Бернардо Гимараенс

Между верой и любовью

Глава первая

Неподалеку от городка Тамандуа, что в штате Минас-Жерайс, вдоль дороги, ведущей в соседнюю деревушку Формига, больше сорока лет стоял маленький и бедный домик с одной дверью и всего с двумя маленькими оконцами. Тем не менее он был опрятен, светел и не выглядел ветхим.

Ровная дорога, берущая начало прямо от порога дома, пересекала долину, лесок, окруженный полем, и ручей, через который перекинулся мостик, с одного конца запертый самодельной калиткой. По обе стороны от дороги росли дородные хоризии[1], чьи ветви переплелись, образуя живописный лиственный свод у поля, где пасся скот.

Стоял приятный летний вечер. Двое детей играли в тени деревьев — мальчишка лет двенадцати-тринадцати и девочка, на вид чуть помладше.

Девочка была жгучей брюнеткой с большими темными глазами, полными блеска, стройная и гибкая, словно молодое деревце.

У мальчика была очень светлая кожа, каштановые волосы, ласковый и кроткий взгляд. Весь его внешний вид свидетельствовал о миролюбивом и мягком нраве.

Девочка сидела на траве, срывая цветы и собирая их в букет, в то время как ее друг, словно обезьянка, висел на ветке и вовсю старался развеселить ее.

Недалеко от них, разбредшись по долине, мирно жевали траву коровы.

Солнце, которого уже не было видно на небосклоне, мягким золотым светом покрывало величественные горы, легкий ветерок шевелил ветви деревьев и проносился по тени.

— Пойдем, Эугенио! Уже поздно… Пора перегнать телят и коров на другую сторону.

Сказав это, девочка встала с травы, отвела за плечи темные длинные волосы и сбросила с колен ворох собранных цветов.

— Да, пора, Маргарита, — ответил Эугенио, спрыгнул на землю, и они принялись собирать разбредшихся по лугу телочек.

— Эй-эй-эй! Тысяча чертей! Что за несносные животные! — кричал мальчик, погоняя телят. — И почему это телята тети Умбелины такие доходяги?

— Ну вот! А ты чего хотел? Мама выдаивает почти все молоко у коров, оставляя самую капельку бедным телятам.

— И почему она не подарит тебе теленка? Вон та красная буренка очень бы тебе подошла…

— Ничего она мне не подарит. А мне бы так хотелось иметь своего теленочка… Уже давно и крестная обещала подарить мне его, а я все еще жду.

— Мама? Ну-ну! Наверное, она забыла! Я с ней поговорю… Хотя нет, я подарю тебе свою пятнистую коровку. Мне все равно скоро уезжать, что я буду с ней делать?

— Как это? — удивленно воскликнула Маргарита. — Ты что, и вправду уезжаешь?

— Да, Маргарита, вправду… Неужели ты не знала?

— Конечно, нет, откуда мне было знать? И куда ты едешь?

— Я уезжаю учиться, родители хотят, чтобы я учился на священника.

— Ах, Боже мой, Эугенио! И далеко ты уезжаешь?

— Я и не знаю толком, они говорят, что в Конгоньяс…

— Конгоньяс? Да, я слышала об этом месте! Не там ли живут святые отцы? Боже мой, это же так далеко!

— Да ладно тебе, не далеко! Многие уезжали туда и возвращались… Мама уже заказала у портного сутану, комжу[2], биретту[3] и все остальное… Когда все будет готово, я покажусь тебе в костюме священника.

— Как бы я хотела посмотреть! Ты будешь очень красивым священником!

— А когда я стану священником, ты придешь на мою первую службу, правда, Маргарита?

— Конечно! И я сделаю еще кое-что… Догадайся, что?

— Ну что? Говори же!

— Мама говорит, что я уже взрослая, и через год мне пора будет исповедаться. Она обучает меня Святому писанию, но мне совсем не хочется исповедоваться перед священником! Господи, я так боюсь! Какой стыд! Но с тобой совсем другое дело, я готова, поэтому я не буду исповедоваться, пока ты не станешь священником.

