Сюрреализм по-английски

Извлечения из антологии

(Составитель Эдвард Б.Джермейн, Penguin Books, 1978)

Кеннет Фиринг

(1902–1961)

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

Спи, Маккейд.

Сверни день. Он был ярким шарфом.

Сними его.

Рассыпься, как карточный домик.

Пора стать маленькой мышкой под небоскребом.

Иди туда. Не стоит копаться.

Взгляни на эти гигантские гвозди. Пробеги за радиатором.

Пошмыгай по стенам.

Подкрадись к девушке, она делает знаки, ее грудь тепла.

Ай, здесь чей-то труп. Убийца?

Пристрели его из пистолета. И ползи мимо к девушке.

Спи, Маккейд.

Протяни над кроватью руку. Заведи часы.

Ты джентльмен, к тому же влиятельный.

Зевок. Ложись спать.

Континент затихает, отворачиваясь от Солнца.

Твои золотые в ожидании завтрашнего утра,

И ты еще жив.

Нескоро еще зароют Маккейда.

Когда-нибудь, но не теперь.

Хотя когда-нибудь всё-таки. Когда-нибудь наверняка.

Разбери мозги,

Закрой их вечно голодные рты,

На сегодня довольно.

Ложись спать, ты ведь, Маккейд, жив-здоров, ты же джентльмен.

Джентльмен с положением.

Поздоровайся с леди, касаясь пальцами шляпы.

Побеседуй с мэром.

Ты ведь лично знаком с ним, не так ли?

Верно. Знаком с мэром.

И представлен королеве Румынии. Верно.

А потом ложись спать.

Усни, как собака под древним солнцем.

Вздремни, как пудель под древним солнцем, близ Аппиевой дороги.

Ляг, как пес на лугу, понаблюдай за шагающими мимо солдатами.

Погоняйся за женщиной, она тебе делает знаки.

Убеги от полисмена с кинжалом. Не то он раздробит твои косточки.

Страшно?

Свернись клубком и вздремни на тротуаре Пятой авеню под древним солнцем.

Усни, Маккейд.

Зевок.

Пора спать.

А. Дж. М. Смит

(1902–1980)

ПОЛИТИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ

Никто не говорил «Яблоки» почти целую минуту —

я думал, я сдохну.

В конце концов, вторая сардинка

в левом конце

сделала робкую попытку.

(В результате обрушился дом.

Грохот был ужасный.

У меня даже выпал стеклянный глаз).

Тем временем м-р Болдуин

добился-таки, чтоб его выслушали,

но с характерным апломбом сказал

успокойтесь никакого повода для беспокойства.

Костыли двух солдат прямо на месте

совершили половой акт с крохотной кралечкой

из коралла в дуле 12-дюймовой пушки.

Все сделали вид, будто ничего не заметили.

Оркестр заиграл чуть громче.

Всё выглядело очень по-британски.

Хью Сайкс Дэвис

(1909–1984)

СТИХОТВОРЕНИЕ

В старом пне со сгнившею сердцевиной есть дупло глубиной с человечью руку,

и на дне его лужа с дождевою водой,

где опавшие листья превращаются в кружевные скелетики.

Только не надо совать туда руку, поскольку

в старых пнях со сгнившею сердцевиной дупла

есть глубиной с человечью руку,

и на дне их лужи с дождевою водой,

где опавшие листья превращаются в кружево и дохлая птица разевает клюв, как капкан. Но не надо совать туда руку, поскольку

в старых пнях со сгнившею сердцевиной,

где собирается дождевая вода и кружевная листва и дохлая птица словно капкан,

есть дупла глубиной с человечью руку,

и в каждой щели гниющего дерева загораются глазки ласки,

словно моллюски, попеременно мигая.

Только не надо совать туда руку, поскольку…

…в старых пнях со сгнившею сердцевиной дупла есть глубиной с человечью руку,

где ласки попадают в капкан и буквы грачьего языка проступают на мокрых листьях,

а на дне человечья рука.

