вас зовут? – спросил сержант.

– Младший капрал Тил, – ответила Китти, – а она младший капрал Кавендиш.

– А я Билл, – представился сержант. – Может, свидимся еще.

Все разошлись. Китти вытянулась по стойке «смирно» у штабной машины.

– Давай со мной, Джонни, – велел бригадир капитану Пэрришу.

Китти села за руль.

– В штаб, – приказал бригадир.

Китти нравилось водить машину. Втайне от всех она считала этот огромный, цвета хаки, «хамбер-суперснайп» своим. Она знала, как ранним холодным утром угомонить ревущий мотор, заставив его размеренно мурлыкать. Ей нравилось помогать машине, переключаясь на нужную передачу на соответствующем участке дороги. Нравилось ухаживать за ней: заботливо следить за уровнем масла и давлением в шинах, да и мыть ее, коротая часы ожидания вызова из штаба.

Нынче она возвращалась через маленькие городки Си-форд и Нью-Хейвен, ругая про себя погоду: автомобиль, без сомнений, снова покроется пленкой жидкой грязи. Хорошо хоть впереди них нет грузовика, плюющегося комьями глины из-под колес. Зато от ее «хамбера» достается Луизиному «форду», которой едет следом. Но подруга не слишком привязана к своему автомобилю. «Это не кошка и не собака, – объясняла она Китти, – а бесчувственное железо».

Но для Китти чувствами было наделено все на свете. Не только люди и животные – эти-то да, само собой. Но чувства есть у техники и даже у мебели. Китти испытывала признательность к стулу, на котором сидела. И ножу – за то, что отрезал для нее хлеб. Вещи, казалось ей, стараются порадовать хозяина, и она отвечала им благодарностью, как вежливый ребенок, что привык к доброте других и старается ее заслужить. Китти, которой с детства внушили, что считать себя красивой нехорошо, попала в заколдованный круг: всякому, кто говорил ей приятное, она не могла не ответить тем же. Это порождало недоразумения. Боясь обидеть, она подавала ложные надежды. Так, один молодой моряк после двух свиданий и танцев уже решил, что Китти – его девушка. Она, конечно, целовала его – но целовалась и с другими. А тут он прислал ей страстное письмо, в котором умолял о встрече в пятницу в Лондоне, куда едет на сутки в увольнение.

Офицеры сзади беседовали о предстоящем событии.

– Только бы летчики не подкачали, – сказал бригадир. – И разнесли к чертям эти пляжи.

– Что там с прогнозом? – спросил капитан Пэрриш, кивнув на окно, мутное от дождя. – Погодка все портит.

– Завтра должно проясниться. – А потом дождемся полнолуния. Есть еще пара дней в запасе. Хотя мне же не докладывают. Какой-нибудь паршивый адъютант знает больше, чем я.

«Хамбер» свернул на подъездную дорогу к Иденфилд-Плейс, где был расквартирован батальон. Сквозь пелену дождя виднелись очертания величественного здания в стиле викторианской готики. Китти аккуратно подрулила к нарядному крыльцу, и офицеры вышли из машины. Следом, взвизгнув колесами на гравии, тормознул «форд».

– Благодарю, капрал, – бросил бригадир Китти, – на сегодня все.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

Он подписал ей маршрутный лист.

– Если выдастся минутка, скажите пару добрых слов нашему другу Джорджу. Ребята малость покуролесили у него в винном погребе, так что он, пожалуй, немного не в духе.

Законный владелец поместья Иденфилд-Плейс, тридцатилетний Джордж Холланд, второй лорд Иденфилд, на весь период расквартировки войск предпочел остаться в доме. Слишком слабый здоровьем для военной службы, он, следуя свойственному времени духу самопожертвования, оставил себе скромные трехкомнатные апартаменты, которые прежде занимал дворецкий отца.

– Да, сэр, – ответила Китти.

Вместе с Луизой они отогнали машины в гараж за домом и отправились сдавать маршрутные листы.

– Может, выпьем в «Овечке»? – предложила Луиза.

– Сейчас, только машину протру. Встретимся в холле через полчаса.

Вооружившись ведром и тряпкой, она протерла «хамберу» бока и надраила хромированные детали. Затем долила бензин в бак и, наконец, как положено по инструкции, обездвижила автомобиль, вынув трамблер.

Затем спустилась по крытой галерее и прошла через холл мимо органной комнаты к лестнице, ведущей в мансарду к детской, которую делила с Луизой. По пути Китти раздумывала, как бы поизящнее отвертеться от предстоящей в пятницу встречи со Стивеном. Например, сказать, будто кончились льготные проездные. Даже врать не придется. Но раньше она всегда путешествовала автостопом. Да и повидаться с ним – не так уж плохо. Отправиться в клуб «400», потанцевать и хоть на вечер забыть о войне. Ну что в этом такого?

В детской Китти, присев на кровать, скатала форменные фильдекосовые чулки. Вытянула голые ноги, пошевелила пальцами, наслаждаясь прохладой свободы. У нее, конечно, имелась пара чулок из ацетатного шелка, но они не вечные: не таскать же их в «Овечку»! Лучше надеть их в пятницу, если уж ехать в Лондон.

Китти вздохнула, подкрашивая губы. Здорово, конечно, нравиться парням, но почему им непременно надо заполучить тебя в собственность? Луиза говорит, Китти слишком улыбчивая. Но что тут поделать? Разве обязательно выходить замуж за всякого, кому улыбнешься?

В Северном Уэльсе, во втором центре подготовки работников мототранспорта служила ее ровесница, которая всем хвасталась, будто занималась этим с четырьмя разными парнями и будто это в десять раз лучше танцев. Она еще и секретом поделилась: сначала притворяешься пьяной, а после говоришь, что ничего не помнишь. Если повезет с парнем, наслаждение просто неземное. Но по внешности никогда не угадаешь, кто хорош, а кто – нет.

Спускаясь вниз по узкой лесенке без ковра, Китти столкнулась с Джорджем, слонявшимся по второму этажу. Как-то само собой получилось, что с первых дней появления солдат в Иденфилд-Плейс здешний хозяин прибился к Китти, словно бездомный пес.

– О, привет! – Он близоруко заморгал. – Все работаете? – Нет, на сегодня уже все. – Тут Китти вспомнила просьбу бригадира. – Извините, пожалуйста, что с вином так вышло.

– Да уж, вино, – вздохнул Джордж. – Они выпили все мерсо тридцать восьмого года. Мне сказали, они мешали его с джином.

– Какой кошмар! – Этот факт поразил Китти даже больше, чем похищение вина. – За такое расстреливать надо!

– Расстреливать, наверное, не обязательно. Вы ведь знаете, канадцы – добровольцы. Мы должны быть им благодарны. И я благодарен.

– Ах, Джордж. Вам можно бы и рассердиться иногда.

– Можно?

Его расфокусированный взгляд скользнул по ней с немой тоской.

– Не думаю, что это был злой умысел, – сказала Китти. – Они как дети: не ведают, что творят. Но вы ведь в любом случае получите компенсацию, правда же?

– Надеюсь, хоть что-то заплатят. Китти, вы не уделите мне минутку?

– Не сейчас, Джордж, – ответила она. – Я и так опаздываю.

Легко коснувшись его руки и смягчив отказ улыбкой, Китти сбежала в холл по главной лестнице. Луиза уже ждала ее в сшитой на заказ портным ее отца старомодной форме корпуса медсестер, розовой с голубым; ремень был застегнут на левую сторону, как в йоменских полках. Китти вскинула брови.

– Пошли они куда подальше, – рассмеялась Луиза. – Если я и вечером обязана носить форму, то я выберу ту, что мне хотя бы, черт возьми, идет.

И Китти, и Луиза пошли добровольцами в корпус медсестер, который котировался куда выше, чем Вспомогательный женский корпус, где служили повара, секретари, телефонистки и официантки. Познакомились девушки в тренировочном лагере в Стренселле.

– Пусть мной командуют лесбиянки в мужских шляпах, плевать, – говорила Луиза, – главное, что они одного со мной сословия.

Но через два года заносчивых медсестер объединили со Вспомогательным корпусом, который мало того что не соответствовал Луизиным сословным представлениям, так еще и форма у него была не самая удобная и элегантная.

Дождь наконец-то кончился. На узком пятачке мокрой травы между дорогой и дверями паба уже толклись несколько солдат из полка Камеронских горцев Канады, из бара доносились взрывы хохота и веселые голоса.

– Милые, не ходили бы вы туда! – крикнул им один из солдат.

– Снаружи не больно выпьешь, – отбрила Луиза.

Бар заполонила разномастная компания солдат из Королевского и Камеронского полков. Парни стучали по столам, издавая одобрительные выкрики. На столе танцевал солдат из Мон-Руаяльского фузилерного полка.

– Гастон![3] Гастон! Гастон! – скандировала публика. – Снимай! Снимай! Снимай!

Солдат – долговязый франкоканадец с резкими чертами покрытого темной щетиной лица – изображал стриптиз. Оставаясь полностью одетым, он мастерски показывал раздевающуюся девицу.

Китти и Луиза застыли как завороженные.

– Браво, Марко! – орали его товарищи. – Baisez-moi,[4] Марко! Allez Van Doo![5]

Солдат соблазнительно извивался, осторожно и медленно стягивая с ноги невидимый чулок. Теперь на нем как бы остались лишь бюстгальтер и трусики, иллюзию которых создавали ладони, стыдливо прикрывающие промежность. Он то сводил, то разводил колени. Глядя на лица мужчин, собравшихся вокруг, Китти поняла: те не на шутку возбудились.

– Все показывай, французик! – кричали ему солдаты. – Снимай трусы! Снимай, снимай, снимай!

Выступающий, полностью облаченный в военную форму цвета хаки, соблазнительно, дюйм за дюймом, снимал несуществующие трусики. Поймав взгляд Луизы, Китти поняла, что подруга изумлена не меньше. Пусть все это только шутка, но толпа изголодавшихся мужчин пугала девушек.

Итак, трусики сняты, ноги тесно сжаты. Некрасивый солдат, он же шикарная обнаженная женщина, держал публику в зачарованном ожидании. Наконец он вскинул руки, развел ноги, подался бедрами вперед, и в прокуренном зале пронесся громкий выдох удовлетворения.

Шоу кончилось, и молодые ребята в баре внезапно обнаружили, что среди них затесались две реальные женщины. Смеясь и толкаясь, парни бросились соревноваться за их внимание.

– Глядите-ка, кто здесь! Позволь тебя угостить, красотка. Я заплачу. Подвинься, друг, дай парню шанс.

Китти и Луизу оттесняли все дальше и дальше, прижимая вплотную к стене. Дружелюбное внимание взбудораженных солдат становилось неприятным.

– Полегче, мальчики. – Китти продолжала улыбаться, стараясь увернуться от тянущихся рук.

– Эй! – крикнула Луиза. – Лапы прочь! Ты меня задавишь.

Давить их никто не собирался, но солдаты, напиравшие сзади, толкали все ближе к девушкам тех, кто в первых рядах. Китти стало страшно.

– Пожалуйста, – взмолилась она, – не надо!

И тут раздался властный голос:

– Шевелись! Прочь! С дороги! – Сквозь разгоряченную толпу прорвался высокий военный. – Придурки! Паршивцы! Разойдись!

Толпа расступилась: парни со стыдом осознали, что потеряли над собой контроль. Отодвигая их, мужчина развел руки перед Китти с Луизой.

– Прошу прощения. Надеюсь, вам не причинили вреда.

– Нет, – отвечала Китти.

Мужчина был в форме без знаков различия, молодой, чуть старше Китти, и поразительно красивый. Узкое лицо с крупным носом и полными чувственными губами, голубые глаза пристально глядели из-под выгнутых бровей – никто прежде не смотрел на нее так. Этот взгляд словно говорил: «Да, я заметил тебя, но у меня есть дела поважнее».

Солдаты тем временем перешли в нападение:

– Ты что о себе возомнил, приятель?

Молодой человек равнодушно глянул на говорящего, который уже заносил руку для удара.

– Только попробуй, – бросил он. – Я тебе шею сломаю.

Что-то в его голосе заставило задиру отступить. Сосед шепнул ему: «Не лезь к нему, приятель. Десантура, черт их дери».

Толпа рассосалась, и Китти с Луизой остались наедине со своим спасителем.

– Спасибо, – кивнула Китти, – не думаю, что они хотели навредить нам.

– Нет, конечно. Просто дурачились. – Он повел их к бару. – Бренди есть? – обратился он к бармену. – Юные леди пережили стресс.

– Да нет, все в порядке, – заверила Китти.

– Не откажусь. – Луиза наступила подруге на ногу.

Бармен достал из-под стойки бутыль кулинарного бренди и тайком налил в две рюмки, которые солдат протянул Китти и Луизе.

– Как лекарство, – пояснил он.

Китти взяла рюмку и осторожно попробовала. Луиза сделала глоток побольше.

– Ваше здоровье, – сказала она. – Я Луиза, а это Китти. – Где вы квартируете?

– В большом доме. – Луиза кивнула в сторону дороги.

– Секретарши?

– Водители.

– Поосторожнее ночью, – предупредил их спаситель. – Во время затемнения на дорогах народу мрет больше, чем на поле боя.

Китти и не заметила, как допила бренди. Голова начала приятно кружиться.

– Так вы кто? – спросила она. – В смысле из каких войск? – Из специальных.

– Ого!

– Простите. Я не пытаюсь напустить загадочности. Но большего сказать не могу.

– А имя свое назвать можете?

– Эйвнелл, – ответил он, откидывая от глаз темную прядь. – Эд Эйвнелл.

– Вы просто рыцарь в сияющих доспехах, – улыбнулась ему Луиза. – Пришли на помощь барышням, попавшим в беду.

– Так вы барышни? – На бледном лице не дрогнул ни один мускул. – Знай я заранее, может, и не стал бы вмешиваться.

– Вы не любите барышень? – изумилась Китти.

– Я плохо понимаю, что это такое. Звучит как такой куст с красными ягодами.

– Нет, это боярышник, – поправила Китти. – Может, мы попавший в беду боярышник?

– Боярышнику попасть в беду довольно затруднительно, – заметила Луиза.

– Ну уж не знаю, – сказал Эд. – Когда из тебя делают джем, веселого мало.

– А я не прочь попробовать, – вставила Луиза. – Сначала тебя сжимают, пока не дашь сок, а потом облизывают.

– Луиза! – одернула подругу Китти.

– Извините, – смутилась Луиза, – это все бренди.

– Вообще-то она очень воспитанная, – оправдывалась Китти. – Ее двоюродный брат – герцог.

– Брат он мне троюродный, а герцог десятый, – поправила Луиза.

– А вы все в капралах ходите, – отметил Эд. – Несправедливо.

– В младших капралах. – Луиза продемонстрировала нашивку с единственной полоской.

Молодой человек внимательно взглянул на Китти:

– А вы?

– О, я не голубых кровей, – ответила Китти. – Мы, Тилы, – типичный средний класс. Священники, врачи и все такое.

Внезапно она почувствовала, что ноги буквально подкашиваются. Страшно захотелось прилечь. День и без бренди выдался нелегким.

– Прошу простить, – сказала Китти, – в четыре утра нас сорвали на учения. – И она направилась к дверям.

Девушку слегка пошатывало, и Эд без лишних разговоров взял ее под руку:

– Я вас провожу.

– И меня, – попросила Луиза. – Я тоже в четыре встала.

Галантный десантник взял под локоток обеих дам, и они пошли по дороге к большому дому. Проходящие мимо солдаты, ухмыляясь, кричали вслед:

– Так держать, приятель! Если что, ты свистни, поможем!

У крыльца Эд попрощался:

– Капрал Китти! – Он кивнул. – Капрал Луиза!

Девушки отсалютовали в ответ.

– А ваше звание? – спросила Китти.

– Кажется, я лейтенант или вроде того, – отозвался Эд. – Наша контора высоких чинов не выдает.

Луиза сделала страшные глаза:

– А вы правда можете сломать человеку шею?

– Как нечего делать, – прищелкнул пальцами десантник и ушел не оборачиваясь.

Китти и Луиза, переглянувшись, зашлись от хохота.

– Господи! – стонала от смеха Луиза. – Мужчина-мечта! – А ты-то! «Сжимают, пока не дашь сок»? Ну честное слово, Луиза, так нельзя.

– А что такого? Время военное. Пусть заходит и облизывает меня – в любое время.

– Луиза!

– Уж кто бы говорил! Я-то видела, ты улыбалась как дурочка.

– Ничего не могу с собой поделать.

– В столовку пойдем?

– Нет, – отказалась Китти. – Я не придуривалась, я правда с ног валюсь.

Оставшись в их детской, Китти медленно разделась, думая о молодом офицере-десантнике. Лицо, исполненное мрачной иронии, четко отпечаталось в ее памяти. Но особенно запомнился взгляд широко посаженных голубых глаз, устремленный одновременно на нее и как бы мимо. Пристальный – но ничего не требующий. Не просящий. В этом взгляде была не то ранимость, не то печаль или неверие в счастье. Именно взгляд Эда не давал покоя Китти, пока сон наконец не одержал верх.

2

Заднее колесо буксовало в меловой жиже раскисшего проселка, двигатель яростно ревел. Мотоциклист подался вперед, силясь весом тела восстановить сцепление с землей, после чего сбавил ход и, наклонившись на повороте, обогнул угол амбара, устремляясь к ферме. Куры с кудахтаньем бросились врассыпную, но сразу вернулись, едва мотор умолк. Как правило, в это время дня с кухни выбрасывали очистки. На березах уже ждали вороны.

Мотоциклист сдвинул защитные очки на шлем и протер глаза. Мэри Фаннел, жена фермера, распахнула входную дверь и, другой рукой придерживая фартук, сообщила:

– У тебя гости.

Ларри Корнфорд снял шлем, под которым обнаружилась копна золотисто-каштановых кудрей и широкое добродушное лицо. Часто моргая, Ларри окинул взглядом двор и заметил незнакомый джип.

– Спасибо, Мэри.

Жена фермера вытряхнула из передника очистки, на которые тут же набросились куры. Ларри снял сумку с багажника и направился на кухню фермерского дома, раздумывая о том, кого же сегодня принесло.

Рекс Диккинсон, фельдшер и его нынешний сосед, сидел за столом, курил трубку и смущенно посмеивался. Дурацкие круглые очки, длинная худая шея и абсолютное неприятие алкоголя неизбежно провоцировали насмешки, к которым Рекс относился с неизменным добродушием. Окружающие любили его уже за то, что он никогда ничего не требовал для себя. Запросы у него были настолько скромны, что иной раз он забывал воспользоваться продовольственными карточками.

Напротив Рекса в ярком прямоугольнике кухонного окна нарисовался знакомый худощавый силуэт.

– Эдди! – окликнул Ларри.

Эд Эйвнелл неспешно протянул другу руку:

– Твой сосед по дому, Ларри, посвящает меня в подробности промысла Божия.

– Откуда ты явился на этот раз?

– Из Шанклина, что на острове Уайт, если тебе так хочется знать.

– Это нужно отметить. Мэри, угости нас сидром!

– Сидр, значит? – ухмыльнулся Эд.

– Да он отличный! Домашний сидр, с ног валит только так.

Ларри, широко улыбаясь, обратился к Рексу:

– Этот подлец испортил мне пять лучших лет жизни.

– О, так он один из ваших, да? – удивился Рекс, имея в виду католиков. Сам он был сыном священника-методиста. – Впрочем, нетрудно догадаться.

– Не равняй меня с ним, – ответил Эд. – Да, мы учились в одной школе, но это еще ни о чем не говорит. Меня монахи так и не охмурили.

– Все протестуешь? – ухмыльнулся Ларри. – Вот если бы Эда послали в марксистскую школу атеистов, сейчас он был бы монахом.

– В монахи у нас ты рвался.

Это правда. Ларри сейчас самому смешно было вспоминать. В пятнадцать лет он несколько месяцев всерьез собирался принять постриг.

– Мэри тебя покормила? Я умираю с голоду. Что ты здесь забыл? Что это за воинская часть? В каком ты подразделении? Что на тебе за форма? – расспрашивал Ларри, пока расправлялся с запоздалым ужином.

– Сороковой Королевский десантно-диверсионный батальон.

– Ого! Ну ты, наверное, доволен.

– Хоть не в армейских частях. Кажется, армию я ненавижу еще больше, чем в свое время школу.

– Так или иначе, ты все равно в армии.

– Нет. У нас все по-другому.

– Ты не меняешься, Эд.

– Ну а ты что делаешь ради победы, Ларри?

– Я офицер связи. Прикомандирован к Первой канадской пехотной дивизии от Штаба совместных операций.

– Совместных операций? Как тебя занесло в эту кодлу?

– Отец знаком с Маунтбеттеном. Сам я ничем интересным не занимаюсь. Как выдали мне БСА-М20 и портфель, так и катаюсь туда-сюда с документами высшей секретности, в которых велено выматывать канадцев на учениях, а то им тут нечем заняться.

– Тяжелая работенка, – усмехнулся Эд. – На художество время хоть остается?

– Бывает, – ответил Ларри.

– Сначала он хотел пойти в монахи, – объяснил Эд Рексу, – потом собрался стать художником. С детства с головой не дружит!

– Кто бы говорил, – возмутился Ларри. – Сам-то с чего подался в десант? Решил умереть молодым?

– А почему бы и нет?

– Ты пошел туда, потому что хочешь посвятить жизнь самому благородному делу из всех тебе известных, – отчеканил Ларри, указав на Эда вилкой. – Монахи и художники делают точно такой же выбор.

– Честное слово, Ларри, – вздохнул Эд, – лучше б ты бананами торговал.

Ларри захохотал; впрочем, шутка была с подтекстом. Его отец занимался импортом бананов, причем настолько успешно, что фирма фактически вытеснила всех конкурентов.

– Так ты зачем приехал, злодей? – спросил Ларри.

– Тебя повидать.

– Я серьезно. Так или по делу?

Выбить в военное время джип и бензин – это надо суметь.

– Видишь ли, мой командир очень чуткий и добрый человек, – ответил Эд.

– Сегодня у меня переночуешь?

– Нет. В десять уже уеду. Так вот, Ларри, пошел я тебя искать и заглянул в деревенский паб. Угадай, что случилось.

– Молния ослепила его, – торжественно произнес Рекс, – как святого Павла по дороге в Дамаск. Он мне сам сказал. – Юмор у Рекса был своеобразный.

– Я девушку встретил, – сказал Эд.

– А, – понимающе кивнул Ларри, – девушку.

– Я должен ее увидеть. Иначе я умру.

– Так ты вроде все равно уже собрался…

– Да. Но сначала я хочу с ней повидаться.

– И кто же она?

– Сказала, водитель из Вспомогательного корпуса, работает в лагере.

– Ох уж эти вертихвостки из Вспомогательного!

В дверях появился Артур Фаннел – плечи ссутулены, на лице застыло привычно обреченное выражение.

– Ребятки, прогноз кто-нибудь слышал? – спросил он. – Если опять дождь, лучше не говорите, я, честное слово, уже сыт по горло.

– Завтра солнце, Артур, – сообщил Ларри. – Снова будет тепло.

– И надолго?

– А вот этого не знаю.

– Передай им там, что мне нужна погожая неделя, не то все сено сгниет.

– Обязательно передам, – заверил Ларри.

Обнадеженный фермер ушел.

– Он просил помочь сена натаскать, – сказал Рекс. – Совсем недавно напоминал.

– Пусть квебекских бобров припашет, – отмахнулся Ларри. – Они все на фермах выросли, да и в лагере им скучно до смерти.

– Да что вы про сено заладили? – возмутился Эд. – Что мне с девушкой-то делать?

Ларри выудил пачку сигарет и протянул Эду:

– Держи. Канадские, но неплохие. «Свит Кэпорал».

Рекс раскуривал трубку, а Ларри сладко затянулся послеобеденной сигаретой.

– Я застрял в этом проклятом Шанклине, – пожаловался Эд, – и до выходных оттуда уже не вырвусь.

– Вот на выходных и увидитесь.

– А если она к тому времени замуж выскочит?

– Ого! – воскликнул Ларри. – Да ты крепко на нее запал.

– Может, найдешь ее? Ради меня. Передай ей записку, ты же связист, вот и займись, черт возьми, связью.

– Можно попробовать, – ответил Ларри. – Как ее зовут? – Капрал Китти. Водит штабную машину.

– И что за послание?

– «Приглашаю в воскресенье на обед». Сюда, к вам. Ты ведь не возражаешь? «Лошадку свою тоже можно прихватить».

– Какую лошадку?

– Подружку. Сильно похожа.

Эд в последний раз затянулся сигаретой, с которой расправился в два раза быстрее Ларри.

– Вполне приличные, – оценил он.

– И кто же устроит обед? – кивнув, поинтересовался Ларри.

– Ты и устроишь, – ответил Эд. – Ты же на ферме живешь. И Рекс поможет. Мое дело организовать приглашение.

– Ты гляди как все серьезно!

– В воскресенье меня не будет, – предупредил Рекс.

– Что, и в воскресенье покоя нет, Рекс? – спросил Эд.

– Приходится быть на подхвате – то там, то здесь.

– Сделаю что смогу, – пообещал Ларри. – Как с тобой связаться?

– Никак. В воскресенье к двенадцати сам объявлюсь. А ты приведи Китти, только руки не вздумай распускать: я ее первый увидел.

* * *

Наутро показалось обещанное бледное солнце, а к восьми часам над мокрыми лугами повис туман. Ларри поехал к усадебному дому без шлема, чтобы наконец насладиться долгожданным летом. В лагере голые по пояс солдаты с дикими криками играли в волейбол. Светло-серые каменные башни Иденфилд-Плейс посверкивали на солнце.

До войны в подобный день он бы в одиночестве полез на холмы Даунс, прихватив лишь мольберт, свежий холст, коробку красок да корзинку с едой. Он рисовал бы до заката: бесценные пустые дни, столь редкие, но запоминающиеся. Весь мир вокруг сводился к игре света и формы. Нынче же все его время, как и у остальных, занято рутиной и скукой войны. Дело важное, конечно, но времени для жизни не остается.

Оставив мотоцикл перед домом, он прошел через галерею в холл, где тут же увидел Джонни Пэрриша, торопливо, через ступеньку, сбегающего по широкой лестнице.

– Опаздываем, – предупредил тот. – Командир теперь проводит летучки в полдевятого.

– Вуди весьма пунктуален.

– С нами будет Бобби Паркс. Он ведь из ваших, правда?

Паркс был разведчиком при Штабе совместных операций. Ларри не знал о его возвращении, но это неудивительно: люди из разных подразделений пересекались редко и всегда случайно.

Ларри взглянул на часы: в запасе еще как минимум пятнадцать минут.

– Пойду поищу водителей Вспомогательного корпуса.

– Транспортники сидят в блоке «А». А кто тебе нужен?

– Капрал Китти. Фамилии не знаю.

– Ах, Китти! – Пэрриш приподнял кустистые брови. – Она всем нужна.

– Надо передать сообщение от друга.

– Что ж, можешь сказать своему другу, – предупредил Пэрриш, – что у Китти есть парень, моряк, а на тот случай, если, не дай бог, этот моряк отбросит коньки, то к ее двери уже хвост выстроился. Так что пусть твой друг очередь займет.

– Ясно, – добродушно отвечал Ларри.

Капитан Пэрриш поспешил в столовую, где для старших офицеров уже накрыли завтрак. Ларри прошел по коридору к садовым дверям, выходившим на широкую мощеную террасу, обрамленную низкой каменной балюстрадой. Перед террасой простирался зеленый газон, с него открывался великолепный вид на обширный парк с липовой аллеей, ведущей к декоративному водоему. По обе стороны аллеи между домом и водоемом тянулись недавно собранные полукруглые бараки.

Ларри остановился, залюбовавшись лагерем. Неизвестный инженер, разработавший его план, инстинктивно расставил бараки так, чтобы уравновесить неоготическое буйство главного здания. Лагерь являл собой модернистский взгляд на порядок. Военная дисциплина, обуздывая бестолковую жизнь, выпрямила все, что может быть прямым.

Ларри спустился по каменным ступеням террасы. Встречный солдат, ухмыльнувшись, помахал ему рукой. Ларри здесь был новичок, но дружелюбные ребята из Королевского Гамильтонского полка легкой пехоты приняли его как родного, а Джонни Пэрриш прозвал нового адъютанта «туземцем-проводником».

Дверь в помещение, где расположились транспортники, была распахнута настежь. Внутри сидели две девушки из Вспомогательного корпуса и, скинув куртки, пили чай. Одна – румяная, коренастая, другая – высокая блондинка с длинным, чуть лошадиным лицом.

– Я ищу Китти, – сказал Ларри.

– Кому это она понадобилась? – игриво поинтересовалась блондинка.

– У меня для нее послание. Вполне штатское. От приятеля, которого вчера вечером она встретила в пабе.

– Десантника?

– Да.

Девушка многозначительно посмотрела на румяную подругу:

– А я что говорила? – и добавила, глядя на Ларри: – Она в доме у пруда.

– Спасибо.

Дорогу к пруду он знал. Как и дом – шестиугольное, крытое дранкой деревянное строение, стоящее на воде и соединенное с берегом мостками. Проход был перекрыт веревкой, на которой висело объявление: «Офицерам и солдатам вход воспрещен».

Ларри перешагнул через веревку и, пройдя по мосткам, осторожно постучал. Не получив ответа, открыл дверь. Внутри он обнаружил сидящую на полу весьма привлекательную девушку в форме, с книгой на коленях.

– Вы Китти? – спросил он.

– Ради бога, прикройте дверь, – шепнула она. – Я прячусь.

Ступив за порог, Ларри закрыл дверь.

– Наклонитесь, – сказала она, – а то вас увидят.

Он опустился на пол, чтобы не маячить в окне. Теперь оставалось лишь передать сообщение и уйти. Но вместо этого он огляделся, впитывая мельчайшие подробности неожиданной мизансцены: бегущая по стенам сетка солнечных бликов от воды; складки коричневой куртки, сброшенной на пол; зернистая кожа ее ботинок; изгиб тела, поджатые ноги, рука, лежащая на книге.

Это был «Миддлмарч» Джордж Элиот.

– Отличная книга.

Девушка взглянула на него с удивлением. Только тут Ларри понял: время, словно ставшее вечностью, пока он ее разглядывал, в реальности равнялось паре секунд. И вот теперь перед ним сидит неведомое существо.

– Кто сказал вам, что я здесь? – спросила она.

– Ваши сослуживицы.

– Что вам нужно?

– Передать сообщение. Вчера вечером в пабе вы познакомились с моим другом.

– Десантником?

– Он приглашает вас на обед в воскресенье.

– Вот как! – Она приподняла бровь.

Ларри наблюдал за ней, но думал лишь об одном: до чего хорошенькая. Вдруг страшно захотелось, чтобы она обратила на него внимание.

– Вам нравится? – спросил он.

– Что?

– «Миддлмарч».

– Да, – ответила девушка, – впрочем, я прониклась не сразу.

– Наверное, вам не понравилась Доротея? В ней есть что-то ненастоящее, правда?

– Простите, – сменила она тему, – а вы кто?

– Ларри Корнфорд, офицер связи при восьмом пехотном. – Он протянул руку.

Китти пожала ее, слегка улыбаясь этой формальности да и всей странной встрече.

– Как вообще она могла выйти замуж на мистера Кейсобона? Очевидно же, глупая затея.

– Глупая, конечно, – согласился Ларри, – но она идеалистка, она хочет прожить благородную и правильную жизнь.

– Вот дуреха.

– А вам не хотелось бы жить благородно и правильно? – Ларри поймал себя на том, что болтает с ней, будто со старой знакомой. Это вышло абсолютно естественно.

– Не особенно, – ответила Китти.

Но милое личико и большие карие глаза, с любопытством его разглядывающие, говорили о другом.

– Сомневаюсь, что вы хотите всю жизнь провести за рулем военной машины.

– Но мне действительно нравится водить. – И тут, осознав, что разговор свернул не туда, она добавила: – Так что там с обедом?

– В воскресенье, примерно в полдень, на ферме за церковью. Я там расквартирован. Эд велел вам и подругу приводить. Блондинку.

Он еле удержался, чтобы не уточнить: «лошадку».

– На ферме ведь и кормят нормально?

– Не то слово.

– Тогда мы согласны.

– Вот и отлично. Сообщение доставлено. – Ларри поднялся. – А теперь разрешите оставить вас с Доротеей.

Поспешно возвращаясь через лагерь к главному зданию, чтобы не опоздать на утреннюю летучку, Ларри ощутил нечто прежде неведомое. Невероятную легкость на сердце, во всем теле. Все вокруг вдруг сделалось несущественным. Начальство, война, события в большом мире. Все, кроме этой неожиданной встречи. Которая, точно солнечное утро, сменила наконец недели надоевших дождей. Ларри уговаривал себя, что это всего лишь естественная реакция на улыбку симпатичной девушки. Но улыбка Китти никак не давала ему покоя. Забавно вообще-то: посреди ужасов войны незнакомые мужчина и женщина, скрючившись на полу в домике на пруду, обсуждают роман девятнадцатого века. А она ведь пыталась разгадать его. Морщинка между бровей была точно вопрос: «Что вы за человек?» Нет, эта улыбка – не просто улыбка.

Ларри поспешил в библиотеку, которая уже наполнилась гулом офицерских голосов. Появился бригадир Уиллс, и совещание началось. Большая его часть была посвящена разбору вчерашних учений. Ларри, взгромоздившись на подоконник в конце комнаты, вновь унесся мыслями прочь.

Вспомнилась отцовская библиотека в Кенсингтоне: куда скромнее, чем это огромное помещение с не закрытыми потолком стропилами, но и там была присущая всем библиотекам магия, порождаемая бесчисленными мирами, скрытыми в книгах. Во время школьных каникул он каждый вечер приходил туда, чтобы побыть с отцом, помолиться вместе, ведь в загадочности той атмосферы присутствовало нечто церковное. Ларри почти не помнил матери, вознесшейся, как говорил отец, на небеса, а потому неудивительно, что его притягивал образ Девы Марии. Уже в школе его изумило, что Святая Дева, оказывается, любит всех детей на свете.

Матерь Божия, услышь меня. Святой Лаврентий, услышь меня.

Святого мученика Лаврентия, его небесного покровителя, зажарили до смерти на железной решетке. Если верить преданию, он сказал тогда: «Вот, вы испекли одну сторону, поверните на другую и ешьте мое тело!» Его одноклассников, помнится, эти слова страшно веселили.

Ларри молится часто, но без рвения, по привычке. Для него это стало способом проговорить свои душевные порывы. И все это вопреки стараниям тощих монахов Даунсайда, усердно объяснявших, что, молясь, люди просят у Бога не помощи в делах земных, но согласия между своими помыслами и волей Господа. Вернее даже – Ларри это неоднократно повторяли, – мы просим у Бога освободить нас от наших желаний. Брат Амвросий, тот самый монах, открывший для Ларри книги Элиот, был верным сторонником идей Жана Пьера де Коссада. Этот иезуит восемнадцатого века учил, что надлежит всецело предать себя в руки Божии. Молитва отца Коссада звучала так: «Помилуй меня, Господи, ибо у Тебя нет невозможного».

«Помилуй меня, Господи, – молился Ларри. – Пошли мне девушку, похожую на Китти».

3

Эд Эйвнелл явился на ферму в воскресенье ранним утром, а к моменту, когда Ларри проснулся, уже успел приручить Мэри Фаннел.

– Мэри, милая Мэри, – говорил он ей, – вы танцуете, Мэри? Ну конечно, танцуете. Ножки настоящей танцовщицы я узнаю всегда.

Он покружился с ней вокруг кухонного стола и, закончив танец, возвратил ее, раскрасневшуюся и смущенную, к раковине, где та мыла посуду.

– Уверен, ваша б воля, вы протанцевали бы всю ночь напролет.

– Ваш друг ужасный человек! – сказала Мэри Фаннел Ларри. – Слышали бы вы, что он только говорит.

– Я подкупаю вас, пытаясь заслужить вашу любовь, Мэри, – улыбнулся Эд. – Ради яйца вкрутую я скажу что угодно.

Ларри с восхищением смотрел, как обаяние Эда сокрушает все преграды. Вот ведь удивительно: вроде говорит парень чистую правду, но в результате немолодая и замученная работой фермерша почувствовала – ее понимают и уважают, что незамедлительно сказалось на содержимом корзины, которую она им собирала. Эд решил изучить окрестности и найти подходящее место для пикника, а Ларри попросил сложить посуду.

– И не забудь стаканы, – напомнил он.

Китти и Луиза в легких платьях подъехали к ферме на велосипедах, и всем стало казаться, что война далеко, за тысячу миль отсюда. Вернулся Эд, заговорил с Китти ненавязчиво и дружелюбно, будто они знакомы многие годы.

– Ларри, бери корзину, а я возьму коробку.

– А я что понесу? – спросила Китти.

– Можете плед понести.

Эд выбрал место на склоне холма Маунт-Каберн, в рощице неподалеку от деревни Глинд. Китти уселась на переднее сиденье джипа, а Ларри с Луизой позади.

– Вам выписали персональный джип? – удивилась Китти. – Не совсем, – ответил Эд. – Но у нас в части инициатива поощряется.

– Да угнал, и все, – ухмыльнулся Ларри.

– А что за часть? – полюбопытствовала Луиза.

– Сороковой десантно-диверсионный батальон морской пехоты, – отчеканил Эд.

– Знакомое название. – Китти наморщила лоб, пытаясь вспомнить, где она его слышала.

– Китти возит бригадира, – пояснила Луиза, – она много всего знает.

– Вашего командира зовут Филлипс? – спросила Китти. – Да, Джо Филлипс. А вы откуда знаете? – заинтересовался Эд.

– Так я его наверняка возила. Значит, вы будете участвовать в предстоящем шоу?

Эд со смехом обернулся к Ларри:

– Говоришь, совершенно секретно?

– Ладно вам, – хохотнула Луиза. – Про это даже тупые канадцы знают.

Эд свернул с дороги, через лесок проехал вверх по холму и остановился на дальней его стороне. Через небольшой просвет в деревьях открылся великолепный вид на восточные равнины Сассекса. Еще несжатые поля отсвечивали под полуденным солнцем бурым и золотым. Тут и там тускло краснели черепичные крыши деревенских домиков.

Ларри расстелил плед на земле, Китти и Луиза стали раскладывать еду из корзины, радостно вскрикивая при виде очередной вкусной находки:

– Помидоры! Вареные яйца!

– О господи, я попала в рай! Это что, домашний хлеб?

– Смотри, Луиза, настоящее масло!

Эд откупорил фляжку сидра и всем налил по стаканчику:

– За удачу!

Ларри поглядывал на Китти, каждый раз замечая, что та глаз не сводит с Эда. Ларри старательно пытался обуздать собственную глупость: в конце концов, весь этот пикник организован, чтобы у Эда была возможность пообщаться с Китти. Его долг как друга Эда – оказывать внимание Луизе.

– Вы верите в удачу? – спросил он ее.

– Не особо, – ответила Луиза. – Я не знаю точно, во что верю. А что, обязательно надо во что-то верить?

– Нет, не обязательно. – Ларри задумался. – Но, по-моему, каждый во что-то да верит. Осознанно или нет. Даже Эд.

– Я верю в удачу, – отозвался тот, нарезая хлеб длинным и страшным армейским ножом. – В порыв, в славу.

– Что это значит? – спросила Китти.

– Это значит, что, если хочется что-то сделать, делай. Без страха, стыда или сомнения. Живи, как стрела в полете. Бей сильней, рази глубже.

Он с силой резал буханку.

– Боже! – воскликнула Китти. – Какая поразительная целеустремленность! – В ее словах слышалась насмешка, но глаза сияли.

– Эд вечно ерунду говорит, – заметил Ларри. – Кому охота быть стрелой?

Луиза подбирала хлебные крошки:

– Ничего, если я начну есть? Такое чувство, будто я голодала целый год.

К еде приступили все, – перемазавшись маслом и помидорами, пока накладывали их на кривые хлебные ломти. Китти принялась чистить вареные яйца. Ларри залюбовался, как аккуратно она снимает большие куски скорлупы.

– Профессионально! – похвалил Эд.

– Я люблю чистить яйца, – ответила Китти. – Терпеть не могу, когда люди грубо сдирают скорлупу, отрывая мякоть. Подумали бы хоть раз, каково это, когда тебя так раздевают.

Она подняла глаза, увидела тихое изумление в глазах Эда и покраснела. Эд взял неочищенное яйцо и спросил, кто сумеет поставить его так, чтобы не упало.

– Знаю, Колумбово яйцо, – ответила Луиза. – Нужно просто разбить его с одного конца.

– Нет, не разбивая. – Эд сделал в земле небольшую ямку и поставил в нее яйцо.

– Так нечестно! – возразила Китти. – Нужно, чтобы оно стояло на ровной поверхности.

– Это по вашим правилам, – улыбнулся Эд, – а в моих о ровной поверхности ничего не сказано.

– По своим правилам кто хочешь выиграет.

– Вот вам и мораль, – заключил Эд. – Всегда играйте по своим правилам. – И посмотрел на Китти так, что та вздрогнула.

– Беспощадный ты, должно быть, человек. И целеустремленный, – тихо произнесла она.

– Ему нельзя такого говорить, – засмеялся Ларри, – только фантазию разбередишь. Он опять начнет разглагольствовать о порыве и славе. В Эде всегда таилась эта романтическая гнильца. Потому, полагаю, он и стал десантником. Одинокий воин, бесшумный убийца, ни во что не ставящий собственную жизнь.

Эд засмеялся – он совсем не обиделся.

– Скорее мы группа психов, которым в остальной армии места не нашлось, – сказал он.

– Разве десантник не должен быть нечеловечески силен? – спросила Луиза.

– Нет, конечно, – ответил Эд, – лишь немного безумен.

Китти то и дело посматривала на Эда, поскольку он, кажется, вообще не обращал на нее внимания. Она замечала каждый его нетерпеливый жест, движение головы, которым он откидывает лезущие в глаза темные волосы, ладони, которые то и дело сжимались, будто стискивая воздух. Длинные, изящные, почти женские пальцы. Он был бледен и по-девичьи хрупок. Но при этом никакой мягкости, он словно сплетен из натянутой проволоки, и каждый взгляд его голубых глаз будто обдавал ее ледяной водой.

Он уверенно говорил странные вещи, даже интонацией не пытаясь их объяснить. Она не знала, шутка это или правда. Ей было не по силам разгадать. Она просто хотела прикоснуться к прохладной бледной коже его щеки, упасть в объятия этих рук. Она хотела, чтобы он хотел ее.

– Эту шутку про яйцо, – сказал Ларри, – на самом деле выдумал не Колумб. Задолго до него Брунеллески использовал тот же трюк, когда его попросили представить модель купола собора во Флоренции. По крайней мере, так писал Вазари.

Его реплика была встречена молчанием.

– Ларри, как видите, – пояснил Эд, – на занятиях не спал.

Ларри скорчил гримасу, чтобы все улыбнулись, хотя ему было совсем не весело. Он изо всех сил старался не смотреть на Китти, ведь каждый раз, когда его глаза находили ее, Ларри накрывала волна тоски. Он наблюдал за Эдом, таким стройным, обходительным и уверенным в себе, и понимал, что этот небрежный стиль ему недоступен. Оставалось лишь растерянно смотреть, как Китти восхищается непроницаемым Эдом. Что же до собственного веснушчатого лица, то он выдает любое чувство – то напряженно хмурится, то расползается в благодарной улыбке.

– Мне всегда хотелось увидеть Флоренцию, – призналась Китти.

– Только без меня, – сказала Луиза. – У меня от искусства голова болит.

– А вот этого при Ларри говорить не надо, – встрял Эд. – Он хочет быть художником, когда вырастет.

– А вы кем хотите стать? – спросила Луиза.

– О, я вообще расти не буду.

– У Эда все получится, за что бы ни взялся, – попытался объяснить Ларри. – И тут ничего не поделаешь. Он любимчик небес.

Эд с ухмылкой кинул в него кусочком хлеба:

– Те, кого любят небеса, умирают молодыми.

После того как они наелись и напились, Луиза достала фотоаппарат «Брауни» и велела сесть поближе:

– Китти, ты давай посередине.

– Терпеть не могу фотографироваться, – проворчала Китти.

– Это все от тщеславия, – назидательно произнесла Луиза. – Будь как Эд, ему вон все равно.

Эд опустился рядом с Китти, обхватив колени. Его голубые глаза рассеянно смотрели в никуда, а плечо касалось руки Китти, но он будто не замечал этого. Ларри уселся по другую сторону от Китти по-турецки, упершись руками в плед.

– Улыбочку, Ларри, – попросила Луиза.

Ларри улыбнулся, затвор фотоаппарата щелкнул. Луиза начала отматывать пленку:

– Ну что ты будешь делать! Последний кадр, оказывается. – Но тебя тоже нужно сфотографировать, – расстроилась Китти.

– Пленки не осталось.

– Вместо фото сделаем воспоминание, – предложил Эд.

Все посмотрели на него с удивлением.

– И что это значит? – спросила Китти.

– Даже не знаю, – ответил Эд. – На голове постоим, на луну повоем.

– Китти могла бы нам спеть, – предложила Луиза, – у нее потрясающий голос. Раньше она солировала в церковном хоре.

Эд бросил на Китти пристальный взгляд:

– Да, пусть Китти нам споет.

Китти покраснела:

– Вам вряд ли понравится.

Эд поднял руку, будто голосуя. Он по-прежнему пристально смотрел на Китти. Поднял руку и Ларри. И Луиза тоже.

– Единогласно, – сказал Эд. – Теперь придется петь.

– А как же музыка? – запротестовала Китти. – Я не могу петь без аккомпанемента.

– Все ты можешь, – оборвала ее Луиза, – я уже слышала. – Ладно, но я не могу петь, когда на меня все смотрят.

– Мы закроем глаза, – предложил Ларри.

– А я нет, – сказал Эд.

– Ну и ладно, – сдалась Китти, – тогда я закрою.

Она поднялась, немного постояла, собираясь с мыслями; остальные с удивлением смотрели на нее, внезапно осознав, что Китти отнеслась к шутке серьезно.

Китти закрыла глаза и запела:

Безбрежная гладь,

Ни брода, ни мо́ста,

И крыльев нет —

Перенестись.

Где взять мне лодку,

Чтоб все стало просто —

Мы станем с любимым

Вдвоем грести.

У нее был высокий, чистый, искренний голос. Ларри перевел взгляд на Эда и заметил на лице друга прежде не виданное выражение. «Ну вот, – подумал он, – Эд влюбился».

Есть в мире корабль,

Что летит над волною.

В глубокие воды

Он может зайти.

Вот только любовь

Глубже, чем море.

Плыву иль тону?

Ответ не найти.

И, будто очнувшись от сна, Китти открыла глаза и увидела, что Эд смотрит на нее не мигая. Смутившись, она пожала плечами:

– Дальше не помню.

– Мне кажется, ты ангел, – сказал Эд.

– Я на небеса не тороплюсь.

А потом они все лежали на пледе, в пятнах света и тени. Облачка проносились в небе, словно парусники, подгоняемые ветром. А выше их, завывая, пробирался к Лондону одинокий самолет.

– Меня уже тошнит от войны, – прервала тишину Луиза. – Раньше мир был так прекрасен. Теперь кругом сплошное уродство.

– Чем ты занималась до войны, Луиза?

– Ничем особенным. В тридцать девятом, как полагается, вышла в свет. Глупо получилось. Я терпеть не могла, когда меня заворачивали в пестрые тряпки, точно подарок, и заставляли улыбаться скучным дяденькам. А теперь это вспоминается как сказка.

– А я благодарен войне, – признался Ларри. – Она спасла меня от бананов.

– Рано радуешься, – возразил Эд, – бананы до тебя еще доберутся.

Компания отозвалась смехом.

Китти спросила, о чем это они, и Ларри рассказал о своем дедушке Лоуренсе Корнфорде, в честь которого его назвали. Дед основал компанию «Элдерс & Файфс» и придумал голубую наклейку на бананы. Именно он первым разрекламировал эти фрукты и в дальнейшем прослыл банановым королем.

– В начале Первой мировой у нас было шестнадцать кораблей, и адмирал флота призвал деда помочь родине. Дед тогда ответил: «Мой флот – в полном распоряжении моей страны». Тем адмиралом был Людвиг фон Баттенберг, отец Маунтбеттена. Так что я попал в Штаб совместных операций по знакомству.

– У бананов длинные руки, – ухмыльнулся Эд.

– По-моему, замечательный бизнес, – отозвалась Китти. – А многие смеются. Притом что некоторые страны, Ямайка например, выживают только за счет банановой торговли, – сказал Ларри. – Так вот, голубая наклейка в свое время стала настоящим прорывом. Никто и не думал помечать фрукты, пока этим не занялся мой дед. Отыскать подходящий клей и уговорить упаковщиков лепить наклейки оказалось не так-то просто. Но дед сказал: «Наши бананы – самые лучшие, и когда люди это поймут, то будут высматривать голубую наклейку». Так и вышло.

– Теперь компанией управляет его отец, – добавил Эд. – Угадайте, кто следующий.

– К сожалению, отца я несколько разочаровал, – вздохнул Ларри.

– Вроде бы есть такой сорт бананов – «кавендиш»? – спросила Луиза.

– Конечно, – подтвердил Ларри. – Герцог Девонширский вывел их в пакстонской оранжерее Чатсуорт-хауса.

– Мы с ним родственники, – сообщила Луиза.

– Тогда тебе есть чем гордиться. Бизнес моего деда начался с импорта канарских «кавендишей».

– Чем же ты разочаровал отца, Ларри? – спросила Китти.

– Тем, что решил стать художником. Отец надеялся, что я пойду по его стопам и унаследую фирму. Но главным образом он боится, что я не смогу заработать на жизнь.

– У Ларри дар, – сказал Эд.

– Ты моих работ со школы не видел.

– Ну хорошо, тогда у тебя был дар. Советую гнаться за мечтой.

– Порыв и слава, да, Эд?

– Бей сильней, рази глубже. – Его слова, произнесенные в небрежной манере, лениво повисли в воздухе.

Поскольку Эд похвалил его талант, поскольку они лучшие друзья и ничего уже не изменить, Ларри решил поступить как хороший парень. Лишь бы задушить глупую тоску в груди.

– Может, покажешь Китти Маунт-Каберн, Эд? А мы с Луизой останемся и поболтаем о «кавендишах».

– Я видела Маунт-Каберн, – отозвалась Китти.

– Так то снизу, а если подняться на вершину… – возразил Ларри.

Эд вскочил с пледа.

– Что ж, пойдем, – обратился он к Китти. – Почему бы и нет?

Китти послушно встала.

– Ну ладно, – согласилась она, – надо так надо.

И они исчезли в лесу на склоне холма.

– И что это было? – спросила Луиза, когда Эд и Китти отошли достаточно далеко.

– Эд запал на нее, – ответил Ларри. – Ему нужно побыть с ней наедине.

– И добрый дядюшка Ларри все устроил.

Судя по голосу, Луиза сразу сообразила, что именно он сделал и почему.

– Уж лучше буду добрым дядюшкой Ларри, чем надутым злюкой.

– Ну и правильно, – согласилась Луиза. – Надеюсь, он все поймет.

Ларри вздохнул:

– Да он и так все понимает.

Они полежали, не произнося ни слова, а потом Луиза села, обхватив колени руками, и взглянула на Ларри сверху вниз:

– А ты неплохой парень.

– Ну да, – согласился Ларри. – Не повезло.

– Ты тоже в Китти влюблен. Угадала?

– А что, должен?

– Да просто в нее влюблены абсолютно все. Не вижу причин исключать тебя из списка.

– Ну, пусть так.

– Она хорошая. Не то чтобы она как-то специально соблазняет мужчин… Но, говорит, ей уже семь раз делали предложение. Семь!

– И она до сих пор не согласилась.

– Пока нет.

– Интересно, чего она ждет.

– Бог ее знает. Мне кажется, ей нужен человек, который сам за нее все решит. Ты можешь просто взвалить ее на плечо и унести.

Ларри это предложение развеселило.

– Эд меня убьет, – улыбнулся он. – Он ее первый увидел. – О господи, ну и что? На войне все средства хороши – или как там? Но давай не будем о Китти. К ней приковано столько внимания, что иногда меня начинает поташнивать. Тем более что у меня есть вопрос.

– Валяй.

– Как заставить Джорджа Холланда на мне жениться?

Ларри захохотал:

– А ты не пыталась просто предложить? – Девушкам так поступать неприлично.

– Он бы согласился, как думаешь?

– Скажем так, я считаю, что стала бы ему доброй верной женой, за которую он всю жизнь будет небеса благодарить. Но он, кажется, об этом еще не знает.

– Что ж, – после секунды размышлений произнес Ларри, – можешь представить, будто он уже сделал предложение, а твое дело его принять. А когда примешь, он уже поверит, что действительно сделал предложение.

Луиза с уважением посмотрела на Ларри:

– Великолепный совет.

– Идея не моя, – признался он. – Толстого. Из «Войны и мира».

Китти следовала за Эдом по пологому, поросшему травой склону, обходя кучки овечьего помета. Он шагал впереди не оглядываясь, давая ей возможность подниматься в своем темпе. Глядя, как этот стройный сильный мужчина взбирается на холм, она понимала, что эта целеустремленность – часть его характера, а не желание произвести на нее впечатление. Он видит гору, которую нужно покорить, и упорно стремится вверх. И Китти чувствовала себя свободной: она была избавлена от привычного стремления угодить.

Эд добрался до узкого длинного уступа и остановился, дожидаясь ее. Холм венчали развалины крепости, построенной в незапамятные времена.

– Здесь круто, – сказал он, – давай помогу.

Он держал Китти за руку, пока они спускались в широкий, поросший травой ров, и поддерживал на опасном подъеме с другой стороны. Ладонь у него была теплая, сухая и очень сильная. Когда они достигли плоской вершины горы, он широким жестом обвел открывшийся пейзаж:

– Вот! – словно преподнося ей эту красоту.

Китти счастливо засмеялась.

С юга река огибала деревню Иденфилд, устремляясь к далекому морю. Китти смотрела вниз, будто из самолета. Вон лагерь канадской армии – строгие ряды бараков в парке, вот блестит пруд, а дальше – зубцы и башни Иденфилд-Плейс. С такой высоты ее привычный мир казался крохотным и ничтожным. От пронзительного ветра, трепавшего ее волосы, слезились глаза.

– Видишь, вон там, – Эд протянул руку, – где река соединяется с морем, – гавань?

– Нью-Хейвен, – кивнула Китти.

Она любовалась маленьким портом и пирсом, что обнимает его, словно длинная рука.

– Гавань. Мне нравится это слово – и смысл, который в нем заключен. Река все бежит, торопится. И только тут, встретившись с морем, может обрести покой.

– Никогда не думала, что море означает покой, – отозвалась Китти. Его слова тронули ее. – А человека река жизни уносит к вечному покою небесной гавани, наверно. – Она подняла голову. Небо над ними было огромное, пустое и пугающее. – Глядя на небо, я чувствую, будто ничего не значу, – произнесла Китти и перевела глаза на Эда.

Он смотрел на нее с неизменной легкой улыбкой:

– Да, не значишь. Как и все мы. Ну и что?

– Не знаю… – Его улыбка смущала девушку. – Разве тебе не хочется хоть что-то значить?

Помолчав, он неожиданно протянул руку и осторожно убрал прядь волос с ее лица.

– Китти, ты просто ангел, – тихо сказал он.

– Правда?

– А я не такой, каким тебе кажусь.

– И каким же ты мне кажешься?

– Целеустремленным. Беспощадным.

Китти льстило, что он запомнил ее слова. Ей-то казалось, в тот момент он ее не слушал.

– Значит, это лишь показное?

– Нет, – возразил он. – Просто это не все.

– А какой ты еще?

– Неприкаянный. Одинокий.

* * *

У Китти даже голова закружилась – так захотелось дотронуться до него, обнять, прижаться.

– Глупость сказал. – Эд отвернулся. – Не знаю, что на меня нашло.

– Это не глупость, это ужас.

– Да, ужас. Бывает, что я испытываю ужас. Но разве у других иначе?

– Полагаю, так же, – сказала Китти.

– Правда, об этом не принято говорить.

– Не принято… – согласилась она.

– Если ужас будет одерживать верх… – начал Эд.

– Да?

– …ты поцелуешь меня?

Он хотел сказать: «Если ты поцелуешь меня, ужас не победит. Если ты поцелуешь меня, мы больше не будем одиноки».

– Если хочешь, – ответила Китти.

Он привлек ее к себе и поцеловал. Ветер, гуляющий на вершине Маунт-Каберн под бесконечной пустотой небес, охватил их и еще крепче прижал друг к другу.

4

Напротив Даунинг-стрит, по другую сторону Уайтхолла, начиналась короткая и широкая улица Ричмонд-Террас, которая упиралась в реку. В дом 1А по Ричмонд-Террас – тяжеловесный каменный особняк – вела роскошная дверь, никак не обозначенная и неохраняемая. За ней – Штаб совместных операций, лабиринт переполненных, ни на минуту не утихающих кабинетов. Офицеры всех трех ведомств с целеустремленным видом носились по коридорам мимо дверей без табличек, где безымянные команды трудились над секретными планами победы.

Штаб был организован для разработки операций с участием сухопутных, морских и воздушных сил. Основная идея состояла в отказе от иерархии. Скажем, глава разведки, бывший гонщик, до недавних пор управлял кинотеатром «Керзон» в Мейфере. Организация почти всегда несет на себе отпечаток личности своего руководителя, и в данном случае это было верно как никогда. Начальник штаба, вице-адмирал лорд Луис Маунтбеттен, известный как Дики, был назначен самим Черчиллем. Говорят, Дики поначалу отказывался от этой должности, желая остаться во флоте. «Вы что же, напрочь лишены честолюбия?» – вспылил Черчилль.

Дики Маунтбеттен честолюбия лишен не был. Симпатичный, обаятельный и в то же время волевой и решительный во всех начинаниях, он задумал такую организацию, в которой поощряются свободомыслие, новаторство, а главное – неформальный подход. Он подключил к проекту своих друзей и их товарищей, и вся честная компания получила прозвание «птенцов Дики». Под его управлением состав штаба увеличился с двадцати трех до более четырех сотен сотрудников.

Случайная встреча лорда Маунтбеттена и Уильяма Корнфорда в клубе закончилась тем, что в начале марта Ларри пригласили явиться на улицу Ричмонд-Террас, где он тут же наткнулся на молодого человека с орлиным носом и ранними залысинами – Руперта Бланделла, однокашника, закончившего школу годом раньше Ларри.

– Корнфорд, что ли? Надумал к нам присоединиться?

– Вообще-то да.

– Знаешь, как это место еще называют? Уимблдон его величества. Чисто мужская сборная. Но ты не расстраивайся.

Собеседование с лордом Маунтбеттеном, в процессе которого, как полагал Ларри, будет тщательно рассмотрен его куцый военный опыт, оказалось полностью посвящено воспоминаниям о его деде.

– Лоуренс Корнфорд был достойным человеком, – сказал Маунтбеттен. – Отец был о нем очень высокого мнения. Он был тогда лордом адмиралтейства, но началась война, и его лишили должности из-за немецкого имени. Некрасивая история. Даже королю пришлось выкручиваться и брать себе английское имя. А ведь немцем был и мой отец, и вся королевская семья. За этим стоял премьер-министр Асквит, тот еще мерзавец. Правда, и Уинстон тогда оплошал. Он ведь подвизался в адмиралтействе, мог бы остановить это безумие. В то время я был четырнадцатилетним курсантом в Осборне. Признаться, удар пришелся ниже пояса. И все же твой дед, банановый король, послал в «Таймс» письмо, осуждающее это решение. «Неужели у нас так много великих людей, – писал он, – что мы можем позволить себе вышвырнуть всех, кто не Смит и не Джонс? Если Великобритания хочет оставаться великой, нам нужны такие лидеры, как принц Людвиг Баттенбергский». Мой отец был ему очень благодарен. Значит, ты надумал сменить обстановку? Что ж, компания тут у нас своеобразная. Можно сказать, единственная в мире психушка, где заправляют сами психи. Но если я в этом хоть что-то понимаю, мы еще повеселимся.

На том собеседование и закончилось. Ларри узнал, что его командируют в Штаб совместных операций, и в должный час явился на Ричмонд-Террас.

Руперт тотчас взял его под свое крыло:

– Ну, чем займешься?

– Понятия не имею, – признался Ларри.

– Ничего, найдем для тебя работенку, – успокоил Руперт. – Пассивность, кризис, паника, истощение. Четыре стадии военного планирования.

Он отвел Ларри в похожее на камеру помещение на цокольном этаже, обустроенное под столовую. Там, попивая чай, они предались воспоминаниям о школьных днях.

– Как же я ненавидел школу, – рассказывал Руперт, и поднимающийся от чашки пар туманил его очки. – Но, насколько я понимаю, для этого школы и существуют.

– А мне даже нравилось, – ответил Ларри. – Там было гораздо веселее, чем дома.

– Веселее? – Руперт озадаченно потряс головой. – Видимо, проблема все-таки во мне. Не сказать, что я был весельчаком.

– Ты был мозговитым, – сказал Ларри. – Мы все тобой восхищались.

Он легко представил Руперта Бланделла, каким тот был много лет назад. Как тот торопливо идет длинным школьным коридором, стараясь не отлипать от стены, учебники под мышкой, и что-то бормочет под нос. Хилый, очкастый, одинокий.

Чем занимается Руперт в Штабе совместных операций? У Ларри в голове не укладывалось: этот недотепа не от мира сего – и вдруг планирует десантную операцию!

– Здесь, в штабе, мы все маньяки и коммунисты, – сказал Руперт. – Солли Цукерман втянул меня в то, что он называет «вообразить невообразимое». Я должен выдавать всякие дикие идеи – наперекор стандартному военному подходу. Возможен ли другой способ? Какова цена вопроса? Надо видеть картину в целом. И так далее.

Ларри недолго маялся бездельем. Генерал Эйзенхауэр прибыл в Лондон, чтобы подготовить высадку на континент, и начал с изучения оборонительных сооружений нацистов. Ни одно крупномасштабное вторжение нельзя осуществить без захвата порта. Чтобы выяснить, получится ли овладеть действующим крупным французским портом, было принято решение провести разведывательный рейд.

На встрече начальников штабов Эйзенхауэр особо подчеркнул необходимость найти подходящего командира для этой «разведки боем».

– Я слышал, – сказал он, – что адмирал Маунтбеттен решительный, умный и храбрый человек. Полагаю, если операция будет проводиться преимущественно силами Британии, то он идеально подходит для этого задания.

Маунтбеттен, которого Эйзенхауэр раньше и в глаза не видел, во время этого совещания сидел напротив, за тем же столом. Так началось их блестящее сотрудничество. Запланированный рейд получил кодовое имя – операция «Рюттер».

В операции Маунтбеттен намеревался использовать совместные силы флота и десанта. Однако кабинет министров все больше смущало присутствие в Англии канадских войск.

Вот уже два года, как вся армия Канады готовилась и ждала. Канадская пресса призывала дать парням шанс показать себя в настоящей битве. Поэтому Маунтбеттену приказали расширить количество участников «Рюттера» и превратить операцию в показательное выступление канадцев.

Успех рейда зависел от абсолютной секретности и фактора внезапности. Вся информация между Штабом совместных операций в Лондоне и канадскими войсками, обосновавшимися на южном берегу, должна была передаваться только с военным курьером. Так у Ларри появилась работа.

* * *

В последний день июня 1942 года Ларри, как ему было приказано, появился в совещательной комнате и обнаружил, что там кипит ожесточенная дискуссия. В помещение набилось невероятное количество людей, старшие офицеры толпились вокруг стола, на котором была расстелена большая карта французского побережья. Руперт Бланделл раскладывал веером снимки с воздуха.

– Я не понимаю, – возмущался Маунтбеттен, – мы просили бомбардировщики. И Уинстон выделил бомбардировщики.

– Вычеркнули, – ответил представитель ВВС. – На встрече десятого июня. Где-то у меня был протокол заседания.

– Вычеркнули?

– Робертс не одобрил, – объяснил представитель армии. – Боится, что после бомбежки его новые танки не проедут.

– Ли-Мэллори сказал, там места мало, – добавил представитель ВВС.

Маунтбеттен пришел в замешательство:

– А я-то где был, когда все это решили?

– В Вашингтоне, Дики, – ответил Питер Мерфи.

– Сколько у нас линкоров? Мы же должны перед высадкой провести артподготовку.

– Нет у нас линкоров, – вздохнул представитель флота. – Дадли Паунд запрещает линкорам днем подходить к берегам Франции. Говорит, это полное безумие.

– А что есть?

– Эскортные эсминцы типа «Хант».

– Эсминцы?

– И просто тьма канадцев, – добавил представитель армии.

Ларри понял, что разговор не для его ушей, и шагнул навстречу Руперту Бланделлу, весьма кстати отошедшему в сторонку.

– Мне велели забрать пакет для штаб-квартиры дивизии, – шепнул Ларри.

Бланделл окинул взглядом коллег:

– Есть приказы для штаб-квартиры дивизии?

Бобби Каса Маури, глава разведки, заметил Ларри в проеме двери, нахмурился и что-то тихо сказал Маунтбеттену. Тот поднял голову, узнал Ларри и успокоил:

– Свой. – И, возвращаясь к карте, спросил: – Что с поддержкой с воздуха?

– Тут полный порядок, – ответил человек из ВВС. – Устроим такое шоу, какого с начала войны не видывали.

– Отлично. – Маунтбеттен улыбнулся. – Господство в небе – половина победы.

Маури, поймав взгляд Ларри, сделал ему знак удалиться. Ларри вышел.

В коридоре за столом с печатной машинкой и двумя телефонами, охраняя вход, сидела Джойс Уэддерберн из женской вспомогательной службы ВМС. Она дружелюбно улыбнулась Ларри, когда тот уселся в одно из кресел с высокой спинкой, выстроившихся вдоль стены.

– Снова ждете? – спросила она. – Может, чайку?

– Нет, спасибо, – поблагодарил Ларри. – Меня скоро вызовут.

Неожиданно ему пришло в голову, что в коридоре явно не хватает картин. Во время войны часто приходится сидеть и ждать, разглядывая голую стенку. Почему бы не подключить художников? Даже если картина плохая, все равно веселее коротать время, выискивая в ней недостатки. Стоит кому-нибудь вроде Маунтбеттена дать приказ, как по всей стране армия художников примется писать акварельки закатов. Тогда каждая армейская столовая и министерский коридор обретут собственное лицо. Повесить картину на стену – это как прорубить окно в другой мир.

Тут он начал вспоминать картины с изображением окон, открывающих вид на мир снаружи. В Мюнхене он как-то видел «Мадонну с гвоздикой» Леонардо – горы за арочными окнами. Вспомнились странные разбитые окна Магритта: в осколках стекла отражается то же закатное небо, что и за окном, но расколотое и перемешанное. Рама внутри рамы производит мощный, почти магический эффект. В чем тут фокус? Может, в том, что комфорт и безопасность отделены от манящей и захватывающей перспективы лишь тонкой гранью стекла?

– Вот, держи.

Явился Руперт Бланделл с большим коричневым конвертом. Вскочив, Ларри принял пакет и запихнул в сумку.

– Удачи ребятам, от всех нас, – сказал Бланделл.

5

Китти и Луизу разбудил настойчивый стук в дверь. Тотчас вскочив, они бросились одеваться и умываться. Внизу в холле уже кипела работа. Полковник Джевонс стоял у дверей Дубовой гостиной со списком в руке.

– На завтрак времени мало, – предупредил он Китти. – К трем тридцати машина бригадира должна быть подана.

Она встала в конец очереди. Сонные мужчины выстроились к бойлеру с чаем. Есть в такую рань не хотелось. Люди вокруг словно бы ходили на цыпочках: звука шагов не было слышно. Китти не сразу сообразила, что все они в обуви на мягкой подошве.

Сержант Сиссонс, командир ее отделения, расхаживал по площадке перед гаражами, фонариком указывая дорогу военному транспорту.

– Приказ получен? – спросил он.

– Так точно, – ответила Китти.

Она открыла дверь гаража и, нащупав, распахнула водительскую дверь «хамбера».

– Я понимаю, что рановато, Хамби, но будь умничкой, заведись с первого раза.

Выехав на площадку, она увидела, что солдаты колонна за колонной загружаются по машинам. В густой ночной тьме они двигались словно тени. Китти медленно выехала с площадки и завернула за часовню, пытаясь в урезанном маскировкой свете фар отыскать путь к парадному входу.

И успела ко времени – Джевонс как раз вышел наружу. Начали прибывать другие автомобили. Сон как рукой сняло. Китти отчетливо слышала рокот грузовиков, стоящих во дворе, хруст гравия под ботинками, гул пролетающего над головой самолета. Еще не рассвело, но мир уже пробудился и встречает новый день.

Возле крыльца столпились офицеры. По бумагам у них в руках то и дело скользил луч фонарика. Тяжелые грузовики один за другим с грохотом отъезжали прочь. Двери «хамбера» открылись, и в салон погрузилось начальство. Китти услышала голос бригадира:

– Вперед!

– Куда, сэр? – спросила Китти.

С заднего сиденья послышались смешки. Вот развели секретность! Даже водителю боятся сказать, куда ехать.

– Нью-Хейвен, – распорядился бригадир. – В порт.

Китти вывела «хамбер» на дорогу, следуя за чередой военных грузовиков, мягко подсвечивающих шоссе задними фарами. На перекрестке она задержалась, пропуская машину за машиной. В небе на востоке забрезжил слабый свет. За плечами слышалось перешептывание офицеров и шорох бумаг. Ничто ничего не объяснял, а Китти и не спрашивала. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться.

Они ехали в сторону берега по темной петляющей дороге. Свет на горизонте становился все ярче. Парни, сидевшие в кузове грузовика, махали Китти и ухмылялись. Один из офицеров на заднем сиденье прикурил сигарету – салон наполнился терпким дымом.

Показались портовые краны. Путь пролегал вдоль железнодорожного полотна. Колонна грузовиков въехала в порт, а следом за ними и «хамбер». Огромная сортировочная станция у причала была заполнена грузовиками: из кузовов выпрыгивали солдаты. Первые лучи солнца высветили в море бесконечную череду судов разной грузоподъемности. Портовый кран грузил на палубу бронетранспортер. Воздух вибрировал от тяжелого гула корабельных двигателей.

– Здесь, пожалуй, – распорядился бригадир.

Офицеры вышли из машины. Китти захлопнула дверь и встала, как положено, рядом с «хамбером». На нее никто не обратил внимания. Бригадир зашагал прочь, за ним – подчиненные. Солдаты повзводно маршировали по бетонной площадке к трапам – в касках, с винтовками и ранцами. Никто не выкрикивает, не запевает строевую, как обычно на марше. Раннее утро было исполнено многозначительной серьезности.

Китти наблюдала и ждала. Взошло солнце. Приняв на борт людей и машины, корабли один за другим выходили из гавани, чтобы присоединиться к ждущей их в море эскадре. К пристани подошел поезд с пополнением. Среди прибывших Китти заметила группу солдат, непохожих на других: они не стали строиться в колонну, шли вольно, вразброд, в пилотках вместо касок. Она расслышала перешептывания водителей: «Десантники». И впервые подумала, что Эд, возможно, тоже участвует в операции.

Бросив свой пост, Китти по мосткам подошла к одному из офицеров-разводящих:

– Сороковой десантный участвует?

– Не могу сказать, – ответил тот.

Она все пыталась разглядеть Эда в толпе людей на пристани, но их было слишком много, а вокруг – чересчур темно, и Китти вернулась к «хамберу».

Когда бесконечный поток людей наконец иссяк, перетек на борт военных судов, появился сержант Сиссонс и отпустил водителей:

– Возвращайтесь в штаб и ждите приказов.

– Это надолго, сержант?

– Надолго.

* * *

Один за другим служебные автомобили отъезжали от причала, а Китти все стояла у машины. Подошел офицер, тот самый, к которому она обращалась.

– Дружок в сороковом, значит? – спросил он.

Она кивнула.

– Они на борту, – тихо сказал он. – Только имейте в виду, я вам ничего не говорил. – И ушел, а она осталась смотреть на море и эскадру.

Дружок в сороковом, значит? Да она его едва знает. Они встречались всего дважды. Один раз поцеловались. Но стоило закрыть глаза, как перед ними вновь и вновь возникало бледное лицо: на губах легкая, едва уловимая улыбка, голубые глаза смотрят неотрывно, и невозможно понять, о чем он думает. Вдруг Китти мучительно захотелось еще раз увидеть Эда, сказать ему то, о чем он, наверно, пока не знает. А хочется, чтобы знал.

У нас с тобой все только начинается. Не оставляй меня, не сейчас. Я жду тебя здесь, у пристани в Нью-Хейвене. Там, где река встречается с морем.

Она возвратилась к «хамберу», завела мотор. Территория порта почти опустела. День начался. Рваные низкие облака наползали на солнце. Второй день июля, а странное лето все никак не начнется.

По пути назад в пустой машине, на пустой дороге она уже не чувствовала того напряженного ожидания, что ощущала в порту. И дом, и сад без людей показались тихими, осиротевшими. Она поставила машину в гараж и, минуя парк, прошла во внутренний дворик через вход для прислуги. В длинном обеденном зале с тремя эркерными окнами и темными обоями под кожу давно убрали все, что напоминало о раннем завтраке. Почувствовав, что ужасно проголодалась, Китти отправилась на кухню.

Там, за выскобленным сосновым столом в гордом одиночестве сидел Джордж Холланд, поедая овсянку. Из соседней буфетной доносился звон посуды.

– А, Китти! – обрадовался он. – Вот ведь удивительно. Проснулся утром и обнаружил, что дом опустел.

– Ага, – сказала Китти. – Началось большое шоу.

– А назад когда?

– Не знаю.

– На этот раз все серьезно?

– Да, – ответила Китти.

– Вы, наверно, думаете, вот люди жизнью рискуют, а я сижу овсянку ем?

– Ничего подобного, – заверила Китти.

– Вы-то другое дело, – возразил он, – вы девушка. А мужчина должен сражаться.

– Но все же не могут уйти на войну. Кто-то должен и страной заниматься.

– У меня тут и правда есть ряд служебных обязанностей, – признал он, хмуро глядя в тарелку. – Местная самооборона, магистрат и тому подобное. Но я не могу сражаться. Зрение, понимаете?

– Я, пожалуй, пойду, – сказала Китти.

– Не уходите. Я должен вам сказать кое-что.

Джордж отнес тарелку и ложку в раковину и возвратился к столу. Он заметно нервничал и избегал смотреть в глаза.

– Я не привык к тому, что у меня дома полно незнакомых людей, – произнес он. – Вы видели библиотеку?

– Это где офицерская столовая. – Китти кивнула.

Он повел ее по коридору в дубовую гостиную, потом через прихожую в библиотеку и указал на буквы, вырезанные на двери:

– Littera scripta manet, verba locuta volant. Написанное слово остается, сказанное – улетает. Верно, конечно, но тем не менее…

Умолкнув, он провел Китти внутрь.

Из больших арочных окон в комнату лился свет. По обе стороны вдоль стен возвышались книжные стеллажи, помеченные римскими цифрами и заставленные томами в кожаных переплетах с золотым тиснением. На мраморной мозаике пола сгрудились кресла из военного министерства. На столе в дальнем конце – множество бутылок.

– До войны здесь все было, конечно, иначе, – произнес Джордж, оглядываясь. – Знаете, мой отец был заядлым путешественником. Он собирал карты, путеводители… Мне и самому это по душе.

– Изумительная комната, – заметила Китти. – Как же, наверное, бесит, когда у тебя дома устроили бедлам?

– Нет-нет. Мне нравится, что тут снова кипит жизнь. Дома строят для того, чтобы в них жили.

Он подошел к высокому окну и взглянул на парк и ряды сборных бараков в отдалении. Китти понимала, что он начал этот разговор неспроста.

– Мир так изменился, правда? – сказал он.

– Это все война, – отозвалась Китти.

– Люди приходят и уходят. Живут и умирают. Тут уж не до традиций и этикета. Отец оставил мне приличное состояние. Согласитесь, это чего-то да стоит.

– О да, – кивнула Китти.

– Мне осложняют жизнь проблемы со зрением – у меня будто крылья подрезаны. Но что толку жаловаться. Любое испытание несет в себе не только плохое, но и хорошее… Вы много читаете? – перебил он сам себя.

– Да, – призналась Китти, – я люблю читать.

– Сам-то я мало читаю. Быстро устаю. Впрочем, дело не в этом. Ну, так что вы скажете? Вы согласны подумать? Или в ужасе откажетесь?

Китти уже собралась попросить его выразиться яснее, но удержалась. Что тут непонятного. Когда он еще доедал свою овсянку, она все уже знала. Куда уж яснее. Она не станет принуждать его говорить банальности: такого унижения он не заслужил.

– Сегодня рано утром, – ответила она, – я была в Нью-Хейвене и смотрела, как солдаты грузятся на борт. Я не знаю, куда они направляются. Но там будет очень опасно. Понимаете, среди них тот, кого я люблю.

Странно было делать такое признание едва знакомому человеку, говорить ему о том, чего не слышал даже Эд.

– Тот, кого любите, – повторил Джордж. – Да. Конечно.

– И когда он вернется, я должна ждать его на пристани.

– Все правильно. Все правильно.

Джордж отвернулся и принялся шагать взад-вперед по длинной пустой комнате, бессильно уронив руки, будто забыв, как ими пользоваться.

– Мне нужно доложиться командиру, – проговорила Китти.

– Да, конечно.

Он стоял перед резной каминной полкой и рассматривал фотографии в рамках.

– Моя мать. – Джордж указал на одну из фотографий. – Если вы зайдете в часовню, то на южной стене увидите мраморную доску. Там написано: «В память о верной жене и любящей матери». Я мог бы сказать куда больше. Но в этих словах – самое главное. Верная жена. Любящая мать. О чем еще мечтать мужчине?

Китти оставила его наедине с фотографиями и воспоминаниями. Ей хотелось сбежать из этого печального дома.

Она нашла Луизу в помещении Вспомогательного корпуса, в блоке «А».

– Пойдем отсюда, – позвала Китти. – Искать нас не будут.

Пока они ехали на велосипедах по истборнской дороге, небо темнело, затягиваясь облаками. Дождь начался, едва они успели добраться до крикетного клуба в Бервике. Там, промокшие, запыхавшиеся и раскрасневшиеся, они упросили девушку за стойкой дать им хоть чего-нибудь поесть, и та вынесла холодную вареную картошку. Фермеры, пережидавшие дождь, глазели на них и тихо переговаривались. И куда только смотрит правительство? С немцами нужно было покончить еще в апреле!

По молчаливой договоренности говорить об операции подруги не стали. Взамен Китти рассказала Луизе о Джордже Холланде.

– Я так и знала, – вздохнула Луиза. – Сразу заметила, что он смотрит на тебя, как побитая собака.

– Бедный Джордж! У него всегда такой несчастный вид!

– Не такой уж он и бедный. Он миллионер и лорд. Так что за него можешь особенно не переживать.

– Я сказала ему, что мое сердце принадлежит другому.

– Хоть это и полное вранье.

– Да нет же! – вскрикнула Китти. – Кажется, я влюблена в Эда.

– Вот как! С каких это пор?

– Точно не знаю, поняла это только сегодня утром, пока смотрела, как все они уходят в море. Я просто хочу, чтобы он вернулся целым и невредимым.

– О Китти! – Дрожь в ее голосе растрогала Луизу. – Неужели ты наконец-то влюбилась?

– Кажется, да. Я не уверена.

Сильный юго-западный ветер уносил дождевые облака прочь, толкал в спину. Девушки возвращались по пустой дороге.

– Что же будет с бедным Джорджем? – спросила Луиза.

– Да все с ним будет хорошо, – ответила Китти. – Какая-нибудь волевая тетка его слопает.

– Говоришь так, будто он бутерброд.

– Он богат и при титуле. Кто-нибудь его подберет.

– А бедный Стивен?

– Я ему напишу. О боже, почему все так сложно?

– Знаешь что? – вдруг сказала Луиза. – Раз ты вышла из игры, я, пожалуй, сама попытаю счастья с Джорджем.

Китти чуть с велосипеда не упала:

– Ты что, серьезно? Ты в курсе, что он почти слепой?

– Мне ни разу не делали предложения, Китти. Моя семья не особенно богата. Господь послал меня в дом молодого неженатого мужчины с титулом и состоянием. Не могу же я оскорбить Всевышнего бездействием.

Китти молча крутила педали.

– Ты, наверное, презираешь меня, – подала голос Луиза. – Ничуть, – искренно ответила Китти. – Я хочу, чтобы ты была счастлива.

– Думаешь, с Джорджем я не буду счастлива?

– Если бы ты любила его, была бы счастлива.

– Если он женится на мне, – пожала плечами Луиза, – я буду его любить.

Они подъехали к лагерю со стороны двора. Перед войсковой лавкой собралась толпа – люди обсуждали последние события. Самый главный вопрос: неужели открывают второй фронт?

Китти заметила Ларри Корнфорда, выходящего из главного здания на западную террасу. Он махнул ей, и они встретились на липовой аллее.

– Я их провожала, – сказала Китти.

– Мне ветер не нравится, – поделился Ларри. – Чтобы без приключений добраться, нужен штиль.

– Ты не знаешь, куда они направились?

– Знаю, – ответил Ларри, – но сказать не могу.

– Скорее всего, во Францию.

– Остается лишь ждать, когда они вернутся.

– Думаю, Эд с ними. – Китти вздохнула.

– Вполне возможно.

– Обещай, что придешь ко мне и расскажешь, как только что-то станет известно.

– Да, конечно.

Они молча брели к пустующему дому посреди пруда.

– Дочитала «Миддлмарч»? – спросил Ларри.

– Не могу читать, ничего не могу делать.

– Он вернется, – успокоил ее Ларри.

– Откуда тебе знать? Может, и не вернется.

Ларри промолчал.

– По крайней мере, ты остался, – сказала она. – И Джордж.

Взгляд Ларри скользил по поверхности пруда, тревожимой ветром.

– Надеюсь, придет и мой час, – ответил он.

* * *

К ночи ветер усилился – стекла окон в детской дребезжали от мощных порывов. Китти спала урывками, терзаемая снами, в которых Эд тянулся к ней откуда-то из далекого далека.

Утром по лагерю распространились слухи, будто флот по-прежнему стоит на рейде. Если верить прогнозу, погода будет и дальше ухудшаться. Из уст в уста перелетали полу-понятные фразы: «упустят прилив», «в такую погоду летчики не поднимутся», «без прикрытия с воздуха больших операций не ведут».

День тянулся медленно. После обеда снова заморосило. Ларри поехал в штаб-квартиру дивизии на встречу с заместителем командующего. Вернувшись, отправился на поиски Китти и обнаружил ее в гараже, где та намывала свой «хамбер».

– На нем теперь обедать можно, – заметил он.

– Есть новости?

– Шоу кончилось. Только никому не говори. Войска возвращаются.

– Он вернется?

– Да.

У Китти в груди будто разжался кулак, который сжимал сердце, и, чувствуя неимоверное облегчение, она не смогла сдержать рыдания.

– Ну, честное слово, – сказала она сквозь слезы, – теперь-то о чем плакать!

Ларри улыбнулся и протянул ей платок:

– Вот ведь везучий засранец! Надеюсь, он в курсе?

– Ты ведь ему ничего не скажешь?

– Не скажу, если хочешь.

– Какая глупость – вот так разреветься.

– На месте Эда, – признался Ларри, – я бы гордился, что ты плакала обо мне.

* * *

Сразу после шести вечера поступил приказ всем водителям собраться на пристани Нью-Хейвена. Китти с радостью пустилась в этот недолгий путь. Никто не ранен. Никто не погиб. Но, глядя на то, как мужчины уже без радостного ожидания сходят на землю, она поняла: для них это своего рода поражение. Стоя у машины, она обводила взглядом сотни людей и ждала, когда же появится батальон Эда, но десантников все не было. Грузовики, набитые людьми, один за другим грохотали мимо нее по дороге в лагерь. Бригадир Уиллс подошел к ней, чеканя шаг:

– Молодец. Сейчас провожу матросов и вернусь к тебе.

И она продолжала ждать. Дело привычное. Водитель при начальстве больше времени проводит в ожидании, чем за рулем. Обычно в такое время Китти читала, но события последних дней сбили ее с привычного ритма. Она стояла у машины, глядя, как толпа солдат медленно рассеивается.

Ребята шли мимо, смеясь и ругаясь:

– Только зря время потратили, черт побери. Поглядел бы я на умника, который все это придумал.

Один из канадцев изобразил, кривляясь, британского офицера:

– Друзья, вот мое мнение. Что-то у нас ребята из колоний разбуянились. Может, запрем их на сутки и сбрызнем блевотинкой?

Их гогот затих вдали.

– Что такая милая девушка забыла на этой помойке?

– Эд! – Она резко обернулась, глаза ее светились счастьем. Он стоял перед ней – измятая форма, вещмешок, подсумок, лицо вымазано чем-то черным. Но это был все тот же Эд. Его голубые глаза смотрели, как всегда, спокойно.

– О Эдди! – Она бросилась ему на шею, поцеловала.

Он ненадолго сжал ее в объятиях и осторожно отпустил:

– Надо же, какой теплый прием!

– Я боялась, что ты не вернешься.

– Да с чего бы! – отмахнулся он. – Мы даже в море толком не вышли.

– О Эд, как я счастлива! – Китти не могла скрыть чувств, да и не пыталась.

Глядя на ее счастливое лицо, он улыбнулся:

– Встреча с тобой почти окупает мои страдания.

– Все так плохо?

– Я вот что скажу: лучше голым сигануть с парашютом в тыл врага, чем еще раз пройти через это.

Тут Китти заметила бригадира, в компании двух товарищей приближающегося к машине.

– Когда мы увидимся, Эд?

– Скоро, – пообещал он, – точной даты не назову, но скоро.

Его взгляд был исполнен нежности, которую не мог скрыть даже слой черной краски.

– Ангел мой, – улыбнулся он и исчез.

Бригадир подошел к машине:

– Вот вам и операция «Рюттер». Была и сплыла…

6

Уильяму Корнфорду было немногим больше пятидесяти, но лысина вместе с легкой сутулостью прибавляли ему лет. Он стоял в дверях дома 95 по Олдвич-стрит, занимаемого его компанией, и, машинально поправляя шляпу, глядел на сына, слезающего с мотоцикла. Они не виделись несколько месяцев. Наблюдая, как Ларри снимает перчатки, отец с любовью разглядывал своего единственного сына: мальчик – вся его семья, он любит его больше, чем себя.

Но вот сын протянул руку, и облачко сентиментальности развеялось.

– Минута в минуту, – усмехнулся Ларри. – Вот что со мной армия сделала.

– Рад тебя видеть, – проговорил отец, обмениваясь с сыном рукопожатиями. – Очень рад!

– Какие планы?

– Давай пообедаем в «Рулс». Будет время поделиться новостями.

Они пошли по Олдвич и дальше по Кэтрин-стрит, беседуя на ходу. Ларри спросил о делах фирмы, зная, что по утрам отец ни о чем другом не думает.

– Тяжелые времена, – отвечал Уильям Корнфорд, – очень тяжелые. Но пока нам удается сохранять сотрудников.

Ларри понимал, что это большое достижение. Импорт бананов запретили еще в ноябре 1940 года.

– В министерстве не хотят изменить решение?

– Нет, – вздохнул Уильям Корнфорд. – Лорд Вултон лично сказал мне, что запрет продержится долго. Но я, по крайней мере, уговорил его хоть как-то помочь ямайским фермерам.

– Война не может продолжаться вечно.

– Я своим людям твержу то же самое. А между тем мы превратились в отдел поставки овощей при Министерстве продовольствия. Когда война кончится, все придется начинать заново.

– А как там Куки?

Куки было домашнее имя мисс Куксон, экономки отца в их фамильном гнезде в Кенсингтоне.

– Да как обычно. О тебе спрашивает. Ты бы навестил ее.

Ларри заметил, что они пропустили нужный поворот:

– Нам ведь нужно на Тэвисток-стрит?

– Я подумал, почему бы не сделать крюк и не пройти мимо старого здания? – сказал отец.

– А это не испортит тебе настроения? – спросил Ларри. – Нет. Lacrimae rerum,[6] понимаешь?

По Боу-стрит они подошли к месту, где раньше располагался головной офис компании. В январе прошлого года в него угодил снаряд, до основания разрушив шестиэтажное здание и оставив лишь стену, соседствующую с другим домом, обнажив камины и распахнув двери. Руины до сих пор не расчистили.

– Пятьдесят лет, – вздохнул Уильям Корнфорд, – почти вся моя жизнь. В этом здании мой отец с нуля создал нашу компанию.

Ларри все здесь хорошо помнил. Рабочий кабинет отца, обшивку из темного дерева. Там произошла их единственная серьезная ссора.

– Зачем мы сюда пришли?

– В ту ночь погибло тринадцать человек.

– Я знаю, пап.

– Восемь судов компании потоплено с начала боевых действий. У нас в штате нынче шестьсот человек. И мы по-прежнему всем платим.

– Да, пап. Я знаю.

– Здесь тоже фронт, Ларри. Мы тоже сражаемся на этой войне.

Ларри молчал, он прекрасно понимал, какие слова так и останутся несказанными: неужели служба в армии более достойна лишь потому, что носишь форму и ездишь на мотоцикле?

Уильям Корнфорд по-прежнему был обижен на сына, отказавшегося наследовать семейный бизнес. Компании, созданной Лоуренсом Корнфордом-старшим и пережившей невиданный расцвет во втором поколении, надлежало, сохранив традиции и культуру, перейти дальше, к третьему. Но у Ларри оказались другие мечты.

Отец и сын вошли в «Рулс» и, как обычно, выбрали столик под лестницей.

– Ресторан уже не тот, конечно, – попенял Уильям Корнфорд, глядя поверх меню, – но пастуший пирог они все еще подают.

– Как там Беннет? – спросил Ларри.

– Каждое утро за своим столом. Знаешь, ему ведь в этом году будет семьдесят.

– Мне кажется, он вообще домой не уходит.

– Он часто спрашивает о тебе. Ты мог бы зайти после обеда и поболтать с ним хоть пять минут.

– Да, конечно.

Давно работающие в компании сотрудники стали для Ларри второй семьей. Большинство из них по-прежнему были уверены, что со временем он займет полагающееся ему место в фирме.

Уильям Корнфорд внимательно изучил винную карту:

– Разопьем бутылочку кот-роти?

Ларри подробно расспрашивал отца о ситуации в компании, давая понять, что осознает сложность положения и понимает: отцу больше не с кем обсудить свои проблемы.

– Между прочим, склады загружены на полную мощь, хочешь верь, хочешь нет. Но, по правде сказать, я превратился в какого-то чиновника. Вынужден выполнять приказы министерства, а это мне не по душе. Бюрократом я никогда не был.

– Воображаю, как это тебя бесит.

– Да, сдержанности мне никогда не хватало. – Он застенчиво улыбнулся. – Да что я все о себе! Наверняка у тебя своих неприятностей хватает.

– Солдатская доля на девяносто девять процентов состоит из неприятностей.

– А на один процент?

– Из ужаса. Так говорят.

– Ах да, – вздохнул Уильям Корнфорд. – Сражения.

Сам он никогда не служил. Во время Первой мировой остался работать в компании, которая в те годы была единственным поставщиком бананов в стране. Понятно, что к военной службе Ларри отношение у него было сложное. С одной стороны, сын покинул компанию в трудный час. Но с другой, он – вклад их семьи в общее дело.

– Так что, Маунтбеттен присматривает за тобой? – спросил его отец.

– Да ну, я просто мальчик на побегушках, только называюсь позвонче.

– И все же я не хочу, чтобы ты пострадал.