— Обещаю, что ты будешь первым человеком, кого я исповедую, Маргарита.

— Вот и чудесно. Тогда мы договорились. И когда же ты уезжаешь, Эугенио?

— Через месяц…

— Ах, это же так скоро! Ты, наверное, даже скучать по мне не будешь!

— Буду! Я буду очень, очень скучать, Маргарита. Когда я только начинаю думать об этом, мне становится так грустно, что хочется плакать.

— А мне будет очень одиноко! С кем же я буду играть здесь? Я даже представить себе этого не могу, Боже мой!

Уже почти что стемнело. Сумерки окутали заводь и разливалась по умиротворенной роще. В тишине слышался слабый плеск воды в ручье, сабиа[4], сидевшая на высокой ветви дерева, заливалась мелодичной трелью, словно исполняла колыбельную, призванную природу уснуть под покровом наступающей ночи.

Дети безмолвно огляделись вокруг.

В первый раз в жизни тень печали коснулась их детских лиц. В этой смутной, загадочной тиши вечера им виделось прощание с жизнерадостным детством, и неясное розовое зарево, все еще видневшееся на горизонте, казалось им его последней улыбкой.

Молчание прервала Маргарита.

— И что мы тут сидим! Солнце уже село, Эугенио, уже слишком поздно!

— Пойдем! Пойдем… Зови коров!

— Дорада, пошла! Живо! Минерва! Герцогиня! Пошли, пошли!

Эугенио обнял Маргариту за плечи, и они грустно побрели домой, погоняя впереди себя коров, до самого дома Умбелины, что стоял в каких-то пятидесяти шагах.

Когда Маргарита скрылась за дверью, Эугенио вернулся на тропинку, по которой они шли раньше, прошел через калитку и направился к находившейся поодаль фазенде.

Глава вторая

Отцом Эугенио был капитан Франсиско Антунес, хозяин небольшой фазенды. Работящий, заботливый отец семейства, честный в делах, примерный гражданин, всегда готовый исполнить свои обязанности, — ему ничего не стоило завоевать любовь и уважение своих односельчан.

Земельные угодья сеньора Антунеса были достаточно обширными для того числа рабов, которыми он владел, поэтому он охотно давал приют на своей земле всем в ней нуждавшимся, не требуя с них ни помощи в работе, ни денег. Одной из тех, кто нашел пристанище на его землях, и была дона Умбелина, которая жила со своей дочерью Маргаритой и старенькой рабыней в доме, который мы описали в предыдущей главе. Жила она за счет принадлежащего ей небольшого трактира на краю дороги, продажи овощей, фруктов, а также молока, что давало ей возможность сводить концы с концами.

Она была полной, краснощекой матроной с добрым и приветливым лицом; ее чистый и опрятный домик белел среди зелени, а в ее таверне все время толпились люди, желавшие пропустить пару-тройку стаканов.

Некогда Умбелина была замужем за младшим лейтенантом от кавалерии, который погиб в одном из сражений в Рио-Гранде-ду-Сул[5], когда Маргарита была совсем маленькой. Сеньор Антунес и его жена, давно знакомые с лейтенантом и бывшие крестными его дочери, помогли бедной вдове и приютили ее на своей земле.

Маргарите было чуть больше года, когда они с матерью поселились на земле капитана Франсиско Антунеса. Так как Эугенио, их сын, был еще мал, а его старшие брат и сестра уже создали свои семьи и покинули отцовский кров, Маргарита была настоящим подарком, который небеса послали им для того, чтобы составить компанию в детских играх их последышу. Хозяева фазенды очень радовались девочке и баловали ее, как собственную дочь. Маргарита эту любовь заслуживала: она была очаровательной, очень живой девочкой с легким нравом.

Дети росли словно брат с сестрой, все время проводили вместе и расставались только ночью.

Однажды произошел удивительный случай, которому будет суждено сыграть немалую роль в судьбе наших героев.