Но не надо совать туда руку, поскольку

в старых пнях со сгнившею сердцевиной есть глубокие дупла и лужи с дождевою водой,

и если вы сунете туда руку,

то порежетесь до крови об острые травы и больше не сможете брать ею хлеб.

СТИХОТВОРЕНИЕ

Оно не похоже на палец,

а похоже на пёрышко битого стеклышка

Оно не похоже на нечто съедобное,

а похоже на съеденное

Оно не похоже на пустое кресло,

а похоже на старуху, что роется в куче камней

Оно не похоже на груду камней,

а похоже на устье реки,

куда приливом сносит отбросы

Оно не похоже на палец,

а похоже на пёрышко с выбитым зубом

Промежутки между камнями тоже из камня

Оно не похоже на револьвер,

а похоже на вульву

Оно не похоже на вульву живую,

а похоже на мертвую

ПРОЧЬ ВАШИ ГРЯЗНЫЕ ЛАПЫ С МОИХ ДРУЗЕЙ КЛАДИТЕ ИХ НА СВОИХ ШЛЮХ ИЛИ

НА СЕБЯ САМИХ ТОЛЬКО ПРОЧЬ ОТ МОИХ ДРУЗЕЙ

Лица между камнями состоят из костей

Оно не похоже на глаз,

а похоже на вазу с гнилыми черешнями

Оно не похоже на маму в саду,

а похоже на папу,

когда он вернулся из плаванья весь в водорослях и ракушках

Оно не похоже на пёрышко,

а похоже на палец со сломанным крылышком

Оно не похоже на старушечий рот,

а похоже на пригоршню сломанных перьев и револьвер, зарытый в золу

Лица под грудой камней состоят из камней

Оно не похоже на разбитый кувшин,

а похоже на разбитые губы

Оно не похоже на вас,

а похоже на меня

НО СЕЙЧАС ОНО УЖЕ ВАШЕ

И СКОРО СТАНЕТ ПОХОЖИМ НА ВАС

НО ВСЁ ЧТО ВЫ ВИДИТЕ ИСПОЛЬЗУЮТ ПРОТИВ ВАС

Дилан Томас

(1914–1953)

ЯНВАРЬ 1939 ГОДА

Неужели песнь слепой лошади сладостней,

Нежели свист игрушечной пташки, подпевающей проводам накаленным?

Та и другая и улеглись поудобней, принеся себя

В жертву ужину и капризным ножам.

В снегу, выпавшем на краешек языка Нового года,

Латающего плевки, как пузырьки, разнесенными комнатами,

Влюбленный мужчина наедине с прутиками своих глаз, двух костров,

Разложенных под белоснежным градом нервов и блюд,

Приправляет ломтик времен смертоносным лесом волос

На ветру, ощипавшем гусыню,

И даже в тот миг, когда взбешенный язык разрывает могилы их,

Не обернется, чтобы взглянуть на красный расшатанный корень.

Неужели из-за того, что вон там стоит озябшая женушка,

Притча во языцех всего городка лоботрясов,

чья кровь тайком застывает, подобно скульптуре

Из волн оледеневших,

Я, пригвожденный к качающейся, раскаленной улице,

Не оглянусь на минувший год,

Опрокинутый и пылающий в хаосе башен и галерей,

Похожих на скомканные фотографии мальчиков?

Я кормлю этот столп соляной,

Стоящий среди развалин, мифическим мясом.

Когда мертвецы голодны, их животы сбивают

С ног прямоходящего антипода южных широт

Или взбивают скалогрудое, брызголикое море:

Над трапезою прошедшего я читаю эту молитву.

Кеннет Пэтчен

(1911–1972)

СУББОТНИЙ ВЕЧЕР В ПАРФЕНОНЕ

Зеленые птички катаются на коньках по комнате,

Голая девушка в таз наливает кипящей воды,

А в углу за очагом медленно вертятся

Красные колеса опрокинутой колесницы.