Эту должность ему выхлопотал отец. Если Ларри не может оставаться под крылышком «Файфс», пусть хотя бы отсидится в безопасной лондонской штаб-квартире.

– Похоже, – сообщил Ларри, – нашу часть скоро отправят в бой.

И пожалел о сказанном, едва глянув на отца. Стыдно корчить из себя вояку, когда твой отец от тревоги потерял сон.

– Ну, меня-то вряд ли возьмут с собой. Боюсь, я обречен вечно таскать бумажки.

Принесли вино. Отец с обычной учтивостью поблагодарил официанта.

– Прекрасное ронское вино, – обратился он к сыну. – Мы должны выпить за освобождение Франции.

– Как там наш дом, неизвестно? – Ларри имел в виду дом в Нормандии, посреди заповедного леса Форе-д’Ови.

– Кажется, реквизирован немцами, – ответил отец.

Их взгляды встретились поверх поднятых бокалов. Отец и сын одинаково любили Францию. Для Уильяма Корнфорда это была страна великих соборов: Амьенского, Шартрского, соборов в Альби и в Бове. А для Ларри – страна Курбе и Сезанна.

– За Францию, – поддержал тост отца Ларри.

* * *

После отмены операции «Рюттер» над Сассексом повисла напряженная тишина. Тысячи солдат, вставших лагерем на холмах Даунс, продолжали учения, предназначенные не столько для поддержания боевой формы, сколько для того, чтобы хоть чем-то их занять. Долгими вечерами выпивалось все больше пива, а теплыми ночами все чаще вспыхивали драки. Июльские грозы миновали, оставив после себя обложную облачность и жаркую духоту. Никто не верил, что операцию отменили окончательно. Все чего-то ждали.

Улучив погожий денек, Ларри, захватив краски и складной мольберт, спустился к заливным лугам на берегу Глинд-Рич. Установил мольберт среди скошенного сена и стал грунтовать доску, которую использовал вместо холста, собираясь запечатлеть вид на холм Маунт-Каберн.

Тем временем на тропинке, ведущей от фермы, показался человек. Ларри присмотрелся: да это же Эд!

– Ну слава богу, хоть одна живая душа! – с чувством воскликнул тот, подходя поближе. – Я тащился с другого конца страны, чтобы повидать Китти, а ее, черт возьми, нет.

– Ты предупреждал ее, что приедешь?

– Я и сам не знал.

Эд встал у Ларри за спиной, глядя на возникающий на доске набросок.

– Знаешь, я тобой прямо восхищаюсь, – заявил он неожиданно.

– Господи, почему? – удивился Ларри.

– Потому что тебе нравится это дело. – Эд мрачно пнул ворох сена. – А мне ничего неохота. Я вечный зритель.

– Ты же хочешь увидеть Китти.

– Это другое. Она вернется только к вечеру. Что мне делать до этого времени?

– Можешь помочь Артуру сгребать сено.

Ларри пошутил, но, к его удивлению, друг охотно принялся за дело. Он ушел на ферму и возвратился чуть позже с легкой тележкой:

– Артур говорит, что я все сделаю не так, но это не важно, потому что сено все равно уже испорчено.

– Надеюсь, ты без меня управишься, – отозвался Ларри.

Эд разделся по пояс, достал из тележки грабли с длинной рукояткой и принялся за работу.

Ларри время от времени отрывался от картины и оборачивался, ожидая увидеть, что друг отдыхает, опершись на грабли, но Эд продолжал трудиться. Стройное крепкое тело поблескивало капельками пота, он работал в таком темпе, что дал бы фору любому фермеру. Сметав копенку высотой по колено, он закидывал сено в тележку, которую тянул за собой. Каждый взмах вил сопровождался коротким уханьем.

Внимание Ларри было приковано к цепочке ближних деревьев и круто поднимающейся за ними местности, увенчанной округлым выступом – холмом Маунт-Каберн. Кисть двигалась быстро, сводя пейзаж к основным элементам, превращая землю и небо в равновесные массы, одна из которых накрывает другую гигантской чашей. Отроги холма встречаются с рассеянным солнечным светом под разными углами, превращаясь в вытянутые треугольники различных тонов. Ларри брал коричневые, красные и желтые тона и наносил грубые короткие мазки, торопясь запечатлеть изменчивый свет.

Когда он снова обратил внимание на товарища, то обнаружил, что в тележке возвышается приличный стог сена.

– Боже мой! – воскликнул он. – Ты же устал. Остановись на минутку, Эд, отдохни.

– Я только в раж вошел, – ответил тот, закидывая очередную копну за высокий борт тележки.

Ларри засмотрелся на него, восхищенный подобной самодисциплиной. Поразительная трудоспособность для человека, которому ничем неохота заниматься!

– Знаешь, как называется то, что ты сейчас делаешь?

– Как? – обернулся Эд, не выпуская из рук вил.

– Это называется искуплением. Ты расплачиваешься за грехи.

– Ну нет, – возразил Эд, – это у вас так, у верующих, а мне за грехи платить не надо. Они у меня бесплатные.

Ларри засмеялся и вернулся к картине.

В полдень появился Диккинсон с корзинкой:

– Милая Мэри над вами сжалилась.

Они втроем уселись в тени тележки с сеном, чтобы съесть хлеб с сыром и выпить сидра. Ларри глянул на Эда: тот раскинулся на скошенной траве, с аппетитом жуя пышный домашний хлеб. На лице и плечах у него подсыхали капли пота.

– Ты похож на красивое здоровое животное, – сказал он.

– Вот и прекрасно, – ответил Эд.

Рекс подошел к мольберту.

– Прямо Сезанн, – похвалил он.

– Стоило вообще мучиться? – усмехнулся Ларри. – Все это уже писали, и намного лучше.

Рекс окинул взглядом молчаливый пейзаж:

– И не подумаешь, что война идет.

– А я люблю войну, – сказал Эд.

– Это потому, что ты романтик, – заметил Ларри. – «И смерть мне мнится почти легчайшим счастьем на земле».[7]

– Хорошо сказал.

– Это не я, это Китс.

– Что касается меня, – сообщил Эд, – к Рождеству меня уже убьют, и меня это устраивает. Когда ты готов к смерти, все кругом приобретает особый вкус и запах.

Ларри нахмурился, веря и не веря своим ушам:

– А как же Китти?

– А что с ней?

– Я думал, ты ее любишь.

– О господи, даже не знаю. – Эд растянулся на земле в полный рост. – Какое будущее я могу предложить этой девушке?

– А ты рассказал ей о своих планах умереть к Рождеству? – Она мне не верит. Думает, если будет сильно меня любить, так меня и не убьют.

– Она права, – кивнул Ларри. – Трудно даже вообразить, что человек, которого ты любишь, может умереть.

– Я легко могу представить, что мы все умрем, – ответил Эд. – Видимо, это значит, что я никого не люблю.

– Китти считает, что ты ее любишь.

– Люблю, наверно.

– Ты ведь сейчас говоришь первое, что в голову придет.

Эд перекатился на живот и, прикрыв глаза ладонью, посмотрел на Ларри.

– Мы с тобой давным-давно знакомы, – начал он, – и нам не нужно расшаркиваться друг перед другом. Мне кажется, мы можем поговорить откровенно.

– Конечно.

– Дело в том, Ларри, что ты, на мой взгляд, очень хороший человек, таких нечасто встретишь. Я совсем другой. Я живу во тьме внешней, как ты выражаешься. Это правда, и гордиться тут нечем. И впереди я вижу лишь мрак. Знаю, ты подумаешь, что я эгоист. Но я действительно люблю Китти и потому сомневаюсь, справедливо ли будет тащить ее за собой в эту тьму.

Ларри наконец понял, чего хочет от него старый друг. Он был тронут доверием, хотя и чувствовал печальный груз тайны, ложащийся ему на плечи.

– В чем дело, Эд? Тебе от меня что, благословение нужно?

– Может, и нужно.

– Все, что ты должен ей, – это любовь, – сказал Ларри. – А что делать с тьмой?

– Ее видишь не только ты. – Он произнес это так тихо, что Эд не расслышал.

– Что ты сказал?

– Ее видишь не только ты, – повторил он громче.

Эд молча смотрел на него.

– Мы все с ней столкнемся, – пояснил Ларри. – И Китти тоже. Она не ребенок.

Эд не отрывал от него взгляда.

– Война не может продолжаться вечно, – встрял в разговор Рекс.

Ларри покачал головой и вернулся к мольберту. Теперь его кисть двигалась быстрее, накладывая краску более смелыми мазками. Над холмом солнце прожигало лучами слой облаков, а на картине небо приобретало золотисто-янтарные тона.

Эду надоело возиться с сеном, он подошел, сжал плечо Ларри:

– Спасибо.

– За что? – удивился Ларри.

– Ты знаешь, – сказал Эд и ушел.

Рекс побродил по берегу реки в поисках бабочек, но вскоре вернулся.

– Тебе нужно бабочками заняться, Ларри. Их окрас похож на картины современных художников. Вот, смотри. Бархатница волоокая. Очень распространенный вид. На каждом коричневом крыле есть желтое пятнышко, а в каждом желтом пятнышке – черная точка, похожая на глаз.

Ларри продолжал писать, но ему хотелось поговорить, потому он был благодарен Рексу, что тот остался.

– Что думаешь насчет Эда и Китти? – спросил он.

– Да ничего не думаю, – пожал плечами Рекс.

– Как считаешь, он ей подходит?

– Понятия не имею. Это разве не она решать должна?

Ларри взял другую кисть и смешал немного синей краски с капелькой черной – небо должно стать более зловещим.

– Тебе не кажется, что он говорит странные вещи?

– Он вообще странный, – ответил Рекс. Тут он заметил еще одну достойную внимания бабочку. – Это голубянка коридон. Разве не красавица?

Но Ларри продолжал гнуть свою линию:

– Говоришь, Китти решать? Правильно, конечно. Но сейчас у нее небогатый выбор. Только Эд.

– А, я понял, – отозвался Рекс. – Хочешь предложить свою кандидатуру?

– Думаешь, это нечестно?

– Ничего нечестного тут нет. Но, полагаю, это считается дурным тоном.

– Тогда ответь еще на один вопрос, – не отставал Ларри. – Если один парень говорит, что интересуется девушкой, имеет ли он на нее какое-то право? Что же, всем остальным надо держаться подальше?

Рекс задумался.

– Мне кажется, нужно подождать, чем закончится попытка первого парня. Если ничего не выйдет, тут уж твоя очередь.

– Я тоже так думал, – кивнул Ларри. – Но сегодня, слушая Эда, я начал подозревать, что недостаточно настойчив. Но ты прав, Китти сама решит.

– Послушай, Ларри, – сказал Рекс, – если хочешь намекнуть Китти о своих чувствах, то намекни. Не вижу в этом ничего дурного.

– Правда?.. – Ларри продолжал работать над грозовыми небесами. – Ну а ты что, Рекс? Никогда не хотел завести себе подружку?

– О, – махнул рукой Рекс, – это не по моей части.

* * *

Луиза Кавендиш получила приказ о переводе на новое место службы: с сентября ей предстояло перебраться в Центральный Лондон. Это заставило ее крепко призадуматься.

– После обеда беру отгул, – объявила она.

После чего тронула губы помадой, расчесала золотистые волосы, затянула пояс и отправилась в хозяйскую часть дома.

– Джордж, – обратилась она к владельцу поместья, обнаружив его, как обычно, на кухне, – сегодня тепло, вам следует прогуляться. Не дело вечно торчать дома.

Джордж Холланд взглянул на нее с удивлением:

– Вы говорите, как моя мама.

– Вы ее любили?

– Обожал.

– Ну так идем на прогулку.

Не зная, как отказать, Джордж встал и последовал за ней. Когда они пересекали внешний двор, он робко произнес:

– Я помню, что мы встречались, но, простите, забыл ваше имя.

– Не думаю, что называла его вам. Я Луиза Кавендиш. Мы – одна из ветвей рода Девонширов. Я подруга Китти.

– О, ну что ж, хорошо.

– Может, снимете очки?

– В этом случае я мало что увижу, – ответил он.

– Не волнуйтесь, я позабочусь о том, чтобы вы ни во что не врезались. Вот, держитесь за мою руку. – Луиза сняла с него очки.

Джордж взял ее под руку. Они прошли за часовней: незачем гулять на виду всего лагеря.

– По-моему, вы сможете проделать этот путь даже с закрытыми глазами, – сказала Луиза. – Давайте поднимемся на Иденфилд-хилл. – И она повела Джорджа в сторону проселочной дороги, вверх по склону холма.

– Без очков я очень странно себя чувствую, – признался он. – Мир вокруг меняется.

– В хорошую или плохую сторону?

– Он почему-то вызывает меньше тревоги. – Джордж обернулся к Луизе с кроткой улыбкой. – Это вы замечательно придумали.

– А я как выгляжу? – спросила Луиза.

– Не могу сказать точно…

– Опишите, что видите.

Он с минуту разглядывал ее, склонив голову набок:

– Белое лицо, глаза, рот.

– Пока все угадали.

– Простите, я плохо вижу.

– Какое впечатление производит мое лицо?

– Хорошее, я бы сказал… Приятное…

– Отлично. Этого достаточно.

Они поднялись на вершину холма. С моря дул ровный теплый ветер, принося с собой пух и резкие крики чаек.

– Видите, какой отсюда открывается пейзаж? – спросила Луиза.

– Почти нет. Но я чувствую, какой он.

– И какой же?

– Просторный… – Джордж подбирал слова. – Бескрайний…

– Вольный?

– Да. Подходящее слово.

– Я оказалась права, – констатировала Луиза. – Вам стоит чаще гулять.

Они прошлись вдоль края плоской вершины.

– Воевать вам не пришлось, но крепко от войны досталось… – задумчиво проговорила Луиза.

– Да, – ответил он. – Это уж точно.

– Вам пришлось отдать свой дом военным. Позволить им собрать в парке эти ужасные бараки. Распустить прислугу.

– Да, – вздохнул Джордж. – Во времена моего отца все было иначе. – Поразмыслив секунду, он добавил: – Но мне, конечно, далеко до отца.

– Говорят, он был великим человеком.

– Не то слово! – воскликнул Джордж. – Он заработал состояние с нуля. Людям кажется, что ему просто повезло – нашел волшебную таблетку, знаете, какую все ищут, чтобы разбогатеть. Но дело не в везенье. Отец был из тех людей, которые способны подчинить себе весь мир.

– Не уверена, что хотела бы себе такого отца, – заметила Луиза.

– Вы правы, – согласился Джордж, – я действительно его побаивался.

Он остановился и подслеповато сощурился на Луизу. Внезапно его лицо, ставшее без очков добрым и беззащитным, искривилось. Она с ужасом поняла, что он сейчас расплачется.

– Я этого никогда никому не говорил, – вздохнул он.

– Ох, милый, идите скорее, я вас обниму!

Джордж неловко шагнул к ней и позволил себя обнять. Уткнулся носом в ее плечо и тихонько всхлипнул. Луиза молча, осторожно гладила его по спине, позволяя выплакаться, как ребенку.

Наконец он достал платок, вытер глаза и высморкался.

– Вас слишком часто оставляли одного, правда? – спросила она.

7

Совещание происходило в просторном помещении, которое в те дни, когда весь этот большой дом принадлежал герцогу Баклю, использовалось как бальный зал. Ныне высокие окна были заклеены бумажными лентами и завешены светомаскировочными шторами, так что тусклые лампочки едва разгоняли полумрак. Начальник Штаба совместных операций созвал на инструктаж командиров канадских военных частей, базирующихся в Южной Англии.

– Господа, – объявил Маунтбеттен, облаченный в вице-адмиральскую форму, – нам дали полную свободу действий.

Штабные офицеры оживленно закивали.

– Этим летом, как только погода позволит, ваши парни все-таки пойдут в бой. Разумеется, сегодня я не могу назвать точной даты. Скажу только одно: будьте готовы!

В зале одобрительно зашептались.

– Повторная операция будет носить кодовое название «Юбилей». Сейчас прорабатываются детальные указания для каждого подразделения. В ближайшие дни они будут разосланы.

Помолчав, он попросил задавать вопросы. Первым взял слово генерал Хэм Робертс:

– Не опасаетесь ли вы, сэр, что фактор внезапности уже упущен?

– Из-за операции «Рюттер»? – уточнил Маунтбеттен, одобрительно кивая.

– Да, сэр. Вряд ли в прошлый раз немцы не заметили, что готовится что-то серьезное.

– Вы абсолютно правы, – согласился Маунтбеттен. – Но что подумали немцы? Они решили, что мы не настолько глупы, чтобы еще раз проводить ту же самую операцию. – Он многозначительно помолчал, поглядывая на собравшихся с заразительной мальчишеской улыбкой. – А мы ее возьмем и проведем!

* * *

Обратно ехали молча. Бригадир, очевидно, обдумывал заявление Маунтбеттена, а Китти внимательно смотрела на разбитую дорогу, объезжая ямы, оставленные многочисленными колоннами тяжелого армейского транспорта. Теперь дорога была пуста, что позволяло уверенно держать пятьдесят миль в час. Но упавшая стрелка сообщала, что бензин на исходе. Не забыть завтра залить бак, напомнила себе Китти.

Когда они уже подъезжали к Брайтону, бригадир наконец заговорил:

– Я давно хотел спросить, Китти, откуда вы родом?

– Из Уилтшира, сэр.

– Красивое место?

– Да, сэр. Холмы и леса.

– Я скучаю по дому, – поделился он, – очень скучаю. Моим мальчишкам скоро стукнет десять. Два года их не видел. Вы бывали в Канаде?

– Нет, сэр.

– Ну, оно и понятно… Я вырос на берегу озера Гурон в небольшом местечке Гранд-Бенд. Далеко-далеко отсюда.

Машина двигалась вдоль подножия гряды Даунс, бригадир глядел в окно.

– Красивая у вас страна, – произнес он. – Только маленькая.

Китти проводила бригадира в штаб-квартиру и вернулась в гараж. По пути заглянула в канцелярию вспомогательной службы, чтобы передать путевой лист и заказать бензин на завтра, и увидела там Луизу и сержанта Сиссонса.

– Не забудьте, в субботу вечером переводим часы назад, – напомнил Сиссонс. – На зимнее время.

– Это хорошо или плохо?

– Это лишний час в постели…

– Что у тебя на вечер? – осведомилась Луиза.

– Отдых, – ответила Китти. – Имею право.

– Везет же некоторым, – сказала Луиза и странно посмотрела на Китти.

– Что?

– Ничего. Сладких тебе снов.

По ступенькам террасы Китти поднялась в главное здание, и тут на нее внезапно обрушилась усталость. Такая долгая поездка! Страшно хотелось прилечь и почитать. Но надо же наконец написать Стивену, давно пора: нечестно оставлять его в неизвестности. Правда, никто не просил его влюбляться. Как можно влюбиться в человека, с которым виделся всего дважды? Тут она вспомнила Эда и покраснела. Ну что ей сказать Стивену? Что она встретила другого и он ей больше нравится? Дорогой Стивен, я ценю твою дружбу, но не хочу ограничивать твою свободу… И так далее.

Возможности связаться с Эдом не было, Китти понятия не имела, когда они увидятся вновь, однако думала о нем постоянно. Нет, она не строила никаких планов, просто теперь он словно бы постоянно присутствовал в ее жизни, заставляя ко всему относиться иначе. По этой причине ближайшее будущее стало непредсказуемым и волнующим.

Ей слышался предостерегающий голос матери: смотри, не зайди слишком далеко. Какие у него перспективы? Как он будет тебя обеспечивать? Но тайные мечты об Эде не имели отношения к браку. И к тому, чтобы жить потом долго и счастливо.

Мне хочется зайти слишком далеко, мамочка. Чтобы течение подхватило и унесло меня прочь. Мне хочется приключения!

Она поднималась по темной и узкой лестнице, на ходу расстегивая ремень и латунные пуговицы на куртке. В коридоре под самой крышей расслабила галстук, распахнула ворот рубашки и вошла в детскую.

На ее кровати лежал Эд.

Он прижал палец к губам.

– Запри дверь, – прошептал он.

И она закрыла дверь на щеколду.

Он лежал, закинув руки за голову. Со спинки кровати небрежно свисала куртка, неподалеку валялись ботинки. Голубые глаза смотрели на Китти насмешливо.

– Как ты узнал, что это моя комната?

– От Луизы. – Я убью ее.

– Это лишнее.

Китти замерла, молча глядя на него, смущенная, растерянная, взволнованная.

– Поздороваться не хочешь? – Эд даже не попытался встать.

Китти шагнула к кровати. Эд осторожно взял ее за руку, она склонилась к нему и тихонько поцеловала.

– Здравствуй! – шепнула она.

Тут он резко притянул ее к себе, так что Китти упала на него, а он впился в ее губы. Она чувствовала прикосновение его рта и рук, тепло его тела, ритм дыхания. И позволила мыслям об Эде затопить свое сознание, твердя себе, что выбор сделан. Едва войдя в комнату и увидев его на кровати, она приняла на себя ответственность за дальнейшее.

Он отодвинулся, давая ей место рядом, целуя лоб, уши и шею. Китти закрыла глаза – веки ждали поцелуев. Его пальцы скользили по ее шее. Он начал расстегивать ее рубашку. На третьей пуговице она схватила его за руку:

– Погоди.

В комнате было два слуховых окна и эркер, откуда струился ясный свет летнего вечера. Китти стеснялась некрасивого форменного белья.

Поэтому встала с кровати и задернула маскировочные шторы. Комната погрузилась во тьму, лишь тонкая полоска света сочилась из-под двери.

Ощупью Китти вернулась в объятия Эда. В темноте она чувствовала себя раскованнее и позволила его рукам блуждать где вздумается. Он снял с нее рубашку и бюстгальтер. Легонько коснулся груди – по коже словно пробежал ток, бросая в дрожь. Захотелось прильнуть к его обнаженному телу.

– Нечестно, – шепнула она, – ты еще одет.

Он стянул с себя рубашку; голые по пояс, они снова принялись страстно целоваться. Чем дольше он ее гладил, тем горячее отзывалось тело. Китти знала, что случится дальше, и хотела этого, хотела с той минуты, когда они поцеловались на Маунт-Каберне. С той минуты, когда он сошел на причал Нью-Хейвена, как вернулся к ней живым и невредимым.

Китти никогда прежде не раздевалась перед мужчиной. Никогда не занималась любовью. Нет, она не наивна: некоторые девушки из ее отряда подробно описывали, как проводят свободные вечера, но сами ощущения для нее были новостью. Она не знала, как можно описать происходящее, в сознании всплывали лишь грязные слова, виденные на стене туалета или услышанные сквозь общий хохот в спальне тренировочного лагеря. Видела бы ты его прибор! Я визжала, как резаная свинья. Такая свая – вспотеешь, пока забьешь.

Китти чувствовала, как, повинуясь магии желания, напрягается его плоть. Прижимаясь к Эду, ощущала эту нарастающую твердость. Эд накрыл вздувшийся бугор рукой Китти. Она осторожно водила ладонью вверх-вниз, исследуя его форму. Потом Эд расстегнул ремень, и ее ладонь скользнула внутрь форменных брюк. Какой он там теплый и нежный, но вместе с тем крепкий и твердый! Она то осторожно сжимала его, то гладила, чувствуя, как он вздрагивает под пальцами. Тело Китти горело, кожа пылала. Она хотела Эда – всего, без остатка. Утонуть в его запахе, прикосновениях, во всех ощущениях этой близости.

Он стал стягивать с нее юбку. Ну конечно, она тоже должна раздеться. Китти помогла ему, потом отстегнула чулки. И замерла, почувствовав, как его рука скользнула под трусы. Затаив дыхание, Китти ждала его прикосновения. И вот Эд уже гладит ее там. Китти дрожала от возбуждения. Под его руками она словно заново познавала собственное тело, все его тайные, ранее неведомые уголки. Он изучал ее, как только что открытый, еще неизведанный континент. Китти раздвинула ноги пошире, чтобы его рука могла свободнее двигаться по ее телу – и внутри его.

Я вся твоя, Эдди.

Китти расстегнула пояс для чулок – он упал на пол. Скользнув рукой под резинку ее форменных трусов, уродство которых скрывала темнота, Эд стянул их ниже колен. Китти ворочалась, чтобы выпутаться из них совсем. Наконец остались только чулки.

Эд снова гладил ее, изучал, ощупывал. Она тянулась к его члену, сжимала в ладони. Глаза уже привыкли к темноте, и Китти разглядела улыбку на лице Эда.

– Ах! – Из ее груди вырвался изумленный вздох.

Он прикоснулся к некой особой точке, отчего по ее телу прокатились волны удовольствия.

– О Эдди! О Эдди!

Он целовал ее грудь, задерживаясь на сосках, сжимая их губами. Китти казалось, будто раньше у нее вообще не было тела, оно стало проявляться лишь теперь, под этими руками. Хотелось обнять Эда сильно-сильно, срастись с ним, раствориться в нем.

– Милый, – шептала она, – милый, милый.

Теперь он был сверху, и Китти с готовностью раздвинула ноги. Почувствовала, как он мягко тычется по внутренней стороне бедра, ища вход. Она чуть приподнялась, помогая.

Эд наклонился поцеловать ее. И когда их губы слились, вошел в нее. Неглубоко, но это только начало.

Сердце Китти колотилось, отметая все мысли. Тревоги и беды, о которых не стоит и вспоминать, остались далеко. Хотелось лишь одного – обладать своим мужчиной. Чтобы он утонул в ней.

Он вошел чуть глубже. Она ощущала его возбужденное дыхание, а потом вскрикнула от пронзительной боли. Он замер. На один ужасный миг ей показалось, что Эд не сможет, но он снова стал двигаться внутри ее. Было больно, но Китти молчала. Он погружался все глубже.

Китти ощущала его желание, горячее, явственное. «Чем глубже он в меня погружается, тем больше меня хочет».

И вот он вошел целиком, навалившись всей тяжестью, замерев, позволив привыкнуть к ощущениям. Память об этом мгновении Китти будет хранить всю жизнь. Их гавань любви.

Он мой. Мы больше никогда не расстанемся.

– Милый, – шетала она, – милый.

Он снова задвигался, то выходя почти полностью, то погружаясь до дна. Китти снова стало больно.

– Помедленней, – шепотом попросила она.

Он стал двигаться медленней и замер, погрузившись до конца. Сладкая пауза…

– О боже! – вдруг вскрикнул он.

– Что с тобой?

Его била дрожь. Китти почувствовала, как его плоть сокращается внутри, и вот он тяжело рухнул на нее и замер.

И тут свершилось. Внутри разлился жидкий жар. Вот зачем это было нужно. Ее награда.

– Тебе было хорошо? – шепнула она.

Он застонал в ответ, почти парализованный, навалившись на нее всей тяжестью. Китти обняла его и крепко прижала к себе. Эта минутная беспомощность такая трогательная. Ни с того ни с сего пришла странная мысль.

Он умер ради меня.

Китти постаралась прогнать ее. Стыдно сравнивать то, чем они занимались, со смертью настоящей, что поджидает на поле боя. И все же одно с другим связано. Если бы она не стояла тогда на причале в Нью-Хейвене, думая, что он погиб во Франции, то, наверное, не оказалась бы обнаженной в его объятиях…

Возбуждение покинуло его плоть. Китти чувствовала, как что-то прохладное заструилось по бедру. Из груди Эда вырвался долгий хриплый вздох. Он откатился на бок, лег рядом и обнял ее.

Некоторое время они лежали в темноте молча. Китти решила, что Эд заснул. Было боязно его потревожить. Да и зачем? Случившееся изменило все. Теперь они вместе навсегда.

Китти все еще не могла прийти в себя: ее подружки описывали все пикантные подробности, но мало говорили о самой этой чудесной близости. Возможно, такое бывает со всеми. И все же это невероятно, невообразимо – два человека, слившиеся в единое целое.

– Китти? – Ласковый голос прервал ход ее мыслей. Эд смотрел на нее улыбаясь. – Ты выйдешь за меня?

– Да.

Конечно же она выйдет за него. Они уже женаты. Но тон вопроса, неуверенность в голосе заставили ее сердце забиться от радости. Она прижалась к нему и поцеловала.

– Кажется, женятся до, а не после.

– А какая разница?

– И я прошу прощения…

Китти чувствовала, что Эд расстроен из-за того, как быстро все случилось, но не может найти слов.

– Было очень хорошо. Все замечательно, Эдди.

– Нет, – ответил он. – Но будет. Будет замечательно.

Он любовался Китти, и во взгляде больше не было насмешки и тоскливой отчужденности.

– Я правда люблю тебя, Китти, – произнес он. – Ради тебя я готов на все.

8

В библиотеке особняка на Уэйкхерст-Плейс столпились офицеры, созванные на оперативный инструктаж по приказу генерала Гарри Крирара, командующего второй канадской пехотной дивизией. Ларри Корнфорд стоял в последних рядах, руки были сжаты за спиной, взгляд скользил по стенам: интерьер в елизаветинском стиле – потолок с лепниной, камин украшен искусной резьбой. Слушая уверенную речь генерала, он разглядывал статуи в нишах по сторонам камина. Плохо сложенная, но тем не менее обнаженная по пояс женщина держит голенького мальчика, как сверток, перехватив поперек живота. Дитя тянет ладошку к левой груди, будто намереваясь ущипнуть, другой рукой гладит по голове второго ребенка, чуть помладше, сидящего у колен матери. Если, конечно, она их мать. Что хотел поведать миру скульптор?

– Для операции «Юбилей» были выбраны следующие полки: Королевский Гамильтонский легкой пехоты, Эссекский шотландский, Стрелковый Южного Саскачевана, Камеронский, Королевский канадский, Мон-Руаяльские фузилеры. Четырнадцатый Калгарийский бронетанковый полк впервые опробует в бою новый танк «черчилль». Третий и четвертый десантные батальоны вместе с сороковым десантно-диверсионным будут действовать в рамках указанных задач наряду с подразделениями американских рейнджеров и Свободных французских сил. Операция «Юбилей» – это лишь разведка боем. Мы не открываем второй фронт. Наша цель – захватить и удержать морской порт в течение суток с последующим отступлением. Пока я не могу сообщить вам ни о месте, ни о дате проведения рейда. Скажу только, что он будет очень скоро.

По комнате пронесся одобрительный гул.

– Как видите, на главных ролях в этом шоу будут канадцы, – продолжал генерал. – Это наш бенефис. Общее командование поручается Хэму Робертсу. Я очень горд, что нам выпал шанс первыми ударить по фрицам в их собственном логове. Я знаю, вы меня не подведете.

Генерал не сказал ничего такого, о чем бы уже давно не ходили слухи. Он лишь подтвердил их – но одно это вызвало восторженное одобрение. Ларри видел, как во время перерыва бригадир Уиллс обсуждает что-то с Крираром и Робертсом. С кухни прикатили грохочущую тележку с чаем и кофе. Вокруг тотчас столпились офицеры, расталкивая друг друга и протискиваясь вперед. Дик Лоуэл, канадский коллега Ларри, присоединился к нему в дверях.

– Шоу ожидается серьезнее, чем я думал, – сказал он, – но, боже ты мой, ребята давно рвутся в бой. Как думаешь, куда выдвигаемся? На Булонь? По-моему, на Ле-Туке.

Ларри, которому место высадки было давно известно, молча любовался видом из окна.

– Красивое место, правда?

– И знаменитое, – подхватил Дик Лоуэл. – Здесь жил ботаник Николас Калпепер.

– Интересно, я успею погулять по окрестностям?

– Господи, да мы тут все утро проторчим. Впереди еще совещания снабженцев и тыловиков.

Покинув библиотеку, Ларри миновал обшитый деревом коридор и вышел на усыпанную гравием подъездную площадку. Здесь уже выстроились служебные машины, готовые развозить старших офицеров по базам. Перед вереницей автомобилей у изгиба дороги, в тени двух высоких секвой, собрались штабные водители – кто поболтать, а кто просто вздремнуть.

Прикрывая ладонью ослепленные солнцем глаза, Ларри вгляделся в расположившиеся в тени фигуры. Наконец он обнаружил Китти, которая сидела чуть поодаль и читала.

Он подошел к ней:

– По-прежнему «Миддлмарч»?

Китти подняла глаза от книги и польщенно улыбнулась:

– Почти дочитала. Бедный, бедный Лидгейт.

– Я тебе еще одну принес. Может, уже читала? – Он вынул из сумки «Смотрителя» Троллопа.

– Нет, – ответила Китти. – Какой ты милый!

– В книгах редко встречаются хорошие люди, – сказал Ларри. – Самые красочные персонажи всегда негодяи. Но «Смотритель» – исключение. Это рассказ о жизни хорошего человека.

– Как раз кстати, – обрадовалась Китти.

– Может, прогуляемся по парку?

Она поднялась с земли, положила книгу в сумку на длинном ремешке.

– А что, если совещание скоро закончится?

– Мы недалеко.

Они обошли дом и спустились по тропе, уводившей на юг между заросшими лужайками. Изумительные сады, которыми славилось поместье, сейчас пребывали в полном запустении – еще одна невольная жертва войны.

– Уж ты-то точно хороший человек, Ларри, – сказала Китти.

– Почему ты так решила?

– Не знаю. Просто такое ощущение.

– Я и вполовину не такой хороший, как ты думаешь, – отмахнулся Ларри. – Бывает, гляжу на свое отражение и ничего, кроме эгоизма, не вижу.

– Многим так кажется. Мне тоже.

– И что же делать?

– Стремиться к лучшему, – ответила Китти.

– Ты права. Надо становиться лучше.

– Я считаю, что лучше нас делает любовь, – сказала Китти. – Ты согласен?

– Пожалуй, – кивнул Ларри.

– Но я говорю о любви настоящей, бескорыстной. Такая любовь – дело непростое.

– Да, ее нужно творить самому, взращивать, как цветок, – согласился Ларри.

– Ты любишь человека больше, чем себя, он отвечает тем же, и оттого ты становишься счастливее… Хотя, возможно, это все-таки сплошной эгоизм.

Тропа привела их к круглой террасе с небольшой статуей посередине. На каменном пьедестале виднелась бронзовая доска с выбитыми на ней строками Уиттьера:

Оставьте негодяям власть, а золото – глупцам:

Удача, как цветной пузырь, живет короткий миг.

Лишь тот, кто разбивал сады, кто шел за плугом сам,

Кто просто вырастил цветок – тот истинно велик.[8]

– Ты тоже так считаешь? – обратилась Китти к Ларри.

– Ну, за плугом ходить мне не приходилось, – ответил он. – И цветок я не растил, и садов не разбивал.

– Я тоже.

– Да чушь это все, на мой взгляд.

– Вот и мне так кажется.

Они стояли у каменной балюстрады, смотрели вниз на заросший пруд, и разговор их возвратился к любви.

– Понимаешь, – задумчиво произнесла Китти, – когда я люблю, во мне уже не остается места ни для чего другого. Но раз я счастлива от этого, то приходится это принять как данность.

– Но есть и другая сторона, правда? Любовь нужно не только дарить, но и принимать.

– Да, но от меня это не зависит. На то воля другого человека.

– И все же ты должна позволить себе быть любимой.

– Как странно! – удивилась Китти. – Позволить себе быть любимой? Не понимаю. С тем же успехом можно позволить солнцу себя греть. Но солнце светит и греет меня, не спрашивая позволения.

– Ты можешь отойти в тень.

– Ну да, конечно. – Она нахмурилась, запутавшись.

– Я о том, – продолжил Ларри, – что есть люди, которые не разрешают себе быть любимыми. Может, боятся. Может, считают себя недостойными.

– О, понимаю. Но ты ведь о себе так не думаешь?

– Почему же? Случается временами. Можешь называть это скромностью, если хочешь. Бывает, люди боятся просить о любви, даже если очень сильно ее хотят.

– Да, это я знаю.

– В конце концов, не все же считают себя привлекательными. Большинство вообще уверены, что неинтересны окружающим.

Китти помолчала.

– С любовью вообще странно, – начала она. – Понятия не имею, почему мы выбираем одних, а не других. Считается, что по внешнему облику, но вряд ли все так просто.

– Так что же, по-твоему, влияет на наш выбор?

– Что-то вдруг будто ветром заносит в душу, – ответила Китти. – Ты это ощущаешь и понимаешь: избавиться невозможно. А попытаешься – тебя разорвет на куски.

– Как все же это чувство возникает?

Китти бросила на него быстрый взгляд из-под нахмуренных бровей, и на мгновение ее милое лицо омрачилось печалью.

– Вот стоишь у причала в Нью-Хейвене и знаешь, что он отправляется на смерть…

Ларри отвернулся, устремив взгляд на дом. Все вдруг отступило далеко-далеко. Не доверяя собственному голосу, он лишь медленно кивнул, давая понять, что услышал ее слова.

– Мы собираемся пожениться, – добавила Китти. – Ты, наверное, считаешь меня полной дурой.

– Нет, – ответил он, – конечно нет. Прекрасная новость. – Ларри старался говорить как можно бодрей. – Что ж, поздравляю и все такое. Старина Эд, счастливчик!

– Я правда люблю его, Ларри. Так люблю, что даже сердцу больно.

Они возвращались той же тропинкой. Ларри чувствовал мучительную опустошенность, но, словно подчиняясь странному чувству самосохранения, рассказывал об Эде самое хорошее, что мог вспомнить:

– В школе он был моим лучшим другом. Никто не знает его так, как я. Он невероятно умен и беспощадно честен. Любит притворяться, будто знает все наперед, хоть это и не так. На самом деле его слишком многое беспокоит. Отсюда и его печаль.

– Печаль, – повторила Китти. – Мне кажется, именно за это я и люблю его.

– Он будет отличным мужем, – заверил Ларри. – Если уж Эд обещает что-то сделать, то обязательно сделает. Погоди! – Он внезапно вспомнил утреннее совещание. – Если вы собираетесь пожениться, то лучше поспешить. Его в любой момент могут отправить в рейд.

Китти крепко пожала его руку.

– За что это?

– За то, что ты такой хороший.

Они в молчании подошли к особняку, где ждали автомобили и водители.

– Пойду гляну, скоро ли они там, – сказал Ларри.

У темной дубовой лестницы в центральном коридоре он столкнулся с бригадиром Уиллсом, только-только завершившим переговоры с генералом Робертсом.

– Все готово, – сообщил бригадир, – скоро выдвигаемся.

Ларри пошел к выходу рядом с бригадиром.

– По поводу операции, сэр, – начал он, – знаю, заправлять всем будут канадцы. Но не найдется ли у вас местечка для меня?

– Мы не на пикник едем, лейтенант.

– Это и моя война, сэр.

– Ну что ж, вы правы.

Они вышли во внешний двор. Водители уже стояли около автомобилей, дожидаясь офицеров.

– Вы мне пригодитесь, лейтенант. Но следует сдать дела в Штабе совместных операций.

– Спасибо, сэр.

Бригадир направился к своей машине. Китти открыла заднюю дверь.

– На базу, капрал.

Ларри посмотрел, как «хамбер», миновав гигантские секвойи, скрылся из виду, и побрел к конюшням, где оставил мотоцикл. И долго еще стоял там со шлемом в руках, прежде чем его надеть.

Усевшись на заднее сиденье, бригадир спросил Китти:

– Вы знакомы с лейтенантом Корнфордом?

– Да, сэр.

– Он только что спрашивал, может ли присоединиться к нам во время боевых действий. – Бригадир покачал головой, размышляя о просьбе Ларри. – Вот она какая, война. Оставляя дом и родных, мужчина по собственной воле встает на линию огня. И не надо говорить, что он делает это ради свержения тирании или во имя своей страны. Он делает это ради своих товарищей. Война – такое дело. Когда твои товарищи сражаются и умирают, ты хочешь сражаться и умереть рядом с ними.

– Так точно, сэр, – ответила Китти.

* * *

Как работает система, Ларри уже усвоил. Вместо того чтобы передавать прошение по инстанции, он заглянул к Джойс Уэддерберн.

– Мне всего на пару минут, – пообещал он секретарше Маунтбеттена.

– Его сейчас нет, – ответила Джойс. – Но если вы можете подождать…

– Конечно, могу.

– «…не меньше служит тот высокой воле, кто стоит и ждет»,[9] – продекламировала она с улыбкой.

– Спорим, вы не знаете, откуда это, – улыбнулся Ларри. – Понятия не имею.

– Мильтон. Сонет «О слепоте». «Служа ему, по тысячам дорог мы все спешим, влача земное бремя». Речь о Боге конечно же.

– Надо же, какой ты умный!

– Только невостребованный, – вздохнул он, усаживаясь в кресло для ожидающих.

Маунтбеттен вошел минут через пятнадцать, в сопровождении Гарольда Уэрнера – стремительным шагом, явно очень торопясь. Заметив Ларри, остановился у дверей кабинета:

– Меня ждете, лейтенант? – Небольшая просьба, сэр.

В кабинете Маунтбеттен выслушал Ларри и повернулся к Уэрнеру:

– Вот почему мы одержим победу в этой войне, – и обратился к Ларри: – Если соглашусь, твой отец мне спасибо не скажет.

– Отец будет гордиться мною, сэр, – пообещал Ларри, – если вы скажете ему, что я исполняю свой долг.

– Ей-богу, ты прав! – Маунтбеттен пожал ему руку. – Жаль, я не могу поступить так же. Но ты понимаешь, что на командную должность я поставить тебя не могу?

– И не надо, сэр. Я пойду рядовым.

Растроганный Маунтбеттен вглядывался в его лицо.

– Благослови тебя Бог, мальчик мой, – произнес он. – Если таково твое желание, я не буду тебе препятствовать.

9

Теперь погреба Иденфилд-Плейс были заперты, и единственный ключ хранился у Джорджа Холланда. Он отпер дверь и, пригнувшись, повел Ларри вниз по крутым ступенькам.

– Осторожней, низкий свод.

Сквозь пыльные, затянутые паутиной узкие окна в прохладное подземелье просачивался свет. Все ниши вдоль стен были заполнены бутылками.

– Большая часть досталась мне от отца, – объяснил Джордж.

– Честное слово, вы совсем не обязаны это делать… – Ларри был смущен.

– Кто-то же должен это пить, – возразил Джордж. – Вы ведь его друг? – Он двигался вдоль ниш, разглядывая этикетки. – Сент-эмильон тридцать восьмого, – прочитал он, остановившись. – Наверняка хорошее. – Джордж достал две бутылки и протянул Ларри.

– Вы должны к нам присоединиться, Джордж, – сказал Ларри.

– Нет-нет. Это им двоим. Подарок. – Джордж вынул еще две бутылки. – Держите. Передайте Китти мои поздравления.

Ларри вез бутылки в багажнике мотоцикла, завернув в свитер, чтобы они не звякали по дороге и случайно не разбились. Он протер бутылки и оставил вино на столе в кухне деревенского дома – стекло мерцало в закатных лучах сочным фиолетовым цветом.

Открылась входная дверь, на пороге появился Эд со словами:

– Никак не могу держаться отсюда подальше… – и замер, увидев вино. – Бордо гран крю! Ради бога, где ты его достал?

– Это вам, – ответил Ларри, – тебе и Китти от хозяина особняка. Он поздравляет вас. И я тоже.

– От молвы не уйдешь. А я как раз пришел, чтобы рассказать…

– Мы с Китти встретились в Уэйкхерсте, – перебил Ларри.

– Она по-прежнему рада?

– С ума по тебе сходит, Эдди, сам знаешь.

– А я схожу с ума по ней. – Эд рассматривал одну из бутылок. – С чего это хозяин особняка так расщедрился?

– Он неравнодушен к Китти. По крайней мере, был, скажем так.

Едва Эд вышел во двор по нужде, как явился Рекс – явно расстроенный.

– Я только что узнал, что пакгаузы в доках оборудуют под полевые госпитали.

– Скоро все кончится, – утешил его Ларри.

Рекс машинально расставил бутылки в ряд, очевидно не осознавая, зачем он это делает, и вдруг улыбнулся:

– Посмеяться хочешь? Один парень у нас в медслужбе при виде крови хлопается в обморок.

– Видимо, это не его.

– Со мной-то все в порядке, – продолжал Рекс. – Кровь меня не пугает. Страшно другое: вдруг я не буду знать, что делать? Вдруг совершу ошибку?

– Такое случается, – пожал плечами Ларри.

– Но тогда человек умрет. – Рекс снял очки и, моргая, уставился на Ларри.

– Рекс, – успокоил его Ларри, – гони такие мысли. С ума ведь сойдешь. Ты медик и выполняешь свой долг. Вот и все.

Возвратился Эд и поделился радостной новостью с Рек-сом. Тот, поглядывая на Ларри, поздравил жениха. Эд предложил открыть бутылку подаренного вина:

– Выпьем за Китти!

– Пас, – отказался Рекс, – я не любитель вина.

– Знаю, ты трезвенник, – буркнул Эд, – но это же бордо гран крю.

– Мне не нравится вкус вина, – объяснил Рекс.

– Ты выпьешь, Ларри?

– Конечно.

Вино оказалось замечательное.

– Ты сам не знаешь, от чего отказываешься, Рекс! Видишь, я улыбаюсь, а это говорит само за себя. – Эд подлил себе и Ларри. – Две улыбки лучше, чем одна.

Эд решил остаться на ужин, и они с Ларри допили бутылку.

Рекс извинился: он вынужден уйти, надо лечь пораньше.

Друзья остались вдвоем. Эд, устремив на Ларри холодный взгляд голубых глаз, произнес:

– Возникает вопрос: не открыть ли нам бутылку номер два?

– Она может оказаться хуже, чем номер один, – заметил Ларри.

– Это правда.

– И тогда мы чертовски расстроимся, – продолжил Ларри.

– Может быть, – подтвердил Эд.

– Но мы же справимся с разочарованием?

– Как всегда. – Эд кивнул. – Шоу должно продолжаться.

– Рискнем!

Эд открыл вторую бутылку и наполнил бокал Ларри.

– Пока мне нравится, – сказал Ларри, попробовав.

– Пока да, – согласился Эд.

– Мы живем надеждой, – заметил Ларри.

– Еще одна причина, по которой я сегодня пришел, – попросить тебя быть шафером у нас на свадьбе.

– Почту за честь.

– Китти хочет венчаться в церкви. Без всякого шика, конечно. Но ей хочется, чтобы мы принесли все обеты, как полагается.

– Значит, надо пойти ей навстречу.

– Легко тебе говорить. Я-то от всего этого далек.

– И что? Притворись, да и все. Неужели не сможешь?

Эд откинулся на спинку старого глубокого кресла и уставился в потолок.

– Да могу, конечно, но я женюсь на девушке, которую люблю, и хочу, чтобы все было по-настоящему. Хочу верить в то, что говорю, не желаю лгать.

– Ты и не лжешь. Просто произносишь слова, которые для тебя мало что значат.

– А ты бы на собственной свадьбе так поступил?

Ларри промолчал.

– Китти верит в Бога. Я спросил почему. Она ответила, что не знает.

– Не принято спрашивать, кто и по какой причине верит в Бога, – заметил Ларри. – Вера иррациональна. Веруешь, и все тут.

– Почему же со мной не так?

– Понятия не имею. Должно быть, ты когда-то тоже верил. – Могу привести тысячу доводов, опровергающих существование Бога, и не знаю ни одного, подтверждающего его существование. Но почти все в мире верят, что Бог есть.

– Ну и кто же тогда шагает не в ногу?

Эд стремительно вскочил и, подлив вина в бокалы, принялся расхаживать по комнате.

– Я хочу верить, что ошибаюсь, Ларри. Поверь мне! Хочу быть на стороне Китти, на твоей стороне. Но я не знаю, как к вам попасть. Мне достаточно выглянуть в окно, чтобы увидеть, в каком абсолютном дерьме мы живем.

– Ну уж абсолютном. А как же красота?

– Сплошные страдания, сплошная жестокость. С человечества за многое спросится. Хотя бы за эту проклятую войну!

– Да, – согласился Ларри. – В нашем мире есть негодяи. Но есть и хорошие люди. На каждого Гитлера найдется Франциск Ассизский.

– Только твой хороший человек давно умер, а негодяй живет и здравствует.

– Тогда Ганди.

– Ну, не знаю… Не доверяю я вегетарианцам.

– Он живет по собственным законам. Простота. Ненасилие. Самопожертвование.

– Так почему Господь не сделал нас всех такими, как Ганди?

– Да ладно тебе! – фыркнул Ларри. – Ты не хуже меня знаешь, что Бог создал нас свободными. Сотвори он людей покорными своей воле, получились бы рабы или машины.

– Но я не могу понять, почему он не сделал по крайней мере так, чтобы в нас было больше хорошего, а не плохого.

– Он и сделал. По-моему, хорошего в нас все-таки больше. Несомненно. Уверен, в человеке заложено стремление любить, а не причинять страдания.

– Правда уверен? – Эд остановился и угрюмо, с сомнением посмотрел на Ларри. – Правда?

– Правда.

– Меня в любой момент могут отправить в богом забытый угол Франции убивать людей, которые спят и видят, как убить меня. О какой любви ты говоришь?

– Я тоже еду.

– Что?

– Я временно переведен в Гамильтонский пехотный полк. По собственному желанию.

Эд схватил Ларри за плечи и повернул к себе:

– Что случилось?

– Я солдат. Солдаты сражаются.

Голубые глаза Эда недоверчиво вглядывались в лицо Ларри.

– Солдаты еще и убивают. Ты собираешься убивать?

– Если придется.

– За короля и страну?

– Ну да.

Эд, хохотнув, отпустил друга:

– Значит, и ты тоже. На что тогда надеяться человечеству? – Если мне нельзя убивать, то и тебе нельзя.

– Конечно, нельзя! Никому нельзя!

Вопрос Эда поверг Ларри в смятение. Убить человека? Это невозможно даже представить! Ларри не для этого рвется в бой. А чтобы попасть под огонь. Ради самоуважения. Или гордости. Или Китти.

– В любом случае война – случай особый. В обычной жизни мы же не пытаемся друг друга убить.

– Ладно! – ответил Эд. – Забудь о войне, об убийстве. Возьмем обычную, привычную штуку – несчастье. Ты не станешь отрицать, что большую часть жизни человек несчастен. Какой в этом смысл?

«Китти любит тебя, – думал Ларри. – Уж ты-то можешь быть счастливым. Чего тебе еще не хватает?» И одновременно сознавал всю неуместность подобной дискуссии о счастье.

– Видишь ли, если сводить жизнь только к этому миру, то смысла и правда нет. Попробуй взглянуть на него в свете вечности.

– Ах, в свете вечности!

– Ты считаешь, насколько я понимаю, что жизнь обрывается после смерти.

– Конечно. Лампочка выключается, и все.

– А по-моему, мы находимся на пути к божественной жизни.

– Божественной! – засмеялся Эд. – Богами, что ли, станем?

– Проще я объяснить не могу.

– И усядемся все вместе на небесном престоле.

– Объясняю как могу. Ты хотя бы попытайся отнестись к моим словам серьезно.

– Да. Да, конечно. Ты прав, мой дорогой товарищ по оружию! Как насчет третьей бутылки?

– Это вино для вас с Китти.

– Мне оно сейчас нужнее. – Эд начал открывать третью бутылку. – Давай поступим так, – объявил он, выковыривая пробку. – Чтобы окончательно не опьянеть, выйдем подышать ночной прохладой, прихватив эту великолепную бутылку, ты расскажешь, почему вы с Китти правы, а я выслушаю со всей серьезностью.

Они брели по двору фермы, направляясь к сенокосному лугу, и передавали друг другу бутылку, отпивая прямо из горлышка. Над ними было чистое ночное небо, низко над холмами висел тонкий лунный серп.

– Видишь ли, Эд, – говорил Ларри, – как там оно на самом деле, никто знать не может. У нас есть только убеждения, а их формируют наши чувства. Я, например, не могу представить, что смерть – это конец. Должно быть что-то еще. И так совпало, что Иисус сказал: есть что-то еще. Он сказал, что принес нам жизнь вечную. Что он Сын Божий. Не знаю, как это понимать, но таковы его слова. И еще – что нет ничего важнее любви и что царствие его не от мира сего. Все это кажется мне вполне возможным. Подумай, что станет с миром, если я буду знать все? Мир станет крошечным. Бытие куда громаднее, чем я. И оттого, что я не в силах понять всего, подобная возможность представляется мне не менее, а более вероятной. Мир не ограничивается моими знаниями. И твоими тоже. Это тебе и следует признать. Главное – принять, что нельзя познать всего. Оставь в своей философии место для чудесного. Оставь место надежде.

К концу этой речи Ларри по-настоящему разгорячился, – может быть, еще и от вина, окружающей темноты и величия усыпанного звездами неба.

– Знаешь, – рассмеялся Эд, – лучше бы я был тобой, чем собой. Столько любви. Столько надежды. Замечательно!

Он передал Ларри бутылку и, раскинув руки, пошел по траве, выделывая танцевальные па. Ларри поднес бутылку к губам, запрокинув голову, допил вино и отшвырнул ее прочь. Она упала в ручей.

Эд, покачиваясь, подошел к Ларри и взял его за руку:

– Ну что, шаферочек! Уж если мы собрались умирать, давай умрем вместе!

Они танцевали, громко смеясь, пока не потеряли равновесия и не повалились на землю. И так и лежали, не разнимая рук, тяжело дыша и улыбаясь звездам.

* * *

В субботу пятнадцатого августа Эд и Китти обвенчались в часовне Иденфилд-Плейс. Свадьба была скромной – и невеста, и жених в военной форме. Родители невесты, преподобный Майкл Тил и его супруга Молли, прибыли из Малмсбери. Родители Эда, Гарри и Джиллиан Эйвнелл, – из Хаттона в Дербишире. Шафером был Ларри Корнфорд. За столом на свадебном завтраке, устроенном Джорджем Холландом и бригадиром Уиллсом, молодых поздравили Луиза Кавендиш и командир Эда, полковник Джо Пиктон-Филлипс.

Гости старательно улыбались, изображая радость по поводу знаменательного события, особенно родители Китти. Впрочем, удавалось это с трудом. Семьи встретились впервые. Гарри Эйвнелл – высокий привлекательный мужчина, директор пивоваренной компании, но на пивовара больше походил розовощекий отец Китти. Джиллиан шутливо выговаривала сыну за то, что он венчается не в католической церкви.

– Да какая разница, мамочка? Ты ведь знаешь, что мне все равно, – ответил Эд.

– Так я тебе и поверила!

Китти понравилось это «мамочка», но ее немного смущало то, как он держится со своими родителями: ни объятий, ни поцелуев. Гарри во время брачной церемонии сохранял странную отрешенность, будто он лишь временно замещает отца жениха, покуда тот не явится.

Мать Китти болтала без умолку:

– Жаль, Гарольд не приехал, но, даже если бы ему дали увольнительную, толку бы не было. Понимаете, он в Северной Африке, с одиннадцатым гусарским полком, их еще прозвали «сборщики вишен». Они еще участвовали в атаке Легкой бригады.[10] Теперь-то у них бронемашины. Помню, как моей матери сообщили о гибели Тимми: он находился за линией фронта, в Пашендале, но один снаряд залетел туда – и все. Конечно, такое случается со многими, и все же… А теперь Гарольд там, в пустыне, хотя должен быть здесь с нами, и меня не оставляет мысль: что-то тут не так…

– Ну хватит, Молли, – попытался остановить ее муж. – Не порть Китти праздник.

* * *

Молодых отпустили на неделю в увольнение, и они уехали в Брайтон.

«Старый корабль», одна из немногих прибрежных гостиниц, не занятых военными, представляла собой ветхое строение со скрипучими ступеньками и отставшими от стен обоями. Единственным портье был больной старик. Девушка, назвавшаяся Милли, предложила отнести их сумки в номер, но Эд успокоил ее, что справится сам.

В номере имелась двуспальная кровать и окно с видом на набережную. За окном раскинулся пляж, усеянный бетонными противотанковыми блоками и мотками колючей проволоки.

– Пляж, скорее всего, заминирован, – заметил Эд. – Так что купаться не пойдем.

Море переливалось золотом в свете летнего вечера, но на Дворцовом причале – ни души. В середине его зиял пролом, сделанный на случай, если враг решит воспользоваться им в качестве пристани. Впрочем, людей вообще нигде не было видно: в городе действовал комендантский час.

– Может, стоило поехать в деревню, в нормальную гостиницу? – спросил Эд.

– Какая разница, – ответила Китти.

Эд мрачно оглядел убогую комнатушку. Китти показалось, будто он растерян.

– Что такое, Эд?

– Я хотел, чтобы тебе все казалось идеальным, – вздохнул он.

– А тебе?

– О, пока ты рядом, мне все равно.

– Что ж, я рядом. Что дальше?

Эд нежно обнял ее, Китти прижалась к нему всем телом.

– Я так люблю тебя, Китти!

– И я тебя!

– Я люблю тебя так сильно, что не могу думать, двигаться, даже дышать.

– Это уж слишком, – улыбнулась Китти. – Лучше люби меня меньше, но дыши как положено.

Он приник к ее губам.

А потом они лежали рядышком на гостиничной кровати: от каждого движения ее пружины издавали пронзительный скрежет. Какое-то время молодожены старались не двигаться, что удавалось с трудом. Стоило пошевелиться, как концерт возобновлялся с новой силой. Наконец они устроились на самом краю, где пружины оказались потише, зато появился риск свалиться на пол.

Эд замер, крепко сжимая Китти в объятиях:

– У нас есть выбор. Либо не двигаемся, либо скрипим.

– Давай поскрипим.

* * *

Воскресным утром, прогуливаясь вдоль берега, они дошли до зенитной пушки «Бофорс», стоящей у «Гранд-отеля». Компания канадских солдат играла в футбол, соорудив ворота из рюкзаков. Солнечные блики плясали на поверхности моря, и на пятнах мазута, покрывающих гальку за колючей проволокой, и на тусклом металле пушки. Перед ними тянулся Западный причал – тоже изувеченный. Там, за морем – Франция.

Легонько прижимаясь к Эду, Китти крепко держала его за руку. И любила так, что делалось больно.

«Я замужем, – думала Китти. – Теперь он принадлежит мне. И душой, и телом».

Она любила его тело. Любила чувствовать, как он прижимается к ней там, внизу. Хотелось рассказать об этом, но неловко, нет нужных слов. Китти лишь крепче сжала ладонь Эда. Около зенитной пушки они остановились и замерли в поцелуе. Солдаты, прекратив пинать мяч, аплодировали молодоженам.

* * *

Вечером того воскресенья все увольнительные были отменены и военнослужащих отозвали из отпусков. Во вторник 18 августа контр-адмирал Маунтбеттен отдал приказ начать операцию «Юбилей», крупнейшую со времени катастрофы в Дюнкерке высадку десанта на северное побережье континентальной Европы.

10

Ночь была ясной, и море спокойным. В трюме повисла густая пелена табачного дыма, и Ларри поднялся на палубу к Джонни Пэрришу. Сквозь щель в брезенте он смотрел на удаляющийся темный берег Англии. По обе стороны транспорта, куда ни глянь, виднелись другие суда, пронизывавшие ночь своим низким гулом, – курносые буксиры, тянущие десантные баржи, танкодесантные корабли с глубокой осадкой, стройные хищные силуэты эсминцев.

– Впечатляет, черт бы меня побрал! – констатировал Джонни.

Сквозь плеск волн, ударяющихся о борт, они расслышали звук приближающегося катера.

– Командир, наверное, – догадался Джонни, – нам лучше спуститься.

Битком набитый кубрик гудел от возбуждения. Ларри присоединился к офицерам у трапа. Появился бригадир в сопровождении генерала Хэма Робертса, который сразу перешел к делу:

– Мы уже в пути, парни. Вам сказали, будто это очередные учения. Это не так. Нынче все по-настоящему.

Солдаты отвечали радостными криками. Офицеры только переглянулись с усмешкой.

– Наша цель – Дьеп. Мы высадимся на рассвете, продержим порт максимум двенадцать часов и отступим. Это не вторжение. Это первая разведка боем на материковой территории врага. Порт Дьеп хорошо охраняется. Так что не на пикник идем. Это наш первый шанс задать гансам перца. Давайте постараемся, чтоб им надолго запомнилось.

Снова грянули восторженные крики, после чего Робертс отбыл, спеша напутствовать следующий корабль Великой армады.

Ларри отправился в кают-компанию, где к нему и другим офицерам вскоре присоединился бригадир Уиллс. К этому моменту приказы были уже озвучены и розданы вместе с картами, планами и аэрофотоснимками, а Джевонс объяснял подробности предстоящей операции:

– К рассвету военно-воздушные силы организуют поддержку с воздуха. В пять десять начнется обстрел пляжей с моря. В пять двадцать мы подойдем к красной зоне – вот здесь. Наша задача – захватить и удержать здание казино.

Ларри внимательно слушал. Все разработано настолько подробно и точно, что кажется – именно так все и произойдет. Но ради чего? К чему захватывать укрепленный порт и тут же отступать? Вокруг за напускной деловитостью и серьезностью собравшихся пульсировало восторженное исступление. Они отправляются в бой. О цене риска никто не думал. Лишь бы понимать, что твое дело – правое.

– Вы их только покажите нам, – говорили мужчины, – с остальным мы справимся.

Ларри разделял чувства своих товарищей, хотя и затруднился бы внятно их определить. Он знал лишь, что ни любовь к Англии, ни ненависть к рейху тут ни при чем. Он очутился тут не для того, чтобы отдать жизнь за родину. Скорее потому, что на бой вышел весь его мир и уже невозможно стоять в стороне и провожать взглядом марширующих людей. В глазах окружающих он угадывал ту же мысль, что захватила его самого: наконец-то в бой.

* * *

Вскоре после полуночи флот приблизился к минному заграждению. Всем солдатам был отдан приказ надуть спасательные жилеты. Флагманский корабль, эскортный эсминец «Калп» класса «Хант», первым вошел в заминированную зону, следуя фарватером, проложенным минными тральщиками. Конвой двигался следом, ориентируясь на зеленые огоньки сигнальных буев.

Ларри стоял на палубе, теперь полной молчащих людей. Все не отрываясь смотрели на белый кильватерный след за кормой, покуда двигатели стремительно несли их через опасные воды.

– А старик-то первым полез, – произнес кто-то. – Палец в рот не клади.

– Понаставили магнитных мин, – тихо рассказывал другой. – Их даже задевать не надо. Сами так и липнут.

– Как девчонки ко мне.

– А я вот старомодный. Предпочитаю нападать на них первым.

В темноте волнами расходился приглушенный смех. В следующий миг корабль резко накренился вправо – смех умолк – и вновь взял курс на порт. Огоньки над водой приближались, проплывали мимо, скрываясь во тьме.

Прозвенел судовой колокол, и вновь послышались голоса и смешки. Транспорт прошел минное поле без потерь. Напряжение все возрастало. Бригадир Уиллс, совершая обход, заметил Ларри, который по-прежнему стоял у леера.

– Попытайся поспать, – посоветовал он.

– Да, сэр, попробую, – ответил Ларри.

– Хорошо, что ты с нами. Парни такое ценят.

Ларри нашел местечко в подпалубном помещении, заранее зная, что заснуть не сумеет. Он пребывал в состоянии, которого ранее не испытывал: странное сочетание покоя и сильного возбуждения. Он достал сигарету, прикурил и только потом заметил тлеющие вокруг огоньки. От глубокой затяжки по телу словно пробежал электрический ток, а следом наступила приятная расслабленность. Голос из темноты прокомментировал:

– Свежий вкус.

– И очень мягкий. – Ларри со смехом продолжил слоган сигарет «Свит кэпс», которые в последнее время курил из солидарности с канадцами.

* * *

Бронекатер «Локэст» прошел минное поле вслед за караваном транспортов и десантных кораблей. Триста семьдесят офицеров и солдат сорокового десантного теснились на палубе – кто спал, кто просто сидел и размеренно дышал, экономя силы. Командир, полковник Филлипс, рассматривал карты и снимки Белой зоны, запоминая план города.

– Знаете, чем знаменит Дьеп? – спросил Эд Эйвнелл. – Отелями для романтических выходных.

– Тебе ли не знать, Эд, – съязвил Аберкромби.

Эд молча улыбнулся в ответ.

Завтрак подали рано, незадолго до двух часов ночи. Тушеная говядина, хлеб, масло, джем и кофе. В офицерской столовой было тихо.

От командования поступили новые приказы. Филлипс объявил, что четвертый десантный батальон останется в резерве. Поднялся ропот:

– Нашли себе нянек! Какого черта?!

– Надо ждать, пока канадцы зачистят главный пляж.

Работа коммандос из четвертого десантного – взрывать и разрушать. После них в порту мало что останется! Джо Филлипсу новые приказы нравятся не больше, чем его ребятам.

– Попытайтесь уснуть, – посоветовал он солдатам.

Эд Эйвнелл стоял на палубе, облокотившись на леер и глядя на длинную череду кораблей. Там его заметил Филлипс, совершающий обход.

– Самая масштабная морская операция в этой войне, – заметил он.

– Похоже на то, – согласился Эд.

– Так и не сказал парням, что тебя охомутали?

– Нет.

– Не хочется особенного отношения?

– Точно подметили, сэр.

К ним присоединился Тич Хоутон:

– Ловат и его ребята будут готовы с минуты на минуту.

Четвертому десантному батальону предстояло совершить ночную высадку в западной части побережья Дьепа, в Оранжевой зоне; в это же время третий батальон Дернфорд-Слейтера доберется до Желтой зоны и батарей городка Берневаль.

– Ловат и своего волынщика притащил?[11] – осведомился Филлипс.

– А как же! – ответил Тич Хоутон.

– Не нравится мне эта фигня с резервом. Получается, что нам придется наступать при дневном свете.

* * *

В три часа утра, как того требовало сложное расписание операции, пехотинцы Королевского Гамильтонского полка выстроились на нижней палубе, готовясь к переброске на десантных баржах. На солдатах каски с маскировочными сетками; спасательные жилеты под куртками превратили всех в крепышей. За плечами у каждого – пулемет «брен» или пистолет-пулемет «стен» и винтовка, на поясе – ручные гранаты, на бедре – нож.

Ларри Корнфорд, вооруженный, как и все, занял место в очереди к барже номер шесть и ждал, когда впередистоящий сделает шаг.

В этом теперь заключалась вся его жизнь: ожидание, движение, опять ожидание – вечные очереди. Огромная машина, крохотным винтиком в которой ему довелось стать, тащила его вперед. Вереницы людей подтягивались к палубе, по-прежнему окутанной темнотой ночи. Впереди, карабкаясь по узким трапам, солдаты взбирались на баржи, темнеющие на фоне усыпанного звездами неба, как огромные черные провалы. Когда подошла очередь Ларри, он не мешкая прыгнул на скамью, тянущуюся вдоль борта. Люди перед ним, позади него – их становилось все больше, и вот уже Ларри оттеснен на корму. Кто-то прошипел на ухо: «Сядь! Лицом вперед!» Теперь Ларри был крепко зажат между чужими вещмешками и оружием.

Баржа накренилась, шлюпбалки пронзительно заскрипели. Рядом высился борт корабля. Плеснула волна, взревел мотор.

Сверху донеслось:

– Теперь вы сами по себе, парни! Устройте им ад!

Десантная баржа, пыхтя, отошла от транспорта, занимая свое место в строю прочих штурмовых катеров. Побережье Франции – в пятнадцати милях на юго-восток, более чем в двух часах хода.

Ларри смотрел на рулевого в бронированной будке на носу баржи, слышал писк машинного телеграфа. Военные моряки, их задача переправлять штурмовые войска, а не бросаться в атаку.

«В атаку пойду я. И буду драться».

Он жил этим необыкновенным ощущением с самого отплытия из Англии. Напряженным и ярким, несмотря на усталость и скуку ожидания. Оно оттеснило воспоминания – новое, незнакомое, непривычное. Не страх – опасность еще не стала явью. И не пресловутое упоение боем. Скорее обострение всех чувств, словно соединившихся в одно-единственное. Не осталось никаких житейских мелочей. Мысли о родных и друзьях, память о прежней жизни – все куда-то делось. Была только десантная баржа, чья-то грудь за спиной, боль в отсиженной ноге, запах водяной пыли, вибрация мотора, звезды над головой и она – предстоящая битва.

После которой ничто уже не будет прежним. «Совсем скоро я стану другим человеком. Там, во тьме, меня ждет враг. Люди, желающие мне зла, стремящиеся причинить мне боль, люди, ничего не знающие обо мне. А я? Попытаюсь ли я причинить боль им? Разумеется. Именно поэтому ничто уже не будет прежним».

Наконец Ларри провалился в дремоту. Солдаты на скамьях всхрапывали и бормотали во сне, а баржа шла вперед, не отклоняясь от курса. Нарушив строй, корабли рассредоточились по поверхности ночного моря, отчего казалось, будто все замерло на месте.

Внезапно на северо-востоке блеснула тонкая полоска и ослепительно полыхнула в небе. Сияние медленно гасло, освещая корабли.

– Что за хрень?

Выдернутые из сна, солдаты уставились на свет.

Зеленые полосы чертили арки в небесах. Следом взлетали красные и, изогнувшись, падали в воду и гасли. Затем беззвучно разорвались ярко-белые снаряды, рассыпались золотые звезды, и снова в небо поползли ярко-красные огни.

– Ракеты! Какой-то гад бьет тревогу!

Десантное судно не сбавило ход и не отклонилось от курса. Теперь с берега донесся лай зениток.

– Никак немец проснулся.

– Повеселимся.

* * *

Сигнальные огни, осветившие небо, застали коммандос сорокового десантного за перегрузкой с «Локэста» на десантную баржу. Полковник Филлипс и команда собрались на мостике, пытались понять, что происходит.

– Скверно, – расстроился полковник. – Сюрприза не получилось.

Из радиообмена с эскортными эсминцами «Калп» и «Беркли» выяснилось, что ребята из третьего десантного батальона на восточном фланге напоролись на немецкий танкер и его сопровождение. Приказано было продолжать действовать по плану.

Филлипс покинул канонерку последним, спрыгнув на четвертый десантный катер. «Локэст» будет сопровождать их, пока они не приблизятся к берегу.

– Не берите в голову, парни, – обратился к морпехам Филлипс, вставая на катере так, чтобы его все видели. – Облажался только третий батальон.

Над водой пронесся тихий смех.

– Вперед.

Четыре катера присоединились к остальным, взявшим курс к французскому побережью. Теперь почти двести судов шли строем шириной в восемь миль. Эд Эйвнелл находился на барже номер два под командованием Тича Хоутона.

– У нас еще полно времени, парни, – сказал Хоутон. – Доберемся до позиции у берега и будем ждать приказа.

Едва на востоке посветлело, как началась атака – точно по плану. Восемь миноносцев в течение десяти минут обстреливали позиции береговой обороны, наполняя воздух огнем и ревом фугасов. В небе завыли, приближаясь, эскадрильи «спитфайров», сопровождающих бомбардировщики «бостон». В пять тридцать обстрел прекратился – началась высадка десанта.

* * *

Ларри ждал, застыв в ожидании на десантной барже, вставшей недалеко от кромки пляжа. Он оглох от бомбардировки, из-за спин товарищей ничего не было видно. Баржу мотало прибоем то вверх, то вниз. Постепенно делалось светлее. Низко над головой гудели «бостоны», оставляя за собой густой белый дым. Вперед пронесся танкодесантный катер. Ухнули пушки, затарахтели легкие орудия. Остальные силы приготовились к атаке. Солдаты рядом с Ларри застыли, готовые ринуться в бой. Орудийный грохот, ставший бесконечным рефреном, нарастал с каждой минутой, но в дыму ничего было не разглядеть. Затем гулко ударило что-то крупнокалиберное.

– Гаубицы! – шепнул кто-то. – Шестидюймовые.

Над головой чиркали трассирующие пули. Где-то там, в рассветных тенях, в белом дыму, уже началась битва. Наконец, подчиняясь чьему-то неслышному приказу, моторы взревели, набирая обороты, и баржа вырвалась вперед. Солдаты откликнулись радостным криком. Сержант, стоящий на носу, сообщал по мере приближения к берегу:

– Пять сотен ярдов… Вижу пляж… Три сотни… Дым рассеивается…

Западный ветер разорвал дымовую завесу на длинные узкие лоскуты. В лучах восходящего солнца возникла линия прибоя, а выше за ней – городок. Галечный пляж усеяли вытащенные на берег десантные катера. От них полз к городу десяток плоских, словно коробки, машин. Серый песок между ними, казалось, бурлил, как овсянка на огне. Там и сям лопались пузыри, и облачка дыма из них рассеивались на ветру.

– Приготовиться, парни! В бой!

Баржа врезалась в песчаную отмель, и все по инерции качнулись вперед. Аппарель опустилась, и первая шеренга устремилась к берегу, оступаясь на мелководье. Ларри видел лишь тех, кто перед ним, и, когда наступила его очередь, кинулся следом, одержимый одним желанием – двигаться вперед, сражаться.

Прыгнув, он погрузился в воду и, ударившись о каменистое дно, забарахтался, ища опоры. Вокруг, молотя руками по воде, скользили и падали другие солдаты. Прямо перед ним взметнулся столб брызг, и ударная волна жаром обдала лицо, обжигая глаза. Ботинки скользили по дну, мешая выбраться на берег, покуда его не подтолкнуло в спину набежавшей волной. Вдруг он очутился на суше – и наступил на тело, распластанное на земле.

Ошеломленный, он остановился, оглядываясь по сторонам, не в силах понять, что происходит. Солдат, стоявший рядом, бросился в сторону. Впереди, глухо стеная, полз человек. И по всему пляжу люди – лежащие, ничком или навзничь. И звуки – оглушительные, невыносимые, неотвратимые. Из-за спины выскакивали солдаты, нагруженные рюкзаками и оружием, стреляя на ходу.

В кого они стреляют? Противника перед ними не было. Только взметывались вверх камешки и облачка дыма.

Впереди танк, буксуя в гусеничной колее, пытается въехать на скользкую гальку. Нарастающий пронзительный визг, пронзительный грохот – и танк заваливается набок, разорванный артиллерийским снарядом. И снова мимо Ларри помчались солдаты – новая партия спрыгнувших с десантной баржи. В толпу со свистом приземляется минометная мина, и солдаты бросаются наземь. Сбитый с ног взрывом, Ларри упал вперед, на руки. Рядом послышалось:

– Друг! Помоги мне! Друг!

Треск пулеметной очереди, звон пуль о камни. Ларри замер, задумался. Им приказали захватить казино. Оно было прекрасно видно: из его окон как раз и велся огонь, прижимавший солдат к земле. Броситься по открытому пространству прямо под пули – самоубийство, чистое безумие.

До набережной Ларри насчитал семь подбитых танков. А погибших людей не сосчитать, их слишком много и становится все больше. К чему все это? Зачем бросать беззащитных солдат под плотный вражеский обстрел на захват хорошо укрепленного и никому не нужного казино?

Стоило огню ослабеть, как выжившие поднялись и ринулись вперед. Ларри, шатаясь, двинулся за ними. Не потому, что в этом был смысл, а просто по примеру остальных. Он чувствовал, что шагает медленно, неловко, как будто по-прежнему бредет по воде. Видимо, от шока. И тут земля перед ним взорвалась, и в тело вонзилась тысяча крохотных камешков. В ушах звенело, по коже что-то текло. Человек впереди вдруг замер – из шеи и плеча фонтаном хлестнула кровь – и медленно повалился в воронку.

Сотни человек карабкались вверх по пляжу, но Ларри казалось, будто он остался один. Не стало ни субординации, ни строя. Только воющая пустота, вездесущая опасность и басовитый рокот прибоя. Ларри тащил сам себя вверх по склону, вздрагивая от разрывов, от каждой взвизгнувшей над ухом пули, и наконец дополз до одного из брошенных «черчиллей»: танк пытался продвинуться вперед по скользкой гальке, пока не увяз в собственной колее, боком к набережной. Ларри подполз поближе и привалился спиной к стальному корпусу, чтобы укрыться от автоматных очередей, вспарывающих пляж. Отсюда он смотрел на людей, волна за волной спрыгивающих с десантных барж, чтобы броситься на пляж под сплошной вражеский огонь.

Только теперь он осознал, до какой степени парализован ужасом. Прежде, под прямым обстрелом, думать он вообще не мог. А теперь, в относительной безопасности, он вдруг понял, что наверняка будет ранен и, возможно, умрет. Внутри все плавилось от ужаса. Страх стал физической силой: тело взбунтовалось, не желая подвергаться смертельной опасности. Оно закопалось бы в землю, если могло. Ларри оцепенел как загнанный зверь, которому больше некуда бежать.

Спустя какое-то время страх отступил. Ларри охватила странная отрешенность. Он смотрел, как высоко в небе кружат самолеты, будто стая скворцов, разворачивающаяся вслед за вожаком; видел, как солнце поднимается все выше. До чего это все бессмысленно – взрывы, смерти, победа и поражение. Ларри подумал об отце, что должен был ему что-то сказать, но не мог вспомнить, что именно. Вспомнил Китти, ее прелестную улыбку и как ему хотелось признаться ей в своих чувствах. Но теперь уже поздно, потому что он умрет. Вдруг Ларри ощутил, что совсем не боится смерти: это лишь очередное событие в жизни, и все. Людям кажется, будто они могут управлять своей судьбой, но на самом деле им остается лишь благодарно принимать все, что бы ни произошло.

«Я не буду бороться, хватит».

Нет, он не собирался отказываться от солдатского долга на войне. Господь свидетель, он в ней едва принял участие. Нет, он не будет бороться за собственную жизнь. Инстинкт, велящий выживать любой ценой, отступил перед усталостью и страхом. Значит, страх никуда не делся – лишь поменял обличье, превратившись в безразличие. Так собаки безропотно принимают побои хозяина, надеясь покорностью заслужить хотя бы передышку.

«Я в окружении, – думал Ларри. – Возьмите меня в плен. Верните меня домой. Позвольте мне уснуть».

Тут его с ревом накрыла тень низко летящих бомбардировщиков, после чего пляж заволокло дымом. Глядя на белую пелену, окутавшую его укрытие, Ларри уговаривал себя, что теперь ему ничто не грозит.

* * *

На флагмане – эскортном эсминце «Калп» – генерал Робертс принимал непрерывный поток сообщений, из которых многие противоречили друг другу. Несколько танков Калгарийского полка якобы прорвались в город. Один из взводов Гамильтонского полка пробился к шестидюймовой гаубице у казино. Четвертый десантный успешно вернулся на борт, уничтожив береговую батарею Варанжвиля. Королевский канадский понес большие потери в Синей зоне, которая остается открытой перед орудиями Берневаля. Однако у Королевских воздушных сил по-прежнему преимущество в воздухе, да и Эссекский шотландский полк, следующий за Гамильтонским, уже выбрался на берег в центре. Пришел рапорт о том, что пляж зачищен. Проанализировав всю информацию, командир понял: пора пускать в бой резервные силы. Цель все та же: полный захват порта. Свежие войска под прикрытием тех, кто уже высадился и закрепился на берегу, смогут переломить ход битвы.

– Задействуйте резерв, немедленно.

Приказ был передан стоящей у берега десантной барже, на которой находились семьсот солдат из Мон-Руаяльского фузилерного полка и триста семьдесят морпехов из сорокового батальона. Над морем и берегом висела густая дымовая завеса, маскируя все новые прибывающие баржи.

На катере Эда Эйвнелла приказ встретили радостными криками:

– Наконец-то, черт возьми!

Десантники уже три часа сидели в ожидании, слушая, как над головами пролетают и падают в воду снаряды береговых батарей, как с далекого пляжа доносится неумолкающий треск пулеметов. Наконец-то можно заняться своим прямым делом.

Четыре десантных катера выстроились в линию, формируя последнюю, после фузилеров, волну атаки. Десантники видели, как фузилеры прыгают с барж, добираются, минуя дымовую завесу, до пляжа и падают, сбитые перекрестным огнем; как плюхающиеся мины раскидывают солдат, будто игрушечных; как взрывают землю гаубичные снаряды. Но главное – видели бесчисленные трупы, усеявшие берег от кромки воды до набережной.

Изготовившись к прыжку и глядя на все это, Эд Эйвнелл понял, что втянут в кровавую и притом дурацкую игру.

– Полный идиотизм!

И в тот же миг полковник Филлипс осознал допущенную ужасную ошибку. Натянув белые перчатки, чтобы сигналы, которые он подаст руками, были видны другим судам, он встал в полный рост на носу катера и крикнул, подкрепляя приказ жестами:

– Назад! Назад!

Пуля угодила ему в лоб, когда полковник в очередной раз повторял команду. На катере номер два, идущем чуть впереди, сигнала не заметили. Остальные повернули назад.

Тич Хоутон, неотрывно глядя на пляж, крикнул подчиненным:

– Готовьсь! Пора!

Катер, задрожав, остановился, десантники посыпались с бортов, оружие на изготовку, и устремились вперед, рассеявшись по пляжу. Каким бы ни был изначальный план, теперь приходилось действовать по обстановке. Выслеживать врагов – и уничтожать их.

Рядом со «спитфайрами» Королевских ВВС в небе серебрились «фокке-вульфы». И если у первых уже заканчивалось топливо и они разворачивались в сторону дома, то вторые снижались, чтобы обстреливать на бреющем полете людей на берегу. Эд Эйвнелл, охваченный жгучей смесью отчаяния и гнева, карабкался на стену набережной, отстреливаясь из «брена». Врага не было видно, но пули летели отовсюду. Эд помчался по пустой мостовой, стреляя на бегу и вопя: «Вылезайте, гады!» Краем глаза заметив снайпера, целящегося в него из окна дома, Эд резко развернулся и окатил врага огнем.

Пока фузилеры с боем пробивались к рыночной площади, гамильтонцы сумели-таки захватить казино. Но мины падали по-прежнему, а с утеса продолжала работать тяжелая артиллерия. Раненых и убитых сносили в захваченное пустое здание на набережной. Большая часть камеронцев держала оборону от противника, засевшего в лесу к западу от местечка. Больше не было ни единой цели, ни общей стратегии. Люди стремительно бежали в противоположных направлениях, повинуясь лишь собственным импульсам. И посреди этого смертоубийственного бедлама местные жители преспокойно занимались своими делами, словно бы начисто игнорируя опасность. Один завел четырех коров под прикрытие амбара и вернулся сгребать сено. Другой, в шляпе и пиджаке, но без рубашки, ехал себе вдоль по улице на велосипеде с багетом в корзине. Мальчишки таращились на бегущих мимо солдат. Некоторые дома успели загореться – к небу потянулись тонкие струйки дыма.

Начался отлив. Между галечным пляжем, заваленным телами, и морем, где ждала затянутая дымом армада, открылась широкая полоса блестящего песка. Шел одиннадцатый час. Генерал Робертс на «Калпе» понимал, что операция провалилась. И дал приказ отступать.

* * *

Поняв масштаб катастрофы, Эд Эйвнелл взбеленился. Больше, чем враг, не пожелавший сразиться в открытом бою, его бесила глупость происходящего. Какой нормальный стратег отправит людей среди бела дня штурмовать хорошо укрепленное побережье? Но где его взять, нормального? Миром правят идиоты, а в результате всегда получается черт знает что. Поэтому наряду с яростью Эда охватывает злорадство: он заранее знал, что все так и будет. Высадка без плана и цели, не давшая ничего, кроме ненужной гибели множества людей, классически иллюстрировала его теорию бессмысленности бытия. Даже над собственным праведным гневом, с каким мстил врагу, Эд внутренне посмеивался, сознавая, что на самом деле для убийства есть единственное оправдание – что ты сам готов умереть.

К моменту, когда пришел приказ отступать, Эда охватило некое экстатическое состояние. Его могло ранить множество раз, но каким-то чудом все пули и осколки пролетали мимо. Ощущение собственной удачи заставило напрочь забыть про осторожность: он неуязвим!

* * *

Ларри все сидел, скрючившись, у брошенного танка. Он видел, как солдаты бегом возвращались к своим баржам. Пахло водорослями, морем и кровью. Вставать и возвращаться не хотелось: от воды его отделяла опасная зона. Солдаты падали, сбитые на бегу кто выстрелами со стороны набережной, кто пулеметной очередью из низко проносящегося самолета, кто осколками беспрестанно рвущихся мин. Но Ларри оставался на месте не потому, что боялся выйти на открытое пространство. Просто он утратил волю к действию, смирившись даже с собственной смертью.

Его усталый взгляд привлек человек, бежавший с раненым на плечах. Человек передал свою ношу солдатам у баржи и устремился назад, вверх по пляжу, не обращая внимания на свистящие мимо пули.

Эд Эйвнелл. Ларри улыбнулся. И даже попытался окликнуть: «Эдди!» – точно завидев его на лондонской улице, – но не сумел издать ни звука. И все же приятно было в таком странном месте увидеть друга.

Вот Эд поднимает другого раненого и тащит к кромке воды. В затуманенное сознание Ларри медленно просачивалось понимание: десант отступает. Эд снова поднялся по пляжу, по-прежнему невредимый, и поднял на руки третьего человека.

Поразительно, как он шел. Высоко подняв голову, расправив плечи, быстро, но без спешки. И не останавливаясь. Покуда другие, торопясь покинуть роковой берег, устремлялись к и без того перегруженным баржам, Эд лишь доставлял очередную ношу и шагал за следующей.

Вот, значит, как, подумал Ларри. Вот как это делается.

Пошатываясь, он поднялся на ноги. У кромки воды, ярдах в ста друг от друга, стояли, зарывшись носом в песок, десантные баржи. Дальше в море – еще десятки, одни прибывают, другие отчаливают, некоторые делают круг, чтобы подобрать выживших, барахтающихся в воде. Батареи на утесах бьют и бьют, теперь уже по баржам – снаряды падают в воду, поднимая фонтаны брызг.

Пора идти, подумал Ларри.

Он двинулся вниз по пляжу, тем же путем, как прежде Эд. Треск пулемета, свист летящих пуль, – и вот Ларри осознал, что уже бежит. Ботинки кажутся неподъемными; споткнувшись, он подвернул лодыжку. Но ужас гнал все вперед, несмотря на боль, – туда, где блестела полоса мокрого песка. Казалось, ноги уже не касаются земли. Услышав крик, Ларри обернулся и увидел упавшие в грязь носилки с раненым – один из тащивших носилки солдат убит, лежит, распростершись на песке. Второй отчаянно кричал:

– Помоги мне!

Ларри мчался дальше по воде, не в состоянии остановиться. Он видел, как десантная баржа уже поднимала аппарель, готовая отплыть. Вода обжигала холодом. Добравшись до баржи, он вцепился в борт, вжимаясь в стальной каркас и всхлипывая. Судно качнулось на волнах, уперлось в песчаную отмель и продолжило ход. Ларри скрючился рядом в воде, словно надеясь, что пуля его не найдет. Он уцепился за веревку, длинной петлей свисавшую с борта. Молодой парень, что, шатаясь, брел по воде, схватился за другую петлю, но в этот миг баржа развернулась, вырвав веревку у него из рук. Солдат уронил руки и замер, стоя по пояс в воде и глядя вслед барже.

Ларри, крепко вцепившегося в петлю, уносило в море. Кисти рук окоченели, пришлось обмотать веревку вокруг запястья, чтобы не унесло волной. Другие, повисшие вдоль отвесных стальных бортов, уже подтягивались на палубу, но у Ларри не было сил. Вдруг он почувствовал, что кто-то схватил его за руку и тянет вверх. В тот же миг чья-то рука впилась ему в ступню. Брыкаясь, Ларри высвободил ногу, его снова потянули с палубы и, наконец, втащили на борт.

А потом он, измученный, лежал на палубе и хватал ртом воздух. Щекой, прижатой к ледяной стали обшивки, он ощущал вибрацию мотора, уносящего их все дальше от кошмарного берега. Взгляд скользнул по грузовому отсеку, битком набитому ранеными. Кажется, они по колено стоят в воде. Он смотрел, как вода прибывает, вот она уже по пояс. Вода красная. Вода все выше.

Теперь он заметил волнение остальных солдат.

– Прыгайте, парни! Прыгайте в воду! Спасайтесь вплавь!

Носовая часть погружалась все ниже и ниже. Раненые пытались выбраться из кровавой воды, заполнившей грузовой отсек.

Ларри прыгнул вместе с остальными. Качаясь на волнах в своем спасжилете, он оглянулся на берег. Они успели отойти на какие-то несколько ярдов. Рядом ударило по воде, и поднялся фонтан брызг, так что Ларри чуть не захлебнулся. Там, куда угодил снаряд, больше никого не было – только каски плавали на поверхности.

Другая десантная баржа развернулась к оставшимся в воде, и одного за другим их стали втаскивать на борт. Когда из воды вытягивали Ларри, он услышал череду резких звенящих звуков, почувствовал острую боль в ягодице – а в следующий миг покатился вниз, в грузовой отсек, и приземлился на лежащих там людей. Следующий спасенный шлепнулся уже на него. А сверху по-прежнему доносился свистящий звон.

Кто-то крикнул: «Лишнее за борт! Перегруз! Лишнее за борт!»

Из грузового отсека полетели каски. Раненые стягивали сапоги, куртки, штаны. Выбросили за борт фляжки и ремни – судно сидело слишком низко, вода едва не переливалась через борт.

Ларри стоял в исподнем, окруженный такими же раздетыми людьми. Кто-то передал ему сигарету, но пальцы онемели, а дыхание сбилось, так что не затянуться.

– Держи. – Он передал сигарету соседу. – Я потом покурю.

В полумиле от берега десантная баржа поравнялась с кораблем, и раненых подняли на борт. Ларри, хромая, плелся по верхней палубе за остальными. Чья-то рука легла ему на плечо.

– Кают-компания вниз по трапу, лейтенант.

На подкашивающихся ногах он спустился по лестнице. Кто-то подвел его к креслу, завернул в плед и сунул в руку стакан с бренди.

– Крепко вам досталось, – посочувствовал стюард.

Ларри, кивнув, сделал глоток.

– Врач вас осмотрит, когда освободится.

– Ничего серьезного, – заверил Ларри. – Что это за судно?

– «Калп». Вы на флагманском корабле.

Тут стюарда позвал другой раненый:

– Не принесете утку?

– Уже бегу.

Кают-компания была забита ранеными офицерами. Кто на диванах, кто на полу. Некоторые сидели у обеденного стола, уронив голову на руки. Все молчали. Появился санитар с белой эмалированной уткой. Раненый со звоном справил нужду, и утка пошла по кругу.

Морской офицер, спустившийся в кают-компанию, объяснил, что в лазарете слишком много тяжелых пациентов, но врач все равно придет, как только освободится.

– Скоро домой-то? – спросил один из солдат.

– Как только ляжем на курс, доберемся за два часа. Но не думаю, что мы отойдем раньше, чем с пляжа увезут последних раненых.

– Так где мы сейчас?

– В Дьепе.

Здесь, внизу, казалось, что битва уже далеко, и слышался только бесконечный гул тяжелой артиллерии. Корабль атаковали с воздуха: снаружи доносились залпы крупнокалиберных зениток, треск «эрликонов» и рев бомбардировщиков. Потом звуки поменялись местами: вслед удаляющимся самолетам заговорили пулеметы, гулко забухали корабельные пушки.

Стюард принес галеты и баночки сардин. Пришел корабельный врач, моргая, обвел глазами кают-компанию. От усталости его мотало из стороны в сторону.

– Эй, док, тебе бы выпить.

– Так и сделаю.

Но вместо того, чтобы выпить, он начал обход и наконец добрался до Ларри.

– Не тратьте на меня время, – попросил тот. – Ерунда.

Но врач все равно его осмотрел.

– У вас пуля в заднице. Потерпите?

– Конечно.

– Когда будете дома, сходите к врачу.

Только узнав о ранении, Ларри почувствовал боль. Он попытался устроиться удобнее, но стало только хуже. Пришлось выпить еще бренди, чтобы уснуть.

В три часа дня флагманский эсминец «Калп» – последний корабль, покидающий место боя, – наконец-то двинулся в сторону дома. Он шел медленно, потому что сопровождал тяжело нагруженные десантные баржи. Остатки флота достигли Нью-Хейвена, лишь когда перевалило за полночь.

