Баррингтон Бейли

Пушка Господа

Может показаться невероятным, что мой друг Родрик (он сам предпочитает такое написание) стал распространителем абсолютного мирового зла. Его образ жизни не более и не менее предосудителен, чем у среднестатистического человека, и никакой склонности к исключительному злодейству не являет. Однако с философской точки зрения он глубоко порочен, и это привело его к величайшему мыслимому преступлению, такому грандиозному, что он навеки ускользнул от божественного возмездия (или он так заявляет, а я, единственный его конфидент, верю ему).

Событие, о котором я веду речь, произошло однажды летним вечером в последней четверти этого столетия. Я стал его свидетелем благодаря Родрикову тщеславию — а еще потому, что мы привыкли выпивать вместе в барах нашего города. Думаю, эти посиделки для Родрика — единственная форма социальной активности. Мне же они доставляют стимуляцию общением, которой в маленьком городке нелегко достичь. По ходу вечерней беседы наша дискуссия может затронуть физику элементарных частиц, органическую химию, металлургию, магию, магнетизм, сенологию, космологию, сравнительное религиоведение, систематику, компьютерный дизайн и предложения по корректной классификации человеческих типов. Но дебаты эти всегда в известной степени односторонни, ведь Родрику я ни в какой области не ровня. Он неизменно превосходит меня, а я всегда выступаю учеником, которому читает лекцию мастер, наделенный памятью обо всех фактах и идеях, известных человеку.

С Родриком я знаком давно, почти пятнадцать лет. Наша жизнь прозаична: я счетовод, а он, в согласии со своей склонностью разбрасываться талантами, работает дизайнером на местном заводе телевизоров. Мы, как наверняка скажут, интеллектуальные дилетанты. Но если я и вправду любитель, то Родрика почти наверняка можно назвать профессионалом, страстным исследователем и, кроме того, гениальным изобретателем. Круг его интересов весьма обширен. К примеру, мне известно, что он не только стремится всесторонне разбираться во всех физических науках, но и детально изучил все мыслимые философские и мистические концепции. Заинтригованный свежими рентгеновскими снимками объекта, предположительно являющего собою черную дыру, он не преминет вставить перефразированную цитату из какого-нибудь загадочного текста по каббалистике. И наоборот, споря с утверждением какой-либо неведомой мне древней метафизической доктрины, он обратится к данным о микроволновом реликтовом излучении.

Однако мне кажется, что было бы неверно считать Родрика гением, при всем его интеллектуальном богатстве. Гений обычно наделен глубокими эмоциями, а в этой области Родрик не просто отстает, но фактически является инвалидом, эмоциональным имбецилом. Я постепенно привык к его сухому надменному голосу, узкогубой торжествующей усмешке, быстро моргающим глазам — симптомам душевного склада, которые, вероятно, являются аспектом нашей эпохи. Ничто, привлекшее его внимание, не выходит за рамки чисто интеллектуального упражнения; он, образно говоря, обожествляет способность интеллекта к решению задач, сообразительность, находчивость, умение превращать ранее невозможное в ныне возможное. Потребность в новом типе спасительной хирургической операции или интересная, но утомительная и чреватая фрустрацией задача покорения управляемого термоядерного синтеза, который обещает человечеству неистощимые источники энергии, никак не отличается в его глазах от задачи составить план идеального убийства или истребления нации.

Эта маниакальная зацикленность на средствах в ущерб моральным целям, эта исключительно мелкая, хотя и выдающаяся во всем остальном, натура — вероятные причины крайне низкой результативности Родрика. Он предложил незначительные усовершенствования радиоинженерных схем, которые так и не обрели коммерческой реализации, и хотя на верхнем этаже дома у него превосходно оборудованная мастерская, его личные разработки по большей части слишком непрактичны. Лишь автоматы, которыми населил он свой дом, в какой-то мере полезны: они убирают пыль и наводят чистоту, передвигаясь по белым направляющим линиям на полу, поднимаясь по стенам и лестницам при помощи системы рельсов, но крупные участки территории все равно остаются пыльными и замусоренными. И даже эти устройства слишком неуклюжи, сложны и дороги для вывода на рынок.