Маленькая Маргарита, только достигшая двухлетнего возраста, играла в саду и скрылась из вида девушки-служанки, которая за ней присматривала. Когда служанка хватилась девочки и пошла на ее поиски, то обнаружила Маргариту сидящей в траве у родника и игравшей с …ах, Боже мой! …с огромной, ужасной змеей. Она вилась кругами вокруг девочки, лизала ее ноги и руки своим ярко-красным длинным языком и, казалось, целовала ее в щеки. Девочка, улыбаясь, гладила змею, подталкивала ее палкой, которую держала в руке, и, похоже, змею это совсем не волновало и не злило. И если бы Книга Бытия не рассказывала нам об этой страшной рептилии, полной коварства и хитрости, соблазнившей первую женщину, о твари, по вине которой человечество потеряло благость вечного Рая, можно было бы даже подумать, что змеи испытывают добрые чувства и почитают детскую невинность.

Эугенио, увидев змею, отчаянно закричал.

— Мама! Мамочка! — звал он изо всех сил. — Смотри, змея! Она сейчас съест Маргариту!

Мама мальчика и Умбелина, находившиеся неподалеку, услышали крик и, схватив трясущимися руками палки, бросилась на помощь.

Увидев змею, обвившую девочку, они застыли как вкопанные с холодным потом на лбу, близкие к тому, чтобы упасть в обморок. Умбелина практически впала в транс, ей пришлось опереться на палку, чтобы не упасть на землю. Женщины пытались понять, что им делать — вспугнутая змея могла бы укусить девочку, но и оставлять ее около ребенка было подобно смерти. А Маргарита продолжала радостно смеяться и играть со змеей как с куклой, не понимая опасности, в которой оказалась.

Прошло несколько зловещих секунд, полных тревоги, после чего змея неспеша сползла с девочки и скрылась в зарослях.

Оправившись от страха, женщины в смятении бросились осматривать Маргариту и убедились, что змея не оставила на теле ребенка и следа. Они вскинули руки к небу и, заливаясь слезами, возблагодарили небеса за сотворенное чудо.

Сеньора Антунес громкими криками подозвала рабов и приказала им обыскать местность, найти и убить змею. Умбелина же не хотела этого — ведь змея не причинила никакого вреда ее дочери, напротив, отнеслась к ней с необъяснимой нежностью.

— Я знаю, что это страшное существо! — говорила она. — Но эта змея, похоже, не из того теста. Девочка играла с ней, как со щенком.

— Ничего! Ничего! — кричала другая. — Тот, кто помилует врага, умрет от его рук. Змея и есть змея! Это проклятое существо! Ты должна помнить, что именно она соблазнила Еву!

— Но змея, которая вместо того, чтобы укусить, лижет и ласкает…

— В Раю змий тоже не кусал Еву! А вился о ее ноги, чтобы ее искусить!

— Но дорогая… Моя девочка слишком мала, чтобы быть искушенной! Ты же видишь, что даже змеи уважают невинность…

— Можешь оставаться при своем мнении. Так или иначе, этой твари не удастся сбежать.

Сказав это, сеньора Антунес, пристально вглядывавшаяся в заросли, где скрылась змея, наконец увидела ее. Она впилась в змею глазами и, не отводя взора, схватилась руками за пояс на юбке и начала нервно затягивать его, бормоча про себя какую-то молитву.

Возможно, читатель не верит в эти суеверия, но правда в том, что с того момента змея замерла и оставалась без движения, пока раб, подоспевший с мотыгой в руках, не ударил ее по голове и с большим трудом не поднял на конце палки и не бросил оземь. Змея упала у ног Умбелины, которая громко вскрикнула и отпрыгнула назад.

— Что с тобой, подруга? Испугалась? — воскликнула сеньора Антунес и рассмеялась. — Что же ты не хочешь посмотреть на это несчастное создание, которое только что целовало твою дочь?

— Иисусе! Во имя Господа Бога! — взывала Умбелина, крестясь и не сводя глаз с существа, распластанного на земле. — Какое страшное создание! Как только от него спаслась моя бедная доченька?!