Много часов спустя открылась дверь в мир иной

И явилась золотая фигура мужчины. Румяный,

Словно лосось, стоял он у ниши, где хранились подарки

Государю Земли; затем, вытащив из бедра молоток,

Печально он подошел к дубовому столу

И, стараясь как можно яростней бить, расколотил его в щепки.

И теперь другая женщина заняла пост первой

У лоханки с кипящей водой.

Ноги ее поросли голубой шелковистою шерстью,

Выше колен густой,

Как львиная грива.

Полушарья ее груди сверху скололи

Гигантскими складками две бриллиантовые булавки.

Сквозь прозрачные сапожки проглядывали пальчики,

Которым бы ангел иной позавидовал.

У ног ее на полу прелестный рыжий котенок

Играл желтой виноградною гроздью,

Запуская в нее свои лапы, словно капризный барчонок.

И она промолвила бархатным, нежным голосом:

«Ванна готова, мой милый. Скорей полезай.»

Но он уже отошел к окну

И смотрел в его округлый проем,

Словно бы в Книгу судеб.

«Землю зажгли грозные всадники.

Горят дома… и люди бегут

От окровавленных копий рябого безумия…»

«Дорогой, успокойся, — перебила первая женщина, —

Мы ничем не сможем помочь тем, кто должен погибнуть

Под рачьей пятой своей ненависти —

Точно звери в паучьем гнезде…

Ну иди же, золотце, не то водичка простынет.»

С потолка спустился вагон, запряженный лисицами,

На подушках, дышавших, словно пурпурные груди,

Сидело трое мужчин. Голова одного была свернута

Вправо, где на ложе из липких улиток

Вяло орал счастливый ребенок; головы двух других

Были повернуты вверх и будто бы созерцали

Некую силу, которую им не под силу постичь.

Но, действуя заодно, они сняли младенца с его розового насеста

И осторожно опустили в лохань.

Вода зашипела и выплеснулась… все ощутили

В воздухе слабый привкус ужаса. Те трое отшатнулись

Со своей горемычною ношей, и медное тявканье лис

Растворилось в эфире.

«Слишком горячая,» — произнесла золотая фигура

И погладила по животу вторую женщину,

Перебирая пальцами шерсть, словно во сне.

Они лежали втроем в тени гигантского краба,

Шлифовавшего сотни своих клешней у костра.

Вдалеке, почти закрытый грудой стульев и чайников,

Виднелся второй пейзаж, а за ним — третий, четвертый,

Пятый… пока всё вместе, подобно розе курчавой,

Свитой в сказочной мастерской,

Не опустилось на семь престолов,

Где восседает Завтра.

Неторопливо сойдя по этим зыбким ступеням,

Явилась белейшая Королева Небес,

В волосах ее звезды мерцают. А из бедра

Растет дерево, и сквозь его густую листву

Сияют очи Красавицы — «Любимый, скорее, —

Воскликнула первая женщина. — Вода остывает.»

Но он не услышал.

Рукоятка кинжала была инкрустирована, словно скипетр,

И, словно скипетр, покачивалась

Над его продырявленной глоткой…

Улыбаясь, как модная шляпка, косматая девушка

Быстро к тазу шагнула и, сбросив с себя

Пестрое платье, юркнула в воду угрём.

Другая печально следила за ней; потом,

Без лишней спешки, как душат обычно сов,

Сбила колесо с колесницы — лежавшей

В объятьях зловещего мира…

мира без врат, без престолов, без веры,

мира без света и без тепла для жалких созданий;

мира, где даже дети сходят с ума — и, словно

Развернутый свиток, изображенье Абстрактного

Человекоубийства ко Господу вопиет.

Но вот, далеко-далеко, почти закрытый телами,

Виднеется новый пейзаж…

И на миг на балконах моего любимого сна

Проступает неживая улыбка Королевы Небес.

Чарльз Генри Форд

(1908–2002)

УХОД

Даже у океана есть дно

но никому не измерить гору

моей тоски по тебе

Твой уход вырвал ломоть

из персика моего сердца.

Мне ль совладать с торпедами!