С некоторых пор Родрика увлекла лазерная техника. Тем вечером он первым делом поднял этот вопрос. Он упомянул «уникальную установку», которую только что закончил сооружать, и заявил, что в ней применяются исключительно мощные лазеры, недавно приобретенные специально для этой цели. Когда я уточнил, что именно делает это устройство, он сменил тему и начал обсуждать противоречивые свойства электромагнитного излучения: постоянство его скорости в вакууме, не зависящей от скорости наблюдателя, повсеместную функцию переносчика энергии и так далее. Он пояснил, что лазерный свет, состоящий из когерентных колебаний, может, по его мнению, быть применен для дезинтеграции твердых тел «на атомы», если настроить луч достаточно прецизионно.

Мы сидели в «Белом медведе», тихом заведении с лампами в абажурах. Родрик внезапно прервал свои рассуждения и спросил, верю ли я в Бога.

Вопрос удивил меня.

— Насколько я об этом вообще задумывался, — ответил я, — нет.

— А я много размышлял об этом, — оживился Родрик, — и пришел к убеждению, что Бог существует. Вселенная является результатом акта творения. Другими словами, у нас есть создатель.

Меня крайне удивил такой поворот разговора. Мы оба всегда предпочитали материалистический взгляд на вещи, и хотя Родрик, как уже сказано, знаком с мистическими доктринами, его интерес к ним всегда казался мне чисто энциклопедическим. Чтобы он всерьез отнесся к понятию Бога, не говоря уж про то, чтобы обратиться к определенной религии? Явное суеверие, проявление безрассудства, того, что Родрик прежде определял как «животную веру». Я считал невозможным также, чтобы Родрик исполнился скромности, какую призвана взрастить вера в Бога, и меня слегка огорчила мысль, что и в его броне самоуверенности появилась брешь.

Следующие его слова, однако, разубедили меня в этом.

— И если Бог существует, вопрос в том, как с ним можно связаться, повлиять на него, принудить к чему-то, даже нанести травму.

— Никак, — ответил я. — Верующие в этом единодушны. Он недоступен и трансцендентен.

Родрик внимательно посмотрел на меня — с едва заметной тонкогубой усмешкой, которая значила, что он подталкивает меня к какому-то выводу.

— Это не так, — сказал он прямо. — Ты пересказываешь суеверные байки, вменяющие холопское коленопреклонение перед творцом. Дело в том, что еще ни разу в своих исследованиях не довелось мне столкнуться с фактом творения, мифическим или метафизическим, который бы обошелся без связи между творцом и его творением. Поскольку Вселенная физична, связь Бога с нею неминуемо должна иметь физический характер.

Он глотнул рома с колой, прежде чем продолжить.

— Видишь, к чему я веду? Господь наделен некими материальными свойствами. Не то чтобы он был веществен в том же смысле, что и мы — хотя одна секта, называемая мормонами, учит, что это так и есть, — нет, но он должен обладать некими материальными характеристиками. Субстанциальность его лишена продолжения, или, возможно, он обходится вовсе без субстанциальности, но какие-то свойства иметь обязан, иначе бы не сумел придать физической Вселенной импульс творения. — Родрик нацелил в меня палец. — Как тебе известно, чисто одностороннее физическое взаимодействие невозможно. Если он сумел сотворить нас, должен иметься способ нанести ответный удар. Возможно, даже убить Бога.

Я фыркнул.

— Ну и чушь!

Вместо ответа Родрик изобразил, как это за ним водится, один из немало раздражающих меня театральных жестов. Он резко поднялся, не сказав ни слова, и устремился к двери, подначивая меня пуститься за ним в погоню. Я настиг его уже в нескольких ярдах дальше по улице и спросил не без недовольства, куда мы идем.

— Убивать Бога, — откликнулся он с мрачным упрямством.

Он не замедлил шага, а я, хоть и слабоват физически, не отстал.

В моей памяти запечатлены некоторые обстоятельства того вечера. Тепло вечерних сумерек, остаточное свечение долгого заката, темная глыба кирпично-деревянного дома Родрика, узкое лицо Родрика, подобное волчьей морде в свете кандильных ламп на лестнице верхнего этажа. Один из роботов-уборщиков Родрика свалился с направляющих рельс и лежал сломанный на плитках пола; собратья игнорировали его, продолжая с озабоченным мурлыканьем ползать по своим делам. На ходу Родрик объяснял:

— Понимаешь ли, наше пространство-время должно во всех своих точках контактировать с креативным принципом. Принципом, который в свою очередь должен являться прямой эманацией божества. Выяснив, что это за принцип, можно научиться контролировать его, а значит, обзавестись оружием против Бога, оружием, которое наводится на него безошибочно из любой точки в пределах творения.