— Ах, теперь поняла? Подруга, это просто Господь Бог уберег малышку и не дал этой твари укусить нашу девочку. — Поди сюда, Жозефа! — продолжала она, обращаясь к рабыне-служанке. — С этих пор будь внимательней с детьми, поняла? Не отходи от них… Если ты еще раз оставишь их одних, я надаю тебе плеткой и отправлю работать в поле! Посмей только оставить детей без присмотра!

Этот удивительный случай еще много дней был главной темой для обсуждения в семье капитана Антунеса.

Умбелина видела в произошедшем чудо, бесчисленное количество раз благодарила за него небеса и сжимала ручки дочери, которая родилась в тот день во второй раз. Супруга же господина Антунеса, свято верившая во всевозможные приметы и предсказания, видела в этом плохой знак и продолжала тревожиться. Природу своей тревоги, признаться, она и сама объяснить не могла.

Глава третья

Маргарита практически не покидала дома капитана Антунеса, куда Умбелина приводила ее рано утром и забирала поздно вечером.

Много раз она даже оставалась на ночь, например, во время непогоды или когда Умбелина была занята по работе и не могла забрать ее.

Тем временем девочка росла, и сеньора Антунес, как благочестивая крестная, начала обучать ее правилам хорошего тона и всевозможным женским занятиям, и с пяти лет вложила в руки девочки иголку и наперсток.

Все любили Маргариту за ее покладистость, отзывчивость и живость. С Эугенио они были просто неразлучны.

Вот так с детских лет росла и крепла между ними искренняя и нежная привязанность, которая с каждым днем все глубже и глубже, как в благодатную почву, пускала корни в их сердцах. Они были как два диких цветка в саду, рожденные от одного стебля, питавшиеся одним соком, обласканные одним ветром, вот-вот готовые распуститься со всей силой и грацией.

Между тем Эугенио исполнилось девять, и пришла пора отправить его на фазенду к родственнику, где бы он обучался грамоте.

Ах! Это стало днем отчаяния в обеих семьях.

Умбелина и хозяйка дома наперебой ссорились и мирились, нервно метались по дому, раздражаясь без всякого повода; дети слонялись в разных концах дома и беспрестанно рыдали. Сеньор Антунес не мог не умиляться при взгляде на своих домочадцев. И все эти страсти из-за мальчика, которому надлежало отправиться в школу вдалеке от дома!

К моменту отъезда детей сложно было вырвать из объятий друг друга.

Умбелине пришлось с силой держать дочь, которая, рыдая, пыталась выбежать на дорогу и бежать следом за своим другом. Эугенио также не мог сдержать слезы.

Несколько дней Маргарита была как чужая, грустная и раздражительная. Переживаний нескольких дней хватило, чтобы поразить восьмилетнее сердечко. Но время если не лучший, то единственный врачеватель, который может излечить тяжесть разлуки. Особенно в сердце ребенка, быстро находящем утешение.

Так со временем Маргарита привыкла к этому состоянию, да и Эугенио приезжал домой каждое воскресенье.

Два года Эугенио проучился в школе, и когда он вернулся домой, Маргарита, которой на тот момент было десять лет, перестала быть постоянной гостьей в их доме. Девочка уже способна была помогать матери, умела шить, вышивать и была очень ответственна во всех домашних обязанностях, которые только могла выполнять в своем возрасте. Поэтому в доме крестных она появлялась лишь по воскресеньям, праздникам или поздно вечером.

С тех пор они поменялись ролями, и теперь уже Эугенио не покидал дома тети Умбелины, где проводил практически все дни вместе с Маргаритой, помогая ей в ее обязанностях.

Было бессмысленно бранить Эугенио за то, что он не бывает дома.

— Сынок, — выговаривала сеньора Антунес строгим тоном, — я хотела бы знать, где ты пропадаешь целыми днями! Ты меня огорчаешь…

— Ну, мама…

— Нет, ты выслушай меня! Тебе просто не сидится дома, ты что, не любишь ни отца, ни мать?