Ларри спустился на берег в белье, завернувшись в плед. На пристани сотни фигур с керосиновыми лампами освещали машины скорой помощи, военные грузовики, автомобили и войсковые автолавки, выстроенные вдоль доков. Солдат сунул Ларри пачку сигарет, как только тот спустился с трапа. Медсестра, взяв его за руку, все спрашивала:

– Вы можете идти? Вам требуется помощь?

– Пока все хорошо. Мне бы чаю, я справлюсь.

Она отвела его к лавке и протянула чашку.

– Осмотрите остальных, сестра, – попросил Ларри. – Со мной все будет хорошо.

Он стоял на темном причале посреди всей этой бесшумной суеты и прихлебывал горячий чай. Теперь, когда опасность миновала, к нему постепенно возвращалась чувствительность. Накатывала то усталость, то боль. И вот, сначала отрывочно, затем целыми сценами, будто вырванными из киноленты, прожитый день начал разворачиваться перед глазами. Ларри чувствовал вкус пережитого ужаса. Ощущал, как под ногами скользит галька, видел усеянный трупами пляж, высокую стройную фигуру друга, который снует по пляжу, спасая людей. И себя, скрючившегося за танком и думающего только о собственной шкуре… Где теперь Эд?

Ларри потягивал остывающий крепкий чай и чувствовал, как вместе с возвращающимися силами подступает чувство стыда. Он опустил голову, плечи затряслись от задушенных всхлипов. Он плакал от ужаса, усталости и бессмысленности, но главное – от собственного морального падения. Хотелось молить о прощении, но кого? Он жаждал утешения, но не верил, что заслужил его.

– Ларри?

Он поднял мокрое от слез лицо. Перед ним стояла Китти.

– О Ларри!

Он даже в темноте разглядел, что она перепугана.

– Ты ранен?

– Не смертельно, – ответил он.

Ларри поднял руку, чтобы стереть со щек слезы. Китти подхватила соскользнувший плед:

– Пойдем, там есть кровати.

Он позволил ей отвести себя в ближайший пакгауз, переоборудованный в полевой госпиталь. Китти передала Ларри сестрам, которые тут же уложили его в постель и, осмотрев и перевязав рану на ночь, пожелали скорейшего выздоровления. Китти вернулась и, присев рядом, взяла его за руку.

– Я видел там Эда, – сообщил Ларри. – Он герой. Настоящий герой.

– Он не вернулся, – тихо произнесла Китти.

– Почему? – Глупость вопроса дошла до Ларри еще прежде, чем он успел закрыть рот. Почему-то он не сомневался, что Эд выживет.

– Пропал без вести, – объяснила Китти.

– Но я его видел!

– Пропал без вести, – пояснила Китти.

– Но я его видел!

Ларри сказал было, что Эд выжил, ведь он неуязвим, но тотчас спохватился: какая чушь! Все как раз наоборот: Эд безумно рисковал. Как он вообще мог выжить?

– Он не вернулся, – повторила Китти надтреснутым голосом.

Ларри закрыл глаза.

– Многие не вернулись, – тихо сказала Китти, – но хотя бы ты здесь.

11

– Потрясающе! Первоклассно! – Адмирал Маунтбеттен кругами ходил по комнате, восторженно размахивая руками. – Я хочу услышать все в подробностях.

Ларри Корнфорд стоял, опираясь на трость, чтобы не перегружать правую ягодицу, из которой извлекли пулю. В комнате кроме них находился только Руперт Бланделл. Ларри понятия не имел, как, какими словами рассказать командующему о битве в Дьепе. Прошло более двух месяцев, но ему казалось, будто минула сотня лет.

– Я правда не знаю, что сказать, сэр.

– Понимаю, понимаю! – воскликнул Маунтбеттен, обращая на него напряженный и внимательный взгляд. – Все так говорят. Когда подо мной потонул «Келли», я думал, никому не понять, каково это. Никому. Но потом я как-то разговорился с Ноэлом, и знаешь, что он сделал? Он сделал из этого фильм! Отличный фильм, черт возьми! Выйдет на экраны через пару недель. Сходи глянь. Если хочешь, достану билеты.

– Спасибо, сэр, – поблагодарил Ларри.

– Ты ведь был на пляже в Дьепе?

– Да, сэр.

– Вот и славно. Это мне и надо: настоящий, неприкрашенный отчет простого пехотинца. Говорят, что урок, полученный от операции «Юбилей», бесценен и сократит войну на несколько лет. Кроме того, высадка выманила люфтваффе из нор, так что наши смогли надрать им задницы. Меня уже и Уинстон по спине похлопывал, и Эйзенхауэр радовался, как ребенок в кондитерской. Но как бы то ни было, все решили смертники-пехотинцы.

Ларри не знал, что ответить.

– Смертников-то многовато оказалось, да?

– Да, сэр.

– На войне как на войне. Слышал про подразделение Ловата? Все как по книжке. Значит, канадцами мы можем гордиться, так ведь?

– Да, сэр.

– Жуткая резня, как сказал Уинстон.

– Да, сэр.

– Когда с твоим отцом увидимся, я ему расскажу, Ларри. Ты решил пойти под пули. Хоть и не был обязан. Я такие вещи не забываю. Твое имя в списке представленных к награде.

– Нет, сэр, – вдруг разволновался Ларри, – я ничего не сделал, сэр. Только высадился, пробыл на пляже два или три часа, и все. Я не заслуживаю того, чтобы меня отметили выше остальных. Чем хоть кого-то из остальных.

Маунтбеттен продолжал внимательно его разглядывать.

– Понимаю, – сказал он. – Похвально.

– Если вы составляете списки, сэр, то одного человека обязательно нужно представить к награде. Лейтенант Эд Эйвнелл из сорокового диверсионно-десантного батальона морской пехоты. Я видел, как он под непрерывным огнем носил раненых к лодкам. Он спас как минимум десять жизней.

Маунтбеттен повернулся к Руперту Бланделлу:

– Отметь, Руперт.

– Еще один из наших, сэр, – отозвался тот.

– Что с ним случилось? – Маунтбеттен снова повернулся к Ларри.

– Пропал без вести, сэр.

– Записал, Руперт?

– Да, сэр.

– И нужно записать еще кое-что. – Маунтбеттен кивком указал Бланделлу на Ларри: – Вот человек, который вызвался на передовую, в самую гущу сражения, получил пулю, а рассказывает лишь о том, как геройствовал другой солдат. Ноэл оценит. – Он протянул Ларри руку: – Горжусь таким сотрудником!

Руперт Бланделл, провожая Ларри по коридору к выходу, шепнул:

– Он ведь не идиот. Сам понимает, что вышла полная хрень. Даже спрашивал меня, не подать ли в отставку.

– А ты что?

– Сказал, все зависит от причин провала. Внешние они или внутренние. И извлек ли он урок.

– Боже, Руперт, ты прямо его духовник.

– У нас странные отношения. Но он человек необычный. Тщеславен, как ребенок, но на самом деле застенчивый и добросердечный. Эдвина совсем другая. А для него главное – ее одобрение. Которого не так-то просто добиться – у Эдвины высокая планка.

– Эдвина Маунтбеттен? Эта пустышка?

– Согласись, любой человек куда сложнее, чем кажется.

Уже в дверях, прощаясь с Ларри, он добавил:

– Ты это серьезно насчет Эда Эйвнелла?

– Абсолютно. – Я прослежу.

* * *

Армейский лагерь в парке Иденфилд-Плейс теперь напоминал брошенный город. Из двенадцати сотен человек, что отправились отсюда атаковать Дьеп, вернулось чуть более пятисот. Но и они уехали, чтобы присоединиться к другим частям канадской армии на новых квартирах. Полки в войсковых лавках опустели, из обеденных палаток унесли столы и стулья, канадский флаг спустили с флагштока на строевом плацу.

Ларри медленно брел по главной улице, прихрамывая и опираясь на трость. Вернувшись в Иденфилд за пожитками, оставшимися в фермерском доме, где его расквартировали, он решил почтить память тех, кто не вернулся назад.

И вот теперь шел по липовой аллее к пруду. К домику, где он впервые увидел Китти. Теперь тот солнечный день кажется далеким прошлым. Думать о Китти было нельзя – иначе сразу вспомнишь об Эде, о том, что тот, возможно, погиб на пляже у Дьепа. От одной этой мысли Ларри охватило смятение. Он покачал головой, отгоняя постыдную надежду.

Возвращаясь по аллее к большому дому и гадая, здесь ли Джордж Холланд, Ларри заметил знакомый силуэт:

– Китти?

Девушка бросилась к нему бегом:

– Ларри! – И обняла, смеясь: – Так и знала, что это ты! – Осторожней! Я еще некрепко стою на ногах.

– О Ларри! Как я рада тебя видеть!

Ее глаза сияли, милое лицо светилось радостью.

– Не думал, что ты еще здесь. Разве ваших не перевели отсюда?

– Я уволилась. По одиннадцатому параграфу.

Этот параграф касается только женщин.

– Китти! Ты ждешь ребенка!

Она кивнула, улыбнулась:

– У меня есть и другая хорошая новость: Эд жив! Он в плену.

– О! Слава богу! – тихо выдохнул он.

На душе вдруг сделалось легко-легко. Прежде Ларри мучили подспудные угрызения, как будто любовь к Китти означала, что он желает Эду смерти. Но Эд не умер. Едва осознав это, Ларри понял, что все идет как надо. Эд такой благородный, такой храбрый, он заслужил жизнь, любовь Китти. Заслужил счастье стать отцом ее ребенка.

Китти была тронута его искренней радостью:

– Вы ведь на самом деле хорошие друзья.

– Эд – часть моей жизни.

Она осторожно взяла его под руку, и они вместе пошли к дому.

– Как хорошо, что у Эда есть ты, – сказала она. – Значит, он умеет выбирать друзей.

– И жен.

Это напомнило Китти о других новостях.

– Представляешь! Джордж собирается жениться на Луизе! – Да что ты говоришь!

– Ты удивлен?

– Не очень. Хотя ума не приложу, как Джордж вообще собрался с силами, чтобы изменить свою жизнь.

– Вряд ли это его заслуга. Наверняка все устроила Луиза.

Ларри даже загрустил. Все вокруг него женятся – в военное время каждый торопится жить.

– А рожать где будешь?

– Дома. Со мной будет мама.

– В уилтширской глуши.

– Между прочим, Малмсбери – один из древнейших городов Англии. Мы этим очень гордимся. А еще один из самых скучных. Так что ты обязательно должен меня навестить.

– И город.

– Конечно. Его тоже нужно непременно увидеть.

Они зашли в домик.

– Без канадцев здесь просто ужасно. Мы все по ним так скучаем. В Дьепе был ад, да?

– Говорят, погибли семь из каждых десяти, – кивнул Ларри.

– Даже представить не могу. Знаю, что так нельзя, я могу думать лишь о том, что вы с Эдом живы.

– Почему же нельзя? Человек так устроен. Невозможно переживать обо всех.

– Знаешь, Ларри? – Китти схватила его за руки и прошептала, будто делясь сокровенным: – Я буду любить моего малыша крепко-крепко.

12

В первые дни июня дождь то и дело сменялся солнцем. В косых лучах раннего утра васильки в заброшенной части сада горели синим огнем. Светомаскировочных штор в спальне не было – летом свет можно не включать до самой ночи.

Китти, как обычно, проснулась рано, разбуженная детским плачем. Почему малышка не способна просыпаться тихо? Всякий раз она пробуждалась в своей кроватке с тревожным криком, будто испугавшись, что все ее бросили. Китти тут же вскочила и взяла дочку на руки.

– Тихо, тихо, моя милая. Не плачь, милая. Мама здесь.

Сев на кресло с высокой спинкой, она расстегнула ночную сорочку. Найдя сосок, малышка успокоилась и зачмокала. Китти прижимала ее к себе, гладила по легким волосам, ощущая кожей ее горячее крохотное тельце – девочке не было и месяца.

– Ты моя малышка, девочка моя, моя единственная кроха. Мама будет тебя любить всегда-всегда.

Эти ранние утра стали для нее бесценны. Китти понимала, что они никогда больше не будут столь близки. В те дни они полностью растворялись друг в друге, она была для дочурки всем: питала, согревала, защищала, окружала любовью. В благодарность крошечное создание поселилось в ее мыслях и в доброй половине снов.

Ее назвали Памелой в честь бабушки Китти. Когда пришла пора выбирать имя, мать спросила, как зовут женщин в семье Эда. И Китти поняла, что не знает. Не знает слишком многого.

– Папа к нам обязательно вернется. Ты ведь будешь его маленькой принцессой, правда? А он будет тебя любить больше всех на свете!

Крошка Памела наконец наелась и заснула. Китти залюбовалась на нее: голубоватые тени на веках, яркие, словно утро, щечки, хорошенькие губки, подрагивающие во сне. Она поцеловала ее, зная, что не разбудит, и осторожно опустила в кроватку.

Китти, тоже проголодавшись, босиком отправилась на кухню и подняла тяжелые светомаскировочные шторы. Солнце хлынуло в знакомую с детства комнату, засверкал белый кафель на стенах, а на выскобленный кухонный стол легла золотая полоса. Взяв железный крюк, Китти открыла заслонку кухонной плиты «Рэйберн», бросила в топку горсть углей, открыла поддувало и поставила чайник.

В кладовке, до войны всегда забитой вкусной снедью, теперь стояли банки с маринованной капустой и яблочным чатни и лежала картошка с приставшими комьями земли. Мать пристрастилась выращивать овощи – «Без лука не проживешь». В мирное время Китти отрезала бы себе кусок оставшегося с вечера пирога с телятиной или знаменитой материной имбирной коврижки, тугой и маслянистой. Нынче же – лишь тонкий ломоть хлеба без масла – продуктовых карточек на следующую неделю еще не выдали.

Китти поставила на плиту кастрюльку овсянки, досадуя, что забыла замочить крупу с вечера. Заварила чай. В кладовке оставалось молоко, положенное ей как кормящей матери.

Овсянку Китти подсластила ложечкой драгоценного, сваренного еще до войны ежевичного варенья. В трубах зашумела вода – это мама проснулась в спальне наверху и открыла кран. Вот-вот она спустится сюда, и безмятежному утру настанет конец.

Китти скучала по военной жизни. Скучала по «хамберу». Она была почти готова признать, что скучает даже по войне, ведь здесь, в этом старинном городке, кажется, ничего не изменилось, разве что карточки ввели. Главные дороги по-прежнему пролегают на востоке и западе от города, каналы и железнодорожные пути тоже проходят в стороне.

Вновь поселиться в родительском доме было непросто. Когда беременность подтвердилась и стало известно, что Эд в плену, Китти поняла, что жизнь круто изменилась. Теперь ее дело – растить крошку Памелу и ждать окончания войны и возвращения Эда. Вот тогда они заживут своим домом, все втроем, и Китти больше не придется чувствовать себя обязанной матери.

Вот миссис Тил спустилась на кухню и участливо заворковала:

– Как ты сегодня, голубушка? Я слышала, Памела ночью хныкала, и уже собралась встать и напомнить тебе, чтобы ты не забывала выкладывать ее на животик, иначе она не заснет. Смотрю, хлеб ты не тронула, а ведь я последний кусок специально для тебя оставила. Завтра он все равно уже пропадет. Какое прекрасное утро! Можно бы погулять с Памелой в колясочке. Свежий воздух для таких крошек – это все! Гарольд так любил гулять – прямо плакал, когда мы возвращались домой.

Вестей о Гарольде не было уже несколько недель. Миссис Тил отвела глаза и заморгала, точно от соринки в глазу.

– Ты была совсем другой, тебе совсем не нравилось в коляске, и я никак не могла понять почему, – продолжала мать. – Иногда я спрашивала себя, что тобой вообще движет. Я до сих пор не понимаю, почему ты отказала молодому Рейнолдсу. Идеальная пара была бы, и он тебя просто обожает. Правда, он в церковь ходит, а ты нет, хоть я не понимаю почему. Ты так прекрасно пела в церковном хоре, а Роберт Рейнолдс – парень с хорошими перспективами, все так говорят. Хоть у отца спроси.

– Мамочка, я замужем.

– Да, голубушка, конечно. – Правду сказать, у миссис Тил это как-то вылетело из головы. Муж Китти мелькнул в ее жизни и исчез, и кто знает, какие еще страдания успеет принести проклятая война. – Роберт Рейнолдс, оказывается, так и не женился, все прямо удивляются, но я-то знаю, он юноша серьезный, и уж если что решил, то не отступится.

– Надеюсь, ты не хочешь сказать, что решил на мне жениться.

– Нет, конечно нет. Но если честно, я даже не уверена, знает ли он о твоем замужестве. В конце концов, и венчались-то вы не так, как все ожидали. Не дома, не в церкви аббатства, и в такой спешке – мы толком никого оповестить не успели, – и без Гарольда. А уж Майкл как расстроился, что его не пригласили провести службу.

– Папа не расстроился ни капли, и ты это прекрасно знаешь.

– Он только так говорит, чтобы тебя не огорчать, а на самом деле еще как расстроился, ты же понимаешь.

Китти встала из-за стола:

– Пойду-ка Пэмми проведаю.

Матери, как обычно, удалось вывести ее из себя. В коридоре она столкнулась с отцом, который спускался вниз, уже облаченный в костюм священника с высоким твердым воротником. Круглое розовое лицо просияло при виде дочери.

– Китти, милая моя! – Он обнял ее. – Ты не представляешь, какое счастье для меня видеть тебя каждое утро.

– Ты ведь не расстроился, что не ты нас венчал, правда, пап?

– Нисколечко. С чего бы мне расстраиваться? Мало я, что ли, за всю жизнь народу повенчал? Я был страшно рад, что могу ничего не делать, просто любоваться тобой.

В почтовую щель, прошелестев, упала газета. Майкл Тил взял из проволочной корзины утренний выпуск «Таймс» и, не раскрывая, ткнул ею в Китти:

– Передашь своему прекрасному чаду поцелуй от дедушки.

Он прошел в кухню. Китти замерла на лестнице, услышав ледяной голос отца:

– Я же запретил тебе говорить Китти, что расстроился из-за ее свадьбы.

– Но, Майкл… – Интонация матери сладкая, вкрадчивая.

– Кто ты после этого? Умная?..

– Я дура, Майкл.

Дальше Китти слушать не хотелось. Она поднялась в спальню. Крошка Памела тут же проснулась и таращила на нее большие глаза.

– Хорошо поспала, солнышко? Может, хочешь чистенький свежий подгузничек? А потом прогуляемся к реке и посмотрим на лебедей.

Умом миссис Тил, может, и не отличалась, однако к ведению хозяйства в военное время у нее обнаружился недюжинный талант. Едва узнав о беременности Китти, она начала готовиться к появлению ребенка. Так что Китти, приехав на последнем месяце в Малмсбери, получила в подарок четыре хлопчатые рубашечки, четыре распашонки, три вязаные кофточки, три пары вязаных пинеток и две вязаные шали. И, что самое удивительное, матери удалось раздобыть довоенную коляску «мармет», за которую отец выложил десять фунтов.

В ней Китти и катала малышку вдоль берега Эйвона, ловя восхищенные и завистливые взгляды других молодых матерей. Вдоль реки были расставлены большие бетонные противотанковые блоки – по слухам, для защиты секретного завода в Каубридже. Никто не знал, что там производят. Ходили слухи, будто богачи за взятки пристраивают туда своих сынков, спасая от призыва.

Китти война надоела. Вслух она этого не говорила, опасаясь обвинений в пораженчестве, но мечтала только об одном: пусть кончится война и Эд вернется домой. Все затянулось слишком надолго, чтобы чувствовать себя по-прежнему в строю. Мир устал. Хотелось начать новую жизнь.

Самое тяжелое, что невозможно вспомнить Эда. Они слишком мало пробыли вместе. В памяти остались лишь собственные чувства, восторг и счастье оттого, что он рядом. Но лицо затуманилось, осталось только выражение, вернее, ощущение от этого выражения, когда он смотрел на нее улыбаясь – одними губами, не глазами, как будто он в этот миг не здесь, а где-то далеко. Конечно же у нее была его фотография, но Китти столько раз в нее вглядывалась, что затерла ее взглядом. Эд с фотокарточки больше на нее не смотрел.

Она катила коляску по тропинке вдоль реки, а потом возвратилась по Хай-стрит. Очередь в магазин «Маллардс» была короче, чем обычно, и Китти встала в конец, улыбаясь тому, как умиляются ее малышке другие женщины. Одна из них с робкой улыбкой заметила:

– Говорят, ваш муж получил Крест Виктории.

– Да, – ответила Китти.

– Как же вы, наверное, гордитесь.

– Еще бы!

Подошла ее очередь. Китти достала две продовольственные книжки, свою и Памелы.

– Смотри, чтобы и тебе досталось, – женщина заглянула в коляску, – твой папа герой.

Вернувшись домой, Китти обнаружила, что мать ее ищет.

– К тебе гость, – сообщила она.

Китти подняла Памелу из коляски.

– Кто?

– Я не разобрала, как его зовут.

В гостиной посетителя не было. Пройдя на кухню, Китти обнаружила, что дверь в сад открыта. В дальнем его конце стоял человек в военной форме.

Китти шагнула с крыльца с Памелой на руках. Мужчина обернулся на звук шагов.

– Ларри!

Ее переполняла радость, он счастливо улыбался в ответ – без фуражки, рыжие кудри золотом сверкали в солнечном свете, будто нимб. Курносый веснушчатый ангел с тревожными глазами.

– О Ларри! Как чудесно, что ты приехал!

– Разве я не обещал навестить маленькую незнакомку?

Он внимательно смотрел на ребенка. Памела, замерев, тоже не сводила с него внимательных глаз.

– Привет, – ласково произнес он наконец. – А ты красавица.

– Можешь подержать ее, если хочешь.

– Можно?

Ларри ухватил малышку – слишком крепко, как все мужчины, будто боясь выронить, – и принялся укачивать, расхаживая туда-сюда по маленькой лужайке. Китти засмеялась.

– Я что-то делаю не так?

– Нет, нет. Наверное, она немного удивилась.

Памела заплакала, и Ларри поспешно протянул ее Китти.

– Мы часто плачем, – объяснила та.

Оказавшись на руках у матери, крошка тотчас закрыла глаза и заснула.

– К счастью, поспать мы тоже любим.

Ларри сиял.

– Я так рад тебя видеть, Китти! Я бы и раньше приехал. Но ты ведь понимаешь.

– Как твоя рана?

– О, я с этим разобрался. Побаливает иногда, но, как видишь, ноги держат. Работу, правда, разрешают только сидячую.

– Вот и прекрасно.

Китти догадывалась, что мать рвется поговорить с гостем и наверняка уже где-нибудь их подкарауливает.

– Давай пока побудем здесь, – предложила она Ларри. – День просто чудный. Ты не против?

Они уселись на железной скамье у заброшенного сада и разговорились, вспоминая те несколько недель в Сассексе – недель, когда они, все трое, были вместе.

– Будто из другой жизни, а? – вздохнула Китти. – А потом все раз – и оборвалось.

– В том кровавом шоу мы потеряли больше трех тысяч человек убитыми и пленными. Теперь про него не любят вспоминать – а там ведь был сущий ад.

– О Ларри. Иногда мне кажется, что я больше не вынесу. Он вытащил из ранца газету.

– Гляди, что я привез.

Это был номер «Лондон газетт» с указом о награждении Эда. Китти стала читать, но смысл будто ускользал.

Его Величество всемилостиво жалует Крестом Виктории Эдварда Эйвнелла, лейтенанта 40-го диверсионно-десантного батальона морской пехоты. 19 августа 1942 года под шквальным огнем лейтенант Эйвнелл высадился в Дьепе… Около пяти часов… переносил раненых солдат, пересекая открытый пляж под огнем противника… отчаянно рискуя собственной жизнью… спас как минимум десятерых… отринув последнюю возможность покинуть берег… Выдержка и храбрость этого героического офицера никогда не будут забыты…

– Крестом Виктории награждают, если подвиг засвидетельствовали не менее трех человек, – объяснил Ларри. – У Эда больше двадцати свидетелей.

Китти протянула ему газету.

– Нет. Это тебе. И Памеле.

– Я знаю, что он герой, Ларри. – В ее глазах блеснули слезы. – Мне без конца об этом твердят. – Ей хотелось задать тот, измучивший ее вопрос: почему он не сел на ту последнюю баржу и не спасся?

– Он вернется, – заверил Ларри, словно прочитав мысли Китти. – Вы снова будете вместе.

– Он в лагере, в месте под названием Айхштет. Я посмотрела на карте. Это севернее Мюнхена.

– Может, через год, но он вернется домой.

– Еще год, – вздыхает она, глядя на спящую на руках малышку.

– Ну и как тебе в роли мамы? Должен сказать, тебе идет. – О, это ни с чем не сравнить. – Китти покачала головой. – Совершенно небывалое состояние. То плачу без причины, то сердце разрывается от счастья. То чувствую, что мне тысяча лет: скучно, хоть вой, и хочется снова быть юной и беспечной. Но если я потеряю ее, то умру. Как-то так, понимаешь?

– Как не понять.

– Милый Ларри. Как я рада, что ты приехал. Ты надолго?

– Поеду назад после обеда. Меня подбросил парень из военной разведки, есть тут какой-то секретный объект поблизости.

– Так скоро… – Лицо у Китти вытянулось. – Давай не будем говорить о войне.

– О чем ты хочешь поговорить?

– Я наконец добралась до той книги, которую ты мне дал. «Смотритель».

– И как тебе?

– Если честно, не то чтобы захватывает. Наверное, потому что священников вокруг меня и так хватает.

– Тяжеловата, это точно. Что-то вроде морального триллера. Сможет ли добрый, но слабый человек найти в себе мужество поступить по совести.

– Да, это я поняла. Под конец полегче пошло. Но бедный мистер Хардинг божий одуванчик. Ну и, на мой взгляд, Троллоп мог бы придумать для архидьякона наказание посерьезнее. Я ждала, что его публично унизят.

– О, да ты суровый судья, не то что я. Мне и архидьякона жалко, ведь у него есть потайной шкафчик и припрятанный томик Рабле.

– Мне так хочется верить, что в конечном счете побеждает добро, – призналась Китти. – Но согласись, в жизни так бывает не всегда.

– Значит, к этому надо стремиться.

– Ларри! – Она сжала его ладонь свободной рукой. – Как же хорошо, что ты приехал.

Его пригласили разделить скромный обед. Мистер Тил, вернувшийся из аббатства ровно в час, то и дело одаривал гостя улыбкой.

– Ну, что скажете о бомбежке Пантеллерии? Я всегда говорил, что вторжение начнется в Средиземном море. Сицилия – просто открытая дверь.

Отец и мать наперебой читали указ о награждении Эда, смакуя каждое слово.

– Если кто и заслужил Крест Виктории, так это он! – уверял мистер Тил.

– Ларри был там, – объяснила Китти, – видел его.

– Господи! – воскликнул ее отец. – Вот кому есть что рассказать! А у меня всего-то хлопот, что ремонт в аббатстве.

– Однажды война закончится, – заверил его Ларри. – Тогда нам снова захочется любоваться величественными старыми церквами и цветущими васильками.

– Ларри романтик, – улыбнулась ему Китти. – Он ведь художник.

– Художник! – разволновалась миссис Тил.

– Я люблю рисовать, – признался Ларри.

– Нарисуйте Китти, – попросил мистер Тил. – Я постоянно твержу, что надо написать ее портрет.

– Боюсь, на портрет я не решусь. Мастерства не хватит.

– Ларри пишет, как Сезанн, – объяснила Китти. – Пятнами и изменяя цвет.

– Очень точное описание, – усмехнулся Ларри.

Настал час расставания. Китти проводила друга до перекрестка, оставив Памелу на попечение матери.

– Ты ведь знаешь, к твоим работам я отношусь куда серьезней, Ларри. Я просто шучу.

– Да, я знаю.

– Спасибо, что так хорошо поговорил с папой.

Ларри поднял на нее глаза:

– Тебе, должно быть, тяжело? Без Эда?

– Пожалуй. О Ларри. Мне кажется, я начала его забывать. Это так страшно.

Китти с трудом сдерживала слезы, покуда Ларри не обнял ее на прощание. Тут она позволила себе немного всплакнуть.

– Война не вечна, – снова повторил он.

– Я знаю. Знаю, что не вечна. Я должна быть сильной ради Памелы.

Он осторожно поцеловал ее в щеку.

– Это от Эда, – сказал он. – Сейчас он думает о тебе. Он так сильно тебя любит.

– Милый Ларри! Можно поцеловать его в ответ?

Она прижалась губами к его щеке. Они замерли на мгновение, а потом, отстранившись, снова зашагали к перекрестку.

Ларри уже ждали. Когда он забрался в машину, Китти вдруг вспомнила:

– На днях пришли новости о Луизе. Она теперь хозяйка замка.

– Да здравствует леди Иденфилд! – улыбнулся Ларри.

Машина тронулась, направляясь к дороге на Суиндон, а Китти побрела назад.

13

После рейда на Дьеп немцы нашли нескольких своих солдат, застреленных в голову и со связанными за спиной руками. Тут же возникло предположение, что это работа десанта. Так что военное руководство Германии приказало надеть всем пленным коммандос наручники и не снимать до особого распоряжения.

После следующего десанта, на остров Сарк, также были найдены убитые со связанными руками. Взбешенный Гитлер издал секретное распоряжение, известное как Kommandobefehl – «Приказ о диверсантах». Документ, существовавший всего в двенадцати экземплярах, гласил:

В ходе ведения войны на протяжении длительного времени нашим противником использовались методы, прямо противоречащие Женевской конвенции. Поведение так называемых коммандос отличается особенной жестокостью и коварством… В этой связи приказываю: начиная с настоящего момента все военнослужащие, выступающие против немецких войск в составе так называемых десантных рейдов… подлежат уничтожению.

Приказ одобрили не все. Фельдмаршал Роммель отказался передавать приказ своим подчиненным, полагая, что он нарушает неписаные правила ведения войны. В лагерях для военнопленных его выполнение зависело от настроения руководства. Так, в офлаге VII-B под Айхштетом пленных коммандос заковали в наручники, но не передали Sicherheitsdienst – Службе безопасности. Не из сострадания к пленникам, а по причине межведомственных трений.

В общем, лагерное начальство, узнав о награждении Крестом Виктории Эдварда Эйвнелла, лейтенанта 40-го диверсионно-десантного батальона морской пехоты, пришло в ярость.

Еще до рассвета двое полусонных ординарцев сдернули пленного с койки в пятом блокгаузе и, не снимая наручников, вывели на плац, где приказали встать перед каменной насыпью, что поднималась к лагерштрассе и кухонному блоку.

Прибывший из комендатуры оберштурмфюрер открыл папку и, подсвечивая фонариком, начал зачитывать приказ. Бумага отбрасывала свет ему на лицо. Эд не знал ни слова по-немецки, но понял: это смертный приговор. Дочитав, оберштурмфюрер достал пистолет и велел пленному встать на колени. Значит, обойдутся без расстрельной команды.

Эда охватил ледяной холод. Разум сохранял невозмутимость, но тело бунтовало: в горле пересохло, в кишках забурлило. Следовало бы закрыть глаза, но Эд смотрел прямо перед собой. Видел посветлевшее небо и грачей на деревьях по другую сторону плаца, слышал их крики. Ощущал резкую боль в запястьях, зажатых наручниками, и такой напор в кишечнике, что всерьез опасался обделаться. Убил бы за сигарету. Или умер за нее.

Громкая команда. Эхо пистолетного выстрела. Испуганные грачи взмыли в рассветное небо.

Оберштурмфюрер опустил пистолет и удалился; Эда снова отвели в пятый блокгауз.

– Что это было? – спрашивали у него другие пленные.

Эд и сам не понимал.

Назавтра мизансцена повторилась. Вывод до рассвета, зачитывание приказа, выстрел в воздух. И на следующий день. Но к страху привыкнуть нельзя – каждый раз может оказаться последним. Каждый раз тело подводило, но никто этого не знал. Выглядел Эд по-прежнему бесстрастным и исполненным достоинства.

Наконец стало ясно: его хотят не убить, но сломать. Либо, возможно, это лагерные офицеры попросту забавляются со скуки. Ходят слухи, будто в караулке спорят на сигареты, сломается ли он и когда. Пока ты рассуждаешь о ценности собственной жизни и смысле смерти, для кого-то все это – лишь азартная игра.

Герой не ломается. Виду, по крайней мере, не подает.

* * *

В декабре 1943 года после пятисот дней плена наручники были сняты.

* * *

К апрелю 1945 года война уже явственно шла к концу. Эд находился в лагере почти тысячу дней.

По слухам, американские войска уже форсировали Рейн и стремительно приближались. Рано утром начальник лагеря выстроил пленных на плацу и объявил, что всех переведут на восток, в Мосбург, – из соображений безопасности. Пленным офицерам раздали сухой паек и маршевой колонной отправили по айхштетской дороге, где по ним отбомбились пять американских «тандерболтов», приняв за немцев. А потом полчаса обстреливали из скорострельных пушек, хотя люди отчаянно махали руками. Четырнадцать британских офицеров были убиты, сорок шесть ранены. Выживших вернули в лагерь.

Эд Эйвнелл оказался в отряде, получившем приказ хоронить убитых.

– Чего, черт возьми, и следовало ожидать, – заметил один из его товарищей. – Называется, отдали жизнь за свою страну.

Эд не ответил. Уже давно он предпочитал молчать.

* * *

Тем же вечером пленных снова выстроили в колонну и под покровом темноты отправили маршем на юго-восток. На рассвете их уложили спать в каком-то амбаре. После заката марш продолжился. Денно и нощно высоко над головами ревели американские самолеты. Под холодной изморосью пленные шагали через Эрнсгаден и Майнбург, слабея с каждым днем. За семь суток перехода умерло четверо. На восьмой день колонна достигла Офлага V – огромного лагеря в Мосбурге. Здесь держали более тридцати тысяч пленных всех званий и национальностей. Вечером, когда разразилась гроза, кто-то сказал, будто Бавария просит сепаратного мира. Было слышно, как работают американские орудия. Говорили, седьмая армия уже близко, в Ингольштадте. Бараков не хватало – в каждый набивали по четыреста человек. Еды тоже.

На следующее утро начальник лагеря отправился на поиски американского офицера, ранг которого позволял принять капитуляцию, и к полудню лагерь был сдан. На территорию вошла третья рота 47-го танкового батальона 14-й бронетанковой дивизии третьего корпуса третьей американской армии. Подняв звездно-полосатый флаг под радостные крики освобожденных, солдаты сообщили, что людей будут эвакуировать на «дуглас-дакотах» по двадцать пять человек за раз. Эвакуация начнется, как только оборудуют взлетно-посадочную полосу.

Эд улыбнулся, глядя вдаль, и с наслаждением затянулся американской сигаретой.

– Нам теперь, парни, торопиться некуда.

В первый день мая над лагерем кружился снег. Поползли слухи о смерти Гитлера, но было не до него: все слишком вымотались и изголодались. Каждому хотелось лишь одного: скорее попасть домой.

Третьего мая их погрузили на трехосные грузовики и перевезли в Ландсхут. В окнах вдоль дороги виднелись белые флаги. В Ландсхуте бывших военнопленных разместили в пустых квартирах, по шесть человек в комнате, и выдали пайки. Снова началось ожидание.

Снег сменился дождем, а сильный ветер не позволял самолетам взлететь. Американских военнопленных, прибывших раньше, отправили в первую очередь, как и партию из семисот индийцев. Обещали прислать две сотни самолетов из Праги, но прибыло только семьдесят.

Утром седьмого мая очередь наконец дошла до Эда. «Дакота» приземлилась в Сент-Омере на севере Франции. На следующий день британских узников, вымытых и обработанных от вшей, «ланкастеры» доставили на базу в Даксфорде, около Кембриджа. Прошло двадцать пять дней с тех пор, как они покинули лагерь. И два года, восемь месяцев и двадцать дней, как Эд оставил Англию.

Оттуда он отправил две телеграммы: одну родителям, другую – жене. Уполномоченный по репатриации, заметив его имя в списке, отрапортовал командующему базой, молодцеватому командиру эскадрильи.

– Мне сказали, у вас Крест Виктории, – начал тот.

– Да, – ответил Эд, – мне тоже так говорили.

– Я горжусь тем, что вы здесь. Могу я для вас что-то сделать?

– Нет, спасибо, сэр. Главное для меня – вылететь утром.

– Молодец. – Командир эскадрильи пожал ему руку. – Черт возьми, какой молодец.

* * *

На вокзал Кингз-Кросс Китти приехала заранее и теперь ждала, крепко держа Памелу за руку. Девочке недавно исполнилось два года, она уже сама ходила, но размеры вокзала ее точно парализовали. На Китти было ее самое красивое довоенное платье, поверх него – пальто из темно-серой шерсти: весенний день выдался прохладным.

– Папа! – выкрикнула Памела, показывая на человека, идущего по платформе размашистыми шагами.

– Нет, это не папа. Я скажу тебе, когда он появится.

Они с Памелой начали репетировать, едва получив телеграмму. Китти хотела, чтобы дочь поцеловала отца со словами «Привет, папа!».

Рядом стояли другие женщины, тревожно оглядывали длинные платформы. Одна держала букет цветов. Китти казалось, Эд вряд ли обрадовался бы цветам, хотя на самом деле никто этого не знает. Она писала ему о домашних новостях, в основном о Памеле, какая она красивая и какая способная. Писала и о том, что уехала с дочерью из родительского дома в Иденфилд-Плейс, где Луиза подыскала им местечко на время, пока они дожидаются Эда. А потом все вместе переберутся в новый дом.

Ответные письма Эда были странными. Он писал об абсурдности жизни, которая его окружает, о низости человеческой натуры, но никогда не рассказывал о том, что чувствует, и не спрашивал о дочери. Письма неизменно заканчивались словами «Я люблю тебя». Но это не делало их теплее.

– А ты на что рассчитывала? – спросила Луиза во время очередного ночного разговора. – Вы пробыли вместе три недели почти три года назад. Придется все начинать заново.

– Знаю, ты права, – признала Китти, – но он самый важный человек в моей жизни, не считая Памелы. Я думаю только о нем.

– Мой совет: на многое не рассчитывай.

Стоя на вокзале Кингз-Кросс, Китти не понимала, что с ней творится. Хотелось лишь одного: чтобы все наконец закончилось. Она так долго ждала этого момента, что, когда он настал, ей сделалось страшно.

– Привет, папа, – сказала Памела молодому летчику, стоящему на платформе.

– Нет! – одернула Китти, чуть резче, чем следует. – Я сама скажу тебе, когда папа придет.

Памела, почувствовав упрек, подняла личико на мать: взгляд растерянный, губки надуты.

– Папа! – указала она на сидящего на скамейке пожилого человека.

Потом окликнула носильщика с тележкой:

– Папа! Папа!

К ним подбежал запыхавшийся солдат.

– Привет, папа! – воскликнула Памела.

– Прекрати! – Китти едва сдерживалась, чтобы не шлепнуть ребенка. – Перестань сейчас же!

– Папа, – тихонько повторила Памела. – Папа. Папа. Папа.

Она умолкла, только когда прибыл поезд. Громадный локомотив остановился, медленно выдохнув, как живой. Двери вагона открылись, выплеснув пассажиров. Китти уставилась на них невидящим взглядом, боясь, что Эд не на этом поезде, боясь, что он не вернется домой, боясь, что он все же вернется.

Она вспоминала, как стояла на причале в Нью-Хейвене, когда солдаты возвращались назад после первого отмененного рейда, когда люди в ночи сходили по трапу на берег, а она искала его глазами и не могла найти. А потом он вдруг появился прямо перед ней. От этого воспоминания Китти охватила нежность и захотелось обнять его, сильно-сильно, крепко-крепко.

Памела почувствовала, что мама забыла о ней, и потянула за руку:

– Домой. Домой.

Поток пассажиров струился мимо них – в основном мужчины, в основном в форме. Их было слишком много, лица расплывались в мутном от пара воздухе, грохот ботинок по платформе заглушал всхлипы и радостные крики дождавшихся.

Памела заплакала, ей вдруг стало одиноко и тоскливо. И в то же время она ощущала огромное волнение. Продолжая тихонько хныкать, она крепко держала мамину руку, зная, что кожей почувствует тот загадочный и волшебный миг, ради которого они приехали.

Вдруг у Китти перехватило дыхание. Он здесь, хотя его еще не видно. Вглядевшись в поток приближающихся лиц, она вскоре нашла Эда – а он ее еще не заметил. Такой худой, такой грустный. Обритый наголо, поношенная форма, рюкзак. Такой же, как на фотографии, только старше и мудрее. А еще в нем появился аристократизм, которого она прежде не замечала.

«Мой милый, – подумала Китти. – Ты вернулся!»

Наконец Эд ее тоже увидел – просиял, поспешил навстречу, замахал рукой. Китти подняла руку в ответ. И вот он подошел, обнял – Китти приникла к нему всем телом, отпустив руку дочери. Он так исхудал, что каждую косточку можно прощупать. Поцелуй его осторожен, точно Китти из тонкого фарфора. Она тоже поцеловала его, потерлась щекой о его щеку. Потом Эд присел на корточки, знакомясь с дочкой:

– Привет!

Памела молча смотрела на отца. Китти гладила дочь по головке:

– Поздоровайся с папой, милая.

Памела молчала.

– Не надо ничего говорить, – ответил Эд. – Ни к чему.

Он осторожно коснулся ее щеки. Потом встал.

– Пойдем.

– Я все устроила, – объяснила Китти. – До Виктории поедем на такси.

– На такси! Мы что, разбогатели?

– Особый случай.

Памела покорно топала рядом с мамой, время от времени поглядывая на чужого дядьку. Она не понимала, кто он, и даже слово «папа» не очень понимала. Но уступила без боя, едва увидев, как он обнимает мать, едва почувствовав, как та отпускает ее руку, чтобы обнять его в ответ. Отец тут же стал самым могущественным существом в ее вселенной. Когда, опустившись на корточки, он взглянул на нее суровыми голубыми глазами, Памела почувствовала, что с этой секунды ей хочется лишь одного: заслужить любовь и восхищение этого потрясающего незнакомца.

В такси дрожь отпустила Китти, вернулась прежняя разговорчивость.

– Ты так похудел, милый! Я буду тебя кормить и кормить. – Я не буду сопротивляться.

– Даже не знаю, с чего начать. Столько вопросов.

– Давай не будем об этом говорить, – предлагает он.

– Расскажи что хочешь. Расскажи, что мне нужно сделать.

– Да ничего, – ответил Эд. – Просто будь моей прекрасной женой.

И тут Памела, потянувшись через мать, выговорила отчетливо и звонко:

– Привет, папа.

* * *

Луиза приготовила праздничный ужин: на столе настоящая жареная курица. Джордж выставил бутылку мерсо – одну из немногих, что остались после канадцев.

– Героя надо встретить достойно! – объяснила Луиза.

Эд ушел отдохнуть в комнаты над столовой, отведенные для Китти и Памелы: его ждали спальня, гардеробная и ванная. Он отмок в горячей ванне, а потом облачился в одежду, которую одолжил Джордж.

– Я не знала, что еще сделать, – оправдывалась Китти.

– Все замечательно, – ответил Эд. – Я словно заново родился.

Кроватку Памелы переместили в гардеробную. Китти только диву давалась, как спокойно, без протестов дочка приняла изгнание из материнской спальни. Перед сном Эд зашел к малышке. К радости Памелы, от нее, кажется, сегодня больше ничего не требовали. Эд поцеловал ее, погладил щечку указательным пальцем – так же, как в миг их первой встречи. А потом долго смотрел на дочь, почти улыбаясь.

За ужином его возвращение отметили выдержанным бургундским.

– С тобой какой-то газетчик хотел поговорить, – сообщила Китти. – Интересуется, как ты получил Крест Виктории.

– Что ж, ничего он не узнает, – усмехнулся Эд.

– Но мы все так тобой гордимся! – воскликнула Луиза.

– Чепуха это все, – отмахнулся он. – Если можно, давайте поговорим о другом.

В столовой горели свечи. В доме еще виднелись приметы военного времени, но в мягком сиянии свечей они стали почти неразличимы. Все смотрели на Эда – отмытого, в свежей рубашке, свободно болтающейся на отощавшем теле. Лицо, осунувшееся за годы в лагере, обрело строгую красоту средневековых святых. Подобно им, он словно присутствовал в этом мире лишь отчасти. Другая половина его души витала там, куда другим доступа не было.

Той ночью он лежал в объятиях Китти, но любовью они не занимались.

– Мне нужно время, – объяснил он.

– Конечно, любимый. Времени у нас с тобой предостаточно.

Как только Китти уснула, он выбрался из постели и лег спать на полу. Наутро она спросила, не нужна ли ему отдельная комната.

– Всего на пару ночей, – объяснил он. – У меня так долго не было возможности побыть в одиночестве.

– Конечно, – ответила Китти непринужденным тоном, но стараясь не глядеть ему в глаза.

* * *

Теперь Эд ночевал в спальне напротив. Днем он пускался в долгие одинокие прогулки по холмам.

Китти мечтала, что, когда он вернется, у них появится собственный дом. Идею подкинула Луиза, предложив друзьям снять один из фермерских домов на их угодьях. Со смерти Артура Фаннела землю фермы Ривер-фарм возделывали арендаторы Хоум-фарм, а сам дом пустовал. Оплата предлагалась чисто символическая. Но рассказывать об этом мужу Китти не спешила. Ей казалось, что он еще не вполне вернулся с войны.

Оставшись с Эдом наедине, она попыталась разговорить его, чтобы тот рассказал о времени, проведенном в плену.

– Что они с тобой там сделали, Эд?

– Ничего такого, – ответил он. – Некоторым пришлось куда хуже.

Шаг за шагом ей удалось воссоздать его лагерную жизнь. Он говорил ей о голоде и холоде, но как о чем-то несущественном. Казалось, куда большие страдания ему доставляла сама неволя.

– Хочешь сказать, вас заперли в камере?

– Нет, никто нас не запирал. Большую часть времени держали в блокгаузах. Но наручники мешали.

– Наручники?

Он протянул ей обе руки.

– Ты не думай, к стене не приковывали. Но ты не поверишь, сколько всего нельзя сделать, когда скованы руки. И по ночам спать тяжело.

– Сколько ты пробыл в наручниках?

– Чуть больше года.

– Года!

– Четыреста одиннадцать дней. – Он криво улыбнулся, будто стыдясь признаться, что считал дни. – Но от наручников не умирают, – добавил он.

Однажды ночью Китти разбудил внезапный крик. Она бросилась к Эду. Тот, еще не проснувшись, стоял посреди комнаты, вытаращив глаза. Появление Китти разбудило его окончательно.

– Прости, – извинился он. – Господи, прости, пожалуйста.

Она усадила Эда на кровать, обняла. Он свернулся калачиком, прижавшись к ее груди.

– Кошмар приснился, – объяснил он.

– Милый. – Она поцеловала его влажную щеку. – Милый. Ты теперь дома, в безопасности.

Чем больше она узнавала о его страданиях, тем сильнее его любила. Этот ночной крик привязал ее к нему крепче, чем любые слова любви.

Китти незаметно разглядывала Эда, стремясь прочувствовать то, что с ним происходит. В эти дни только и разговоров было что о солдатах, которым трудно вернуться к мирной жизни. Советовали всегда одно и то же: дайте им время. Китти соглашалась дать мужу столько угодно времени, лишь бы он любил ее. Нередко Китти ловила на себе его взгляд и видела, как отрешенное лицо озаряется радостью. Однажды, целуя ее на ночь, прежде чем удалиться к себе в спальню, он признался: «Если бы не ты, я бы позволил им убить меня».

Но главным утешением для Китти стало то, что он любил Памелу, а дочка любила его. Она часами сидела на коленях у отца, крепко прижавшись и уткнувшись носом ему в грудь. Они не разговаривали, просто сидели в одной из старинных гулких комнат, отдавшись на волю жизни.

Часть вторая

Искусство

1945–1947

14

В начале ноября 1945 года после долгожданной демобилизации художник Уильям Колдстрим принял приглашение Лондонского колледжа искусств Кембервелл. Его друзья Виктор Пасмор, Клод Роджерс и Лоуренс Гоуинг там уже преподавали, отчего возникало ощущение, будто художественная школа Юстон-роуд обрела вторую жизнь и переехала на южный берег Темзы.

На первое занятие вечернего отделения Колдстрим пришел в стандартном темно-синем костюме, который выдавался взамен военной формы. В нем он больше походил на банковского клерка, чем на художника. Перед ним сидело двадцать студентов самого разного возраста. Были совсем юные, едва кончившие школу в Даунс или базовые курсы в каком-нибудь захолустье. Были демобилизованные, мужчины и женщины под тридцать, и в их числе – Ларри Корнфорд. Они собрались в одном из классов для живописи; окна обшарпанного здания в викторианском стиле выходили на Пекхэм-роуд, где проезжающие грузовики пытались перекрыть своим ревом скрежет трамвайных колес. Натурщица, полностью одетая, сидела чуть боком на стуле с высокой спинкой.

Колдстрим начал с цитаты из книги Рёскина «Элементы рисунка».

– «Я полагаю, что мастерство художника всецело зависит от тонкости восприятия, и именно этому может научить вас мастер или школа».

Ларри не сводил с преподавателя глаз. Его картины он уже видел – и пришел в восторг. Поражал и сам Колдстрим: тихий, словно бы робкий голос, лицо, почти лишенное эмоций. Он объяснял студентам, как важно научиться прикидывать пропорции на глаз. Велев натурщице встать перед классом, он повернулся к ней и вытянул руку, держа карандаш вертикально.

– Глядя на модель, с помощью карандаша мы замеряем расстояние от темени до подбородка. Отмечаем на бумаге. Смотрим еще раз, теперь меряем расстояние от бровей до рта. Снова отмечаем. И так шаг за шагом получаем правильное соотношение черт лица.

Ларри приступил к выполнению задания. Натурщица была молодая, с густой челкой. Прямые каштановые волосы до плеч обрамляли бледное лицо с сонными глазами. Казалось, девушке безразлично, что ее разглядывают.

Колдстрим молча расхаживал по классу, поглядывая в альбомы. Ларри раздражали все эти замеры: то ли дело быстрые свободные наброски, с которых он привык начинать картины. Его сосед – юный, почти мальчишка, явно думал то же самое: он то и дело хмурился и ворчал под нос. Когда преподаватель в очередной раз проходил мимо, парень не выдержал:

– Это все равно что класть краску по номерам.

– А вы что предлагаете? – невозмутимо отозвался Колдстрим.

– Я хочу писать то, что чувствую.

– Это потом. Сперва надо научиться видеть.

Тем временем взгляд модели, блуждая по классу, остановился на Ларри. Она разглядывала его, нимало не стесняясь, точно считала себя невидимой. Ларри вдруг поразился, что лицо, которое он так покорно измерял, если и не красивое, то определенно незаурядное. Нос великоват, губы пухловаты, взгляд слишком пристальный. Но в целом девушка бесспорно очень привлекательная. И очень самоуверенная, несмотря на юность. Даже властная.

После занятия некоторые студенты подошли к Колдстриму, уже надевавшему бежевое офицерское пальто. Остальные, сложив альбомы, шли к выходу по опустевшим коридорам.

– Бедный старина Билл, – сказал кто-то у Ларри за спиной.

Натурщица. Ларри смутно припоминал, что Биллом зовут Колдстрима.

– Ты его знаешь? – спросил он.

– Нет. Но по нему сразу видно, что он несчастен.

– Неужели?

Ларри как-то не задумывался, насколько счастливы его преподаватели.

– Я Нелл, – представилась она, – а ты?

– Лоуренс Корнфорд. То есть Ларри.

– Лоуренс мне больше нравится. Сколько тебе, Лоуренс?

Ларри настолько поразился тому, как ловко она взяла его в оборот, что даже не сообразил возразить, дескать, ее это вообще-то не касается.

– Двадцать семь.

– Значит, ты воевал и теперь куда старше своих лет. А я только и делала, что тихо сходила с ума среди ханжей. Это нечестно: как только я доросла до взрослого опыта, войну у меня отняли.

– А сколько тебе?

– Девятнадцать. Но вместе с прежними жизнями около девятисот.

– Ты веришь в прошлые жизни?

– Нет, конечно. По-твоему, я спятила? Так что ты здесь делаешь?

– Учусь, – ответил Ларри. – Взращиваю в себе художника.

Они уже вышли на улицу. Впереди шел Колдстрим с группой студентов. Ларри и Нелл машинально направились следом.

– У тебя, надо думать, есть дополнительный источник дохода, – предположила Нелл.

– Мне отец помогает, – покраснев, признался Ларри. – Но у нас с ним договоренность. Он дал мне год.

– Доказать, что ты гений?

– Доказать, что у меня есть шанс.

– Каким образом?

– Я должен буду выставить свои работы. И мы посмотрим, купит ли их кто-нибудь.

Впереди идущие уже завернули в «Приют отшельника», бар на углу.

– Угостишь? – спросила Нелл.

В пабе было накурено и людно. К ним, отделившись от свиты Колдстрима, подошел тот самый нервный парень, что сидел с Ларри на занятии.

– Встреча старых друзей, – кивнул он на компанию. – Они все из Юстон-роуд. Дался нам этот Рёскин, сидим и меряем, точно какие-то закройщики! Я рассчитывал у художника учиться, а он чертежник.

– Думаю, он и то и другое, – пожал плечами Ларри.

– Ерунда! – Голос юноши звенел от презрения. – Художник – всегда художник. Да, он учит нас, чтобы заработать на хлеб, но, даже преподавая, он должен оставаться собой. Что ему до нас? Мы лишь помеха. Я видел его работы. Неплохие. Но в них маловато своего, личного. Нужно больше риска. Больше опасности.

Огласив приговор, он удалился.

– Господи, как же меня допекла нынешняя молодежь! – вздохнула Нелл.

– Сама-то совсем старушка!

– Да я и сама себя допекла. Но я собираюсь повзрослеть как можно быстрее.

– Не торопилась бы!

– А что? Тебе нравилось быть девятнадцатилетним? Это был лучший год твоей жизни?

– Нет, – признал Ларри.

– Ты ведь знаешь, что натурщицы позируют голыми?

– Да.

– Сказать тебе, почему я этим занимаюсь?

– Если хочешь.

– Нет. Я спрашиваю, хочешь ли ты, чтобы я рассказала.

Она пристально смотрела на него взыскующим взглядом. Смущенный Ларри улыбнулся и покачал головой.

– Ты не хочешь, чтобы я тебе рассказывала?

– Да. Да, хочу.

– Ладно. Я уехала из дома и возвращаться не собираюсь. Останься я хоть еще на один день, наверняка умерла бы. Я начинаю все заново и теперь собираюсь жить иначе, среди совершенно других людей. Мне хочется настоящей жизни, а не показушной. И я обрету ее среди людей, которые живут именно так. Да, сама я не художница, но я хочу жить среди художников.

– Кажется, тебе, как и тому парню, хочется опасности.

– Это лишь глупое притворство. Кому нужна опасность? Мне нужна правда.

Прямой напряженный взгляд и бледность чувственного лица добавляли сказанному убедительности. Чем дольше Ларри смотрел на нее, тем больше восхищался.

– Думаю, я хочу того же, – сказал он.

– Так, может, нам стоит помочь друг другу? Стоит, Лоуренс?

– Почему нет?

– Нет, так не пойдет. Нельзя что-то делать только потому, что не можешь придумать причину не делать. Делать надо то, чего сам хочешь. Осуществлять свою мечту.

И ни малейшей улыбки. Нет, она не настолько уверена в себе, как показалось Ларри поначалу. Ее глаза искали его поддержки.

– Да, – согласился он, – да.

– Правило такое: рассказывать о своих желаниях. Будем говорить друг другу правду.

– Идет.

– Начнем с меня. Я хочу дружить с тобой, Лоуренс. – Она протянула ему руку. – Ты хочешь со мной дружить?

– Да. Хочу.

Он взял ее руку и задержал в своей, чувствуя тепло ее пальцев.

– Ну вот, – сказала Нелл. – Теперь мы друзья.

15

– Ну и ну, еле тебя нашла! – Китти обняла Ларри. – Разве можно вот так взять и пропасть, не оставив адреса!

– Я думал, что оставил.

У вокзала в Льюисе их ждала темно-зеленая «уолсли-хорнет».

– Джордж купил ее в тридцать втором. Ну разве не красавица?

Осторожно ведя машину по обледенелой декабрьской дороге в Иденфилд, Китти говорила:

– Увидишь, Эд сильно изменился.

– Понимаю – ему, должно быть, трудно перестроиться.

– Посмотрим, что ты скажешь, когда вы встретитесь.

Ларри смотрел в окно на знакомые холмы Даунс.

– Помнишь дом, где ты был расквартирован? – спросила Китти. – Джордж предлагает его нам за сущие гроши.

– У вас мало денег?

– У нас их вообще нет. Живем на дембельскую пенсию Эда. А точнее, мы живем за счет Джорджа и Луизы. Эд ищет какую-нибудь работу поблизости, но, похоже, без особого энтузиазма.

– У него же, черт возьми, Крест Виктории! Где же благодарность родины?

– Государство платит кавалерам Креста по десять фунтов в год. И то лишь тем, кто уволился со службы. Предполагается, что у офицеров есть собственные источники доходов. – Она свернула на дорогу, ведущую в Иденфилд-Плейс. – Подожди, скоро увидишь Пэмми. Она стала настоящая папина принцесса.

Луиза уже встречала Ларри. Следом, подслеповато моргая, вышел Джордж, он приветственно кивал. Гарет, слуга, принял у Ларри небольшой чемодан и сумку и отнес в подготовленную для гостя спальню. В гостиной уже ждал чай.

– В прошлый раз церемоний было, помнится, поменьше, – заметил Ларри.

– А я скучаю по канадцам, – признался Джордж. – С ними было весело.

– Где Пэмми? – спросила Китти.

– С Эдом, гуляют где-то, – ответила Луиза. – Скоро должны вернуться.

Не дождавшись Эда, Ларри и Китти сами пошли его искать.

– Они, наверное, в роще за прудом, – предположила Китти. – Если не полезли на Даунс.

– Здесь я тебя впервые увидел, – заметил Ларри, когда в сгущающихся сумерках они проходили мимо домика на пруду.

– За чтением «Миддлмарча».

На другом берегу пруда показался Эд с Памелой на плечах. Он крепко держал ее за обе ноги.

– Господи! – вырвалось у Ларри. – Как же он отощал!

Заметив жену и друга, Эд вприпрыжку помчался им навстречу. Малышка заверещала от ужаса и восторга. Наконец, тяжело дыша, он опустил ее на землю.

– Ларри! Старина! – Глаза его сияли, он крепко стиснул руку друга.

– Я бы и раньше приехал, – смутился Ларри, – но не знал, в каком ты состоянии. Только погляди! Ты похож на привидение!

– Я и есть привидение. – Эд встретился глазами с Китти и улыбнулся. – Нет, конечно, я совсем не привидение. И у меня есть дочка – видишь, какая?

Памела с любопытством смотрела на Ларри: почему это папа так ему обрадовался?

– Привет, Памела!

– Привет, – ответила девочка.

– Пошли в дом, – предложила Китти. – Пока чай остался.

Эд обнял друга за плечи:

– О Ларри, Ларри, Ларри. Как же я тебе рад!

– Я тоже рад, старик. Было время, я даже не знал, увидимся ли мы снова.

– Надеюсь, ты рассчитывал встретить меня в раю. Или меня туда не пустят?

– Тебя там встретят с фанфарами, Эд. Ты настоящий герой! – Вот только этого не надо.

– Ладно тебе. Я был на том пляже.

– Не хочу об этом говорить. – Эд снял руку с плеча Ларри. – Расскажи о себе. Чем живешь – искусством или бананами?

– Пока что первым. Я поступил в колледж Кембервелл. Решил заняться ремеслом серьезно.

– Надеюсь, ты им и несерьезно продолжишь заниматься. Искусство должно быть в радость.

– Это не радость, Эд. Это глубокое счастье.

Эд, остановившись, посмотрел ему в глаза:

– Вот за что я бы отдал все на свете.

Позже, в отведенной ему уютной большой комнате над органным залом, с окном на запад, Ларри неспешно переодевался к ужину и думал о Китти. Его пугало то, как он по ней скучает и как радуется, когда она на него смотрит. Но раз ему досталась роль ее верного друга – ее и Эда, значит, он сыграет эту роль.

За ужином Ларри имел случай наблюдать странные отношения Джорджа и Луизы. У нее вошло в привычку говорить о супруге в его присутствии так, будто тот не слышит.

– Что там Джордж с вином возится? Он неисправим! Иногда я удивляюсь, как он по утрам из кровати выбирается. Такого копуши еще поискать.

– Вино на столе, дорогая.

– И салфетку не заправил. Вот увидите, весь галстук в соусе измажет.

Джордж покорно засунул салфетку за воротник и сквозь толстые стекла очков покосился на Ларри:

– Это что-то с чем-то, а?

Эд к еде едва прикоснулся – Ларри перехватил тревожный взгляд Китти на тарелку мужа. Тем временем Луиза отчаянно сокрушалась по поводу карточек на бензин:

– Говорят, норму увеличили, но все равно – четыре галлона в месяц! На таком далеко не уедешь.

– Боюсь, плохи наши дела, – ответил Ларри. – В смысле, дела этой страны.

– Только не надо ныть! – воскликнула Китти. – Вспомните, как это было страшно, когда каждый день беспокоишься, живы твои близкие или нет.

После ужина Эд ускользнул, не сказав ни слова. Луиза и Джордж уселись «играть в пелманизм», за которым привыкли коротать вечера. Луиза раскладывала карты рубашками вверх на длинном столе в библиотеке.

– У Джорджа на удивление хорошая память на игральные карты, – заметила она. – Видимо, оттого, что он так часто разглядывает географические.

Китти и Ларри, оставив их вдвоем, сбежали в Западную гостиную – маленькую, уютную, с семейными портретами поверх зеленоватых обоев и глубокими креслами, обитыми вощеным ситцем. Пару секунд Китти молча смотрела на Ларри, и он тоже молчал, боясь спугнуть эту чудесную близость.

– Ну, – произнесла она наконец.

– Кажется, он не в лучшей форме.

– К врачу идти не хочет. Вообще не хочет никого видеть. – А с тобой он как? – спрашивает Ларри.

– Добрый, нежный и любящий. Ты видел, какой он с Пэмми. Но в основном предпочитает быть один.

– И чем он тогда занимается?

– Не знаю. По-моему, ничем. Просто думает. А может, даже не думает. А хочет побыть один, чтобы отключиться.

– Похоже на нервный срыв.

– В лагерях ему пришлось пройти через ад. Четыреста одиннадцать дней он провел в наручниках.

– Господи! Бедняга.

– Я уже не знаю, что и делать. – Она то и дело стискивала руки и потирала их, словно пытаясь избавиться от невидимого пятна. – Ты поможешь нам, Ларри?

На милом лице застыла немая мольба, выдающая горе, которое невозможно облечь в слова.

– Я попробую поговорить с ним, – пообещал Ларри. – Но захочет ли он говорить со мной?

– Уж если не с тобой, то больше ни с кем.

– Ты говоришь, он ищет работу.

– На самом деле нет. Конечно, он понимает, что должен зарабатывать на жизнь. Но едва ли в нынешнем состоянии его кто-нибудь наймет.

Ларри задумчиво кивнул.

– Я так его люблю, Ларри, – а мы спим в разных спальнях. Это он так хочет. – В ее глазах блеснули слезы. – А я даже не знаю почему.

– Китти!

– Думаешь, это я виновата?

– Нет. Не ты.

– Мы так долго были в разлуке. Я-то думала, что уж этого он, по крайней мере, захочет.

– Попробую с ним поговорить, – повторил Ларри.

– Прямо сейчас! Пойди к нему прямо сейчас.

– Ты знаешь, где он?

– Да. – Она смутилась и опустила глаза. – Я иногда слежу за ним, на всякий случай. Скорее всего, он в часовне.

– В часовне!

– Там нас венчали, помнишь?

– Конечно, помню.

– Он сидит там в одиночестве. Иногда по нескольку часов.

– Посмотрим, что я смогу сделать. – Ларри поднялся с кресла.

* * *

Из дома в часовню можно было попасть по коридору второго этажа, переходящего в мостик над входом во внутренний двор. Под сводами было темно, лишь над алтарем теплился одинокий огонек.

– Есть здесь кто?

– Ларри? – отозвались из темноты.

– Да, это я.

Эд, лежавший на дубовых стульях для прихожан, поднялся и пошел навстречу другу.

– Тебя Китти прислала?

– Да.

– Милая Китти. Она так старается.

Ларри уже собрался сказать что-нибудь вежливое и сочувственное, но передумал.

– Разобрался бы ты с собой, Эд.

– Вот он, голос разума, – усмехнулся тот.

– Прости. Глупость сказал.

– Нет, ты прав. Но вот какая штука: не уверен я, что смогу с собой разобраться. Но даже если получится, кто разберется с остальным миром?

– Да ну тебя, – хмыкнул Ларри.

– Кругом гниль и бардак.

Перед Ларри возникли полные слез глаза Китти.

– Так не годится, Эд. У тебя жена, у тебя ребенок – а ты валяешься тут и предаешься отчаянию в свое полное удовольствие.

– Ну-ка, ну-ка. – Голос Эда помрачнел. – Это слова Китти?

– Это не слова Китти. Это мое мнение. Мы с тобой пятнадцать лет знакомы. Ты мой лучший друг. Ты – человек, которым я восхищаюсь больше всех на свете. По сравнению с тобой я пустое место.

– Только ля-ля не надо.

– Зачем мне врать? Я был на том пляже, Эд. Я так струсил, что не мог пошевелиться. Думал, так и окаменею на той проклятой гальке. Меня мутило от страха, прямо парализовало – и тут я увидел тебя.

– Не надо, Ларри, – предостерег Эд.

Но Ларри было уже не остановить.

– Я будто ангела увидел. Свистят пули, рвутся снаряды, а он как по парку гуляет. Ты уходил и возвращался, спасая жизнь за жизнью, и каждый раз, отходя от лодки, рисковал собственной головой. И, видя это, я понял, что не боюсь. Ты был моим ангелом, Эд. Благодаря тебе я поднялся, дошел до баржи и выжил. Покуда жив, я не забуду того дня. В тот день ты спас и меня тоже. Клянусь, ты заслужил свой Крест Виктории. Ты сотню таких заслужил. Ты хоть понимаешь, что это значит? Бог был с тобой в тот день, Эд. Я знаю, что ты не веришь в Бога, но поверь мне: на том пляже Он был с тобой. А не со мной, хотя я в Него верую. Он оставил меня в ту секунду, когда я шагнул из баржи в море мертвецов. Бог был с тобой, Эд. Почему? Я объясню. Потому что ты вручил себя Богу, а Бог знает своих. А я не смог себя отдать. Испугался. Вцепился в свою ничтожную жизнь. Думал только о себе. Ты ступал среди ангелов, и Господь увидел тебя и возлюбил тебя. И потому, что Он возлюбил тебя и защитил тебя, ты не имеешь права отчаиваться. Ты обязан любить себя, хочешь ты того или нет. Выбор ты уже сделал – на пляже Дьепа. Теперь это твоя жизнь. Так что очнись и живи.

Ларри раскраснелся, он шумно дышал, яростно теребя свои кудри.

– Вот это речь. – В голубых глазах Эда мелькнула искра. – Ты хоть слово услышал?

– Я услышал все.

– Разве я не прав? Ты ведь знаешь, что прав.

Эд потянулся, вскинув руки вверх, в сумрак, и принялся беспокойно расхаживать взад-вперед.

– Говоришь, я потерял право отчаиваться? Но мы с тобой живем в разных мирах. Я в другом мире, далеко за чертой отчаяния.

– А почему ты живешь в другом мире, не там, где я?

– Не знаю. Может, мы все живем каждый в своем мире. В твоем есть Бог. Ты говоришь, Бог был со мной на том пляже. Почему же Он не был с другими несчастными?

– Я уже сказал тебе, Бог знает своих.

– Ты говоришь, что я вручил себя Богу. А ты же ничего на самом деле не знаешь. Даже не имеешь малейшего понятия.

– Так расскажи мне.

– Зачем?

– Затем, что я твой друг.

Пару секунд Эд молча метался по проходу, к алтарю и назад, точно беспокойный призрак.

– Что ж, – наконец заговорил он. – Я расскажу тебе, как лейтенант Эд Эйвнелл из сорокового батальона морской пехоты заслужил свой Крест Виктории. – Он застыл лицом к алтарю и заговорил тихо, словно исповедуясь: – Вот представь. Я на десантной барже. Кругом дым. Там, впереди, красная зона. Фузилеры пошли прямо перед нами. Трупы в воде, трупы на берегу, воронки от мин, грохот орудий. И тут до меня вдруг доходит: это все – огромная ошибка. Глупость. Бред. Просто так – взяли и отправили людей на смерть! Авантюра, высосанная из пальца кучкой идиотов в Лондоне, которые даже не задумались о цене. А теперь мне тут умирать. Эта глупость, эта жестокость меня прямо взбесила. Командир тоже все понял, не дурак был. Дал приказ разворачиваться – и тут же поймал пулю. Отличный мужик погиб ни за что ни про что. Вот тут я просто вызверился. Не на немцев. На Маунтбеттена и на штабное начальство. И дальше, на весь мир, бессмысленный, жестокий, где люди мучаются неизвестно зачем. А потом у меня словно крышу снесло. Подумал, хватит с меня, пора отдавать концы. Пожил, и ладно. И я пошел к берегу. Снаряды рвутся и сзади и спереди, пули свищут над головой, а меня хоть бы задело! Я не был героем, Ларри. Я был дураком. Я умереть хотел. Поднимался на берег с криком: вот он я! Прошу! А меня ни одна пуля не берет. И тогда я подумал: все равно я жду своей очереди, так почему бы не помочь какому-нибудь раненому бедолаге? И я ходил от тела к телу, переворачивал, пока не обнаружил живого, и поднял его. Парень не виноват, что вляпался. Он на это не подписывался. И я потащил его к барже и снова пошел на пляж, смерти дожидаться. Вот он я! Стреляйте, ну! Слышишь меня, Ларри? Это была не храбрость. А ярость. Я не собирался досматривать эту комедию до конца. Хотел уйти не оглядываясь, покончить со всем, умереть. А смерть меня не берет. Говоришь, со мной был Господь. Не было Его на том пляже. Удрал в самоволку. Знал, чем все закончится, и свалил, чтобы нажраться и забыть. Почему меня не задела ни одна пуля? Удача, только и всего. Ничего такого. Из тех, кто участвовал в высадке, половина убиты или ранены. Значит, половину даже не ранило. Вот я и был из той половины, только и всего. От других, думаю, я отличаюсь только тем, что хотел умереть. Так что ты видел не ангела, Ларри. Ты видел ходячего мертвеца. И жизнь я тебе не спасал. Ты сам это сделал. Я больше тебе скажу – за те же деньги. Там, в красной зоне, в меня не попали, но я все равно умер. Отныне я не принадлежу миру живых. – Он положил руки Ларри на плечи, пронизывая его горящим взглядом. – Ты понял хоть слово из того, что я сказал? Потому что я никогда этого не повторю и не расскажу никому другому.

– Да. Понял, – кивнул Ларри.

– А потом лагерь… Слышал про такой «Приказ о диверсантах»?

– Слышал. Наши лучшие ребята были расстреляны в плену.

– Ну, меня не застрелили, – рассмеялся Эд. – Только сделали вид, что стреляют. Но разница не так велика, как кажется. Когда немец зачитывает приказ, а потом приставляет тебе пистолет к затылку, все очень даже убедительно.

– Так вот что они с тобой сделали!

– Три раза. Развлекались так.

– Господи!

– Знаешь, как выживают? Перестаешь волноваться и хочешь только одного – умереть. Лучше любой конец, чем ужас без конца.

– Но ты не умер, Эд. Ты вернулся домой.

– Домой? Да. Я вернулся домой, получил награду и должен по идее гордиться. Эти высокомерные полудурки, которые играют в войнушку чужими жизнями, считают, что имеют право награждать меня? Да я с ними теперь в одном поле не сяду. Пусть сами поползают по пляжу Дьепа и отмоют его от крови.

– Это была ужасная, ужасная ошибка, – вздохнул Ларри. – Весь мир – ужасная ошибка. И вся жизнь.

– Но ты остался в живых. – Лучше бы другой исход.

– И у тебя есть жена и ребенок.

Эд резко обернулся будто ужаленный.

– Как ты думаешь, почему я до сих пор жив? Тебе не кажется, что, если бы не Китти, меня тут уже не было?

– Но жить по инерции – этого мало, Эд.

– Не говори мне этого! – Он внезапно перешел на крик. – Я делаю все, что могу! Чего тебе еще от меня надо?

– Ты знаешь не хуже меня.

– Хочешь, чтобы я притворялся? Улыбался, говорил, что счастлив, что наш мир – распрекрасное место?

– Нет, – ответил Ларри, – просто позволь ей быть рядом.

– Ты хочешь, чтобы я и ее уволок в ад, в котором живу?

– Она любит тебя, Эд. Она справится.

– Ты мне это и раньше говорил. – Он обличающим жестом ткнул в Ларри пальцем. – Тогда на сенокосе. Ты сказал, что эту тьму вижу не только я. Потому я к ней и пошел, Ларри. Из-за тебя.

– Ты пошел к ней, потому что любишь ее.

– Да. Да, Бог свидетель, я правда ее люблю.

– Тогда почему избегаешь ее?

– Потому что таков мой долг. – Он снова принялся расхаживать туда и обратно по мозаичному полу прохода. – Ты просишь, чтобы я позволил ей быть рядом. Ты даже представить себе не можешь, как я сам этого хочу. Для меня Китти – последнее чистое существо в отвратительном мире. Она и Пэмми. Они обе – самое ценное и святое, что есть у меня. Иисуса и Деву Марию забирай себе. Единственные боги, которым поклоняюсь я, – это мои жена и ребенок. Я не хочу, чтобы их коснулась грязь этого мира. Но эта грязь – во мне самом. Конечно же я хочу, чтобы она была рядом. Конечно же я хочу обнять ее. Разве я не мужчина?

Ларри начал понимать.

– Китти говорит, ты спишь в отдельной комнате.

– Ради ее блага.

– Ты отвернулся от нее, заставил думать, что не любишь по-настоящему, – и все ради ее блага?

– Черт побери! А что я должен делать? Что ты хочешь услышать, Ларри? Да, я плохой человек! Считай меня больным. Вообрази, что у старины Эда проказа или что-нибудь в этом духе. Китти мое внимание не нужно, я тебя уверяю.

– Но оно ей нужно.

– Думаешь, ей понравится, если я ее изнасилую? – выкрикивает Эд из темноты.

Ларри молчал.

– Да, она моя жена. Муж ведь не может изнасиловать жену? Но что, если он плохой человек? Что, если внутри сидит нечто, заставляющее жаждать боли, давить, уничтожать? Секс – это чудовище, Ларри! Я не хочу, чтобы Китти столкнулась с этим чудовищем. – Он бросился мимо Ларри к алтарю.

– И давно это с тобой?

– Не знаю. Может, таким меня сделала война. А может, я всегда таким был.

– По крайней мере, ты мог бы поговорить об этом с Китти.

– Разве она сможет понять? Ты мужчина, ты знаешь, каково это.

– Да.

– Женщине этого не понять. Для них это часть любви. Я не могу говорить с ней так, как с тобой.

– По-моему, ты должен с ней объясниться.

– Да знаю я, знаю. – В его голосе снова зазвучало отчаяние. – Я каждый день жду случая поговорить с ней. И всякий раз упускаю этот случай. Я боюсь потерять ее, понимаешь? Она все, что у меня есть.

– Думаешь, если она узнает, в чем дело, то разлюбит тебя?

– О да! Без сомненья! Посмотри на меня!

– Я ничего такого не вижу, – рассмеялся Ларри.

– Я тоже. Потому что тут, слава богу, темно. При свете дня я бы ничего этого просто не смог сказать.

Послышались шаги – кто-то шел по мостику к часовне.

– Время вышло, – предупредил Эд.

– Поговори с ней, пожалуйста.

– Как-нибудь образуется.

В часовню вошла Луиза:

– Боже, как темно! Вы здесь, безобразники?

– Тут мы, – отозвался Эд.

– Все уже спать собираются. Вы решили устроить всенощную?

– Нет, мы тоже идем. – Эд направился к дверям.

* * *

Китти, помогавшая Джорджу в библиотеке собирать карты, подняла голову и посмотрела – сперва на Эда, потом на Ларри:

– Хорошо поговорили?

– Ларри устроил мне нагоняй, – признался Эд. – В том смысле, что хватит быть таким нелюдимом.

* * *

Переодевшись в пижаму и умывшись, Ларри уже собрался было спать, когда в дверь постучали.

– Прости. – На пороге стояла Китти в ночной рубашке. – Иначе я просто не засну. – Она вошла, прикрыв за собой дверь. – Рассказывай, прошу тебя.

Она уселась в единственное кресло, пристально глядя на Ларри.

– Так просто не объяснишь, – ответил он.

– А ты постарайся.

И он рассказал ей о ярости, охватившей Эда, и как он искал смерти на пляже Дьепа, и о том, что было в лагере. Китти кивала, изо всех сил стараясь понять.

– Что он сказал про меня?

– Что любит тебя больше всех на свете. – Тогда почему он от меня шарахается?

– Понимаешь, Китти… – Ларри колебался. – Все это еще слишком свежо. Тот ужас, через который он прошел.

Она нетерпеливо мотнула головой:

– Выкладывай, Ларри.

– Дело в том, что он тебя боготворит. На его взгляд, кроме тебя в мире не осталось ничего светлого.

– Боготворит меня? Он сам так сказал?

– Да.

– И поэтому он… поэтому он ко мне не прикасается?

Ларри молчал.

– Умоляю, не надо меня щадить. Либо я разберусь в этом, либо сойду с ума.

Ларри присел на край кровати, упершись взглядом в ковер на полу.

– Я думаю, – медленно начал он, – Эд чувствует в себе нечто скверное и не хочет, чтобы оно… обидело тебя.

– Потому что я хорошая?

– Да.

– Ты ведь о сексе говоришь?

– Да. – Он продолжал изучать ковер.

– Прости, Ларри, но я не знаю, как иначе добраться до правды. Не бойся расстроить меня. Прежде я была уверена, что он больше не считает меня… что он перестал чувствовать ко мне влечение. Что может быть хуже?

– Нет, не перестал.

– Он считает, что я слишком чиста для секса.

– Что-то типа того.

– Но разве это не глупость?

Подняв взгляд, Ларри обнаружил, что Китти пытается улыбнуться. И при этом дрожит.

– В самом деле глупость.

– И что, многие парни считают секс грязным? Ты считаешь?

– Нет, не совсем. Но бывает и такой секс.

– Какой? Расскажи мне.

– Ох, Китти, это непросто.

– Просто закрой глаза и представь, что говоришь с парнем. О каком грязном сексе ты говоришь?

Ларри покорно закрыл глаза.

– Понимаешь, есть такое чувство… – начал он. – Агрессивное, жадное, абсолютно эгоистическое. Когда хочешь женщину вообще – любую. Когда речи нет ни о любви, ни о нежности, а есть только потребность. Самая примитивная. Взять, ничего не отдавая взамен. Покорить. Инстинкт, который ты сам в себе ненавидишь. Но он в нас сидит.

– Да, – кивнула Китти, – это чувство я могу понять.

– Оно тебе противно?

– Вовсе нет. А теперь расскажи подробнее. Это чувство, оно внутри постоянно?

– Нет, конечно.

– А когда его нет – что там вместо него? Что-то хорошее?

– Да, хорошее. Настоящая любовь, желание взаимности. Полная противоположность эгоизму, жажде брать что захочется, завоевывать.

– А настоящая любовь – она тоже часть секса?

– Да. Я так думаю. – Поколебавшись, он оставил попытки притворства. – На самом деле я не знаю. У меня недостаточно опыта.

– А у Эда есть опыт? В смысле кроме меня?

– Не знаю. Я, по крайней мере, не в курсе. Возможно.

– Не важно. Мне все равно, на самом деле. Мне просто очень хочется понять, что мужчины думают и чувствуют. Нам, девчонкам, это трудно. Нас постоянно кормят романтическими сказками. А потом сталкиваешься с реальностью и не знаешь, что делать.

– Аналогично. По правде, мы ничего не знаем о девчонках. По крайней мере, я.

– Для начала можешь забыть о том, что нас надо боготворить. – Она встала из кресла. – А теперь я позволю тебе поспать. – Она тихонько пожала ему руку: – Спасибо, Ларри, ты настоящий друг.

16

Классу предстояло рисовать обнаженную натуру. Нелл невозмутимо разделась и, следуя указаниям Колдстрима, уселась на стул с высокой спинкой, чуть отставив ногу, и наклонила голову, глядя поверх коленей на голые доски пола.

Студенты мерили пропорции карандашом, как их научили. Колдстрим расхаживал среди рисующих, проверяя, не пропускают ли они то, что он называл основными точками.

– Главное – линия, – объяснял он. – Ваше собственное отношение к тому, что вы видите, не имеет значения. Просто смотрите внимательнее. Линия придет сама.

Ларри даже не пытался понять услышанное – он просто старался изо всех сил, и у него стало неплохо получаться. Одновременно он поймал себя на том, что обнаженное тело Нелл кажется красивее и желаннее, когда карандаш повторяет изгиб ее бедра. Ларри оглянулся на других студентов, в основном мужчин. Они с головой ушли в работу. Интересно, чувствуют ли они то же самое?

Занятие закончилось. Нелл, одевшись, ждала, пока студенты уберут наброски. Ларри наблюдал украдкой ее власть над ними: как они приосаниваются, разговаривая с ней, и смеются громче. Вот она попросила разрешения у Леонарда Фэйрли взглянуть на набросок, и тот смутился: «Я плохо рисую фигуры».

– Это не фигуры, – усмехнулась Нелл. – Это я.

Фэйрли рассмеялся в ответ, его детское лицо порозовело под недавно отпущенной бородкой. Ларри хотелось, чтобы Нелл и к нему подошла поболтать, но вместо этого она заговорила с диковатым Тони Армитеджем, с которым они как будто подружились. Судя по движениям плеч, Армитедж пытался впечатлить Нелл.

– О чем ты думаешь, когда рисуешь? – спросила она.

– Я не думаю, – отвечал Армитедж. – Художники никогда не думают. Я наблюдаю. – Он метнул на Нелл яростный взгляд. – Я наблюдаю!

– И что ты видишь?

– Я вижу тебя.

Потом, очевидно, осознав, что дальше не продвинется, Армитедж сбежал из класса вслед за остальными.

А Ларри задержался. И вот долгожданный результат.

– Думаю, они все стесняются, – сообщила ему Нелл.

– Видела бы ты, как они на тебя пялились.

– Да ну? И все промолчали!

– А что они должны были сказать?

– А то сам не знаешь. Какие сиськи! Какая попка!

Ларри рассмеялся. Она взяла его под локоть.

– Угости, Лоуренс.

«Приют отшельника» пережил войну без потерь, хранимый, как утверждают местные, самим отшельником, взирающим с вывески в своем балахоне, похожем на женскую ночную сорочку. Внутри, под закопченными потолками цвета горчицы, студенты художественного колледжа обедали яйцами по-шотландски с ирландским стаутом и спорили об искусстве, политике и религии. В отношении последней Леонард Фэйрли придерживался ортодоксального марксизма:

– Как еще правящий класс может заставить массы смириться с той жалкой долей национального богатства, которая им достается? Очевидно, что нужно создать для них компенсаторный механизм. Нужно сказать им, что чем меньше варенья они съедят сегодня, тем больше получат завтра.

– Ну и что же это за люди, Леонард? Что за циничные лжецы сфабриковали чудовищную ложь ради собственной выгоды? – спросил Питер Праут, полноватый улыбчивый юноша, не то гей, не то нет.

– Тебе назвать руководство страны? – ехидно поинтересовался Леонард.

– Почему-то мне кажется, что христианство выдумал не Черчилль, – съязвил Питер в ответ. – И не Эттли с Бэвином.

– Уж скорее Беверидж.[12]

– Слушай, – продолжал Питер, – я не утверждаю, что это правда. Я не верю, что Иисус – сын Божий и так далее. Но не верю и в то, что все это – чьи-то злонамеренные козни. Просто сказка. Народная мечта о счастье и равенстве.

– А я верю, что Иисус был сыном Божьим, – тихо, почти виновато признался Ларри.

Нелл, сидевшая рядом с ним, с ухмылкой наблюдала общую реакцию.

– Да ты что? – не удержался Тони Армитедж.

– Еще я верю в рай и ад, – добавил Ларри, – и в Страшный суд. Еще, пожалуй, в непорочное зачатие. И очень хочу уверовать в непогрешимость папы.

– О господи, – воскликнул Леонард, – да ты католик!

– По рождению и воспитанию, – кивнул Ларри.

– Но, Ларри, – не сдавался Тони Армитедж, – ты же не можешь верить во всю эту чушь. Это немыслимо.

– Может, это и чушь. В каком-то смысле. Но на этой чуши я вырос. И некоторый смысл в ней все-таки есть. Церковные люди знают, что мудрость института – превыше мудрости отдельного человека. Тебе не кажется, что с культом индивидуальности мы немного перебрали?

– Культ индивидуальности! – Питер Праут притворно закатил глаза. – Так ты, гляжу, замахнешься и на романтического художника-одиночку!

– Но, Ларри! – не унимался Армитедж. – Непорочное зачатие! Непогрешимость папы!

– Ну, если честно, – ответил тот, – я в это не вникал. Да и с чего бы? Всего знать невозможно. Это как влюбляться. Ты ведь не проверяешь убеждения девушки по списку – просто принимаешь ее такой, как есть.

– Что правильно, – вставила Нелл.

– Это театр, – не унимался Питер Праут. – Католическая церковь – сплошной театр.

Леонард прищурился:

– А что же интеллектуальная честность?

– Кому нужна ваша интеллектуальная честность? – фыркнула Нелл. – И все прочие умствования? Для вас это только очередной способ унизить человека. Ларри вырос с верой, она имеет для него ценность, силу, красоту и все такое прочее, – ну и пусть себе верит, нет?

– Но, Нелл, это ведь не какая-нибудь там живопись или поэзия, – возразил Армитедж. – Мы говорим о так называемых вечных истинах.

– Для меня это все равно что живопись или поэзия, – объяснил Ларри. – Когда понимаешь, что твой ум не вмещает всего, начинаешь относиться к вещам иначе. Говоришь себе: незачем отказываться от собственных моих традиций до тех пор, пока для этого нет оснований. Я не утверждаю, будто монополия на истину есть только у католической церкви. Это просто убеждения, с которыми я вырос. Это мои убеждения. Часть меня верит в нечто большее, чем эта жизнь, в смысл всего сущего и в победу добра. Полагаю, родись я в Каире, все это я получил бы от ислама, но я родился здесь. Меня каждое воскресенье водили в Кенсингтонскую кармелитскую церковь, отдали в школу, опекаемую бенедиктинцами, поэтому все это – просто часть моей личности.

Армитедж пожал плечами:

– Но можно и вырасти, наконец. Ты не обязан вечно оставаться ребенком. Пора думать собственной головой.

– А в какой вере воспитали тебя, Леонард? – спросила Нелл.

– Мои родители – люди свободных взглядов. И мне никто ничего не навязывал.

– В Бога они верят?

– Ни капли.

– То есть тебя вырастили атеисты, – кивнула Нелл. – И сам ты тоже атеист. Ну и когда же ты заживешь собственным умом?

Ответом ей стал общий смех. Ларри с усмешкой протянул ей руку. Нелл ее пожала.

* * *

Позже тем же вечером Нелл сопровождала Ларри в его съемную комнатушку на Макнейл-роуд.

– Мне нравится, что ты католик. Так прикольно! Никогда с католиками не имела дела.

– А вы в семье кто?

– Да никто. Англиканцы в смысле. У нас о религии не говорят. Думаю, это считается неприличным. Все равно что говорить о сексе.

– Бог и секс. Великие тайны бытия. При детях ни-ни.

– Что мне в тебе нравится, Лоуренс, так это то, что ты не боишься быть собой. На самом деле меня впечатляет, что ты знаешь, кто ты. Я вот себя совсем не знаю.

– Ну, я старше тебя.

– Да, это тоже мне нравится.

У его дверей она поинтересовалась:

– Зайти не предложишь?

– Не хочешь зайти, Нелл?

– Да, спасибо, Лоуренс. Зайду.

В комнате имелась кровать, стол, кресло с высокой спинкой, умывальник и маленький камин с газовой горелкой. Ларри зажег огонь. Нелл уселась на кровати скрестив ноги.

– Забавно, когда я сидела перед всеми голая, ты пялился на меня, не смущаясь посторонних. А теперь мы одни, я полностью одета, а ты даже взглянуть боишься.

– Да, забавно, – соглашается Ларри.

– Это потому, что лучше бы меня здесь не было?

– Нет. Совсем не поэтому.

– По-твоему, работать натурщицей – это грешно?

– Нет, конечно.

– Но ты наверняка думаешь, что это немного странно. То есть большинство людей стесняются снимать с себя одежду.

– Ну, я рад, что ты не из таких.

– На самом деле я стесняюсь. Но заставляю себя. Потому что хочу вырваться.

Ларри ее прекрасно понимал: для нее этот порыв – то же, что для него стремление рисовать.

– Помнишь, мы договорились, что всегда будем говорить друг другу напрямую, чего хотим? – спросила Нелл.

– Да.

– Я хочу поцеловать тебя. – О, – растерялся Ларри.

– А ты меня хочешь поцеловать?

– Да.

– Тогда иди сюда. Заодно и согреемся.

Ларри послушно сел рядом.

– Ты считаешь, что я излишне прямолинейна? – Нелл накрыла ладонью его затылок.

– Нет. – Он наклонился и поцеловал ее.

Нелл откинулась на кровать, он лег рядом и обнял ее, продолжая целовать. Он ощущал тепло ее хрупкого тела, нежность губ и чувствовал, как его охватывает сладостное желание.

Это не ускользнуло от внимания Нелл.

– Что это?

– Прости, – ответил он, – с этим ничего не поделаешь. – Еще как поделаешь! – Ее рука скользнула по его натянувшимся брюкам. – Католическая церковь осудит меня за это?

– Нет, – хрипло шепнул он.

Нелл ощупью расстегнула ремень, потом молнию. Ларри лежал не шевелясь, изумленный и благодарный. Ее ладонь, пробравшись в трусы, осторожно поглаживала.

– А это как? – спросила Нелл. – Это грешно?

– Нет.

– Может, нам тогда шторы опустить, как думаешь?

– Да.

Ларри встал с кровати – брюки упали на пол. Он, спотыкаясь, подтянул их.

– Снимай их, дурачок.

Он опустил тонкие занавески. Комнату наполнил зеленый полумрак, посреди которого оранжево светилась газовая горелка.

Нелл стянула платье через голову. Смущенный Ларри, стоя в рубашке, трусах и носках, дрожал от возбуждения. Нелл расстегнула бюстгальтер.

– Не то чтобы ты что-то из этого не видел, – улыбнулась она.

Ларри снял рубашку и носки, оставшись в натянувшихся трусах.

Нелл уселась на кровати в той же позе, что прежде в рисовальном классе.

– Помнишь?

– Да, – ответил он, – да.

– Ну, тогда иди сюда.

Он упал в ее объятия и крепко обхватил обнаженное стройное тело.

– Господи, Нелл, – шептал он. – Господи, как ты прекрасна.

– То, что мы делаем, уже грех?

– Пока нет. Но вот-вот будет.

– Я хочу заняться с тобой грехом, Лоуренс. Хочу, чтобы у тебя появилось желание заняться им со мной.