Мои скипидарные слезы затопили б аптеку.

Если ты хочешь покинуть сушу,

можно, я завяжу глаза, пока мы опять не встретились;

я принял тебя за амброзийную птичку,

не смыслившую в акустике.

А может, мне уже поздно завязывать глаза:

ведь я промокашка в брызгах чернил —

слов, напоминающих мне о тебе.

Простоволосый воздушный замок,

ты была прекрасна, словно метла из волос и плоти.

Когда ты ушла,

я был не в силах угнаться за своей безумной тоской,

и теперь-то я знаю, что скорбь может сбежать только вместе с рассудком

из безутешного, словно лестница, тела.

«Январь бинтует раненую лапу…»

Январь бинтует раненую лапу,

Январь-воришка прячет бриллиант

заката, замирив его багровой кровью.

День исписался, проронив стихи,

И те артачатся, как конь пред бездной ночи.

А завтра эта рана станет глазом:

вверх по щеке взбежит росинка,

как слезка, у которой поменялись планы.

В ЭТО ПОСТЕЛИ НЕГДЕ СПАТЬ, ТАНГИ

Без чувств как локти аисты свалились

Она мне по затылку лупит лёгким

И кто-то где-то кличет Пикассо

Лассо любви удавлен призрак счастья

Гнетущая печаль мешка сластей китайских

Дупло в скале как след усилий моря

Безлицый зритель со слезами, не бросающими тени

И ради этих пустяков я загубил свои стихи

В этой постели негде спать, Танги

И провод, по которому нам подавали сон, оборван

И номер ночи, номер дня един — один!

Песчинки угрожают как скульптуры

Фонтан огня ждет, когда спустят расписной крючок

И гвозди, что забил ты в землю, проросли

Мадонны и машины пыток отмеряют время

Ты тронул тучу дождь овеществился

Лyка его дуга — радуга, стрела — Египет

Мишень его неведома, а жертва — страх

Всё это лишь скелеты, спрятанные доныне

Из леденцов их кожа и нет во рту языка

Ловушки новые для древних снов расставил

О приручи их до того, как угодят в силок!

В этой постели негде спать, Танги

Всё место занято могилами сердец разбитых

Уэлдон Киз

(1914–1955)

РАЗГОВОР В ГОСТИНОЙ

— Пятнышко крови, вон там, на стене,

Минуту назад оно еще было не больше ногтя,

А теперь, кузина Агата, с каждым мигом крупнее и ярче.

Чушь. На солнышке иволги щебет.

Фонтаны обильно питают пруд.

Погода на загляденье: летний наряд аллей

Беспрестанно радует глаз. Может,

Вступить в это новое теософское общество?

— Раньше его можно было прикрыть пятицентовиком,

А сейчас, вырастая, оно всё больше напоминает ладонь.

Кузина Агата, оно растопырило пальцы. Взгляните, взгляните!

Наверно, обои отстали. Что вы кушали на обед?

Омлет? Со спаржей? Вчера вечером на сеансе

У мадам Ирани мы общались с покойным мужем

Миссис Писгах. Вероятно, он простудился:

Барабан всё время сбивался с ритма.

— Кисть, кузина Агата, а за нею рука!

Словно в кино, когда карта всё раздувается-раздувается,

Или как ветер, волной, по пшеничному полю… О, кузина Агата!

Я же предупреждала вас, Хобарт, не нужно на ночь читать «Поворот винта»

И этот бальзаков роман, как его, хоть убей, не вспомню…

Они всегда влияли на вас отрицательно.

Надо бы бросить еще одну аспиринку в вазочку с лилией.

А сейчас мне пора немножко вздремнуть на веранде.

— Кузина Агата, оно трепыхается, словно рыба,

Мокрая, мокрая рыба, и движется по стене,

Оно всё больше и больше, и тянет ко мне свои лапы!

Нет, вы несносны, Хобарт, я просто не в силах вас слушать.

Будьте добры, передайте Мэри о билетах на вечер.