— Люблю, мама…

— Да как же! С утра появляешься только для того, чтобы получить благословение, завтракаешь наспех кофе с молоком, и все. Только тебя и видели! Заявляешься лишь к ужину или даже ночью! Это очень плохо, я зла на тебя.

— А если я объясню, почему я ухожу из дома, мам, ты все еще будешь на меня сердиться?

— Откуда же мне знать! Рассказывай, ну в чем же дело!

— Мама, ты же знаешь, что тетя Умбелина попросила меня научить Маргариту читать…

— Действительно, сынок?.. — прервала его мать, смеясь. — Какой же галантный учитель у моей крестницы! Выдумщики! Даже не знаю, кто из вас двоих больше заслуживает взбучки, учитель или ученица.

— Мама, не смейся, все так и есть, я учу Маргариту читать.

— Хорошо, сынок, но на это не обязательно тратить весь день! Разве твой учитель учил тебя целыми днями?

— Но, мама, тетя Умбелина хочет, чтобы Маргарита выучилась быстро! Мне приходится давать ей два, три и четыре урока в день. От нас до их дома далеко, и я не могу ходить туда-обратно целыми днями!

— Сынок, так не может продолжаться, я хочу видеть тебя дома чаще.

— Разве что ты попросишь тетю Умбелину отпускать Маргариту к нам…

Сеньора Антунес улыбнулась.

— Это невозможно, Эугенио. Ты ведь видишь, Маргарита уже взрослая, она должна помогать матери…

— Все, что Маргарита делает по дому, мы вдвоем сделаем за вечер… Выпасти телят, накормить кур… Это же так просто! А свое шитье она могла бы приносить сюда…

— На все у тебя есть решение… Но, повторяю, это невозможно…

— Значит, ты не хочешь, чтобы я туда ходил? — спросил мальчик, почти плача.

— Это не так, сынок. Я не прошу тебя не ходить туда, но ты должен возвращаться пораньше и не пропадать там целыми днями. Твой дом здесь, а не там.

Но все ограничилось лишь этой мягкой сентенцией и осталось между Эугенио и матерью. Мальчик точно так же проводил все время с Маргаритой, но старался следовать просьбе матери и возвращаться домой пораньше хотя бы иногда, что на самом деле стоило ему большого труда. Родители улыбались и радовались искренности «маленького учителя», которого с тех пор так и называли, и не сердились на него за длительное отсутствие.

Эугенио не лгал, когда говорил, что учит подругу детства читать. Путник, проходивший мимо в то время, мог увидеть в тени деревьев у моста странную парочку — стройного мальчишку лет двенадцати, сидевшего на траве, через плечо указывавшего девочке, немного младше его, на буквы в алфавите.

Эугенио был одарен кротким и тихим нравом и еще в детстве выказывал не по годам развитую рассудительность и серьезность, обладал отличной памятью и быстрым умом. Он также показывал склонность к религиозному учению. Его любимым развлечением (после встреч с Маргаритой, которые он предпочитал всему на свете) было чтение маленького молитвослова, который он ревностно хранил, украсив цветами, мишурой и прочими пустяками. Мальчик устраивал службы и отмечал церковные праздники с чрезмерной, подчас комичной серьезностью. Его помощниками были домашние рабы-креолы, а иногда к ним присоединялась и Маргарита, которой это очень нравилось.

Видя все это, сеньор и сеньора Антунес поняли, что мальчик рожден быть священником и нельзя не напутствовать его на это призвание. Так было решено отправить его на учебу в семинарию.

В те времена религия и вера были весьма почитаемы, и иметь сына священника было огромным счастьем и гордостью для семьи. И даже сегодня, в основном среди просвещенных помещиков, немало тех, кто охотно посвятил бы себя служению Господу.