– Оно есть. Есть.

Ее пальчики продолжали ощупывать его член, поглаживая, заставляя сходить с ума от возбуждения. Потом она взяла его ладонь и положила себе между ног.

– Потрогай там, Лоуренс!

Рука ощутила щекочущее прикосновение волос, потом – влажную мягкость. Нелл прижалась промежностью к его ладони.

– Это все – тебе!

– О господи, Нелл, – простонал он, чувствуя, как кровь клокочет в венах.

Волшебство ее прикосновений стерло все мысли. Ларри знал лишь, что полностью одержим желанием и что она утоляет это желание – волшебно, щедро, необъяснимо.

– Боже, ты прекрасна, – повторял он.

Нелл прижималась к нему, доводя почти до безумия.

– Мы займемся этим, Лоуренс? – мурлыкала она. – Займемся?

– Я не ожидал, – бормотал он, – у меня нет…

– Об этом не волнуйся. Я обо всем позаботилась. – Сжав его член в ладони, она провела им по промежности. – Так мы займемся этим, Лоуренс?

– Да, – шептал он, – да.

– А разве католическая церковь не говорит, что это грех? – Да, – выдохнул он.

– Грешно меня трахать.

– Да.

– Но ты все равно хочешь меня трахнуть, Лоуренс.

– Да, – зарычал он.

– Если ты меня вдуешь, Господь тебя накажет, Лоуренс!

– Плевать.

– Господь тебя не накажет, если ты меня любишь.

– Я люблю тебя, Нелл. Я люблю тебя. Люблю тебя.

Он чувствовал, как с каждым повторением этой фразы, с каждым ударом пульса, с каждым повторением этого грубого слова любовь нарастает и крепнет, пульсируя во всем теле нестерпимым восторгом. Принимая его все глубже, она шептала: «Вдуй мне, Лоуренс. Вдуй мне».

И вот он уже внутри, окутанный сладким теплом, и понимает, что больше не может сдерживаться. Желание полностью овладело его существом и ищет возможности взорваться, вырваться наружу.

– Не могу, – бормочет он, – не могу…

– Давай, Лоуренс, – шепчет она в ответ. – Давай. Давай.

Он ныряет в нее и выныривает и ныряет снова, чтобы в следующий миг едва не потерять сознание от нестерпимого наслаждения, пронизавшего все тело.

Теплыми ладонями она гладит его по спине:

– Тише, тише.

– О Нелл.

– Тебе понравилось?

– О господи! Как в раю побывал!

– Я рада. Я хотела, чтобы тебе понравилось.

Он лежал на ней, беспомощный, обессиленный, бесчувственный, покуда бешено колотящееся сердце не вернулось в привычный ритм. А потом бросился целовать ее – горячо, восхищенно и благодарно.

– Ты чудесная, великолепная, ты совершенство.

– Милый Лоуренс.

– Я ни с кем и никогда подобного не испытывал.

– Это потому, что ты благочестивый католик.

– Больше нет.

– Католик, католик. Это ничего не меняет. Исповедался, и все.

– Но я бы хотел повторить.

– Конечно, повторим, – заверила Нелл, – это только начало.

Она накинула его халат и отправилась наверх в общую ванную. Ларри медленно одевался в зеленоватом свете комнаты.

– У тебя ведь и до этого были парни? – спросил он Нелл, когда та вернулась и стала надевать белье на стройное тело.

– Если и были, то что?

– Ничего, я только рад, что ты выбрала меня.

Ларри в самом деле не ревновал ее к тем, кто был в прошлом. Он испытывал лишь громадную благодарность за то, что эта благодать выпала и ему.

– В шестнадцать у меня был парень, – призналась она. – Не парень даже, мужчина. Многому меня научил. Ему нравилось, когда я грязно выражаюсь. Добрый был.

– Что с ним случилось?

– Война. Он умер.

Это поразило Ларри – и обрадовало. Как ужасно пережить и любовь, и утрату в ранней юности! Зато теперь Нелл полностью принадлежит ему.

– Как грустно!

– Мне тоже было грустно, – улыбнулась она, – но теперь есть ты.

– Но почему – я? Такая красавица, как ты, может заполучить кого пожелает.

– Нашел красавицу, – отмахнулась Нелл. – Но ты прав. Если я захочу мужчину, я заполучу его. С мужчинами сложностей нет. А вот с хорошими людьми – сложнее. Мне кажется, что ты хороший человек, Лоуренс.

– Потому что я католик?

– Потому что ты добрый. Большинство людей злые. А ты нет.

– Ты прекрасна, Нелл.

– Потому, что я дала себя трахнуть!

– Нравится мне, как ты говоришь это слово.

– Слово? – ехидно ухмыльнулась она. – Что за слово, Лоуренс?

– Трахнуть. – Он покраснел.

17

Гарри Эйвнелл состоял в клубе «Тревелерз», что на Пэлл-Мэлл. Не самый лучший клуб, как, впрочем, многое в его жизни, но для членства в «Уайтс» у него не хватало ни связей, ни состояния. А «Тревелерз», по крайней мере, расположен в приличном районе. Директор пивоваренной компании «Марстонс», Гарри Эйвнелл все же ощущал себя деревенским сквайром, хозяином небольшого поместья на реке Дав. Усадебный дом в стиле королевы Анны был обставлен, что называется, со сдержанной роскошью. Каждый предмет, от подставки для зонтиков в холле и до хрустального графина на буфете в столовой, являлся лучшим в своем роде. Потребности обитателей Хаттон-хауса всегда превышали доходы, но лишь в той степени, какая требует определенной бережливости – которая и Гарри, и его жене давались без особых усилий. О жизненных принципах Гарри говорила его одежда: костюмы из самой добротной ткани, какую можно сыскать на Сэвил-роу, можно было носить всю жизнь. Что до Джиллиан Эйвнелл, она хоть и одевалась безупречно, но в остальном предпочитала экономить, проводя за молитвой больше времени, чем за туалетным столиком. Джиллиан была набожная католичка, в отличие от мужа, не признававшего вообще никакой религии: Гарри называл себя стоиком, восхищался Марком Аврелием и превыше всего ставил умение владеть собой.

Гарри Эйвнелл прибыл в город похлопотать за сына. Эд сумел отличиться на войне, а вот теперь у него жена и ребенок, но ни работы, ни денег. В двадцать восемь мужчине полагается уверенно делать карьеру, но Эд даже не обратился к отцу за помощью. Поэтому Гарри решил сам найти местечко для сына. У Джока Колдера, с которым его связывал бизнес, тоже оказался сын, который нуждался в отцовской поддержке. Человек небедный, Колдер решил помочь своему мальчику наладить импорт французских вин. Юноша не возражал, но в двадцать лет нелегко принять на себя личную ответственность за компанию. Необходим партнер. Гарри Эйвнелл предложил своего сына: он старше, можно сказать, проверен в бою и хочет наконец заняться делом. В винах он мало что смыслил, это да, но учиться никогда не поздно. А Крест Виктории, которым, разумеется, никто не хвастается, не так воспитаны, все равно для молодого бизнеса явный плюс.

Джок Колдер был склонен согласиться, его сын Хьюго сказал, что готов попробовать. Слово оставалось за самим героем войны.

Гарри сидел на голубом клубном диване в дальнем конце малой столовой, попивая «Эрл Грей», когда вошел Эд и махнул ему рукой. С тех пор как сын вернулся из плена, Гарри виделся с ним только раз, когда тот переночевал в Хаттоне, и теперь чувствовал себя неловко.

Он жестом указал сыну на диван напротив и предложил чаю.

– Как там Китти? Как наша внучка?

– Великолепно. Памела становится весьма решительной барышней.

– Вы все еще живете в поместье?

– Пока да. Как мама?

– Хорошо. Ты бы все-таки черкнул ей пару строк. А лучше приезжай в гости. Ты ведь знаешь, она в жизни ничего для себя не попросит, но подобные вещи для нее очень важны.

– Да, конечно. – Взгляд Эда скользил по аллее за окном. – Что новенького в Хаттоне?

– Живем потихоньку. – Гарри отставил чашку. – Я, собственно, вот о чем хотел с тобой поговорить, Эд. Подвернулась одна возможность – думаю, она может тебя заинтересовать.

Предложение Эд выслушал с непроницаемым лицом. А вместо расспросов об условиях партнерства и ожидаемой выгоде чуть пожал плечами и снова уставился в окно:

– Видимо, придется чем-то заняться.

– Эд, возможность отличная, – горячился мистер Эйвнелл. – Ты станешь полноправным партнером, не вложив и пенни.

– Похоже, что так.

– Естественно, все будет зависеть от того, поладите ли вы с Хьюго.

– Уверен, он вполне приличный парень.

– Ну, приличный, конечно. Учился в Харроу. По словам отца, парень не академического склада. По-своему неглуп, но слишком инертен.

– Значит, на меня не похож. – Эд улыбнулся, поймав взгляд отца. На короткую секунду их объединяет тайное знание того, насколько жизнь не соответствует мечтам.

– Я в тебе не сомневаюсь, Эд. Если уж ты решишь чем-то заняться, я знаю, что ты вложишь в это душу.

– Французское вино. В конце концов, почему бы и нет?

* * *

Уложив Памелу спать после обеда, Китти пошла к Луизе – посоветоваться. Вряд ли подруга разбирается в предмете намного лучше, зато, в отличие от Китти, умеет видеть очевидное.

– В общем, Эд считает, что я хорошая, а секс – это плохо, – подытожила Китти, пересказав все услышанное от Ларри.

– Чертовы католики!

– Ну какой из Эда католик? Он уже много лет ни во что не верит.

– Тем более. Нет, ну надо же, ерунда какая?! Ты – его жена! Что в этом плохого?

– Думаю, у мужчин какое-то другое к этому отношение.

– А все их клятая Дева Мария, – усмехнулась Луиза. – Хорошая женщина должна быть девственницей, а значит, для таких дел годятся только шлюхи.

– Судя по тому, что сказал Ларри, у мужчин это настолько сильно, что их самих пугает.

– Вряд ли настолько, милая.

– Вот я и не понимаю. Если так сильно, как Эд с этим справляется?

– Не спрашивай.

– О. – Китти покраснела. – Ты так думаешь?

– Я расскажу тебе кое-что, чем ни с кем не делилась, – начинает Луиза. – Примерно пять лет назад я узнала, что у моего отца есть другие женщины. Он посещает заведения, куда ходят мужчины. Как-то друг сказал мне: «Да уж, твой отец этим славится». Я отправилась к матери, надеясь, что та все опровергнет, но она подтвердила. И мне захотелось узнать, почему так вышло. Матушка усадила меня и говорит: «Дорогая, известно ли тебе, как устроена жизнь?» Я ответила, что вроде бы да. А она мне: «Знаешь ли ты, что внутри у мужчин находится семя, из которого зарождаются дети?» Я кивнула. И тогда она объяснила: «Дело в том, что его очень много, и оно должно выходить по крайней мере раз в день. А для меня это не всегда удобно, поэтому папа ходит в другие места».

– Луиза!

– Да, я знаю. Признаться честно, я была поражена.

– Раз в день!

– Как минимум. Некоторым мужчинам приходится делать это трижды в день.

– Я даже понятия не имела, – оторопев, пробормотала Китти.

– Это многое объясняет.

– И что, твою маму это устраивает?

– Не думаю. Но что забавно, отношения у них, кажется, очень хорошие.

Китти задумалась.

– И что же мне делать с Эдом? – спросила она наконец. – Я не могу заставить его прийти ко мне, если он не хочет.

– Так почему сама к нему не пойдешь?

– Но что мне сказать?

– Ничего не говори, – улыбнулась Луиза. – Просто делай. – Я не смогу. А вдруг он рассердится? Вдруг он решит, что я… что я…

– Что? Ты его жена, Китти.

– Да. Но если он меня не хочет…

– Конечно же он хочет тебя! Кроме того, как он тебя остановит? Мужчины на это не способны. Хватай за рычаг, и поехали…

Китти расхохоталась, Луиза следом.

– А как же Джордж?

– Ну нет. Джордж не по этой части.

Они смеются, пока на глаза не наворачиваются слезы.

– Господи, Луиза! Как это все запутано.

– Хочешь, я дам тебе тонкий намек?

– Все выкладывай, – потребовала Китти – Краснеть не буду.

– Давно это у вас?

– С тех пор, как он вернулся. – Китти опустила голову. – С тех пор, как уехал. Три года.

– В таком случае, если ты собираешься к нему пойти, стоит подготовиться.

– Подготовиться?

Луиза сбегала к себе наверх, вернулась с вышитым мешочком на завязках и протянула его Китти. Внутри была баночка вазелина.

* * *

Эд вернулся наэлектризованный. Он схватил на руки выбежавшую навстречу Памелу и подбрасывал снова и снова. Дочка верещала от радости.

– У папы будет работа! – воскликнул он. – Папа будет зарабатывать деньги, чтобы у тебя были красивые платьица!

– Что стряслось, Эд? – со смехом спросила Китти, поглядывая, как муж подкидывает Памелу.

– Мой отец, мой почтеннейший отец всю свою жизнь отдал работе, которая ему абсолютно неинтересна, чтобы скопить достаточно денег и позволить нам вести тот образ жизни, которого, по его мнению, мы достойны. А теперь он явил мне величайшую милость, подыскав и мне аналогичную шабашку.

– Ты о чем? Что за работа?

– Мне предстоит стать партнером в фирме, которая будет закупать во Франции вина подешевле и продавать их в Англии подороже. По мне, так с этим справится трехлетний ребенок. Хочешь стать импортером вина, Пэмми? Мы возьмем тебя в долю.

– Я справлюсь! – крикнула Памела, ерзая в отцовских объятиях.

Китти не верила своим ушам:

– Ты серьезно, Эд?

– Надо же хоть чем-то заняться, милая. Ты не возражаешь?

– Нет, если это то, чем ты хочешь заниматься.

– О, ты слишком много просишь! Не то чтобы я хотел, – но надеюсь со временем втянуться. Вино мне нравится, Франция тоже. Разве что купля-продажа не очень вдохновляет.

За ужином раскрылись новые подробности. Эд рассказал о богатом друге отца и о сыне этого богатого друга.

– Таким образом, я стану кем-то вроде няньки. Если он начнет капризничать, я дам ему поиграться с моим Крестом Виктории.

– По мне, так отличная работа, – заметил Джордж. – Поможешь мне пополнить запасы белого бургундского.

– Но ты даже не видел этого мальчика. – Китти озабоченно подняла брови.

– Зато мой отец знает его отца. Для подобных вещей большего не требуется. Это как брак по расчету.

– Эд, пообещай мне, – потребовала Китти, – что будешь этим заниматься, только если почувствуешь, что оно – твое. Я не хочу, чтобы ты жертвовал собой ради нас.

Эд улыбнулся и, наклонившись через стол, взял ее за руку:

– Милая Китти, не нужно принимать близко к сердцу всякую ерунду. Какие еще жертвы? Мое в этом мире – только ты и Пэмми.

* * *

Вечером Китти ушла в спальню и дождалась там, пока все заснут. После чего тихо, без стука, вошла к Эду.

Сквозь незадернутые шторы в комнату лился лунный свет. Кровать оказалась пуста – Эд спал рядом на полу, накрывшись простыней и одеялом и подложив руку под голову. Его лицо было умиротворенно и прекрасно. Китти улеглась рядом. Потом придвинулась вплотную – он, не просыпаясь, перекатился на спину и вытянул ноги.

Тут она очень осторожно сняла с него простыню и одеяло. Эд оказался в пижаме. Китти одну за другой расстегнула пижамные пуговицы, распустила шнурок на штанах, теплой ладонью коснулась его голых бедер. И начала медленно-медленно поглаживать его член, чувствуя, как тот отзывается на прикосновения. Глаза Эда по-прежнему были закрыты, дыхание ровное. Китти продолжала, покуда член не вырос и не затвердел. С колотящимся сердцем она смотрела на мужа, изумляясь, что Эд продолжает спать.

– Что?.. – Он резко вскинул руки, точно защищаясь. – Что ты делаешь?

– Тише, – шепнула она, – тише.

И продолжила гладить его, теперь быстрее.

– Не надо, Китти!

– Все хорошо. Не надо ничего говорить. – Китти прижалась к Эду и поцеловала, не прерывая своих ласк. Вот он обнял ее и притянул к себе, сдерживая стон.

А потом принялся стаскивать ночную рубашку. Китти в нетерпении сдернула ее сама. Вот все его тело выгнулось; закрыв глаза и откинув голову, Эд втащил Китти на себя. Только теперь она убрала руку, чтобы прильнуть к нему, – пусть делает с ней все, что захочет.

Животом она ощущала твердость его члена, чувствовала, как ее груди касаются его тела. Эд уже не стонал, а рычал, будто от нестерпимой боли. Потом резко швырнул Китти на спину и, оказавшись сверху, с силой развел ей ноги. Член толкался в нее, неистово стремясь внутрь. Чтобы помочь Эду, Китти приподняла бедра – и в следующий миг он вонзился в нее.

– Этого хочешь? Этого? – Его голос хриплый, точно чужой.

– Да. Этого.

Он таранил ее, раз за разом, с каждым движением издавая глухой стон.

– Хочу этого, – шептала она. – Хочу!

Внезапно Китти поняла, что действительно этого хочет. Ее изголодавшееся тело пробудилось, она обхватила Эда ногами и жадно прижалась к нему, отвечая на каждый жесткий толчок.

– Ах! – стонал он. – Ах! Ах!

И вколачивался в нее, кричал на нее, словно одержимый. И наконец – задушенный стон: Китти почувствовала судороги его тела, пульсацию внутри себя. Он навалился на нее, двигаясь все медленнее, и замер, отяжелев, прижав ее к полу и сомкнув объятия. Китти слизнула пот с его бровей.

Долгое мгновение Эд лежал не шевелясь. И вдруг Китти поняла – он плачет.

– Нет, милый. Нет.

Она целовала его в заплаканные щеки.

– Прости, – твердил он, – прости. Прости.

– Не надо, милый. – Она покрывала его лицо поцелуями. – Я хотела тебя. Я пришла к тебе, потому что хотела тебя.

– Но не так.

– Так. Именно так.

Они лежали, обнимая друг друга, пока не замерзли. Эдди поднялся на вдруг ослабевших ногах.

– Теперь ложись, милый.

Китти уложила его в кровать и укрыла одеялом. Эд не отпускал ее руки:

– Прости, Китти. Я не хотел, чтобы так вышло.

– Я твоя. Со мной ты можешь быть каким хочешь.

– Я не знал. Я думал… Не знаю, о чем я думал.

– Ты думал, я слишком хороша для тебя.

– Ты хорошая.

– Я твоя, – повторила она.

– Все будет хорошо?

– Да, мой милый. Все будет хорошо.

* * *

На следующий день Эд перебрался в спальню Китти – к неудовольствию Памелы.

– Это не твоя комната, а мамина.

– Я хочу быть с мамой.

– Я тоже хочу быть с мамой, – резонно возразила Памела. – Но спать нужно в своей комнате.

В ответ Китти заметила, что Джордж и Луиза ночуют в одной спальне. Памела задумалась:

– А мне с кем ночевать?

– Когда вырастешь, будешь ночевать с мужем.

– С мужем! – Эта мысль заставила ее забыть обо всем. – А как его зовут?

– Огастес? – предположил Эд.

– Огастес? Фу!

Той ночью Китти лежала в объятиях Эда, таких незнакомых и родных. И думала, что не уснет, но все-таки заснула – а наутро впервые за долгое время пробудилась не в одиночестве. И поцеловала Эда:

– Доброе утро, милый.

18

Ларри Корнфорд преклонил колени рядом с отцом в кармелитской церкви на Кенсингтон-Чёрч-стрит, бормоча знакомые латинские слова. Вокруг гудели голоса – скамьи были забиты народом. Впереди у алтаря зеленело облачение священника.

– Beato Michaeli Archangelo, beato Joanni Baptistae, Sanctis Apostolis Petro et Paulo, omnibus Sanctis et tibi, Pater…[13]

Эти имена Ларри помнил, точно имена лучших друзей. В положенном месте он сжимал кулак и покаянно бил себя в грудь:

– Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa[14].

То не было чувство вины – лишь глубокое и успокаивающее ощущение единения. Месса всегда проходит одинаково, ее таинство знакомо с детства. Меняются храмы, священники приходят и уходят, но сам ритуал всегда один и тот же. И когда наступил черед освящения хлеба и вина: «Haec dona, haec munera, haec sancta sacrificia illibata»,[15] – священник в трепете перед таинством склонился над алтарем, осеняя крестным знамением хлеб и вино. Затем со словами: «Benedixit, fregit, deditque discipulis suis dicens, Accipite et manducate ex hoc omnes, hoc est enim corpus meum»,[16] – он встал на колени, поднял хлеб Святого причастия, и служка зазвонил в колокольчик. В этот момент ощущение чуда вернулось, и Ларри почувствовал, что все вокруг исполнено сверхъестественного. Ребенок, наученный видеть в мессе истинное, нескончаемо повторяющееся чудо, настоящее присутствие, явление Господа среди людей, до сих пор живет в глубине души и пробуждается в тот момент, когда священник поднимает хлеб причастия и запах ладана плывет над скамьями.

Позже Ларри встал вслед за отцом в очередь причастников и ощутил на языке тонкое, как бумага, печенье – гостию. Это тает во рту живой Господь. Ларри знал, что совершил смертный грех и не заслуживает причастия, но Господь и Его Церковь милосердны. Католическое воспитание Ларри соответствовало духу времени: просвещенные монахи учили, что великодушное сердце и справедливый разум Богу милее, чем слепое подчинение правилам. Вернувшись к скамье, Ларри встал на колени и, опустив голову на сцепленные руки, молил научить его, как сохранить верность Господу в той жизни, которую он избрал.

После мессы они с отцом вернулись в высотку на Кэмден-Гроув. За завтраком Корнфорд-старший сетовал на трудности компании: ему придется ехать на Ямайку и решать на месте накопившиеся проблемы.

– Боюсь, мы столкнулись с серьезным дефицитом поставок. Отчасти из-за сезона тропических циклонов. Отчасти из-за серьезной эпидемии пятнистости листьев.

– Мне казалось, «Тилапа» пришла в Эйвонмаут с полным грузом.

– Пришла, слава богу. – Отец со вздохом отхлебнул кофе. – Но в порту отправления фруктов осталось не так уж много. Мы всерьез подумываем о Камеруне. Кроме того, думаю, самое время заключать новое соглашение с министерством.

– Ты все еще заполняешь министерские склады?

– Все сто двадцать штук. Многовато, конечно. Но министерство до сих пор живет по законам военного времени.

– Ты встретишься в Кингстоне с Джо Кифером?

– Джо уже на пенсии. Но я рад, что ты его вспомнил, Ларри. Я так ему и передам.

Уильям Корнфорд задумчиво взглянул на сына:

– Знаешь, в нашем нормандском доме уже можно жить. Может, присоединишься ко мне летом? Для художника лучшего места не найти.

– Идея хорошая.

– Как дела, кстати? – Отец промокнул губы салфеткой. – С художествами и прочим.

– Точно не скажу, но я выкладываюсь по полной. Хотя в цифрах отчитаться не могу.

– И не нужно. Но ты счастлив?

– Да, папа. Я очень счастлив.

– Вот и хорошо, – улыбнулся отец. – Это ведь главное.

* * *

Ларри объяснил: он счастлив благодаря отцовской поддержке и надеется, что инвестиции вскоре начнут окупаться. Но правда была куда сложнее. Выбранная работа – Ларри называл ее работой по примеру учителя, стесняясь громких слов, – вызывала постоянное чувство неловкости. Как бы он ни выкладывался, но конечный результат почему-то никогда не удовлетворял. Да, сам процесс неизменно захватывал, поглощал целиком, но уверенности в собственном таланте так и не появилось.

Последние несколько недель он решил сосредоточиться на пейзажах. Заметив у любимых художников манеру повторять один и тот же мотив или работать в определенных географических областях, Ларри обратился к ландшафтам с церквами. Во-первых, это было удобно: колокольня, перерезая линию горизонта, создавала оптическую ось композиции. Главным, впрочем, было другое. Церковь служила своеобразным громоотводом наоборот – проводником сверхъестественного в картину. С однокурсниками он об этом не говорил. Те один за другим подпали под влияние Виктора Пасмора, привлеченные пиктографической геометрией, а то и откровенным абстракционизмом. Устояли немногие, среди них – Тони Армитедж, угрюмый парень и невероятно одаренный портретист.

– Геометрия! – с отвращением восклицал Армитедж. – Трусость, да и только. Людям страшно взглянуть миру в глаза. Они бегут от жизни.

Ларри соглашался: школа Пасмора казалась ему пуританской.

– Они кальвинисты от живописи: низводят все до элементарных форм.

Тем не менее его собственные работы крайне формализованны. Скажем, вид на церковь Святого Эгидия, открывающийся с верхних этажей здания колледжа. Башня из серого и белого камня разбита на три ступенчатых уровня: два куба и шестиугольная верхушка. По обе стороны от башни – заостренные серые черепичные крыши. Церковь построил Гилберт Скотт, а окно проектировал Рёскин. Впрочем, для Ларри все это превратилось в череду линий, устремленных вовне и вверх. Он пытался запечатлеть одновременно и церковь, и идею святого места. В процессе работы он сразу, безотчетно, понимал, какие линии важны, а какие – нет. И, накладывая затем оттенки серого, коричневого и белого, Ларри стремился заставить все эти цвета передавать свет таким, каким он сам хотел его видеть, ощущая, что пишет не столько каменные стены, сколько пространство, которое те вмещают.

Иногда он был так близок к этой простой истине, что кисть сама накладывала мазки. Объект – вот он. Вместо того чтобы запечатлеть его, он вскрывал его суть с помощью кисти. В такие моменты Ларри терял представление о времени и пространстве и работал до глубокого вечера.

– Ты что-то понял, – бросал Армитедж, остановившись рядом. – Это получше, чем обычно.

Ларри отступал на шаг и взглядывал на работу.

– Нет, – говорил он, – не то.

– Разумеется, не то! – подхватывал Армитедж. – Того все равно не напишешь! Но это – неплохо. И уж поверь мне, лучше, чем неплохо, уже не будет.

Ларри симпатизировал Тони Армитеджу, хотя тот был импульсивен и не слишком опрятен, и оценил портрет Нелл работы Тони: автору каким-то образом удалось передать и ее прямоту, и скрытность. Саму Нелл портрет, разумеется, взбесил.

Чем больше Ларри теперь смотрел на церковь Святого Эгидия, тем меньше ему нравилось то, что получилось. И тут подошел Билл Колдстрим.

– О, как раз те, кто мне нужен! – Он замер на пару мгновений, разглядывая картину. – Да, – кивнул он, – хорошо. Слышали о Лестерской галерее?

– Конечно, – ответил Ларри. – Я ходил туда на выставку Джона Пайпера.

– Они готовят летнюю экспозицию. Перспективные художники и все такое. Филлипс попросил меня предложить кого-нибудь из наших. Мой вариант – вы с Армитеджем.

Ларри от изумления потерял дар речи; Армитедж ответил, как всегда, невозмутимо:

– Сколько у нас времени?

– Открытие в начале июля, так что к концу апреля уже нужно отобрать работы, – сообщил Колдстрим и удалился.

– Вот это пощечина для Фэйрли, – усмехнулся Армитедж.

– Я и представить не мог! – Ларри в самом деле не подозревал, что учитель так высоко оценивает его творчество.

– Я же сказал, что ты хорошо пишешь.

– Нет, не сказал. Ты сказал, что я пишу неплохо.

– Чего тебе не хватает, Ларри, так это веры в себя.

– Есть идеи, где ее взять?

– Тебе следует помнить об одной важной вещи, – усмехнулся Армитедж. – Все остальные тоже ничего не понимают. Шарахаются в темноте. Понятия не имеют, что хорошо, а что нет. Ждут, когда им об этом скажут. Так что все, что ты должен делать, – почаще и погромче заявлять о себе.

– Боюсь, это не в моем стиле, – вздохнул Ларри.

* * *

Вечером Ларри поделился новостью с Нелл. Она бросилась ему на шею с поцелуями:

– Я знала! Ты станешь знаменитым!

Натурщицей Нелл больше не работала: нашла место секретаря у торговца предметами искусства. Правда, по ее словам, Юлиус Вейнгард выходил обманщиком и грабителем, – но ее послушать, все они такие. Уж как только этот Вейнгард не обманывает клиентов! Но так уж устроен этот бизнес: художественная ценность работы никого не волнует – важны лишь реноме автора и тариф, по которому она конвертируется в деньги.

– Я уговорю Юлиуса сходить на твою выставку, – обещала Нелл, – может, он решит взять тебя под крылышко. Только он скажет тебе брать цвета поярче, милый, – от хаки все устали.

Ларри по-прежнему восхищался Нелл, но их отношения складывались непросто. Спали они вместе, а жили порознь. Дома у Нелл Ларри никогда не бывал. Она то и дело исчезала – выполняла поручения Вейнгарда или навещала друзей, о которых ничего не рассказывала. Эта другая, кокетливо припрятанная жизнь порой тревожила Ларри, но в остальном, по правде сказать, его все устраивало.

Ларри всякий раз изумлялся собственным чувствам. Стоило Нелл исчезнуть, как его охватывала парализующая тоска. Но, пробыв с ней вместе пару дней, он замыкался и мечтал побыть один.

– Ты стал какой-то слишком солидный, Лоуренс, – упрекала его Нелл. – Нельзя так себя контролировать на каждом шагу.

Ларри знал, что она права, и любил ее такой – вольной, богемной, неприрученной. Но порой за этой свободой ему виделся одинокий, потерявшийся ребенок. Ее юность и властное очарование лишь маскировали глубинный страх. Однажды после проведенной с ним ночи она заплакала.

– Нелл! Что случилось?

– Не важно. Тебе лучше не знать.

– Нет, я должен знать. Скажи мне.

– Ты ответишь, я дурью маюсь. Что правда.

– Нет, расскажи.

– Иногда мне кажется, что я никогда не выйду замуж и не рожу детей.

– Конечно выйдешь. Хочешь, хоть завтра поженимся. У нас будет сотня детей.

– Ох, Лоуренс, ты такой милый. Может быть, когда-нибудь. Мне по-прежнему только двадцать.

Он уже начал подумывать об общей квартире, когда Нелл снова куда-то пропала. А вернувшись, так и не объяснила, где была. Слишком дорожила своим правом жить так, как хочет.

– Не пытайся связать мне руки, Лоуренс. Так поступал мой отец. И это меня бесит.

Притом иногда ее охватывали внезапные приступы ревности. Однажды после вечеринки, где Ларри просто поболтал с другой девушкой, Нелл яростно набросилась на него:

– Не смей так больше со мной поступать! Мне все равно, что и с кем ты делаешь, но не в моем присутствии.

– Да что я сделал-то?

– И не надо пялиться на меня, будто не понимаешь, о чем я говорю. Я не круглая дура.

– Нелл, у тебя воображение разыгралось.

– Я не требую от тебя верности. Я лишь прошу на людях проявлять ко мне уважение.

– Я всего-то перекинулся парой слов. Мне нельзя болтать с другими девушками?

– Прекрасно! – хмыкнула она. – Можешь называть это так.

– Ради бога, Нелл. Будто ты не общаешься с другими мужчинами. Я хоть словом тебя попрекнул?

– Если не хочешь, чтобы я гуляла с другими, Лоуренс, тебе достаточно просто сказать.

– Я не хочу посягать на твою свободу. Ты это прекрасно знаешь.

– Так чего ж ты хочешь, Лоуренс?

– Я хочу, чтобы мы доверяли друг другу.

Он говорил себе, что в ее поведении нет никакой логики, но подсознательно понимал, чего она хочет. Безусловной любви. Чтобы он сказал, что всегда будет ее любовником, защитником и другом, как бы отвратительно она себя ни вела. Бывали моменты, когда желание захлестывало Ларри, и он был готов пообещать ей все что угодно, – но всякий раз его останавливала инстинктивная осторожность. Он чувствовал: Нелл нужна ему сильная, дикая, свободная и желанная другим. Но чем ближе они сходились, тем очевиднее делалась ее уязвимость и потребность в эмоциональной поддержке, – и Ларри испуганно шарахался прочь.

Он сам не понимал, почему его бросает из крайности в крайность. Неужели все объясняется сексом? Она с готовностью утоляет его желание, и уже за это Ларри ее обожает. Нет, дело совсем не только в сексе. Стоит ей исчезнуть на пару дней, как его преследуют воспоминания не только об обнаженном теле и о наслаждении, но о ее дразнящем смехе, о непредсказуемых оборотах речи, о жизни, бьющей ключом. Это Нелл таскала его ночью купаться на пруды в Хемпстед, это ей одной могло взбрести в голову выскочить за пышками, а потом греть их на газовой горелке. Только Нелл знала круглосуточную шоферскую забегаловку Альберта Бриджа, где можно ни свет ни заря выпить чаю. Как можно не любить ее за то, что рутина рядом с ней превращается в приключение? Видимо, любовь – это такой цикл из жажды, утоления и расставания.

Если, конечно, не существует иной любви, когда расстаться с любимой невозможно ни на миг.

В такие моменты Ларри вспоминал Китти. И сам стыдился подобных мыслей. Что он знает о Китти? Они пробыли вместе каких-то несколько часов. Глупо считать любовью подобную ерунду. К тому же это грозило бы ему одиночеством: ведь Китти счастлива в браке с его лучшим другом. Так почему эта тайная убежденность не отпускает Ларри? Иногда, оставаясь один, он думал о Китти и чувствовал подступающий ужас. Что, если каждому суждено влюбиться по-настоящему лишь однажды, и он полюбил девушку, которая ему никогда не достанется?

– Знаешь, в чем твоя беда, Лоуренс? – говорила ему Нелл. – Ты очень стараешься быть хорошим. Но на самом деле хочешь быть плохим.

– В каком смысле плохим?

– Следовать собственным желаниям, не считаясь с чужими. Жить по собственным убеждениям, а не по воле Господа. Быть эгоистом и радоваться.

«Если бы я стал плохим, что бы я сделал? Я бы писал картины и любил Китти. Большего мне в жизни не надо. Но чем это поможет другим людям?»

В такие мгновения он повторял молитву отца Коссада.

– Сжалься надо мной, Боже. Волей Твоей возможно все.

* * *

На предварительном просмотре Ларри, белый от волнения, смотрел на три свои картины и курил сигарету за сигаретой. Все три казались теперь безжизненными и никчемными. Гости переходили из зала в зал, восхищенно ахали, но у его полотен не задерживались. И красных кружков с надписью «Продано» под ними не было. Билл Колдстрим расхаживал со своей юстон-роудской компанией. Леонард Фэйрли хоть и не ругал работы Ларри, но всем видом демонстрировал пренебрежение.

– Выставка-то коммерческая, – говорил он. – Так что ничего удивительного. Главное – чтобы публика раскошелилась. Сегодня те, кому картины по карману, хотят подтверждения, что старый мир все тот же, во всем своем буржуазном глянце. Разевают рты и ждут, когда туда сунут карамельку.

Тони Армитедж тоже был здесь – в амплуа «молодого, но многообещающего». Он, как и Ларри, нервничал, но проявлялось это своеобразно.

– Ненавижу этих говнюков, которые приходят на предварительные просмотры, – рычал он. – Они не поймут настоящего искусства, хоть им его в задницу кочергой запихивай.

Тем не менее поразительные портреты Армитеджа быстрее прочих картин обзавелись желанным красным кружочком. Ларри отошел наконец от своих никому не интересных картин. И заметил Нелл в компании Юлиуса Вейнгарда и некоего явно состоятельного господина – щуплого мужчины за сорок. Он по-хозяйски держал Нелл под руку и улыбался ей. Две хорошо одетые женщины средних лет пересекли зал, не обращая внимания на Ларри.

– Почему английские художники такие скучные по сравнению с французскими? – спросила одна другую.

Ужас, думал Ларри. Гордость оттого, что Колдстрим предложил его работы для выставки, успела испариться, сменившись чувством униженности. От прежних тщеславных устремлений теперь тошнило. Вряд ли эти отвергнутые полотна заслуживают большего внимания. Контраст между чувством, с которым он писал их, и нынешним мерзким ощущением был мучителен. Ларри помнил, как его охватывала радость и как сердце замирало от счастья, когда сумма набросков и мазков наконец начала обретать цельность, жизнь и гармонию. Кто не художник, тому не понять этой магии – будто присутствуешь при рождении новой жизни. А теперь эти идеальные создания, чудесные дары погибали на глазах своего творца. Одиноко приткнувшиеся среди прочих картин, лишенные любви и внимания, они и выглядели по-другому: как жалкие потуги посредственности.

– Ларри!

Он обернулся и увидел Китти – глаза сверкают, бледное лицо озарено улыбкой.

– Я так тобой горжусь! – Она крепко обняла Ларри.

– Китти! Я и не думал, что ты придешь.

– Ну как я могла не прийти! Это твоя первая выставка! Остальные все еще любуются твоими картинами. Они просто поражены, как здорово ты передал красоту пейзажа. А я пошла тебя искать.

– Китти, мне здесь совсем не нравится!

– Правда? – Она участливо смотрела на него, стараясь понять.

– Это все чересчур, – попытался объяснить Ларри. – Слишком много картин. Слишком много людей. Я чувствую себя самозванцем. Того и гляди кто-нибудь подойдет, постучит по плечу и скажет: «Боюсь, произошла ошибка. Пожалуйста, снимите свою жалкую мазню и уйдите».

– О Ларри. Какой же ты глупый!

Но взгляд ее был исполнен сочувствия.

– Никто их не купит, Китти. Я в этом уверен.

– Уж на одну-то Луиза Джорджа раскрутит.

– Джордж и Луиза тоже здесь?

– Конечно. Мы хотели вытащить тебя на ужин после выставки. Пойдешь? Или сбежишь со своими высокоодаренными друзьями?

– Нет у меня никаких высокоодаренных друзей. С вами мне куда лучше.

– У тебя замечательные картины, Ларри. Правда. Честно говорю.

– О Китти.

Не важно, правда это или нет. Он бесконечно благодарен за то, как искренне она хочет его поддержать. Теперь, когда Китти рядом, все изменилось. Он проторчит в этом углу хоть вечность, чтобы смотреть на нее и чувствовать, как полнится сердце сладким ощущением бесконечной любви. Казалось, они остались наедине, далеко-далеко отсюда.

– Как ты, Китти?

– Как прежде. Только стала старше.

– А как Эд?

– Как обычно.

Краем уха он услышал, как кто-то в зале громко его окликает. К ним спешила Луиза, волоча за собой Джорджа.

– Ларри, ты просто гений! – кричала она. – Мы все в таком восторге! Теперь у нас есть собственный живой классик!

– Привет, Луиза.

– Нам так нравятся твои картины. Джорджу нравятся твои картины. Он хочет купить большую, с крышами. Давай, Джордж, иди и скажи им, что берешь ее.

Джордж послушно поплелся исполнить приказ. Теперь к ним присоединился Эд.

– Здорово, старый хрыч! – Он крепко пожал руку Ларри. Глаза его лучились теплотой, а лицо еще больше осунулось.

– Здорово, Эд.

– На следующей выставке, может, предложишь публике вина? Продажи просто взлетят. Могу предложить весьма хорошее белое. Между нами, крестьянская моча, но эти крестьяне, прошу заметить, пили лучшее гран крю.

– Должен сказать, это все очень мило с вашей стороны, – благодарно бормочет он, – то, что вы приехали.

Подошли Нелл с Юлиусом. Ларри представил всех друг другу.

– Юлиус может подобрать тебе покупателя, – пообещала Нелл.

– Ничего не обещаю, – уточнил Вейнгард, – но есть на примете коллекционер, который любит поощрять молодые таланты.

– Молодые ведь подешевле, правда? – заметила Луиза.

– Правда, – улыбнулся Вейнгард.

– Лоуренс, милый, – сказала Нелл, – ты в курсе, что одна уже продана?

– Это наверняка мой муж, – объяснила Луиза, – он тоже любит поощрять молодые таланты.

Вейнгард тут же протянул ей свою карточку:

– Отправьте вашего мужа ко мне. Здесь тот еще цирк. – Он с презрением окинул взглядом зал. – У нас на Корк-стрит все куда цивилизованнее.

Юлиус старомодно раскланялся и отошел прочь.

– Вот ведь мерзкий коротышка, – скривилась Луиза.

– Луиза! – одернула Китти, покосившись на Нелл. – Веди себя прилично.

– Да, типчик противный, – признала Нелл. – Но свое дело знает и связи заводить умеет.

Эд с интересом посмотрел на Нелл:

– Так вы с Ларри друзья?

– Вроде того. – Нелл красноречиво глянула на Ларри, так что суть их отношений стала понятна.

– Поедем с нами? – предложила Китти. – Мы повезем Ларри на ужин, отметить выставку. Заказали столик в «Уилтонс».

В машину Джорджа все не втиснулись. Ларри сказал, что лучше прогуляется, Китти тут же пожелала составить ему компанию, и в итоге все пошли пешком.

Ларри шел вместе с Эдом.

– Интересная девушка, – заметил тот. – У вас с ней серьезно?

– Возможно, – ответил Ларри. И тут же, осознав, что Нелл с Китти идут совсем рядом, сменил тему. – Как торговля вином?

– Так себе. Для англичан, судя по всему, вино пить – это как жене изменять. Изредка и только за рубежом. Вот что мне действительно нравится, так это ездить по пустым дорогам Франции.

– Тебе не надоедают постоянные разъезды?

– Если хочешь знать, мне надоело все вообще. У тебя не бывало такого, что вся еда становится одинаковой на вкус? Ничего не радует. Ничего не ранит.

– Плохо дело, Эд.

– Иногда кажется, что мне нужна еще одна война.

Уже у ресторана Нелл заявила, что передумала, что у нее другие планы. Быстро и почти скромно чмокнув Ларри, она бросила: «Хорошие у тебя друзья», – и удалилась.

– Почему она не пошла с нами? – спросил Эд.

– Это в духе Нелл. Она непредсказуема.

Ужин обернулся настоящим пиром.

– Заказывайте что хотите, – подбадривала Луиза, – Джордж платит!

Китти расспрашивала о Нелл:

– Чем же она занимается?

Ларри пытался объяснить, ловя себя на том, что даже из его слов следует – Нелл ни к чему не стремится.

– А зачем ей стремиться? – заметил Эд.

– Потому что жить иначе бессмысленно? – предположила Китти. – Каждый ведь хочет, чтобы его жизнь имела смысл.

– Вот не понимаю, – возразил Эд. – Что за смысл? Для кого? Для чего? Вот сейчас мы чествуем Ларри и его картины. Мы вкусно едим в компании добрых друзей. Разве одно это не придает нашей жизни смысл?

– Не надо передергивать, – ответила Китти.

По ее голосу Ларри понял: она несчастлива. Удивила его и резкость, с какой говорил Эд.

– Ну, на мой взгляд, у Ларри прекрасная подруга, – вставила Луиза. – Она ведь еще очень молода. Уверена, вскоре она разберется со своей жизнью.

– А я хочу добавить, что Ларри замечательный художник, – подхватил Эд. – Я считаю, у него хватило смелости не отвернуться от того, что ему нравится, и теперь он пожинает плоды. За тебя, Ларри. Ты великий человек. В твою честь.

– Спасибо, Эд. Теперь мне осталось продать остальные две картины.

19

– Смотри, что я нашла! – В корзинке велосипеда у Нелл бренчало шесть маленьких пустых прозрачных аптечных пузырьков. – Знаешь, что с бутылками делают? В них запечатывают послания.

– Конечно, – согласился Ларри.

– Ну, тогда за мной!

Ларри повернул на улицу, и вместе они поехали по Уолворт-роуд, миновали вокзал Ватерлоо и вылетели на широкий новый мост Ватерлоо. Проехав его почти наполовину, Нелл остановилась и прислонила велосипед к перилам. Ларри сделал то же самое и на какое-то мгновение замер, любуясь солнечным днем. На востоке высился купол собора Святого Павла на фоне разрушенного бомбежками Сити. Южнее, вдоль Темзы, тянулись здания парламента.

Нелл уже достала пузырек, блокнот и карандаш.

– Ну что, каким будет наше первое послание? – Мы что, правда будем класть в них записки?

– Конечно. Чур, я первая.

Она что-то чиркнула в блокноте, вырвала листок и показала Ларри: «Тому, кто найдет это послание, до конца дней будет сопутствовать удача».

– Не боишься разочаровать человека?

– Нет. Удача приходит к тем, кто в нее верит.

Нелл завинтила крышку и бросила склянку в реку. Ты нырнула в воду, потом вынырнула и, кружась, поплыла вниз по течению.

Оказавшись на северном берегу, они поехали по набережной Виктории к Вестминстерскому мосту. И вновь Нелл остановилась на середине.

– Да у нас экскурсия по мостам, – заметил Ларри.

– Я хочу, чтобы сегодняшний день тебе запомнился. – Нелл достала блокнот и карандаш.

– Нет зрелища пленительней! – сказал Ларри.

– Что?

– Сонет Вордсворта. Написан на Вестминстерском мосту. – Следующее послание. Держи. Твоя очередь. – Она протянула блокнот ему.

Ларри стал вспоминать дальше:

Такая тишь! Суда и паруса,

Театры, башни, куполов убранства —

Сияют в ясном утреннем пространстве,

Куда ни глянь, поля и небеса.

– Полей уж не осталось, – заметила Нелл.

– Ясного утреннего пространства – тоже. – Он вгляделся в здание парламента. – Кажется, будто все это было здесь всегда, но Вордсворт видел совсем другой пейзаж. А ведь и сотни лет не прошло. Здесь стояли другие дома, которые просто исчезли.

– Давай следующее письмо.

Ларри, задумавшись на мгновение, написал: «Пусть тот, кто найдет это послание, оглянется по сторонам и порадуется тому, что видит: ведь когда-нибудь ничего из этого не останется».

– Что-то невесело, а? – Нелл заглянула через плечо.

– Пусть ценят что имеют.

Он скатал листок в трубку, сунул в пузырек и протянул Нелл.

– Твое послание, ты и кидай! – фыркнула она.

Ларри размахнулся, метнул его в воду и долго глядел, как тот уплывает, подпрыгивая на волнах.

Они снова оседлали велосипеды и, миновав Миллбанк и выехав на Ламбетский мост, заспорили. Нелл утверждала, что обелиски по обеим сторонам увенчаны ананасами. Ларри полагал, что это сосновые шишки.

– Кому взбредет в голову вырезать из камня огромную сосновую шишку? – засмеялась Нелл.

– А ананас?

– Ананасы необычные. Снаружи они жесткие и колючие, а внутри – сладкие и сочные.

Она втащила велосипед на тротуар, блики солнца играли на ее волосах. Ларри залюбовался:

– Как ты умудрилась стать собой, Нелл?

– В каком смысле?

– Ты такая открытая, такая неиспорченная, такая… я не знаю. Ты все время меня удивляешь.

– Это хорошо?

– Это очень хорошо.

Она написала и показала ему:

«Нашедший это послание должен решиться и сделать то, о чем мечтал всю жизнь, но медлил».

– А если он хотел ограбить банк?

– Кто сказал, что это он? Может, это будет девушка. Может, она хочет поцеловать парня, в которого тайно влюблена. – И она поцеловала Ларри посреди Ламбетского моста.

– Что ж, теперь это уже не секрет, – улыбнулся Ларри.

Он ощущал невероятную легкость, которой не испытывал уже очень давно. Казалось, что все хорошее и в самом деле стало достижимо, а плохое отступило прочь.

Она бросила пузырек в воду.

Миновав галерею Тейт и Воксхоллский мост – «Такой уродский!», – они ехали по набережной до моста Челси. Здесь вместо ананасов или сосновых шишек фонари были украшены золотыми галеонами. На другом берегу грузно темнела электростанция Баттерси. Две трубы из четырех пускали в летнее небо клубы черного дыма.

Нелл протянула блокнот Ларри:

– Твоя очередь.

«Пусть тот, кто найдет это послание, – написал он, – поверит в то, что счастье есть. Ведь я сейчас счастлив».

– Как замечательно, Ларри, – улыбнулась Нелл. – Я так хочу, чтобы ты был счастлив.

Он бросил пузырек и смотрел, как тот крутится, уносимый течением, и исчезает под железнодорожным мостом.

Забрав блокнот, Нелл принялась за очередное письмо.

– Куда дальше? – спросил Ларри. – На мост Альберта?

– Хватит мостов. – Не показывая Ларри, она сунула послание в пузырек, пропихнув поглубже. – А сейчас мне нужно уйти, милый.

– Уйти? Куда?

– Просто уйти. – Она протянула ему пузырек: – Последнее – для тебя.

И, поцеловав Ларри, Нелл уехала.

Ларри отвинтил крышку и попытался вытащить листок, но горлышко было слишком узкое. Он уставился на пузырек, озадаченный и несколько раздраженный. Бумажка внутри успела развернуться, так что ее, даже подцепив, не вытащишь, не разорвав. Остается только разбить пузырек.

Взяв за горлышко, Ларри осторожно ударил склянку о бортик тротуара. Потом – чуть сильнее. Наконец стекло рассыпалось. Освободив письмо от сверкающих осколков, Ларри развернул и прочел:

«Пусть тот, кто найдет это послание, поверит, что я желаю ему лишь счастья и ничего не требую взамен. Я собираюсь родить ребенка. Я люблю тебя».

Ларри поднялся, белый как мел. Первой мыслью было тут же броситься вслед за Нелл. Но где ее искать? И он медленно побрел по мосту, пытаясь справиться с бурей нахлынувших чувств.

Прежде всего – страхом. Паникой. Обстоятельства вышли из-под контроля, он стал игрушкой неведомых сил. Потом сквозь смятение, как солнце сквозь тучи, пробилась горячая сияющая гордость.

«Я стану отцом».

Ему стало и радостно, и жутко. Слишком велика ответственность. Это все меняет.

«У меня будут жена и ребенок».

Жена! Почти невозможно представить Нелл в этой роли, и тем не менее придется пожениться.

Стало быть, все уже предрешено?

Эта мысль еще формулировалась в голове, но он уже знал, что хочет совершенно другой жизни. Но какой? О каком будущем он мечтал, если даже сейчас оно казалось утраченным навсегда?

Оглушенный, он сел на велосипед и поехал по Челси-Бридж-роуд в направлении, куда уехала Нелл. И вдруг понял, что она, скорее всего, все заранее спланировала. Наверняка нарочно придумала игру с посланиями, чтобы таким образом дать ему время подумать над ответом. Ларри охватила нежность. Невероятная девушка! Мудрая не по годам, она понимает, через что он сейчас проходит. Знает, что он будет сомневаться, стоит ли жертвовать собой ради будущего с ней. И поэтому уехала. Это глубоко трогает Ларри. Одинокая и затерянная в огромном мире, Нелл нашла в себе силы не взваливать груз на его плечи, опасаясь, что тот окажется непосильным.

В ту минуту, следуя за автобусом, который занял всю проезжую часть Слоун-стрит, Ларри ощущал лишь любовь и благодарность. А потом, свернув налево, на Найтсбридж, и следуя вдоль южной стороны парка, призадумался. Как обеспечить жену и ребенка? Где они будут жить? Удастся ли продолжить занятия живописью?

Тут Ларри осознал, куда едет. К дому. Ведомый инстинктом более, чем сознанием, в трудную минуту он возвращается туда, где вырос. Это абсолютно бессмысленно, ведь не станет он вынуждать отца разбираться со всем этим. Он едет домой, чтобы спрятаться.

Он вернулся на Кенсингтон-Чёрч-стрит и доехал до Кэмден-Гроув. Сейчас отец, скорее всего, в конторе на другом конце города, но у Ларри есть ключ. Он отпер дверь, затащил старый велосипед в прихожую. Экономка мисс Куксон поднялась из подвала посмотреть, кто пришел.

– Привет, Куки, – поздоровался Ларри. – Вот решил заглянуть.

– Мистер Лоуренс! – От радости она даже порозовела. – Желанный гость! Ты гляди-ка! Говорят, вы нынче знаменитый художник.

– Да какой знаменитый, – смутился Ларри.

И поразился, как радует такое приветствие и как успокаивает этот мрачный дом.

– Может, заварить вам чайку и пирога отрезать?

– Было бы здорово. Как жизнь, Куки?

– Живем помаленьку. Ваш отец скоро будет.

Ларри уселся в задней комнате на четвертом этаже, когда-то детской, а позже переделанной в его кабинет. Возвращаясь домой на каникулы, он сбегал сюда, чтобы почитать, порисовать или просто посидеть, глядя на огонь. Здесь он спрятался, когда отец сказал ему, что мама отправилась на небеса. Ему было пять лет.

Постучавшись, зашла Куки с тележкой.

– Пирог всего лишь с тмином, – говорит она, – и куда преснее, чем мне нравится, но вы ведь понимаете. И не скажешь, что это мы победили в войне.

– Спасибо, Куки. Ты просто ангел.

Она смотрела на него, сидящего в старом кресле у книжной полки.

– Как приятно снова видеть вас дома, мистер Лоуренс.

Оставшись в одиночестве, Ларри пил чай, ел пирог и постепенно понимал, что не в силах обдумать ситуацию. Всякий раз, едва он собирался с мыслями, все ускользало, и Ларри ловил себя на том, что вспоминает школьные дни. Эд Эйвнелл, родители которого жили на севере, всегда останавливался здесь в начале и в конце каникул, уезжая и возвращаясь в школу. Его образ стоял теперь перед глазами. Вот он присел на пол перед камином и сует в угли всякую всячину, глядя, как та сгорает. Эд был мастер сжигать вещи: карандаши, игрушечных солдатиков, спичечные коробки. Он и себя обжег однажды, когда из интереса водил рукой сквозь пламя до тех пор, пока та не почернела от сажи.

Внизу хлопнула дверь, потом послышался голос отца и возбужденный щебет Куки. Отец наверняка устал. Наверняка захочет умыться, переодеться после долгого рабочего дня, а потом просмотреть вечернюю газету, сидя в библиотеке за бокалом виски.

Ларри спустился поздороваться: они не виделись с тех пор, как отец вернулся с Ямайки.

– Ларри! Вот так сюрприз! – Глаза отца сияли. – Останешься, поужинаешь со мной?

– Я бы выпил, – сказал Ларри, – и потолковал. А потом, пожалуй, поеду.

– О, жизнь художников! – Отец улыбался. – Дай мне десять минут.

Ларри направился в библиотеку, прихватив принесенную отцом вечернюю газету. Проглядел статью о Парижской мирной конференции – и отложил прочь. Здесь он вновь ощущал себя ребенком. Вот в этом кресле с полукруглой спинкой, обитом бордовым бархатом, Ларри сидел каждый вечер длинных школьных каникул и слушал, как отец читает «Копи царя Соломона», «Затерянный мир» или «Остров сокровищ» – «лучшую книжку на свете».

А теперь и сам Ларри станет отцом.

Зайдя в библиотеку, Уильям Корнфорд налил им по стаканчику скотча и стал рассказывать о своих проблемах на Ямайке: во время войны у компании были реквизированы суда.

– Нам вернули «Аригуани» и «Байяно», но в прежний график пока встроился только «Аригуани». Нам не хватает транспорта. Я сейчас договариваюсь с министерством, чтобы купить у них четыре корабля. Правительство само заинтересовано, чтобы не платить долларами за продукты питания. Просто нужно время. Хорошо, нам удалось сохранить почти всех рабочих.

– И уходить, насколько я понимаю, никто не хочет.

– И не уйдет, пока я в силах что-то сделать. Люди вросли в компанию, пустили корни, как говорится.

«И я бы тоже мог», – подумал Ларри. Отец, словно угадав его мысли, тактично сменил тему:

– Расскажи-ка лучше, как там твоя выставка?

– Осталось два дня. После чего меня ждет сомнительное удовольствие забирать непроданное.

– А что потом?

– Это вопрос.

– Ммм?

– Возникли новые обстоятельства. Я не вполне понимаю, что делать.

Только теперь Ларри понял, насколько он нуждается в совете отца. Хотя и допускал, что этот совет ему вряд ли понравится: твердые религиозные убеждения оставляют мало пространства для выбора. Зачем было вообще заводить этот разговор?

«Затем, что мне нужно одобрение отца», – с изумлением признал он. Отцовское благословение. Затем, что усталый мужчина напротив, с загорелым, в морщинах, лицом, воплощает в себе все добро и справедливость. Вот что такое отец.

«Смогу ли я когда-нибудь стать таким же?»

– Я довольно долго встречаюсь с девушкой, – начал Ларри. – Ее зовут Нелл. Она работает у торговца картинами. Весьма необычная девушка, очень свободомыслящая, очень независимая.

Интересно, отец догадался, к чему он клонит? Ларри ощущал себя все более неловко, чувствуя, что выглядит во всей этой истории смехотворно безответственным.

Почему они не предохранялись? Потому что Нелл говорила, что обо всем позаботится сама. Но Ларри никогда не уточнял, он понятия не имел, что именно она делала. А спросить мешала застенчивость. И эгоизм. С точки зрения здравого смысла разумным такое поведение не назовешь.

– Короче говоря, – продолжал он, – у меня возникла небольшая трудность. Думаю, ты догадываешься.

Ларри понял, что не может назвать вещи своими именами. Стыдится. И все же сообщил отцу достаточно, чтобы тот сделал выводы.

– Ясно, – ответил отец.

– Я знаю, что поступил неправильно. В смысле я знаю, ты скажешь, что я согрешил. И это так.

– Ты любишь ее? – спросил отец.

Ларри замялся.

– Да, – кивнул он наконец.

– Ты хочешь жениться на ней?

– Думаю, да. Все так неожиданно! Голова идет кругом.

– Сколько ей лет?

– Двадцать. Почти двадцать один.

– Что ты ей сказал?

– Ничего. Она поставила меня перед фактом и сбежала. Видимо, решила дать мне время подумать. Нелл не из тех девушек, которые стремятся выскочить замуж любой ценой.

– Она хочет убедиться, что ты любишь ее?

– Да.

– А ты не уверен.

Ларри глянул на отца. Неужели это так очевидно?

– Я не знаю. Может, и да. Я не уверен в собственной неуверенности, если ты меня понимаешь.

Уильям Корнфорд кивнул: да, он понимает. И внимательно посмотрел на сына.

– Насчет греха ты прав. С точки зрения церкви все ясно – ты поступил неправильно. Но дело сделано. И теперь твой долг с точки зрения церкви не менее очевиден.

– Да, – согласился Ларри, – я понимаю.

– Но брак – это навсегда. До самой смерти.

– Да, – повторил Ларри.

Брак отца длился до смерти матери. Девять лет, а потом – все. Эти девять лет стали святыней. Идеальным браком.

– Ты сумеешь, Ларри?

– Я не знаю, – признался он. – Как можно знать такое наперед? Ты сам знал?

Отец медленно кивнул. Слова не нужны. Он никогда не говорил о жене. Даже имени ее не упоминал с тех пор, как она умерла, даже в молитвах. Помилуй, Господи, маму и присмотри за нами с небес и храни нас до новой встречи.

«Присмотри за мной сейчас», – подумал Ларри, чувствуя, как подступают слезы.

– Я не твой священник, – сказал наконец Уильям Корнфорд. – Я твой отец. И скажу тебе кое-что, чего не говорит церковь. Если ты не любишь эту девушку, то, женившись на ней, ты совершишь зло. Ты обречешь и вас двоих, и ваших детей на жизнь в страданиях. Судя по твоим словам, она это прекрасно понимает. Ей не нужен муж, который просто исполняет свои обязанности. Конечно, что бы ни случилось, ты должен поддерживать ее. Но если уж жениться, то по доброй воле. Женись только по любви.

Ларри растерянно молчал. В каждом слове, произнесенном отцом, сквозила огромная любовь. Такая, что заставляет поступиться самым сокровенным ради счастья сына. Вот что значит быть отцом.

– Не порти себе жизнь, Ларри.

– Не буду. Если, конечно, уже не испортил.

– Впрочем, если решишь, что действительно можешь полюбить ее… ну что ж.

Ларри поймал взгляд отца. Так хотелось обнять его, почувствовать себя в его крепких объятиях – но они не обнимались уже долгие годы.

– Тут есть и материальная сторона. Ты велишь мне поддерживать ее, и я конечно же согласен. Но все не так просто.

– Я правильно понимаю, что живопись денег пока не приносит?

– Пока нет.

Теперь отец скажет, что знал еще до войны: все так и будет. Сын потратил юность на погоню за безумной мечтой, а теперь пора остепениться – жизнь накладывает определенные обязательства.

– Но ты это любишь?

– Что?

– Твои картины. Живопись. Ты любишь все это?

– Очень.

– Вижу, в этом у тебя нет сомнений.

– Пап, ты спрашиваешь, люблю ли я писать. В этом я уверен. Только этим я и хочу заниматься. Но ни в чем другом я не уверен. Что я пишу хорошо. Что когда-нибудь смогу зарабатывать этим на жизнь.

– Но ты это любишь.

– Да.

– Это бесценно, Ларри. Это дар Божий. – Корнфорд-старший решительно встал, подошел к бюро и принялся листать свои бухгалтерские книги. – Вот что. Я увеличу твое довольствие на сто фунтов в год. Плюс беру на себя оплату жилья для этой юной леди. Будешь ты жить вместе с ней и на каких условиях, дело исключительно твое. Как тебе такой вариант?

– О отец!

– Я пытаюсь подойти к вопросу разумно, Ларри. Не мне тебя судить.

– Я думал, ты заставишь меня работать в компании.

– В наказание? Нет, Ларри, компания – не исправительная колония. Если ты когда-нибудь решишь работать в компании, то это будет твой собственный выбор.

– Прямо как жениться.

– Да. Именно так. – Он протянул сыну руку.

Ларри стиснул его ладонь.

– Сообщи мне, что надумаешь.

* * *

Ларри ехал назад, и снова его терзали противоречивые чувства. Отцовская щедрость привела его в восхищение – но и растерянность. Только теперь он осознал, что мчался домой за ответом, как жить дальше. Не в силах принять решение самостоятельно, он устремился к тому, что с детства было его опорой: к семье и вере. Отцовский дом Ларри покинул исполненным силы и свободы, но в то же время более одиноким и удрученным.

Почему другим людям так просто принимать решения? Неужели они совсем не сомневаются? Взять хоть Эда и Китти. Они встретились дважды – дважды! – и сразу решили пожениться. И сам он тогда не был удивлен: чтобы понять, что любишь, достаточно мгновения. Военное время неслось стремительно, а будущее казалось слишком туманным. Но вот наступил мир, будущее просматривается на долгие годы вперед, и никто уже точно не знает, чего хочет.

Так, может, сам поиск уверенности – порочен? Если уверенность невозможна, то зачем к ней стремиться? Вероятно, желание жениться – явление мимолетное, порожденное случайным набором фактов, и лишь за долгие годы оно перерастает в уверенность. В таком случае для того, чтобы принять решение, необходим лишь некий внешний стимул. А есть ли стимул более естественный, чем ожидание ребенка? В некоторых странах считается, что помолвка не заключена, покуда девушка не забеременеет. Именно это, а не секс является смыслом брака.

Но как же любовь?

По-прежнему терзаемый сомнениями, Ларри свернул на свою улицу. Нелл уже ждала его на крыльце.

– Представляешь? – Она ухмылялась от уха до уха. – Я заходила к Юлиусу. Он сказал, все твои картины проданы!

– Проданы! Кому?

– Какому-то анонимному покупателю. Правда, здорово? У тебя появился свой коллекционер. Как у настоящего художника!

– Невероятно.

– Вообще, а?

Ларри ликовал. Его картины желанны. За них платят – есть ли подтверждение более весомое? Похвала – в сущности, пустой звук. А вот живые деньги платит лишь тот, кто правда ценит его работу!

Прислонив велосипед к стене, он обнял Нелл. Как она рада за него! Сама в непростой ситуации, а думает лишь о нем!

– Не могла дождаться, чтобы сказать тебе. Сидела тут на ступеньках и радовалась как ненормальная.

– Потрясающе. – Он поцеловал ее. – Поверить не могу. – Нужно отметить, – предложила она.

– А твое послание?

– А-а, – улыбнулась она. – Сумел достать его, не разбивая пузырька?

– Нет. Пришлось разбить.

– Я так и предполагала.

– Не надо было убегать.

– Правда?

Она улыбалась в его объятиях, такая забавная и красивая, и его картины проданы, и солнце сияет, и внезапно все стало так просто.

– Выходи за меня, Нелл.

Она молчала, продолжая улыбаться. Нет, не так все должно происходить.

– Нелл? Я задал тебе вопрос.

– А, так это был вопрос?

– Я хочу, чтобы ты вышла за меня.

– Может быть, – бросила она, – я подумаю.

– Ты что, не хочешь?

– Возможно. Я не уверена.

– Ты не уверена!

– Ну, мне только двадцать.

– Почти двадцать один.

– Но я действительно люблю тебя, Лоуренс.

– Ну так в чем дело?

– Просто я сомневаюсь, подхожу ли тебе.

– Конечно, подходишь! – Ее сомнения освободили Ларри от собственных. – Ты – то, что надо. Ты добрая. Ты не перестаешь меня удивлять и делаешь меня счастливым. Как я буду жить без тебя?

В этот момент она на него посмотрела так странно, что перед ним впервые открылась неведомая часть ее души: пугливая, ранимая. Ее взгляд словно молил: обещай, что не обидишь меня.

– Понимаешь, – объяснила она, – у девчонок все иначе.

– В каком смысле?

– У тебя есть твои картины, карьера и прочие вещи, важные для мужчин. А у нас – только муж и дети. Поэтому так важно все сделать как надо.

Нелл присела на ступеньку, он сел рядом, взял ее за руку.

– Так давай вместе сделаем все как надо, – предложил он.

– Сегодня ведь решать не обязательно?

– Нет, если ты не хочешь.

– Я сама плохо представляю, чего хочу, – призналась она. Ларри даже растерялся:

– Но я думал… – Он замолчал, чтобы не сказать глупость.

– Ты думал, что все девчонки стремятся замуж и уговаривать нужно парней.

– Ты говорила, что хочешь замуж.

– Говорила. Но чтобы все было как надо.

– И как же надо?

– Мои родители женаты, но они несчастны. Иногда мне кажется, что они ненавидят друг друга. Себе я такого не хочу.

– Но если люди любят друг друга?

– Думаю, им тоже так казалось. В самом начале. На самом деле никогда не знаешь. В смысле наверняка. – Теперь она смотрела на него совершенно серьезно, ласково гладя по руке.

У Ларри все поплыло перед глазами. Прикосновения Нелл и ее слова противоречили друг другу. Любит она его или нет?

– Но, Нелл, – пролепетал он, – а как же ребенок?

– Хочешь сказать, нам надо пожениться из-за ребенка?

– Ну, в этом тоже дело, не так ли?

– А если бы ребенка не было, ты бы не захотел жениться?

Ларри понял, что попался. Хотелось сказать: «Я бы, возможно, не сделал предложение так скоро, но позже – точно». Но правда ли это? Он почувствовал ее обжигающую честность и устыдился.

– Милый Лоуренс, – она стиснула его ладонь, – я так тебя люблю. Давай не сажать друг друга в клетку. Меня пугает сама мысль о том, что ты оказался в западне, куда попасть не хотел. Давай просто любить друг друга так, как любим сейчас. Пусть дни идут своим чередом. И нам никогда не придется врать друг другу.

В этот момент он любил ее сильней, чем когда-либо прежде. Какое искреннее существо! Откуда эта душевная чистота? Должно быть, странно думать так о девушке, которая сама тебе отдалась, однако Ларри остро ощущал ее невинность – иной, более высокой природы, нежели наивность и неопытность. Ее серьезные глаза выдавали зрелость, взрослость, которой Ларри не достичь, пусть он и старше на восемь лет. Нелл, в отличие от него, была настоящей.

– Если ты этого хочешь, – сказал он.

– И если ты этого хочешь, – ласково ответила она.

20

Памела расхаживала по полосе прилива, сжимая в руке пластмассовую крышку от термоса, – в купальнике с оборками и резиновых сапожках, грациозная, хотя и толстенькая, как положено трехлеткам. Добравшись до лужицы между скалами, она присела на корточки и перепрыгнула на другую сторону, и снова присела перед очередным препятствием. Отлив обнажил бесконечную череду блестящих камешков и водорослей – почти до горизонта. Памела устремилась на поиски крохотных рачков и прозрачных рыбок, все дальше и дальше от узкого галечного пляжа под утесом. Что, если она упадет?

– Далеко не заходи, детка, – крикнула Китти, сидя на нижней ступеньке бетонной лестницы.

Памела, как обычно, не слышала. Глупо ее звать. Девочка сделает все наоборот, лишь бы показать свою независимость.

К лестнице подошел Хьюго, рыскавший по пляжу в поисках сокровищ, – юноша с нежным лицом, практически мальчик. Впрочем, сам он без конца повторял Китти, что у них лишь пять лет разницы. Он попал под призыв, но война почти закончилась, и настоящей службы он так и не увидел.

– Крест Виктории мне не светит, – говорил он.

Румяный, ясноглазый, любознательный, он боготворил Эда и неосознанно перенял у него манеру говорить и думать.

– Смотри, что я нашел! Драгоценности. – Хьюго протянул Китти пригоршню блестящей полупрозрачной гальки: темно-зеленой, молочно-белой, янтарной, рубиновой. Обточенные морем стекляшки – осколки бутылок или банок.

– Пэмми будет в восторге, – одобрила Китти. И добавила, ища дочь глазами: – Тебе не кажется, что она далековато забрела?

– Да уж, порядком.

– Когда я зову, она не слушает.

– Пойду заберу ее, хорошо? – И он поскакал по камням, желая угодить.

Китти вполне отдавала себе отчет, что Хьюго наслаждается ее обществом больше, чем следовало бы, но беды в этом не видела. Дела фирмы вынуждали Эда без конца разъезжать по неприметным виноградникам Франции, в то время как Хьюго сидел дома и организовывал доставку. Фирма еще не встала на ноги: своего склада не было, и вино хранилось в амбаре рядом с домом. Хьюго то пополнял, то разгружал запасы: его грузовой «бедфорд» стал неотъемлемой частью двора, а сам Хьюго – практически членом семьи.

Китти смотрела, как он идет к Памеле, как его силуэт рисуется на фоне яркого неба. Вот он стоит у скалы, уговаривая малышку, вот она убегает все дальше от берега, Хьюго преграждает ей путь. Отчаянный вопль, девочка колотит его по ногам, наконец Хьюго, наклонившись, хватает ее за талию и тащит к берегу.

Памела пинается, бьет кулаками, кричит, но держат ее крепко. И вот она на твердой земле, перед Китти, оскорбленная не на шутку, даже лицо побагровело.

– Я тебя ненавижу! – кричит девочка. – Я тебя ненавижу!

– Ты слишком далеко ушла, – объяснила Китти. – А вдруг бы с тобой что-то случилось?

Крохотным сапожком Памела изо всех сил пнула Хьюго по голени – тот аж вскрикнул.

– Пэмми! – Китти рассердилась. – Прекрати!

– Я тебя ненавижу! – повторила дочка.

Инстинктивно Китти понимала, что так разозлило малышку. Ее схватили и понесли, заставили почувствовать себя беспомощной. И все равно – людей пинать нельзя.

– Пэмми, ты сделала Хьюго больно. Смотри, он плачет.

Хьюго, сообразив, начал хныкать.

– Бедный Хьюго, – пожалела Китти.

Памела покосилась на него с подозрением. Тот присел на камни, рыдая и потирая голень.

– Поцелуй его, тогда пройдет.

Памела присела на корточки и небрежно чмокнула Хьюго в колено.

– Спасибо, – пробормотал он.

– Вот и хорошо. – Китти решила, что справедливость восстановлена. – Теперь извинись.

– Извини, – сказала Памела, хмуро глядя на скалы.

Потом Китти показывала дочери стеклышки, которые собрал Хьюго, и та затихла в немом восторге. Китти, подняв глаза, поймала на себе пристальный взгляд Хьюго.

– Вы великолепны, – произнес он.

Китти сделала вид, будто не расслышала. Хьюго держался все более откровенно, он уже не пытался скрывать свои чувства. Китти относилась к этому как к игре, что позволяло ему, подстраиваясь, говорить больше, чем следует. Рано или поздно с ним придется поговорить – спокойно, но жестко. Но пока Эд в разъездах, общество Хьюго даже забавно.

Было время, когда внимание мужчин казалось Китти оскорбительным. Все эти вороватые взгляды, завуалированные намеки и бесконечная назойливость. Но после свадьбы и рождения ребенка это чувство прошло, и она с удивлением стала замечать, что временами ей не хватает внимания. Поэтому дурацкая, ребяческая влюбленность Хьюго была для Китти скорее даже приятна.

Втроем они поднялись по крутой бетонной лестнице. Всю дорогу Китти крепко держала Памелу за руку, как та ни вырывалась. Дальше открывалась выстриженная кроликами луговина – длинный проход, окаймленный зарослями можжевельника. Это Хоуп-гэп – лощина среди меловых скал между Сифорд-Хед и долиной Какмер.

Памела, наконец вырвавшись на свободу, помчалась вперед. – Тоже будет сердцеедка, – заметил Хьюго, тащивший корзину с термосом и оставшимися бутербродами с сыром и яблоками. – Вся в маму.

– Что значит – сердцеедка? – не удержалась Китти. – Никогда этого не понимала. Мне непонятно, как можно любить человека, если не уверен, что тебя тоже любят. А если уверен, никто тебя не съест.

– То есть любовь без взаимности невозможна?

– Какое-то время – может, и да. Восторг, надежда и так далее. Но если ничего не выходит, какой смысл? Напрасная трата времени.

– А если чувству не прикажешь?

– Ерунда, – отрезала Китти. И тотчас окликнула: – Пэмми, не убегай, пожалуйста!

Они поднялись на вершину холма. Оттуда на многие мили виднелась извилистая береговая линия. Китти привычно искала глазами длинный нью-хейвенский пирс, вспоминая, как ждала возвращения Эда на пристани, как он вернулся в первый раз, а во второй – нет.

К тому моменту, как они добрались до притулившейся у дороги кошары, Памела уже забралась на заднее сиденье машины и пристально разглядывала разноцветные морские сокровища.

– Надень кофточку, детка, – попросила Китти. – А то будет дуть.

Памела замотала головой. Китти села за руль, Хьюго – рядом с ней.

– Так странно, когда девушка за рулем.

– Я профессиональный водитель, – отрезала Китти, – и уже не девушка.

Машину – сверкающий черный «бантам» с открытым верхом – она поддерживала в идеальном состоянии. Теперь, когда Памела подросла, Китти пыталась отыскать прежнюю себя. Она с тоской, даже завистью вспоминала свою шоферскую жизнь. Конечно, она жена и мать, но Эд слишком часто бывает в разъездах. Бизнес шел трудно, верхний сегмент рынка успели захватить старые компании, а нижний, в котором собирались работать «Колдер и Эйвнелл», фактически не сформировался, и спроса на их продукцию не было.

Поэтому Эд неустанно выискивал вина на отдаленных виноградниках, чтобы представить их на родине по такой цене, которая соблазнила бы даже скептика-англичанина.

– Качество, вызывающее доверие, плюс имя, – объяснял Ларри, делясь познаниями из области торговли бананами. – Тебе нужны маленькие синие ярлычки.

– Я на наши бутылки маленькие синие ярлычки клеить не стану, – смеялся Эд. – Ты же их на картины не клеишь.

– А зря! – шутливо сокрушался Ларри – Может, лучше бы продавались.

Разлука давалась Китти тяжело. Когда Эд возвращался домой, в ее постель, в ее объятия, жизнь снова обретала смысл. Но потом он уезжал снова.

– Разве обязательно ездить так часто, милый?

– Надо потерпеть с годик, – объяснял Эд. – Вот наладим процесс, и я смогу спокойно почивать на лаврах.

– Я так по тебе скучаю!

– Я тоже скучаю, милая, но я стараюсь ради тебя. И ради Пэмми. Ты ведь знаешь.

Но Памела этого не знала и прижималась к нему:

– Не уезжай, папа!

Но он уезжал.

* * *

В конце августа Ларри Корнфорд отправился поездом до Льюиса и шагал теперь от станции вдоль длинной и извилистой дороги к поместью Иденфилд. В старом армейском рюкзаке – сменная одежда, краски и кисти. Ларри держался заросшей травой обочины – по самой дороге, грохоча, мчались грузовики в Нью-Хейвен. Наконец, обойдя гряду холмов, он увидел деревню в речной долине, церковь с квадратной башней и красную крышу фермерского домика за ней. Он здесь без предупреждения, нежданным гостем, но долина словно бы радовалась ему.

Дом выглядит почти так же, как в военные годы. Разве что в распахнутых дверях амбара видны ряды деревянных ящиков. Молодой парень грузил один из ящиков в открытый кузов грузовика. Заметив Ларри, он дружелюбно кивнул:

– Здравствуйте. Подсказать что? – Я друг Эда, – объяснил Ларри.

– Эд в отъезде. Здесь только Китти.

Ларри свернул к дому. Китти стояла в дверях и глядела на него не отрываясь. Оба молчали. Мимо матери протиснулась Памела и тоже уставилась на Ларри:

– Кто это?

– Это Ларри, – ответила Китти, – лучший друг папы. Он навещал нас, когда мы жили в главном доме. Ты говорила, он хороший.

– Я не помню, – сказала малышка.

– Но он правда хороший, – заверила ее Китти.

Все это время она не отводила от Ларри взгляда, исполненного глубокой и тихой радости от его приезда.

– Привет, Памела, – поздоровался Ларри.

– Привет. – Девочка глядела то на него, то на мать.

– Ты что, пешком шел от самой станции? – спросила Китти.

Ларри кивнул:

– Да там ходу не больше часа.

– Заходи скорей.

Китти почти не изменилась. Чуть старше, чуть утомленнее. В легком хлопчатом платьице она выглядит особенно хрупкой и ранимой. Большой рот не улыбается, темно-карие глаза уверенно глядят из-под четко очерченных бровей. Бледное лицо, волнистые каштановые волосы. Что делает человека гораздо красивее всех остальных? Глядя на нее, стоящую в дверях кухни рядом с малышкой, тянущей ее за юбку, Ларри отбросил последние сомнения. Никого и никогда он не будет любить так, как любит Китти.

Хьюго Колдер вернулся на кухню и присоединился к чаепитию. Разговорился о торговле вином, о далеких французских виноградниках, они восстанавливались после войны, и скоро с ними можно будет заключить отличные сделки; признался, что мечтает об офисе в Лондоне.

– На Бэри-стрит, или даже на Сент-Джеймс-стрит. Тогда и начнем торговать марочными винами.

– Когда вернется Эд? – спросил Ларри.

– Недели через две, не раньше, – ответила Китти.

Хьюго снова ушел в амбар.

– Не останешься, Ларри? – предложила Китти.

– Если можно, – кивнул он. – В такую погоду в городе делать нечего.

Загрузив машину, Хьюго уехал. Китти сделала картофельный омлет и попросила Ларри откупорить лангедокского вина.

– Лучшее, что привозил Эд, – похвасталась она. – Отметим твой приезд.

Дождавшись, когда Памела уснет, Китти задала наконец терзавший ее вопрос:

– Как там Нелл?

– Замечательно. Она сейчас в отъезде. Отправилась закупаться со своим боссом.

– Можешь привезти ее сюда в любой момент. Ей здесь будут рады.

– Да, конечно, спасибо.

Некоторое время оба молчали. Подобные паузы служат своего рода переключателями скоростей – с нейтральной на малую.

– Нелл – необычная девушка. – Ларри очень хотелось рассказать Китти о ребенке, но что-то его сдерживало. – У нее пунктик насчет независимости. Работает в арт-бизнесе, получает куда больше меня. Знает, что я люблю побыть один. В общем, мы прекрасно ладим.

– Звучит так, будто вы живете каждый своей отдельной жизнью.

– Не то чтобы отдельной. Мы очень близки. – Ларри почувствовал, что оправдывается. – Это сложно объяснить. Она не хочет на меня давить.

На прелестном личике Китти застыло недоумение. Ларри так хотелось прикоснуться к ней! Но приходится принимать вещи такими, как есть.

– Чем-то похоже на Эда, – заметила Китти.

– Не думай, что я жалуюсь, – поспешил заверить Ларри. – Она добрая и любит меня.

– Может, она ждет, когда ты сделаешь предложение?

– Я уже.

– Ты сделал предложение!

– Она сказала, что подумает.

– Вот как! – вздохнула Китти. – Вот глупая.

Однако сказано это было с большим уважением.

– Она не глупая. Просто очень искренняя. У ее родителей брак сложился несчастливо. Нелл хочет уверенности.

– А в тебе она не уверена.

– Видимо, нет.

– И как тебе это?

– Странно, если честно.

– Ты хороший человек, Ларри. Таких, как ты, поискать. Что еще ей нужно?

– Кто знает. Не сказать, что я завидный жених.

– Ты сам знаешь, что это не так. Но не мне об этом говорить. Мы все увязли в этой игре.

– Какой игре?

Поднявшись, Китти принялась убирать со стола и сказала небрежным тоном, как бы между делом:

– Мы недооцениваем себя. Убеждаем, будто стоим недорого. Что нам нечего предложить другому. Есть человек, которого мы можем сделать счастливым, а нам даже это не под силу.

Ларри понял: она говорила о себе.

– И что теперь делать?

– Стараться. Любить крепче. – Она сложила тарелки в раковину. – Перестать думать лишь о собственном счастье.

Значит, она несчастна. Сердце у Ларри сжалось – болезненно и сладко.

– Он слишком часто в разъездах, да? – спросил он.

– Он так много работает. – Китти замерла, сложив руки на сушилке для посуды и опустив голову. – Все ради нас, чтобы мы не жили на подачки Джорджа и Луизы. Чтобы у нас был собственный дом. Чтобы Пэмми отдать в хорошую школу – а на все нужны деньги. Но он сам мне нужнее, чем деньги.

– Это понятно.

Китти подняла на него взгляд:

– Так почему он этого не понимает?

– Просто он такой. Ничего не бросает на полпути. Если что-то наметил, то уж не отступится.

– А вдруг он просто меня разлюбил?

– Нет! – поспешно воскликнул Ларри. Слишком поспешно. – Эд тебя обожает. Сама знаешь.

– Правда? Не понимаю за что.

– Китти! Что еще за ерунда? Все тебя обожают. Только слепой этого не заметит.

– Ах, за это. – Она провела рукой вдоль лица, будто отмахиваясь от надоедливой мухи. – Ерунда. Всего лишь внешность.

– Дело не в ней. Ты – куда больше, чем просто красивая женщина.

– Не знаю, о чем ты.

Она говорила вполне искренне – и очень печально. Почему она себя совсем не ценит, поражался Ларри.

– Эд любит тебя, потому что ты прекрасная, верная и добрая. Потому что ты сильная, но не подавляешь его. Понимаешь все без слов. Принимаешь его таким, как он есть. А главное – потому что ты любишь его.

Он говорил и говорил, не в силах отвести глаз. Взгляд выдавал его с головой – ну и пусть. Китти и так давно уже знает о его чувствах.

– Он тебе рассказывает обо мне? – спросила она.

– Иногда.

– А что любит меня, говорил?

– Много раз.

– А мне нет. Только что недостоин меня.

– Да, это у него тоже мелькало.

– Я вот что думаю. Все это из-за того проклятого дьепского пляжа.

– С чего ты взяла?

– По-моему, в тот день с Эдом что-то произошло. Я не знаю что. Он не говорит. Но впадает в ярость, когда его спрашивают о Кресте Виктории. Почему он такой, Ларри? Ведь столько людей говорят о войне. А он молчит. Что с ним там произошло?

– Со всеми нами что-то произошло. Такое трудно объяснить. Поймут только те, кто там был. Казалось, наступил конец света.

– Эд так думал? Что наступил конец света?

– Все это было глупо и бессмысленно. Одна огромная ошибка. Мы все это поняли, но Эд как с цепи сорвался. Рассвирепел настолько, что ему стало все равно, жить или умереть. Он даже не пытался защищаться. Думал, что погибнет следующим, но его очередь так и не пришла. Говорит, ему повезло. И по-моему, считает, будто не заслуживает такого везения. В глубине души он уверен, что должен был погибнуть на том пляже.

Китти молчала. Ларри осторожно подбирал слова, стараясь защитить ее от того отчаянного крика, что вырвался тогда у Эда в часовне: я хочу умереть. Как можно сказать такое Китти? Что он не хочет жить ради нее?

– Спасибо, – ответила она наконец. – Теперь мне легче.

– Но он должен сам с тобой об этом поговорить.

– Некоторые вещи не обсуждают.

«Но мы-то с тобой обсуждаем, – так и рвалось из Ларри. – Мы с тобой обсуждаем все на свете. Нет ничего, что я бы от тебя утаил».

– Для меня на пляже все было иначе, – внезапно признался он. – Я струсил на том пляже.

– О Ларри. Там всем было страшно.

– Я прятался. Спасал свою шкуру.

– Любой поступил бы так же.

– Нет. Там хватало храбрых людей. А меня среди них не было.

– Проклятый пляж. – Она улыбнулась.

Точно гора свалилась с плеч Ларри. Тяжесть, которую он таскал четыре года. Он раскрыл Китти свой позорный секрет – и она не отвернулась. Оказывается, для нее это не имеет значения. Сердце заливала любовь и благодарность – но о них, в отличие от стыда, лучше молчать.

Но его тяготила еще одна недосказанность. Он так и не смог признаться Китти, что Нелл ждет ребенка.

* * *

Следующий день Ларри посвятил рисованию. Он устроился во дворе, поставив подрамник на изгородь. Памела некоторое время молча наблюдала, как он работает.

Пока он погружен в картину, его не терзают ни мечты, ни сожаления. И в этом главная радость: творчество позволяет сбежать от собственного робкого «я» в иное измерение. Там, в границах выбранного пейзажа, есть бесконечная сложность и непреодолимые преграды – зато его самого практически нет.

Подошла Китти, сказала, что ждет Джорджа с Луизой к обеду. Посмотрела на подрамник:

– Опять Каберн.

За обедом Луиза с любопытством расспрашивала о натурщице, что позирует обнаженной.

– Она уже этим не занимается, – ответил Ларри.

– Но вы по-прежнему встречаетесь? Может, пора уже устраиваться в жизни? Сколько тебе лет, Ларри?

– Двадцать восемь.

– Оставь парня в покое, Луиза, – вмешалась Китти.

– Ну, знаешь, есть пословица, – не унималась Луиза. – Ты не мужчина, если не посадил дерево, не вырастил сына и что-то еще, не помню.

Сама Луиза отчаянно пыталась забеременеть и ничуть этого не скрывала.

– Баба, пес и ореховый прут, – вставил Джордж, – станут тем лучше, чем больше их бьют.

– Что за ерунда? – фыркнула Луиза.

– Тоже старая английская пословица.

– Поразительно! Чего он только не припомнит!

* * *

Ночью, лежа в постели, в той самой комнате, где спал летом сорок второго, Ларри думал о ребенке, который скоро родится, который действительно может быть мальчиком, сыном. Пожалуй, Луиза права. Ему еще предстоит стать мужчиной.

21

– Ну, как там твои друзья в Сассексе? – расспрашивала Нелл. – Все обо мне рассказал?

– Мы о тебе чуточку поговорили, было дело. Но секретов я не выдал.

Нелл вернулась из поездки уставшей и встревоженной. Ларри показал ей новые картины, но она, едва удостоив их взглядом, скользила прочь, кружила по комнате в забавном танце, прикуривала и чертила в воздухе круги сигаретой.

– Тебе никогда не казалось, что в мире слишком много искусства?

– Даже чересчур, – согласился Ларри.

– Ну и о какой чуточке вы там болтали, перемывая мне кости?

– О, Луиза меня пожурила за то, что я все никак не устроюсь.

– Как лабрадоры.

– А что лабрадоры?

– У моих родителей такой пес. Топчется и топчется по своему месту, пока устроится. – Она изобразила собаку, да так похоже, что Ларри рассмеялся:

– Нет, это уж точно не я.

– И как же ты оправдался?

– О, ну ты же знаешь разговоры за ужином. Серьезных ответов никто не ждет.

– Да, наверное.

Она прекратила танцевать и замерла спиной к Ларри, глядя в окно.

– Думаю, с Китти у тебя были разговоры посерьезнее.

– Случались, – признал Ларри.

– О чем вы беседовали?

– В основном об Эде.

– Ты говоришь с Китти об Эде?

– Да, – ответил Ларри.

Нелл замерла, будто боясь упустить хоть слово.

– Я сто лет знаю Эда. Временами он ведет себя странно.

– В каком смысле странно?

– Срывается гулять в одиночестве. Много времени проводит вне дома. Мрачноватый парень.

– А мне он показался интересным.

– Это правда. Он удивительный человек.

– Думаю, Китти не нравятся эти его прогулки в одиночестве, – заметила Нелл.

– Есть малость.

– Так ты об этом с ней говоришь?

Ларри подошел к ней, встал за спиной, обнял, поцеловал:

– Что все это значит? Ты ведь не ревнуешь к Китти?

– А стоит?

– Нет. Конечно нет.

– Почему – конечно? Она хорошенькая. Даже красивая. – Потому что она жена моего лучшего друга.

Нелл, напряженная и прямая, не отвечала на объятия:

– Я не слепая, Ларри. Я замечала, как ты на нее смотришь.

– Господи! – Он отступил. – И что это значит? Ты иногда правда глупости говоришь, Нелл.

– Ну, вот видишь, – бросила она, словно получив доказательства.

– Нет, не вижу. И что мне нужно увидеть? Что мне нравится смотреть на Китти? А почему бы и нет? Она мой старый друг. Как мне надо на нее смотреть? Злобно и сердито?

– Чего ты так заводишься?

– Потому что это глупости! Потому что меня бесит, что ты вообще говоришь о такой ерунде! И это ты! Человек, который всегда был выше подобной пошлятины. Сама на две недели уезжаешь с Юлиусом, и я не устраиваю тебе допрос, на кого ты там смотрела и с кем разговаривала.

– Устраивай, если хочешь.

– Не хочу. В наших отношениях мне нравится, что мы доверяем друг другу. Ты сама говорила. Мы не сажаем друг друга в клетку.

Нелл промолчала. Ларри почувствовал, что хоть и доказал свою правоту, хоть формально он прав на все сто – но на самом деле он совсем не прав. И оттого разнервничался.

Нелл закурила снова, по-прежнему стоя у окна и глядя на улицу:

– Хорошая штука сигаретка. Есть чем заполнить молчание.

– О Нелл, – вздохнул Ларри.

– Тебе обидно? Ты считаешь, я поступаю с тобой нечестно?

– Да, считаю, – ответил Ларри.

– Ты ведь меня знаешь. Я всегда такой была. Я все время просила лишь одного: не лгать мне.

– С чего ты взяла, что я лгу?

– Я не требовала обещаний. Не пыталась тебя удержать. Мы вместе, потому что любим друг друга. Других причин нет. Если ты не хочешь быть со мной, тебе достаточно об этом сказать.

– Но я хочу быть с тобой.

– Больше, чем хочешь быть с Китти?

– Да! – Ларри чувствовал, как внутри его разгорается беспомощная злоба. – Что ты все заладила о Китти? Она мой друг, так же как и Эд. У меня что, не должно быть друзей? Между мной и Китти ничего никогда не было. Сначала она встречалась с Эдом, теперь она жена Эда. Вот и вся история.

– А ты что заладил о Китти, Ларри?

– Я! – Он в отчаянии поднял руки к небу. – Я! Это ты все никак не уймешься по поводу Китти, а не я.

– Догадываешься почему?

– Конечно, догадываюсь почему. Ты ревнуешь к ней. И я еще раз скажу тебе, что между мной и Китти ничего не было.

– Опять Китти!

– Ну ладно! Забудем Китти! Ни слова о Китти! Она не имеет значения.