Ах, опять эта иволга! Какой чудный вид

Из окна! — Ну с чего б это я так хрипела

Да выла, как ненормальная, Хобарт?

Прямо в гостиной… Это, право, неделикатно.

Вот уж воистину: гебефрения плюс

Явная тяга к ужасным вещам. Где же мой барбитал?

Ох эта Мэри, вечно забудет оставить его у курильницы.

Ишь ты, затих, еще дергается, но слабее, слабей…

Славный денек. Встану не раньше четверти третьего.

Как тихо кругом… Блаженство! Сон — дело святое.

Фрэнк О'Хара

(1926–1966)

КУБИКИ

1

Кайф! она охотится в бухте! он запрыгивает

в водоворот! она наклоняется над тележкой из

слез великана, которая, словно конус лавы, сплюнутый

с вывихнутого кулака косоглазого опизденевшего

старшеклассника, замерзает в растворе! он вскидывает

руки в райской измене, гигантское У его

шизующих любовных нервов молотит как пойнсан под

градом своих же гвоздей по стеклянной двери

тусняка, мешающего ей пройти на эти божественные

пастбища, которые она засыпала мужским мясом, всё равно как камнями!

О роковая стервоза!

2

Пацан, их детство было похожим на груду овсяного печенья.

Я нужен тебе, а ты мине, амнямням. А потом вдруг оказалось,

3

что кто-то всегда чего-то теряет и никогда не знает, чего.

Всегда так. А они, засранцы, так любили есть бутерброды

с маслом и сахаром, мышки лизали половицы,

когда они ложились в кроватку, обвивая белыми хвостиками

дребезжащие зерна мрамора. Лонг лив глюкоза,

которую эти детки жрали, раздавали, курили, в виде

пузатых шоколадок. Мои прыщики, мои писечки! малипусечки.

Так и росли они хохотушками-соснами.

Кеннет Кох

(1925–2002)

НОСИЛЬНЫЕ ВЕЩИ

Ты носила бумажную блузку с портретом Эдгара Аллана По,

поделенную на квадраты, и в каждом — Эдгар Аллан По.

У тебя были светлые волосы, ты была смазливенькая.

Ты спросила меня: «А правда, что все мальчишки считают девчонок дурами?»

Я вдыхал затхлый запах гостиничного номера с видом на море,

оставшийся в твоих волосах, скрепленных шпилькой с портретом Джона Гринлифа Уитьера.

«Нет, — сказал я, — наоборот, это девчонки думают, что все мальчишки с приветом».

И потом мы вместе читали «Занесенных снегом»

И бегали как угорелые по чердаку,

так что с моих голубеньких туфель с портретом Джорджа Вашингтона,

Отца Нашей Нации, в нескольких местах аж обсыпался лак.

Мама ходила по комнате с расческой «Вальсы Штрауса» в волосах.

Мы чуточку отдышались и спустились вниз только для того,

чтоб попить чаю из чашек с портретом Германа Мелвилла

И еще с иллюстрациями к его книжке «Моби Дик» и к его новелле «Бенито Серено».

А потом пришел папа в своем галстуке с портретом Дика Трейси и сказал: «Молодежь,

а как насчет выпить?»

Я сказал: «Давай выйдем.»

И мы вышли на веранду и влезли на качели с портретом Авраама Линкольна.

Ты уселась на глаза, рот и бороду, а я сел ему на колени.

Во дворе через дорогу стоял снеговик, он держал помятую крышку от мусорного бака,

похожую на сумасшедшего английского короля Эдуарда Третьего.

Роберт Блай

(р. 1926)

ПРОБУЖДЕНЬЕ ОТ СНА

По венам поплыли эскадры,

Негромкие всплески у ватерлиний,

И чайки качаются на соленом ветру.

Утро настало. Страна проспала всю зиму.

Окна заткнуты шкурами, во дворе груды

Окоченевших собак, и руки неуклюже сжимают тяжелые книжки.