Накануне дня, когда был назначен отъезд в семинарию в Конгоньяс[6], Эугенио отправился в дом Умбелины, чтобы попрощаться с Маргаритой, и задержался дольше обычного. Пришлось отправиться на его поиски. Нашли его под деревом, где они с Маргаритой обычно проводили время.

В предвкушении долгого расставания они и не заметили, как наступила ночь. Дети плакали, обнявшись, пока не забрезжил рассвет, пробудивший их от оцепенения.

Глава четвертая

И вот наш герой покинул вольные, безмятежные поля родительской усадьбы и, сменив привычную одежду на биретту и черную сутану, окунулся в монотонную, суровую жизнь семинарии в Конгоньяс как и немало подобных ему юношей, словно вольные птицы запертых в этой обители.

Какая радикальная разница в жизни! Как же все здесь отличается от атмосферы родного дома! Словно куст, вырванный из родной земли, Эугенио никак не мог прижиться на новой почве.

Перед тем как продолжить рассказ, остановим ненадолго наш взгляд на живописном здании семинарии и особенно на высокой, возвышающейся на холме часовне церкви Бон-Жезус-ди-Матозинью.

Словно маяк блистала она с горы, услаждая усталый взор путников, давно находившихся в пути, обещая убежище всем, кто странствовал по долине, и, как сосуд с блаженной благодатью, обещая исцеление от всех телесных и душевных страданий.

Многие странники из самых дальних концов страны приезжали сюда, чтобы преклонить колени перед Спасителем и просить его об утолении печалей, отведении невзгод и исцелении от болезней.

Над церковным двором возвышались величественные, больше человеческого роста, гипсовые статуи пророков.

Поговаривали, что у автора этих скульптур то ли не было пальцев, то ли всей правой руки, поэтому скульптуры были далеки от совершенства. Не нужно было быть профессионалом, чтобы заметить, что кое-где пропорции были совсем не соблюдены — головы плохо слеплены, торсы чересчур монументальны, в общем, многое выдавало то, что статуи пророков были плодом творчества не самого опытного скульптора. Тем не менее, характерные черты пророков были вполне различимы, их величественные одеяния выглядели торжественно, и резец скульптора смог даже оставить на из лицах глубокомысленные и просветленные выражения.

Великолепный Исаия, грозный и мрачный Аввакум и меланхоличный Иеремия особенно выделялись в этой высокогорной скульптурной галерее мощью и торжественностью, ввергая зрителей в подлинное и неприкрытое изумление.

Семинария стояла позади церкви, а за ней располагались небольшой дворик и ферма. Окна семинарии выходили на сторону деревушки, где глазам ее обитателей открывался бескрайний горизонт.

Невысокие холмы, широкие долины и зеленевшие там и тут пастбища представляли собой типичный для страны пейзаж. А в тени развесистых деревьев и дикорастущих цветов бежали источники свежих родниковых вод.

Вдалеке виднелась цепь зеленых гор и высоких холмов, покрытых зарослями и словно любовно укутанных объятием солнечного света, который по преданию и явил Господь в этом благодатном краю, желая тем самым указать на место для храма.

Перед часовней вдоль обрывистого склона проходила извилистая тропа до берега речушки Мараньяо, которая и делила двор на две части, соединенные между собой деревянным мостиком.

Вдоль главной части этой дороги стояли плиты в человеческий рост, изображающие Страсти Христовы, которые привлекали особое внимание и любопытство проезжавших мимо.

Двор был испещрен тропинками, что придавало ему причудливый и живописный вид.

Вот таким и был новый мир, в котором оказался наш герой. Окружающая действительность не переставала волновать и очаровывать мальчика, склонного к богословию. Однако, выросший в глуши и привыкший бегать по полям и лесам родительской фазенды, он никак не мог привыкнуть к строгим нравам и дисциплине, царившим в семинарии. Лишь его кроткий дух и покорность помогли ему привыкнуть к новым условиям и принять их всем сердцем.

Но одно беспокоило его и бросало мрачную тень на его безмятежное существование. Это огромная, неуемная тоска по родительскому дому и особенно по Маргарите, тоска, которую не могли унять ни время, ни новые порядки и правила.