— Ты это серьезно?

— Совершенно серьезно.

Либо Родрик шутит, либо у него крыша поехала, решил я. Но спросил:

— Если мы уничтожим Бога, разве не исчезнет Вселенная?

— Вот ты и попался, пантеист! — сухо провозгласил Родрик. — Ты выдал свою приверженность ведическому принципу: Вселенная-де есть аспект Брахмана, или Бога, и неотличима от него. Я же уверен, что более грубая христианская картина ближе к истине. Вселенная существует отдельно от Бога, созданная актом его воли, а значит, наделена способностью к независимому бытию. — Он махнул рукой. — Точно так же, как эти здания пережили своих строителей.

Мы достигли лаборатории Родрика, он включил свет, и я стал оглядываться. На главном рабочем столе смонтирована сложная конструкция. Несколько лазеров — вероятно, об их-то покупке и говорил Родрик — были установлены в явно выверенной конфигурации. Подобно плодам странного дерева, повсюду виднелись зеркала, линзы и призмы.

За окнами простиралась, как почудилось мне, бескрайняя зловещая бездна. Меня поразило, какая гнетущая атмосфера царит в мастерской — между деревянных стропил виднелись комки пыли и грязи, домашних роботов Родрик сюда не допускал. Помещение скорее напоминало лабораторию средневекового алхимика, нежели человека науки двадцатого века. Аппаратура, конечно, была современная, но тусклые лампы создавали бесчисленные темные уголки, и я подумал, что Родрику стоило бы потрудиться над здешним освещением.

— Ну хорошо, — сказал я, — представим на миг, что ты прав, что имеется физический принцип, позволяющий добраться до Бога, позволяющий ему существовать, и как же нам определить этот принцип?

— Как оказалось, это чрезвычайно просто, — ответил Родрик равнодушным голосом. — Информация была доступна уже три тысячи лет. И сказал Бог: да будет свет; и стал свет. Книга Бытие, стих третий. Удивительное авторское прозрение, если можно так выразиться.

Родрик стал обходить установку, изучая размещение лазеров со всех сторон и выверяя конфигурацию элементов своего детища цифровым микрометром. Он не прекращал монотонного приглушенного монолога.

— Если задуматься, это же очевидно… Инструмент, которым Бог сотворил твердое вещество, которым развернул пространство и время? Это свет. Вот почему свет наделен столь примечательными свойствами: его скорость постоянна для всех наблюдателей, в противоречии с ожиданиями Майкельсона и Морли. Вот почему свет является всесторонним переносчиком энергии. Но обычный свет, бесцельно снующий через пространство,нам не нужен. Нам требуется свет, способный инвертировать направление распространения, свет, который можно сделать настолько интенсивным, чтобы он, образно говоря, пересек с этой стороны порог творения… Здесь уместно вспомнить один весьма интересный факт: хотя скорость света постоянна для всех наблюдателей, она не является постоянной для всех сред! В вещественном окружении свет замедляется. К примеру, в алмазе скорость света равна лишь семидесяти семи тысячам миль в час — это от силы 2/5 скорости света в вакууме. Какой скоростью, спросил я себя, будет обладать свет в веществе, состоящем полностью из света же? Правильный ответ: никакой! У него не останется никакой меры скорости, кроме самого себя. — Он включил осциллоскоп. — На следующем этапе необходимо создать эту особую среду: окружение из чистого света. Я рассудил, что это должно оказаться возможным при помощи самоотраженного рисунка когерентного света, который усиливает себя до бесконечности, пробивая барьер пространства-времени. Должен признаться, я кое в чем опирался на мистические диаграммы каббалистов, которые, к слову, описывали мироздание произрастающим из чистого света — «беспредельного света». Эннеаграмма, старый суфийский символ, оказалась еще полезнее: она обладает кибернетическими свойствами, отсутствующими в Каббале. Одним словом, задача решена. В моем распоряжении свет, который можно обратить вспять к его первоисточнику — весьма особый, сверхплотный свет. Тебе это кажется бессмыслицей? Для нас свет — самая легкая из сред, но Господу он должен представляться прочным и твердым. В конце концов, это же с его помощью он сотворил все остальное. Кстати, естественный свет мы мним непрочным лишь потому, что он постоянно рассеивается. Знаешь, существуют лазеры, способные генерировать световое давление вплоть до двух с половиной миллионов атмосфер! Эдакая лучевая пушка.