И вот мы проснулись и встали с кровати и завтракать сели —

Ликующие голоса в кровяном порту,

В тумане высятся мачты, и в солнечном свете снасти скрипят.

И вот мы поем и тихо танцуем на кухонном полу.

Тело наше словно бы порт на рассвете.

Мы знаем, что капитана не будет весь день.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ РАДОСТНЫЙ ХОР ДЛЯ ТЕХ, КТО ДОЧЁЛ АЖ ДОСЮДА

Я сижу в одиночестве поздно ночью.

Я сижу с закрытыми глазами, мысли проносятся сквозь меня.

Я сопротивляюсь, а не плыву по течению.

На болоте таинственная мать зовет своих цыпочек, их засосало трясиной.

Я люблю эту Мать.

Я враг этой Матери, дайте мне меч.

Я сигаю ей в рот, забитый водорослями.

Я лечу одинокой щепкой сквозь стратосферу, оставляя огненные следы!

Я шагаю выпрямившись, одежды хлещут по пяткам,

Я бегу прижимаясь к земле, как испуганный зверь.

Я шаровая молния, высеченная дровосеком из волчьего живота,

Я плыву, словно солнце, над избушкой на курьих ножках,

Я сижу, словно лошадь, в ветвях каштана, и пою,

Я человек, запертый в дупле дуба, я жду молнии,

потому что меня выпускают только в ненастные ночи.

Я спешу, словно форель со стальной головой, к своей матке-горе,

чтобы жить в той реке, где я родилась, глотая новую воду.

Порою, когда я читаю свои стихи поздно ночью,

Мне кажется, что я путник на бесконечной дороге,

И я ощущаю, как это голое, волосатое тело одиноко во Вселенной и барахтается в сумерки в степи…

Я плавал в вечности трескового рая,

Я чувствовал, как серебро бесконечных чисел тёрлось о мои бока,

Я поворачиваюсь, как крокодил, и плещусь в мутной воде

Я воплю, как вопит бабуин, когда детеныш падает с дерева,

Я, словно свет луны, заставляю лён цвести в ночи!

Я разлетелся, как ангел, на три части над Уральским хребтом!

Я вообще никто.

* * *

Я выжил, как шип в темном небе,

Я тот, с кем я никогда не был знаком,

Я несусь, как проворная рыбка по взбаламученным водам,

Я рыдаю, словно последний отпрыск в пустынных домах

Я спрятался, как лосось в бассейне на полу храма

Я то, что осталось от тех, кого любили

Я, словно букашка с черными эмалированными коленями, обнимаю кривую безумия

Я поднимаюсь, словно вечерний свет с океанских просторов

Я сражаюсь, как вечное блаженство в высоких камышах.

Наши лица сияют отраженною тьмою Тигра,

соты, слепленные пчелами, что продолжают расти после смерти,

комната с задернутыми шторами из человечьих волос.

Пантера наслаждается тем, как сгущается тьма.

Руки мчатся навстречу друг другу сквозь мили пространства.

Все спящие в целом мире берутся за руки.

Билл Нотт

(р. 1940)

СМЕРТЬ

Когда сплю, складываю руки на груди

Руки положат точно так же

Словно бы улетаю в себя

СТИХОТВОРЕНИЕ

Когда ты умрешь, Наоми

твои волосы станут зверьком

пушистым и безымянным

ГУДБАЙ

Если ты еще не умер, читая

эти строки, закрой глаза и увидишь

как я чернею под веками

Рон Пэджет

(р. 1942)

ДЕКАБРЬ

Лягу посплю

в своей чашечке.

Марк Стрэнд

(1934–2014)

ЧЕЛОВЕК НА ДЕРЕВЕ

Я сидел в холодных ветвях.

Я был раздетым, хотя дул ветер.

Ты стояла внизу в теплом пальто,

своем обычном пальто.

И когда ты его расстегнула, грудь обнажив,

выпорхнули белые мошки; всё, что ты говорила

в эту минуту, тихо ложилось на землю,

землю у твоих ног.

Из облаков мне в уши посыпался снег.