И во время молитвы, и во время занятий или короткого отдыха Эугенио не раз вспоминал о Маргарите.

Во время службы, входя в церковь, он всегда бросал беглый взгляд на женщин, стоявших на коленях, и искал среди них молодую и грациозную девушку, которая напомнила бы ему о Маргарите. И если регент, стоявший за учениками, отводил свой строгий взор, Эугенио не мог сопротивляться искушению бросить на нее еще пару взглядов, лишь бы унять глубокую тоску образом девушки, просто похожей на Маргариту.

По воскресным утрам Эугенио просыпался под звуки песнопений простого люда, разносившиеся из часовни. В хоре множества голосов всех тональностей, что наполняли часовню и разносились вокруг грустным, торжественным эхом, он различал голос мягкий и свежий, и ему снова вспоминалась Маргарита, стоявшая у маленькой молельни, поющая чистые, трогательные песни, которые они знали с самого детства.

Именно так Маргарита и пела! Эугенио забывался в сладостном наслаждении, душа его летела к небесам, пытаясь отделаться от пут меланхолии.

…После обеда радостный звон колокола в семинарии возвестил о времени отдыха.

В тот же момент семинаристы, одетые в черные сутаны и черные же биретты и разделенные на четыре группы по возрастам, вылетели из дверей, словно стая черных дроздов в распахнувшиеся дверцы клеток, и поспешили в церковный двор, в сад, в соседние рощи, болтая между собой, насвистывая или напевая что-то, а кто-то и подыгрывая на духовых инструментах, производя неповторимый, сумбурный и оглушающий шум.

Тьютор, ответственный за младшую и среднюю группы, в которой и был Эугенио, старался направить мальчишек на ту сторону двора, где возвышалась стена над пустынной улицей почти без домов.

Здесь росло множество великолепных диких каштанов, в гуще которых примостились тенистые беседки из маракуйи, обвитые вьющимися цветами, источавшими прелестный аромат. Невозможно было не насладиться этим свежим, благоухающим воздухом, а глазу открывался потрясающий своей красотой вид на бескрайний горизонт.

В то время, когда его товарищи вовсю резвились, Эугенио отдалялся от них и, сидя у стены, смотрел на холмы и вершины гор, открывавшиеся его взору.

И если он видел группу женщин, проходивших недалеко от рощи, а среди них девочку, сердце его замирало. «Маргарита!» — бормотал он, и это сладостное имя, слетавшее с его губ точно вздох сердца, растворялось на свежем ветру и терялось в гомоне его сверстников словно воркование голубки, тонущее в щебете дроздов.

В другое время он устремлял взор на запад, где лежали его родные земли. Эугенио словно впивался глазами в сверкающие облака, золотой бахромой свисавшие с вершин горы, и переносился душой в самые недра этих золотых облаков, оттуда он мечтал увидеть холмы и поляны родительской фазенды, где мог бы поговорить с подругой детства, по которой так скучал. Как он завидовал птицам, которые в один взмах крыла могли затеряться в всполохах солнечного света и оказаться в тех счастливых местах, где жила она, столь дорогая его сердцу! В печали от того, что не может следовать за ними, Эугенио лишь шептал: «Маргарита, Маргарита, как же я скучаю по тебе, Маргарита!»

И только звон колокола, возвещавший о времени молитвы, пробуждал его от этих печальных дум.

— Вставай, угрюмец! Догоняй нас, мечтатель! — звали его резвые и любившие подтрунивать друзья.

Потом мальчишки, теребя в руках биретты, опустив глаза выстраивались полукругом перед циркатором[7] и тихо бормотали под нос молитвы.

Эугенио, погруженный в волнения и тоску по родному краю, молился с большим пылом и рвением, чем его безмятежные однокашники. Его душа, опаленная огнем детской любви и чистая, как утренняя роса, с легкостью отрывалась от земли и взмывала в небеса.