В его груди все сжалось. Хотелось что-нибудь пнуть или ударить.

– А что имеет значение, Ларри?

И тут он понял, что доводит его до белого каления. Ее мягкий и непреклонный тон: будто он ребенок, который не может решить задачку, а она учительница и настаивает, чтобы он справился самостоятельно, без подсказки. От этого давать правильный ответ тем более не хотелось – из чувства противоречия. Да, от него ждут: «Ты да я, вот что имеет значение». Но слова застревали во рту.

– Не важно, – сказал он взамен. – Мне надоел этот разговор. Сомневаюсь, что мы так чего-нибудь добьемся.

– А что ты предлагаешь?

– Я не знаю. Расслабиться. Радоваться, что мы вместе. Мы две недели не виделись.

– Хочешь в кроватку?

– Нет, я не об этом. То есть, конечно, хочу. Но я имел в виду – просто расслабиться, вместе чему-то порадоваться.

– Я тоже этого хочу, – призналась Нелл.

– Тогда иди сюда. Поцелуй меня.

Она подошла, они поцеловались, но Ларри чувствовал, что внутренне она сопротивляется. Это, вместе с поцелуем и объятиями, внезапно распалило желание.

– Можно и в кроватку, – пробормотал он.

– А если нет? Ты не против?

– Нет, конечно.

Но тело против. От сознания ее недоступности Нелл сделалась еще желанней. Но Ларри хорошо воспитан. Самому хватать нельзя – жди, пока предложат.

– Мне предстоит ужин кое с кем, – сообщила она.

– С кем?

– С другом Юлиуса, Питером Бьюмонтом. Он был на твоей выставке. Он богач.

– О, понятно. С таким надо поужинать.

– А ты не хочешь пойти?

– Я?

– Спорим, ты от плотного ужина не откажешься. Я вот не откажусь.

Внезапно весь их разговор показался невероятно глупым. Ларри чувствовал, как напряжение уходит.

– Так ты просто поужинать хочешь?

– Конечно. Он обещал сводить нас в роскошное место.

– Но я ему там не нужен.

– Если я скажу, будешь нужен.

* * *

Питер Бьюмонт встретил Ларри вялым рукопожатием и доброй грустной улыбкой.

– Нелл мне все о вас рассказала. Ваши работы мне действительно понравились. Я рад встрече.

– Надеюсь, вы не против, что я с ней увязался, – ответил Ларри.

– Конечно, он не против, – встряла Нелл. – Я сказала, что ты голодный художник. А богачи обязаны поддерживать искусство.

Питер пригласил их в «Савой Гриль». Было видно, что он здесь завсегдатай. Ларри тут же понял, что одет недостаточно элегантно. А вот Нелл держалась так, будто ресторан принадлежит ей.

– Я хочу много-много красного мяса, – заявила она.

Питер был явно ею увлечен. Временами он переглядывался с Ларри, и в глазах его читалось: «Какая женщина!» Кажется, у него и мысли не возникало, что Ларри его соперник. Питер заказал две бутылки великолепного вина, и Ларри, плохо понимая, что происходит, решил выпить как можно больше.

– Лоуренс гений, – втолковывала Нелл Питеру. – Ты должен купить его картины.

– Нельзя ли побывать у вас в мастерской? – смиренно спросил оробевший Питер.

– Боюсь, Нелл слишком добра ко мне, – ответил Ларри.

К Питеру она определенно была добра. Улыбалась, протягивала руку через стол, касалась ладони, чтобы привлечь внимание, и поддерживала разговор о его делах.

– У Питера ужасная жена, – сообщила Нелл. – Обращается с ним страшно жестоко. Вздрагивает каждый раз, когда он трогает ее, даже случайно.

Питер грустно улыбнулся Ларри:

– Все мы иногда совершаем ошибки.

– Бедняжка Питер. – Нелл сочувственно погладила его по руке.

Ларри растерялся. Он присоединился к ним лишь потому, что подумал, будто Нелл хочет доказать, что ее отношения с приятелем-мужчиной вполне невинны. А теперь она держится так, будто они любовники.

– Разве Нелл не прелесть? – обратился Питер к Ларри. – Я твержу ей, что она словно принцесса из сказки.

– Я достанусь победителю, который пройдет все гнусные испытания, – усмехнулась Нелл.

К концу вечера Питер уже держал Нелл за руку, а Ларри чувствовал себя полным идиотом.

– Поехали ко мне, выпьем по стаканчику на ночь, – предложил Питер.

Даже Ларри понимал, когда следует удалиться.

– Пожалуй, я пойду, – сказал он. – Прекрасный ужин. После него полезно прогуляться.

Нелл едва заметила, что он ушел.

Пешая прогулка до Кембервелла по ночным улицам заняла добрый час. От прохладного воздуха Ларри протрезвел и почувствовал обиду и гнев. Непонятно, чего ради Нелл позвала его на этот ужин и что у нее за отношения с Питером Бьюмонтом. Понятно одно: Ларри выглядел как дурак.

Он все-таки немножко надеялся, что Нелл вернется домой, пусть поздно. Но нет. Не появилась она и на следующее утро. Боль и злость подстегивали друг друга, и он был не в состоянии ни думать, ни работать. Она явилась под вечер.

– Нелл! Где ты была?

– На теплое приветствие не похоже.

– Я тут с ума сходил!

– Почему? Я должна перед тобой ежедневно отчитываться?

Непонимание настолько ненатуральное, что Ларри буквально взбесился. И заорал, стоя на пороге:

– Я не понимаю, что ты вообще творишь! Я не понимаю, что тебе от меня надо! Я не понимаю, почему ты со мной так обращаешься! Но меня уже тошнит от этого! С меня хватит!

Глядя в сторону, на улицу, она дала Ларри прокричаться. Потом обернулась к нему с таким видом, будто все сказанное – лишь постыдный, издаваемый телом звук, который неприлично замечать.

– Можно я зайду?

Лишь в комнате Нелл обрушила на него ледяной гнев:

– Никогда так больше не делай. Никогда не кричи на меня на людях. По какому праву ты так со мной разговариваешь? Я тебе не принадлежу.

– Ради бога, Нелл!

– Если хочешь мне что-то сказать, говори сейчас.

– Ты знаешь, что хочу.

– Знаю я только то, что ты мне говоришь, Лоуренс, мысли я читать не умею.

– То, что произошло прошлым вечером, – сказал Ларри, – было унизительно.

– Унизительно? Ты весьма неплохо поужинал, насколько я помню. Питер крайне любезно с тобой общался. Что здесь унизительного?

– В итоге ты ушла с ним.

– А ты остановил меня?

– Нет, конечно.

– Почему? Я так понимаю, тебе это не понравилось.

– Еще бы! – крикнул он.

– Так почему ты об этом не сказал?

– Хватит, Нелл. У меня есть гордость. Я не собираюсь трясти кулаками, когда этот человек только что заплатил за мой дорогой ужин.

– Значит, это мне нужно было ответить неблагодарностью на его любезность, да? Это мне нужно было сказать: «Прости, Питер, я пойду домой с Лоуренсом, потому что ему грустно»?

– Зачем ты вчера позвала меня с собой? К чему все это? Любому понятно, что он в тебя влюблен. Зачем меня в это мордой тыкать?

– Может, я хотела показать, что не принадлежу тебе.

– Ну, конечно, не принадлежишь, черт возьми!

– Тогда чего ты тут устроил, Лоуренс?

Она пристально глядела на него большими, взыскующими правды глазами. И он понял, что теперь должен сказать, что он чувствует на самом деле.

– Ты будешь матерью моего ребенка.

– А, – вздохнула она, – так вот в чем дело.

– Конечно, в этом. Это самое главное.

Нелл достала пачку сигарет и протянула Ларри, но тот покачал головой. Она прикурила, ее руки не дрогнули – это Ларри трясло. Потом глубоко затянулась и выдохнула, отворачиваясь:

– Значит, если бы не ребенок, ты бы не возражал?

– Я не знаю, – пробормотал он. – Нет, возражал бы.

– Знаешь, я кое-что поняла о тебе, Лоуренс. Ты никогда не проявляешь физической инициативы. Ты даже не прикасаешься ко мне, если я не начну первой.

Ларри почувствовал, как в груди снова становится тесно. Он попался в ловушку, из которой нет выхода. Возможно, она хочет, чтобы он сейчас к ней прикоснулся. Но Ларри парализован.

– Ты сам-то это понимаешь? – спросила она.

– Это не важно, – отмахнулся он. – Не в этом суть.

– О! А есть суть? Расскажи-ка.

– Суть в ребенке.

– Каком ребенке?

– Ребенке, которого ты родишь. В нашем ребенке.

– Нет никакого ребенка, – заявила Нелл. – Его больше нет.

Она продолжала курить, едва глядя на Ларри.

– Что? – спросил он.

– У меня был выкидыш. Просто я пока не собиралась тебе рассказывать.

Он уставился на нее, не в силах осознать услышанное.

– Ты не собиралась мне говорить?

– Но пришлось.

Это доходило до него с трудом.

– Почему ты не хотела говорить?

– Я думала, что, если не скажу, – ответила она убийственно просто, – ты будешь продолжать меня любить.

Он резко вдохнул:

– О Нелл!

Обнял ее и крепко прижал к себе – к горлу подступили слезы.

– О Нелл!

Его переполняли жалость, облегчение и чувство вины. Картина будущего снова изменилась, мир резко перевернулся и направляет его по новому пути. Нелл высвободила руку, чтобы погасить сигарету.

– Мне так жаль, Нелл, мне так ужасно жаль.

– Правда, милый? – Ее голос снова был нежен.

– Что случилось? Когда это произошло?

– Почти две недели назад.

– А как же твоя поездка?

– Не было никакой поездки. Прекрати задавать вопросы, милый. Это было чудовищно, но я говорю себе, что все кончилось.

– Бедная, бедная моя, милая. А еще я все усложняю. Надо было сразу сказать.

– Ну, теперь сказала.

Они отправились в постель, ища не любви, но успокоения. И лежали, свернувшись, в объятиях друг друга, как беспомощные младенцы. Тень ребенка, прожившего так мало, словно соединила их руки.

– Можем попробовать еще раз, – шепнул Ларри.

– А ты хочешь?

– Конечно, хочу. А ты нет?

– Я не уверена, что готова. Сможешь подождать?

– Да, смогу.

Она мудрее, чем он. Для Ларри разговор о другом ребенке – лишь способ утешить ее, выразить любовь. Для него «другой ребенок» – просто идея, а не реальность. Но этот ребенок будет жить внутри ее. Для Нелл он – нечто большее, чем проявление любви.

– Для меня главное, чтобы ты был свободным, – сказала она.

Поразительно, как она интуитивно понимала его переживания. Ребенок апеллировал к его чувству долга. И он предложил ей пожениться. Однако Нелл отдавала себе отчет – это предложение нельзя назвать по-настоящему добровольным. Теперь она вернула ему свободу. Он был пристыжен ее честностью и щедростью.

А потом он воспомнил, как Нелл протягивала руку, чтобы погладить ладонь Питера Бьюмонта в «Савой Гриль», и снова почувствовал смятение. Им определенно манипулировали, но зачем?

– Иногда я не понимаю, что с нами происходит, – сказал он.

– И не нужно, – ответила она. – Люди либо любят друг друга, либо нет.

– Я правда люблю тебя, Нелл. Я в этом уверен.

В эту минуту, окрыленный ее обещанием свободы, он легко мог сказать эти простые слова.

– Я тоже люблю тебя, милый, – шепнула она.

Некоторое время они молча грелись в объятиях друг друга, переполненные всем тем, что было сказано. Потом Нелл села на кровати, поправляя одежду.

– Я, пожалуй, пойду.

– Когда я снова тебя увижу?

Она поднялась, потягиваясь, как кошка. Потом повернулась к нему с улыбкой.

– Дорогой Лоуренс, – сказала она. – Мы можем увидеться, когда пожелаешь. Но знаешь, что я думаю, – только, пожалуйста, не сердись, – я думаю, что сейчас тебе стоит как следует и по-честному поговорить со своим другом Китти. Скажи ей все, что накопилось, и выслушай, что она скажет в ответ. Пока этого не случится, не думаю, что у тебя получится всем сердцем любить кого-то еще.

– Это неправда. – Ларри покраснел. – Нет, ты ошибаешься. Все совсем не так. Да и в любом случае, даже если это и так, какой в этом смысл? Она жена Эда.

– Она счастлива с Эдом?

Ларри смотрел на Нелл оцепенев. Она будто читала его тайные мысли.

– Я не могу этого сделать, Нелл.

– Ты большой любитель ничего не делать, да, Лоуренс? Но если тебе что-то нужно, придется ради этого постараться. Мало просто ждать, когда оно само приплывет к тебе в руки. Если тебе нужна Китти, скажи ей, и посмотри, что получится. А если не выгорит и ты решишь, что нужна тебе все-таки я, скажи мне, и увидишь, что получится.

Она поцеловала его в губы, долгим и нежным поцелуем, прежде чем уйти.

– Не будь таким трусишкой, милый. Кто не просит, тот ничего и не получает.

22

Зимой 1947 года снег на юго-востоке Англии пошел только в конце января и падал, пока не покрыл землю толстым слоем. Шоссе и железные дороги уже на второй день стали непроезжими, и Ларри, приехавшему погостить на выходные, пришлось задержаться.

В эти самые выходные они отправились кататься на санках. Тепло одевшись, пересекли опустевшее шоссе и пошли по тропинке к вершине холма Маунт-Каберн. Эд тащил сани, Ларри держал Памелу за руку, время от времени вытаскивая ее из сугробов. Сзади шла Китти: из-под шарфа и вязаной шапки виднелись только глаза и нос.

Небо было ледяным и прозрачным. Остановившись на гребне холма, они глядели на белоснежный мир, переводя дух после восхождения по глубокому снегу.

– Мир как новенький, – заметила Китти. – Ни морщинки!

– На самую вершину пойдем? – спросил Эд. – Ужасно хочется съехать по южному склону.

– Даже думать не смей, – остерегла его Китти.

Южный склон холма обрывался вниз настолько круто, что даже пастухи не поднимались по нему со своими овцами. Горки были раскатаны на более пологих отрогах.

– Хочу кататься! – закричала Пэмми. – Хочу кататься!

Даже этот спуск выглядел небезопасным.

– Все будет хорошо, если подстраховать сбоку, – заявил Эд и вызвался проверить трассу.

Он уселся на санки, раскачался и сорвался вниз. Санки стремительно катились по склону, пока не налетели на занесенный снегом камень. Эд полетел в сугроб под хохот остальных.

Весь облепленный снегом, Эд вскарабкался наверх, волоча за собой санки.

– Что ж ты без шапки, глупый ты человек? – Китти стряхнула снег с его волос и бровей.

– Я, я, я! – кричала Пэмми.

Наступила ее очередь. Эд бежал рядом с санками вниз по холму, придерживая их за веревку. Санки опрокинулись, он вытащил дочку из сугроба и повез наверх, к остальным. Снег облепил ворот, набился под пальто, но малышка прыгала от радости.

– Твоя очередь, Ларри. – Эд протянул ему веревку.

– Я-я-я! – снова крикнула Пэмми.

– Давай вместе, – предложил Ларри.

Он уселся в санки, посадив между колен Памелу. Она тут же вцепилась в его ноги. Эд подтолкнул их. Пэмми засмеялась, а Ларри, раскинув руки в перчатках, пытался управлять направлением и скоростью. От холодного встречного ветра щипало щеки и слезились глаза. Памела радостно верещала, сани подпрыгивали на ухабах, разгоняясь все быстрее: остановиться можно, лишь свалившись в снег.

Вот Пэмми притихла. Сани неслись вниз по склону. Девочка впилась в Ларри еще крепче, в ужасе и восторге. Склон упирался в заснеженные крыши деревушки Глинд и фермерские поля за ней. Пора было остановиться, но Ларри позволил саням промчаться еще чуть-чуть, захваченный ощущением потери контроля. Пэмми обернулась, и он увидел в ее сияющих глазах то же самое чувство: она впервые попробовала опасность, наркотик, к которому легко привыкнуть.

Потом, обхватив ее хрупкое тельце, он завалился вбок и несколько раз перекатился по сугробам. Наконец они остановились – ослепшие, облепленные снегом, но невредимые.

– Ты как, Пэмми? – Ларри стряхнул снег с ее лица.

– Еще! – Она отряхнула его в ответ. – Еще!

Ларри поднял сани, лежавшие на боку, и повез девочку на гору.

– Не делай так больше, Ларри! – Китти бросилась к ним. – Ты меня до полусмерти напугал.

– Нет, нет! – снова закричала Пэмми. – Еще хочу!

– Да ты бешеный! – усмехнулся Эд.

Памеле позволили скатиться на санках еще раз, теперь уже с мамой, медленно и в сопровождении Эда и Ларри.

– Быстрей! – кричала она. – Хочу быстрей!

На этот раз падать в сугроб не пришлось. По извилистым тропинкам они спустились в долину. Дальше Китти и Пэмми пошли пешком, а Эд вез пустые санки.

Ларри взял Памелу за руку.

– Мама вышла замуж за папу, – сказала она. – Значит, я выйду за тебя.

– Давай, – согласился Ларри.

– И мы будем кататься быстро-быстро.

– Конечно.

– Это самое главное для брака, – добавил сзади Эд.

Ночью похолодало, и снега к утру намело еще больше: Ларри и Эд полдня прокапывали тропу от дома до шоссе. По нему в сторону Нью-Хейвена ехал только трактор со снегоочистителем – но ни единой машины.

– Если так дальше пойдет, – предупредил Эд, – то скоро мы без угля останемся.

За несколько часов работы оба согрелись и проголодались и возвращались теперь по очищенной тропинке, неся лопаты на плечах.

– Как там Нелл? – спросил Эд. – Вы с ней по-прежнему?

– В каком-то смысле да. В последнее время отношения у нас сложные. Сегодня я должен был вернуться домой и встретиться с ней.

– Погода всем планы испортила.

– Плохо, что у нее нет телефона. Думаю, что позвоню потом в галерею.

– Я бы не волновался. Повсюду сейчас кошмар. Она ведь понимает.

– А я нет. – Ларри вздохнул.

– Ого! – Эд улыбнулся. – Даже так.

– Совсем недавно я предлагал ей выйти за меня. А сейчас даже не уверен, хочу ли увидеть ее снова.

– А почему ты не хочешь ее видеть?

– Сам с трудом понимаю, – признался Ларри. – Она не похожа ни на кого из моих знакомых. Живет по собственным правилам. И хочет, чтобы я жил по ним же.

– Что за правила?

– Все должно быть просто. Говори только то, что думаешь. Делай только то, что хочешь. Ни игр, ни притворства, ни вежливой лжи. А когда сам не знаешь, чего хочешь?

– Говорить чистую правду невозможно, – ответил Эд. – Цивилизованный человек обязан кое-что скрывать.

– Ты серьезно так думаешь? – удивился Ларри.

– А ты нет?

– На мой взгляд, если ты действительно кого-то любишь и чувства взаимны, можно, не таясь, говорить обо всем.

– Это потому, что в глубине души ты считаешь, что все люди хорошие.

– А ты считаешь, что плохие.

– Не совсем. Я считаю, что каждый из нас одинок. – Он рассмеялся и толкнул Ларри в плечо. – Ну вот, со мной рядом мой старинный друг, а я говорю, что одинок. Пес неблагодарный!

– Возможно, ты все-таки прав, – тихо отвечал Ларри.

– Я так понял, с Нелл у тебя бывают проблемы.

– Но, Эд, – Ларри продолжал начатую мысль, – ведь рядом с Китти ты не чувствуешь себя одиноким?

– Ну и вопросики.

– Прости. Забудь, что спрашивал.

– Нет. Вопрос справедливый. Она моя жена, и я люблю ее. – Он задумался и молчал, пока они не остановились у заснеженной фермы. – Бывает, когда я обнимаю Китти или смотрю, как она спит, я успокаиваюсь. Тихие-тихие мгновения. Тогда я не чувствую себя одиноким.

Ларри пинал снег, пропахивая борозды в девственной белизне.

– Но они быстро проходят.

– Да. Они быстро проходят.

– Тебе не стоит так часто уезжать, Эд. Китти это тяжело. И Пэмми.

– Я знаю. – Он честно принял укор. – Как бы ни казалось со стороны, я стараюсь изо всех сил.

– Ну, – заметил Ларри, – сейчас, по крайней мере, во Францию не покатаешься.

Они вошли в дом, сбивая снег с ботинок. Китти и Памела накрывали на стол.

– Папа вернулся, – объявила Китти. – Можем обедать.

– И Ларри, – добавила Памела. – Он тоже вернулся.

* * *

Радость от выпавшего снега рассеялась, когда землю сковал жгучий мороз. Каждый день на несколько часов без предупреждения отключали электричество, и дом погружался во тьму, словно в военное время. Три вечера подряд ужинали и ложились спать при свечах. Потом вода замерзла в трубах, и стало невозможно ни помыться, ни сходить в уборную: приходилось пользоваться ночными горшками, которые Эд выносил и опорожнял где-то за домом на твердом снегу. По радио сообщали, что страна в чрезвычайной ситуации. Поезда остановились. Суда не ходили. Суточную норму по карточкам урезали сильнее, чем в худшие годы войны. В начале февраля правительство приняло решение об обязательных ежедневных веерных отключениях света – на три часа утром и на два вечером.

Когда на ферме закончились запасы угля и дров, Китти обратилась за помощью к Луизе. Эд и Ларри придумывали разные способы транспортировки топлива по заснеженной деревне, но в итоге приняли наиболее простое решение – самим перебраться в Иденфилд-Плейс. Угля там достаточно, и, отказавшись от отопления двух третей дома, Джордж надеялся продержаться полтора месяца. Не может ведь этот ужас длиться до конца марта! Так Эд и Китти вернулись в ту самую комнату, где начинали совместную жизнь, а Памела – в свою кроватку в гардеробной, примыкающей к комнате родителей. Ларри отправился в комнату для гостей дальше по коридору. В Дубовой гостиной и малой столовой по-прежнему горели камины, в то время как просторный зал и библиотеку пришлось уступить зимнему холоду. Но в буфетной, где царствовал дворецкий мистер Лотт, и на кухне, где правила его жена, повариха миссис Лотт, тоже было тепло. Из четырех бойлеров работал один. Заправленные керосином лампы стояли наготове в ожидании очередного ежедневного отключения электричества.

В главном доме, где отопительная система куда новее и вода в трубах не замерзла, уборными еще можно было пользоваться. Эд больше не выносил горшков, о чем даже жалел:

– Даже обидно. Я все ждал, когда снег растает и вокруг дома проступят экскременты середины двадцатого века.

Суровая зима заперла их в такой тесноте, что Ларри никак не мог улучить момент и поговорить с Китти наедине. Поскольку заехал он лишь на выходные, то не взял ни красок, ни кистей. Теперь, когда выходные растянулись на три недели без надежды на скорую оттепель, большую часть времени он проводил в Дубовой гостиной, устроившись у камина и перечитывая «Войну и мир». Едва он расправился с первым томом, за него принялась Китти. И вновь начался давний спор, могут ли положительные герои быть привлекательными. В этот раз обсуждали Пьера Безухова.

– Он такой толстый, – сказала Китти, – и такой неловкий, и такой наивный.

В особенности ее возмущал брак с красивой, но холодной Элен.

– Всего лишь из-за ее груди. Это же глупо.

– Я клянусь тебе, он исправится, – уверял Ларри. – Ты его даже полюбишь.

– Я люблю князя Андрея.

– Еще бы!

– А ты любишь Наташу.

– Обожаю. С той минуты, когда она вбежала к взрослым, не в силах перестать смеяться. Но знаешь, что странно? Толстой вполне четко обозначил, что она не очень красивая. Но когда я пытаюсь представить ее, мне она кажется невероятно привлекательной.

– Да что ты! Конечно, она красивая.

– Смотри. – Ларри взял книгу у нее из рук и нашел нужную страницу. – Черноглазая, с большим ртом, некрасивая, но живая девочка.

– О, но она пока еще ребенок – ей всего тринадцать. Она вырастет и станет красавицей. Вот увидишь!

* * *

К середине февраля по радио сказали, что шахтеры Южного Уэльса работают полную смену даже по воскресеньям. Груженные углем суда наконец-то смогли подойти к причалам. Оттепели по-прежнему ничто не предвещало. Но железная дорога заработала, и все уверяли друг друга, что стуже скоро конец.

Китти и Ларри остались наедине у камина в Дубовой гостиной. Ларри заложил страницу, закрыл книгу и опустил на пол.

– Завтра мне нужно возвращаться в Лондон. Мои каникулы затянулись.

– Но мы так и не поговорили как следует, – вздохнула Китти и тоже отложила книгу. – Мне так хорошо, когда ты здесь, Ларри. Когда ты уедешь, мне будет тоскливо.

– Ты же знаешь, я всегда возвращаюсь.

– Правда? Всегда?

– Я же настоящий друг.

– Слишком короткое слово, – Китти чуть улыбнулась, – «друг». Хотелось бы другого слова, поточнее. «Друг» – это что-то легковесное, тот, с кем просто болтаешь на вечеринке. А ты для меня куда важней.

– Ты для меня тоже.

– И мне не понравится, если ты женишься. На ком бы то ни было. Но тебе конечно же пора. Я не такая эгоистка, чтобы этого не понимать.

– Беда в том, что я каждую девушку невольно сравниваю с тобой.

– Да ну тебя! Тоже мне беда. На свете полно девушек гораздо интересней меня.

– Пока ни одной такой не встретил.

Она не отвела глаз, не притворилась, будто не понимает.

– Просто скажи, что ты счастлива, – попросил Ларри.

– Зачем? Ты ведь знаешь, что это неправда.

– А если попытаться что-то изменить?

– Нет. Я уже столько передумала. И решила: такова моя доля. Да, знаю, звучит мрачно, будто какой-то тяжкий долг. Но тут другое. Помнишь, ты как-то спросил, хочу ли я совершить в жизни что-нибудь достойное и благородное? Да, хочу. Я люблю Эда, я никогда не изменю ему и не причиню боль. Вот то, что я обязана сделать. Не важно, счастлива я или нет.

– О Китти.

– Только не надо меня жалеть. Это невыносимо.

– Это не жалость. Я не знаю, как назвать. Сожаление. Досада. Как бессмысленно! Ты такого не заслуживаешь.

– Почему я должна быть счастливее остальных?

– Невыносима сама мысль – что все могло сложиться совсем иначе.

– Зачем так думать? – ласково произнесла Китти. – Свой выбор я сделала. Я выбрала Эда. Зная, какая в нем живет печаль. Может, потому и выбрала. И я действительно его люблю.

– Но разве обязательно всю жизнь любить единственного человека?

– Зачем об этом думать? Ничего уже не поделаешь.

– Китти…

– Не надо, прошу тебя. Не заставляй меня говорить еще что-то. Нельзя быть жадной эгоисткой. Ты для меня больше чем друг, Ларри. Но я не должна за тебя цепляться. Больше всего я хочу, чтобы ты нашел человека, который сделает тебя счастливым. А потом я буду желать лишь того, чтобы эта женщина разрешила нам остаться друзьями. Я не вынесу, если потеряю тебя насовсем. Пообещай, что всегда будешь моим другом.

– Пусть это и легковесное слово.

– Пусть.

– А друзья любят друг друга, Китти?

– Да, – ответила она, глядя ему в глаза. – Очень любят. – Тогда обещаю.

* * *

В тот день Китти пела им в малой столовой, аккомпанируя себе на пианино, – «Ясеневую рощу» и «Выпей за меня».

И жажду, что в груди моей,

Вином не утолишь…

Ларри не сводил с нее глаз. Она играла на слух, а пела по памяти, чуть наморщив лоб.

Потом, по просьбе Эда, запела «Широкую реку»:

Есть в мире корабль,

Что летит над волною,

В глубокие воды

Он может зайти.

Вот только любовь

Глубже, чем море.

Плыву иль тону?

Ответ не найти.

Маленькая Памела, не проникнувшись печальными песнями, потребовала «Бутылочку мою».

Ха-ха-ха!

Ты да я,

Как люблю тебя,

Бутылочка моя!

Утром, когда Ларри уходил в Льюис по заснеженной дороге, нежный голос Китти все еще звучал в его памяти и ясные глаза глядели на него поверх пианино.

23

Лондон притих и почти опустел. Снег на улицах сделался грязно-бурым. Редкие такси дребезжали на сколотых льдинах. Пешеходы брели по тротуарам, наглухо закутавшись в пальто, натянув шапки на уши и уставившись под ноги, чтобы не поскользнуться. Деловая жизнь замерла, будни стали похожи на воскресенья.

Ларри вернулся к себе в Кембервелл, зажег газовый камин. Тот едва горел. При таком давлении в газовой трубе комната прогреется не скоро. К чему бы Ларри ни прикоснулся, все ледяное: постельное белье, книги, картины. Глянув на полотно, начатое перед отъездом в Сассекс, он вдруг понял, что оно мертво. Как и вся эта комната: она не ожила, несмотря на его возвращение.

Ему страшно захотелось увидеться с Нелл.

На звонок в галерею Вейнгарда ответила женщина. Галерея закрыта. Нет, она не знает, где Нелл. Написав ей, что вернулся, Ларри пошел на почту на Чёрч-стрит, чтобы отправить письмо, а оттуда – в паб на углу. Вечер понедельника только начался, и народу не было. В «Приюте отшельника» казалось тихо как в склепе. Сев поближе к едва теплящемуся камину, он потягивал пинту стаута и думал о Нелл.

Последний разговор с Китти изменил его мысли о будущем. Но не чувства. Впрочем, теперь стало куда понятней, что придется пытаться существовать без Китти, иначе он обречет себя на жизнь в одиночестве. Умница Нелл! Похоже, она знает его лучше, чем он сам. Обвинила Ларри в нерешительности – и правильно сделала. Слишком долго ход его жизни определяли события, на которые нельзя повлиять. Пришло время вернуть контроль над собственной судьбой.

«Хочу ли я жениться на Нелл?» – спросил он себя. Вспомнил ее уклончивость, резкую смену настроений, непредсказуемость – и испугался. Что из этого выйдет? Но потом вдруг подумал, что никогда ее больше не увидит, и чуть не крикнул: «Нет! Не бросай меня!» – так захотелось вновь ее обнять.

Что ему больше всего не нравится в Нелл? Что она проводит время с другими мужчинами. Что она влюбляет их в себя. То есть ее любовь принадлежит не только Ларри. Но можно ли требовать исключительных прав, если сам не даешь никаких обещаний? Если взглянуть на ситуацию ее глазами, то она отдалась ему целиком, душой и телом, а он – не вполне.

«Но я сделал ей предложение».

А она увидела ему цену. «Поняла, что я иду на это из чувства долга: ради ребенка». Нелл не доверяет долгу. Ей нужна настоящая любовь.

Чудесная девушка! От восхищения он снова решил, что все-таки любит ее. Осталось преодолеть последний внутренний запрет. Предложить любовь, на которую он способен. Нелл вернет ее сторицей, и все страхи растают.

Все же она удивительное создание! Дитя правды. Если она будет рядом, в его жизни не останется места самодовольству и праздности. Дни будут яркими, а ночи теплыми. Ларри вспомнил ее обнаженное тело, порозовевшее в свете газовой лампы, и ощутил, как по жилам струится благодарность. Неужели все так просто? Кто-то скажет, что это основа всего. Если вам хорошо в постели, любовь никогда не уйдет.

От пива и этих умозаключений на душе полегчало. Захотелось общения. Если повезет, завтра Нелл получит письмо и к концу дня будет с ним. Ему так много нужно ей сказать. Но ждать завтрашнего дня в одиночестве не хотелось. Можно, например, добраться до Кенсингтона и навестить отца. Хотя нет, есть идея получше: он заглянет к Тони Армитеджу.

Мастерская Тони находилась на Валмар-роуд, по другую сторону Денмарк-Хилл. Скорее всего, он там. Ларри наглухо застегнул пальто и вышел на заснеженную улицу. Валмар-роуд не так уж далеко, но найти ее непросто. Колокола пробили семь, когда он позвонил в дверь.

Из верхнего окна высунулась голова Армитеджа.

– Кто там?

– Ларри.

– Черт побери! Сейчас спущусь.

Он распахнул дверь, впуская друга.

– Неделю сижу безвылазно. Холод собачий.

Ларри пошел следом по голой лестнице в мансарду.

– Есть у меня нечего, – предупредил Армитедж, – но бренди, может, остался.

Огромная комната с большим окном на север служила Тони и мастерской, и кухней, и ванной – благодаря единственной кухонной раковине, приспособленной для различных нужд; дальше, за закрытой дверью, находилась крохотная спальня. Электрическая лампочка под потолком горела тускло – либо маломощная, либо напряжение упало. В скудном свете виднелись кое-как расставленные картины, большинство из них незаконченные.

– Руки опускаются, – объяснил Армитедж. – Ведь знаю прекрасно, что хочу написать, а увижу, что получилось в итоге, и руки опускаются.

Не спрашивая у Ларри, зачем тот пришел, он протянул ему чашку с бренди. Ларри разглядывал холсты.

– Но у тебя такие хорошие работы, – искренне удивлялся он.

Даже в слабом свете он видел, что работы друга пышут жизнью. В отличие от его собственных. За последние два года Ларри отточил мастерство, но, глядя на картины Армитеджа, он впервые с ужасающей ясностью понял, что никогда не станет настоящим художником. Разумеется, он знал, какая техника помогает Армитеджу добиваться подобной выразительности, но отдавал себе отчет, что дело не только в технике. В его картинах, особенно портретах, сквозило интуитивное знание тончайшей сложности самой жизни.

– Это так хорошо, – повторил он. – Ты талант, Тони.

– Я даже больше чем талант, – скромно согласился Армитедж. – Я настоящий. Потому и мучаюсь. Это все, – он обвел рукой мастерскую, – ерунда. Однажды я покажу тебе, на что способен.

Ларри заметил два портретных эскиза.

– Это Нелл, – узнал он. На одном наброске она смотрела на зрителя, но как будто не видела, играя в привычную недоступность. – Нелл как она есть.

Теперь он понимал, зачем пришел. Хотелось с кем-нибудь поговорить о Нелл.

– Ей трудно усидеть на месте, – объяснил Армитедж, – и у нее слишком гладкая кожа. Я люблю морщинки.

– Кажется, я в нее влюблен, – признался Ларри.

– В Нелл все влюблены, – отмахнулся Армитедж. – Такая у нее роль по жизни. Она муза.

– Сомневаюсь, что она хочет быть музой.

– Конечно, хочет. Зачем еще ей крутиться вокруг художников?

Ларри рассмеялся. Тони Армитедж, едва достигший двадцати одного года, с буйными кудрями, которые лишь подчеркивали его лицо мальчишки, явно хотел выглядеть циничной богемой.

– Да тебе-то почем знать? Ты едва школу закончил.

– При чем тут возраст? Мне было семь, когда я понял: у меня есть талант. А в пятнадцать уже знал, что стану одним из великих. Не пойми превратно: я в курсе, все это – жалкие школьные потуги. Но дай мне еще лет пять, и ты перестанешь смеяться.

– Я не смеюсь над твоими работами, Тони. Я восхищаюсь. Но не уверен, что готов признать твой авторитет в отношениях с противоположным полом.

– О, девчонки, – презрительно хмыкнул Армитедж.

– Тебя не интересуют девушки?

– Интересуют в известном смысле. Человеку надо есть, пить и все такое.

Ларри снова не сдержал смеха. Но непоколебимая уверенность юноши в собственной одаренности впечатляла. Юности вообще свойственна заносчивость, но в данном случае Ларри чуть завидовал Тони и его вере в себя.

– Боюсь, я ввязался в отношения куда более сложные, чем ты, – хмыкнул Ларри. – По крайней мере, с Нелл. – И вдруг выложил остальное. – Она говорила тебе, что я предложил ей выйти замуж?

– Нет, – удивился Тони. – Почему?

– Потому что хотел на ней жениться. А еще потому, что она была беременна.

– Нелл сказала тебе, что беременна?

– Уже нет. У нее был выкидыш. Полагаю, не стоило об этом рассказывать. Но сейчас она в порядке.

– Нелл сказала тебе, что у нее был выкидыш?

– Да.

Армитедж странно посмотрел на него:

– И ты поверил?

– Да, – удивился Ларри. – Я знаю, Нелл иногда ведет себя странно, но врать она не станет. Она одержима правдой.

Армитедж продолжал пялиться на Ларри:

– Нелл никогда не врет?! Да она только этим и занимается. – Прости, конечно, – Ларри раздраженно нахмурился, – не думаю, что ты знаешь ее лучше, чем я.

– Нет, ну Ларри! Сказала, что беременна! Уловка старая как мир. – Тони снова засмеялся.

– Но чего ради? – холодно спросил Ларри.

– Чтобы ты на ней женился, естественно.

– Я предложил. Она отказалась.

Этот абсолютно убедительный для Ларри довод в пользу честности Нелл Армитеджа, похоже, не убедил.

– О, наша Нелл не глупа. Наверняка сообразила, что ты мелковатая рыбка.

– Прости, Тони. Мы с тобой по-разному смотрим на вещи, вот и все. Не стоило мне говорить о личном.

– Личном? А ты в курсе, что этот фортель с беременностью она провернула с Питером Бьюмонтом?

Теперь уже Ларри вытаращился на Армитеджа.

– Питер клюнул и достался ей со всеми потрохами. Но она решила держать его про запас. Как она выражается, на черный день.

– Не понимаю, – упавшим голосом проговорил Ларри.

До Армитеджа наконец дошло, что дело серьезное.

– Ты не знал?

– Сам понимаешь, что нет.

– Она неплохая девчонка. Я бы сказал, вообще замечательная. Но у нее ни гроша за душой. Приходится о себе заботиться.

– Питеру Бьюмонту она сказала, что это его ребенок?

– Ну да.

Ларри растерянно вытер вспотевший лоб:

– Так чей это был ребенок?

Армитедж разлил остатки бренди и протянул Ларри чашку. – Не было никакого ребенка, Ларри.

– Не было?

– Ни беременности, ни выкидыша.

– Ты уверен?

– Ну, с Нелл ни в чем нельзя быть уверенным. Но я уверен. Она и со мной пыталась, но я только посмеялся.

– С тобой? – Ларри залпом осушил чашку.

– Послушай, старик. Я смотрю, тебя эти новости полностью раздавили. Ты это серьезно думал по поводу Нелл?

– Да. Мне так кажется.

– Я начинаю понимать, что малость облажался с темой разговора.

Ларри, красный как рак, молчал в ответ, чувствуя, как душу заполняют стыд и горечь.

– Мне тоже Нелл очень нравится. – Армитедж попытался сгладить неловкость. – А что она о себе не забывает, так я и сам такой. Хочешь жить – умей вертеться.

– Но врать мне… – Ларри по-прежнему не верил своим ушам. – Первым делом она сказала, что мы будем говорить друг другу правду. Она постоянно твердила о честности.

– Обычная история. Воры прячут ценности, а шулера больше всех следят за правилами игры.

– Господи, – пробормотал Ларри, – я чувствую себя полным идиотом.

– Но тебе было хорошо с ней?

– Да.

– Значит, не полный идиот.

Ларри покачал головой и снова окинул комнату взглядом. Работы Армитеджа. Два наброска Нелл.

– Ты видишь яснее, чем я, Тони, – сказал он. – Вот почему из тебя и художник лучше.

– О, брось. Только не надо самобичевания.

– Нет, серьезно. Люди говорят о таланте, будто это дар Божий, как красота. Но мне кажется, это еще и психический склад личности. У тебя он правильный, Тони, а у меня – нет. Ты ясно видишь, ты веришь в себя. Ты прав, тебе суждено стать одним из великих.

– Тебе тоже, Ларри. Почему нет?

Ларри перевел взгляд с мощных полотен на мальчишку, который их написал:

– Ты видел мои работы. Ты знаешь, что мне не стать таким, как ты.

– Почему? – удивился Армитедж.

Но во взгляде его читалось иное. Тони не Нелл. Он не умеет лгать в глаза.

– Спасибо за бренди. – Ларри вздохнул. – И за горькую правду. Веселого мало, но я должен был узнать. Пойду теперь разбираться в своих чувствах.

Армитедж проводил его до выхода. Фонари не горели, оледеневший тротуар освещался лишь размытым свечением занавешенных окон. Ларри брел домой, не замечая холода. Он чувствовал стыд и боль, злость и растерянность. Вернувшись к себе, он собрал все свои картины и завязал в покрывало – всего больше тридцати работ, большинство маленькие, но одна или две громоздкого формата. Выйдя на улицу, он потащил свой узел по Кембервелл-Гроув, по Чёрч-стрит. Видимо, он собирался идти так пешком до самой реки, но появилось такси, и он поднял руку. Доехав до моста Ватерлоо, он доволок узел до середины моста и развернул у перил. И одну за другой побросал картины в реку, глядя, как течение медленно уносит их прочь.

24

Накрывшись всеми одеялами, какие нашлись в доме, и двумя пальто, Ларри лежал в постели и не мог согреться. Он думал, что остаток ночи не сомкнет глаз в ожидании пустоты и бессмысленности нового дня. Но под утро организм сдался, и, когда Ларри снова открыл глаза, сквозь шторы сочился свет.

Шторы, что он задернул в тот первый вечер, когда Нелл пришла в его комнату, разделась и раскрыла объятия. Свет, что падал на полотна, над которыми Ларри работал многие часы затаив дыхание. Ничего этого больше нет: всей этой глупости, тщеславия, ошибок. Как дальше жить, лишившись всего? И зачем?

В такие моменты у Ларри было единственное прибежище. Он молился, когда умерла мать; молился, когда возникали трудности в школе, небольшие, но значимые, оставившие его в одиночестве, без друзей. Теперь он снова обратился к Богу своего детства за милостью и утешительным обещанием вечной жизни.

«Боже, Бог мой, Бог отцов моих, – молился он. – Укажи, чего Ты хочешь от меня. Вразуми, куда идти и что делать. Нет более моей воли. Я исполню волю Твою, если дашь ее знать. Спаси меня от себя. Научи, как о себе забыть. Я буду служить лишь Тебе».

Сколь мелким, сколь убогим казалось теперь собственное существование! Он ходил задрав нос, как избалованный ребенок, воображая, будто все смотрят лишь на него, будто мир создан, чтобы выполнять его желания. А был лишь жалким ничтожеством!

Сбежав из ледяной комнаты, от себя и собственных воспоминаний, Ларри побрел по грязному снегу лондонских улиц, все дальше и дальше, желая лишь одного – вымотать себя. Пробираясь по ущелью, в которое немецкие бомбы превратили Виктория-стрит, он наконец доплелся до Вестминстера. Разумеется, он бывал здесь, и не раз, – приходил с отцом в часовню Богоматери смотреть новые витражи. А еще раньше, когда ему было десять лет, они с отцом отправились в Вестминстерский собор на всенощную пасхальную мессу. Ларри запомнил темноту гигантского нефа. Этой тьмы он искал сейчас, чтобы раствориться в ней и забыть свой позор.

В этот зимний вторник в соборе почти никого не было. Сумрак рассеивали только свечи, горевшие у алтаря. Голые кирпичные стены, которым только предстояло покрыться золотым сиянием мозаики, уходили в темноту под суровыми, как тюрьма, сводами. Ларри остановился у начала нефа, не ощущая ни желания, ни права приближаться к главному престолу. Когда с улицы зашли другие люди, он скрылся в боковой часовне.

Там он опустился на колени, устремив невидящий взгляд на небольшой алтарь и резную панель позади него. Оттуда на него сурово и истово глядели двое святых: один в золотой папской тиаре, другой – в скромном монашеском одеянии и с тонзурой на макушке. Словно генералы победоносной армии, они не допускали сомнений в справедливости своей войны. Папа поднял руку, указывая на небо и Всевышнего, которого он представляет и чьей силой и властью они оба облечены.

Такая всеобъемлющая уверенность. Но ведь и папы, и монахи наверняка знали о себе то, что открылось Ларри лишь сейчас. Сколь мы малы, сколь ничтожны, сколь беспомощны пред лицом Вечности.

К досаде Ларри, незнакомцы вошли в часовню за ним следом. Мужчина – приблизительно его возраста, женщина – чуть моложе. Она стройна, одета просто, но элегантно. Кажется, Ларри где-то ее уже видел: чистая линия скул, приподнятые уголки губ, серо-голубые глаза. Чтобы не мешать ему, оба переговаривались шепотом.

– Вот он, – показал мужчина. – Григорий Великий.

Только теперь Ларри сообразил: святой в папской тиаре – тот самый святой Григорий, небесный покровитель аббатства и школы Даунсайд; а высокий седеющий мужчина – его однокашник Руперт Бланделл.

– Руперт, это ты?

Мужчина повернул в его сторону орлиный нос:

– Боже правый! Ларри!

Ларри поднялся с колен, чтобы пожать руку школьному товарищу. Руперт представил его девушке, которая оказалась его сестрой Джеральдиной. Ларри наконец сообразил, где мог ее видеть: она напоминала Весну у Боттичелли.

– Мы с Ларри вместе учились в Даунсайде, – объяснил Руперт, – а потом служили в Штабе совместных операций. – И добавил, теперь обращаясь к Ларри: – Мы с утра бродим по Большому универмагу. Забавно, что пересеклись с тобой здесь. Хотя, пожалуй, это не странно, ведь мы оба вроде как григорианцы.

– Хватит, Руперт, – оборвала брата Джеральдина. – Мы мешаем твоему другу молиться.

– О, я закончил, – заверил Ларри, – если, конечно, так говорят про молитву.

– Часто ты тут бываешь? – спросил Руперт, обведя рукой часовню.

– Если бы, – вздохнул Ларри. – Несколько лет не был.

– Я тоже, – признался Руперт. – Чудовищно, правда? Понятно, работы еще идут. И все же, по-моему, неправильно это – строить собор из красного кирпича.

– Еще и в полосочку, как торт, – добавил Ларри.

Джеральдина улыбнулась.

– Думаю, они решили устроить тут что-то в византийском вкусе, – заметил Руперт. – Что скажешь, художник?

– Так вы художник? – Джеральдина изумленно распахнула глаза.

– Был. Но теперь нет.

Руперт удивился:

– У меня сложилось впечатление, что ты был настроен серьезно.

– Знаешь, как бывает, – объяснил Ларри. – Время идет. Приходит пора двигаться дальше.

– А чем ты сейчас занимаешься?

– Как раз ищу, чем заняться.

– Ничего конкретного?

– Пока нет.

Выйдя из часовни, они пересекли неф и направились к дверям. Жемчужно-серый свет за ними с непривычки казался ярким.

– Угадай, куда я собрался, – сказал Руперт. – В Индию. – О? – вежливо, но без особого интереса отозвался Ларри. – Снова работаю с Дики Маунтбеттеном. Ему дали титул вице-короля и отправляют туда сворачивать империю.

– По крайней мере, сможешь сбежать от этой зимы. – Ларри усмехнулся.

– Между прочим, Дики в тебе души не чает. С тех пор как ты вызвался в Дьеп.

– Что оказалось не очень умно.

– Послушай, Ларри. – Руперт остановился в притворе; промозглый сквозняк трепал полы его пальто. – А может, и ты с нами? – Он серьезно посмотрел на Ларри.

– В Индию?

– Да. Дики разрешили взять в помощники кого захочет. Едут и Алан Кемпбелл-Джонсон, и Ронни Брокман, и Джордж Николс. Много народу из старой братии.

– Но я-то ему зачем? Что я буду делать?

– О, работы на всех хватит, не волнуйся. Дел больше, чем рук. Дики говорит, главное – окружить себя приличными людьми. И знаешь что, Ларри? Мы увидим, как вершится история. Может, это и не станет великим событием, но запомнится на всю жизнь.

Предложение звучало настолько нереально, что Ларри едва не рассмеялся. И в то же время обнадеживающе. Уехать далеко-далеко, в новый мир, к новым заботам. Быстро переучиться, усердно работать и забыть о прошлом. Оставить в этой бесконечно зимней Англии дурака, который считал себя художником, верил, что Нелл его любит. Начать заново, стать кем-то другим.

– Ты правда думаешь, что Дики меня возьмет?

– Ну да. Там, если честно, все еще перетягивают одеяло. Нам через месяц приказано отправляться, а они до сих пор не определились со сроками объявления независимости и самим этим термином. Потому что Уинстон с консерваторами слышать его не могут, а местные националисты на меньшее, разумеется, не согласны.

– Я замерзла, Руперт, – сказала Джеральдина.

– Хорошо, мы идем. – Руперт вновь повернулся к Ларри: – Ну как, замолвить словечко?

– А надолго это?

– Минимум шесть месяцев. Пока что предполагаем вернуться к июню следующего года.

– Похоже, будет интересно.

– И полезно. Давай свой номер и жди звонка.

Они обменялись телефонами, и Руперт с Джеральдиной поспешили на улицу. Ларри ненадолго задержался в сумрачном соборе – поблагодарить. Похоже, его молитву услышали.

* * *

Два дня спустя Ларри в единственном приличном костюме явился на Парк-лейн, в Брук-хаус – особняк, ставший лондонской резиденцией Маунтбеттена, когда тот женился на наследнице Эдвине Эшли. Руперт Бланделл уже ждал в огромной прихожей.

– Хорошо выглядишь, – отметил он. – У Дики посетители, но он велел подождать.

Руперт проводил Ларри по широкой полукруглой лестнице в приемную на втором этаже.

– Ничего, если я тебя покину? Тут у нас ожидается очередное камлание. Старик в курсе, что ты пришел.

– Нет, нет, иди, конечно.

Оставшись в одиночестве в этой атмосфере власти и роскоши, Ларри почувствовал себя не в своей тарелке. Он подошел к широкому окну и, глядя на голые деревья и серый снег Гайд-парка, пытался вообразить Индию. Перед глазами смешались персонажи Киплинга, модели Тадж-Махала и газетные фотографии Ганди в набедренной повязке. Странно представить, что маленький промерзший остров управляет огромной и далекой страной, где даже теперь, вероятно, жарко светит солнце.

Послышались быстрые шаги, и в комнату ворвался Маунтбеттен, распространяя вокруг волны энергии и доброжелательности.

– Корнфорд! – воскликнул он. – Вот так новости! Присоединишься к нам?

– Если возьмете, сэр.

– Мне нужны все славные парни, каких найду. Это будет, как они выражаются, вызов.

Усадив Ларри напротив себя, он пристально разглядывал его красивыми мальчишескими глазами.

– Пожалуй, лучше снова переодеть тебя в форму, – заявил Маунтбеттен. – Для них там это важный нюанс. До какого ранга ты дослужился?

– До капитана, сэр.

– Плохо, что армейского. Прости моряка за брюзжание. Адмирал спешно перечислил включенных в команду и вкратце посвятил Ларри в суть дела. Говорил он быстро, даже резко:

– Наше дело – подготовить уход оттуда, но так, чтобы никто не подумал, что мы драпаем, и чтобы не оставить после себя бардак. То еще занятие. Если честно, я мечтал о чем-нибудь другом. Но приказ есть приказ. К тому же нам с Эдвиной неплохо выбраться из Лондона.

В этот момент в комнату заглянула леди Маунтбеттен собственной персоной:

– Я всего на минутку, дорогой.

Маунтбеттен представил ей Ларри.

– Его дедушка был банановым королем. А сам Ларри был при мне в Штабе совместных операций.

Эдвина Маунтбеттен улыбнулась, окинув Ларри проницательным оценивающим взглядом:

– Насколько я знаю, там была просто бойня. – И удалилась.

– Самая удивительная женщина в мире, – заметил Маунтбеттен. – Уж поверь. Дай покажу кое-что. – Он вышел из комнаты и устремился вверх по лестнице.

Ларри спешил, чтобы не отставать.

– Моя жена знает, что я всю жизнь мечтаю лишь о море. Флот для меня превыше всего. С радостью отдал бы всю эту ерунду – титул вице-короля и все такое, – только дайте мне командование флагманским кораблем.

Он привел Ларри в комнату на пятом этаже в самом конце коридора. Стены и потолки, выкрашенные белой эмалью, были расчерчены трубами и кабелями. В одном конце виднелась корабельная койка с медными поручнями. С одной стороны три иллюминатора. Полное впечатление, будто они очутились в капитанской каюте на военном судне.

Маунтбеттен торжествующе посмотрел на удивленного Ларри:

– Это мне сделали по заказу Эдвины.

По другую сторону койки стоял манекен, облаченный в адмиральскую форму со всеми регалиями.

– Форма моего отца, – объяснил Маунтбеттен. – Принц Людвиг, о котором твой дедушка писал в «Таймс». Как видишь, я ничего не забываю.

Пока они спускались по лестнице, он продолжал:

– Кстати, о том, что не забывают и что моя жена называет бойней. Я не забыл Дьеп. Думаю, ты тоже.

– Я никогда не забуду тот день, сэр.

– Я тоже. Мы старались как могли, но это навсегда на моей совести. Что сделано, то сделано. Все, что осталось каждому из нас, – не допустить подобной ошибки вновь.

Внизу уже столпились взвинченные сотрудники.

– О господи, – вздохнул Маунтбеттен. – Пора уже? – Он обернулся и пожал Ларри руку: – Добро пожаловать на борт. – С этими словами он устремился прочь вместе с подчиненными.

В короткий промежуток времени между беседой с Маунтбеттеном и отбытием в Индию Ларри ни с кем не встречался. Отцу он написал об отъезде, отметив, что путешествие в Индию – это прекрасная возможность, которую жалко упустить. О том, что покончил с живописью, он не упомянул, стыдясь, что так долго пользовался отцовской щедростью. Второе короткое письмо, такое же сдержанное, Ларри отправил Эду и Китти. От Нелл вестей так и не было. Возможно, вмешался Тони Армитедж, и теперь она держалась подальше. Связаться с ней Ларри даже не пытался.

25

– Я будто вернулся в чертов офлаг. – Эд смотрел из окна на падающий снег. – Эта клятая зима длинней войны.

Китти молчала. Выбираться из-под одеяла не хотелось – в спальне слишком холодно. Отвечать тоже – потому что бессмысленно. В последнее время настроение у Эда хуже некуда. Помогает только завтрак, точнее, пара рюмок за завтраком.

Вбежала Памела – босиком по холодному полу – и запрыгнула к маме в кровать.

– Как ледышка! – Китти крепко обняла замерзшую дочь. – Снова снег, – сказала Памела, – давай вообще не вставать.

– Увидимся внизу, – удаляясь, бросил Эд.

Обнимая Пэмми, Китти лежала в постели, пересиливая обиду и гнев. Ночью Эд такой нежный, но каждое утро кажется, что она снова его потеряла. Почему все так тяжело? Неужели он не может по крайней мере поздороваться с дочерью? Почему он говорит, будто чувствует себя как в лагере для военнопленных, если рядом она и Пэмми? Да, зима никак не кончится, но ведь зима – она для всех зима, а не только для Эда.

Едва они с Памелой спустились вниз, как Эд отправился за дровами, хранившимися в оружейной. Нужды в этом не было: можно было послать старого Джона Хантера, в крайнем случае вызвался бы еще кто-нибудь. Но Эду нужен повод встать и уйти. Побыть одному.

Вот что ранит Китти больше всего. Да, время тяжелое, но все же они вместе. Эта зима могла бы стать бесценной. А самое ужасное, Китти винила во всем себя. Она не может сделать мужа счастливым.

– Чем мы сегодня займемся, мама? – спросила Памела.

– Не знаю, милая. Может, почитаем?

– Терпеть не могу читать.

Девочке нет и четырех, спешить некуда. Впрочем, это и не уроки. Китти просто медленно читала дочке книгу «Котенок Том и его друзья», ведя пальцем по строчкам. И Памеле, хоть она и притворялась, что скучает, явно было интересно. Пару дней назад Китти слышала, как та сказала поварихе миссис Лотт: «Боже, что же мне делать!» – прямо как миссис Табита Твитчит.

Памела, как и отец, не могла усидеть дома. Но выйти наружу было теперь непросто. Сперва – натянуть кучу одежды, потом одолеть сугробы по колено, даже чтобы дойти до пруда, – да и сам замерзший пруд стал опасен. Памелу тянуло прогуляться по льду, ведь он стал такой же, как и весь парк: плоский, гладкий и белый. Девочка не понимала, что под снегом и льдом вода, что можно провалиться, замерзнуть и утонуть. А может, понимала, но все равно стремилась туда, зная, как это пугает и сердит мать. Почему она такая?

Спустилась Луиза, зевая и сонно моргая.

– Зачем Эд за дровами пошел? – спросила она. – Это работа Джона Хантера.

– Понятия не имею. – Китти пожала плечами. – Видимо, не знает, чем еще заняться.

– Джордж надумал переставить все книги в библиотеке. Может, Эд ему поможет?

– Папа ненавидит читать, – тут же встряла Памела. – Не говори глупостей, детка, – одернула ее Китти.

– Я бы не сказала, что Джордж любит их читать, – заметила Луиза. – Он их любит собирать. И переставлять.

Потом Эд и Памела ушли гулять. Они рисовали узоры на выпавшем снегу, пока новый снег не скрыл рисунки и не завалил следы.

За обедом Эд попросил пива:

– Хочется хорошего крепкого биттера.

Мистер Лотт нацедил в погребе целую пинту, Эд выпил до дна, попросил добавки и удалился в бильярдную.

– Он столько пьет, – посетовала Китти. – Нельзя попросить Лотта не подавать пива?

– Неудобно как-то, – объяснил Джордж. – Разве можно диктовать другим, как им жить?

– Тебе лучше самой поговорить с ним, Китти, – посоветовала Луиза.

Проблема в том, что Эд знал свою норму. Он не становился шумным или навязчивым. Наоборот, только больше отдалялся. Ближе к ночи, уже перейдя на скотч, Эд словно превращался в живого мертвеца – медленно бродил по дому, глядя в пространство. В такие моменты Китти охватывала пугающая ярость: хотелось ударить Эда, чтобы закричал от боли. Что угодно, лишь бы обратил на нее внимание.

Памела отправилась вместе с посудомойкой Бетси на поиски яиц. Куры повадились класть их в новых местах: прогретые бойлерами кладовка и мастерская подходят как нельзя лучше. Памела обожала Бетси и беспрекословно выполняла все ее поручения – к недоумению Китти, которая однажды все-таки не утерпела:

– Почему ты так любишь Бетси?

– Потому что я не обязана ее любить, – ответила Памела.

Иногда дочь говорила словно взрослая. Как может четырехлетний ребенок так хорошо владеть собой, пугалась Китти.

Она направилась в бильярдную поговорить с Эдом. Там было неуютно: огромный камин напротив широкого окна не горел, из вентиляции под потолком дуло. Эд склонился над бильярдным столом, прицеливаясь. Полупустой стакан скотча стоял на полке.

– Развел бы огонь, – сказала Китти.

– Только дрова переводить, – буркнул Эд, даже не обернувшись.

Он ударил и промазал:

– Черт.

Видя, как он, волоча ноги, обходит бильярдный стол и глядит на шары, Китти поняла, что он безбожно пьян.

– Не надо так, Эд, – мягко попросила она.

– Не надо – что? – Так много пить.

– Ничего страшного, – отмахнулся он. – Это успокаивает.

– Слишком успокаивает. Такое спокойствие никому не нужно.

– Очень жаль, – выговорил он с усилием. – Но я с этим ничего не могу поделать.

Эд снова прицелился.

– Можешь. – Китти впилась ногтями в ладонь. – Все ты можешь, если постараешься.

– А, ну, если постараюсь. Да, если постараюсь, я все могу.

Вот что бесит ее, когда он пьян. Говорит пустые слова и ничего толком не воспринимает.

– Прошу, Эдди, – Китти повысила голос, – ради меня.

От удара кия шары разлетелись с сухим треском.

– Пожалуйста, постарайся ради меня, – повторила она.

Наконец Эд выпрямился и обернулся:

– Ради тебя – что угодно. Что именно я должен сделать?

– Я просто хочу, чтобы ты меньше пил.

– Договорились. Это просто. Я буду пить меньше. Что еще? – Это все.

– Ты не хочешь, чтобы я стал лучше как муж? Как отец? Как человек?

– Нет…

Но на него словно накатило нечто, чего Китти раньше не видела, – лицо исказилось, голос стал пронзительно-резким.

– Я такой, какой есть, Китти. Я не могу измениться. Ничего хорошего. Я всегда знал, что ничего хорошего не будет.

– Но, Эд, о чем ты?

– Я не могу стать таким, каким ты хочешь меня видеть. Не могу.

Он трясся, почти крича – не на нее. Китти в ужасе смотрела на мужа. Казалось, некая невидимая сила пыталась сковать его по рукам и ногам, а он отбивался, силясь освободиться.

– Не надо никем становиться, – пролепетала Китти, – правда, правда.

Она попыталась погладить его, чтобы успокоить, но он лишь злобно отшвырнул ее руку:

– Нет! Прочь! Уходи от меня!

– Эдди, пожалуйста!

Китти чувствовала, как слезы наворачиваются на глаза. Но продолжала злиться. Почему он так себя ведет? И почему во всем виновата она?

Эд схватил полупустой стакан, допил одним махом и протянул жене:

– Хочешь знать, почему я столько пью? Потому что для тебя же лучше, если я пьян.

– Нет! – воскликнула Китти. – Нет, не лучше!

И тут ее гнев прорвался наконец наружу.

– Меня бесит, что ты все время твердишь, будто делаешь это для меня. Ты не для меня это делаешь. Ты делаешь это для себя. Чтобы сбежать. Как трус. А по какому праву? Сам удираешь и все бросаешь на нас. Это нечестно. Неправильно. Чертова зима измотала всех, не только тебя. Хватит уже, господи прости, жалеть себя! Может, ты хоть чуть-чуть возьмешь себя в руки?

Эд молча смотрел на нее, и гнев Китти смягчился.

– Пожалуйста, – добавила она уже мягче.

– Хорошо, – ответил он. – Знаешь, что мне нужно? Воздуха глотнуть. – И стремительно вышел из комнаты.

Китти опустилась в угловое кресло и обхватила себя руками: ее била дрожь. Здесь ее и нашла Памела.

– Смотри! – Она протянула корзинку. – Четыре яйца. – А потом, оглядев холодный, брутальный интерьер, спохватилась. – А где папа?

– Вышел.

– Но снег еще идет.

– Думаю, папу это не пугает.

* * *

Вернувшись, Эд тут же начал разводить огонь в камине большого зала – помещение всю зиму держали запертым, чтобы сберечь тепло. К их разговору он не возвращался, напустив вид деловитый и озабоченный: дескать, некогда болтать. Измученная и несчастная, Китти сидела у камина в Дубовой гостиной и думала, как быть дальше.

Подошла Луиза:

– Что такое задумал Эд? Он двигает мебель в зале.

– Понятия не имею, – ответила Китти. – Мы немного поругались.

– О, мы с Джорджем постоянно ругаемся, – успокоила Луиза. – Женатым можно.

– Мне это не нравится, – нахмурилась Китти. – Мне страшно.

Тут появился и сам Эд.

– Я хочу тебе кое-что показать, – сказал он Китти.

Она последовала за ним по коридору и прихожую в зал. В камине весело пылал огонь, на столиках сияли свечи, отбрасывая мягкий свет на алую ткань обоев. Эд сдвинул диваны и кресла в угол и закатал ковер. На столе у двери стоял патефон.

– Что это, Эд?

Ставни на высоких окнах были открыты, и белый свет, льющийся снаружи, странно контрастировал с янтарным сиянием камина и свечей.

– Наш бальный зал, – объяснил Эд.

Он крутанул ручку, и пластинка начала вращаться. Затем опустил звукосниматель. Комнату заполнила танцевальная мелодия.

– Потанцуем? – пригласил он.

Китти подала ему руку, он обнял ее за талию. И они двинулись, кружа по паркету и прижимаясь друг к другу, а высокий и чистый тенор выводил немудрящие слова:

Если не любовь,

Что тогда со мной?

Что лишает слов

И крадет покой?

Эд и Китти медленно скользили по кругу от окон до камина. Китти опустила голову мужу на плечо и, ощутив щекой его дыхание, чуть не заплакала.

Отчего во мне

Все теперь дрожит?

Что сжигает сердце в безумном огне,

Голову кружит?

Он наклонился к ее губам, продолжая танцевать. Когда Китти вновь подняла глаза, то увидела улыбающуюся Луизу, стоящую в дверях рядом с Памелой.

Если не любовь,

То зачем бы вдруг

Имя вновь и вновь

Я твое повторял, нежный друг?

Твердо знаю я,

Веря и любя:

Не любил никто

Так, как я тебя

Люблю.[17]

Песня закончилась, и они замерли у камина.

– Моя пластинка, «Инк Спотс», – сказала Луиза. – Люблю ее.

– Но зачем вы танцуете? – спросила Памела.

– Папа захотел.

– Хочу танцевать, – потребовала Памела.

Эд снова пустил пластинку и танцевал с Памелой. Малышка, наморщив лоб, старалась не отставать. Одну руку Эд положил дочери на плечо, другой держал за руку и глядел вниз, опасаясь наступить ей на ногу. Он вел партнершу с мрачной осторожностью. И Китти чувствовала еще большую любовь и нежность, чем когда она сама танцевала с Эдом. Он ничего не сказал об их размолвке, но ничего и не нужно было говорить.

* * *

Самый сильный снегопад случился под конец зимы, в первый вторник марта. Метель бушевала и день и ночь, до самой среды. И снова деревенские мужчины, кто на тракторе, кто с лопатами, отправились расчищать дороги, беспрестанно ругая погоду. Но с началом следующей недели внезапно пришла оттепель. Воздух чуть прогрелся, и опостылевший снег начал таять.

Эд отправился в Лондон, едва пошли поезда. Когда он уезжал, холмы Даунс были еще белыми. Потом на несколько дней зарядили дожди, и остатки снега, оголяя серую землю, обратились в лужи.

Вернувшийся к работе почтальон принес письмо от Ларри.

Я принял приглашение Маунтбеттена и поехал в Индию! Когда вы это прочтете, я буду уже в пути. Я не совсем уверен, как мне жить дальше, но сейчас, кажется, самое время уехать из Англии. Как обустроюсь, напишу и обо всем расскажу. Надеюсь, все вы благополучно пережили эту ужасную зиму и, когда мы снова встретимся, над Сассексом будет сиять солнце.

Часть третья

Независимость

1947–1948

26

Вице-король и его команда добирались до Индии на двух «Авро-Йорках». Второй самолет, на борту которого находился глава администрации лорд Исмей по прозвищу Мопс и большинство новых сотрудников, включая Ларри Корнфорда, летел дольше, делая ночные остановки на Мальте, в Фай-еде и в Карачи. По пути Исмей и Эрик Мьевилль, глава дипломатического представительства, открыто обсуждали предстоящие трудности.

– Дики не хотелось туда лететь, – говорил Мопс Исмей. – Индийцы настроены против него. И нас всех наверняка перестреляют. – Он замолчал, а потом добавил, заметив, что разговор пошел не в то русло: – Не волнуйся, Дики из ребят, рожденных под счастливой звездой. Люблю работать на везунчиков.

Трехдневный перелет до Карачи измотал всех.

– Уже пожалел, что согласился? – спросил Руперт Бланделл у Ларри, когда они вышли из самолета на раскаленную полосу военной базы Маурипур.

– Ничуть, – ответил тот. – Все так интересно!

– Это мой седьмой перелет между Англией и Индией, – заметил пресс-атташе Алан Кемпбелл-Джонсон, краем уха услышав их разговор. – Поверьте мне, восторг проходит, и очень быстро.

На ночлег остановились в клубе при авиабазе. Ларри оказался в одном номере с Рупертом. Потолочный вентилятор вяло гонял влажный ночной воздух. Изнемогая от жары, они лежали поверх простыней в одних трусах и уже не надеялись уснуть.

– Постепенно привыкнем, – утешал Руперт.

– Господи, как хочется надеяться.

– Я и за сестру слово замолвил, вскоре она присоединится к нам. Начинаю думать, что зря это сделал.

– Когда она должна приехать?

– Через три недели. На это время назначен перелет для членов семьи.

Ларри оживился. Он был совсем не прочь снова встретиться с сестрой Руперта.

– Она будет среди обслуживающего персонала?

– Нет, нет. Скорей, едет забавы ради. Но уверен, что работа для нее найдется. – Его голос стал чуть тише. – Между нами говоря, один парень довольно жестоко с ней поступил. Так что сердце ее теперь разбито, и смена обстановки пойдет на пользу.

– Со мной тоже случилось нечто подобное, – признался Ларри.

– Сочувствую. Но боюсь, людям это свойственно.

– Всем, кроме тебя, Руперт. Не верится, что ты хоть раз в жизни снизошел до сердечных треволнений.

– Думаешь, я духовно выше любви? – усмехнулся тот.

– Нет, – смутился Ларри, – не в этом смысле. Просто ты всегда казался мне… самодостаточным, что ли.

– Это да, – согласился Руперт. – Видимо, я стал эгоистом. Стал ценить то, что предпочитаю называть свободой. – И, помолчав, добавил: – Однажды у меня намечалось кое-что. Как раз под конец войны. Но не сложилось.

Он умолк, а Ларри не стал выспрашивать. Со временем он проникся уважением к этому застенчивому и тонкому человеку – легкой добыче насмешников, – которого, при всей его кажущейся наивности, мир словно бы не затронул.

– А как там твой друг Эд Эйвнелл? Что Крест Виктории получил?

– Он женат. Занимается продажей вина.

– Я, бывает, думаю о нем. Конечно, я помню его по школе. Готов поспорить, он женился на красивой девушке.

– Очень красивой.

– Видимо, я вспоминаю о нем, потому что он моя полная противоположность. Красивый, уверенный в себе, девчонкам нравится. Я бы многое отдал, чтобы хоть на день оказаться в его шкуре.

– У Эда свои проблемы.

Они замолчали и, лежа в раскаленной темноте, слушали, как под потолком щелкает вентилятор.

На следующий день все вновь погрузились на «Авро-Йорк». Предстоял последний этап – над пустынями Синд и Раджпутана до Дели.

– Когда видишь, сколько пустынь на земле, – заметил Алан Кемпбелл-Джонсон, – начинаешь чуть больше ценить наш крохотный зеленый островок.

Они приземлились на аэродроме Палам точно по расписанию. Пока Ларри шел к ожидающим у полосы машинам, на него обрушился палящий зной и слепящий свет. Воздух, пропахший бензином, обжигал горло.

Дорога через пустыню и густонаселенные трущобы в призрачное великолепие царственного Нью-Дели заняла всего полчаса. Алан Кемпбелл-Джонсон с удовлетворением следил, как менялось лицо у Ларри по мере того, как в конце Раджпатха – широкого проспекта, пролегающего через Ворота Индии, – вырастал дворец вице-короля. Ларри и правда поражен: громадное до нелепости здание, длинный фасад с колоннами, купол с развевающимся на флагштоке Юнион-Джеком, а главная лестница – такой ширины, что застывшие по обе стороны караульные кажутся игрушечными солдатиками.

– Боже мой! – невольно вырвалось у Ларри.

– Ни у какого другого главы государства нет такой большой резиденции, – с гордостью сообщил Алан. – Триста сорок комнат. В штате более семи тысяч слуг.

– Sic transit gloria mundi,[18] – заметил Руперт.

– Когда я был здесь в сорок третьем, – продолжал Алан, – мы посадили в тюрьму все руководство Конгресса. А теперь собираемся передать им власть над страной.

Прибывших проводили по гигантской лестнице в прохладное нутро здания. Там их уже встречал покидающий свой пост вице-король, лорд Уэйвелл, вместе со своей командой (Маунтбеттена ждали чуть позже). К Ларри подошел молодой индиец в форме морского офицера со списком в руках:

– Капитан Корнфорд?

– Да, это я.

Лейтенанта Саида Тархана назначили в штат нового вице-короля совсем недавно. У него было красивое умное лицо и немного напряженная осанка вышколенного моряка.

– Нам всем велели быть на подхвате, – объяснил он. – Помочь новой команде сориентироваться. А то резиденция вице-короля – настоящий лабиринт.

Он предложил показать Ларри его комнату, чтобы тот мог умыться и отдохнуть с дороги. Пока они шли по длинному коридору, Ларри рассказал о своей работе с Маунтбеттеном в Штабе совместных операций, а Тархан поделился воспоминаниями о службе под началом Маунтбеттена, когда тот командовал союзными войсками на Юго-Восточно-Азиатском театре боевых действий.

– Он великий человек, – воскликнул Тархан, – но, боюсь, здесь его воспринимают иначе. Для местных он прожигатель жизни, который ничего не знает об Индии, и привез с собой команду, которая тоже ничего не знает об Индии.

– Доля истины в этом есть, – согласился Ларри. – Не то чтобы он прожигатель жизни. Но я действительно ничего не знаю об Индии.

– Если позволите сказать правду, капитан, – ответил Тархан, – чем меньше вы знаете, тем лучше. От нынешней Индии плакать хочется.

Они остановились у дверей. Тархан сверился со списком: – Вас разместили здесь. Если вам что-нибудь понадобится, зовите хидмутгара, вашего слугу.

– Мне назначен слуга? Я-то думал, я сам приехал служить.

– Все мы служим, – улыбнулся Тархан, – и всем нам служат. Боюсь, в этом крыле нет вентиляторов. Ваш багаж скоро доставят. Как думаете, сможете найти обратную дорогу? В три сорок пять пополудни должен прибыть новый вице-король.

В узкой маленькой комнатке с высоким потолком было сумрачно – единственное узкое окно в глубокой нише закрывали ставни. Ларри распахнул их навстречу ослепляющему свету и зною. Снаружи по другую сторону широкого пустого двора виднелось величественное здание, а может, это другое крыло все того же необъятного дома.

Слуга в тюрбане неспешно подметал двор. В утренней тиши метла шаркала о камень с похоронным звуком. Ларри вдруг замутило, и пришлось лечь на узкую постель.

«Что я здесь делаю? – вдруг подумал он. И сам себе ответил: – Я здесь, чтобы начать все заново. Чтобы измениться».

Приезд вице-короля он проспал. Хидмутгар разбудил его в шестом часу.

– Почему вы не подняли меня раньше?

– Вы мне не приказывали этого, капитан-сахиб.

Он ополоснул лицо, причесался, расправил форму, в которой спал, и поспешил назад по огромному дому. Развилок в коридорах оказалось больше, чем он помнил, и никаких указателей, куда идти. Оставалось идти дальше, покуда не встретится кто-нибудь, у кого можно спросить дорогу.

Ларри зашагал вперед по одному из коридоров пошире, когда распахнулась дверь и его окликнули:

– Не могли бы вы помочь?

Это была леди Маунтбеттен, стройная, элегантная, озабоченная.

– Мой песик, – объяснила она, – сделал свои дела на пол. А мой хидмутгар ни за что к ним не притронется. Не найдете мне слугу достаточно низкой касты? А то я боюсь наступить.

Ларри не смог сдержать улыбки. Глядя на него, леди Маунтбеттен тоже улыбнулась:

– Да, я знаю, это все невыразимо глупо.

– Давайте я все сделаю, – предложил Ларри.

И убрал за собакой, взяв кусок туалетной бумаги.

– Ах ты, негодник! – Леди Маунтбеттен погрозила пальцем своему силихем-терьеру. – Вы так любезны, – обратилась она к Ларри. – Кто вы?

Ларри представился.

– О да. Дики ведь мне говорил. Что-то там про бананы.

– Могу я еще чем-нибудь помочь, ваша светлость?

– Вы можете меня отсюда вывести? Ненавижу этот дом. Настоящий мавзолей. Я чувствую себя трупом. А вы нет? Понимаю, это творение Лаченса, но даже представить не могу, что побудило его построить нечто столь чудовищное.

– Желание напугать местных, полагаю.

Леди Маунтбеттен изумленно вскинула взгляд на Ларри.

– Именно, – согласилась она.

* * *

Следующие два дня ушли на подготовку к инаугурации нового вице-короля. Алан Кемпбелл-Джонсон, выяснив, что при встрече четы Маунтбеттен на аэродроме пресса сработала крайне скверно, рассыпался в извинениях. В воскресном выпуске газеты «Доун» под фотографией Ронни Брокмана и Элизабет Уорд красовалась подпись «Прибытие лорда и леди Луис». Кемпбелл-Джонсон попросил помощника в пресс-центр, и ему выделили Ларри. Вместе они направились в Дарбар-Холл, где под куполом уже стояла высокая платформа.

– Мысль такая. Репортеров и операторов поставим там, – объяснил Алан, – их будет двадцать два человека. Ты поможешь им подняться, а потом спуститься.

– Это безопасно? – спросил Ларри, глядя вверх.

– Бог его знает. – Алан пожал плечами. – Это идея Дики. Сразу могу тебе сказать, им не понравится.

В резиденции оказалось столько работы, что бродить по старому городу Ларри было некогда, однако он читал о беспорядках на главной торговой улице Чандни-Чоук. Оказалось, на собрание мусульман в большой мечети Джама-Масджид напали сикхи с ритуальными кинжалами. Несколько человек погибли.

– Видите, для чего нам нужен Пакистан, – сказал потом Саид Тархан, второпях обедая вместе с Ларри. – Нам нужна родина.

Перед началом церемонии Ларри препроводил вверенное ему стадо операторов на высокую платформу. Те сперва возмущались, но, оказавшись на месте, тут же оценили угол обзора. Ларри встал там же. Зал под ними постепенно заполняли индийские принцы в расшитых самоцветами нарядах, английские джентльмены во фраках и члены партии Индийский национальный конгресс, облаченные, подобно Ганди, в просторные домотканые рубахи. Два красно-золотых трона стояли под алым балдахином, подсвеченные скрытыми прожекторами.

– Черт, прямо съемочная площадка! – восхищенно воскликнул оператор-американец.

Первыми после оглушительных фанфар по центральному проходу медленно выступили адъютанты в парадной форме. Следом, рука об руку, прошествовали лорд и леди Маунтбеттен: он – в белом мундире, при орденах и медалях и с японским церемониальным мечом на поясе, она – в простого кроя парчовом платье цвета слоновой кости, длинных, выше локтя, белых перчатках и с темно-синей лентой через плечо. Замигали блицы, застрекотали камеры, фиксируя исторический момент. А Ларри удивлялся, как скромно держится леди Маунтбеттен. Ничего кричащего – ни диадемы, ни ожерелья. Лишь изящество фигуры и благородство осанки.

Присягу принял лорд – главный судья Индии, сэр Патрик Спенс, после чего новый вице-король произнес короткую речь. Слов Ларри разобрать не мог, и по тому, как напряженно замерли политики, он понял, что те тоже напряженно вслушиваются. Позже, когда краткая церемония завершилась, Алан сунул Ларри пачку трафаретных распечаток, бросив на ходу: «Обязательно всем раздай. Ни один черт ни слова не разобрал».

Оказывается, Маунтбеттен попросил Индию помочь ему в предстоящем нелегком деле. Ларри это показалось вполне естественным, но по реакции прессы он понял, что сказанное произвело фурор. По словам Эрика Бриттера из «Таймс», с тем же успехом можно было заявить, что британцы наломали дров в Индии. Похоже, продолжал он, скоро у Маунтбеттена появится множество друзей.

Тем вечером Руперт Бланделл вместе с Ларри сбежали из мраморных залов резиденции наместника, и Ларри впервые увидел настоящую Индию. Они отправились в старый город, где из-за беспорядков был введен комендантский час. От недавней стычки не осталось и следа. На улочках и базарах кипела жизнь – шумная и многоцветная. Куда бы ни кинул Ларри свой взгляд художника, всюду, всюду он натыкался на поразительные и кричащие сочетания алых, янтарных и темно-зеленых оттенков. В воздухе смешались запахи благовоний и табака, навоза и пота. Руперт и Ларри шли по базару, и толпа обтекала их с обеих сторон, расступаясь, чтобы случайно не коснуться.

Ларри вспомнил слова леди Маунтбеттен: «Я чувствую себя трупом». Пожалуй, для этих людей все британцы мертвы, живы лишь индийцы.

– Что мы здесь делаем? – спросил он Руперта. – В смысле, зачем нам управлять Индией?

– Надолго не задержимся, – заверил тот.

– Это не наша страна. Это иной мир.

– Тебя это пугает?

– Пугает? – Об этом Ларри не задумывался, но теперь понял, что это так. – Да, некоторым образом.

– Мы, англичане, ценим сдержанность. Меня поражает, что в Индии сдерживаться вообще не принято.

На улицу въехала телега, полная навоза. Возница криками разгонял толпу, люди кричали в ответ. Над телегой жужжащим облаком висели мухи. Бесчисленные дети глядели на англичан большими серьезными глазами.

– Чем скорее мы уберемся, тем лучше, – сказал Ларри.

– Если б все было так просто, – ответил Руперт. – Я в группе планирования политики. Выбирать особенно не из чего. Скажем так, котел кипит под крышкой, а крышка – это мы.

* * *

В течение всей следующей недели лидеры Индии по очереди беседовали с Маунтбеттеном. Ларри, назначенного помощником пресс-атташе, ввели в курс проблем, возникающих на пути к независимости Индии. Разложив карту, Саид Тархан показал на ней места компактного проживания мусульман – так называемые «слоновьи уши»: Пенджаб на северо-западе и Бенгалия на северо-востоке.

– Здесь будет Пакистан, – сказал он. – На меньшее Джинна не согласится. Разделению быть. Мы, мусульмане, не можем жить в стране, которой правят индусы.

– Но вы жили в стране, которой правили британцы.

– Это другое.

Сложность с разделением в том, что «слоновьи уши» населены не только мусульманами, равно как на оставшейся части «слона» проживают не только индусы. Что произойдет с теми людьми, которые с ужасом обнаружат себя в меньшинстве?

– Ничего хорошего, – покачал головой Саид Тархан.

– А что говорит Ганди? – спросил Ларри.

– А, Ганди. Он, конечно, за единую Индию.

– Я всегда предполагал, что Ганди один из немногих, кто искренне верит в силу добра.

– Силу добра? – Тархан поднял брови. – Махатма святой человек. Но хватит ли добру силы довести дело до конца?

Случай увидеть Ганди представился Ларри, когда Махатма решил нанести визит новому вице-королю. Фиксировать историческое событие собиралась пресса со всего мира; работать с ней поручили Алану и Ларри.

– Ты, главное, не забывай, – напутствовал Алан, – Ганди, конечно, отец нации и все такое, но он индус, а не мусульманин. Так что, если мы будем слишком ему симпатизировать, у Джинны со товарищи возникнут вопросы.

Репортеры собрались в садах Мугал, перед кабинетом Маунтбеттена, где проходила встреча. Пока они ждали, парень из «Таймс» втолковывал Ларри: «Этот старикашка – единственный, кто может остановить насилие. Его слушаются».

Когда стеклянные двери наконец распахнулись и Ганди вместе с Маунтбеттеном вышли к фотографам, Ларри охватило неожиданное волнение. Ганди шел босиком – маленький, тщедушный, с загорелым лысым черепом, в круглых очочках и белой домотканой рубахе. Не верилось, что этот щуплый человечек смог противостоять могучей Британской империи без насилия, без поддержки армии, одной своей нравственной силой.

Было видно, что ему не нравится фотографироваться, но он терпел, доброжелательно улыбаясь. К мужчинам присоединилась леди Маунтбеттен, и репортеры снова защелкали затворами. Затем группа, развернувшись, двинулась обратно. Ганди оперся на руку леди Маунтбеттен, и фотограф-фрилансер Макс Дэсфор успел это запечатлеть для Ассошиэйтед Пресс.

– Есть! – торжествовал он.

После встречи Маунтбеттен вызвал Алана и Ларри на совещание, чтобы обсудить коммюнике для прессы. Суть переговоров подавалась в нем весьма деликатно. Ганди выступил с радикальным предложением, позволяющим избежать раздела страны и возможного кровопролития.

– Он предлагает, – Маунтбеттен зачитал текст, который надиктовал после встречи с Махатмой, – разогнать Конгресс и поручить Джинне сформировать полностью мусульманское правительство.

Присутствующие были в ужасе.

– Даже не обсуждается, – отрезал Мьевилль. – Неру это не поддержит.

– Свою мысль Ганди подкрепляет тем, – продолжал Маунтбеттен, – что с таким правительством мусульмане объединенной Индии перестанут опасаться гонений со стороны индусов. Единственная альтернатива – раздел, – как он убежден, приведет к кровавой резне.

– Старик спятил, – возмутился Джордж Эйбелл.

– Это ловушка, – возразил Саид Тархан. – Приманка, чтобы скомпрометировать Джинну.

– О нет, думаю, он вполне искренен, – возразил Маунтбеттен. – Но я не уверен, что он понимает ситуацию.

– Он уже предлагал это Уэйвеллу, – сказал Мьевилль, – и Уиллингдону предлагал. У него нет другого козыря. Моральная победа через самопожертвование. На нас, британцев, такое действует, ведь мы знаем, что здесь нам не место. А вот что скажут индусы?

В конце концов коммюнике удалось состряпать так, чтобы оставить возможности для любых толкований. Маунтбеттен вздохнул и потер лоб:

– Я начинаю думать, что это одна из тех ситуаций, из которых нет выхода.

По окончании ужина Ларри оказался рядом с леди Маунтбеттен. После происшествия с собачкой она ему явно симпатизировала.

– Ну и как вам Ганди? – спросил ее Ларри.

– Я преклоняюсь перед ним. Этот человек – святой. Но Индию спасет Неру.

Вечером Ларри сел писать Эду и Китти, надеясь разобраться в переполняющих его впечатлениях.

Мне кажется, будто я попал в другой мир, где наши законы больше не действуют. Ничего не дается легко. Что бы мы ни сделали, уходя отсюда, нас станут обвинять и ненавидеть. Никакая государственная мудрость не поможет выправить ситуацию. Бедняга Маунтбеттен совершенно раздавлен. Мы уже объявили, что уходим из Индии. Нам осталось лишь уйти. Но тогда начнется гражданская война. Ганди говорит, что уйти нам следует в любом случае и «смириться с кровавой бойней». Можете представить себе, какими малозначительными посреди всего этого кажутся мне мои личные неприятности. До отъезда я не говорил вам, что мы с Нелл расстались. Не говорил и того, что больше не считаю, будто меня ждет большое будущее гениального художника. В сегодняшней газете была статья о беспорядках в Калькутте и Бомбее. Поножовщина, взрывы, обливание кислотой. Напали на автомобиль, подожгли – четверо пассажиров сгорели заживо, умоляя о пощаде. Что мои злоключения перед лицом подобных страданий? Эд, прочитав это, скажет: «И где же твой Бог, который любовь?» Но ты, Китти, обязательно поддержишь меня, когда я отвечу, что добро в нас соседствует со злом, и мы должны верить в силу добра и стремиться к его победе.

А иначе чего ради мы вообще живем?

27

Письмо было адресовано в Иденфилд-Плейс, но, пока оно шло, Китти и Памела уже вернулись в Ривер-фарм. Его принесла Луиза, и подруги читали его вместе, греясь на скамейке под апрельским солнышком.

– Боже! – воскликнула Луиза. – Кругом драмы!

Китти с удивлением осознала, что обрадовалась новости о расставании Ларри и Нелл.

– Мне всегда казалось, что эта девушка ему не подходит, – сказала она.

– Разумеется. Она не стоит Ларри.

– Правда, странно, что мы беседуем о Ларри, который так далеко?

«А сами все сидим здесь», – мысленно добавила Китти.

Долгая суровая зима окончилась, и все вернулось в привычную колею. Дни напролет Китти готовила и приводила в порядок старый дом, чтобы миссис Уиллис могла в нем прибраться, чинила одежду Памелы, помогала в деревенской церкви, ходила по магазинам в Льюисе, слушала новости по радио, читала Памеле и для себя. Дел все время оказывалось больше, чем времени, и все равно не отпускало чувство, будто она бездельничает. Китти завидовала Ларри и его индийскому путешествию.

У Луизы были свои печали – она никак не могла забеременеть.

– Я тебе говорила, что собираюсь сходить к знахарю? Мама уговорила. И Джорджа свожу.

– Ну, вреда от этого не будет, – заметила Китти.

– Видимо, скажет мне пить сырые яйца и завязать со спиртным или что-то в таком духе. Главное, чтобы не советовал мне отдыхать. Ничто не бесит меня сильнее, чем советы отдохнуть.

– Может, тебе стоит на пару недель уехать в город?

– Не понимаю, как это поможет забеременеть. Хотя, конечно… – Луиза бросила на Китти заговорщический взгляд, совсем как когда-то. – Помнишь девчонок, что торчали у бараков по ночам и кричали «Одиннадцатый параграф»?

– Ой, господи! – Китти хихикнула. – Я прямо скучаю по войне.

– А тогда мы мечтали, чтобы она скорее кончилась.

Китти вздохнула:

– Тогда я мечтала лишь о собственном доме, собственном муже и собственном малыше. Я воображала тогда, как буду шить шторы, печь хлеб и просыпаться в залитой солнцем спальне в моем собственном маленьком домике.

– Не понимаю, чего тебя так тянет на маленькое.

– Видимо, я слишком часто играла с кукольными домиками, – ответила Китти. – Теперь дом настоящий, а я превращаюсь в собственную мать.

Однако тем, что ее по-настоящему пугает, делиться с Луизой она не стала. Не рассказала, как иногда в течение часа, а то и больше сидит в кресле, погруженная в странный тяжелый ступор. В последнее время ее не отпускала усталость. Голова пустела, так что уже невозможно вспомнить, что собиралась сделать. Когда приходила Памела, которой хотелось есть или развлекаться, Китти брала себя в руки. Но даже пока она варила яйцо и поджаривала кусок хлеба, ее не покидало глухое чувство бессмысленности.

Как это объяснить Луизе, ведь та уверена, что все проблемы решит рождение ребенка? Как рассказать, что из-за Памелы порой хочется взвыть? Конечно же Китти обожала дочь и умерла бы за нее не задумываясь. Но жить ради нее оказалось куда сложнее. Оказывается, родить ребенка – это недостаточно. Но недостаточно для чего?

Жалко, что Ларри не здесь. С ним она могла бы поговорить об этом. Вот чем хороши верующие, даже если ты не разделяешь их убеждений: они способны понять, когда говоришь о смысле. Они допускают существование некой высшей цели. Китти до сих пор помнила, как в их первую встречу он спросил ее: «А вам не хотелось бы жить благородно и правильно?»

Порой, сидя на кухне и глядя в пространство, Китти думала о будущем, когда Памела вырастет и больше не будет в ней нуждаться. И спрашивала себя: «Что же я буду делать?»

«Конечно, у меня будет Эд».

И разум тотчас ускользал от этих мыслей, не желая узнать, куда они приведут, и голову заполняло дымное серое облако.

Хьюго заходил чаще, чем требовали дела. Сидел с ней, развлекал Пэмми и держался как друг семьи, вот только взгляды, которые он бросал на Китти, были больше чем просто дружеские. И тогда она корила его, словно расшалившегося ребенка:

– Ну хватит, Хьюго. Прекрати.

А потом Китти ждала его, а когда он не пришел, то с испугом поняла, насколько ей не хватает его внимания.

Однажды Китти приснилось, что она одета в купальник, и все парни смотрят лишь на нее. Она – юная и желанная. Вокруг пляж, и набегающие волны кипят и пенятся, разбиваясь о берег. Впереди простирается необъятный океан. Китти пускается бежать и мчится по песку и гальке к морю. Все быстрей и быстрей, переполненная ликованием: сейчас она бросится в эти огромные пенные волны, они подхватят ее и унесут прочь.

Китти проснулась, не успев добежать до воды, но сердце продолжало гулко колотиться, и все тело покалывало. Это сон не о смерти, не о желании утонуть. Это задушенное стремление отдать себя без остатка, не сдерживаться, отдаться всепоглощающей страсти. И бурное ликование сна снова сменила тоскливая усталость.

– Знаешь, что я надумала? – поделилась она с Памелой. – Давай на Пасху съездим к дедушке с бабушкой.