Со снегом смешались мошки твоего пальто.

И ветер, овевая мне руки и подбородок,

хныкал, как мальчик.

Ни ты, ни я никогда не узнаем,

отчего нам обоим стало так плохо.

Облака просочились мне в руки, и руки выросли.

Они и сейчас продолжают расти.

Я качаюсь в белом зимнем воздухе,

крик скворца опускается мне на кожу.

На очках вырос папоротник; я его вытираю,

чтобы видеть тебя.

Я вращаюсь, и дерево вместе со мной.

Вещи при этом свете полны значенья.

Ты закрыла глаза, и твое пальто

соскальзывает с плеча,

дерево отпрянуло, как ладонь,

ветер дует в такт моим вздохам, но ни в чем нет уверенности.

Возможно, эти слова украли у меня изо рта

совсем не эти стихи.

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ

Я направлялся в центр

и вдруг увидел человека в черном,

в черном плаще и черных ботинках, он шел ко мне.

Он выставил руки перед собой,

на пальцах сверкали колечки,

он похож был на летнюю звездную ночь.

Стояло лето. Ночь была звездной.

Я шел коридором высоких зданий.

Человек в черном подошел ко мне.

Вощеные кончики усов сияли,

как крошечные копья, а зубы блестели.

Я протянул ему руку, но он не взял ее.

Я стоял и смотрел, как дурак, ему, черному, вслед,

потрясенный, униженный, слезы болтались

в душном воздухе, словно люстры.

БРАК

С разноименных полюсов

медленно дует ветер.

Она движется в толще воздуха.

Он шагает по облакам.

Она прихорашивается,

взбивает прическу,

подкрашивает глаза,

улыбается.

Солнце согревает ей зубы,

она увлажняет их кончиком языка.

Он стряхивает пыль с пиджака

и поправляет галстук.

Он курит.

Скоро свиданье.

Ветер несет их навстречу друг другу.

Они машут руками.

Всё ближе и ближе.

Объятье.

Она стелет постель.

Он снимает штаны.

Они женятся

и заводят ребенка.

Ветер уносит их

в разные стороны.

Сильный ветер, думает он,

поправляя галстук.

Мне нравится ветер, говорит она,

надевая платье.

Ветер крепчает.

Ветер — для них это главное.

Перевод В. Нугатова (1996).

Content

Сюрреализм по-английски

Кеннет Фиринг (1902–1961)

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

А. Дж. М. Смит (1902–1980)

ПОЛИТИЧЕСКОЕ МЫШЛЕНИЕ

Хью Сайкс Дэвис (1909–1984)

СТИХОТВОРЕНИЕ

СТИХОТВОРЕНИЕ

Дилан Томас (1914–1953)

ЯНВАРЬ 1939 ГОДА

Кеннет Пэтчен (1911–1972)

СУББОТНИЙ ВЕЧЕР В ПАРФЕНОНЕ

Чарльз Генри Форд (1908–2002)

УХОД

«Январь бинтует раненую лапу…»

В ЭТО ПОСТЕЛИ НЕГДЕ СПАТЬ, ТАНГИ

Уэлдон Киз (1914–1955)

РАЗГОВОР В ГОСТИНОЙ

Фрэнк О'Хара (1926–1966)

КУБИКИ

Кеннет Кох (1925–2002)

НОСИЛЬНЫЕ ВЕЩИ

Роберт Блай (р. 1926)

ПРОБУЖДЕНЬЕ ОТ СНА

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЙ РАДОСТНЫЙ ХОР ДЛЯ ТЕХ, КТО ДОЧЁЛ АЖ ДОСЮДА

Билл Нотт (р. 1940)

СМЕРТЬ

СТИХОТВОРЕНИЕ

ГУДБАЙ

Рон Пэджет (р. 1942)

ДЕКАБРЬ

Марк Стрэнд (1934–2014)

ЧЕЛОВЕК НА ДЕРЕВЕ

ЧЕЛОВЕК В ЧЕРНОМ

БРАК