Покончив с приготовлениями и полубезумной лекцией, Родрик выпрямился и окинул меня торжествующим взглядом.

— Я рассчитал, что это устройство произведет луч света, который поразит Бога, словно стальная палица. У нас тоже лучевая пушка, Гарри. Пушка предельной мощности!

Я полагал, что лишь подыгрываю Родрику в его фантазийках, и спросил:

— Но зачем так поступать?

Губы Родрика дернулись.

— Потому что этого еще никогда не делали, гм? Ладно, шутка неудачная. Вероятно, затем, чтобы положить конец непомерному заискиванию людей перед Богом. Вселенная должна существовать сама по себе, независимо. Будет приятно знать, что она наконец освободилась от воли отцовской фигуры. Как видишь, я по натуре ярый атеист.

Эти слова Родрик произносил иронично. Однако, к моему удивлению, тон его вдруг переменился, стал издевательским.

— Что ж, я тебе объясню, зачем, — быстро проговорил он. — Затем, что Бог — отнюдь не источник всего доброго в этом мире, если хочешь знать мое мнение. Жизнь — бесчестная затея, полная боли, фрустрации, разочарований и унижений. Каковы шансы любого из нас чего-нибудь добиться? Ты только оглянись кругом — дети от рака умирают… все наперекосяк… Я тебе вот что скажу: Великий Часовщик собрал этот мир не лучше, чем часики с Микки-Маусом! Поработал спустя рукава! Я тебе так скажу, Он получит по заслугам!

Эта совершенно неожиданная вспышка стала для меня первым намеком, что Родрик так печалится о моральных аспектах бытия, и вообще на то, что он способен испытывать подобные эмоции. Он сунул мне защитные очки и велел надеть. Я подчинился, он включил установку, и вспыхнули лазеры.

Даже через затемненные стекла картина, проецируемая ими, была ослепительна. Лабиринт света становился все ярче и ярче, лучи выписывали бесконечно повторяющиеся траектории. Сияние словно расширялось, медленно окутывало зеркала и призмы, которые преломляли и отражали свет. На некоторое время все размылось, словно снимок далекого звездного скопления. Потом вроде бы обрело более четкие очертания, уплотнилось и запылало так ярко, что я не выдержал и отвернулся.

Когда я снова взглянул на установку, она бездействовала. Родрик потом объяснил, что предохранитель перегорел. Но в тот момент просто стянул с носа очки и проговорил равнодушным хриплым голосом:

— Все кончено. Бог мертв.

Я рассмеялся, но без энтузиазма.

— Нет, Родрик, ну какая чушь… — сказал я, снимая свои очки. Потом увидел его глаза — безжизненные, лишенные выражения — и понял, что совершил ошибку.

Я не только в Родрике замечаю эту перемену. Я ее вижу во всем и всех, включая самого себя. Разговоры стали механическими и повторяются, стоит заглянуть людям в глаза, и понимаешь, что они мертвы внутри. Жизнь, разумеется, идет своим чередом: шестеренки Вселенной продолжают крутиться. Но дни и ночи безлики и утомительно скучны. Восходы и закаты, фазы Луны и времена года — все они лишились былого величия, пронизывавшего их.

Что же, собственно, предоставлял Господь, пока был жив? Красоту, смысл и тайну, наполнявшие тогда физический мир. Вероятно, это и имели в виду теологи, рассуждая о непрерывности творения. Но теперь всё ушло. Красоты и внутренней жизни больше нет. Даже оттенки поскучнели и выцвели.

Итак, могу вам доложить, что сатанинское восстание победило июльским вечером в английском городке, а Бог — как выяснилось, не вполне всемогущий, — умер. Я ни от кого не требую проверять это самостоятельно, ведь для многих событие, без сомнения, прошло незамеченным. Что касается Родрика, то я начинаю уставать от его затертых речей, мертвых рыбьих глаз, нарастающих приступов летаргии. Мы все еще встречаемся поболтать, но он повторяется так, как раньше ни за что не позволил бы себе. Часто сидит и повторяет, как попугай:

— Бог мертв. Бог мертв. Мы одни.

Давно уже я не слышал от него ничего оригинального.

Content

Баррингтон Бейли
Пушка Господа