Памела задумалась.

– Боже, что же мне делать! – наконец воскликнула она.

Бабушка с дедушкой вечно носились с Памелой, а малышка больше всего на свете обожала быть в центре внимания. Сама Китти понимала, что навещает родителей куда реже, чем им бы хотелось. Потому что мать умеет вывести ее из себя, и в итоге Китти ведет себя скверно, в манере, которую мать называет «неуравновешенной». Однако они не навещали родителей в Рождество, и, какой бы усталой и угнетенной ни чувствовала себя Китти, ехать было надо.

* * *

– Привет, незнакомка. – Миссис Тил улыбалась Памеле. – Полагаю, ты уже и не помнишь, кто я такая.

– Ты моя бабуля.

– Угадай, что я припасла самой красивой малышке на свете?

– Подарок.

– Интересно, сейчас тебе его вручить или подождешь до Пасхи?

– Сейчас!

Китти охватило бешенство. Дорога ее измотала, и сейчас хотелось только сесть в удобное кресло и выпить чашку чая. Зачем этот глумливый заговорщический тон?

Подарок оказался шоколадным яйцом в серебристой фольге. Памела тут же развернула его и целиком засунула в рот.

– Кто тут у нас такой голодный? – спросила миссис Тил. – Скажи спасибо, Пэмми, – напомнила Китти.

– Спасибо, – пробормотала Пэмми с набитым ртом.

Миссис Тил обернулась к дочери:

– Значит, красавец муженек не приехал?

Китти чуть не взвыла. Она пробыла в доме лишь пять минут, а мать уже умудрилась ее взбесить.

– Мама, я же сказала, – Эд во Франции.

– Ну, я не знаю, голубушка. Мне никто ничего не рассказывает. Но было бы неплохо, если бы он нас как-нибудь навестил. Майкл буквально позавчера говорил, что Эд так и не рассказал ему, как заслужил Крест Виктории.

– Ты ведь знаешь, Эд не любит об этом рассказывать.

– И я не понимаю почему. Он ведь должен гордиться. А я говорила, что Роберта Рейнолдса назначили каноником? Между прочим, он по-прежнему тобой интересуется.

– Я думала, он женат.

– Правда? Может, и так. Нынче всего и не упомнишь. Мы все думали, что Гарольд женится на дочке Стенли, но он говорит, ничего подобного, даже не собирался. Сходитесь и расходитесь, как будто это ничего не значит. А Памела что-то похудела, а? Уж мы-то постараемся, чтобы она отъелась и надышалась чистым деревенским воздухом.

– Мы тоже живем за городом, мама.

– Сассекс мне почему-то никогда не казался настоящим сельским краем. Возможно, потому что он на пути во Францию.

Ехидная болтовня прекратилась только с появлением отца. В его присутствии миссис Тил сразу присмирела и замкнулась. А Майкл Тил, сияя, раскрыл объятия:

– Мои любимые девочки! Надо же, Памела! Как же ты пахнешь шоколадом, так бы и съел. – Он обернулся к Китти: – Угадай, кто мне о тебе все уши прожужжал? Джонатан Саксон!

– Милый мистер Саксон. – Китти улыбнулась. – Он по-прежнему командует бедными маленькими хористами?

– Он просил меня узнать, не споешь ли ты в церкви в воскресенье. Знаешь, он все твердит, что лучшего сопрано, чем у тебя, он не встречал.

Китти никогда не училась профессионально и много лет не пела на публике. Но сама просьба ее неожиданно обрадовала.

– О, я не справлюсь, – смутилась она. – Голос совсем сел.

– Ну, сама с Джонатаном и поговоришь. Но я тебе так скажу: он настроен решительно.

Миссис Тил умудрилась отравить дочери и эту радость:

– О милая, ты все-таки спой. Так обидно, что твой прекрасный голос пропадает зря.

– Не хочу позориться на весь приход, – резко ответила Китти.

– Ты можешь спеть «Бутылочку мою», – предложила Памела.

Чтобы подтвердить просьбу, мистер Саксон зашел к Тилам собственной персоной – розовый, улыбчивый, он так нахваливал Китти, что она согласилась спеть, но при условии, что они хотя бы раз порепетируют. Мистер Саксон предложил ей спеть Panis angelicus Сезара Франка.

Памеле больше всего нравилось играть в мамины куклы – ее изумляло и будоражило, что мама когда-то сама была маленькой девочкой. Она выспрашивала, как зовут кукол, какая была самая любимая и что Китти с ними делала. И, выяснив, старалась воспроизвести как можно точнее.

– Рози, у тебя сегодня день рождения. Тебе можно сидеть на именинном стуле. А ты, Этель, лучшая подруга Рози. Друпи, можешь сесть у ног Рози. О Рози, я забыла твою шляпу с цветами. На день рождения нужно надевать шляпу с цветами.

Китти с улыбкой наблюдала, как дочь обстоятельно воссоздает ее прошлое. Но вместе с приятными воспоминаниями пришли тревожные мысли. Вот Памела вырастет, у нее самой появится дочь и будет играть в те же куклы. «Неужели это все? – шептал голос у нее в голове. – Неужели мы никогда не покинем детскую?»

Отец принес к ужину бутылку хереса – отметить приезд Китти, и мать залпом выпила весь бокал. Майкл Тил нахмурился, но промолчал.

А потом улыбнулся дочери:

– У вас там, говорят, наводнения?

– Река вышла из берегов, – ответила Китти, – но нашему дому ничего не угрожает. Главное, что холода кончились.

– Ну и зима была! Наконец-то пришла Пасха, Воскресение Христово, и я говорю всем, что худшее позади.

– Но, Майкл, – возразила миссис Тил, – зима ведь снова вернется.

– Да, да, – кивнул он, не сводя взгляда с дочери. – А как дела у твоего прославленного супруга?

– Он во Франции. Весь в работе.

– В Пасхальный день Иисус восстает из мертвых, – заводит миссис Тил, щеки которой слегка порозовели. – Проходит год, и Его снова распинают.

– Помолчала бы! – одернул ее муж. – Дура!

Повисло молчание. Впервые отец осадил мать при всех. Китти уставилась на тарелку, но отец продолжал как ни в чем не бывало:

– Уважаю тех, кто трудится.

– Но это не значит, что Эд не появляется дома. – Китти старалась не смотреть на мать.

– Всем нам приходится чем-то жертвовать. В молодости была у меня мечта – наняться на грузовое судно и объехать весь свет. Но потом началась война, и пришлось о ней забыть.

Китти никогда об этом не слышала.

– А если поехать сейчас?

– Невозможно, – улыбнулся он, словно радуясь этой невозможности. – Видишь, мне почти шестьдесят. Да еще твоя мать. Нет, куда я теперь денусь от нашей старой церкви? Тут меня и похоронят. Вместе с ней рассыплемся. – Его взгляд на миг омрачился – не страхом смерти, а печалью по утраченной жизни – той, возможной, которая так и не сбылась.

В ту ночь, лежа без сна в своей девичьей кровати, Китти уговаривала себя, что ее жизнь сложится иначе, что уже складывается иначе. Лично она не собирается стареть в злом, лишенном любви браке. Однако мама в свое время тоже вряд ли этого хотела. Что же делать? Годы идут, и тени становятся длинней. Какое-то время можно жить ради детей – а потом, когда те покинут дом? Киснуть, как невыпитое молоко?

* * *

Во время дневной пасхальной службы Китти пела Panis angelicus. Церковь была полна. Отец в облачении стоял у алтаря и улыбался ей. Мать вместе с Памелой сидели в первом ряду. Старенький мистер Саксон взял на органе первые аккорды вступления. И мелодия поднялась из души, как сладкое дыхание самой жизни.

Panis angelicus, fit panis hominum

Dat panis coelicus figuris terminum…[19]

В юности она пела этот гимн так часто, что слова приходили сами. Страха перед публикой не было: ее Китти едва видела. И отдавалась музыке, словно сама став инструментом. Пульсирующий гул органных труб вел ее голос то вверх, то вниз. Китти пару раз сбилась, но даже фальшивые ноты не нарушили гармонии. И вот в самозабвении она взяла верхнюю ноту, безупречно спустилась ниже и вела, вела чистую мелодию, искренне и сердечно, как в детстве.

Памела слушала, восхищенно раскрыв рот. Ее поразил мамин голос, а еще больше – восторженные взгляды прихожан, устремленные на Китти. С этой секунды девочка поняла, чего ей хочется больше всего на свете: чтобы так же точно смотрели и на нее.

Китти не хлопали – как-никак церковная служба. Однако над скамьями пронесся восхищенный вздох. Позже подходили старые друзья, хвалили и поздравляли, а Китти улыбалась и благодарила за теплые слова. Памела не отпускала ее руки, чтобы все видели, кто дочка пасхальной звезды. А Китти хотелось побыть одной, ведь свершилось нечто очень важное. Она нашла место, где может отдать себя без остатка. Шагнула в океанскую волну.

Затем наступила реакция – внезапная усталость и противный привкус во рту. Увидев, что Китти едва идет, мать поспешила к ней, чтобы вывести из толпы:

– Ты утомилась, милая. Иди приляг. Пэмми, останься со мной. Иди, милая. Я все объясню.

Благодарно глянув на мать, Китти поднялась в свою комнату. Там, вытянувшись на кровати, она вслушивалась в доносящийся снизу гул голосов, пытаясь вновь ощутить ту невыразимую радость, которую чувствовала, пока пела. Но от нее осталось только слабое эхо, да и оно ускользало прочь.

Некоторое время она лежала в полудреме. Потом, не желая навсегда потерять бесценное мгновение, Китти поднялась и села за старенький стол. Надо все изложить в письме. И есть лишь один человек, с которым можно поделиться своим смятением. Ларри.

Как же я завидую твоему грандиозному путешествию! Здесь у нас жизнь идет своим чередом, и иногда я с удивлением ловлю себя на мысли о том, как все изменится через несколько лет, когда Памела уже не будет во мне нуждаться. Видимо, я превращусь тогда в праведницу и честную труженицу, и тогда ты, с твоей верой в праведность, придешь меня похвалить. Я, разумеется, буду крайне признательна, но не могу обещать, что мне этого хватит. И возможно, стану переживать, раздражаться, и, что куда хуже, разочаруюсь. А за это ты меня вряд ли похвалишь.

Сегодняшний день оказался особенным. Нынче Пасха, но не в этом суть – Пасха, как говорит моя мама, бывает каждый год. А случилось следующее. В юности я участвовала в хоре, пела партию сопрано, и старый руководитель хора по-прежнему здесь. Он очень просил меня спеть в церкви, и я согласилась. И, Ларри, на три-четыре минуты я словно стала небесным ангелом, как однажды назвал меня Эд. На самом деле я даже не догадываюсь, что значит быть ангелом или на что похоже небо, но меня словно отпустили на волю – не знаю, как еще выразиться, – точно я сбежала, ушла от всех – и была так счастлива. С тобой так бывает, когда ты пишешь картины? Ты говоришь, что больше не думаешь об искусстве, но как такое может быть? Если ты, когда пишешь, чувствуешь то же, что я, когда пою (как сегодня), то бросить просто невозможно. Это значило бы отказаться от тех редких минут, когда ты действительно жив. Тебе ведь знакомо ощущение, будто большую часть жизни мы живы лишь наполовину, точно в полудреме? В последнее время я так устала, не знаю отчего. Не то чтобы навалилось много работы. По-моему, людям нужно нечто большее, чем просто еда и кров. Им нужна цель в жизни. А без этой цели мы движемся все медленнее и медленнее, покуда не останавливаемся окончательно. Мне кажется, Эд острее нас всех ощущает это, вот почему он не знает покоя. Я не хочу себя загонять, как он. Я мечтаю о прыжке, или падении, или полете. Жаль, что ты не был здесь и не слышал, как я пою. Ты бы так мной гордился. Я правда очень по тебе скучаю. Когда со мной что-то происходит, я хочу поделиться именно с тобой. Пожалуйста, возвращайся скорей.

Она сложила письмо и убрала в чемодан, чтобы отослать по возвращении домой. Выпрямившись, Китти вдруг почувствовала, как сдавило легкие и налилась грудь. Тут же все стало понятно.

«Я беременна».

Этот простой и грандиозный факт вошел в сознание, как ключ в замок. И все объяснил. Постоянную усталость, легкую тошноту, металлический привкус.

«У меня будет еще один ребенок».

Конечно, нужно еще сходить к врачам, сдать анализы, но она знает, что не ошибается. Собственное тело не обманет. А вопросы о будущем, что ж, они решились сами собой. Никакого будущего нет. У нее родится второй ребенок. А с ребенком есть только сейчас, сейчас и сейчас.

28

Обоз, как выражался Мопс Исмей, прибыл на самолетах наместника в начале мая, когда жара в Дели стала невыносимой. По трапу, спотыкаясь, брела вереница измученных детей: три дочки Брокмана, мальчик Николсов, двое детей Кемпбелл-Джонсона под присмотром Фэй, жены Алана. За ними – взрослые дочери Исмея, Сьюзен и Сара, в компании Джеральдины Бланделл.

Тем же вечером Ларри получил приглашение от Кемпбелл-Джонсонов и Руперта с сестрой отметить это событие в отеле «Империал».

В саду, освещенном мягким светом ламп, было уже прохладно. Снаружи доносилось позвякивание бубенчиков – это проезжали двуколки-тонга. Гости, усевшись в плетеные кресла, потягивали джин или лимонад. У дверей застыли в ожидании слуги в тюрбанах.

– Руперт, да здесь божественно! – воскликнула Джеральдина. – А ты меня пугал!

– Я боялся ее приезда, – объяснил Руперт.

– Увы, это не настоящая Индия, – заметил Алан.

– Вы, наверное, хотели сказать, что это не бедная Индия, – возразила Джеральдина, – но ведь и я живу не в Англии для бедных. Видимо, я и сама ненастоящая.

Она говорила небрежно, с улыбкой в голосе, и собравшиеся смеялись в ответ, однако Ларри отметил, что она, как и Руперт, себе на уме. Фигура хрупкая, изящная, великолепная белая кожа. Движения головы и маленьких рук экономны и точны. Девушка словно не сознавала своей красоты и даже не пыталась кокетничать. Значит, скромная и при этом гордая.

Мужчины закурили. Джеральдина едва притронулась к бокалу. Заметив Колина Рейда из лондонской «Дейли телеграф», Алан представил его своей компании.

– Колин настоящий эксперт, – сказал он, – изучал мусульманскую культуру на Среднем Востоке. Даже Коран на арабском читал. Правильно говорю, Колин?

Тот усмехнулся:

– И не один раз. Никому не говорите, но Коран я знаю лучше, чем Мухаммед Али Джинна.

– Что за Джинна? – удивилась Джеральдина.

– Лидер мусульманского движения, – объяснил Ларри.

– Расскажите-ка нам, – Алан вновь обратился к репортеру, – вражда между мусульманами и индусами только из-за религии или есть что-то еще?

– Вопрос непростой, – развел руками Колин Рейд.

– Разумеется, в религии всегда есть что-то еще, – заметил Руперт. – Религия не сводится к праздникам и ритуалам. Это наш взгляд на жизнь.

– Вот, например, – азартно подхватил Алан, – среди нас есть верующие люди. Руперт и Ларри вместе учились в католической школе. Полагаю, к вашей компании можно отнести и Джеральдину.

– Естественно, – улыбнулась та. – Как и всех лучших людей.

– Но Руперт абсолютно прав, – продолжал Колин Рейд. – Религия в большей степени определяется самосознанием и традициями, чем догматами. И боюсь, что в этой стране люди разной традиции с каждым днем все больше отдаляются друг от друга.

И они с Аланом и Рупертом принялись обсуждать лидеров националистов и их возможные точки соприкосновения. Джеральдина, сидевшая рядом с Ларри, повернулась к нему и тихонько спросила:

– Руперт и в школе был всезнайкой?

– Наверняка, – усмехнулся Ларри, – но я не слишком хорошо его знал. Вообще-то он не особенно любил рассказывать о себе. Мы учились вместе, но он был на класс старше.

– Полагаю, вы тоже уже не верите в Бога?

– Пока еще верю. А что, уже не следует?

– У меня сложилось впечатление, что из Даунсайда выходят либо монахами, либо атеистами.

– Нет, я по-прежнему верую, хоть и запутался.

– Я тоже, – кивнула Джеральдина. – Считайте меня занудой, но мне нравится, когда есть правила. Рыба по пятницам. Воскресная месса. Молитвы на ночь.

– Просто мы к этому привыкли, – сказал Ларри.

– Нет. Руперт прав. Суть в том, как ты смотришь на жизнь. Стоит понять, что для тебя в ней правильно, и ты начинаешь к этому стремиться. – Она прикрыла рот ладонью, будто спохватившись, что сболтнула лишнее. – Простите. Я слишком серьезна. Как это неприлично! – Но глаза у нее смеялись.

– Это я вас спровоцировал. Мы оба виноваты.

– А все оттого, что эти невежи завели разговор об индийской политике. Фэй, – обратилась она к жене Алана Кемпбелл-Джонсона. – Куда ты спрятала детей?

– Детей? – Фэй сонно заморгала. – Собираюсь увезти их в Шимлу, подальше от жары.

– Они такие лапочки! В самолете был сущий ад, но они себя прекрасно вели. Фэй, тебе пора спать. Как и мне, сказать по правде.

Ларри был очарован тем, как элегантно держалась Джеральдина. Как ему, оказывается, не хватало женского общества. И в особенности легких разговоров о серьезных проблемах. К тому же он, похоже, нравился Джеральдине.

Когда все уже разошлись, она сказала Ларри: «Я так рада, что вы здесь. Руперт больше не желает посещать мессу. Называет себя философом, но, насколько я понимаю, он вообще ни во что не верит».

* * *

В следующее воскресенье Ларри сопровождал Джеральдину в собор Святейшего Сердца Иисуса на Коннот-Плейс – своеобразное здание в итальянском стиле, построенное всего за пару лет до войны. Внутри – скругленные арочные своды, длинный неф, запах горящих свечей и полированного дерева, как в любой католической церкви на земле. Джеральдина преклонила колени рядом с Ларри, ее лицо наполовину скрывала черная кружевная накидка. Молитвы она шептала, как все католики, – привычно и отрешенно. В конце концов вызубренные слова на латыни превращаются в непонятные заклинания. Но и это Ларри нравилось. Месса в Дели ничем не отличалась от мессы дома. Воздетые к небу руки священника, его облачение, острый запах ладана, звон колокольчика – с тем же успехом все это могло быть и в Кармелитской церкви в Кенсингтоне, и в аббатстве Даунсайд, и в церкви Святого Мартина в Бельнкомбре.

После мессы шофер, дожидавшийся на солнцепеке, повез их назад по новым широким улицам столицы. Казалось, что Нью-Дели выстроен для великанов, просто они еще не приехали.

– Или, – продолжил Ларри, – они сами построили город. А потом бросили. Как Фатехпур-Сикри.

О Фатехпур-Сикри Джеральдина ничего не знала.

– Первая столица Великих Моголов. Город строили при Акбаре Великом, почти пятнадцать лет. А потом, спустя еще десять лет, оказалось, что воды в той местности на всех не хватает, и город пришлось бросить. Почти четыре века им владели лишь солнце и ветер.

– Он все еще цел?

– О да, он сохранился. Там никто не живет, но люди приезжают.

– Я бы туда съездила.

– Думаю, путь неблизкий.

В открытое окно Джеральдина смотрела на мрачно-величественные здания нового города.

– Полагаю, это тоже строили лет пятнадцать.

– Около того, – ответил Ларри. – И вот уже мы собираемся бросить его.

– По крайней мере, после нашего ухода он не опустеет.

– Наоборот, оживет.

Помолчав, Джеральдина спросила:

– Зачем вы сюда приехали, Ларри?

– Знаете, как бывает? В жизни случаются поворотные моменты. Думаю, мне просто повезло вовремя наткнуться на Руперта.

– Думаете, это везение?

– А что, вы в везение не верите?

– Не знаю, во что я верю. В конце концов… – Джеральдина умолкла: не осеклась от волнения, а выдержала любезную паузу. – Разговор о Боге вас не смутит?

– Конечно нет. Ведь сегодня воскресенье.

– Что ж. Если верить, что Господь помнит о вас, тогда ничего не происходит беспричинно. Даже беды случаются с какой-то целью, как ни тяжело принять это в минуты скорби.

– Да. – Ларри задумался. – Но ведь тогда получается, сами мы ничего не решаем?

– Я считаю, наш долг поступать правильно, насколько это возможно. И подчиняться Божьей воле. Если это подразумевает страдания, пусть будет так.

Последние слова она произнесла так тихо, что было ясно – речь идет о ее недавнем личном опыте.

– Сочувствую вашему горю, – сказал Ларри.

Она обернулась и посмотрела на него внимательным, испытующим взглядом, словно предупреждая: не шути со мной.

– Я была несчастна, – ответила она, – но не более того. Они вышли из машины у северного входа в резиденцию вице-короля. Джеральдина задержалась поблагодарить шофера. В столовой для персонала еще не кончился завтрак.

– А вот и они! – воскликнул Руперт Бланделл, расправляясь с яйцом всмятку. – Наисповедались?

– Ты отправишься в ад, – заметила сестра. – Налей мне кофе.

Фредди Барнаби-Аткинс, один из адъютантов, указал на Джеральдину ножом для масла.

– А почему только Руперт? – недоволен он. – Я тоже в церковь не ходил.

– Ты человек неискушенный, Фредди. Тебя ждет всего лишь чистилище. Но Руперт знает истину и потому попадет в ад.

Среди сотрудников были неженатые, и прибытие Джеральдины вызвало среди них некоторый переполох. Как и предсказывал Руперт, вскоре ее тоже подключили к работе. Она не училась ни на стенографистку, ни на машинистку, но обладала врожденным организаторским талантом. За пару дней она наладила оборот документов. По заведенному Маунтбеттеном распорядку после часового совещания следовал пятнадцатиминутный перерыв, во время которого он надиктовывал краткое коммюнике. Его печатали на машинке и размножали на трафарете для дальнейшего распространения под контролем Джеральдины.

Чем жарче делалось в городе, тем интенсивнее шла работа. Термометр в вестибюле показывал сорок три градуса в тени. Маунтбеттен ездил совещаться – сначала в Шимлу с Неру, затем в Лондон, с Эттли и Черчиллем. Джинна потребовал создания коридора между двумя частями будущего Пакистана. Балдев Сингх без конца поднимал вопрос о сикхах, которые пострадают от раздела страны больше других. Представители индийских штатов встретились, но так и не смогли договориться. Ходили слухи, что лорд и леди Маунтбеттен почти не разговаривают. Точки зрения Ганди никто не знал.

И в этой обстановке непонимания и недоверия вице-король решил устроить встречу пятерки. Неру и Патель представляли Партию конгресса, Джинна и Лиакат Али Хан – Мусульманскую лигу, а Балдев Сингх – сикхов. Неру попросил пригласить Ачарью Крипалани как президента Конгресса. На что Джинна потребовал присутствия Раб Ништара от Лиги. Так пятерка превратилась в семерку.

Ларри отвечал за контакты с журналистами. Когда на встречу не пустили фотографов, Ларри столкнулся с настоящим бунтом. Макс Десфор от имени представителей иностранной прессы заявил:

– Это тебе выльется в официальную ноту протеста, Ларри. Передай своим ребятам, что хороших статей они не дождутся.

Ларри объяснял как мог:

– Вице-король хотел бы, чтобы совещающихся ничто не отвлекало. Обещаю, потом вас всех впустят.

Целью совещания было добиться согласия всех лидеров на тщательно проработанный план передачи власти – притом, что у каждого из них имелись к нему свои претензии. А Маунтбеттен, в свою очередь, стремился донести до собравшихся, что любая альтернатива плану, при всех его недостатках, лишь усугубит ситуацию. Если британцы покинут Индию, кому-то придется занять их место. Если Джинна не будет сотрудничать с Конгрессом, раздела страны не избежать. И тогда найдется немало недовольных, оказавшихся не по ту сторону от нарисованных линий.

Маунтбеттен объяснил, что понимает ситуацию и достичь согласия не надеется. Он просит лишь принятия – то есть чтобы собравшиеся поверили, что предложенный план – это искренняя и честная попытка решить проблемы с выгодой для всех. Чтобы он осуществился, нужна добрая воля всех сторон. Неру от имени Конгресса план одобрил; Джинна сказал, что ему нужно обсудить его со своим рабочим комитетом.

На этом заседание закончилось; продолжение перенесли на завтра. Маунтбеттен собрал сотрудников.

– Проклятый Джинна. – Он устало вздохнул. – Придется встречаться с ним тет-а-тет.

Проблемы ожидались и от предстоящего визита Ганди.

– Он не согласится на раздел, – сказал Менон.

– И не надо, – ответил Маунтбеттен, – главное, чтобы не высказывался против.

Ганди прибыл, но не проронил ни слова: оказалось, в этот день он соблюдал обет молчания и свою точку зрения выражал в форме записок на клочках бумаги.

Я знаю, вы не хотите, чтобы я нарушил обет. Разве я хоть слово сказал против вас в своих речах?

Как это понимать, никто не знал. Но к Маунтбеттену вернулся былой оптимизм. Вице-король искренне радовался, что его план не уперся в каменную стену – совесть Ганди:

– Махатма бросил мне веревку достаточной длины, чтобы за нее ухватиться.

Потом для личной встречи явился Джинна. Он по-прежнему настаивал, что сам не волен принимать никаких решений.

– Откладывайте дальше, – ответил Маунтбеттен. – Потом ваш план не примет Конгресс, наступит хаос, и Пакистан вы потеряете.

– Чему быть, того не миновать, – ответил Джинна.

Маунтбеттен посмотрел в его непреклонные глаза:

– Господин Джинна, давайте поступим вот как: завтра, когда мы соберемся снова, я спрошу, согласны ли присутствующие принять план. Все согласятся. Потом я повернусь к вам. Я скажу, что принимаю обещания, которые вы мне дали. Сейчас можете ничего мне не говорить. Таким образом вы сможете, если понадобится, с чистым сердцем сказать совету, что ни на что не соглашались. Однако у меня есть одно условие. Когда я скажу: «Господин Джинна дал мне обещание, которое я принял и которое меня устраивает», – вы не станете этого оспаривать, и, когда я посмотрю на вас, вы кивнете.

Джинна задумался, потом осторожно кивнул.

На следующий день конференция продолжилась. Возмущенных журналистов наконец допустили к историческому собранию, однако довольно скоро выпроводили, когда пришло время официального утверждения плана. Один за другим лидеры выражали согласие. Джинна, как и договаривались, кивнул. После чего Маунтбеттен достал документ на тридцати четырех страницах, поднял его высоко над головой и с силой швырнул на стол.

– Этот документ, – объявил он, – называется «Административные последствия раздела страны». Ознакомившись с ним, вы поймете, что время поджимает. Чем дольше мы откладываем решение, тем больше будет возрастать неуверенность, превращаясь в тревогу. Так что мной принято решение: передача власти состоится пятнадцатого августа этого года. Через десять недель.

Лидеры потрясенно молчали.

Тотчас после этого сенсационного заявления представители прессы заняли боевые посты, чтобы вовремя отослать нужный текст нужным людям и избежать при этом утечки новостей в том виде, в котором они могут вызвать уличные беспорядки. Ларри вместе с Аланом и Маунтбеттеном отправился в «роллс-ройсе» последнего на радиостанцию «Олл-Индия». Пока они поднимались по ступенькам, группа отшельников-садху в оранжевых одеяниях выкрикивала им вслед лозунги протестов на случай возможного очередного предательства англичанами интересов индусов. Ларри беседовал с новостниками, покуда Маунтбеттен выступал в прямом эфире. По окончании передачи он пришел в телестудию, чтобы повторить речь на камеру. Поставили радио-запись, и вице-король только шевелил губами, стараясь попасть в фонограмму.

После него собственное радиообращение зачитал и Неру. Ларри и Алан остановились послушать.

– Мы маленькие люди, живущие во имя великой цели, – заявил Неру, – но отсвет ее величия падает и на нас.

Наконец вернувшись в машину, Маунтбеттен тяжело вздохнул:

– Не хотелось бы пройти через все это еще раз. – И добавил: – Все-таки пандит Неру – один из величайших людей планеты.

После сенсационного обнародования судьбоносной даты Маунтбеттен распорядился напечатать календари и раздать всем сотрудникам. В каждой клеточке было указано, сколько дней остается до передачи власти. Сам вице-король и его ближайшие помощники, включая Алана Кемпбелл-Джонсона на время, пока декларация о независимости Индии проходит через британский парламент, улетели в Лондон для консультаций.

У оставшихся работы поубавилось. Джеральдина Бланделл напомнила Ларри об обещании показать Фатехпур-Сикри. Саид Тархан, услышав их разговор, заявил, что отлично знает историю моголов и с радостью покажет им интересные места. Руперт Бланделл собрался было составить им компанию, но передумал, когда выяснилось, что сначала придется четыре часа трястись в машине, а потом бродить по городу, где нет ни ресторанов, ни гостиниц.

– Жара адская, – предупредил он. – Вы пожалеете.

– Я хочу увидеть заброшенный город, – упрямо улыбнулась Джеральдина. – Может, другого шанса уже не будет.

* * *

По совету Тархана они отправились пораньше, выехав из Дели в семь утра, прихватив еду для пикника, флягу воды и бутылку ливанского вина. Тархан в качестве гида уселся на переднем сиденье рядом с водителем. Ларри и Джеральдина расположились позади.

По случаю жары Джеральдина надела легкое хлопчатое платье без рукавов, и теперь Ларри остро ощущал близость ее золотистой кожи. Вспомнилась обнаженная Нелл посреди студии, а потом – в его объятиях, в зеленом свете лондонской комнатушки. Джеральдина всю дорогу смотрела в окно и расспрашивала Тархана обо всем, что видела. Но Ларри казалось, она прочла его мысли – судя по тому, как время от времени натягивала платье на голые колени.

– Женщины с корзинами на головах, – спросила она у Тархана, – далеко им приходится так идти?

– Многие мили, – объяснил тот, – возможно, весь день. Они несут фрукты на продажу. И будут идти, пока не распродадут.

В какой-то момент из-за дома на дорогу прямо перед ними вырулил молодой парень на велосипеде и от удара машины вылетел из седла. Водитель, ударив по тормозам, выскочил на дорогу.

– Бедный мальчик! – вскрикнула Джеральдина. – Как он?

У них на глазах водитель оттащил велосипедиста на обочину и принялся лупить по голове.

– Нет! – вырвалось у Джеральдины.

– Не вмешивайтесь, – предостерег Тархан.

Водитель вернулся, качая головой.

– Чертов идиот, смотреть надо, куда едешь, – проворчал он. – Прошу прощения, господа.

– Мальчик не пострадал? – спросила Джеральдина, когда машина тронулась с места.

Парнишка уже взбирался на велосипед.

– Это Индия, – объяснил Тархан.

Некоторое время Джеральдина молчала. А когда заговорила, стало очевидно: эпизод заставил ее призадуматься.

– Хотела бы я знать, правда ли мы для Индии такое благо. Интересно, какой стала бы эта страна без нашего вмешательства?

– На этот вопрос нам уже не ответить, – отозвался Тархан с переднего сиденья.

– По-вашему, Саид, нам стоит уйти из Индии? – спросил его Ларри.

– Без сомнения. Но, знаете, для многих это не будет радостью. Я моряк. Меня с детства учили уважать нашу большую родину. Такие вещи нелегко отбросить. С другой стороны, когда я слышу, что британцы великодушно возвращают нам свободу, мне хочется спросить: простите, но по какому праву вы у нас эту свободу отбирали?

– О правах тогда речи и не шло, – заметил Ларри, – только о власти.

Теперь они ехали по выжженной бурой земле с редкими зелеными пятнами невысоких деревьев. Начало припекать, пыльный и жаркий воздух врывался в открытые окна.

– Я ничего не понимаю во власти, – сказала Джеральдина. – И зачем войны, тоже не понимаю. Неужели в мире недостаточно страданий?

– Когда доберемся до Фатехпур-Сикри, поймете, – пообещал Тархан. – На триумфальной арке вырезаны слова Иисуса: «Этот мир – лишь мост. Пройдите по нему, но стройте на нем жилища».

– Где это Иисус такое говорил? – удивилась Джеральдина.

– Я думал, Акбар Великий был мусульманин, – сказал Ларри.

– Он и был.

Пока машина петляла по ухабистой дороге, Джеральдина задремала, и ее правая рука соскользнула Ларри на бедро. Он взглянул на лицо Джеральдины. Веки опущены, рот слегка приоткрыт. Она умудряется выглядеть свежей и хорошенькой даже в раскаленной машине.

Дорога впереди растрескалась от солнца. Машина подскочила на глубоком разломе, и Джеральдина проснулась.

– Почти приехали, – сказал Ларри.

Они затормозили в тени раскидистой ашоки. Тархан, Ларри и Джеральдина вышли в палящий полдень. Джеральдина в соломенной шляпе и темных очках была похожа на кинозвезду. Тропа вела в проем разрушенной стены. К ним, ковыляя, подошел пожилой мужчина в выгоревшей рубашке цвета хаки, что-то сказал Тархану, энергично тряся головой, и удалился.

– Кроме нас, здесь никого, – объяснил Тархан. – Он сказал, мы храбрые.

За проемом внезапно открылся вид на заброшенный город. Дворцы были сложены из того же красного песчаника, на котором стояли; казалось, они высечены прямо из него. Купола и крыши с башенками тянулись к небу, опираясь на тонкие колонны. Пронизанные светом, массивные здания казались невесомыми.

– В прежние времена этот город был больше Лондона, – рассказывал Тархан, с удовлетворением глядя на изумленные лица своих спутников, – и куда величественнее. На верность Акбару Великому присягнуло больше ста миллионов человек в те времена, когда у вашей Елизаветы едва набиралось три миллиона подданных.

Он вел их по пыльной площади, вымощенной светлым камнем, в центре которой был выложен крест из красного песчаника.

– Это площадка для пачиси, – пояснил Тархан. – Знаете такую игру? Она похожа на вашу лудо. Только во времена Акбара вместо фишек использовали людей.

– Невероятно, Саид! – воскликнул Ларри. – Как это все могло сохраниться?

– Полагаю, из-за сухости климата. Это Диван-и-Ам, дворец общественных приемов. А то пятиэтажное здание – Панч-Махал, там жили придворные дамы.

– Насколько город велик?

– Около четырех квадратных миль. Но идите сюда. Вот что я хочу вам показать.

Тархан подвел их к массивному квадратному зданию с четырьмя башенками по углам. Каждая из них была увенчана резным куполом на тонких колоннах.

– Проходите внутрь, в тень.

В каждой из четырех стен имелась широкая дверь. Огромное пространство внутри не было разбито на залы. Лишь гигантская, покрытая резьбой колонна возвышалась в самом центре.

– Диван-и-Кхас, – сказал Тархан, – дворец частных аудиенций. Здесь Акбар проводил совещания.

Ларри разглядывал сложный орнамент в верхней части колонны. От колонны расходились четыре мостика, поддерживаемые консолями в виде связки змей.

– Поразительно, – шептал он.

– Должен признаться, я привез вас сюда не просто так, – сообщил Тархан. – Как вам известно, сегодня моя страна столкнулась с серьезным кризисом, порожденным взаимными опасениями мусульман и индусов. Кровавые стычки лишний раз доказывают, что разным религиям на одной земле не ужиться. Вот зачем нужен Пакистан. Но все же всмотритесь в эту колонну повнимательнее.

Он указал рукой:

– Рисунки у основания – мусульманские, чуть выше мы видим индийские мотивы, затем христианские. А на самом верху – буддистские узоры. Если вы посмотрите еще выше, то увидите тайное место, где каждый вечер по средам за решетчатым занавесом сидел сам Акбар и слушал споры, происходящие внизу. Он приглашал сюда индусов, буддистов, римских католиков и атеистов, чтобы те могли поговорить.

– Католики здесь тоже были? – изумилась Джеральдина.

– Португальцы, полагаю, – ответил Тархан. – Акбар хотел создать то, что он называл Дин-и иллахи, – «божественную веру», что объединила бы все религии. По Дин-и иллахи, не должно существовать ни священных писаний, ни ритуалов – просто все люди клянутся, что никому не будут чинить зла. В правление Акбара и долгие годы после его смерти между людьми разной веры не было вражды.

– А потом явились британцы, – добавил Ларри, – и терпимости пришел конец.

– Нет, – мягко поправил Тархан, – не так все грубо. Хотя, сами знаете, многие считают, что вы управляли огромной империей по принципу «разделяй и властвуй». Какой бы ни была причина, теперь, к нашему стыду и горю, мы разделены.

– Как все это сложно, – вздохнула Джеральдина.

– А вам известно, что Теннисон написал стихотворение про Акбара Великого? – спросил Тархан. – Оно называется «Сон Акбара», довольно длинное. Я помню только две строчки, царь говорит у него: «Я лишь могу зажечь светильник смысла в пещере пыльной, что зовется жизнь».

Они шли втроем по пустынным площадям призрачного города, задумавшись об услышанном. Сверху на них саркастически глядели остовы прежней славы, будто усмехаясь над замашками нынешних хозяев империи. Ларри вспомнилась покинутая родина – холодная, серая и нищая.

– Вы сказали, что вас воспитывали в уважении к большой родине, – сказал он Тархану. – Но как империя может быть родиной другим народам? Мать всегда одна.

– Возможно, у каждого из нас много матерей, – загадочно отвечал Тархан.

Они вернулись к машине и устроили пикник в тени дерева. От жары, дороги и ливанского вина клонило в сон.

– Думаю, пора возвращаться, – предложил Тархан.

На обратном пути Джеральдина, забыв условности, уснула, положив голову Ларри на колени. Сам Ларри не спал: в голове роились новые мысли. О том, что всякая религия полагает себя единственно истинной. Он смотрел, как дрожат губы Джеральдины, когда она дышит во сне. И спрашивал себя: почему его собственная вера в Сына Божьего Иисуса и в Его воскрешение, дарующее обещание вечной жизни, должна быть единственной истинной верой? А прочие – лишь бледными копиями, если не предрассудками и подделками? Его взгляд снова задержался на белокурых волосах Джеральдины, на локоне, упавшем на бледную бровь. Иисус сказал: «Я есмь путь, и истина, и жизнь». А что тогда другие пути, другие истины? Джеральдина одной с ним веры. Она стояла рядом на коленях во время мессы, и на щеку ей падала тень от кружевной мантильи. Ларри захотелось поцеловать ее в макушку, в разметавшиеся локоны. Он покосился на Тархана, прикорнувшего на переднем сиденье. Какой славный! Как вежливо он преподнес свой урок истории в заброшенном городе. И сколько отчаяния крылось в его безыскусных словах. Вот мы считаем себя современными людьми, свободными от предрассудков прежних поколений. И вдруг видим свою истинную сущность и осознаем, что все наши убеждения покоятся на зыбком фундаменте из бесчисленных неподтвержденных предположений. Вот ты как англичанин являешься наследником цивилизационных ценностей, которые прочим еще предстоит обрести; как христианин – ведаешь вечные истины, правоту которых прочие признают только со временем. И в то же самое время глядишь на стройную девушку, доверчиво лежащую на твоих коленях, и жаждешь поцеловать ее, снять платье и коснуться обнаженного тела.

«Неужели я так глубоко погряз в самообмане? Неужели придуманная маска уже настолько приросла к моему лицу, что я не знаю, какое оно? Ради чего все это?

Ради тех, кто смотрит на меня. Ради тех, кто судит меня.

Как много масок. Маска джентльмена. Маска цивилизованного человека. Маска человека достойного. И все надеваются ради зевак, судей, дабы прийтись им по вкусу, завоевать их одобрение. Но чего желает душа, лишенная маски? Кто я, когда никто меня не видит? Что меня заставляет так стремиться к добру?

Страх, таков ответ. Страх и любовь.

Я боюсь, что если не буду достаточно хорош, то меня не будут любить. И сильнее всего прочего, более вечной жизни я жажду любви».

Мысль пронзает разум как молния. Неужели это правда? Он воспоминает ужас рейда на Дьеп. То был истинный страх, страх смерти. Звериный инстинкт, подавивший разум. А стыд, что пришел потом и омрачил всю дальнейшую жизнь? Он тоже страх, но иного рода.

«Я боюсь, что недостоин любви».

Неужели в этом все дело? Все достижения человечества, героизм, творения – лишь ради того, чтобы оказаться достойным любви? Чьей любви?

Машина подпрыгнула на ходу, Джеральдина заворочалась на его коленях, но не проснулась. В ней была некая сдержанность, тихая уверенность в себе, которая делала ее одобрение столь желанным и почти недостижимым. Но все же, по словам Руперта, был мужчина, которого она любила и который разбил ей сердце.

Водитель нажал на клаксон, чтобы согнать с дороги стадо коз. Джеральдина проснулась и села.

– Я что, завалилась на вас? Мне так жаль. Очень надеюсь, я не помешала.

– Ничего страшного, – заверил ее Ларри.

И понял по ее взгляду: она знает, что ему это понравилось.

– Вы очень терпеливы.

Ехать оставалось около часа. Тархан спал на переднем сиденье. Другой возможности может и не быть.

– Вы спрашивали меня, зачем я приехал, – начал Ларри. – Я отправился в Индию, потому что девушка, которую я любил, предпочла другого. Тогда мне казалось, что мой мир рухнул. Теперь я понимаю, насколько все это ничтожно.

– Зачем вы об этом рассказываете мне? – спросила она. – Сам не знаю.

– Со мной случилось то же самое, – сказала она, – я очень сильно любила одного мужчину. Думала, что мы поженимся. А потом он сказал мне, что уходит. Так и не объяснил почему.

– Он много потерял.

– Нет. Это я много потеряла.

Проснулся Тархан, глянул на дорогу, потом на часы:

– Как раз поспеем к ужину.

29

Эд Эйвнелл спускался по склону Иденфилд-хилл, размеренно шагая по пастушьей тропе, которая по диагонали пересекала долину. Вечернее низкое солнце отбрасывало длинные тени от вершин в расселины. Он шел, и строки песни в голове крутились снова и снова:

Если не любовь,

Что тогда со мной?

Что лишает слов

И крадет покой?

Иногда он часами бродил по холмам, окидывая окрестности невидящим взглядом и желая лишь одного: прекратить любить, прекратить чувствовать. Он уходил далеко от дома, впадая от усталости в состояние сродни прострации. Шагал и шагал по тропе, глядя, как кролики удирают в можжевельник, а овцы шарахаются во все стороны. Эд им завидовал. Одного взгляда на овцу достаточно, чтобы понять: та не осознает ни себя, ни своего существования. Она делает лишь необходимое: ест, спит, спасается от опасности, вскармливает потомство, – и все благодаря инстинктам. Люди говорят о животных как о существах невинных, не способных на грех. Когда лиса живьем ест кролика, человек признает, что такова ее природа. Но животные не невинны, они всего лишь чужды нравственности. В лисе зла не больше, чем в землетрясении. Но и добра не больше. Эд завидует этому. Животные несудимы. Они ничего не знают ни о мчащейся по дороге машине, что собьет их, ни о скотобойне в конце деревенской дороги.

Не любить. Не чувствовать. Вот в чем выход. Потом вернуться домой пустым, как выброшенная бутылка из-под вина, и увидеть за открывающейся дверью вопрос в ее глазах. Какой он теперь? Пьяный или трезвый? Любит он меня или нет?

Хватит лишь пары простых слов, но их нет. Что за паралич охватил его? Если бы она только услышала крик, запертый внутри, она бы точно поверила. И испугалась. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя. Нескончаемо, как западный ветер. А потом другой безжалостный крик – как восточный ветер. Все впустую. Все впустую.

Тропа привела его к давно пустующему коттеджу «Америка». Проезжая дорога пролегала между домом и сараями. Огибая сенной сарай, Эд услышал доносящиеся изнутри голоса и остановился. Говорили двое, мужчина и женщина.

– Обними детку! – произнес мужской голос.

– Плохой мальчик хочет а-та-та! – ответил женский.

Послышалась какая-то возня, пыхтение и хихиканье, а потом снова мужской голос:

– По попке! По попке! А-та-та! – И снова возня и вздохи.

А затем вступил женский голос:

– А что тут у Джорджи? Что это такое? Откуда это у нас?

Эд замер, чтобы не привлекать внимания. Пройти к дороге можно только мимо открытых ворот сарая, а значит, его заметят. Значит, придется вернуться назад, и как можно тише. Но вместо этого Эд приблизился к щелястой стене. Не то чтобы он собирался подглядывать – просто захотелось понять, что там происходит.

– Обними деточку, – нетерпеливо повторил мужчина.

– Плохой мальчик, – укорила женщина. – Ай-ай-ай, нельзя спускать штанишки!

Через щель, сквозь пелену сена Эду было видно крепкое розовое бедро, задравшийся подол и кто-то полуголый и ерзающий.

– Обними детку, – задыхаясь, просил мужчина.

– Плохой мальчик, – нараспев повторила женщина, раздвигая ноги. – Плохой мальчик.

Теперь слышалось только шумное дыхание да ритмичный хруст и шуршание сена. Эд тихо отошел от стены.

Он узнал обоих. Мужчина – Джордж Холланд, лорд Иденфилд. Женщина – Гвен Уиллис, добрая и простоватая женщина за сорок, дважды в неделю приходившая в усадьбу убираться и гладить белье.

Эд направился к дороге и скрылся за окаймлявшими ее деревьями. Там он остановился и присел на бревно, сам не зная зачем.

Разумеется, не для того, чтобы укорять беднягу Джорджа. И все же Эд ждал его. Хотелось прикоснуться к тому простому и нетерпеливому наслаждению, невольным свидетелем которого он только что стал. Приобщиться к могучей силе, что преодолевает условности, благоразумие и сам инстинкт самосохранения.

Через некоторое время снова послышались голоса, потом – шаги. На дорогу торопливо вышла миссис Уиллис и, глянув испуганно на Эда, поспешила прочь. Спустя несколько минут с небрежным видом гуляющего человека появился Джордж.

И тоже вздрогнул, заметив Эда:

– О!

– Привет, Джордж. – Эд улыбнулся. – Прекрасный вечер для прогулки.

– Да. – Джордж густо покраснел.

Эд встал с бревна и вместе с Джорджем побрел по дороге.

– Слушай, Эд, – наконец произнес Джордж, – я не знаю, что сказать.

– Тебе не надо ничего говорить, старина, – отвечает Эд, – да и мне тоже.

– Правда?

– Это не мое дело.

У Джорджа словно гора с плеч упала.

– Спасибо тебе!

За деревьями уже показались крыши и башенки Иденфилд-Плейс.

– Понимаешь, Эд, – начал Джордж.

– Да, Джордж?

– Знаешь, это не то, что ты подумал.

– Как скажешь, Джордж.

– Слушай, постой минутку, хорошо?

Они остановились. Джордж серьезно посмотрел на Эда сквозь стекла очков, а потом так же серьезно – на камни под ногами.

– Луизы это никоим образом не касается.

– Мне бы и в голову не пришло ей что-то говорить, – заверил Эд.

– Нет, она тут действительно ни при чем. Я очень сильно ее люблю. Джордж Холланд всегда будет добрым и верным мужем. Всегда.

– Ясно, – кивнул Эд.

– Но дело в том, что кроме него есть еще кое-кто. Это Джорджи.

Сама серьезность его тона свидетельствует, как важно для Джорджа, чтобы его поняли правильно.

– Джорджи совсем другой. Он любит играть. Он не стесняется и не боится показаться глупым, когда играет с Куколкой. Джорджи счастлив, Эд.

– Ясно.

– Счастливей, чем когда-либо был я. Джорджи может делать то, чего я не могу. Это же не страшно, правда? Если Джорджи может заниматься этим с Куколкой, то мало ли что. Может…

– Почему бы и нет?

– Полагаю, ты считаешь меня нелепым. Я всем кажусь нелепым.

– Нет, – возразил Эд. – В данный момент ты мне кажешься гением.

– Гением? Это вряд ли.

– Скажи мне, Джордж. Вот ты сейчас вернешься в дом. И увидишь Луизу. Будешь ли ты думать о том, чем только что занимался? Будешь ли бояться, что Луиза может догадаться?

– Нет, – отвечает Джордж. – Понимаешь, я-то ничего не сделал. Это был Джорджи.

– Ну да, конечно. Чего это я.

У главного дома они расстались. Эд и правда изменил свое мнение о Джордже, впечатленный гениальной простотой его решения. Столкнувшись с противоречием между социальными нормами и собственными желаниями, Джордж разделил себя на двух человек. Кто знает, какая случайность помогла ему обнаружить свое второе «я», маленького Джорджи, который ищет сексуального удовлетворения в детской? Но, столкнувшись с ним, Джордж его не осудил, а принял и отвел ему место в своей жизни: зрелый поступок очень умного человека.

Он сделал Джорджи счастливым.

Что может быть важнее в нашей жизни?

Эд возвращался через парк к дому, поглощенный мыслями о сделанном открытии. Ведь и его разрывают на части любовь к Китти и потребность в одиночестве. Что, если тоже разделить себя на две части? Одна будет любящим мужем, другая – одиноким волком, неприкасаемым и неприкосновенным.

Прежде такой вариант ему и в голову не приходил и не мог прийти как заведомо нечестный. Эд считал себя обязанным выкладывать Китти все – только так он поймет, что она действительно его любит. Но теперь вдруг понял: это эгоизм. Быть любимым всегда, безусловно, таким, какой ты есть, – это право дано только маленькому ребенку.

Обними детку!

Теперь посмотрим на вопрос с позиции Китти. Она хочет знать, что он любит ее. Так почему же из настоящей любви, что он испытывает к жене, не соорудить другое «я» – Эда, который может дать ей все? Будет ведь не подлог, а просто копия самого Эда. Он представил себе, как будет играть роль другого Эда – любящего, которого не гложет страх тьмы. И с изумлением осознал, что наконец-то свободен. Он может сказать Китти то, что она так хочет услышать.

Но Китти не проведешь: она слишком хорошо его знает. Тогда можно ответить так: «Да, это игра, но этот любящий Эд тоже настоящий». А что она? Вдруг ответит: «Мне нужен весь ты, целиком».

А еще Пэмми. И второй ребенок, который скоро родится. Эта половинка Эда может быть хорошим отцом. И даже бывает им некоторое время. Именно таким он является к дочери – отретушированным, адаптированным для детских глаз.

Думай об этом как о хорошем Эде и плохом Эде. Плохой Эд – слабый, или больной, или безумный. Он пьет, чтобы заглушить чувства, потому что видит мир темным и бессмысленным. Плохой Эд избегает людей, особенно тех, кого любит, потому что знает: его несчастье заразно. Хороший Эд – веселый, смелый и любящий. Хороший Эд – тот, в кого влюбилась Китти; тот, кто допоздна болтает с Ларри; тот, кто в лунном свете танцует в поле. Хороший Эд может быть счастливым.

Он вернулся домой и, распахнув дверь, весело закричал:

– Я пришел!

Хороший Эд пришел домой.

В кухне пусто. Сверху слышался плеск воды: время купания. Он поднялся по лестнице. Китти стояла на коленях перед ванночкой, а Памела, розовая, голенькая, вертелась в воде.

– Ах вот вы где, – улыбнулся он. – Мои девчушки.

Китти удивленно обернулась:

– Какая честь!

– Расскажи мне сказку, папа, – попросила Памела.

– Расскажу, – пообещал Эд, – как только ты искупаешься и оденешься. Но сперва я хочу поцеловать мою жену, потому что люблю ее.

– Фу-у! – скривилась Памела.

Эд поцеловал Китти.

– С чего это вдруг? – спросила она.

– Просто так. Я тут подумал немножко.

Памела шлепнула ладошкой по воде, требуя внимания.

– Не о тебе. О тебе я никогда не думаю.

– Думаешь! Ты обо мне думаешь! – взвизгнула малышка, сверкнув глазами.

– Как бы то ни было, мне очень приятно, – сказала Китти, расправляя полотенце. – Это так хорошо, когда муж, возвращаясь домой, хочет поцеловать жену.

Хороший Эд оказался принят на ура. Китти ничего не заметила.

30

Рана, махараджа Дхолпура, осторожно отпил чаю, поставил чашку на стол и вздохнул:

– Не могу сказать, что происходящее мне нравится, капитан Корнфорд. Эта новая Индия – слишком сырой проект. Дхолпур заключил с Британией субсидиарный договор еще в 1756 году.

Махараджа – миниатюрный целеустремленный человек в розовом тюрбане. В двадцать первом году вместе с Дики Маунтбеттеном он служил адъютантом при Георге Пятом во время его путешествия по Индии. Теперь он стал князем и правителем собственного государства, а история вот-вот сметет его с дороги.

– Сделай мне одолжение, – в свое время попросил Маунтбеттен Ларри, – позаботься о князе, пока он в Дели. Он достойный человек.

– Полагаю, в наше время, – обратился Ларри к махарадже, – куда сложнее оправдать управление страной из метрополии.

– А, наше время, – снова вздохнул тот. – Вот они, современные идеи. Что основополагающие истины со временем якобы меняются. Вы религиозный человек, капитан Корнфорд?

– Да, – ответил Ларри, – католик.

– Католик? – Махараджа расцвел. – Как Стюарты, короли Англии. Тогда, возможно, вы поймете, если я скажу вам, что глубоко верю в божественное право королей. Я считаю, что так называемая «Славная революция» 1682 года, отправившая в ссылку Якова Второго, явилась и трагедией, и преступлением. Все последующие страдания были порождены заблуждением, будто народ имеет право выбирать правителей. Как он может выбирать? Да откуда людям такое знать? Выбирает Господь, а народ должен принимать этот выбор смиренно и благодарно.

– Я смотрю, в демократию вы не верите, – заметил Ларри.

– Демократия! – Махараджа посмотрел на него с сожалением. – Вы считаете, что народ Индии избирает своих правителей? Думаете, когда британцы уйдут, индийцы станут свободными? Просто подождите, друг мой. Подождите, и увидите. И плачьте!

* * *

За несколько дней до передачи власти работы у команды вице-короля прибавилось. Планировался особый двухдневный церемониал, в ходе которого будут провозглашены два новых государства. Сэр Сирил Рэдклифф, долгие недели просидевший в бунгало на территории поместья вице-короля, почти подготовил заключение Комиссии по делимитации границ. Все знали, что неприятности начнутся, как только подробности заключения станут известны. Границы Пенджаба и Бенгалии уже определились; дело за Силхетом и Ассамом. Маунтбеттен заявил, что будет ждать заключения до тринадцатого августа, прекрасно понимая, что в этот день ему предстоит лететь в Карачи на церемонию объявления независимости Пакистана, которая состоится на следующий день. А пятнадцатое августа станет государственным праздником – Днем независимости Индии, – так что все печатные издания будут закрыты. Таким образом, подробности раздела станут известны лишь по окончании празднеств.

Весь день четырнадцатого августа команда вице-короля разбирала столы в предвкушении исторического события. Общее ощущение – что британцам удалось достойно провести работу по разборке империи, большей частью благодаря обаянию, энергии и неформальному подходу четы Маунтбеттен.

– Дики – поразительный парень, – сказал Руперт Бланделл, когда они с Ларри улучили момент, чтобы наконец-то выпить. – Любит припарадиться и нацепить свои медали, но на самом деле в нем ни капли чванства. Член королевской семьи, его племянник женится на нашей будущей королеве, но поддерживает правительство лейбористов. Знаешь, мне кажется, что он ощущает себя в каком-то смысле белой вороной.

– А меня восхищает Эдвина. Тут ее все обожают. – Ларри имел в виду индийских лидеров.

– Представляешь, они с Дики ругаются как кошка с собакой, – сказал Руперт, – но ты прав. Он тоже ее обожает.

С наступлением независимости Маунтбеттен перестанет быть вице-королем, но останется генерал-губернатором Индии. Дворец вице-короля станет губернаторской резиденцией. Кто-то из штата останется, но многие уедут. Саид Тархан, мусульманин, собирался в Карачи – на должность адъютанта при Джинне. Руперт Бланделл решил задержаться еще на пару недель, помочь с организацией передачи власти, а потом уехать домой вместе с Джеральдиной.

– А там чем займешься? – спросил Ларри.

– Продолжу преподавать, наверное. Чарли Брод обещал взять меня в Тринити. А ты что?

– Бог его знает.

Тем же днем, но позже, когда потоки тропического ливня обрушились на Сады Моголов, у Ларри состоялся разговор с Джеральдиной Бланделл, который помог ему определиться с планами. После рассказов Руперта она заинтересовалась банановым бизнесом. И в отличие от многих не считала его забавным.

– Значит, «Файфс» – ваше семейное предприятие?

– В каком-то смысле, – объяснил Ларри. – На самом деле мы – «дочка» «Юнайтед фрут компани», но все британские сделки идут через нас.

– Большая компания?

– Прежде на нас работало более четырех тысяч человек. Война нас сильно потрепала. Теперь понемногу восстанавливаемся.

Ларри с удивлением отметил, что говорит «мы». Здесь, на другой стороне земного шара, его отъединенность от семьи словно куда-то делась.

– А руководит бизнесом ваш отец?

– Да. Начинал еще мой дед, в 1892-м. А отец сменил его в двадцать девятом.

– А вы смените его?

– Вряд ли. Я как-то никогда не участвовал в делах компании.

Глаза Джеральдины расширились от изумления.

– Почему?

– У меня были другие планы. Знаете, когда ты молод, хочется найти свой путь.

– Да, но как же ваш долг? – Она смотрела на него серьезным взглядом, так что становилось стыдно за юношеские мечты. – Вы родились в богатой семье. Вы должны принять ответственность, которая с этим связана, разве не так?

– Могу сказать вам одно, – смущенно ответил Ларри. – Мне казалось, все это не мое.

– И чем же вы хотели заняться?

Ларри пожал плечами, понимая, каким смехотворным ей покажется его ответ; на самом деле сейчас это казалось смехотворным и ему самому.

– Я хотел стать художником.

– Художником! В смысле писать картины?

– Да.

– Это, конечно, замечательно, Ларри. Только это не работа.

Джеральдина видела все в простом и ясном свете, не замутненном ни тщеславием, ни иллюзиями. Она была прагматиком и реалистом – и при этом верила в Господню благодать.

С каждым днем она казалась Ларри все красивее. Он любовался тем, как она работает, не замечая его взгляда. И уже подумывал, что хотел бы стать для нее большим, чем друг и коллега, но боялся сделать первый шаг. Боялся быть отвергнутым. В конце концов, что он мог предложить?

Он улучил минутку написать Китти и Эду, – то есть на самом деле Китти.

Кругом хаос, муссонные дожди, а мы готовимся ко Дню независимости. Все только и твердят об Англии, ласковой матери, которая с гордостью смотрит, как взращенное ею дитя встает на ноги. А по-моему, это абсолютная чушь. Индийская цивилизация куда старше нашей. А что до меня самого, то рядом с такими людьми, как Неру, Патель и, разумеется, Ганди, я ощущаю себя ребенком.

В последние дни я тоже серьезно задумался о собственном будущем. Когда я обрету независимость? Думаю, вам покажется странно, ведь мне, в конце концов, почти тридцать, но, очутившись здесь, я о многом подумал впервые. Что за жизнь я намерен вести? И имеет ли значение то, чего я сам хочу? Как я понимаю тебя, Китти, когда ты пишешь, что значит действительно жить. Я тоже этого хочу. Но одновременно с тем во мне растет убежденность, что гоняться за мечтой бессмысленно. Возможно, мне стоит больше думать о своих обязанностях. Мужчине моего возраста и положения следует заняться полезной работой, жениться и завести детей. Разве это не так? Если я останусь холостяком без своего занятия, какой с меня будет прок? Думаю, это и называется смыслом жизни.

Как бы то ни было, я чувствую, что мир вокруг меняется, и, возможно, в этот исторический момент изменюсь я сам. В скором времени подумываю вернуться домой. Спросишь зачем? В конце концов, я смогу наслаждаться долгими беседами с тобой и Эдом. И Эд скажет мне, что все зависит от удачи. А ты скажешь, что я должен научиться летать. А я буду сидеть, улыбаться и кивать, просто радуясь тому, что мы снова вместе.

Только завершив письмо, он с удивлением понял, что ни разу не упомянул Джеральдину, хотя мысли о ней не покидали его ни на секунду. Ничего. Еще будет время рассказать, если появится о чем.

* * *

Наступила полночь; к рассвету дождь прекратился, и город приготовился к празднику. В каждом окне виднелся государственный флаг; на деревьях красовались гирлянды шафрановых, белых и зеленых флажков. На площадь Принцесс-Парк, где была возведена арена, с утра стекалась публика. Посреди, под куполом на четырех тонких колоннах, стояла огромная статуя короля Георга Пятого; площадь со всех сторон окружали дворцы – низама Хайдарабада, гаеквара Бароды и махарадж Патиалы, Биканера и Джайпура. Из их окон открывается вид на временные помосты и флагшток, где сегодня будет поднят флаг новой страны.

Ларри пошел на площадь, чтобы своими глазами увидеть этот исторический момент. Вместе с ним отправились Руперт с Джеральдиной, Марджери Брокман и Фэй Кемпбелл-Джонсон. Довольно быстро выяснилось, что народу куда больше, чем ожидалось. Вся Королевская дорога вплоть до Ворот Индии была плотно забита людьми, стремящимися попасть на Принцесс-Парк. Они радостно кричали, смеялись и махали флагами. Ларри и его сотрудники с трудом протискивались вперед, показывая пригласительные билеты улыбающейся охране. Но на самой арене царил полный хаос. Толпа заполнила гостевую трибуну, одни уселись в кресла, другие влезли на сиденья, ручки и спинки.

– Дорогу мэмсаиб![20] – весело выкрикивали голоса, пока Ларри и Руперт пытались провести своих спутниц сквозь толчею. Вот уже стал виден флагшток, но не пройти. Давка такая, что женщинам пришлось поднять детей над головой. Даже сам Неру не смог пробраться к главному помосту. Ларри видел, как тот взобрался на плечи какого-то мужчины и зашагал в сандалиях прямо по головам.

По трибунам пронесся радостный гул. Все головы резко повернулись. Краем глаза Ларри заметил генеральских адъютантов в белом, развевающиеся вымпелы на копьях телохранителей, а следом в открытом экипаже – новоиспеченного генерал-губернатора в белом мундире и леди Маунтбеттен, тоже во всем белом.

Неру, теперь стоявший на центральном помосте, замахал руками, призывая толпу пропустить процессию, но никто не внял. Покосившись на Джеральдину, зажатую в толпе рядом с ним, Ларри увидел, что она закрыла глаза.

– Вам нехорошо? – спросил он.

Она не ответила.

Экипаж с эскортом остановился, немного не доехав до флагштока. Дальше было не проехать. Маунтбеттен встал в экипаже и жестом попросил Неру продолжать. Тот подал сигнал, и на флагштоке поднялся индийский триколор. Толпа взревела от радости. Маунтбеттен салютовал, запертый в своем экипаже. Снова заморосило, и в небе над толпой расцвела радуга: шафрановая, белая, зеленая. Торжествующий рев сделался оглушительным.

Посреди этого гвалта Джеральдина вдруг глухо зарыдала, зажмурив глаза, зажав уши и мотая головой.

– Ничего, ничего, – Ларри обнял ее за плечи, – все хорошо. Я вас выведу.

Прижимая ее к себе, он двинулся назад, плечом пробивая себе дорогу в ликующей толпе. Она продолжала дрожать и глухо стонать, покуда они наконец не выбрались на полупустую боковую улочку.

Ларри обнял ее, дав выплакаться.

– Ну, ну, – успокаивал он, – все хорошо.

Джеральдина замерла в его объятиях, прижавшись лицом к груди. Ларри чувствовал, как ее прерывистое дыхание становится ровнее и ровнее. Наконец она отвернулась промокнуть глаза.

– Мне так стыдно, – прошептала она. – Вы наверняка подумали, что я дурочка.

– Ничего подобного! – заверил ее Ларри.

– Я не знаю, что произошло. Мне показалось, я в западне. Это было невыносимо.

– Вы и были в западне. Толпа просто невероятная.

– Но вы меня спасли.

Дождь усилился, даря раскаленным улицам долгожданную свежесть.

– Пошли домой.

* * *

На следующий день Маунтбеттен передал решение Рэдклиффа о границах обеим сторонам – вручил Неру и телеграфировал их Джинне в Карачи. Спустя несколько часов Пенджаб полыхнул огнем. Десять миллионов человек по обе стороны новой границы сорвались с мест в поисках укрытия. Триста тысяч индусов и сикхов бежали из Лахора. В Амритсаре мусульманских женщин раздевали догола, гоняли по улицам и насиловали. Толпы сикхов, вооруженных пулеметами и гранатами, вырезали мусульманские деревни. Мусульмане в Фирозпуре напали на поезд, везущий беженцев-сикхов, и убивали всех подряд. Безумная паника сменилась безумной ненавистью.

Беженцы-индусы потоком хлынули в Дели, а с ними – голод, болезни и яростная жажда мести. Вскоре столицу захлестнула волна беспорядков и убийств. Индусы забросали гранатами здание главного вокзала, куда набились мусульмане в надежде уехать. Полиции разрешили открывать огонь по толпе. В Коннот-Плейс мародеры громили мусульманские магазины, возниц-мусульман стаскивали с их двуколок и рубили топорами. По всему городу начались поджоги.

Аэропорт в Дели был закрыт, и Саид Тархан не мог перебраться в Карачи. Руперту и Джеральдине, планировавшим лететь домой восьмого сентября, пришлось остаться в доме генерал-губернатора – одном из немногих островков безопасности. Леди Маунтбеттен, узнав о нападениях на больницы и убийстве раненых прямо на койках, потребовала взять все больницы под охрану губернаторской гвардии, усиленной гуркхскими частями, и поручила Ларри и Саиду Тархану организовать перераспределение военных.

– Вам самим в город выходить не стоит, – объяснила она. – Убедитесь только, что наши силы делают все возможное.

Саид Тархан был буквально убит происходящим.

– Все именно так, как вы предупреждали, – вздохнул Ларри.

Тархан покачал головой:

– Мне очень стыдно. Это и моя вина.

Генерал-губернаторский дом покинуло столько слуг, что не хватало ни машин, ни водителей. Пришлось арендовать три «бьюика», один из которых и отдали для транспортировки больничной охраны. Ларри узнал, что вести автомобиль вызвался Тархан.

– Я еду с вами.

– Нет, Ларри. Не стоит.

Но Ларри тоже чувствовал стыд и вину:

– Считайте это моим последним ура империи.

– А, понимаю. – Тархан улыбнулся. – Благородный жест!

Все заняли места в «бьюике»: лейтенант-гуркх, трое его подчиненных и Ларри. Тархан сел за руль. Путь пролегал через весь город, в старый Дели. Вокруг все как будто успокоилось, но то тут, то там виднелись сгоревшие магазины и перевернутые грузовики.

В женском госпитале Виктории гуркхи заступили на пост, а Ларри принял у старшей сестры отчет о поступивших раненых.

– Все не так уж страшно.

– Банды выходят после заката, – пояснил Тархан.

Они ехали назад по пустынным улицам Пахарганджа. Небо постепенно темнело. Переезжая по мосту у вокзала Нью-Дели, они услышали крики. Затем грянул выстрел, и лобовое стекло брызнуло осколками. Глухо зарычав, Тархан завалился на бок, потом судорожно выпрямился.

– Саид!

Потерявший управление «бьюик» мчался к краю моста. Тархан, тяжело дыша, снова схватился за руль. Когда машина резко останавилась, Тархана бросило вперед. Из правого плеча хлынула кровь.

Мотор замолк.

– Саид!

Ларри бросился было к нему, чтобы помочь, когда перед ними с визгом затормозил военный грузовик. Из кузова выпрыгнуло восемь-девять вооруженных людей.

– Прочь с дороги!

Стволы винтовок воткнулись в разбитое лобовое стекло. – Мы за этим мусульманским говнюком!

Ларри понимал, что этих людей уже не вразумить: у них единственная цель – убивать. Несколько стволов уперлось в него.

– Прочь с дороги!

Парализованный ужасом, Ларри все же смутно понимал: ему ничто не грозит. Он англичанин. Воюют не с ним. Достаточно чуть отодвинуться и не мешать братоубийственной ярости. Эта мысль промелькнула у него при взгляде на руки Тархана, по-прежнему сжимающие руль. Он слышал стон раненого человека. Видел, как сжимаются и разжимаются его пальцы. Этот простой человеческий жест решил все.

– Нет! – заорал Ларри.

И бросился к Тархану, обнял его, словно это могло уберечь от пули.

– Мусульманский ублюдок! – вопили вооруженные люди. – Мы убьем всех мусульманских псов. Ты сдохнешь!

Ларри еще теснее прижал Тархана к себе, чувствуя кровь друга на своей коже, слыша его хриплый голос:

– Иди, Ларри, оставь меня.

Люди с винтовками схватили Ларри за рукава, продолжая кричать. Ларри закрыл глаза и покачивал Саида в объятиях, ожидая смерти.

Крики стали громче и ближе. Эхо выстрела разнеслось в ночи. Запахло кровью. Ларри слышал тихие стоны Саида Тархана, а потом еще один звук: рев отъезжающего грузовика.

Ларри медленно вздохнул. В ушах барабаном стучала кровь. Неужели друг умер прямо у него на руках?

– Саид?

Тархан со стоном повернул голову. Второй раны не появилось.

– Я отвезу тебя в госпиталь.

Ларри оттащил раненого на пассажирское сиденье, зафиксировав в кресле, и трясущейся рукой завел мотор. Вырулил на дорогу и развернулся, чтобы ехать назад.

Медсестры в госпитале Виктории переложили Тархана на носилки и уже в больничной палате срезали с него окровавленную одежду. Ларри ждал рядом.

– Рана серьезная?

– Жить будет. А с вами что?

– Меня не задело.

Тархан потерял сознание. Врач, осмотрев пулевое отверстие, констатировал:

– Ключица раздроблена, но артерия, к счастью, не пострадала.

Значит, вторая пуля прошла мимо цели. Как можно промахнуться, стреляя в упор? Возможно, второй выстрел был сделан в воздух. Почему?

Он возвращался в резиденцию генерал-губернатора на том же подбитом «бьюике», один, наплевав на осторожность. Теплый ночной воздух, врываясь в разбитое стекло, ласкал лицо. Ларри овладела необычайная легкость. Он будто умер, воскрес и стал бессмертным.

Пройдя через северные ворота, Ларри прошел по коридору, пугая прислугу своим видом, в маленький кабинет, где Джеральдина держала документы. Она была там одна. И уставилась на него в упор, онемев от ужаса.

– Все хорошо, – успокоил Ларри, – это не моя кровь.

И раскрыл объятия. Она инстинктивно бросилась в них.

Ларри крепко прижал к себе Джеральдину, чувствуя, как она дрожит. Он склонился к ней, и она, все понимая, подняла к нему лицо. Он неловко поцеловал ее, и она, перестав дрожать, ответила на поцелуй.

Когда они отстранились друг от друга, на платье Джеральдины алели пятна крови. Она смотрела на него в замешательстве:

– Ларри!

Внезапно все стало ясно как день. Он мог умереть на том мосту, но остался в живых. Второй выстрел был приказом: живи. Времени мало. Смерть не медлит. Покуда нам доступен бесценный дар жизни, нужно ценить его. Нужно любить друг друга.

– Я смог бы очень сильно тебя любить, – сказал он.

– Правда, Ларри?

– Ты позволишь мне любить тебя?

Он не просил любви взамен. Ей решать, отвечать взаимностью или нет. Его желания, его страхи больше не имели значения перед лицом той силы жизни, что вдруг хлынула из его сердца непобедимым потоком.

– Да, – ответила она, – да.

* * *

В госпиталь Виктории Ларри вернулся на следующий день и обнаружил Саида Тархана сидящим на койке с чашкой чаю.

– Ларри! – Он просиял. – Мой брат.

– Значит, правда будешь жить?

– Я уезжаю, брат мой. Этим вечером я уезжаю в Карачи. – Саид подал ему руку. Он не отводил взгляда от Ларри с того момента, как тот зашел в палату. – Я никогда тебя не забуду.

А в его ясном взгляде читалось то, что словами выразить нельзя.

– Значит, отправляешься строить новое государство?

– Если Богу будет угодно.

– Я буду скучать.

Тархан крепко сжал протянутую руку, кивнул и, покачивая головой, посмотрел Ларри в глаза с преданностью и любовью:

– Это правда был благородный жест, Ларри.

31

– Вы женаты? – спросил Уильям Корнфорд.

– Еще не поженились, – ответил Ларри, – но собираемся.

– Так-так, – закивал отец, – весьма приятные новости. Весьма приятные. Куки будет в восторге. Как и я. Так кто она?

– Джеральдина Бланделл. Ее брат учился со мной в Даун-сайде, на класс старше. Она, кстати, добрая католичка, тебя это, думаю, порадует.

– Для меня главная радость – чтобы ты был счастлив.

– Я очень счастлив, папа. Погоди, скоро вы с ней увидитесь. Она очень милая и необычная. Она была в Индии вместе с братом.

– Получается, благодарить за это нужно бедную Индию? Сомневаюсь, что, отправляясь туда, ты рассчитывал найти там жену.

– Об этом я думал в последнюю очередь.

– Что ж, мальчик мой, по этому поводу нужно выпить.

Уильям Корнфорд засуетился, разыскивая среди бутылок что-нибудь действительно достойное. И остановил выбор на односолодовом виски.

– Слушай, я понимаю, что это не мое дело, – начал он, не отводя взгляда от бокала, – но ты еще не думал, на что вы собираетесь жить?

– Да, папа, – ответил Ларри, – я и сам понимаю, что мне нужна работа.

– Я вполне разделяю твое мнение.

– Я вот подумал, нет ли у тебя местечка?

Уильям Корнфорд разлил виски чуть дрожащей рукой, протянул бокал Ларри и, не доверяя голосу, молча поднял свой.

– Добро пожаловать в компанию, – наконец произнес Уильям Корнфорд севшим голосом.

* * *

Бланделлы жили в Арунделе, так что местом венчания выбрали церковь Святого Филиппа. Миссис Бланделл надеялась, что герцог Норфолкский, как нынешний граф Арундел и глава знатнейшей в стране католической семьи, почтит церемонию своим присутствием.

– Он ведь первый пэр Англии, – сообщила она Ларри. – А как наследный граф-маршал отвечал за коронацию нашего короля. Не думайте, титулы как таковые нам с Хартли не слишком важны. Но в данном случае девять веков британской истории придают им особый вес.

Джеральдина предупредила Ларри по поводу своей матери:

– Она из тех людей, кто не принимает неудач. Считает, они происходят от отсутствия морального стержня. С детства твердила нам: «Делай как следует или не делай вообще».

– Страшное дело, – покачал головой Ларри.

Но Барбара Бланделл ему сразу же понравилась.

– Простите за прямоту, – с ходу заявила она, – у меня просто камень с души, особенно если сравнить вас с ее бывшим. Джеральдина моя любимица. Я, конечно, небеспристрастна, но считаю, непросто найти девушку, в которой бы сочетались красота внешняя и внутренняя. Она заслуживает мужа истинно верующего и достаточно состоятельного. Но поскольку Бернард Говард произвел на свет одних дочерей… – Она издала резкий смешок, показывая, что шутит: ведь Бернард Говард – это герцог Норфолкский. Впрочем, слова о достаточном состоянии не были похожи на шутку.

Впрочем, Джеральдина его успокоила:

– Мама понимает: ты только начинаешь карьеру. Узнав, что это семейный бизнес, она сразу успокоилась. Кроме того, я сказала ей, что твой лучший друг лорд.

– Ты про Джорджа, что ли? – изумился Ларри. – Его дед лекарствами торговал.

– Лорд есть лорд, – невозмутимо ответила Джеральдина.

После ослепительного лета наступила сухая теплая осень – отличное время для свадьбы. Ее назначили на субботу, двадцать пятое октября.

– Мы же не хотим соперничать с королевской свадьбой, правда? – Барбара Бланделл пронзительно рассмеялась. Свадьба принцессы Елизаветы предстояла двадцатого ноября – именно это помешало герцогу Норфолкскому принять приглашение на венчание Джеральдины. – Я несколько разочарована, но понимаю: должен ведь кто-то заниматься свадьбой нашей будущей королевы.

Было решено, что медовый месяц молодые проведут в Нормандии – в доме Корнфордов, который уже успели отремонтировать после войны. Луиза пригласила их по пути к Ла-Маншу остановиться у них в усадьбе.

– Брачную ночь они проведут в Иденфилд-Плейс, – рассказывала подругам Барбара Бланделл. – Затем отправятся в родовое имение Ла-Гранд-Эз, – напирая на «Плейс», «имение» и «Гранд».

Ларри это не смущало. Он любовался Джеральдиной в родной стихии. Как та тихо отменяет экстравагантные приказы матери, проверяет, правильно ли каждый из участников церемонии понимает свою задачу. Ведь каждому из членов семьи, священников, гостей и обслуги отведена на свадьбе особая роль. Ларри поражался ее глазу на любые мелочи и уверенности в собственной правоте, когда дело касалось спорных вопросов. Она наденет свадебное платье матери, которое портниха подгонит по фигуре. Ларри будет в визитке. Четыре подружки невесты и два мальчика-пажа. Шафером Джеральдина предложила выбрать Джорджа, но здесь Ларри был непреклонен: эта роль отведена Эду Эйвнеллу.

– Ты просто не видела Джорджа, – объяснил он. – Эд смотрится куда шикарней.

* * *

Пока Джеральдина занималась приготовлениями к свадьбе, Ларри осваивал азы семейного бизнеса. Лондонский головной офис «Элдерс & Файфс» недавно переехал с Олдвич на Пикадилли-Стреттон. Но персонал остался тот же: при виде Ларри все лица расцветали.

– Знаешь, что их так радует? – спросил отец. – Не твоя милая мордашка. Они надеются, что ты однажды займешь мое место, а значит, все останется по-прежнему.

– Конечно, – пообещал Ларри, – если от меня хоть что-то будет зависеть.

– Зависеть будет от высокого начальства в Новом Орлеане. – Имелась в виду могущественная «Юнайтед фрут ком-пани».

– Я-то думал, они передали дело в наши руки!

– Передали. В девятьсот втором, когда компания чуть не прогорела и отец обратился к ним за помощью. Тогда «Юнайтед» руководил Эндрю Престон, человек слова. Но Престона давно нет. Теперь всем заправляет парень по фамилии Зимюррэй. Этот совсем из другого теста.

– Зимюррэй?

– По-моему, изначально его звали Змура. Кажется, русский.

– И ты ему не доверяешь?

– Не хотелось бы попасть ему под горячую руку. Но пока мы приносим прибыль, думаю, он к нам цепляться не будет.

Вникая в дела компании, Ларри посетил доки в Эйвонмауте и в Ливерпуле, осмотрел специализированные вагоны с контролем температуры и несколько крупных складов, поднялся на борт недавно приобретенного трофейного грузового судна «Зент III». Когда-то его построили норвежцы. До войны флот «Файфс» состоял из двадцати одного судна, сейчас насчитывал только четырнадцать. Но из-за продолжающегося спада в экономике хватало и этого. Плюс еще правительственные запреты и недопоставки с Ямайки.

– Мы считаем, что решение проблемы – на Канарах, – сказал Уильям Корнфорд, – там, где компания начинала.

– С контейнерами, смотрю, неважно, – заметил Ларри. – От них одна головная боль, – объяснил отец. – У нас есть прекрасные специализированные сухогрузы.

– Все равно не стоит упускать их из виду.

За обедом и ужином они привычно беседовали о грузоподъемности и листовой пятнистости. Ларри сам удивлялся, как быстро он проникся заботами компании и стал своим в офисе на Стреттон-стрит. Теперь он куда лучше понимал отца, для которого она была как семья.

Это не укрылось от внимания Корнфорда-старшего.

– Видишь? Это твое призвание, – улыбнулся он сыну.

* * *

День свадьбы выдался солнечным. Джордж прикатил на великолепном старомодном «роллс-ройсе» вместе с Эдом, Китти и Памелой.

– Где ты его откопал?! – воскликнул Ларри.

– Он принадлежал моему отцу. Я езжу на нем лишь по особым случаям. Ест прорву бензина.

Барбара Бланделл пришла в восторг:

– Обожаю, когда аристократы работают на публику!

Луиза не приехала из-за плохого самочувствия.

– Говорить пока рано, – шепнула Китти на ухо Ларри, – но сама она считает, что беременна!

Сама Китти беременна вполне явственно.

– Так это здорово!

– Если только она не ошибается.

Китти оперлась о его руку, и они отошли в сторонку.

– Как же я за тебя рада, милый. Ты заслужил собственную семью. Джеральдина ведь прекрасная, правда?

– Она полная противоположность Нелл, – ответил Ларри. – Это чтобы ты могла себе представить, какая она.

– Но Нелл мне нравилась своей искренностью. Она умела говорить то, что думает.

– О, Джеральдина тоже искренна. Но кроме того, она нравственный человек, чего о Нелл не скажешь. Когда познакомишься, поймешь. Человек строгой морали.

– И ты с ней счастлив?

– Я ее обожаю, – признался Ларри. – Чем больше я ее узнаю, тем лучше она мне кажется.

– Никто не может быть слишком хорош для тебя, – улыбнулась Китти. – Ты заслуживаешь самого лучшего.

Эд, облаченный во фрак, серый жилет и белый галстук, и правда выглядел великолепно. На его фоне отец Джеральдины выглядел стареньким, толстым и горбатым.

– Выпрямись, Хартли, – командовала жена, – не сутулься.

– Значит, ждете следующего? – спросил Ларри Эда.

– Вроде бы в середине декабря. Подарок под Рождество. – Эд окинул взглядом праздничную суматоху. – Как у тебя все стильно!

– Это Джеральдина. Вернее сказать, ее мама.

Мимо прошел Руперт Бланделл в визитке и с напряженной улыбкой.

– Руперт, какой-то ты сам не свой. – Ларри подмигнул. – Что, все настолько плохо?

– Правда? Да нет, это тебе кажется. Большое событие! – Он посмотрел на Эда: – Это ведь Эд Эйвнелл?

– Да, конечно. Иди поздоровайся.

Ларри подвел Руперта к Эду, они обменялись рукопожатиями, говоря, что помнят друг друга, но Эд явно не мог сообразить, кто такой Руперт.

– Руперт служил при Маунтбеттене, – напомнил Ларри.

– Вы ведь тогда Крест Виктории заслужили, – кивнул Руперт.

Подошел и Бланделл-старший, спасаясь от шумного женского общества.

– Столько суеты! – Он вздохнул. – Уже жалею, что я не квакер.[21]

– Поглядите на себя, вы трое! – засмеялся Ларри. – Точь-в-точь очередь к зубному.

– Ну, прости. – Хартли Бланделл выпрямился. – Равняйсь! Смирр-но!

Эд улыбнулся.

– Я очень тебе благодарен, – шепнул ему Ларри, улучив момент. – Для тебя ведь все это кошмар, да?

– Мне не очень нравятся толпы людей. Но очень нравишься ты.

Наконец вереница машин направилась в сторону церкви. Отцу Ларри, ехавшему вместе с матерью невесты, привелось узнать много нового о частной жизни герцога Норфолкского.

– Когда он играет в крикет за нашу местную команду, его дворецкий судит матч, и, когда герцога выводят из игры, что случается довольно скоро, дворецкий поднимает руку и объявляет: «Их светлость изволит выйти».

Уильям Корнфорд вежливо улыбался.

– Классовые различия для меня ничего не значат, – спохватилась Барбара Бланделл. – Кому что дано. Но мне нравятся всякие забавные традиции в знатных домах. Они добавляют красок в жизнь.

Церковь Святого Филиппа, подобно Вестминстерскому собору и церкви Святого Сердца в Нью-Дели, оказалась новоделом, стилизованным под старину. В данном случае – под французскую готику. Стоя внутри в ожидании невесты, Ларри размышлял об английских католиках и их храмах. Почему такая древняя религия отправляет свои обряды в новых зданиях? Конечно же во Франции и Италии все иначе. Там камни и ныне помнят святых, которые когда-то сами ступали между колоннами нефа. Недаром отец так любит великие французские соборы. А следом, без всякой связи, Ларри подумал, какая странная вещь женитьба.

«Зачем я это делаю?»

Не то чтобы Ларри вдруг усомнился, – просто внезапно понял, что не знает ответа. Тогда в Дели, обняв Джеральдину и испачкав кровью ее белое платье, он почувствовал: этому быть. Но то не было его собственным решением. Оно точно пришло откуда-то извне – ответом на все вопросы о любви, о сексе, о месте в жизни. Он станет мужем. И взрослый мир, простирающийся перед ним, приобретет отчетливые очертания.

Орган грянул свадебный марш. Джеральдина вступила в церковь под руку с отцом, в платье матери, – хрупкая, печальная и прекрасная. И начался обряд венчания.

* * *

Вечером молодые прибыли в Иденфилд-Плейс. Ненадолго к ним вышла Луиза – болезненно-бледная, она извинилась, что не приехала на венчание, и удалилась к себе. Из Джорджа, теперь и гордого, и напуганного, хозяин был тот еще. Так что новобрачным довольно скоро пришлось удалиться в главную гостевую комнату.

Их, утомленных с дороги, ожидала кровать под балдахином на витых столбиках. В зеркале на центральной створке огромного платяного шкафа они видели себя – улыбающихся и растерянных.

– Я первый в ванную, хорошо? – спросил Ларри. – Там и переоденусь.

Он понимал, что Джеральдина стесняется раздеваться перед ним. Вернувшись, он застал ее на том же месте, но теперь в ночной сорочке. Белый шелк подчеркивал изгибы тела.

– Прелесть! – прошептал Ларри.

Улыбнувшись, Джеральдина на цыпочках ушла в ванную. Ларри погасил верхний свет, оставив лишь ночник, и улегся на прохладную простыню.

Джеральдина нерешительно остановилась посреди комнаты.

– Выключить свет? – предложил Ларри.

– Да, наверное, – ответила она. – Давай попробуем.

Он выключил ночник. И услышал в темноте, как она подошла к кровати, нашарила изголовье, скользнула под одеяло и улеглась, не прикасаясь к Ларри.

– Устала? – спросил он.

– Немного.

Протянув правую руку, Ларри коснулся покрытого шелком бедра. Джеральдина вздрогнула.

– Привет, – шепнул он.

– Привет.

– Замерзла?

– Немножко.

– Погреть тебя?

Ларри повернулся и неловко обнял ее. Джеральдина уткнулась головой в сгиб его руки. Ларри осторожно гладил юную жену, успокаивая, давая расслабиться:

– Никогда такого не было, а?

– Нет, – шепнула она.

Однако на поцелуй ответила с энтузиазмом. Руки Ларри скользили по нежному шелку – вдоль спины и ниже. Джеральдина ласково и невинно гладила его плечи и шею.

Потом пальцы Ларри коснулись ее горла, пробежали по кружевам, и вот уже он легко ведет ладонью по маленькой груди, чувствуя под шелком бугорок соска. Джеральдина замерла.

– Нельзя? – спросил он.

– Почему же? Делай что тебе хочется.

Он погладил ее согнутые колени, чуть толкнув. Джеральдина поняла и выпрямила ноги. Она не сопротивлялась, но Ларри чувствовал ее напряжение. Он продолжил водить рукой от щеки, по груди и к бедру, осязая изгибы ее стройного тела и сам возбуждаясь.

Потом приподнял шелковый подол, чтобы коснуться голой кожи под ней.

– Вот, – прошептал он. – Вот ты настоящая.

Джеральдина лежала неподвижно, чуть дрожа.

– Почему бы тебе не снять это? – Он потянул за подол.

Джеральдина покорно села, стащила сорочку через голову и тотчас нырнула под одеяло.

Ларри снова обнял ее, поцеловал. Каждое его прикосновение было как эксперимент с неизвестным результатом. Он уже понял, что Джеральдина и правда готова подчиниться всем его желаниям.

Важно не спешить.

– Мне тоже раздеться?

– Если хочешь, – глухо ответила она из-под одеяла.

Ларри стянул пижамную рубаху, сбросил штаны и, обнаженный, прижался к жене, чтобы она ощутила его эрекцию.

И тут Джеральдина оцепенела. Только сейчас Ларри задался вопросом, насколько она осведомлена и чего ожидает.

– Все хорошо, – шепнул он, – все хорошо.

Постепенно оцепенение прошло. Ларри долго и неспешно ласкал ее, и наконец она снова решилась его погладить.

Он положил ее ладонь на свой член, позволяя ей познать эту часть своего тела и не бояться, и двигал туда-сюда. Джеральдина позволяла ему это простое удовольствие, но стоило ему выпустить ее руку, как та замерла.

Ларри снова стал гладить ее по бедрам, провел пальцами по шелковистому холмику внизу живота.

– Ты знаешь, что мы с тобой сейчас делаем? – спросил он ее на ухо.

– Примерно.

Но, судя по ее тону, Джеральдина не имела об этом ни малейшего понятия. Какая храбрость – согласиться на неведомое испытание. Он поцеловал ее.

– Все нормально, – ответила она. – Делай что тебе хочется.

Значит, это жертва ради любви к нему! Но как только неведомое перестанет быть неведомым, то и жертва уже не понадобится. Ей на смену придет наслаждение.

Ее нагота, естественно, действовала на него. Ларри хотелось еще большей близости. Но Джеральдина должна знать, что последует дальше. И он провел рукой между ее бедер, слегка их разведя.

От этого прикосновения она снова оцепенела. Ларри снова положил ее ладонь на свой возбужденный член:

– Когда люди любят друг друга, он делает их еще ближе. – Он опустил ладонь Джеральдины между ее бедрами. – Он проникает вот сюда, в тебя.

Помолчав, она спросила, тихо-тихо:

– Как?

– Просто. Он сам входит туда.

– И тебе этого хочется?

– Так уж все устроено, – ответил он. – Так устроена любовь.

– Значит, это и есть любовь?

– О милая моя. Мама тебе ничего не объяснила?

– Она сказала, что я должна сделать все, о чем ты ни попросишь. Что мой свадебный подарок тебе – это мое тело.

– Верно. А мое тело – подарок тебе.

– Тогда давай, любимый мой, – прошептала она, – тебе достаточно сказать, чего именно ты хочешь от меня. Теперь я принадлежу тебе.

Ее покорность растрогала его. А мысль, что она готова удовлетворить любое его желание, невероятно возбудила.

Он лег сверху, мягко двигая бедрами. Поняв, чего он хочет, Джеральдина раздвинула ноги, испуганно задержав дыхание. Он осторожно потерся, опасаясь причинить ей боль. Но безрезультатно.

Он надавил сильнее. Ларри вспомнил, как занимался любовью с Нелл, как податливо она раскрывалась ему навстречу. Но в этот раз все по-другому. Тело Джеральдины – нежное и возбуждающее, даже слишком. Но Ларри оно не впускает.

– Мне нужно что-то сделать? – спросила она.

– Не бойся, – ответил он.

Ларри хотелось сказать: раскройся мне, прими меня, люби меня. Но он понимал, как она напугана, знал, что должен быть терпелив. Но его желание становилось все острее. Распаленному грубым инстинктом, ему хотелось взять ее силой, пока не поздно. Ларри толкнулся яростнее, и она приглушенно охнула. Его тотчас охватил стыд.

«По какому праву я ставлю свое удовольствие выше ее? У нас в запасе целая жизнь. Я уж точно могу подождать еще один день».

Он откатился в сторону, лег на спину рядом с ней.

– Ты закончил? – спросила она.

Ларри невольно рассмеялся:

– Нет, солнышко. Но это не важно. Мы оба устали. Будут и другие ночи.

Джеральдина молча лежала рядом с ним в темноте. Так прошло несколько минут, и Ларри решил, что она заснула. Но в следующий миг он понял по ее голосу, что все это время она беззвучно плакала.

– Прости, – сказала она.

– Милая, милая, любимая. Ты ни в чем не виновата.

– Я слишком глупая и ничего не знаю, – шептала Джеральдинаа. – Но я стану лучше, обещаю. Я буду хорошей женой.

– Ты уже хорошая жена, моя милая. Самая лучшая в мире. Вот увидишь, скоро все наладится. Это я виноват, не стоило так спешить. Но если я и спешил, то потому, что люблю тебя и очень хочу.

– Я тоже тебя очень люблю.

Поцеловавшись, они снова оделись и легли. Остаток ночи Ларри провел без сна. Джеральдина лежала рядом беззвучно и неподвижно. Но Ларри не был уверен, она спит.

* * *

Последние дни нормандского октября были золотыми от солнца. Джеральдина, волшебно прекрасная, не расставалась с Ларри, то прикасаясь к нему рукой, то склоняя голову ему на плечо. Французские слуги поместья Ла-Гранд-Эз, все до единого очарованные молодой парой, окружили новобрачных нежной заботой. Джеральдина старалась отвечать взаимностью, благодарила их, смеясь над своим произношением и кивая хорошенькой головкой.

– Qu’elle est charmante, – восхищалась прислуга молодой мадам Корнфорд. – Vraiment bien élevée![22]

По ночам им кое-что уже удавалось. Теперь Джеральдина прекрасно понимала, что от нее требуется, и выражала готовность угодить мужу. Но тело ее предавало. На третью ночь Ларри решил, что довольно осторожничать, и поделился этим с женой. Та кивнула, привычно добавив: «Если ты считаешь, что так будет лучше». Но, когда Ларри перешел от слов к делу, Джеральдина едва не потеряла сознание. Перепуганный Ларри оставил свои попытки и остаток ночи баюкал жену на руках. На следующее утро, обнаружив, что молодожены проспали, слуги шептали с улыбкой: «Qu’il est doux, l’amour des jeunes»[23].

В оставшиеся дни медового месяца Ларри был особенно нежен со своей юной супругой, а она льнула к нему все больше. Но напрямую о проблеме они поговорили только раз.

– Все наладится, правда, милый? – спросила она.

– Конечно наладится, – заверил он. – Нужно набраться терпения.

– Ты не слишком сильно во мне разочарован?

– Да что ты!

Он протянул ей руку через столик для завтрака, и она коснулась его ладони. Они улыбнулись друг другу – одними глазами.

– Я ведь так люблю тебя, милый. Я так счастлива, так горда, что вышла за тебя замуж, и я обещаю, что смогу сделать тебя счастливым.

– Ты уже сделала меня счастливым!

И в самом деле – она само совершенство. Притом что так молода: всего двадцать два года. Об этом легко забыть, глядя, как ловко она управляется с собой и окружающими. Неудивительно, что ее юное тело исполнено страхов. Со временем все наладится.

32

Вторая малышка с самого начала была паинькой: хорошо ела, хорошо спала и вообще радовалась жизни. Девочку назвали Элизабет – как королеву. С ее рождением жизнь Китти вновь пошла по кругу простых и неотложных забот: все прочие пришлось задвинуть в темный угол подсознания. А в центре этого круга царила розовощекая, пахнущая теплым молоком, радостно булькающая крошка Элизабет.

Памела радовалась куда меньше:

– Она похожа на мартышку!

– Зато какая милая мартышечка, правда?

– Правда, – буркнула Памела.

Прозвище приклеилось, и вскоре все называли новорожденную не иначе как Мартышкой, что со временем сократилось до Марты. Ее то и дело сравнивали со старшей сестренкой, причем отнюдь не к выгоде последней. Тут Памела и узнала, что сама она много плакала, отказывалась есть что дают и выбрасывала игрушки из коляски. «А Марту-то и не слышно, – повторяли все с восторгом. – Золотой ребенок! – с обожанием глядя на спящую малышку.

– Может, она умерла, – фыркнула Памела.

Она приноровилась тайком щипать сестренку, чтобы та плакала.

Луиза наведывалась к Эйвнеллам почти каждый день. Теперь уже все видели, очевидно, что и она беременна. Тошнота первых месяцев прошла, но у врачей по-прежнему оставались причины для тревоги.

– Это нечестно, – жаловалась она Китти. – Я должна плясать от радости, а вместо этого чувствую себя, как похмельная корова.

Джордж хлопотал вокруг нее и постоянно велел присесть. К удивлению Китти, Луизу это не раздражало. Она опиралась на его руку и похлопывала, как лошадку.

– Джордж говорит, если родится мальчик, нужно назвать Уильямом в честь его отца.

– Точно будет мальчик, – уверял Джордж.

– Зачем вам мальчик? – усмехнулся Эд. – Мальчишки вечно орут и дерутся.

В последнее время Эд стал гораздо ласковее. Китти отлично понимала, что в глубине души он несчастен, но, по крайней мере, он действительно старался держаться любезно. Она даже втайне надеялась, что рано или поздно Эд бросит пить. Но однажды миссис Уиллис, прибираясь в малой гостиной, обнаружила в буфете батарею пустых бутылок.

– Зачем их прятать, Эд? – вздохнула Китти.

– Я не прятал. Я их там хранил. Ты в курсе, что пустые бутылки можно сдать? По два пенса за штуку. Со временем наберутся неплохие деньги.

Эд непроизвольно повысил голос. Китти поняла, что ему стыдно и он защищается, а потому не стала продолжать разговор. Но теперь всякий раз, когда Эд становился сонным и молчаливым, она подозревала, что он выпил. Об этом следовало бы поговорить. Но все ее силы и время уходили на Элизабет. Да и затрагивать эту тему было боязно.

* * *

В мае, когда живые изгороди оделись белым цветом боярышника, а деревья заблестели молодыми листочками, Ларри и Джеральдина решили наведаться в родные края. Приехать они грозились давно, и вот настал момент, когда Эд дома, а Ларри смог оторваться от дел компании. Корнфорды мчались из Лондона в новеньком «райли», вишневом с кремовыми боками. Это лишь первое свидетельство того, что Ларри стал богатым человеком. Он вышел в пошитом на заказ твидовом костюме. Впрочем, галстук был подозрительно похож на его прежний школьный.

Китти расхохоталась:

– Ларри, что с тобой! Ты превратился в мелкого помещика!

– Это все Джеральдина! Она за меня взялась.

На Джеральдине – приталенное длинное красное шерстяное пальто: Китти таких отродясь не видела. На ее стройной фигуре оно сидит просто великолепно.

– Господи, я чувствую себя замарашкой! – воскликнула Китти. – Надеюсь, наш образ жизни вас не слишком смутит.

– Да о чем ты? – Джеральдина улыбалась с видом человека, настроенного получить удовольствие. – Такое счастье – вырваться из Лондона. Ты только взгляни! – Она показала рукой на небо, деревья и холмы. – По сравнению с этим Кенсингтонские сады – убожество!

Джеральдина была безупречна. С восторгом наклонялась над Элизабет, теперь почти пятимесячной. Привезла подарок Памеле. Куклу. Не пупса, а настоящую даму, которую к тому же можно переодеть в дополнительный наряд. Памела от восторга лишилась дара речи.

– Скажи спасибо, Пэмми.

Малышка уставилась на прекрасную гостью, не в силах вымолвить ни слова. Ее глаза сияли благодарностью.

– Это ты отлично угадала, – сказала Китти. – Больше всего на свете она хотела такую куклу.

Прибыли подарки и для Китти, или, как выразилась Джеральдина, «вашему столу»: коробка конфет «Фортнем энд Мэйсон» и бутылка «Дом Периньон».

– Господи, где ты это достала? – удивлялся Эд, изучая этикетку.

– У Ларри в погребе, – улыбнулась Джеральдина. Они с Ларри построили дом в Кэмден-Гроув, по соседству с отцом Ларри. – Это вино тридцать седьмого года, который, как мне сказали, был весьма удачным. Надеюсь, вы не думаете, будто я со своими дровами в лес приехала.

За обедом Ларри рассказывал о семейном деле.

– Все это стало для меня откровением. Помните, как я категорически не хотел влезать в этот бизнес? Да и в любой другой, честно говоря. Уверен, вы наверняка думаете, что теперь я занимаюсь этим исключительно ради большой машины и так далее. Но, по правде говоря, теперь я просто влюбился в эту работу.

– В бананы, Ларри? – улыбнулся Эд.

– И в бананы тоже, – отмахнулся Ларри. – Но главное, в саму компанию. Я так горжусь тем, что создали мой дед и отец. А ты знаешь, что мы чуть ли не единственная компания, которая платит пенсии сотрудникам? Аж с двадцать второго года. У нас есть фонд обеспечения персонала. Ежегодно компания отчисляет дополнительные десять процентов от зарплаты в особый накопительный вклад для каждого сотрудника. По достижении пенсии они получают кругленькую сумму. А если этого недостаточно, мы добавляем.

Джеральдина мягко коснулась его локтя.

– Ладно, – спохватился Ларри. – Хватит о бизнесе.

– Да нет, продолжай, – попросила Китти. – Мне так нравится, что ты любишь дело, которым занимаешься.

– Суть в том, – Ларри воспламенился снова, – что наши сотрудники любят компанию. Еще никто не уволился. У нас есть собственные спортплощадки. В Нью-Мэлдоне для лондонской команды, а также в Эйвонмауте и Ливерпуле. Мы ежегодно проводим соревнования по крикету между «Файфс» и Мэрилебонским крикетным клубом. Некоторые из наших играют за сборную страны.

– Беру свои слова обратно, – кивнул Эд. – Это больше чем бананы.

– Разумеется, компания живет с торговли бананами, – сказал Ларри, – но эти средства справедливо распределяются между всеми сотрудниками, как в семье. – Правда, – Ларри покраснел, поняв, что, наверное, перестарался, – большую часть получаем мы с отцом.

– Меня впечатляет любое богатство, – ответил Эд. – Я, черт возьми, знаю, сколько нужно пахать, чтобы его заработать.

– У Эда все просто отлично, – вставила Китти. – На них теперь работает целая куча южан.

– Трое это еще не куча, – поправил Эд. – Но как только снимут все запреты, полагаю, мы развернемся в полную силу.

– Не будем о запретах! – рассмеялась Джеральдина. – Я так от них устала!

Китти искренне хотела полюбить Джеральдину, но не смогла, как себя ни заставляла. И теперь стыдилась этого, догадываясь, что всему причиной простая ревность. Ларри всегда был ее особенным другом – Китти предпочитала именно эту формулировку, чтобы не слишком углубляться в тонкости. Так что ей по идее бы радоваться, что он наконец-то устроился в жизни. Но Китти не слишком нравились произошедшие с ним перемены, ни этот твидовый костюм, ни шикарная машина. Она предпочла бы прежнего Ларри – с недоуменным лицом и перепачканными краской пальцами. Чтобы он снова принадлежал ей, чтобы они обсуждали персонажей книг и то, как сложно сделать хороших людей интересными.

Джеральдина спросила об их соседях, и после неловкой заминки выяснилось, что речь о Джордже и Луизе.

– Как-нибудь, если это удобно, я бы снова хотела увидеть Иденфилд-Плейс, – сказала она, – он весьма впечатляет.

– Скорее весьма ужасает, – заметил Эд. – Подобные чудовища возводятся, когда некуда деньги девать. В свое время отец Джорджа был, говорят, богатейшим человеком в Англии.

– Если хочешь, можем после обеда прогуляться, – предложила Китти.

– Я с удовольствием, – ответила Джеральдина. – У Ларри столько теплых воспоминаний о времени, когда он квартировал в усадебном доме.

– Нет, милая, – поправляет Ларри, – я жил здесь, на ферме. А в Иденфилд-Плейс жила Китти.

– Так как же ты сдружился с лордом Иденфилдом?

– Из-за Китти. Джордж был к Китти весьма расположен. А Китти полюбила Эда. А Эд мой лучший друг.

– О, – выдохнула Джеральдина, – я не так поняла. Впрочем, не важно.

Они шли через парк в сторону усадебного дома: Китти с Мартой в коляске, Памела и Джеральдина. Ее расспросы о материнстве и о детях показались Китти неискренними, будто самой Джеральдине эта тема неинтересна, но она выбрала ее из вежливости. Тем не менее над беседой витал едва уловимый, но явственный аромат хорошего тона.

– И ты со всем справляешься сама! – восхищенно восклицала Джеральдина.

– С уборкой мне вообще-то помогают, – призналась Китти, – два-три раза в неделю.

– Хоть раз с того дня, как родилась малышка, у тебя было время отдохнуть от нее?

– Нет. Пока нет.

– Она ничего не делает, – вставила Памела. – Ни говорить не может, ни играть – ничего.

– Ну что ж, – ответила Джеральдина с улыбкой, – пожалуй, стоит отправить ее обратно.

– Да, я тоже об этом думаю, – согласилась Памела.

– Нет, ты так не думаешь, милая, – строго заметила Китти. – Это твоя младшая сестренка. Ты ее любишь.

Ларри с Эдом шагали впереди.

– Похоже, Ларри, ты доволен своим браком.

– Пожалуй.

– Я всегда считал, что из тебя получится отличный отец семейства. В отличие от меня.

– А что с тобой не так?

– Спроси у Китти. Она очень терпелива, но я иногда бываю хорош. Вернее сказать, плох.

– Эд, Китти тебя обожает!

– Ну да. – Эд уставился на крутой холм Иденфилд-хилл впереди. – Забавно, что ты так внезапно женился. Хотя, наверное, все логично.

– Это ты к чему?

– Так, – отмахнулся Эд. – Не обращай внимания.

В дом они вошли через террасу.

– Луиза! Джордж! – крикнула Китти. – Это просто мы!

Дома оказался только Джордж. Луиза в очередной раз отправилась в город к врачу. Джордж гостеприимно улыбался, хотя по всему было видно: они прервали его послеобеденный сон. Он то и дело снимал очки и протирал их гигантским носовым платком, словно пытаясь прояснить спутанные мысли.

– Мне очень жаль, что Луизы сейчас нет. Без нее тут очень тихо. Значит, это твоя жена, Ларри! Должен тебя поздравить.

– Ты был на свадьбе, Джордж, – напомнила Китти.

– Да, конечно. Ты абсолютно права, Китти.

Джордж вызвал дворецкого:

– Лотт, у нас гости. Что мы можем им предложить?

– Нам ничего не нужно, – заверила Китти, – мы зашли, чтобы Джеральдина могла посмотреть дом.

– Наш прошлый визит был так короток, – пояснила Джеральдина, – я почти ничего не видела.

– Может, за Элизабет присмотрит миссис Лотт? – спросила Китти.

Дворецкий отправился на поиски жены. Девочка спокойно спала. Просьба показать дом немного оживила Джорджа. Ему приходилось так часто водить экскурсии, что теперь это стало его стихией. Эд и Ларри отказались, а Памела, уже успевшая изучить дом, убежала в бильярдную поиграть с электрическим табло. С Джорджем остались только Китти и Джеральдина.

– Только, Джордж, короткую программу, хорошо? – попросила Китти. – Не стоит утомлять Джеральдину.

– О, это меня не утомит! – заверила та. – Обожаю старые дома.

– Начнем с холла, – начал Джордж. – Обратите внимание на потолок. Коньковый брус находится в сорока футах над нами. Настоящий английский дуб. Архитектор – Джон Нортон, друг Пьюджина. Он же построил Элведен-Холл в Саффолке. Взгляните на портрет – это мой отец, работа Лоримера. В этой форме он служил в Южной Африке. Сам я никогда формы не надевал. О чем весьма жалею.

Тем временем Эд и Ларри расположились в библиотеке.

– Ты так и не рассказал мне об Индии, – начал Эд. – Тебе там понравилось?

– Судя по всему, ты понятия не имеешь, что там происходит. Ты газет не читаешь?

– Никогда. Какой смысл? Мне не нужно ежедневно читать всякие ужасы, чтобы понять, в каком мире мы живем.

– Что ж, в Индии теперь тоже ужас, – вздохнул Ларри. – Одному Богу ведомо, сколько народу погибло там со дня провозглашения независимости. Сотни тысяч.

– Значит, очередной славный триумф Маунтбеттена.

– На самом деле я бы не винил Дики. Катастрофа назрела еще до него. Боже, такая дикость, такая ненависть! Рядом с тамошними зверствами наши войны выглядят джентльменскими.

– А твой Господь смотрит на все это, как толстая нянька в парке, слишком ленивая, чтобы встать со скамейки.

– У них свои боги. Наши им не нужны.

– Ну вот опять! Ты по-прежнему убежден в доброте, присущей роду человеческому. Снимаю шляпу, Ларри. Триумф надежды над опытом.

– Так доктор Сэмюэл Джонсон о браке говорил.

– Великий доктор. – Эд улыбнулся, но глаза его были печальны.

– Опытом я тоже обзавелся. По правде говоря, это стало одной из причин, по которой я женился. Мы ехали в машине с другом-мусульманином, когда на нас напала банда индусов. Они хотели убить его только за то, что он мусульманин. Ранили его, но, когда попытались добить, я не дал.

– Ты спас ему жизнь.

– Видимо, да. Меня даже не ранило. А после… не знаю, как сказать, мне казалось, будто я лечу. Я вернулся назад, пошел искать Джеральдину, и… что ж, итог известен.

– Опьянение от самопожертвования. Слишком сильное средство.

– Не смейся надо мной, Эд. После того дня на пляже в Дьепе я думал, что не так уж много стою. За те несколько минут в машине, когда я закрывал собой Саида… – Ларри осекся: Эд смотрел на него с восторгом и нежностью.

– Ты прекрасный человек, Ларри. Я всегда тобой восхищался, знаешь? Я хотел бы быть тобой.

– Но Крест Виктории у тебя.

– Черт бы его взял! Неужели ты не видишь, что стоишь сотни таких, как я?

– О чем ты? Сам только что говорил, бизнес у тебя растет. Вторая дочка-красавица родилась. Китти любит тебя.

– Китти рассказывала о моем тайном пороке?

– Нет.

– Расскажет. Не надо так пугаться. Старый добрый алкоголизм. Понимаю, не очень оригинально. Естественно, я борюсь с этим. Естественно, безуспешно.

– Почему, Эд? – Ларри печально посмотрел на друга. – От ужаса. Как пишут в газетах, которых я не читаю.

* * *

Джордж, Китти и Джеральдина добрались до спального этажа.

– Значит, вот где ты жила во время войны? – спросила Джеральдина. – Тебе выделили одну из больших комнат, как нам с Ларри на брачную ночь?

– О нет, – засмеялась Китти. – Мы с Луизой жили на чердаке. – Она заметила узкую лестницу для прислуги. – Вон там.

– Получается, ты жила в детской, Китти? – удивился Джордж.

– Да, – ответила она, вспоминая, как однажды вечером вернулась и обнаружила Эда на своей постели. – Мы жили в детской.

– Я туда долгие годы не заходил. Понятия не имею, как там теперь. Не хочешь освежить воспоминания?

– Почему бы и нет?

Узкая лестница привела их в коридор с отстающими обоями. Китти их прекрасно помнила.

Джордж отпер детскую:

– Когда я был маленьким, я и сам здесь спал. – Он оглянулся и умолк.

Комната сияла чистотой. На свежезастланных постелях сидели на одной – улыбающаяся кукла, на другой – плюшевый медведь. На спинке кровати висели четыре крошечные ночные рубашки с вышивкой. Под ними выстроились в ряд четыре пары вязаных пинеток. Детская люлька, обшитая изнутри тканью в розочках, стояла на кресле-качалке. Рядом на полу лежала вверх обложкой раскрытая книга – «Ребенок и уход за ним».

– Вот удивительно, – покачал головой Джордж. – Я и не предполагал. – Будто во сне он обошел комнату. – Странное место для детской. Тут, среди спален для слуг. Но мне здесь нравилось. Видите, тут в углу окно в эркере. Я частенько забирался туда и задергивал шторы. И я верил, что меня никто не найдет.

– Какая красивая комната, – заметила Джеральдина.

– Да, удивительно, – повторил Джордж.

– Не так уж и удивительно, Джордж, – сказала Китти. – В конце концов, у вас будет ребенок.

– Вот что странно, – признался Джордж, – поначалу этого и не понимаешь. Полагаю, он будет жить здесь, как и я в свое время.

– Но разве это не комната для прислуги? – удивилась Джеральдина.

– Нет, – настаивал Джордж, – это детская. Я рад, что Луиза это понимает.

Спускаясь по главной лестнице, они услышали звуки граммофона. «Инк Спотс». Красные стены большого зала ярко озаряло весеннее солнце. Там, на красном ковре между диванами, Эд кружился с Памелой.

Он заметил их в дверях и обернулся:

– Пэмми нашла пластинку. И потребовала от меня танец. Китти залюбовалась ими. Памела танцевала сосредоточенно, лишь изредка поглядывая на красавца отца. Эд выглядел беззаботным и счастливым, что в последние дни случалось редко.

– Как мило! – ахнула Джеральдина. – Куда вы спрятали моего мужа?

– Я здесь. – Ларри подошел к ним сзади.

– Мы должны присоединиться, – сказала она. Джеральдина хорошо танцевала и знала это.

– Нет, – ответил Ларри. – Это танец Пэмми.

Китти бросила на него благодарный взгляд.

– Когда мы ставили эту пластинку прошлый раз, – сказала Китти Джеральдине, – снега снаружи было по пояс, так что из дома не выйдешь.

– Ужасная зима! – согласилась Джеральдина. – Должна признать, Эд очень неплохой танцор.

– Она хочет сказать – в отличие от меня, – пояснил Ларри.

– Ничего подобного! Ты прекрасно танцуешь, милый. Но Эд так раскован и вместе с тем точен. Настоящий английский герой, правда? – Это уже для Китти. – Идет в бой, как на прогулку в парк.

Китти промолчала. Глядя на Эда, она ощущала, как сильно его любит и как это мучительно.

Часть четвертая

Хороший человек

1950

33

Над Лондоном золотился майский закат. Ларри ушел с работы пораньше и, по обыкновению, возвращался домой пешком через Кенсингтонский парк. Он миновал галерею «Серпентайн» и Круглый пруд, где в детстве катался на лодке, как нынче – другие дети, потом вышел на улицу.

Дома предстоял разговор, весь день не дававший ему покоя.

Едва Ларри вошел, как из сада появилась Джеральдина, чтобы поцеловать, – но он уже научился подмечать мелочи. Когда жена нервничает, то развивает бурную деятельность, принимаясь за все с особой тщательностью и заботой. Этим весенним днем она полола розовые клумбы возле дома. На ней был фартук, а в руке – корзинка для сорняков и небольшая двузубая садовая вилка.

– Ничего, если я продолжу? Я почти закончила.

– Да, продолжай, конечно, – ответил Ларри.

Он пошел за ней в сад и сел на скамейку. Встав коленями на резиновый коврик, Джеральдина неспешно орудовала вилкой. И молчала: начать следовало Ларри.

– Ну, что твой доктор? – спросил он.

– Очень внимательный. Настоящий профессионал.

Ларри ждал продолжения, но Джеральдина как будто снова увлеклась прополкой.

– Он смог помочь?

– Да, кажется. Ему удалось меня успокоить. Он сказал, что физических проблем нет. Никаких. – Ее голос дрогнул. – Никаких физических дефектов.

– Вот и славно, – кивнул Ларри.

– Он сказал, что мой случай не уникален. Совершенно.

Выдергивая сорняки из разрыхленной почвы, Джеральдина осторожно складывала их в корзину.

– Он что-нибудь предложил?

– Велел ждать. Ждать.

– Понятно.

Покончив с клумбой, Джеральдина выпрямилась и замерла, склонив голову, спиной к нему. Так она просила утешения. На краткий миг Ларри рассвирепел: сколько можно выставлять себя жертвой? Но потом увидел, как дрожит в ее руке корзина, и гнев угас, превратившись в жалость.

Поднявшись, он подошел к ней, обнял за плечи. Джеральдина повернулась к нему, прижимаясь всем телом:

– О Ларри. Это было так ужасно.

Поставив корзинку на землю и уронив вилку в сорняки, она тихонько заплакала.

Ларри обнял жену еще крепче, поцеловал в щеку, успокаивая:

– Все позади.

– Я понимаю, он врач, это его работа, но все было так ужасно. Мне пришлось раздеться. Мне пришлось… Я не хочу об этом говорить, даже вспоминать не хочу.

– Но ведь он сказал, что все в порядке, а это самое важное. Хорошо, что мы выяснили.

Она припала к нему, всхлипывая:

– Это не физическое. Не физиологическое.

– Он посоветовал что-нибудь еще?

– Предложил, если мне захочется, посетить… посетить психиатра. Сказал, может помочь. Но не обязательно. Сказал, некоторым помогает разговор… разговор об этом. Не всем. Он даже думает, что меньшинству. Сказал, что порой остается лишь принять ситуацию.

– Понятно, – выдохнул Ларри.

– Милый, мне так жаль, но я не смогла заставить себя обсуждать это с чужим мужчиной. Просто не смогла. Это бы меня убило.

– Тогда и не стоит.

– О милый, милый. – Она благодарно поцеловала его. – Я смогу как-нибудь возместить. Вот увидишь. Я все для тебя сделаю. Я стану хорошей женой.

– Ты уже стала, любовь моя, – ответил Ларри.

Но на сердце у него было тяжело.

– Я думала об этом с тех пор, как вернулась, – пыталась объяснить Джеральдина. – Сперва я была в отчаянии, твердила, что это ужасно, и не могла придумать, как с этим жить. И тогда я поступила единственным известным мне образом. Помолилась. И пока я молилась, неожиданно вспомнила то, что сказал нам твой индийский друг, когда мы ездили в заброшенный город. Помнишь? Он повторил слова Иисуса, вырезанные на арке: «Этот мир – лишь мост. Пройдите по нему, но стройте на нем жилища». Вряд ли это говорил Иисус, но сказано прекрасно и верно. Это лишь мост, любимый. Единственное, что имеет значение, – мир грядущий, на той стороне. Подумав об этом, я ощутила покой. Я сказала себе: это наш крест. Но мы по-прежнему друг друга любим. Мы по-прежнему женаты. Мы по-прежнему можем сделать друг друга счастливыми. Я ведь права, милый? Покуда мы есть друг у друга, есть и наша любовь. И тогда я поняла: это – суета, или, возможно, алчность, стремление заполучить все. А ведь сколько в мире калек, сколько голодных! Это наш крест, милый. И он не такой уж тяжелый. Знаю, ты хочешь детей. И я тоже хочу. Но раз уж Всевышний просит от нас принести Ему в жертву эту величайшую надежду сердец наших, сделаем это с радостью! Давай не будем унывать, словно потеряли единственное, что делает нашу жизнь достойной. Хоть ты это понимаешь, милый, и я так благодарна Господу за то, что ты осознаешь: эта жизнь – еще не все. Наш мир всего лишь мост. Вечность, любовь моя. Мы обязаны стремиться к вечности!

Ее прекрасные глаза сияли. Джеральдина притянула его к себе и поцеловала так страстно, как никогда в жизни.

После того дня Ларри уже ничего от нее не требовал. Она исполняла каждую его прихоть еще старательнее, чем прежде, даже если он ничего не просил. Заметив, что каждое утро между Ларри и его отцом происходит молчаливая борьба за газету «Таймс», Джеральдина выписала дополнительный номер: простое решение, не пришедшее в голову ни одному из них. Она заранее узнала о дне рождения Куки и сделала той небольшой подарок от имени Ларри. Выучила имена вспомогательного персонала в головном офисе «Файфс» – вахтеров, уборщиков, младших секретарей – и время от времени упоминала их, зная, как это нравится Ларри. Чуть ли не прежде его самого она улавливала, что старая фронтовая рана вот-вот разболится, и заранее приготавливала анальгетики. Прекрасно чувствуя ситуацию, тактично оставляла мужа в одиночестве, когда он хотел написать письмо или почитать книгу. Никогда его не критиковала, не перебивала, не отпускала колкостей, которыми порой обмениваются мужья с женами. И она всегда, абсолютно всегда прекрасно выглядела.

Корнфорд-старший ее обожал. Коллеги в головном офисе были влюблены через одного. Ларри завидовали, но сам он с трудом отгонял черные мысли.

Он понимал, что винить Джеральдину нельзя, и все же винил. Знал, что в любви физическая близость не главное, но по-прежнему ее жаждал. Уговаривал себя: это голос низменной, животной природы, нужно быть выше. Вспоминал служителей церкви, монахов Даунсайда, которые дали обет безбрачия и посвятили жизнь Господу. Ларри восхищался ими, хотел им подражать, но тело его болело от неутоленного желания.

Он не имел права винить Джеральдину – и все же винил. Всякий раз, слыша, как ему повезло с женой, Ларри вздрагивал, укоряя себя, что недостаточно ценит Джеральдину. Но что он может сделать? Где-то в глубине души, куда не дотянуться ни вере, ни логике, поселилась уверенность: Джеральдина могла бы любить его сильнее, не только душой, но и телом, однако отказалась от этого по собственной воле. И теперь, судя по всему, вопрос для нее решен.

– Давай не будем это обсуждать, милый. Я чувствую себя такой жалкой. Мы просто должны запастись мужеством.

А самое ужасное было в том, что при всей своей заботливости Джеральдина, похоже, даже не догадывалась, чего ему это стоит. Во время считаных попыток серьезно поговорить «жертва» Ларри сводилась к детям, которых у них не будет. Возможно, Джеральдина не упоминала о половом наслаждении, потому что стеснялась. Но что, если она о нем вообще не догадывается? В таком случае ей просто не понять, чего он лишен. Да, она наверняка слышала и о любовницах, и о заведениях с дурной репутацией. Но ведь у мужчин есть и другие увлечения, недоступные женщинам. Они играют в крикет и курят сигары. Мужчина может курить, но, если здоровье жены потребует, он конечно же благородно откажется от этой не слишком приятной привычки.

А если Джеральдина и правда не знает, на какие страдания обрекает собственного мужа, это снимает с нее немалую часть вины – но не утишает его гнева. Гнева, которого Ларри боялся и стыдился. Чем нежнее к нему была Джеральдина, тем сильнее корил он себя за неблагодарность и эгоизм. Но чем больше злился на себя, тем сильней хотелось выместить накопившееся на жене. Преследуемый фантазиями о насилии, он начинал бояться сам себя.

Он припомнил, как в темной иденфилдской церкви Эд кричал ему: «Секс – это чудовище, Ларри!» Вспомнил голую Нелл в своих объятиях: «Если ты мне вдуешь, Господь тебя накажет, Лоуренс!» Он помнил электризующую дрожь, что прокатывалась каждый раз, когда она произносила это «вдуешь». Тогда он не боялся наказания Божьего. Ведь секс тоже от Бога. Но возможно, теперь Господь его карает.

Желание – вещь слишком сильная, его надо сдерживать. Подсознательно это понимают все мужчины: если дать волю этой силе, они носились бы как одержимые и вдували, вдували и вдували. Здесь нет любви, лишь голод. Это темная сторона любви, а возможно, вообще не любовь. Возможно, ее противоположность. А значит, Джеральдина права и секс не так уж важен. Можно прожить достойно и без него.

Но почему признание этой мысли казалось слабостью? Потому что так оно и есть. Всю жизнь в Ларри боролись два противоречивых желания: быть нравственным – и быть мужчиной. Но нравственного себя он сам воспринимал как слабого. А настоящий мужчина силен. Множество раз Ларри ощущал собственную слабость, острее всего – тогда, на пляже Дьепа. Лишь однажды он повел себя действительно достойно: в братоубийственном пожаре разделенной на части Индии, когда прикрыл раненого друга. Тогда, чувствуя восторг и облегчение, в одежде, испачканной кровью товарища, он мчался, чтобы подарить свою непорочную любовь женщине, которая ценила его как нравственного человека, но не как мужчину.

Эти мысли сводили Ларри с ума. Хотелось топнуть ногой и закричать: я мужчина! Как в подобных обстоятельствах повел бы себя мужчина? Предъявил бы свои права. Удовлетворил бы свои желания.

Думаешь, ей понравится, если я ее изнасилую?

Голос Эда эхом донесся из прошлого.

«Нет, ей не понравится. И мне тоже. Я все равно не смог бы этого сделать. Я слишком нравственный и слишком слабый».

* * *

Ларри все чаще задерживался на работе. Изучал историю фирмы, пытаясь вникнуть в основные факторы, влияющие на успех и неудачи. Как всякий новичок в давно состоявшейся компании, он верил, что сможет найти лучший способ ведения дел. И мечтал о дне, когда, возглавив «Файфс», он откроет новую эру надежности и процветания.

Ларри поделился своими соображениями с отцом:

– Что самое трудное в торговле бананами? Нестабильность поставок. Бывают годы, когда нам нечем заполнять трюмы, но флот распускать нельзя. Нас губят налоги. Мы обязаны сохранять уровень поставок. И в итоге все упирается в производителя. Если он сможет предотвращать эпидемии, если будет быстро восстанавливать плантации после ураганов, если наилучшим образом организует сбор и упаковку, если станет не меньше нашего заботиться о качестве – что ж, тогда поток поставок будет куда надежней, не так ли? И потому с экономической точки зрения разумно заставить его считать компанию своей. Как нам это сделать? Как объяснить, что все мы трудимся ради единой цели? Те же привилегии, которые есть у наших сотрудников здесь, должны быть и у рабочих Ямайки, Канар и Камеруна.

Уильям Корнфорд медленно кивнул, что совсем не означало согласия.

– То, что ты предлагаешь, стоит денег.

– Конечно. Но мой метод позволит компании заработать еще больше. Сотрудники, получающие деньги из фонда заработной платы, заинтересованы в развитии компании, а значит, работают больше и старательнее, помогают делу собственными знаниями и изобретательностью. Они не будут устраивать забастовки или болеть – они будут наслаждаться плодами своих трудов, а в итоге все мы окажемся в выигрыше!

Отец снова кивнул, нахмурится и вздохнул:

– Вообще-то мы дочка более крупной. – Он снял с полки книгу «Банановая империя» Кепнера и Сутхилла и открыл на заложенном месте: – Это расследование бизнеса «Юнайтед фрут компани». Книга вышла еще до войны, в тридцать пятом. Справедливости ради замечу, что авторов обвинили в коммунистической пропаганде. «Эта могучая компания сумела задушить соперников, поработить правительства, сковать железные дороги, разорить плантаторов, растоптать кооперативы, запугать рабочих, задавить профсоюзы и нажиться на потребителях, – зачитал он медленно и важно. – Корпорация мощной индустриализированной страны, использующей силовые методы в относительно слабых странах, породила множество проявлений экономического империализма».

Ларри молчал.

– Также должен добавить, – продолжил отец, – что на Ямайке подобное не практикуется. Жизнь в составе Британской империи дает свои преимущества.

– Столкнулись две империи, – усмехнулся Ларри и протянул руку за книгой. – Полагаю, мне тоже стоит почитать.

– Наша компания упоминается там только раз – на странице сто восемьдесят один. Я помню наизусть. «С тех пор, – а именно с девятьсот второго года, – “Элдерс&. Файфс” считается европейским подразделением “Юнайтед фрут компани”». Но это не так. – Уильям раскраснелся и повысил голос: – «Файфс» независимая компания, пусть не на бумаге, но по своему духу.

Ларри засиделся за книгой допоздна. А утром за завтраком заявил отцу:

– Теперь я еще больше убедился в своей правоте. Есть лучший способ ведения бизнеса. – И он процитировал другой пассаж из книги: – «”Юнайтед фрут компани” принесла бы Америке куда больше пользы, если бы в первую очередь заботилась об улучшении качества жизни и социальных благах, а не о наживе».

Уильям Корнфорд молча смотрел на сына поверх развернутой «Таймс».

– Просто дай мне шанс доказать.

– Что ты собираешься доказывать, милый? – спросила Джеральдина, тоже садясь за стол.

– Что наш бизнес может служить процветанию всех.

– Всех – это кого? – переспросила Джеральдина.

Ларри посмотрел на отца:

– Всех сотрудников.

– Разумеется, бизнес служит процветанию сотрудников, – согласилась Джеральдина, – у них есть рабочие места.

– Что скажешь, пап?

– Я скажу, что тебе стоит сделать. Думаю, тебе нужно съездить на Ямайку.

Ларри в восторге вскочил и заметался по столовой.

– Я думал о том же! Конечно, надо ехать на Ямайку. Надо все увидеть, все выяснить! Конечно, мне надо поехать на Ямайку. Уверен, мы сможем производить и продавать в два раза больше, чем сейчас.

– Я не сомневаюсь, что ты прав, – улыбнулся отец.

– А когда ты поедешь? – спросила Джеральдина. – И надолго ли?

– Ты ведь не против? – Ларри повернулся к ней, озаренный новыми надеждами.

– Конечно нет, – хладнокровно ответила Джеральдина. – Ты кормилец. Работа должна быть на первом месте.

* * *

За день до отплытия Ларри получил письмо, адресованное Лоуренсу Корнфорду, менеджеру головного офиса «Файфс». Кто-то из сотрудников уже распечатал его, наверняка решив, что адресовано оно его давно усопшему деду. Письмо оказалось от Нелл.

Милый, мы уезжаем жить во Францию, но я не могу бросить все, не написав тебе. Полагаю, ты меня ненавидишь, но напрасно, ведь я бы все объяснила, если б ты дал мне шанс. Милый, я сделала это ради тебя, и разве я не оказалась права? Ты не был уверен в своих чувствах ко мне. Я разыграла всю эту историю, чтобы посмотреть, что ты скажешь. Я разглядывала тебя и сперва увидела испуганного мальчика, а потом джентльмена, ведомого чувством долга. И ничего более. Полагаю, ты был обижен, сердит и все такое прочее, но теперь я уверена, ты все позабыл и простил меня. Мы с Тони Армитеджем поженились, ты наверняка слышал, но я сама не понимаю почему. Ведь большую часть времени он ведет себя как свинья, да и слава в голову ударила. Топает ногами, бухтит, обзывает всех дураками, нудит о том, как ненавидит задавак и выпендрежников. Поэтому мы и переезжаем во Францию, хоть я и сомневаюсь, что во Франции нет задавак и выпендрежников. Я действительно люблю тебя, милый, забудь о прошлом и приезжай к нам в гости во Францию в городок Ульгат, это чуть южнее Довиля. Там я буду с ума сходить от тоски и, скорее всего, убью Тони. Ему-то все равно, его заботят только собственная слава да картины, что меня, по правде, почему-то успокаивает. Если я его не убью, мы с ним поладим. Помни, мы обещали быть друзьями. Ими мы и должны остаться, ведь это куда лучше, чем любовники. Из-за секса у мужчин столько проблем, что мне он уже осточертел. Пожалуйста, напиши по указанному сверху адресу и скажи, что простил меня.

34

После дня езды по длинным, прямым пустым дорогам Эд прибыл в Нарбонн, что в департаменте Од, остановился в скромной гостинице и поужинал в одиночестве телятиной, к которой подали превосходное местное красное вино. Потом по привычке расспросил хозяина о здешних виноградниках и выяснил, что лучшие вина производятся южнее, в треугольнике между Пиренеями и морем. Ему посоветовали поискать имение около деревни Трей. А в особенности рекомендовали Монгайар.

На следующее утро Эд отправился на юг. В неглубоких долинах по обе стороны пыльной белой дороги были разбиты виноградники, прикрытые лесополосами из кипариса и миндаля. Дальше виднелись низкие холмы и розовая земля в серых пятнах олив. Раскидистые пинии на холмах склонялись под порывами ветра. Эд проезжал домики, такие же розовые, как и земля, на которой они стояли. Вокруг не было ни души. И дома, и амбары выглядели заброшенными.

Добравшись наконец до деревни, он зашел в бар, где ему подсказали, как проехать к замку.

Эд отправился дальше, вверх по дороге, петляющей между аккуратными виноградниками. Наконец показался замок – незатейливый каменный куб с башней, пристроенной явно позже и непонятно зачем. У распахнутых дверей стояло два допотопных авто. Эд постучал и, не дождавшись ответа, позвал хозяев. Выбежала девочка лет десяти, тараща на него глаза, и снова убежала. Прошло еще несколько минут, прежде чем послышались тяжелые шаги и показался крупный пожилой мужчина – седой, с обрюзгшим изжелта-серым лицом. Он сутулился, как многие высокие люди, отчего выглядел мрачно и подавленно.

Эд представился и объяснил, зачем приехал. Хозяин, которого звали месье де Набан, качал головой и потирал щеки, удивляясь, что англичанин проделал такой путь, чтобы купить у него вино. Потом пригласил гостя войти.

Внутри, как показалось Эду, замок представлял собой единственную комнату, в которой и протекала вся жизнь семейства. Ставни были закрыты от жары, и в полумраке Эд различил пожилую даму на диване, детей вокруг обеденного стола, внушительный камин с плитой для готовки, рояль и рядом с ним какую-то сельскохозяйственную технику, которую чинил молодой парень. Подбежавшие собаки с любопытством обнюхали ноги незнакомца.

Эду предложили кресло в чехле в той части зала, что соответствовала гостиной. В таком же кресле напротив сидел другой пожилой мужчина, маленький, точно гном, лысый, с гладким невыразительным лицом и необыкновенными усами – седыми и закрученными. Их не представили друг другу, и мужчина пялился на Эда напряженно и неулыбчиво, будто полагая себя невидимым.

Де Набан что-то сказал. Дети вскочили и убежали, появилась женщина средних лет в фартуке, сделала легкий реверанс Эду и удалилась.

– Vous mangerez chez nous,[24] – предложил де Набан.

Эд благодарно принял приглашение.

Дети принесли еду – миску оливок, свиную кровяную колбасу, паштет, буханку деревенского хлеба и кругляш масла.

– Pour boire, il faut manger,[25] – наставительно произнес де Набан.

Вино принесли в бутылках без этикетки. Эд и хозяин, а также друг хозяина с роскошными усами наполнили бокалы. Прочие члены семьи и собаки глядели на них из сумрака. Вино было необычное – очень зрелое и ароматное. Де Набан наблюдал, как Эд пьет, и с удовлетворением следил за реакцией.

– Notre premier vendange depuis la guerre.[26]

Эд спросил, какие сорта винограда тот использует.

– Carignan, Mourvèdre, Grenache Noir.[27]

Открыл еще одну бутылку.

– Seulement Mourvèdre,[28] – отметил де Набан.

Втроем они выпили полторы бутылки. Вернулась женщина в фартуке и унесла тарелки. Парень бурчал себе под нос, ворочая гаечным ключом. Дети, потеряв интерес к гостю, снова принялись хихикать у стола. Собаки завалились спать.

После обеда месье де Набан встал из-за стола с довольным видом:

– Maintenant nous allons visiter le vignoble.[29]

Его усатый друг остался в доме. Его, как выяснилось, зовут Вивье, он ученый – историк и в свое время учился в Оксфорде.

Виноградники оказались в прекрасном состоянии. Крохотные зеленые ягодки едва завязались. В общей сложности владения составляли почти пять гектаров и позволяли производить до десяти тысяч бутылок в год.

Эд приступил к обсуждению по существу: количество, цена, способ транспортировки. Для начала он решил приобрести десять ящиков прошлогоднего урожая для пробных поставок. Цена оказалась бросовой, и Эд неожиданно для себя предложил чуть больше. Месье де Набан возражать не стал.

Вернувшись в дом, хозяин ушел искать свои приходно-расходные книги, оставив Эда в компании своего молчаливого друга.

– Как я понял, вы учились в Оксфорде, – произнес Эд по-английски.

Старик кивнул и внезапно улыбнулся так тепло, что концы его усов дрогнули.

– Вам по душе наше местное вино?

Он говорил негромко и отчетливо, с приятным акцентом. – Весьма, – ответил Эд.

– Далеко вас занесло.

– Куда дела, туда и я.

Месье Вивье разглядывал его внимательным взором.

– Незачем так далеко ехать за хорошим вином, – заметил он. – Англичан обычно устраивает то, что делают в Бордо.

– Тут дешевле.

Месье Вивье кивнул и добавил:

– А вы в курсе, что находитесь на земле bons hommes?[30]

– Нет, – удивился Эд, – а что за bons hommes?

– Их еще называют альбигойцами.

– Ах да, конечно!

Прежде ведь Од был сердцем земли, некогда принадлежавшей альбигойцам: Каркассон, Монсегюр, Альби. Говорят, во время осады Безье перебили двадцать тысяч еретиков. Но все это теперь далекое прошлое.

– Не слышал, чтобы катаров называли bons hommes, – сказал Эд.

– Это самоназвание, – пояснил месье Вивье. – Их секта во многом так и осталась непонятой.

Вернулся месье де Набан с большим гроссбухом.

– Насколько я помню, они считались еретиками, – сказал Эд. – Папа еще объявлял на них Крестовый поход.

– Верно. Позвольте спросить, вы сами верующий человек? – Меня воспитывали в католической вере, – ответил Эд, – но, боюсь, я некоторым образом отпал.

– Отпали? Вы больше не верите?

– Я больше не верю.

Месье де Набан, не понимавший по-английски, затараторил что-то другу на местном диалекте.

Месье Вивье повернулся к Эду:

– Он говорит, вы приехали за вином. Мне не следует утомлять вас опасными глупостями былых времен.

После вина и поездки по солнечным виноградникам Эд пребывал в благодушном настроении.

– Что за опасные глупости?

– Я о вере bons hommes, – объяснил месье Вивье. – Предмете моих научных интересов.

Месье Набан вскинул руки, словно оставив попытки сдержать друга, отложил гроссбух и потянулся погладить собаку.

– Позвольте все-таки спросить, – обратился месье Вивье к Эду. – Почему вы больше не верите? Возможно, вы задались вопросом, как добрый Господь мог создать злой мир?

– Вроде того.

– Но вы не пошли дальше. Вы не сделали следующий шаг, хотя он и очевиден.

– Простите, – Эд растерялся, – я, кажется, его не уловил. – Он в том, что мир зла был создан злым богом.

Эд рассмеялся: шаг действительно очевидный.

– А, да. Это вполне логично.

– Многие вещи становятся логичными, стоит лишь открыть свой разум им навстречу. Этот мир – тюрьма. В глубине сердца все мы знаем, что здесь нам не место. Мы ищем свободу, сэр. Вы ищете свободу, сэр.

– Я бы с радостью поискал свободу, – ответил Эд, – если бы понимал, где ее искать.

– Вы понимаете. Внутри вас есть Божья искра. Единственная свобода – в духе.

– Кажется, вы знаете обо мне больше, чем я сам.

Месье Вивье воспринял это как упрек.

– Простите меня. Мой друг подтвердит, стоит мне взяться за эту тему, я абсолютно забываю о манерах. Англичане очень ценят хорошие манеры.

– Только не я, – заверил Эд. – Мне куда интереснее этот злой бог.

Маленький человечек просиял:

– Вас это не шокировало?

– Абсолютно нет.

– Тогда позвольте продолжить. У каждого человека есть врожденное желание найти смысл жизни. Мы жаждем смысла, и любви, и порядка. Возможно, вы тоже?

– Возможно, я тоже.

– И нашли вы смысл, и любовь, и порядок?

– Нет.

– Конечно нет. Вы живете в мире зла, созданном злым богом. Вы bon homme в mauvais monde[31].

Месье де Набан с тихим стоном закатил глаза. Очевидно, это представление он видел уже не впервый раз.

– Я – хороший человек? – спросил Эд. – Я катар?

– Названия не важны, – ответил старик. – Важна лишь истина.

– И истина в том, что наш мир зол?

– Этот мир создан и управляем силой, которую bons hommes называют rex mundi. Князем мира сего.

– И этот князь – злой?

– Мы это знаем, – кивнул старик, – по делам его. Это мир зла. Все материальное есть зло. Наши тела – зло. Но дух наш ищет добра, имя которому любовь. Все несчастья человечества – плод страданий духа, запертого в телесной клетке.

Сознавая всю нелепость ситуации, Эд тем не менее отдавал себе отчет, что воспринимает слова коротышки на полном серьезе. Отчасти из-за твердой уверенности, звучащей в его мягком серьезном голосе. Отчасти из-за того, что месье Вивье, казалось, читал в сердце Эда.

– Я правильно понимаю, – спросил он, – вы и сами придерживаетесь веры катаров?

– Нет. Я никакой веры не придерживаюсь. Я историк. Я изучаю верования тех, кого давно уже нет. Но разум мой открыт.

– У катаров был ответ? Как выбраться из этой ловушки?

– Bons hommes учили, что мы должны отвергнуть этот мир и освободить наш дух.

– Как?

– Мне следует объяснить вам? Если тело – это тюрьма для духа, как освободить дух?

– Умереть?

– Умереть телом, – ответил старик. – Умереть для мира. – А после смерти?

– После смерти – жизнь.

– Откуда мы это знаем?

– Мы знаем это, потому что в нас есть искра Божья. Она – источник наших страданий. Она же – доказательство вечной жизни.

Услышанное поразило Эда сильнее, чем он готов был признать. Впервые ему предложили теорию сущего, не противоречащую его опыту. Этот ужас, эта тьма – всего лишь мир, где мы живем. Бог, который создал подобный мир и в которого Эд так и не смог поверить, – злой бог. Вот в это Эду верилось легко, даже слишком. Оказывается, боль, что сопровождала каждый его день, означает тоску по освобождению!

И все же получалась какая-то чепуха. Очередное суеверие, сляпанное в ответ на неутолимое человеческое стремление обрести смысл в бессмысленном мире.

– Но почему папа назвал катаров еретиками? К чему их было уничтожать?

– А отчего власть ненавидит свободу? Неужели непонятно?

– Почему они звали себя bons homes?

– Они считали себя настоящими христианами. Утверждали, что Римская католическая церковь погрязла в скверне, в то время как они открыты чистой вере, которую проповедовал Иисус Христос. Они не искали ни власти, ни славы, ни церковных чинов, ни пышных храмов. Они хотели простого и вместе с тем крайне сложного. Быть хорошими.

* * *

Уезжая из Монгайара через Трей, Нарбонн и далее до Каркассона, Эд смеялся над собой. В какой-то момент он почти поверил, будто нашел ту правду, что освободит его. И чем же она оказалась? Подновленной версией давно забытой ереси.

В Каркассоне он заглянул в библиотеку и взял книгу о катарах. За свою веру они согласны были умирать тысячами. Симон де Монфор, взявший в осаду Безье, изуродовал нескольких пленных. Чтобы люди, испугавшись, сдали крепость, он отправил изувеченных обратно в город: одноглазый человек вел за собой несчастных с выколотыми глазами, отрезанными губами и носами. Но они предпочли умереть. В свое время целые церковные общины обращались к этой ереси, целые капитулы – настолько убедительным было учение катаров. Ему подпал весь Лангедок во главе с самыми высокородными, самыми образованными, самыми умными. Римскому папе при поддержке армии наемников из Северной Франции понадобился год, чтобы сокрушить еретиков. Но они так и не отреклись. Их убивали, вешали, сжигали на кострах. Что бы о них ни говорили, bons hommes были храбрыми и искренними.

Ну, конечно, подумал Эд и посмеялся над простотой ответа. С чего им было бояться смерти, если через смерть они обретали свободу?

35

Ларри вышел из Эйвонмаута на новейшем грузопассажирском судне «Гольфито». Во время двухнедельного пути через океан он расспрашивал капитана обо всех тонкостях перевозок, в особенности о том, сколько товара можно перевезти за один раз. И решил, что мощности можно использовать продуктивнее.

– Все так думают, – ответил капитан, – но как только начнешь мотаться туда-сюда, то там прихватишь, то тут, так в итоге заплатишь больше, чем заработаешь. Мы перевозим большие партии бананов. Наши суда были построены именно для этого.

На «Гольфито» могли разместиться девяносто четыре пассажира в каютах, расположенных посреди судна между огромными холодильными камерами. В обратный путь они отправятся с 1750 тоннами бананов на борту.

Один из пассажиров, колониальный чиновник Дженкинс, решил развеять иллюзии Ларри относительно жителей Ямайки.

– Это чудесные люди, – сообщил он, – добрые, веселые, изумительные спутники и так далее. Только не просите их поторопиться. Спешить они не станут. Не в том смысле, что тугодумы. Соображают они быстро. Но они из тех людей, которые относятся к жизни легко.

– Но мы-то нет. Мы серьезно относимся к жизни.

– Можно и так сказать. Мы трудимся всерьез. Делаем что задумали. Строим железные дороги, прокладываем морские пути. Поэтому мы в конце концов становимся главными. Но я так вам скажу, Корнфорд. Если бы я вырос на Ямайке, то целиком и полностью был бы за то, чтобы жить легко. Там большую часть года прекрасная погода. Я придерживаюсь климатической теории. Холод заставляет шевелиться, вот почему бодрые северяне в итоге правят сонными южанами.

– К Индии это теперь не относится.

– Ваша правда. Но гляньте, что случилось, едва мы ушли. Они тут же бросились друг другу глотки резать.

– А вам не кажется, что и мы к этому руку приложили?

– При чем тут мы? – изумился Дженкинс. – Они счастливо жили бок о бок друг с другом под нашим правлением более двухсот лет.

Ларри решил не рассказывать Дженкинсу, что был в Индии во время раздела, потому как сам еще не определился, что обо всем этом думает.

– Убийство Ганди, – сказал он, – шокировало меня.

– Он вечно витал в облаках, – ответил Дженкинс. – Вы знали, что он пил собственную мочу? Поверьте, здесь тоже рванет. Одному Богу известно, что здесь случится без нас.

К концу путешествия Ларри успел переговорить со множеством пассажиров. И все твердили одно и то же:

– Жаль, вы не видели Ямайку до войны. Это был рай. Теперь все кончено.

Оказалось, дело было не только в потерях, понесенных экономикой острова за военные годы.

– Люди уже не те. А все профсоюзы и забастовки, Бустаманте с Мэнли, внушившие народу, будто его обижают. Прежняя Ямайка погибла в сахарном бунте тридцать восьмого года.

Когда корабль обогнул Порт-Рояль и вошел в Кингстон-скую бухту, все собрались на палубе. Над бухтой висел тяжелый, душный зной. Сесил Оуэн, местный управляющий «Файфс», уже ждал на причале – крепкий краснолицый крепкий мужчина за пятьдесят, он, похоже, знал всех прибывших в лицо. Ларри он принял с особенной теплотой:

– Я сразу понял, что это вы, едва увидел. Вылитый отец, только с шевелюрой. Как прошло путешествие?

– Отлично. Очень спокойно.

– Красавец, а? – Он с удовлетворением окинул взглядом «Гольфито». – Жить вы будете у меня.

– Не хотелось бы вас стеснять.

– Ничего страшного, я холостяк. Буду рад компании. Осторожно, сейчас ливанет!

В следующий миг на причал обрушилась стена тропического дождя. Теплые капли заплясали по брусчатке, наполняя воздух густой сладостью. Чернокожие докеры невозмутимо продолжали выгружать багаж пассажиров. В брызгах из мгновенно возникших луж мчались машины; дворники на лобовых стеклах едва справлялись с потоками воды. Сесил и Ларри пережидали ливень под навесом.

– Водитель где-то здесь, – заверил Сесил, – он видел, что судно прибыло. Он нас найдет.

Вечером того же дня Ларри сидел с Сесилом на широкой веранде его дома и пил ром со свежевыжатым лаймовым соком, глядя на темно-синие воды бухты Хантс-Бей и раскинувшийся внизу городок. Мокрые после дождя крыши поблескивали в закатном солнце.

– Я слышал, раньше Ямайка была раем, – проговорил Ларри, – но теперь будто бы все кончено.

– Все кончено? – переспросил Сесил. – Кто вам сказал?

– Парень по фамилии Дженкинс. Он считает, местные стали много о себе понимать.

– Джонни Дженкинс? Он болван. Я прожил здесь тридцать лет и люблю эти места. Просто нужно взглянуть на ситуацию с точки зрения местных. Мы вывезли их из Африки как рабов, потом освободили и сказали, что Британская империя им мать, а они – дети и должны быть нам благодарны. Дальше мы зарабатываем кучу денег на бананах, которые они выращивают. Потом ввязываемся в войну и говорим, что их бананы нам не нужны. Разве после всего этого не захочется строить свою жизнь самостоятельно? Но проблема в том, что если на протяжении трехсот лет говорить людям, что они дети, то они привыкнут, чтобы их водили за ручку, и станут бояться ходить самостоятельно. Таким образом, – хмыкнул Сесил, – мы получили полный остров рассерженных детей.

Ларри вспомнил Индию, встретившую его сложной смесью восхищения и неприязни.

– И что, все тут так думают, Сесил?

– Господи, да нет, конечно! Под «всеми» вы ведь подразумеваете белых?

– Пожалуй.

– Нет, нет. Среднестатистический владелец плантации считает ямайцев ленивыми и неблагодарными, неспособными пописать, пока им не расстегнут штаны. Дети природы и прочая ерунда.

– Опять дети.

– Такая уж у нас империя. Сперва заставим негритосов работать задарма, а потом скажем им, что все мы тут – большая семья.

– Есть и другие империи. Что вы думаете о наших американских хозяевах?

– Бандиты!

– Значит, мы тоже бандиты?

– Мы все-таки помельче калибром. Слышали, как Зимюррэй пропихнул Бонилью в президенты Гондураса? Яхта, ящик винтовок, три тысячи патронов и один громила по прозвищу Пулемет Мэлони. Вот это было время.

Ларри нежился в объятиях теплого вечера, устав с дороги и убаюканный ромом. Коричневая ящерка перебежала веранду и скрылась в цветущей бугенвиллее на склоне. Мимо пролетела колибри, ненадолго зависнув в воздухе прямо перед Ларри.

– Вот, – сказал Сесил, – настоящее приветствие по-ямайски.

У птицы было крохотное ярко-зеленое тельце и длинный красный клюв. Ларри смотрел, как она мельтешит в воздухе, а потом упархивает в пурпурные заросли.

– Это рай, Сесил.

Такой легкости Ларри не ощущал многие месяцы. Почему? Он предпочел не задаваться этим вопросом, а просто радоваться мгновению.

* * *

Сесил устроил Ларри экскурсию по плантациям. Многие из них пострадали от панамской болезни – грибка, поражающего корни бананов. Зараженные растения сорта «гро-мишель» приходилось выкапывать, чтобы заменить на «кавендиш», устойчивый к панамской заразе. Ларри смотрел, как рабочие срезают тяжелые зеленые грозди и тащат к пунктам сбора, и время от времени задавал им вопросы, но отвечали ему скупо.

– Они боятся, что, если начнут жаловаться, вы их уволите, – объяснил Сесил.

– Я вас не уволю, – заверял Ларри.

– Уволить это ладно, – сказал Сесил. – В Гватемале ребята из «Юнайтед» жалобщиков отстреливают.

Рабочие засмеялись.

– Я и стрелять по вас не буду, обещаю. Но я действительно хочу узнать, насколько, по-вашему, справедливо с вами обходится компания.

Они только пожимали плечами, уперев глаза в твердую землю.

– Это работа, – ответил один.

Остальные закивали.

– А вы можете найти работу получше?

– Сейчас – нет.

– Но, может, потом когда-нибудь?

Все снова осторожно кивнули, боясь его обидеть.

– В один прекрасный день Ямайка станет независимой, – сказал Ларри. – Будет вам тогда лучше?

Рабочие молчали, пожимая плечами.

– Давай, Джозеф, – ободрил Сесил одного из них, – ты ведь любитель поговорить.

– Ну, сэр, – начал Джозеф. Он поглаживал гроздь бананов. – Не представляю, чтобы такие, как я, могли разбогатеть.

– Значит, с приходом независимости, – спросил Ларри, – вы попросите нас уйти?

В ответ рабочие замотали головами:

– Чтоб «Файфс» ушли с Ямайки? Никогда!

Трясясь на джипе компании по разъезженным дорогам и чувствуя теплый ветер в волосах, Ларри осторожно излагал Сесилу идею, которая уже несколько недель крутилась в голове, – о компании, где каждый сотрудник чувствует себя значимым.

– Это ничего не изменит ни на йоту, – ответил Сесил. – Они продолжат жить как жили.

– Но почему? Если мы предложим повысить им зарплату и пособия?

– Они с радостью примут, что бы вы им ни предложили, но если им каждый день твердят, дескать, мы богатеем за их счет? Недовольными быть удобно.

– Но почему они так отличаются от нас?

– Кто сказал, что они отличаются от нас? Черт возьми, я тоже недоволен. Давайте, поднимите мне зарплату и пособия!

Сесил нравился Ларри. Он производил впечатление человека в ладу с собой. За ужином Ларри вернулся к разговору о компании своей мечты.

– Ну, можно же как-то сплотить людей ради общего дела. Как в армии или в футболе. Когда общий успех – это успех для каждого. Отчего вообще эти мысли, будто один человек наживается на другом?

– Оттого, что один человек богаче другого.

– Я не согласен. Думаю, всем очевидно, откуда берется разница в зарплатах. Никто не ожидает, что всем будут платить одинаково. Всем известно, что больше получает тот, кто умнее, у кого дел невпроворот, на ком лежит ответственность. Не все хотят быть начальниками. Но каждый хочет чувствовать, что его дело ценят и уважают. Люди хотели бы гордиться своей компанией и знать, что компания гордится ими. Чтобы каждый из них воспринимался как личность, а не покупался и продавался, будто скот. Люди хотят, чтобы их труд наполнял жизнь смыслом.

Сесил посмотрел на Ларри с изумлением и симпатией:

– Так вы серьезно?

– А почему нет?

– Ну, это ведь против человеческой природы. В глубине души каждый из нас дерьмо.

– И вы дерьмо? Потому что, уверяю вас, я – нет.

– Вы хороший человек, Ларри Корнфорд. Как и ваш отец. Храни вас Господь. Я буду молиться, чтобы вы не набили себе лишних шишек.

* * *

Распростившись с Сесилом Оуэном, Ларри отбыл из Кингстона в Новый Орлеан на одном из судов Великого белого флота. Там теперь располагалась штаб-квартира «Юнайтед фрут компани». Зная, что Ларри недостаточно опытен, чтобы взять на себя руководство «Файфс», Корнфорд-старший решил, что сыну будет полезно встретиться с президентом материнской компании, легендарным Сэмом Зимюррэем. Однако когда Ларри появился в нарядной штаб-квартире «Юнайтед» на Сент-Чарльз-авеню, то выяснилось, что встреча у него назначена с вице-президентом компании по имени Джеймс Д. Бранштеттер.

– Зови меня Джимми. Рад встрече, Ларри. Мы твоего отца очень ценим, но ты-то об этом знаешь наверняка. Он, конечно, не делает нам быстрой выручки, но медленная прибыль тоже деньги. – Бранштеттер, невысокий человек лет шестидесяти, курил как паровоз и тараторил как сорока. – Значит, ты был на Ямайке. Джека Крэнстона видел, нашего главного там? Он бы тебе понравился, Джек всем нравится. Так сколько тебе лет, Ларри?

– Тридцать два, сэр.

– Ну что ж, когда твой дед заключил сделку с Энди Пре-стоном, меня тут еще не было, но, как я понимаю, договор был следующим: прикрой нас, оставь нас в покое, а мы тебе денег заработаем. Ты это так же понимаешь?

– Именно так я это и понимаю.

– Значит, мы отлично поладим. В бизнесе есть лишь один закон. Зарабатывай деньги, и тогда никто к тебе не привяжется. Так чем я могу тебе помочь? Хочешь взглянуть, как все здесь устроено? Или хочешь порт посмотреть?

– Я бы с большим удовольствием.

– Я с тобой прогуляюсь. Причал на Талия-стрит буквально в двух шагах. Шляпу не забудь, юноша.

Ходил Джимми Бранштеттер так же быстро, как и говорил. Когда они добрались до причала, Ларри взмок от жары и духоты.

Причал «Юнайтед» оказался в три раза больше файфсовского в Эйвонмауте. Вереницы рабочих, нагруженных бананами, тянулись к складу. У причала стояло два судна, оба разгружались с помощью портовых кранов.

– Знаешь, сколько гроздей мы привозим ежегодно? – говорил Бранштеттер. – Двадцать три миллиона. Слыхал про мисс Чикиту Банану? Конечно, слыхал. Наклейка с Чикитой – на каждой грозди наших бананов.

– Мой дед то же самое делал в двадцать девятом году с голубыми наклейками «Файфс».

– Ладно! Значит, вы успели до нас. Вот и молодцы.

Наконец они зашли в складскую прохладу. Всюду, куда ни глянь, со стеллажей свисали грозди зеленых бананов.

– Вот оно, – Бранштеттер обвел рукой пространство склада, – вот где делаются деньги. Хочешь узнать секрет нашего успеха? Контроль. Спроси Сэма, он в любой момент скажет тебе то же самое. Контроль. Контроль над каждой стадией процесса. Посадка, уход, сбор, перевозка, продажа. Как этого достигнуть? Получить в собственность. Плантации, железные дороги, суда, порты.

– Страны, – продолжил Ларри.

Бранштеттер гулко расхохотался.

– Ловишь на лету! Получить в собственность страны. Именно, черт возьми! Только мы делаем это не так, как вы с вашей империей. Мы не пишем на дверях свое имя. Иначе вас все возненавидят. Нет, мы позволяем править бал местным парням. Но только чтобы плясали там под нашу дудку.

– Да, я слышал, – ответил Ларри.

* * *

Прежде чем отправиться домой, Ларри написал два письма – Эду с Китти и Джеральдине, – хотя знал, что они опередят его лишь на пару дней.

Эта поездка помогла мне многое узнать о странном бизнесе, в котором я верчусь. И не все из этого знания оказалось душеполезным. Общая идея сводится к следующему: все, что помогает делать деньги, – хорошо. Здесь есть логика: для жизни всем нам нужны деньги. Значит, зарабатывать их – правильно, причем не важно как. Но чем больше я об этом думаю, тем больше уверяюсь в том, что люди мира бизнеса не видят общей картины. Не хлебом единым жив человек. Я прямо слышу, как рычит Эд. Но здесь даже и Бога приплетать незачем. Все очевидно. Хлеб нам нужен, чтобы выживать, но живем мы не ради хлеба. С деньгами то же самое. Они – не цель, а средство. Цель, к которой мы все стремимся, – жить достойно. Так что, как видишь, Китти, все наши беседы о праведности были не зря. Даже в непростом мире бизнеса праведность имеет значение. Она – залог достойной жизни. Честно говоря, я еще сам не понял, что хочу этим сказать: я продолжаю осмыслять это, пока пишу вам. Какое отношение праведность имеет к достойной жизни? Видимо, я считаю достойной такую жизнь, когда чувствуешь себя счастливым и значимым. Все мы хотим, чтобы наше существование имело какой-то смысл. И я не понимаю, как это возможно, если все наши блага – результат чужого страдания. Недаром нам, чтобы жить достойно, так важно верить, что изначально мы хорошие, что мы, как говорится, на стороне добра. И – да, деньги нам тоже нужны. Значит, целью любого бизнеса должны стать именно достойные деньги. Стоит фирме разделить мораль и прибыль, как исчезнет самый смысл бизнеса. Можно сказать, как святой Августин, мол, двадцать лет погрешу, а после, как заработаю достаточно, стану праведником. Но за эти двадцать лет ты отравишь мир и лишишься души. Да, Эд, я помню, что у тебя души нет. Но у тебя есть сердце. Ты живешь среди людей, которых любишь. Китти, скажи ему. Любовь – это праведность. Любовь – добро, которое люди несут друг другу.

Может, я что-то упускаю. Здесь жарко, как в аду, и я потею, как свинья. Потеют ли свиньи? Лучше сказать, что я потею, как лошадь. Так что, возможно, у меня плавятся мозги. Но вот мое признание. Я в нетерпении. Я знаю способ, как с помощью такой обыденной вещи, как продажа бананов, дать достойную жизнь нескольким тысячам человек. Я уверен, что в ближайшие годы компания будет расти. А что, если ей было предначертано нести добро? Мы уже привыкли думать, что делать деньги – сатанинское занятие. Я хочу вернуть его Господу. Полагаю, сейчас вы уже снисходительно улыбаетесь. Бедняга Ларри, он даже дорогу перейти не может, не оглядываясь в поисках высшей цели. Это правда, признаю. Я хочу, чтобы в моей жизни была цель. Но и вы хотите того же для себя. Все хотят того же. И именно этого мы ждем от нашей работы. Больше, чем денег и статуса. Мы жаждем смысла.

Ну вот, я заболтался. Через две недели и четыре дня я вернусь домой. Я очень скучаю по вас обоим и с нетерпением жду встречи. Поцелуйте от меня Пэмми и Марту. Жаль, мы все никак не выкроим времени пообщаться как следует. Может, этим летом вы с девочками присоединитесь к нам в Нормандии? Серьезно, подумайте об этом. Мы планируем пробыть там весь август.

Джеральдине он написал следующее:

Милая моя, любимая. Еще две недели, и я снова буду с тобой, а когда ты получишь это письмо, останется лишь пара дней. Новый Орлеан – прекрасный, роскошный, грязный, душный и, по-моему, чокнутый. Город похож на перезревший фрукт, который вот-вот лопнет. Я ходил на встречу в нашу материнскую компанию, но, кажется, родители из них так себе. Они мне сказали одно: зарабатывай деньги. Как ни странно, Новый Орлеан напоминает мне Индию. Та же яркость, буйство энергии и шум, но подо всем этим – дикость. Полагаю, мое второе письмо из Кингзтона ты получила. С того времени мне от тебя ничего не приходило, так что, надо думать, несколько твоих писем нагонят меня уже дома. У меня появилась мысль пригласить в августе Эда с Китти и девочками в Ла-Гранд-Эз. С детьми ведь повеселее, правда? Не могу дождаться, когда окажусь дома и вновь обниму тебя. У меня такое чувство, будто я пробыл в отъезде полжизни, а когда вернусь, все будут старенькие и сморщенные. Все, кроме тебя, милая, ведь годы над тобой не властны и красота твоя никогда не исчезнет.

36

Памела влюбилась в Ла-Гранд-Эз с первого взгляда. Ларри смотрел, как она носится из комнаты в комнату, выбегает в сад, за которым начинается густой лес, и видел в ее широко распахнутых глазах то же восхищение, которое овладело им двадцать пять с небольшим лет назад, когда он впервые сюда приехал. Это было летом, до того, как умерла мать. Ему было пять, то есть на два года меньше, чем теперь Памеле. Ларри ясно помнит, как мама сидела на террасе под огромным зонтиком или неспешно прогуливалась по длинным прямым allées,[32] которые пронизывали бесконечный лесной мир.

– Это твой дом? – спрашивала Памела. – Ты правда здесь живешь?

– Когда отдыхаю, – ответил Ларри, с улыбкой глядя на нее сверху вниз.

– Он мне нравится! – крикнула девочка. – Какой он красивый. Это же тайный дом в лесу. Можно я приеду и буду здесь с тобой жить?

– Ты и так здесь со мной живешь.

– Нет, я хочу навсегда-навсегда.

– Сомневаюсь, что твоей маме это понравится.

– Пусть тоже приезжает. Но без Мартышки. Она ничего не поймет.

Так Памела обозначила дом, сад и окружающий лес как свое законное владение. Она объявила, что само название «Ла-Гранд-Эз» намекает на нее.

– Там есть «ла» – это от слова «Памела»! Видишь, мамочка? Значит, дом – мой.

– Ну, милая, – Китти попыталась ее урезонить, – тебе придется побороться за него с Ларри и Джеральдиной. Мне почему-то кажется, он их.

– С Джеральдиной! – возмутилась Пэмми. – Это дом Ларри, а не Джеральдины.

Джеральдина была хорошенькой как никогда. В легком хлопковом платье и темных очках, поднятых на светлые кудри, она казалась воплощением лета. Ее стараниями старый дом наполнялся светом и цветом. Джеральдина следила, чтобы каждый день в комнаты приносили свежие цветы, чтобы в мелких сине-белых мисках всегда были фрукты, а на террасе всегда стоял большой стеклянный кувшин с лимонадом.

Она расспрашивала Эда и Китти, как поживают их соседи в усадебном доме Иденфилд-Плейс.

– Мы так давно их не навещали. Как младенец?

– Уже не младенец, – поправила Китти. – Начал ходить. Но Луиза все еще не оправилась. Я очень за нее переживаю. Помнишь, прежде она была такая энергичная? А в последнее время что-то совсем тихая. Мне кажется, Луиза куда слабее, чем должна быть.

– И почему все так хотят младенцев? – Памела хмуро поглядела на младшую сестру. – Не понимаю, зачем они нужны.

– Ты тоже была младенцем, – ответил Эд.

– Один младенец еще ладно. – Вскочив, она бросилась к Элизабет, неловко ковыляющей к открытой двери в сад. – Нет, Марта. Наружу нельзя.

– Оставь ее в покое, милая, – велела Китти.

– А этот лес снаружи, – спросил Эд, – далеко он тянется? – Еще как, – ответил Ларри. – Можно пройти много миль и не увидеть ничего, кроме деревьев.

– Он меня пугает, – призналась Джеральдина. – Я все твержу Ларри, что нужно продать этот дом и купить другой, на побережье. В Этрета, может быть, или в Онфлере. Мне нравится, чтобы в окна было видно море.

Памела изумленно уставилась на Джеральдину.

– Я не могу его продать, он не мой, – мягко заметил Ларри, – и надеюсь, еще долгие годы не станет моим.

И дня не прошло, как Эд уже обнаружил одну из лесных тропинок и ушел бродить.

– За него не волнуйтесь, – успокаивала Китти, – к ужину вернется.

К своим ужинам Джеральдина относилась крайне трепетно – не только к угощению, но и к каждой детали сервировки. Но она плохо говорила по-французски, и ей было трудно общаться с Альбером и Вероник, молодой парой, недавно нанятой отцом Ларри для работы по дому и в саду. Порой Джеральдина приходила в отчаяние.

– Ларри, скажи, пожалуйста, Альберу, чтобы не ставил по утрам пиалы для кофе. Почему французы пьют кофе из пиал? Пока он горячий, его не взять. Минута – и он уже ледяной.

– Когда до Вероник наконец-то дойдет, что я прошу подавать овощи одновременно с мясом? Я говорю ей: «Тузансамбель», – а она только таращится на меня.

Впрочем, прислуга в Ла-Гранд-Эз старалась как могла. Каждое утро из boulangerie[33] в Бельнкомбре привозили свежий хрустящий хлеб. Кофе, сваренный в стеклянной колбе, был крепкий и ароматный. Деревенское масло подавали на стол большим куском – белое, нежное и слишком вкусное, чтобы мазать на него джем.

– Какая роскошь! – восхищалась Китти. – Просто райское угощение!

– Моя мама всегда говорит: гости как лошади – их нужно поить, кормить и держать в тепле.

– Я – счастливейшая лошадь на свете! Ты все продумала.

– Просто нужно поставить себя на место другого. В этом смысл всех хороших манер.

По вечерам сперва кормили Мартышку – на кухне, где ее развлекала Вероник. Памеле разрешили ужинать со взрослыми.

Ларри видел, что Джеральдину это раздражает.

– Может, я скажу Китти, что будет лучше отправить и Памелу ужинать на кухне?

– Нет, нет, – смутилась Джеральдина. – Если уж Китти так хочется. Я просто беспокоюсь, что девочка ест взрослую еду. Как думаешь, можно подать moules?[34]

Памела сообразила: это проверка.

– Мне нравятся moules, – сказала она. – Я бы попросила добавки.

– О, это чудовищно! – Джеральдина брезгливо вытянула салфетку из кольца. – Я говорила Альберу, что каждый вечер нужно подавать свежие салфетки. Ну что мне делать, Ларри? Они вообще не воспринимают, что я им говорю.

– Я постараюсь, чтобы они поняли, – пообещал Ларри.

Джеральдина улыбнулась Эду и Китти, разглаживая на коленях возмутительно мятую салфетку.

– Я знаю, что это на самом деле пустяки, но есть правила, и надо с ними считаться. Иначе мы с тем же успехом можем сидеть на полу и есть руками.

– Как Марта, – вставила Памела.

Китти спросила, как у Ларри с живописью.

– На нее теперь времени не остается.

Она смотрела на него с растерянной улыбкой, пытаясь догадаться, что он чувствует на самом деле. Не в силах отвести глаз от давно любимых черт, Ларри понимал, что больше никто в мире не понимает, чего ему стоило это самоотречение. Выбросив холсты в Темзу, он решительно отказался от живописи. Уговорил себя, что это честный поступок и трезвая позиция. Но эта тревога в глазах Китти словно оживила тогдашнюю боль.

– Сказать по правде, – признался он, – я понял, что художник из меня неважный.

– Но твои картины покупали! Ты же сам говорил.

– Джордж, потому что Луиза его заставила.

– Нет. Другие тоже.

– Да. Нашелся один настоящий покупатель. Я так и не узнал кто. Это был мой звездный час.

– Он ведь так здорово рисовал! – Китти повернулась к Эду: – Правда?

– Я верил в Ларри со школы. Но жить на что-то надо.

– А тебе его картины нравятся? – спросила Китти Джеральдину, простодушно ожидая поддержки.

– Я их никогда не видела, – ответила та.

– Как? – Китти смутилась.

Джеральдина, покраснев, повернулась к Ларри:

– Почему я их не видела, милый?

– Потому что показывать нечего. Я все выбросил. – Он говорил равнодушным голосом, чтобы не выдать чувств. Но именно этим и выдал.

Повисло молчание.

Вероник стала убирать со стола. Звяканье тарелок казалось оглушительным.

– Ты когда-нибудь слышала о художнике по имени Энтони Армитедж? – продолжил Ларри нарочито оживленно. – Он младше меня, но уже успел стать легендой. Я познакомился с ним в художественной школе до того, как он стал знаменитым.

По лицам собравшихся было понятно, что никто о нем не слышал.

– Мне просто не повезло, – объяснил Ларри. – Я столкнулся с настоящим гением. Я посмотрел на работы Армитеджа, посмотрел на свои – и понял, что обманываю себя.

– О Ларри. – Голос Китти был полон сочувствия.

– Не так уж и не повезло, – заметила Джеральдина. – Это одна из причин, по которой Ларри поехал в Индию.

Он улыбнулся:

– И правда.

– А этот Армитедж, – заинтересовался Эд, – он правда такой замечательный?

– Можешь сам убедиться, если хочешь. Он живет неподалеку, в Ульгате, это на побережье.

– А ты мне ничего не говорил! – укорила мужа Джеральдина.

Но ей он и про Нелл не говорил.

– Угадай, на ком он женат? – сказал он Китти. – На Нелл.

– Нелл! Твоей Нелл?

– Она уже очень давно не моя.

– О, тогда нам точно нужно их навестить!

Тем вечером в спальне Джеральдина была особенно молчалива, как всегда, когда чувствовала себя несправедливо обиженной. Это раздражало Ларри, хоть он и понимал, что она права.

– Послушай, я сожалею, – начал он.

– Ах, ты сожалеешь. Интересно о чем.

– Не стоило все это на тебя вываливать.

– Значит, мы все-таки поедем к ним в гости? К твоей бывшей, которой ты делал предложение, и ее знаменитому художнику?

Ларри понимал: он должен сказать, что Нелл для него ничего не значит и что они конечно же не поедут, если Джеральдине не хочется. Потом она немного всплакнет и скажет, что хочет только одного – чтобы Ларри был счастлив. Но его вдруг охватило упрямство.

– Думаю, может интересно получиться, – сказал он. – Да и Китти хочет.

– О, в таком случае мы просто обязаны поехать.

Они лежали в постели без сна, не касаясь друг друга и не произнося ни слова. Спустя какое-то время Джеральдина поцеловала его в плечо:

– Прости. Я веду себя глупо. Конечно, давай съездим!

* * *

Марта с удовольствием осталась дома, чтобы помочь Вероник готовить. Остальные втиснулись в песочного цвета «Рено 4-CV». Дорога шла через Руан и Понт-Одмер. То и дело на пути попадались руины домов. Во время войны, рассказывал Ларри, Ла-Гранд-Эз занимали немецкие офицеры, потом, когда фронт сдвинулся к востоку, американцы, а под конец там держали бывших военнопленных перед отправкой домой.

– Теоретически нам должны выплатить компенсацию. Но я особо не рассчитываю.

Приближаясь к Ульгату, все с нетерпением ждали, когда покажется море. Но оно таилось до тех пор, пока извилистая дорога не вывернула к городку. И тут вдруг явилось – в конце узкой улицы, зажатое между серыми домами с запертыми ставнями: полоска синего, полоска бледно-золотого. Свернув на рю де Бэн, машина медленно катила вдоль фахверковых домиков. А слева простирался песчаный пляж и море.

– Как же я люблю море, – вздохнула Джеральдина. – Ну почему мы засели в лесу? А когда видишь мир до самого горизонта, кажется, что все тебе под силу!

– Обычная иллюзия, – отозвался Эд. – У нас не так много возможностей. Большую часть жизни мы делаем то, что должны, а не то, что можем.

– Не обращай на него внимания, Джеральдина, – перебила Китти, – он у нас ослик Иа-Иа.

Армитеджи жили на рю Анри Добер, в высоком и узком каменном доме. Плющ карабкался по штукатурке к окнам третьего этажа с кирпичными козырьками.

– Разве это дом художника? – возмущался Эд. – Это дом банковского клерка.

Они въехали во внутренний двор. Здесь было заметно, что дом изрядно запущен: между камнями брусчатки росли сорняки, а краска на двери потрескалась и осыпалась.

– Они нас ждут? – спросила Джеральдина.

– Возможно. Если почта работает.

Ларри нервничал, хоть и не подавал виду. Они выбрались из машины, разминая затекшие ноги.

– Что на обед? – спросила Памела.

– Тише, милая, – шикнула Китти, – это невежливо.

– Почему? – удивилась Памела. – Что, даже спросить нельзя?

Кто ничего не просит, тот ничего и не получает, вспомнились Ларри последние слова, что сказала ему Нелл.

Дверь распахнулась, не успели они постучать. На пороге стояла Нелл.

– Лапочки мои! – воскликнула она, выскакивая наружу. – Я вас всех перецелую!

Она такая же, как была. Разве чуть поправилась и убрала под ободок отросшие волосы. На ней была яркая клетчатая блузка и брюки. Та же легкость движений, та же прямота, та же несдержанность.

– Значит, ты Джеральдина! Какая прекрасная! Как это Лоуренс ухитрился тебя заполучить?

Ларри видел, как съежилась Джеральдина в ее объятиях. Подошла и его очередь:

– Милый Ларри. Да ты цветешь! Боже мой, кажется, Кембервелл был миллион лет назад. Заходите, познакомьтесь с чудовищем.

Она провела их в тесный коридор, а потом в большую комнату в глубине дома. В раскрытых окнах ослепительно сверкало море.

– Ну вот! – сказала Нелл. – Дом ужасный, зато ближе всех к морю. – Она обернулась и крикнула: – Тони! Свинья невоспитанная! Иди сюда, поздоровайся с гостями!

Она, хохоча, распахивала окна настежь.

– Он абсолютно бесстыжий. А теперь он признанный гений, так ему вообще закон не писан.

Взяв Ларри под локоть, она вывела его на улицу, в яркий солнечный свет.

– Пойдем, милый, нам есть что повспоминать.

Они шагали по дороге вдоль пляжа.

– Мы по-прежнему друзья, Лоуренс?

– Да, – отвечает Ларри, изумляясь тому, как легко ему с ней рядом. – Конечно.

– Знаю, что я плохая девочка.

– Не важно. Дело прошлое.

– Пойми одну вещь. Люди не всегда говорят то, что хотят. Они говорят одно, а подразумевают другое, о чем так просто не скажешь.

– Вроде: «Ты правда меня любишь?»

– Именно. – Нелл сжала его руку. – Лоуренс, ты такая лапочка!

– Так как дела с Тони?

– О, Тони! Пока и он сойдет. А как с Джеральдиной?

– Очень хорошо.

– Врешь, врешь, не уйдешь.

Оставшиеся в доме растерянно переглядывались.

– Лично я бы выпил, – заявил Эд. – Как думаете, можем мы поискать тут чего-нибудь?

– Я тоже на пляж хочу, – заныла Памела.

И в этот момент явился сам маэстро, – судя по виду, спросонок.

– Вы кто такие, черт возьми?

– Друзья Нелл, – ответила Китти. – Она вышла на пляж с Ларри.

– А, Ларри. – Он потер глаза. – Ну и что мне с вами делать?

– Любезно принять. – Джеральдина очаровательно улыбнулась. – Предложить выпить и чувствовать себя как дома.

Лобовая атака явно выбила Армитеджа из колеи.

– Правда? – Он огляделся по сторонам, словно ища путь к отступлению. – Выпить, говорите? – И опрометью убежал в другую часть дома.

Эд и Китти тихонько захлопали в ладоши:

– Браво, Джеральдина!

– Полно вам! – Джеральдина даже покраснела.

Армитедж вернулся с бутылкой пастиса, водой и тремя стаканами.

– Больше не нашел, – пояснил он. – Чистых, в смысле. – Можете даже разлить, если хотите, – сказала Джеральдина. – Только мне не нужно, спасибо.

Китти тоже отказалась.

– А я выпью. – Эд развел пастис водой один к одному и опрокинул стакан.

Армитедж высунулся из окна:

– Нелл, жирная ты корова! А ну домой!

Гости сделали вид, что не слышали.

Нелл, вернувшись вместе с Ларри, одернула Армитеджа:

– Веди себя прилично. Или никаких трали-вали на неделю. – Да что я сделал? – обиделся Армитедж. – Привет, Ларри. Что с тобой?

– Не знаю. А что со мной не так?

– Ты весь сияешь. Тебя лаком покрыли?

– Я тебе говорила, – встряла Нелл, – он разбогател.

Оказалось, некое подобие обеда все-таки предполагалось. Нелл запланировала пикник на пляже. Она уложила в большую корзину хлеб, помидоры и свиной паштет. А также флягу местного сидра, чтобы было чем запить.

– Мы для того тут и поселились, чтобы пляж был у самого порога. Тони часами пялится на море. Я не понимаю, на что там можно смотреть, честно говоря. Просто огромное пространство без ничего.

– Ты просто дура безмозглая.

– Я думаю, он смотрит на море, чтобы прояснилось в голове, – продолжала Нелл, будто не слыша последней реплики. – Готовит ее, как холст.

– Абсолютно точно, – ответил Армитедж.

И, подойдя к Нелл, поцеловал ее у всех на глазах.

Они уселись в кружок на песке под большим пляжным зонтиком и делали себе бутерброды, отламывая куски от багета. Пэмми это нравилось.

– Мы сидим на земле и едим руками!

Армитедж жевал, уставившись на Китти.

– Не обращай внимания, – предупредила Нелл, – просто он хочет тебя написать.

– Да, хочу. У тебя интересное лицо.

– Так где ты работаешь? – спросил Ларри.

– Там, – кивнул Тони.

– Он устроил мастерскую в доме, – объяснила Нелл. – Теперь не надо толкаться в спальне, она же гостиная. Но ведь веселое было время! – Она обернулась к Джеральдине: – Ларри, Тони и я гуляли ночью вдоль Темзы и пили горячий сладкий чай в забегаловке для таксистов у моста Альберт-бридж.

– Кому еще сидру? – Эд отвинтил крышку фляги.

Мимо устало тащилось обширное семейство: дед с бабушкой, родители, дети, собака; они волокли корзины, коврики и зонтики. Вдоль горизонта полз пароход, почти не двигаясь с места. Время от времени Нелл гладила Тони по руке, будто напоминая о своем присутствии.

Потом между ними вспыхнула внезапная яростная ссора, начавшаяся с предложения Нелл показать гостям мастерскую Тони.

– Я не слон в зоопарке, – отрезал он.

– Разве ты не выставляешься? – наседала Нелл. – Да ты же все готов выставить напоказ!

– Да по мне хоть бы никто не видел моих работ!

– Что за враки! Ты лицемер!

– Корова!

– Да ты просто боишься! Это хрен знает что! – Она повернулась к остальным: – Все его картины раскупают. Знаменитости умоляют, чтобы он написал их портрет. Его сравнивают с Тицианом. А он от ужаса в штаны кладет.

– Сука!

– О да! Очень умно! Вот это аргумент! Крыть нечем!

Армитедж вскочил и побрел прочь по пляжу.

– Давай! – крикнула Нелл ему вдогонку. – Драпай! Трус! – А потом спокойно добавила для остальных: – Не волнуйтесь. Я покажу вам его студию.

– Но ведь он этого не хочет, – удивилась Джеральдина.

– А почему только он должен получать что хочет? А что насчет моих желаний?

Они собрали вещи, отряхнулись от песка и толпой отправились домой. Армитеджа нигде не было. Нелл отвела их по лестнице в дальнюю комнату на втором этаже – бывшую спальню, а ныне мастерскую художника. Холсты теснились вдоль стен, лежали на длинном, заляпанном краской столе. У окна стояло два мольберта, на каждом – незаконченная работа. Центр помещения занимало кресло с накинутым на него пестрым покрывалом. На одном из незаконченных портретов проступали черты старика, на другом – крепкая женская фигура.

Ларри и остальные молча разглядывали картины.

– Неохота признать, – произнес наконец Ларри, – но подлец стал писать еще лучше.

– Почему они все так печальны? – спросила Китти.

– Тони бы ответил, он пишет что видит, – объяснила Нелл. – Он считает, большинство людей разочарованы жизнью.

– Ты думаешь, он прав?

– Возможно.

– По-моему, это неблагодарность, – заметила Джеральдина.

– По отношению к кому? – удивилась Нелл.

– Вообще говоря, к Богу.

Нелл посмотрела на нее скептически:

– Мы должны быть благодарны Богу? За что?

– За то, что Он наш Творец. Понимаю, для неверующих это бессмысленные слова.

– Послушай-ка, – вздохнула Нелл, – я знаю творцов как облупленных. Одно тщеславие. Смотрите все! Скажите, что я гений! Как я понимаю, Бог – это очередной начинающий художник-эгоцентрик, ноющий, что никто его не ценит.

* * *

На обратном пути в Бельнкомбр Китти повернулась к Джеральдине:

– Согласись, с ними не соскучишься?

– А по-моему, их стоит пожалеть.

Той же ночью в спальне она сказала Ларри:

– Не понимаю, как ты вообще мог когда-то ее полюбить. Просто не понимаю.

– Я был молод.

– Всего пять лет назад? Ты не был ребенком. Она ведь такая… пошлая. Такая шумная. Такая грубая.

– Но в то же время забавная. Ты же видела!

– Забавная! Ты это считаешь забавным? Все эти детские ругательства?

Ларри почувствовал, что сердится.

– Уже поздно, – сказал он. – Дорога была долгая.

– Нет, Ларри. Я хочу знать. Ты действительно любил ее? – Мне казалось, что да. Какое-то время.

– За это? Ну… понимаешь?

Ближе подойти к теме секса она не смела.

– Очень может быть, – ответил Ларри.

– Тогда понятно. Я знаю, ради этого даже самые здравомыслящие мужчины способны на самые глупые поступки.

– Не самые глупые, – возразил Ларри. – Любовь к Нелл не была глупостью. Не говори так.

– Ну а что я должна сказать? Как иначе объяснить то, что ты хотя бы взглянул в сторону этого существа?

– Этого существа. – Сердце у Ларри заколотилось. – Да что ты знаешь? – повысил он голос. – Кто ты такая, чтобы критиковать ее? Кто ты такая, чтобы говорить мне, почему я делал то, что делал? Ты считаешь, что сама, черт возьми, все делаешь идеально. Но так поверь мне, это не так!

Джеральдина замерла под одеялом.

– Пожалуйста, не ругайся, – шепнула она.

– Хочу и буду, черт меня дери! – крикнул Ларри.

– Тише! – шикнула она. – Не повышай голос.

– Хочу и повышаю! И не затыкай меня! Я не ребенок.

– Тогда я не знаю, что сказать.

– Так и не говори. Если все, что ты можешь, – это оскорблять моих друзей, то лучше ничего не говори. Почему все должны быть похожими на тебя? Почему ты считаешь, что во всем права?

Джеральдина не ответила.

– И кстати, если ты не заметила, мы сейчас не в Арунделе. Мы во Франции. Во Франции принято жить по-своему. И какого черта должно быть иначе?

Она вздрогнула, но по-прежнему ничего не сказала.

– Ну? – потребовал он.

– Ты велел мне молчать, – шепнула она.

– Ради бога, Джеральдина!

Не получая противодействия, его гнев постепенно угас. Они лежали рядом в безотрадном молчании и жалели каждый себя. Наконец, чтобы заснуть, Ларри без особого энтузиазма попытался замять конфликт.

– Прости, – пробормотал он.

– Не важно. Просто я не знала.

– Чего не знала?

– Что ты совсем меня не любишь.

– О, ну хватит.

– Все нормально. Не в первый раз.

– Джеральдина, ты это слишком серьезно воспринимаешь. Обычная ссора. Все люди ссорятся. Это не конец света.

– Я тебя не виню. Я знаю, что сама во всем виновата. Я так стараюсь, но у меня почему-то не получается.

– Нет, милая, нет. – Ларри почувствовал, что ужасно устал. – Ты знаешь, что это не так.

– В глубине души я всегда знала, что недостаточно хороша, – продолжала шептать Джеральдина, не слыша его слов. – Я никогда не чувствовала, чтобы меня кто-то на самом деле любил. Ни мама, ни папа. Ни даже Господь.

– О, милая.

– Со мной что-то не так. Я не знаю, что именно. Я так сильно стараюсь. Но дело не в чем-то материальном. Не в физиологическом. Я стараюсь быть лучшей. И я смогу. Я буду хорошей женой.

– Конечно, будешь. Ты уже ею стала.

Но, лежа рядом с ней в темноте, Ларри чувствует лишь опустошение.

– Жизнь – испытание, – прошептала она. – Единственное, о чем я прошу, – чтобы время от времени ты держал меня за руку. Чтобы я знала, что ты рядом.

Он протянул руку под одеялом и коснулся ее ладони.

– Спасибо, – ответила она еле слышно.

* * *

На следующий день Джеральдина была, как всегда, очаровательна и элегантна. И, демонстрируя Китти свое дружелюбие, попыталась вовлечь ее в шутливую атаку на мужскую невоспитанность:

– Что нам с ними делать, Китти? Иногда мне кажется, у мужчин нет ни малейшего представления о приличиях. Погляди, Ларри чуть не лег на стол, чтобы хватать все, что вздумается, будто он тут один.

– Пощади, – улыбнулся Ларри. – Я рос без матери, моим воспитанием никто не занимался.

– У Эда есть мать, – заметила Китти, – но с тем же успехом он мог вырасти в джунглях.

– Не пойму, о чем вы. – Эд оторвался от утреннего номера «Фигаро». – Может, вам интересно, что у принцессы Елизаветы родилась девочка. Принцесса, естественно, счастлива и, само собой, повторила слова, которые произнесла во время свадьбы и по поводу рождения первенца: «Nous sommes tellement chanceux, Philip et moi».[35] Странно, что она сказала это по-французски.

– Видишь, какое он чудовище, – пожаловалась Китти Джеральдине. – Он издевается над всеми хорошими новостями.

– Он так хорошо говорит по-французски!

– О, в последнее время он практически живет во Франции. – Я вот что предлагаю, – сказал Ларри, – почему бы нам, чудовищам, не смыться на денек?

– Куда смыться?

– Предлагаю Дьеп.

Эд снова поднял взгляд от газеты:

– С чего вдруг?

– Не знаю. Поставить пару точек над этими странными «i».

– Думаю, стоит поехать, Эд, – согласилась Китти.

– Хорошо, – отрывисто проговорил Эд. – Поехали.

Припарковавшись перед одним из отелей, они спустились на набережную и стояли, глядя на море за полосой галечного пляжа. Отдыхающие нежились на полотенцах под ясным августовским солнцем, а мимо них носились дети с воздушными змеями.

– Тебе он снится? – спросил Эда Ларри.

– Иногда.

– Как-то я проснулся от такого сна весь мокрый.

– Какая же это была задница. – Эд покачал головой. – Полнейшая, кромешная задница.

Дойдя до сверкающей полосы прибоя, они обернулись, глядя на пляж, набережную и город с той точки, где восемь лет назад прыгали с десантной баржи.

– Предполагается, что я должен что-то чувствовать? – поинтересовался Эд. – Потому что я не чувствую.

– А помнишь? – спросил Ларри.

– Лучше б я забыл.

– Здесь ты заслужил Крест Виктории, Эд. Прямо здесь.

Эд разглядывал пляж, по которому носились дети, а босоногие купальщики пробирались по гальке.

– Я должен был здесь умереть, – произнес он.

– Может, ты и умер, – ответил Ларри. – Может, я тоже умер.

Он сделал несколько шагов вперед, заметив, что идет той же тропой, что и восемь лет назад.

– Где-то здесь был разбитый танк. Я сел рядом и стал молиться, чтобы он защитил меня.

– Ты молился?

– Нет, ты прав. Не помню, чтобы я молился. Помню только мертвящий страх. А ты его так и не ощутил, Эд. Я видел тебя. Ты не боялся.

– Я всегда боялся. Всю жизнь я удираю. Я и сейчас в бегах.

– Но почему? Почему мы так боимся? И чего именно?

Эду не нужно объяснять, что речь не о снайперских пулях или минных осколках.

– Бог его знает, – ответил тот. И рассмеялся: – Может, мы Бога боимся. Бога, которого мы сами создали таким, чтобы в итоге ему проиграть.

– Почему в итоге? Некоторые из нас уже проиграли.

Эд яростно обернулся:

– Не смей это говорить! Как раз ты все сделал правильно. Мне нужно знать, что хоть кому-то повезло.

– У тебя есть глаза, Эд.

– Джеральдина?

– Да.

Они поднялись к набережной и уселись на бетонную стенку. В тот далекий день, не здесь и не сейчас, там, внизу, сотнями гибли мальчишки с ферм Альберты и Онтарио.

– У Джеральдины не очень складывается с физической стороной вопроса.

– Может, ей нужно время.

– Эд, почти три года прошло.

– Насколько все плохо?

– Никакой физической стороны нет.

– Охренеть, – заметил Эд.

– Она пытается, но не может.

– Охренеть.

– Ничего уже не изменится. Теперь я это знаю.

– И что ж ты делаешь?

– А ты что думаешь? Выбор у меня небольшой.

– Девки? Или дрочишь?

– Второе, старик. Второе.

Эд смотрел на горизонт.

– Помнишь дым? – произнес он. – Этот окаянный дым надо всем, и мы не знали, что прыгаем с барж в апокалипсис.

– Помню.

– Тебе надо выбираться отсюда, друг мой. Пора трубить отбой. Вернуться в лодку и уходить.

– Я не могу.

– Почему нет? Ах да. Твоя дурацкая религия.

– И твоя.

– Это все сказочки, приятель. Не позволяй дурить себе ими голову.

– Для меня это по-прежнему важно. Слишком глубоко въелось.

– Ты до сих пор ходишь на исповедь?

– Время от времени. Мне нравится.

– А рассказываешь священнику, что дрочишь?

– Уже нет. – Ларри рассмеялся. – Скучно стало. К тому же я знаю, что не исправлюсь.

– Вот тебе и вся вера. Ты знаешь, что это чушь, но позволяешь ей рушить твою жизнь. Клянусь, иногда мне кажется, что у рода человеческого есть врожденная страсть к страданиям. Когда чумы и землетрясений недостаточно, мы устраиваем войны. Когда войны кончаются, мы превращаем в кошмар повседневную жизнь.

– И что ты мне посоветуешь?

– Мне почем знать? – Эд пожал плечами. – Я пью. Но этого не советую.

Ларри вздохнул.

– Помнишь, как в школе мы сидели в библиотеке, задрав ноги на стол, и ты читал нам скабрезности из секретной копии «Любовника леди Чаттерлей»?

– Секс в сторожке лесника. Насколько я помню, она была без белья и продрыхла всю дорогу.

– Все равно это возбуждало.

– Вот в чем беда с этим сексом. Никогда он не возбуждает так, как в шестнадцать лет, пока ты девственник.

– И что же нам делать, Эд?

– Ковылять вперед, приятель. Ковылять вперед в этом дыму, пока нас, наконец, не настигнет милосердная пуля.

37

Луизу выписали домой, но Китти видела: подруга совсем не та, что прежде. Малыш Билли хватал ее за подол, но, когда няня унесла его пить чай, возражать она не стала.

– Со мной все в порядке, – уверяла она, – но очень устаю. Хочется, чтобы Билли был все время рядом, а сил нет. Ну что ты будешь делать? – Луиза попыталась задорно, по-старому улыбнуться Китти, но получилась гримаса. – Что, Китти, тебе твои девчонки так же дорого достались?

– Еще бы. Рожать адски больно.

– Прямо кишки лопаются, да? Но пора уже об этом забыть.

– Что говорят врачи?

– Ничего не находят, что, по идее, должно бы радовать, но не радует. Вот если бы я кровью харкала, то, по крайней мере, знала бы, что не виновата.

– Конечно, ты не виновата.

Луиза сидела, обложенная подушками, на диване в большой гостиной посреди подушек. Рядом на столике миссис Лотт сервировала чай с домашними булочками.

– И все же дома хорошо, – сказала Луиза. А потом, мотнув головой и закусив губу, поправилась: – Нет, плохо. – В ее голосе послышались слезы. – От меня больше никакого толка нет. В родильном отделении я целыми днями ничего не делала и отдыхала. И здесь сижу день-деньской, ни дела не делаю, ни от дела не бегаю, и ощущение от этого ужасное. Что со мной случилось, Китти?

– Это пройдет, – заверила Китти. – Ты выздоровеешь.

– Милая Китти. Позволишь рассказать тебе секрет?

– Давай!

– Я ужасно боюсь, что уже не выздоровлю.

– Глупости какие!

– В этом есть свои плюсы. Я стала куда ласковее с Джорджем. Он, оказывается, такой приятный человек. Но и конечно же обожает малыша.

– Ты просто устала, – твердо заявила Китти. – Не бывает, чтобы человек просто так взял и не выздоровел.

– Вообще-то я думала об этом. На самом деле много чего происходит просто так. Мы умираем просто так. Это же не наказание? Просто кому-то везет, а кому-то нет. Как на войне. Помнишь, Эд говорил, что верит в удачу?

– Да, – ответила Китти.

– Но ведь у нас были и веселые времена, правда?

– Да, – кивнула Китти.

Пришел Джордж, и Китти с удовольствием отметила, как сразу оживилась подруга. Он уселся на диван рядом с ней.

– Возьми еще булочку. – Он заботливо протянул ей блюдо. – Доктор велел кормить тебя как на убой. Согласись, Китти, теперь она уже получше. Цвет лица стал прежний.

– Все с ней будет отлично, – заверила Китти.

– А весной поехали-ка в Южную Францию, Луиза. В Мен-тону. Ты, я и Билли. Будем сидеть на солнышке, смотреть на лодки в бухте, лениться и толстеть, все трое.

– Правда, Джордж? – Луиза благодарно взглянула на мужа. – Было бы здорово!

* * *

Китти забрала Элизабет с кухни главного дома, где та обожала проводить время, и пошла домой через парк. На душе было тревожно. Когда-то именно Луиза учила ее отгонять дурные предчувствия. Объясняла, что пусть сегодня плохо, но завтра все наладится. Но теперь казалось, что все хорошее осталось в прошлом.

«Мне уже тридцать, – думала Китти. – Только бы не думать, что все кончено».

Они остановились у калитки; Элизабет подняла личико к маме.

Китти не удержалась от поцелуя:

– Как же я люблю тебя, милая!

Во дворе дома стоял грузовик Хьюго, а сам он сидел на кухне.

– Зачем пришел, Хьюго? Ты ведь знаешь, что Эда нет.

– Потому и приехал, – ответил он. – Поговорить об Эде.

– Я не хочу говорить об Эде.

– Чаю хочу, – заявила Элизабет.

Китти глянула на часы, прикидывая, когда вернется из школы Памела. Она любит, придя, выпить чаю.

– Подожди немножко, милая.

Элизабет убежала. Китти поставила чайник на плиту.

– Ты все понимаешь, и я все понимаю, – сказал Хьюго, – мы просто не говорим это вслух.

– Что именно?

– Эд слишком много пьет.

– Господи, – только и сказала Китти: у нее не было больше сил защищать Эда.

– Он уже не в состоянии выполнять свою работу.

Она повернулась взглянуть на него, такого серьезного, такого усердного: мальчик превратился в мужчину.

– Я не знала, что все настолько плохо.

– Мне звонят поставщики и говорят, что он приезжает на несколько часов позже, если приезжает вообще. Заказы, которые он делает, непременно нужно перепроверять, было уже очень много ошибок. На прошлой неделе мы получили груз в сотню ящиков розового вина, с которым прежде не имели дела. Эд даже не смог вспомнить, что делал заказ.

– Зачем ты мне это говоришь, Хьюго?

– Как президенту фирмы мне приходится просить его взять вынужденный отпуск.

Президент фирмы. Вынужденный отпуск. А парню нет и тридцати.

– Это завуалированный намек на то, что ты хочешь его выгнать?

– Зависит от того, сможет ли он взять себя в руки, – ответил Хьюго.

Китти молчала. Чайник закипел, и она сняла его с плиты, но продолжала стоять, держа его в руке.

– Послушай, Китти, Эд мне нравится, и я ему благодарен. Он пахал как вол, создавая нашу фирму. У нас, наверное, больше контактов с французскими виноградниками, чем у любого другого импортера, но теперь Эд не вкладывает в это душу. Я не могу позволить ему портить репутацию фирмы. – Хьюго тряхнул головой. – И я не могу спокойно смотреть, как он тебя мучает.

– Мучает?

– Да брось. Я не слепой. Он убивает тебя, Китти.

– Убивает?

Она тупо повторяла за ним, чтобы потянуть время. Ничего нового. Неожиданностью было только услышать об этом от Хьюго. И облегчением.

– Он крадет у тебя жизнь. Ты такая милая, добросердечная, такая… светлая. А он словно притушил тебя. Твой свет все тусклее. Эд ничего тебе не дает, Китти. Тебе и самой это ясно. Он крадет твою душу, потому что собственной у него не осталось.

Китти прикусила губу. Хьюго будто читал ее мысли.

– Но я люблю его, – шепнула она.

– А он губит тебя. Это же очевидно.

Слезы навернулись ей на глаза. Хьюго подбежал, обнял:

– Ты знаешь мои чувства к тебе. Ты всегда это знала.

– Нет, Хьюго…

– Почему нет? Разве тебе уже и пожить нельзя?

Китти не выдержала и расплакалась в три ручья. Хьюго стирал ее слезы губами, а потом расхрабрился и поцеловал прямо в губы. И Китти его не оттолкнула.

Дверь со стуком распахнулась. На пороге замерла Памела, в упор глядя на мать. Китти отступила от Хьюго, вытирая глаза.

– А я даже чай не заварила, – смутилась она.

– Привет, Пэмми, – окликнул Хьюго.

Памела не ответила. В следующий миг ее отпихнула Элизабет:

– Как же я есть хочу! Просто умираю.

– Да заткнись ты, Мартышка, – прошипела Памела, не сводя взгляда с матери.

– А вот и не заткнусь! – возмутилась Элизабет. – И не зови меня Мартышкой!

Китти, словно очнувшись, принялась хлопотать: принесла хлеб, масло и мед, молоко и печенье.

– Мартышка, Мартышка, Мартышка, – дразнилась Памела.

– Хватит, Памела, – одернул Хьюго.

– Ты мне не отец, – буркнула Памела.

Элизабет потянула Китти за подол:

– Скажи ей, чтоб не звала меня Мартышкой!

– Ты же знаешь, Пэмми, что ей это не нравится.

– Почему ты всегда за нее заступаешься? – Памелу охватила ярость. – Почему я всегда не права? Почему ты меня ненавидишь?

– Это неправда, милая.

Все это было просто невыносимо. Хотелось сесть и рыдать до тех пор, пока слезы не кончатся.

– Ты же знаешь, что я не люблю галеты. Так зачем ты их покупаешь? – Почувствовав слабину, Памела нападала с бескомпромиссностью семилетнего ребенка. – Не знаю, зачем я вообще домой прихожу. Еда всегда невкусная или противная. У нас не бывает пирожных с глазурью, как у Джин, или шоколадного молока. Жаль, что я не живу в доме Джин и что мама Джин не моя мама.

– Памела! – прикрикнул Хьюго. – Хватит уже.

Памела испепелила его взглядом.

– Да уж! – отрезала она. – Хватит. – И выбежала в коридор, хлопнув дверью.

Китти машинально продолжала нарезать хлеб, намазывать его маслом и разливать по стаканам молоко.

– Иди лучше, Хьюго. Я поговорю с Эдом.

– Ты уверена? Не хочешь, чтобы я сходил к Памеле?

– Нет. Так будет только хуже.

Она поставила чай перед Элизабет:

– Держи, милая. Намазать тебе медом?

– Я сама, – радостно заявила Элизабет и зачерпнула полную ложку меда. – Я не хочу жить в доме Джин. Я хочу жить здесь.

* * *

Китти поехала в Льюис встретить Ларри с поезда.

– Как Джеральдина? – спросила она.

– Нормально. Поехала на неделю в Арундел к родителям.

Едва завидев Ларри, Памела и Элизабет завизжали от радости и чуть не подрались за право залезть к нему на коленки.

Китти улыбнулась:

– Иногда мне кажется, что тебя они видят чаще, чем Эда.

– Корыстные девчонки. – Ларри полез в чемоданчик. – А что я вам привез?

Он достал две пачки сдобного нормандского печенья.

– И бананы! – воскликнула Элизабет.

– Бананы? – удивился Ларри. – Какие бананы?

И достал из чемодана связку спелых бананов, на которые сестрички накинулись как сумасшедшие.

– Как там бананы, кстати? – спросила Китти.

– Да все непросто. Отец решил уйти на пенсию. Значит, я остаюсь за главного.

– Но разве это не здорово?

– Я же говорю – все непросто. Все эти годы мы были практически монополистами, а теперь появились конкуренты. Голландская фирма «Гист».

– «Гист» подполз, как глист?

– Примерно.

– Тебе давно хотелось управлять фирмой, Ларри. Теперь ты можешь воплотить в жизнь все, о чем мечтал.

– Да, я в предвкушении. – Он оглянулся. – Эд в отъезде?

– Как обычно. Я хочу с тобой об этом поговорить. Позже, когда девочек уложим. О Ларри, как я рада, что ты приехал.

Гостевая комната над кухней называлась комнатой Ларри, потому что, когда бы он ни приехал, один или с Джеральдиной, он всегда останавливался там. Ларри распаковывал чемодан, когда в дверь тихонько постучали.

– Открыто! – крикнул он.

Тишина.

Он сам пошел к двери. На пороге стояла растерянная Памела.

– Пэмми?

Девочка покачивалась на носках, мотая головой.

– Хочешь поговорить?

Она кивнула, не глядя в глаза.

– Тогда заходи.

Девочка переступила наконец порог. Ларри закрыл дверь. Не желая смущать Памелу, Ларри продолжил раскладывать на кровати одежду.

– Ларри, – начала она. – Как думаешь, мама нас когда-нибудь бросит?

– Бросит? Нет, никогда. С чего ты взяла?

– Матери когда-нибудь бросают детей?

– Нет, не бросают, милая. Почти никогда.

– Джуди Гарленд развелась. А у нее маленькая дочка.

– Но она ведь не бросила дочку, правда? Да и в любом случае звезды кино не то, что мы.

– Значит, мама никогда не сбежит с другим мужчиной?

– Нет, Памела, никогда. Почему ты об этом спрашиваешь?

– Я не могу тебе сказать.

– Тогда маме скажи. Ей ты можешь сказать.

– Нет! – воскликнула Памела. – Я никогда не смогу ей сказать!

– Пэмми, ты наверняка напридумывала себе всякой ерунды.

– Это не ерунда! Ты просто не знаешь. А я знаю.

Было видно, что Памеле неймется поделиться секретом, но боязно.

– Давай так: я обещаю никому не рассказывать о том, что тебе известно.

– Вообще никому? – Никому на свете.

– Ни маме, ни папе?

– Никому. Вот тебе крест.

– Давай его.

– Что?

– Крест показывай.

Ларри перекрестился.

– Нет, не так! – Памела изобразила «икс» на своей тощей груди. – Вот так.

Ларри повторил.

Наступила тишина. А потом Памела расплакалась, что-то бормоча сквозь рыдания.

– Иди сюда, хорошая моя. – Он ласково раскрыл объятия. – Скажи мне на ушко.

Прижав губы к его уху, она прошептала:

– Я видела, как мама целовалась с Хьюго.

Он взглянул ей в глаза.

– Хьюго?

Памела кивнула, шмыгнув носом.

– Ты уверена?

Еще один кивок.

– Где?

– На кухне. Когда я вернулась из школы.

– Они, наверное, просто обнялись.

– Нет! Они целовались в губы!

Ларри молчал. Он не знал, что думать. Не знал, что чувствовать.

– Ты мне не веришь.

– Нет, – ответил он, – я тебе верю.

– Вот видишь. Никакой ерунды я не напридумывала.

– Нет, – ответил Ларри. – Хотя, возможно, это все-таки ерунда.

Сказанное Памелой не шло у Ларри из головы. Надо бы поговорить об этом с Китти, но как? С одной стороны, он дал слово Памеле. Но с другой – Китти, очевидно, в беде. Помимо Луизы, которая не слишком хорошо себя чувствует, он ее единственный друг. Кому еще она может довериться?

Весь день он думал то о Китти, то об Эде, то о Хьюго; не думал он лишь о себе и собственных чувствах. Ларри так долго их прятал даже от себя, что теперь не смел приоткрыть дверь в тайную комнату, где запер свою любовь. Китти замужем за его лучшим другом. Да и сам Ларри женат. Все вышло как вышло, и с этим надо жить.

Но Хьюго?

Полная бессмыслица. Из-за запертой двери доносится задушенный крик: если Хьюго, то почему не я? Хотя Ларри знает почему.

Но Хьюго!

Единственный эпизод, и тот в изложении ребенка. Поцелуй, то ли бывший, то ли нет. И вот уже нарушено хрупкое равновесие, в котором Ларри умудрялся жить столько лет. Он принялся себя терзать с новой силой.

«Я был слишком слаб. Слишком труслив. Если бы я только заговорил тогда. Если бы я потребовал. Если бы я был мужчиной».

Кто ничего не просит, тот ничего и не получает.

Наступил вечер. Девочек уложили спать. Теперь Китти не таясь рассказывала про Эда, его отъезды и алкоголизм. Ларри смотрел на ее милое лицо и спрашивал: неужели она правда искала утешения с другим мужчиной?

– Позавчера заходил Хьюго. Сказал, что хочет временно отстранить Эда от дел. Вот до чего дошло.

Позавчера заходил Хьюго.

– И что ты ему скажешь? В смысле Эду.

– Не знаю, Ларри. Я не знаю, что делать с Эдом. Ему известно, что меня бесит его пьянство. Поэтому теперь он, конечно, пьет тайком. Но кое-что бесит меня еще больше. Почему он так несчастен? Может, это я виновата? Что я сделала не так? У него есть я, у него есть девочки. Я никогда не вынуждала его делать то, чего он не хочет. Я не прошу у него дорогих машин или шуб. Разве я не хорошая жена? Он знает, что я люблю его. И я действительно, я правда его люблю. Иногда он такой милый, и мне кажется, что прежний Эд вернулся. Но потом будто закрывается дверь: я по одну сторону, а он со своим несчастьем по другую.

Она говорила быстро, но спокойно, четко и без слез. Сколько раз она уже прокрутила в голове эти слова?

– Конечно, я виню себя. Как мне себя не винить? Но я так от этого устала, Ларри. Это выматывает. Но есть вещи и хуже. Я сержусь. Сержусь на Эда. Зачем он так с нами? Он что, не понимает, как хорошо мы могли бы жить? Не понимает, какой несчастной делает меня?

– Думаю, понимает.

– Так почему же не пытается как-то все наладить?

– Не знаю, – ответил Ларри, – но в одном я уверен: это не твоя вина. Я знаю, он скажет то же самое. Проблема внутри его.

– Какая? – Она вглядывалась в лицо Ларри, будто ища подсказки. – Что за проблема? Отчего?

– Думаю, сам он назвал бы это тьмой. Мне не понять. Но он был таким всегда.

– Даже в школе?

– В школе – особенно.

– Если бы он поговорил об этом со мной!

– Думаю, дело в том, – осторожно начал Ларри, – что он считает, будто уже тебя предал. Эд чувствует перед тобой такую вину, что не хочет расстраивать тебя еще больше. Он так сильно тебя любит, что для него мука – видеть твои страдания и знать, что он – их причина. Вот он и прячет свои проблемы. Как заразу. Сам себя сажает в карантин.

– Так что же мне делать?

– Не знаю. Можешь поискать утешения на стороне?

– У кого? Где?

– Может, с Хьюго.

– Хьюго? – Китти рассмеялась. – Да Хьюго-то с чего? – Наконец до нее дошло. – Памела тебе рассказала?

По его лицу она поняла, что права.

– О господи! Надо было с ней поговорить. Я просто не могла придумать, как это объяснить. Уже очень-очень давно бедный Хьюго вбил себе в голову, что влюбился в меня, и, когда он стал рассказывать про Эда, про то, что ему нужно оставить работу, я расстроилась, всплакнула немного, и он меня поцеловал. Памела как раз вернулась из школы и увидела это. Что она тебе сказала? Она сильно переживает? О, какие же мы дураки.

– Она решила, что ты можешь бросить ее и сбежать с Хьюго.

– Сбежать с Хьюго? Он же мальчишка! Все это лишь его фантазии. Нет, никуда я с Хьюго не сбегу.

– Я сказал ей то же самое.

И все же у Ларри словно гора с плеч свалилась – он и сам не понимал, как, оказывается, напугал его этот поцелуй.

– В любом случае я Хьюго не целовала. Это он меня поцеловал.

– И что он теперь об этом думает?

– Мы по-прежнему друзья. Я просто велела ему больше не глупить. Он так привык играть в безответную любовь, что мне показалось, он даже обрадовался, что все остается как было.

Играть в безответную любовь. А он не одинок.

Вероятно, Китти подумала о том же.

– Как Джеральдина? – спросила она, хотя сегодня уже спрашивала – в машине, по дороге с вокзала, и он тогда ответил «Нормально».

– Мы с Джеральдиной, – признался он теперь, – несчастны вместе так же, как и вы с Эдом. Другая пара, другие проблемы, но тоска та же.

На лице Китти отразилось сочувствие, но не удивление.

– Я так и подумала во Франции.

– Поддерживаем видимость. Но на данный момент мы в каком-то смысле живем отдельными жизнями.

Китти протянула руку через стол и коснулась его ладони. – Как ты с этим справляешься?

– Работаю. Работа может занять много времени, если постараться.

– Как и Эд.

– Эд злится на себя. Самое ужасное в моем положении – что я злюсь на Джеральдину. Я знаю, что не должен. И отчасти понимаю, почему она такая. Мне жалко ее. Но злость пересиливает. Она не согласна на ту простую вещь, которая делает брак возможным. Она не согласна меня любить.

– Ты имеешь в виду то, о чем я думаю?

– Мы спим врозь.

– О Ларри.

– Мне стыдно, что для меня это так важно. Но это так.

– О Ларри.

– В общем, так или иначе, но и я, и ты сами себе жизнь испортили, правда?

Она все гладила его ладонь, глядя в глаза.

– Я хотел, чтобы ты была со мной. – Сейчас это сказать стало так просто.

– Я знаю.

– И всегда знала?

– Думаю, да.

– Но ты любишь Эда. Хотя он и не умеет быть счастливым.

– Иногда мне кажется, что за это я его и люблю.

– Значит, если бы я просто был чуть более жалким, ты бы, возможно, предпочла меня?

– Возможно. – Она улыбнулась.

– Могу начать прямо сейчас. – Он скорчил печальную гримасу.

– Милый Ларри.

– Не будь со мной такой ласковой. Боюсь, я этого не вынесу.

– С тобой я могла бы быть счастлива.

– Ну, вот оно, – выдохнул он. – Если бы да кабы.

Китти не отводила взгляда, и он чувствовал столько любви, что не хотел, не смел ничего сказать, мечтая лишь, чтобы это мгновение длилось вечно.

Молчание нарушила Китти:

– Если Хьюго можно меня целовать, не вижу причин, почему тебе нельзя. Тебя я знаю куда дольше.

Поднявшись со стула, Ларри подошел к ней. Китти подняла к нему лицо – застенчивое, жаждущее, юное. Он осторожно поцеловал ее, потом обнял, и они целовались долго-долго – так, как он мечтал с того момента, когда они встретились десять лет назад.

И с трудом оторвались друг от друга.

– С этим ничего не поделать, – сказал он. – Я всегда тебя любил и всегда буду любить.

– Дорогой мой, милый Ларри. Не проси меня произносить это вслух. Я никогда не сделаю того, что ранит Эда. Ты это знаешь.

– Конечно, знаю.

– Но это, – она гладила его руки и улыбалась, – это многое упрощает.

– Для меня тоже.

Это была правда. Ничего не изменится. Никакое развитие их отношений невозможно – но все изменилось. Ларри чувствовал радостную легкость. Отныне, покуда они живы, он никогда не будет одинок.

– Вот и все, – сказала она. Но глаза ее лучились. – Вот что могло бы быть. Вернемся к тому, что есть.

38

– Мистер Корнфорд, какой метод бюджетного регулирования вы используете?

– Простите, – ответил Ларри, – я не очень вас понимаю.

Донохью, молодой человек, возглавлявший команду из «Маккинси», нахмурился и, откинувшись в кресле, переглянулся с Нейлом и Холлисом, своими коллегами. Все трое были в темных костюмах, белых рубашках и темных галстуках. Все трое были моложе Ларри.

– Закупка, транспортировка, управление запасами товара, контракты на техобслуживание – все ступени управления компанией требуют затрат, и этими затратами нужно управлять. Но вы конечно же это знаете, – внезапно Донохью широко улыбнулся. Ларри ждал, когда же ему скажут то, чего он не знает. – Я лишь спрашиваю, какие методы вы уже внедрили. Как управляющий директор я должен убедиться, что ваши затраты низки настолько, насколько это возможно.

Ларри чувствовал раздражение. Его раздражал Донохью. И раздражала команда из «Маккинси и K°», нанятая материнской компанией в Новом Орлеане.

– Я не придерживаюсь мнения, – осторожно ответил он, – что минимизация затрат обязательно даст максимальную прибыльность.

– Но у вас ведь должна быть какая-то методика контроля затрат, – настаивал Донохью.

– Она называется «мои люди». Каждая покупка совершается членом моей команды, который знает, что делает, и от всего сердца стремится помочь компании.

– Понятно. – Донохью что-то черкнул у себя в блокноте. – Разумным ли будет предположить, что ваша команда находится под весьма слабым контролем?

– Можно назвать и так, – кивнул Ларри. – Но я бы сказал, что глубоко доверяю своей команде.

– А если окажется, что вашим доверием злоупотребляют? Случалось ли что-то подобное?

– Один Господь без греха, мистер Донохью. Вопрос в том, что нам с этим делать? Мы можем организовать то, что вы назвали системой контроля, чтобы указывать людям, что делать, выявлять ошибки и, вероятно, наказывать. Либо мы можем выделить сотрудникам зону ответственности, поручить самостоятельно разработать наиболее подходящий метод и положиться на их рвение и верность компании.

– А если они некомпетентны, ленивы или продажны?

– Значит, виноват я. Я не смог показать им, что выгода компании – это их выгода. Возможно, стоит разработать метод контроля надо мной.

Донохью снова переглянулся с Нейлом и Холлисом.

– Кажется, вы придерживаетесь идеалов маленькой семейной фирмы, мистер Корнфорд, – сказал он. – То, что называется патерналистской моделью. Но «Файфс» не малый семейный бизнес. У вас более трех тысяч сотрудников.

– Да, – вздохнул Ларри. – Вы абсолютно правы. И если ваша команда сможет подсказать нам метод более успешной работы, мы с радостью внедрим его.

– Для этого мы и приехали, – ответил Донохью.

– Один вопрос, мистер Донохью. Во всех этих ваших табличках есть показатель, измеряющий то, насколько сотрудники компании довольны жизнью?

– Конечно, я вас понимаю, – помолчав, начал Донохью. – Но, во-первых, это не так-то просто измерить. Во-вторых, без доходов нет компании, а без компании никакого удовлетворения жизнью у сотрудников не будет. В двух словах, вы либо тонете вместе, либо плывете. – Он поднялся, Нейл с Холлисом поднялись следом. – С вашего позволения мы пойдем работать.

Вечером после ужина Ларри нервно расхаживал по библиотеке, возмущенно рассказывая отцу:

– Да что они знают о нашем деле? Они в жизни ничем не управляли. Все, что они могут, – циферки складывать и внушать людям неуверенность! Интересно, сколько им за это заплатили? И какое откровение ждет нас в итоге? Нам просто посоветуют больше зарабатывать и меньше тратить.

– Мы уже через это проходили, – ответил отец. – В нашем деле есть годы тощие и годы тучные. Как только наш вклад в общую прибыль увеличится, вся эта чепуха закончится.

– Надеюсь, ты прав. Появление «Гист» многое изменило.

– «Гист» вышел на рынок, потому что мы не справились с потребительским спросом. Мы потеряем часть рынка, и это неизбежно. Но места хватит для всех.

– Конечно, хватит! И нам, разумеется, надо диверсифицироваться. Модернизировать сеть распространения. Я и без консультантов об этом знаю.

Отец улыбнулся:

– Я невероятно счастлив, что ты с нами, Ларри. Никому другому я бы свое место не отдал.

– Не волнуйся, папа. Я не позволю им слопать старую фирму.

– Знаешь, я всегда знал, что ты к нам вернешься.

В библиотеку заглянула Джеральдина:

– Я пойду наверх, милый. Спокойной ночи, Уильям.

Ларри чмокнул ее в щеку.

– Долго не засиживайтесь, – велела Джеральдина.

Они снова остались вдвоем, и Уильям Корнфорд с беспокойством смотрел, как сын опять заметался по комнате.

– Ларри, я давно хотел спросить, – осторожно начал он. – Не будет ли вам с Джеральдиной проще, если я подыщу себе другое жилье?

– Но это ведь твой дом. Мы не можем выставить тебя из собственного дома.

– Я бы переписал его на тебя.

– Нет, пап. Я не хочу, чтобы ты уезжал.

– А Джеральдина?

– Она очень тебя любит. Ты это знаешь.

– Она очень любезна со мной. Всегда мила и заботлива. Но я не уверен, что она действительно меня любит.

– Конечно, любит! Почему нет?

– Не знаю. Так, ерунду говорю. Забудь.

Ларри наконец остановился. И, не утерпев, задал вопрос, ответ на который давно хотел узнать:

– Пап, почему ты не женился второй раз?

– О господи! Ну и вопрос.

– Я имею в виду, ты сознательно от этого отказался?

– В таких делах от нас мало что зависит. Не встретил вовремя подходящего человека. Потом ушел с головой в работу. И постепенно научился ценить ту жизнь, которую имел.

– Значит, причина не в том, что брак для тебя… оказался не тем, на что ты надеялся?

– Нет, нет, конечно. Мы с твоей матерью ладили лучше многих. Ее смерть стала для меня ужасным ударом, – признался Уильям Корнфорд. – Когда такое происходит, в памяти остается только хорошее. – И осторожно добавил, чувствуя, что сына что-то беспокоит: – Хотя, конечно, во многом дело в наших ожиданиях. Не все из них оправдываются.

– Ты прав.

– Твоя мать так и не поняла, почему я уделял компании столько времени. Полагаю, и для Джеральдины это тоже тайна.

– Для нее, думаю, как раз нет, – вздохнул Ларри.

– Ну что ж. Значит, у тебя все даже лучше.

– Нет, – бесцветно ответил Ларри. – Не лучше.

Отец молчал.

– По правде говоря, пап, – продолжил наконец Ларри, – с моим браком совсем ничего не получается.

– Мне очень жаль это слышать.

– Видимо, придется приглашать ребят из «Маккинси». – Он горько рассмеялся. – Пусть найдут ресурсы, чтоб сделать мой брак более эффективным.

– Ты действительно хочешь, чтоб я продолжал путаться у тебя под ногами?

– Ладно тебе, пап. Ничего уже не изменить. Все зашло уже слишком далеко. – Он бросил взгляд на каминные часы. – Мне тоже пора подниматься.

Обернувшись, Ларри взглянул в такое знакомое лицо отца – как всегда, любящее и теперь совершенно растерянное. И внезапно осознал, что все эти годы отец неизменно был рядом, опекая и защищая. Когда-то Ларри больше всего боялся стать таким, как отец, жить его жизнью. Тогда в своей юношеской заносчивости он не видел в этой жизни ничего достойного. Что изменится в мире от количества проданных бананов? Разве это достойное занятие? Но теперь Ларри видел все иначе. И не потому что присоединился к компании. Ныне он видел смысл в любом труде: достойной должна быть жизнь. Торговать бананами – столь же почтенное занятие, как и писать картины, понял он. А отец жил достойно.

– Тогда спокойной ночи, сынок. – Уильям Корнфорд легонько сжал плечо Ларри.

Ларри хотелось обнять его, но он не обнял. Хотелось сказать что-нибудь вроде: «Я так восхищаюсь тобой, папа. Всем хорошим, что есть во мне, я обязан тебе». Но подобные разговоры у них не были приняты, и слова остались несказанными.

– Спокойной ночи, пап.

* * *

В докладе «Маккинси и K°» по «Файфс» рекомендовалось закрыть семьдесят четыре склада и заменить их на девять крупных, грамотно расположенных современных мощностей. Документ предполагал сокращение количества отделов с тринадцати до пяти, а также повсеместное жесткое внедрение общего бюджетного регулирования. Это дало бы экономию эксплуатационных расходов в тридцать девять процентов – в основном за счет того, что было названо «сокращением избыточного персонала».

Ларри представил доклад на правлении компании.

– Я рассчитал, что, если мы примем рекомендации без поправок, нам придется уволить более тысячи сотрудников. Так в «Файфс» не поступают. Я на это не пойду.

Совет ответил аплодисментами. Ларри предложил коллегам составить альтернативный совместный доклад.

– Если затраты слишком велики, можно их урезать. Если людей в каких-то подразделениях слишком много, можно перераспределить персонал. Но мы все знаем, в бизнесе есть циклы, и крайне неразумно терять опытные кадры – которые нам впоследствии обязательно понадобятся – лишь потому, что сейчас дела идут не очень. Не следует забывать и о другом. Сотрудники, которых нам порекомендовали уволить, – это люди, положившие свою жизнь на благо компании, люди, сделавшие ее успешной. У них есть семьи. Мы знаем этих людей. Они наши друзья. Я измеряю успех «Файфс» не только доходами, которые разнятся год от года, но и благосостоянием семей, которые наша компания поддерживает. Они нам доверились. Я ни за что их не подведу.

Ответом снова стали аплодисменты.

Вскоре Ларри получил приглашение представить доклад правлению материнской компании в Новом Орлеане.

* * *

Джимми Бранштеттер приветствовал его как старого друга:

– Давненько, Ларри, давненько не виделись. Вечерком я потащу тебя развлекаться и так угощу – пальчики оближешь! А теперь иди освежись. Делай там свои дела, а мне бежать надо.

– Возможно, ты хочешь взглянуть. – Ларри держал в руках привезенный доклад.

– Конечно, конечно, хочу. Только сейчас я опаздываю на встречу, ради которой отменил другую встречу под предлогом, что опаздываю на эту встречу, сечешь?

Он закивал и удалился, закуривая на ходу. Его сменил помощник.

– Мистер Бранштеттер забронировал столик на семь вечера в «Бруссаре». Могу ли я вам чем-нибудь еще помочь?

* * *

«Бруссар», стоявший в самом сердце французского квартала, оказался шикарным заведением: с зеркалами в резных золоченых рамах и даже статуей Наполеона.

– Я забронировал столик во внутреннем дворике, – сообщил Джимми Бранштеттер, опоздав на пятнадцать минут. – Тебя тут не обижают, Ларри?

– Нет, все великолепно, спасибо.

Внутренний дворик был увит глициниями, напоен мягким вечерним воздухом и очень уютен. Бранштеттер, казалось, знал всех, даже шеф-повара ресторана Джо Бруссара.

– Итак, Papá, у меня особенный гость из Англии. Мы не ударим в грязь лицом, правда?

– Само собой, – просиял шеф-повар.

Блюда для Ларри Бранштеттер выбирал лично.

– Жареные устрицы. Ты когда-нибудь пробовал жареные устрицы? Да ты не жил. Значит, закажешь устриц а-ля Бруссар, умрешь и в рай попадешь. Потом, посмотрим, ну конечно, рибай по-креольски, однозначно. Пробовал креольскую кухню? Да ты не жил. А что пить будешь? Скажу тебе так, дружище. Когда заказываешь здесь коньяк «Наполеон», знаешь, что они делают? Выносят бутылку, и все официанты поют «Марсельезу». Первый раз смешно, но потом начинает раздражать, честно говоря. Но если хочешь? Нет? Мне же лучше.

– А при чем здесь Наполеон?

Бранштеттер поглядел на Ларри точно на сумасшедшего:

– Забегаловка французская, Джо Бруссар – француз. Наполеон вроде тоже, нет?

– Ну да. – Ларри озадаченно кивнул.

Еда и правда была великолепна. Но о причине приезда Ларри Бранштеттер не заговорил даже после второй перемены.

– Слыхал, наш Сэм ушел на покой?

– Да, – ответил Ларри. – Что скажешь про нового президента? Надеюсь, мы увидимся?

– Приличный парень. Приличный. Но Сэм был вообще что-то с чем-то. Такого не заменить.

– Так встреча назначена на завтра? У вас в офисе, кажется, об этом не знают.

– Встреча? Не говори мне о встречах! Вся моя жизнь – встречи. Но мы ведь пришли, чтобы радоваться жизни, да? Может, коньячку? Без поющих официантов.

– Я оставил копию доклада твоему помощнику, – гнул свое Ларри. – Я могу не беспокоиться, что он передаст его президенту?

– Да не волнуйся об этом. Вообще ни о чем не волнуйся. Тут обслуживание высшего класса. Тебе ведь все нравится, да? Выкури сигаретку. Сладкое любишь? У них есть французские блинчики. Они заворачивают в них сливочный сыр и вымоченный в коньяке орех пекан и поливают клубничным соусом. Только знай рот открывай. Умрешь и в рай попадешь.

* * *

Весь следующий день Ларри не находил себе места. Он ждал в номере, но никаких сообщений не пришло. В офисе Бранштеттера ему сообщили только, что тот на день уехал из города. Ларри перезвонил в канцелярию президента. Там подтвердили: доклад получен, и заверили, что со всем разбираются. Не зная, куда себя деть, не желая выходить на жару, Ларри сидел в номере и думал о Китти. Вспомнил, как целовал ее, как признался в любви, – и мелкие тревоги тотчас улетучились. Как это было важно и как правильно, благодарно думал Ларри.

Охаченный мыслями о Китти, он сел писать ей. Все его прежние письма тоже были исполнены любви, но лишь теперь он впервые говорил о своих чувствах открыто.

Я не знаю, с чего начать. Слова слишком бледны или высокопарны. Кто я для тебя? Человек, любивший тебя десять лет, а поцеловавший лишь единожды. Человек, который хочет лишь одного: провести с тобой остаток жизни, – и знает, что это невозможно. Какой-то сумбур – чудесный, глупый, восхитительный сумбур! Все не так, но я счастлив. Полагаю, с этого момента мы обречены на вину и уловки, но мне плевать. Оказывается, мне плевать на все и на всех, кроме тебя. Теперь я знаю природу преступлений на почве страсти. Как видишь по этой почтовой бумаге, я нахожусь в роскошном отеле в Новом Орлеане. Меня кормят роскошными ужинами, машина с шофером доставит меня, куда я захочу. Но хочу я только к тебе. Мечтаю сказать водителю: «Отвези меня к Китти». И огромная американская машина помчится по дороге к твоему дому, а мы с тобой устроимся на заднем сиденье, глубоком, мягком и длинном, и…

Письма он не закончил. И не отослал, потому что нельзя вовлекать Китти в тайную жизнь, которую придется скрывать от Эда. Но сохранил – когда-нибудь настанет время показать его Китти.

* * *

На следующий день пришла записка от Джимми Бранштеттера. Тот хотел бы встретиться с Ларри в десять утра.

На столе у Бранштеттера Ларри обнаружил доклад «Маккинси» – но не собственный. В кабинете присутствовал еще один человек, которого Ларри представили просто:

– Уолтер.

На этот раз Джимми Бранштеттер сразу перешел к делу:

– Согласись, парни из «Маккинси» отлично поработали. Порадовали нас. Вот лежит будущее твоей компании, Ларри. Ты видел последние цифры? Прихода «Гист» мы не ожидали, правда?

– Нет, не ожидали. Но теоретически рынка хватит для обеих компаний.

– Теоретически. – Бранштеттер покосился на Уолтера. – Мы предпочитаем рассуждать в практической плоскости. – Он постучал пальцем по папке с докладом «Маккинси». – Вот она.

Еще до отъезда из Лондона Ларри принял решение не критиковать работу «Маккинси». В конце концов, «Юнайтед» за него заплатили.

– В том, что касается анализа затрат, доклад великолепен, – согласился он, – но без внимания остались традиции «Файфс». Мой доклад позволит взглянуть на ситуацию с другой стороны.

– Замечательно, замечательно. – Бранштеттер снова постучал пальцем по папке «Маккинси»: – Президент и совет это подписали.

– Подписали? Я не понимаю.

– Рекомендации данного доклада должны быть воплощены в жизнь.

– Воплощены? Прости, Джимми, это какое-то недоразумение. Я не принимаю результатов «Маккинси», равно как и наше правление.

– Ты шутишь, Ларри.

Уолтер что-то записал.

– Дайте мне год, – попросил Ларри. – В моем докладе я объяснил, как я собираюсь разобраться с проблемами, на которые указали в «Маккинси».

– Ты сократишь людей?

– Я сделаю все, что необходимо.

– Брось, Ларри. Мы же старые друзья, чего ходить вокруг да около. «Файфс» придется выгнать как минимум половину штата. Ты это знаешь. Я это знаю. Ты намерен это сделать?

– Я не считаю, что сокращение в таком масштабе необходимо. Состояние у компании хорошее. За год мы покроем все убытки.

– Что скажешь, Уолтер? – Бранштеттер обернулся к нему.

– Вопрос весьма простой, – ответил тот. Едва Уолтер заговорил, Ларри понял, что перед ним юрист. – Совет директоров головной компании требует, чтобы рекомендации данного доклада были выполнены целиком и полностью. Согласен мистер Корнфорд на это пойти или нет?

– Нет, конечно. Я приехал объясниться. Обсудить оптимальный путь развития для «Файфс». Я, в конце концов, родился в этой компании. Мой дед ее создал. Мой отец обеспечил ей успех. Полагаю, у меня есть право утверждать, что я знаю о методах «Файфс» больше, чем «Маккинси» или ваш совет директоров.

– В том-то и проблема, – сказал Бранштеттер. – Ты только что самолично ее озвучил, Ларри. Ты родился в этой компании. Видимо, настало время для свежей крови.

– Свежей крови?

– Вопрос весьма простой, – повторил Уолтер. – Согласны вы или нет внедрить рекомендации из данного доклада?

– С какой стати? – Ларри с трудом сдерживался. – Это недальновидно. Доклад – скоропалительный, с кучей фактических ошибок! И односторонний – он рассматривает только финансовую сторону вопроса.

– Нас интересует именно финансовая сторона, Ларри, – ухмыльнулся Бранштеттер.

– Компания – это нечто большее, чем доходы.

Оба американца молчали.

– Вопрос весьма простой, – завел Уолтер по третьему кругу.

– Нет! Не простой! – Теперь Ларри разозлился. – Он сложный, и выходов из ситуации много. Я не могу принять этот топорный, мелочный доклад как руководство к действию.

Опять повисло молчание.

– Правильно ли мы понимаем, – спросил Уолтер, – что вы подаете в отставку?

Только тут до Ларри дошло. Его решили выгнать.

– Нет, – сказал он. – «Файфс» – моя семья. Как можно уйти в отставку из семьи?

Он перевел взгляд с Уолтера на Джимми и обратно. Было ясно, что решает тут Уолтер.

– Вы хотите сказать, что, если я откажусь внедрить эти рекомендации, меня выгонят?

– Правильно ли мы понимаем, – спросил Уолтер, – что вы подаете в отставку?

– У меня есть время подумать?

– Нет, сэр.

– Нет? И вы просите меня выбрать между рабочими местами тысячи сотрудников моей компании и моим собственным?

Ответа Ларри не получил.

– Кажется, вопрос действительно весьма простой, – рассмеялся он. – Вы уже все решили. Половину сотрудников уволят. Единственный вопрос в том, уволят ли и меня. – Он отвернулся, глядя в окно, чтобы не видеть этих лиц. – Я считаю данную стратегию в корне неверной. Я не могу управлять компанией на таких условиях. Если столько жизней будет разрушено из-за вашей близорукости и жадности, джентльмены из «Юнайтед фрут компани», то пусть и моя жизнь будет уничтожена. Вы решили потопить отличную компанию. Как капитан я предпочту пойти на дно вместе с ней.

– Правильно ли мы понимаем, – вопросил Уолтер, – что вы подаете в отставку?

– Да, – ответил Ларри, – правильно.

39

Шофер из «Файфс» Ларри в Хитроу не встретил. Утомленный перелетом, он собирался взять такси до дома, но вместо этого попросил таксиста ехать до Пикадилли. В кризисную пору отчаянно хотелось быть с коллегами; почти так же отчаянно не хотелось объясняться с Джеральдиной.

После Нового Орлеана Лондон выглядел скучно и бедно. Начал накрапывать дождь, и над тротуарами раскрылись черные зонты. Ларри трясся на сиденье, закрыв глаза и готовясь сообщить шокирующие новости. Он по-прежнему верил, что поступил правильно, и был готов за это заплатить. Но заплатить придется и многим другим людям.

Было от силы полчетвертого, когда такси подъехало к дому пятнадцать по Стреттон-стрит. Ларри затащил чемодан через тяжелые двери в темный коридор, где в небольшой каморке сидел швейцар Стенли.

– Мистер Лоуренс, сэр!

– Привет, Стенли. Прости, выгляжу, как бродяга. Приехал прямо из аэропорта. Я брошу это у тебя.

Он поставил чемодан и пошел к лестнице.

– Сэр! – крикнул Стенли. – Сэр! Простите, мистер Лоуренс!

Ларри обернулся:

– Что такое, Стенли?

– Я не имею права вас пускать, сэр.

– Меня?

– Все ваши вещи были отправлены вам на дом, сэр. В вашем кабинете теперь мистер Анджелотти.

– Мистер Анджелотти?

– Новый начальник, сэр. – Стенли прятал глаза. – Он прибыл в среду.

– В среду!

– И, сэр… мистер Лоуренс, сэр. Нам всем очень больно было узнать о мистере Уильяме, сэр… – Теперь Стенли смотрел на Ларри затуманившимся взглядом. – Говорят, для нас все кончено, сэр.

Ларри изо всех сил пытался осознать сказанное. И отвечать как можно корректнее.

– Ничего не кончено, – заверил он. – А теперь объясни, что случилось с отцом?

– С вашим отцом, сэр? Вам никто не сообщил? Он умер, сэр. Мы этим утром узнали. Мне так жаль, сэр. Он был достойным человеком.

* * *

Возвратившись домой на Кэмден-Гроув, Ларри обнаружил, что ситуация полностью под контролем. Джеральдина всегда отлично справлялась с кризисными ситуациями. Она договорилась с похоронным бюро. Комнатой для прощания с покойным выбрала библиотеку. Сообщила всем, кому нужно.

– Я пыталась до тебя дозвониться, – объяснила она.

Ларри почти онемел от ужаса и тоски. После увольнения и долгого перелета это горе почти сломало его.

– Когда? Как?

– Вчера вечером. Позвонили, чтобы сообщить новости с работы. Мы как раз ужинали. Куки позвала Уильяма к телефону. Он поговорил и, вернувшись в столовую, сказал: «Они поставили американца управлять компанией». Потом оперся о стол и рухнул на пол.

– Боже правый! – хрипло прошептал Ларри.

– Врач сказал, обширный инфаркт. Смерть наступила мгновенно.

– Папа, – повторял Ларри, – о папа.

– Мне так жаль, Ларри. Что я могу сделать? Только скажи, чем я могу тебе помочь.

– Ты отлично справилась. Ты все сделала. Я не знаю. Не могу думать.

– Нужно организовать похороны, – робко прошептала она.

– Да. Да, конечно.

– Я все возьму на себя, если хочешь.

– Да, пожалуйста.

Он направился в библиотеку. Шторы здесь были задернуты, по обе стороны от открытого гроба стояли горящие свечи. Отец лежал в гробу, похожий на плохо сделанную куклу. Ларри встал на колени и помолился. Но отца здесь больше не было.

Он поднялся по лестнице на третий этаж, в ту часть дома, где всю жизнь жил отец. Из небольшой гостиной можно было пройти в спальню, ванную и уборную. Здесь царили чистота и порядок, как любил отец. Ларри часто бывал тут в детстве, но последние годы захаживал редко. Он закрыл дверь на лестницу, желая побыть в одиночестве там, где еще ощутимо отцовское присутствие. В полубреду от усталости, он шел по комнатам, прикасаясь к вещам, которых каждый день касался отец: стеганый темно-красный халат, помазок для бритья из барсучьего волоса, бриллиантин, добавлявший легкий блеск седеющим волосам. На прикроватном столике лежали четки и карманный молитвенник с шелковой закладкой там, где ее оставили вчера. Каждый день отца начинался и кончался молитвой. Разве может он быть мертвым?

В маленькой гостиной стоял аналой, хотя Ларри никогда не видел, чтобы отец там молился. Должно быть, он делал это по ночам. Подушка для коленей была глубоко промята.

Ларри встал на колени, уперся локтями в подлокотник и опустил голову на руки.

– Господи Иисусе Христе, – прошептал он, – прими моего возлюбленного отца в лоно свое. Даруй ему мир и покой, которых он заслужил. Расскажи ему, как я им восхищался. Передай ему, что он был единственным действительно хорошим человеком, которого я знал. Скажи ему, что я любил его всю жизнь. Скажи ему… скажи ему… скажи ему… папа… не бросай меня сейчас. Не бросай меня. Папа, как же ты мне нужен.

Он расплакался, рукава его пиджака намокли от слез.

Когда слезы иссякали, Ларри поднял глаза и в открытые двери гардеробной увидел на стене над комодом цветное пятно. Моргая, он вытер глаза. Затем встал и пошел в гардеробную. Там, рядом с чередой костюмов, которые носил отец и которые до сих пор хранили знакомый запах, на стене висели две маленькие картины. Два вида на холм Маунт-Каберн с церковью на переднем плане. Две картины, написанные сыном, разочаровавшим отца, купленные в Лестерской галерее пять лет назад отцом, который хотел, чтобы его сын был счастлив.

* * *

Requiem aeternam dona eis Domine.[36]

Кармелитская церковь была забита людьми. Оглядывая ряды собравшихся, Ларри заметил членов правления, директоров, управляющих, складских рабочих, швейцаров, обслуживающий персонал; капитанов судов и членов экипажей; представителей компании с Ямайки и из Гондураса, с Канар и из Камеруна. Это люди, ради которых работал его отец. Это люди, ради которых стремился работать и Ларри. А теперь все кончено.

Нет, не так все должно было быть. Смерть отца следовало прославить как завершение праведной жизни, признавая и увековечивая его достижения. Он создал компанию, которой надлежало его пережить. Но стоило ему отойти от дел – достойно, ничего не попросив для себя, – как набежали мародеры и грабители, чтобы уничтожить его наследие.

Кто они, эти могучие повелители мира, президенты далеких империй, глядящие холодными глазами на приходно-расходные «простыни», превращая их в саваны? Зимюррэй, Бранштеттер, «Маккинси» и прочие, – какому богу они поклоняются? Во имя какой великой цели они эксплуатируют своих рабочих и губят государства?

Dies irae![37]

Тварь живая содрогнется,

В день, что Судия вернется,

Коемужды все зачтется![38]

Покуда остальные скорбели, Ларри пылал гневом. На себя в том числе. Отец доверил ему компанию, он обещал сберечь ее, но не смог.

Я убил своего отца.

Libera me, domine.[39]

– Избави меня, Господи, от смерти вечной в тот страшный день, когда содрогнутся небеса и земля, когда явишься Ты судить род людской на муки огненные.

Ему было страшно одиноко в машине, ехавшей за гробом, рядом с Джеральдиной в элегантном трауре, во главе колонны автомобилей, направляющейся из Кенсингтона в Кенсал-Грин. А потом он стоял у могилы, глядя, как священник окропляет гроб святой водой, и едва не смеялся над глупым фарсом.

Моего отца здесь нет.

– Да упокоится в мире душа его, как души всех верных, ушедших милостию Божьей.

Какой милостию? Хорошие люди сломлены, а люди жестокие – торжествуют. Се лежит человек, оставленный Богом. Он создал дело ради блага ближних. Ему сказали, что малый доход – это все же доход. И солгали.

Не надо покоиться в мире, папа. Встань пред престолом небесным в гневе своем. Пробуди ярость Господа Воинств Небесных. Пришел срок судить род людской на муки огненные.

* * *

– Никак не пойму, – спрашивала Джеральдина мягко, но настойчиво. – Почему ты все-таки уволился?

– Не то чтобы я сам уволился. Я еще был на встрече, а в Лондоне уже освобождали мой кабинет.

– Но ты сказал, что уволился.

– Это так. – Эта версия позволяла Ларри сохранить остатки чести. Когда его попросили руководить кровавой расправой над компанией его отца, он отказался.

– У меня не было выбора, – устало ответил он.

Похороны окончились. Гости ушли. В высоком темном доме остались только Джеральдина и он.

– Я уверена, что ты прав, милый, – продолжала Джеральдина. – Просто я, увы, не могу этого понять. Почему ты не смог остаться и сделать все возможное, чтобы улучшить ситуацию? Я не пойму, чего ты хотел добиться, подав в отставку.

– Почему я должен был сохранить рабочее место и все блага, когда другие этого лишатся? Поступи я так, у меня бы ничего за душой не осталось. Кроме должности, зарплаты и машины. Думаешь, я смог бы смотреть в глаза коллегам, собирающим вещи со столов и плетущимся прочь, в никуда?

– Да, это я понимаю, милый. Но почему ты решил, что так лучше? Я не понимаю, как твоим коллегам поможет то, что ты тоже лишился работы.

Ларри внимательно посмотрел на жену. Она словно живет в какой-то другой далекой вселенной. Ничто ее не волнует. Она остается по-прежнему собранна и невозмутима.

– Ты жалеешь о моем статусе, зарплате и машине?

– А что, не надо? На что мы будем жить? Хотя бы этот дом нам принадлежит?

– Да, Джеральдина, – ответил Ларри, – этот дом нам принадлежит. И дом во Франции. У нас есть акции компании. Голодать не будем. Кроме того, мы еще молоды. Мы можем работать.

– Что ты намерен делать?

– Не знаю.

И тут он понял, что кое-что, по крайней мере, знает. Вместе с этим знанием пришло сочувствие.

– Джеральдина, прошу тебя! Давай перестанем притворяться.

– В чем притворяться?

Но она была напугана. Она все поняла.

– Наш брак не сложился. И не складывается. Мы не приносим друг другу счастья.

Джеральдина отвернулась. Ее била дрожь.

– Я сделала все, что смогла, – прошептала она. – Я старалась и стараюсь.

– Я знаю, что это так. Это не твоя вина. Просто так вышло. – Но, Ларри, мы все еще женаты. С этим ничего не поделать.

– Мы можем развестись.

Джеральдина ахнула, точно от боли:

– Развестись! Нет!

– Тогда ты сможешь найти человека, которого действительно сможешь любить. Ты молода. Ты красива. И ты не хочешь остаток жизни провести здесь со мной. Ты сама это знаешь.

– Но, Ларри! Святой обет! Его нельзя нарушать.

– Это просто слова.

И снова – «ах!».

– Просто слова! И церковь – просто слова? И любовь Бога – просто слова? Мы должны поступать как заблагорассудится, думать лишь о своих желаниях, жить и умирать, будто животные?

– Но, Джеральдина…

– Какая разница, если мы с тобой не настолько счастливы, насколько нам хотелось бы? Мы справимся. Мы знаем, как исполнять свои обязанности. Мы женаты. В радости и в горе, покуда смерть не разлучит нас. Мы с тобой принесли клятву. Вот что важно, Ларри. Вот камень, на котором мы стоим. Ничто и никогда этого не изменит. – Она схватила его за руки. – Мы связаны навсегда, Ларри.

– Слишком поздно, – сказал он.

– Слишком поздно? Как может быть слишком поздно?

– Я зашел слишком далеко. Мне жаль. Просто я так больше не могу.

Она разжала руки. В ее голосе послышалась горечь.

– Это Китти, ведь так?

– Нет…

– Ты никогда ее не получишь! Она замужем за другим. Я знаю, что ты любишь ее. Я всегда это знала. Думаешь, я слепа и глуха? – Боль и гнев исказили ее черты. – Каково, думаешь, мне было видеть, как ты ухлестываешь за ней, играя в свои детские игрушки? Но я сказала хоть слово? Ни единого! Каково мне было знать, что мой муж любит другую женщину? Но я хоть раз просила тебя не оскорблять меня ее присутствием в моем доме? Никогда! Ни разу! Я твоя жена. Я понимаю свой долг. Но понимаешь ли ты свой? Ибо, поверь мне, ради спасения своей бессмертной души ты должен исполнять свой долг! Она тебе не достанется, Ларри. Неужели ты готов пожертвовать бессмертием души, готов вечно гореть в аду ради какой-то глупой бабенки?

– Да, – ответил Ларри.

– О! – Джеральдина закрыла лицо руками. – Что с тобой? Во что ты превратился?

– Ты права, – произнес Ларри, – Китти мне не достанется даже ценой бессмертия души. Но дело не в Китти. Дело во мне и в тебе.

Она ждала, не отнимая рук от лица. Сомнений у него больше не осталось. Каким-то образом смерть отца и утрата компании дали ему свободу.

– Мы с тобой должны расстаться. Ради меня и ради тебя. Я поделюсь с тобой всем, что имею. Я отдам тебе этот дом. Ты не будешь бедствовать. Мы оба должны начать заново.

Джеральдина заплакала.

– Мне жаль, что я не оправдал твоих ожиданий, – сказал Ларри, – мне жаль, что я подвел тебя. Я многих подвел. Я постараюсь измениться к лучшему.

– Пожалуйста, Ларри. – Джеральдина вдруг успокоилась. – Пожалуйста, пообещай мне одно. Поговори со священником.

– О моем браке? Что священник может знать о браке?

– Священник знает волю Божью.

– Воли Божьей не знает никто. Ни священники. Ни папа римский. Ни сам Бог. У Бога нет воли. Бог есть лишь слово, которым мы обозначаем все сущее и нашу надежду на то, что у всего этого есть смысл. Но больше ничего нет. Только надежда.

– Ты сам знаешь, что не веришь в это.

– Кто знает, во что я теперь верю? Все меняется.

Джеральдина молчала. Ларри не смотрел на нее, стыдясь и боясь взглянуть ей в глаза. Собственное тело казалось ему скованным и грузным.

– Ларри?

– Да?

– Мне страшно.

Тогда он посмотрел на нее. Джеральдина стояла перед ним, скрестив руки на груди и опустив голову, как ребенок, готовый к наказанию.

– Не надо так, – произнес он печально.

– Да что же со мной не так? Почему никто меня не любит?

– Это неправда. Неправда.

– Почему я так одинока? Что я натворила, чем заслужила? Пожалуйста, скажи мне. Я постараюсь больше так не делать.

– Ничего ты не сделала, милая. Ничего.

Ни обиды, ни попытки решить проблему. Лишь мягкость, вызвавшая в нем жалость. Но это ничего не меняет.

– Иногда что-то просто не получается. Вот и все.

40

Китти шла впереди, девочки бежали следом.

– Это здесь? – кричала Памела. – Это здесь?

Эд и Ларри с корзинками и пледами замыкали процессию. Оставив машину внизу, в Глинде, компания отыскивала, где восемь лет назад устраивала пикник.

– Нет, – крикнула Китти, – дальше. Среди деревьев.

В золотом октябрьском свете рыжие склоны Даунс исподволь переходили в красноватые лоскуты полей. Китти ликовала, потому что приехал Ларри, а Эд был сегодня в настроении. Вот они медленно поднимаются на холм и смеются, как и много лет назад.

– Здесь! – воскликнула Элизабет. – Нашла!

Малышка стояла у края рощицы.

– Тут кругом крапива! – возмутилась Памела. – Фу!

– Чуть дальше, – показала Китти.

Она помнила все до мелочей. Ничего не изменилось. Кроны деревьев, высящихся по-над склоном, куда реже, чем в тот день, но тогда был июнь, самое начало лета. Догнав девочек, Китти подтвердила, что они наконец на месте.

– Это я его нашла! – похвасталась Памела.

Элизабет, разумеется, была другого мнения:

– А вот и нет!

Но ссоры не последовало – обе были счастливы, потому что скоро пикник и с ними отец и Ларри.

Элизабет сразу же уселась в центре расстеленного пледа. Из корзины извлекались лакомства:

– Сэндвичи с патокой! Мясо!

– Это холодная баранина, милая.

– Мамочка, можно мне сидра?

– Нет, Памела. Есть апельсиновый сок.

– Ты уверена, что мы были именно здесь? – спросил Ларри.

– Абсолютно. Ты сидел там. Я здесь, а Луиза – здесь.

– Бедная Луиза. Мне кажется, это нечестно.

– Тебе правильно кажется, Китти, – отозвался Эд. – Когда до тебя наконец дойдет, что жизнь вообще нечестная штука.

Ларри ухмыльнулся:

– Как там было? Порыв и слава?

– Что-то насчет стрелы в полете, – вспомнила Китти.

– Господи! – воскликнул Эд. – Неужели я такое говорил?

Ларри наполнил кружки и встал.

– Мои дорогие друзья, – начал он. – Дети моих дорогих друзей.

Памела улыбнулась:

– Ты смешной, Ларри.

– Вы видите, я бедное голое двуногое животное…

– Ты не голый, – возразила Памела. – На тебе одежда.

– Тише. Это говорит король Лир в степи. Он, как и я, все потерял: ни работы, ни отца, ни жены.

– А что, у Лира была жена? – встрял Эд. – Ну да, королева Лир, нарожавшая ему таких дочерей. Правда, о ней мало что известно.

– Обязательно надо перебивать? Я тут, можно сказать, душу изливаю, а ты…

– Продолжай, Ларри, – сказала Китти.

– Вот это, собственно, и есть человек. – Ларри поднял кружку с сидром. – Неприукрашенный человек. Долой, долой с себя все лишнее! – Он посмотрел на девочек. – В пьесе в этот момент он раздевается догола. Я над вами сжалюсь. Мой тост – выше чары!

Все с готовностью встали и подняли кружки.

– Мой тост – за свободу!

– За свободу! – закричала вся компания.

А потом уселась и принялась за еду.

– Как жалко, что ты потерял работу. – Китти повернулась к Ларри: – Ты ведь так ее любил.

– Все кончено, – ответил Ларри, жуя вареное яйцо. – Унесено ветром.

– Он рад как дембель, – ухмыльнулся Эд. – Потому что свалил от Джеральдины.

– Эдди! – одернула Китти.

– Знаешь, мы ее терпеть не могли, – бесстыдно заявил Эд. – Джеральдина была… – Ларри взмахнул вилкой. – Джеральдина есть. Джеральдина будет.

Китти разобрал смех.

– Вот вам и Джеральдина!

– Чем теперь займешься? – поинтересовался Эд. – Станешь жить в праздности и богатстве?

– Ни за что! – возмутился Ларри. – Я не такой праздный, да и не настолько богатый. Буду искать работу. В поте лица стану есть хлеб свой.

– Фу! – воскликнула Элизабет и тут же глянула на Памелу – удостовериться, что все поняла правильно.

– В таком случае, – сказал Эд, – есть идея. Может, Китти уже сказала тебе, что мои труды на ниве винной торговли подошли к естественному финалу. Не хочешь занять мое место? Выкупил бы мою долю, а? У меня будут деньги, у тебя работа.

– Когда ты это выдумал, Эд? – изумилась Китти.

– Когда Ларри рассказал нам, что его выперли.

– Я в винах не разбираюсь.

– Те же бананы, только родятся во Франции и зреют дольше.

– Надо подумать. А сам-то чем займешься?

– О, что-нибудь соображу.

– Ларри. – Памела забралась к нему на колени. – А правда, что ты больше не женат на Джеральдине?

– Скоро не буду.

– Получается, ты можешь жениться на мне? Когда вырасту, конечно.

– Получается, да.

– Тебе придется подождать, пока мне не станет шестнадцать. Всего девять лет осталось.

– Но, милая, я ведь за это время стану дряхлым стариком!

– Может быть, – согласилась Памела, – там посмотрим. – Да, думаю, так будет мудрее.

– А как же я? – возмутилась Элизабет. – А я за кого выйду?

– Можешь выйти за Хьюго, – предложил Эд.

– Нет, – заявила Памела, – Хьюго, чур, мой!

Все засмеялись, кроме Элизабет.

– Вот так всегда, – пробурчала она. – Все Пэмми, а другим ничего.

Сытые, они откинулись на плед и смотрели на проплывающие облака. На Китти, лежавшую между Эдом и Ларри, забралась Элизабет.

– Может, сходим на Каберн? – спросила Китти.

– Идите вы с Эдом, – предложил Ларри, – как в прошлый раз.

– Хочешь? – Китти повернула голову к Эду и улыбнулась.

– Конечно.

– Я тоже пойду, – вызвалась Памела.

– И я! – крикнула Элизабет.

– Нет, – строго сказал Ларри, – все, кто собирается за меня замуж, остаются и тренируются.

– Тренируются? – недоверчиво переспросила Памела.

– Тренируются быть замужем. Я буду вам раздавать указания, а вы не будете их выполнять.

Девочки с удовольствием остались с Ларри. Эд и Китти поднимались по склону. Игра внизу уже началась:

– Памела, завари-ка мне чайку!

– Не буду! – весело крикнула Памела.

А Китти и Эд поднимались все выше, и скоро голосов внизу стало не слышно.

– У тебя там отличный друг, Эд.

– Я знаю.

Они пошли по длинной гряде и вниз по скользкому склону к седловине, затем поднялись по другой стороне и забрались на самую высокую точку Даунс. И стояли там, рядом, держась за руки и глядя на открывающиеся просторы – холмы и море.

– Помнишь, парк был забит палатками? – спросила Китти. – А бухта – кораблями.

– Я не забыла, что ты тогда сказал.

– А что я сказал?

Китти смотрела вниз, на излучину реки и Нью-Хейвен.

– Ты сказал, что река бежит, пока не встретится с морем, где сможет обрести покой.

– Полагаю, это не лишено смысла.

Оба молчали, глядя на море. И думали, как, стоя здесь в порывах теплого ветра, они поцеловались в первый раз.

– Мне так жаль, что ты не был счастлив, – произнесла Китти.

– Это не твоя вина. Просто такой уж я человек.

– А кажется, будто я виновата.

Он обнял ее и улыбнулся – точ-в-точь прежний Эдди.

– Ты мой милый ангел, – сказал он, – я так тебя люблю. – И я тебя люблю, славный мой.

– Больше всего на свете я хочу, чтобы ты была счастлива. – Это не важно, – ответила Китти. – Кроме того, сейчас я счастлива.

– Поцелуешь меня?

– Конечно.

Поцеловав Китти, он прижал ее к груди и надолго замер, склонив голову на плечо и закрыв глаза.

* * *

Вернувшись домой и разгрузив машину, Эд выкатил старый велосипед.

– Прокачусь, – объяснил он.

Он поехал в Нью-Хейвен через сонный Сифорд, потом вниз по длинному склону к бухте Какмер и дальше на другую сторону, налегая на педали, чтобы въехать на высокую гряду над Фристоном. Затем дорога снова пошла под уклон, а у леса опять стала подниматься. Изрядно уставший, Эд продолжил путь пешком, ведя велосипед за руль. На вершине он снова запрыгнул в седло и поехал по дороге в сторону скал Бирлинг-Гэп. Солнце медленно опускалось за спиной, а впереди тянулась собственная тень. От Бирлинг-Гэп до Бичи-Хед можно пройти только пешком. Эд закатил велосипед на лужайку, положил на землю, снял куртку, свернул ее и засунул в велосипедную корзину. В нагрудном кармане куртки лежали два письма. Эд огляделся. Позади полого спускался Даунленд, впереди мерцало море, взлохмаченное ветром, грязно-желтое у берега, серо-голубое дальше. На краю прилепилось невысокое кирпичное сооружение – остатки дозорной башни, ныне превращенные в смотровую площадку. Внутри вдоль стен, образующих восьмиугольник, стояли деревянные скамьи. Снаружи блестела новенькая табличка.

На этом берегу и в окрестностях Даунс во время Второй мировой войны 1939–1945 гг. бойцы союзных войск защищали свою родину.

Табличку повесили тут в память о подвиге солдат и офицеров службы наземного наблюдения, ВВС, женской вспомогательной службы ВВС, отрядов местной обороны и отрядов ПВО.

Также эта мемориальная доска призвана увековечить память об историческом рейде на Дьеп 1942 г. Радиолокационную поддержку во время рейда оказывал радар, стоявший на этом мысу. На Бичи-Хед снова мир. Но самоотверженный подвиг и патриотизм тех, кто выполнял свой долг на этом участке побережья в годы величайших испытаний нашей страны, не будут забыты.

А ниже дата: «16 октября 1949 г.».

Прочитав и криво усмехнувшись, Эд зашагал дальше. Он подошел по краю обрыва к тому месту, где меловой склон образует неровный выступ, и остановился, глядя вниз на красно-белый маяк. Волны мягко ударялись о мол у бетонного основания. Наступил прилив, и в пяти сотнях футов под ним море жалось к подножию огромных белых скал. Эд посмотрел выше, на мутный горизонт над морем. Где-то там – Дьеп и пляж, где он думал, что умрет, но не умер.

Над Бичи-Хед снова мир.

Сегодня Эд был счастлив – впервые за долгие месяцы; возможно, даже за годы. Уже хорошо.

С моря тянул легкий бриз. Эд вдохнул соленый воздух, снова чувствуя себя молодым и сильным. Вечерний свет проложил по воде яркую мерцающую дорожку к горизонту.

Жить как стрела в полете. Как он, должно быть, смеется, Rex Mundi, князь мира сего. Всего пара коротких шагов к свободе.

Эд резко шагнул к краю и прыгнул. В стремительном полете он раскинул руки, словно пытаясь затормозить падение. На полпути он стукнулся об острый скальный выступ, разодрав бок и перевернувшись в воздухе. Уже внизу разбитое тело снова ударилось о скалу. И, отскочив, покатилось вниз навстречу податливой воде и незыблемым камням.

* * *

Письмо к Ларри гласило:

Дорогой Ларри. Прости, но я больше не могу. Я сделал все, что мог, чтобы обеспечить Китти и девочек. Поверь, я пахал как вол. Компания в хорошем состоянии. Я не жду, что меня поймут, но ты, думаю, поймешь. Ты давно меня знаешь. Все просто: жизнь давно стала для меня пыткой. Я не знаю, почему так вышло. Тьма всегда здесь, она ждет меня. Я стараюсь держаться подальше от людей. Я знаю, что мое несчастье тяготит и печалит всех моих близких. Так что это единственный способ их уберечь. Дружище, не злись на меня за то, что я сейчас напишу. Поверь, я пытаюсь хоть как-то загладить вину. Я знаю, ты любишь Китти, ты полюбил ее с первого взгляда. Думаю, и она тебя любит, что не умаляет ее любви ко мне. Я всегда знал, что ты можешь сделать ее счастливой, а у меня это никогда не получится. Я эгоист, я цеплялся за нее слишком долго, но теперь ты свободен и можешь быть с ней, а значит, я должен уйти. Не жалей меня. Будь счастлив вместо меня. Ты представить не можешь, как часто я об этом мечтал. Спасибо, друг мой, за твою бесконечную доброту. Ты хороший человек. Мне никогда не стать храбрее тебя. Люби Китти и моих девочек вместо меня. Ты справишься с этим куда лучше. До свидания, дорогой друг. Я больше не боюсь тьмы. Наконец-то я отдохну.

Другое письмо было адресовано Китти:

Любимая моя, единственная. Кроме любви к тебе внутри меня не было ничего светлого. Твоя ответная любовь стала для меня чудом. Но у каждого свой путь. Я больше не буду тащить тебя за собой на дно. Не надо думать, будто твоя обязанность – спасать меня. Я знаю, сколько причинил тебе боли. И этого не извинить. Поэтому я решил уйти. Родная моя душа, ты так прекрасна, так молода, у тебя вся жизнь впереди. Почему ты должна обрекать себя на тьму вместе со мной? Я делаю это не ради тебя, я делаю это для себя, чтобы наконец освободиться. Но теперь и ты будешь свободна. Милая моя, я знаю, что ты меня любишь. Я знал это всегда. Но я знаю, что Ларри ты тоже любишь. Не стыдись этого. Разве можно его не любить? Теперь, когда и он свободен, я могу уйти. Люби Ларри, милая, он заслуживает твоей любви. И помни меня, и меня тоже люби, и знай, что я, наконец, обрел покой. Не стоит ненавидеть меня за то, что я покидаю тебя. Не злись. Скажи лишь: он старался, а когда выбился из сил, прилег поспать. Поцелуй за меня девочек. Скажи им, если рай все-таки существует, я буду их ждать. Скажи им, я ухожу с высоко поднятой головой, по-прежнему штурмуя тот роковой пляж, ухожу как солдат. Скажи им, я буду вечно любить их. И тебя. Если нам суждено встретиться, то это произойдет там, где ведомы все вещи, и ты простишь меня.

Спокойной ночи, любимая. Я засну в твоих объятиях, и боль прекратится.

41

Ларри взял все хлопоты на себя. Тело обнаружила береговая охрана. Скромная панихида прошла в иденфилдской церкви: Китти молчала, и глаза ее были сухи. Похоронили Эда на кладбище при церкви. Некролог в «Таймс» был полностью посвящен событиям августовского дня восьмилетней давности, когда Эдвард Эйвнелл заслужил Крест Виктории.

Памела рыдала в объятиях матери, но сама Китти почти не плакала. Горе парализовало ее. Горе и злость: она не могла простить Эду ту боль, что он причинил им всем. Какая самоуверенность – решить за нее, как ей будет лучше. Лежа ночью в опустевшей постели, она говорила с ним. Не плакала, но горько и упорно твердила:

– Кто дал тебе право уходить? Что такого в твоем страдании, отчего оно невыносимее, чем у прочих? Разве ты не понимаешь, что натворил? Ты достиг небытия. А как же мы? Теперь наше горе бесконечно. Мы уже ошиблись, слишком полюбив тебя. До конца наших жизней ты будешь стоять у нас перед глазами, неизменно доказывая, что горе в итоге побеждает.

Ларри и Китти не пытались утешать друг друга. Ларри бросил все силы, чтобы поддержать благосостояние семьи, и помогал Хьюго с импортом вина. К тому моменту, когда Хьюго попросил его стать полноправным партнером в фирме, Ларри уже стал незаменимым.

– Теперь, когда Эд получил то, чего хотел, – говорила ему Китти, – ты обязан приглядывать за нами, хочешь ты того или нет.

Она не имела в виду другую просьбу Эда. Его поступок словно парализовал ее волю. Ей не хотелось больше ничего. Отталкивала самая мысль воспользоваться его уходом. Столь жестокое и расточительное отрицание жизни не может иметь хороших последствий. Ни для кого.

Трехлетняя Элизабет, тихая и добродушная, горевала недолго: отец так часто и так надолго исчезал, что его смерть оставила не такой уж глубокий след. У Памелы тоска сменилась недоумением. Девочкам не сказали всей правды. Они знали, что он поехал на прогулку, и произошел несчастный случай. Возможно, сердечный приступ, отчего он упал и разбился насмерть.

– Какой же это случай? – удивлялась Памела. – Почему он так близко подошел к краю? Я не понимаю.

– Мы не знаем, – ответил Ларри. – Пришло горе. Нам осталось лишь помогать друг другу.

– Как? Как мы должны друг другу помогать?

– Любить друг друга.

– Ты будешь любить меня и Элизабет? Ты будешь любить маму?

– Да. – Он кивнул.

– Ты женишься на маме?

– Не знаю.

– Не женись, я не хочу, – попросила Памела. – Подожди, я вырасту и выйду за тебя.

– Хорошо, – согласился Ларри.

* * *

Ларри в одиночестве отправился к Бичи-Хед – в своего рода паломничество. Он не мог знать, где стоял Эд в последние секунды своей жизни, но ближе к нему было теперь уже не подобраться.

По жухлой траве бродили незнакомые чужие люди, искоса поглядывая на Ларри. Понятно, о чем они думают. А вдруг и этот прыгнет? А вдруг сейчас свершится очередной непоправимый и непростительный акт самоуничтожения?

«Я мог бы это сделать. И они могли бы. Вот что поражает. Всего пара шагов, еще пара, и сказочке конец.

Но не для нас.

Мой самый лучший, самый старый друг. Мне снится, как я бегу за тобой, что я успеваю сюда, на обрыв, вовремя. Ты стоишь здесь, еще не совершив задуманного, и я кричу тебе: «Стой!» Ты оборачиваешься, видишь меня и ждешь. Я беру тебя за руку, я крепко держу тебя и говорю: «Пойдем домой». Ты, как обычно, криво ухмыляешься, отходишь от края, и мы возвращаемся вместе. Ты катишь свой велосипед. Там, в кармане твоей куртки, два письма, которые никогда не доставят адресатам.

Я так давно тебя любил. Как ты мог меня бросить?»

* * *

К Ларри приехал Руперт Бланделл. Несколько смущенный, что неудивительно, ведь они не встречались с тех пор, как Ларри развелся с Джеральдиной. Как выяснилось, Руперт узнал о гибели Эда из некролога.

– Сказать, что я был потрясен, – это ничего не сказать! Не знаю почему, но мне всегда казалось, что Эд неподвластен смерти.

– И мне временами тоже.

– Он был такой… – Руперт замялся, подбирая слово, – жизнерадостный.

– Временами, – повторил Ларри.

– Полагаю, это был его собственный выбор.

– Да.

– Господи. Бедняга!

Кажется, сказать больше нечего.

– Как Джеральдина? – помолчав, спросил Ларри.

– Джеральдина? – Руперт снял очки и протер их кончиком галстука. – А ты как думаешь? Тоскует. Злится.

– Жаль.

– Говорит, тут не обошлось без другой женщины.

– Ну да.

Руперт, снова надев очки, посмотрел на Ларри.

– Она считает, ты нарушил одно из важнейших положений церковного права.

– Не собираюсь оправдываться, – ответил Ларри, – но если уж говорить о церковном праве, то для расторжения брака у меня были, так сказать, законные основания.

– Догадываюсь. Что-то такое у нас уже было.

– Я так и понял.

– И все же давай внесем ясность, – произнес Руперт после паузы. – Хочешь сказать, брак так и не был осуществлен через плотский союз?

– Именно.

Руперт склонил голову будто в молитве.

– «Наследье плоти, – прошептал он, – как такой развязки не жаждать?» – И покачал головой. – Гамлет, правда, о смерти говорит. Эд Эйвнелл, кто б мог подумать. – Он поднял глаза и встретил недоуменный взгляд Ларри. – Люди всегда оказываются куда сложнее, чем нам кажется.

Он встал.

– Ну, я, пожалуй, пойду.

Ларри пошел проводить его до машины.

– Еще один вопрос. Спрашиваю, потому что сестре он покоя не дает. Что стало с твоей верой?

– Кажется, подрастряслась в пути. Дорога была ухабистая.

Рассказывая Китти о визите Руперта Бланделла, Ларри сообщил и о предположениях Джеральдины, будто всему виной другая женщина. Китти расхохоталась – впервые после смерти Эда.

– Другая женщина? То есть я?

– А кто же?

– Ох, Ларри. Вот кем никогда не бывала, так это «другой женщиной».

– Понятия не имею, с чего Джеральдина это взяла. Я не говорил ей.

– Такие вещи и говорить не нужно.

– Нет, нужно.

Китти улыбнулась в ответ, и Ларри вдруг стало ясно, что горе однажды отступит.

– Я люблю тебя, – сказал он. – Я хочу одного: быть с тобой. Засыпать возле тебя вечером и просыпаться рядом с тобой утром.

Тогда Китти поднесла его руку к губам – странный и старомодный жест, знак смирения, печали и благодарности:

– Я тоже.

Ларри обнял ее, и они слились в поцелуе – страстном, долгом и таком долгожданном. А потом Китти заплакала, горько-горько – тоже впервые после смерти Эда.

– Я правда очень любила его, – всхлипнула она.

– Я тоже.

Эпилог

2012

Спустившись к завтраку в свое последнее утро в Нормандии, Элис никого не застала. Дом был наполнен тишиной и солнцем. Завтрак ждал ее на террасе. Пришел Гюстав с кофе и свежим хлебом. Но где бабушка?

После завтрака Элис вышла на лужайку, со всех сторон окруженную лесом – без единой тропки – а может, со множеством. Сделав несколько шагов по хрустящей лесной подстилке, Элис остановилась среди гладких стволов, блужая мыслями среди призраков прошлого.

И вдруг поняла: чем глубже заглянуть в былое, тем яснее станет будущее. Твоя собственная жизнь тотчас удлинится в обе стороны. История, рассказанная бабушкой, будто подняла Элис высоко-высоко, показав оттуда ее место во времени. И от этой беспредельности почему-то стало легче. Сколько всего может вместить одна жизнь!

Когда она вернулась в дом, Памела уже завтракала на террасе. Элис решила выпить чашку кофе за компанию.

– Я тут подумала, – сказала бабушка. – Прежде чем ты уедешь, нам нужно навестить могилы.

– Могилы?

– Они похоронены здесь, в Бельнкомбре. Мама и Ларри. Ларри умер в восемьдесят четыре года – не так уж плохо. У меня на руках.

– Здесь?

– Да. Это был его дом. Здесь они прожили последние годы.

Почему-то это поражало. «Я могла встретить их, – думала Элис. – Я могла знать их».

– Я обожала Ларри, – сказала Памела. – Я серьезно хотела выйти за него.

– Но вышли за Хьюго.

– Да. Бедный Хьюго. Какой-то сплошной Фрейд. Хотя не могу избавиться от мысли, что Фрейд все переврал. Я с мамой никогда не соперничала: слишком ее любила. Нет, даже не так. Я хотела быть моей мамой.

* * *

Они приехали в Бельнкомбр и отправились на кладбище у церкви Святого Мартина. Там в одной могиле покоились Китти и Ларри. На надгробном камне, который выглядел совсем новым, только имена и даты. Китти на нем названа Кэтрин Эйвнелл.

– Они пробыли вместе больше пятидесяти лет, – сказала Памела.

– Они были счастливы?

– Да. Очень.

– Они заслужили это счастье.

– Почему ты так думаешь? Потому что Ларри так долго ждал?

– Наверное.

– Ты не думай, он не был эдаким славным парнем, терпеливо ждущим своей очереди. Его любовь озарила и согрела нашу жизнь – точно яркий огонь в камине. Любовь ведь страшная сила, а?

Покуда они не спеша шли мимо надгробий, возвращаясь к машине, Элис молчала и думала.

– Ну как, помогло?

– Пожалуй, – ответила Элис.

* * *

Нет, любовь не кончается. Стоит полюбить, и она станет расти и меняться всю нашу жизнь. Но мы все боимся, мы сомневаемся, что достойны любви. Мы так слабы. Мы хотим, чтобы любовь оставалась все той же.

Теперь я стану сильнее. Я хочу прожить мою собственную жизнь. Хочу собственных приключений. Когда я выйду замуж и заведу детей, я сделаю это, твердо зная, что достойна любви.

Я родом из долгой череды ошибок. И истории одной настоящей любви.

Об авторе

© Jerry Bauer

Уильям Николсон – кино- и телесценарист, драматург, писатель. В числе наиболее известных его работ – номинированные на премию «Оскар» сценарии фильмов «Гладиатор» и «Страна теней». Автор нескольких романов. Живет в Сассексе.

Примечания

1

После Бельнкомбра углубимся в лес (фр.).

2

Вот, мадам ждет внутри (фр.).

3

Прозвище франкоканадцев.

4

Поцелуй меня (фр.).

5

Давай, Ван-до! (Так называли солдат 22-го пехотного Королевского батальона англоязычные канадцы, от фр. Vinght-deux – «двадцать два».)

6

Слезы сочувствия (лат.).

7

Из «Оды соловью» (перевод Г. Оболдуева).

8

Перевод Е. Чевкиной.

9

Перевод С. Маршака.

10

11-й гусарский принца Альберта полк действительно принимал участие в драматической атаке британской кавалерии под командованием лорда Кардигана на позиции русской армии во время балаклавского сражения Крымской войны (25 октября 1854 г.). Она вошла в историю также благодаря стихотворению А. Теннисона «Атака Легкой бригады».

11

Речь идет о Билле Миллине (1922–2010), волынщике-шотландце, находившемся в непосредственном распоряжении лорда Ловата, также шотландца. Хотя во время войны волынки в армии не использовались, Ловат приказывал Миллину играть. Звуки волынки сопровождали и рейд на Дьеп, и высадку союзников в Нормандии.

12

Беверидж Уильям Генри – британский политик и экономист, впервые предложил программу социального обеспечения, известную как «план Бевериджа».

13

Блаженному Михаилу Архангелу, блаженному Иоанну Крестителю, святым апостолам Петру и Павлу, всем святым, и вам, и Тебе, Отче! (лат.)

14

Моя вина, моя вина, моя величайшая вина (лат.).

15

Сии дары, сии приношения, сию святую, непорочную жертву (лат.).

16

Благословил, преломил и подал ученикам Своим, говоря, примите и едите от сего все, ибо сие есть тело Мое (лат.).

17

Перевод Е. Чевкиной.

18

Так проходит слава мирская (лат.).

19

Хлеб ангельский становится хлебом человеческим, хлеб небесный кладет конец знамениям… (лат.)

20

Мэмсаиб – почтительное обращение к замужней европейской женщине в Индии.

21

Квакерство – христианское движение, одним из принципов которого является отсутствие роскоши и излишеств.

22

Она прелестна. И как хорошо воспитана! (фр.)

23

До чего же она сладкая, любовь молодых! (фр.)

24

Поешьте с нами (фр.).

25

Чтобы выпить, надо поесть (фр.).

26

Наш первый урожай со времен войны (фр.).

27

Кариньян, мурведр, гренаш нуар (фр.).

28

Только мурведр (фр.).

29

Теперь поглядим виноградник (фр.).

30

Здесь: хороших людей (фр.).

31

Злом мире (фр.).

32

Тропинки (фр.).

33

Булочной (фр.).

34

Мидии (фр.).

35

Нам очень повезло, мне и Филиппу (фр.).

36

Вечный покой даруй им, Господи (лат.).

37

День гнева! (лат.)

38

Перевод А. Муравьева.

39

Помилуй меня, Господи! (лат.)

Content

Уильям Николсон
Родной берег

Пролог 2012

Часть первая Война 1942–1945

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая Искусство 1945–1947

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

Часть третья Независимость 1947–1948

26

27

28

29

30

31

32

Часть четвертая Хороший человек 1950

33

34

35

36

37

38

39

40

41

Эпилог 2012

Об авторе

Примечания