Глава пятая

В семинарии Эугенио в силу своих природных данных быстро снискал благо склонность наставника и авторитет среди учеников, хотя в учебе он и не делал таких больших успехов, каких от него ожидали, принимая во внимание его хорошую память и начитанность.

Образ Маргариты и тоска по родительскому дому заполняли его душу и разум непреодолимой тоской, не оставляя места утомительным занятиям латынью.

Учебник Антонио-Перейра[8] стал для него настоящим кошмаром, над которым ему пришлось корпеть несколько месяцев. Эугенио вновь и вновь перечитывал страницы, чтобы запомнить прочитанные строки. Но для него это были лишь мертвые слова, ничем не откликавшиеся в его душе.

Сухие определения и формулировки, бесконечные упражнения на склонение и спряжение словно стаи летучих мышей роились перед ним и никак не хотели откладываться в его сознании, в котором, словно в святыне, бережно хранился светлый образ Маргариты. И если б с первых дней пребывания в семинарии в списках обязательной для изучения литературы значились труды Овидия и Вергилия, возможно, они быстрее примирили бы Эугенио с необходимостью изучения латыни, которая давалась ему с неимоверным трудом.

Между тем, знание латыни было необходимо, чтобы стать священником, поэтому Эугенио отдавался учебе со всем пылом и с неслыханным рвением, тщетно пытаясь забыть столь будораживший его образ подруги детства. В этом стремлении его склонность к мистицизму и религии были очень действенны и, направленные на его земные пристрастия, помогали хоть сколько-нибудь заглушить мучавшие его воспоминания и заменить их безмятежностью и спокойствием молитв, вознесенных к Иисусу и Богоматери.

Любовь и привязанность в своей наивной душе, еще не понимавшей разницы между любовью к Богу и любовью к его прекраснейшему творению — женщине, созданной, чтобы быть любимой, он старался заглушить тягой к образованию.

Доброе, чуткое сердце Эугенио, не находившее излияния чувств к своим земным привязанностям, находило убежище в аскетизме и религиозном рвении. Юноша тщетно старался отыскать название тому светлому чувству к Маргарите, которое неустанно будоражило его сердце.

Взывая к Небу в своих молитвах, в часы мистического забвения, в ореоле ангелов, окружавших престол Богоматери, виделось ему ласковое и нежное лицо Маргариты.

Эта искренняя, глубокая привязанность, еще не выросшая в любовь, как легкий, свежий бриз освежала суровую монастырскую жизнь, в то время как набожность и благочестие смягчали пыл его чувств, не давая им превратиться во всепоглощающую страсть.

Священники не могли не заметить его склонности к уединению и мечтательности и находили способы воодушевить его беседами и чтением благочестивых книг.

В то время достойные почитания святые отцы, служившие в Конгрегации Святого Викентия де Поля[9], которым многим была обязана эта провинция, были весьма озабочены привлечением неофитов в свою общину. Подобно иезуитам, разве что с большей добросовестностью и меньшей суровостью, они старались донести духовное и интеллектуальное образование мальчикам, тем самым привив им вкус к аскетичной монастырской жизни и подтолкнуть к желанию надеть сутану.

Их труды не остались безуспешными, и многие юноши из благочестивых семей потянулись к дверям обители Святого Викентия.

Святые отцы не могли оставить без внимания тягу Эугенио к Богу и мечтали однажды увидеть его членом своей общины, поэтому быстро определили ему подходящее послушание.

Жизнь в семинарии была если и не такой беззаботной и радостной, как в родительском доме, но понятной, спокойной и безмятежной. С каждым днем Эугенио успокаивал хотя бы часть своего сердца, ум его стал ясен, и он быстро освоил все, что так сложно далось ему в начале учебы.

Образ Маргариты по-прежнему владел его сердцем, но по прошествии времени уже не так будоражил его.

Теперь она являлась ему в помыслах ангелом, грустно улыбавшимся издалека, откуда-то из-за размытых очертаний горизонта. Куда испарились воспоминания, от которых наворачивались на глаза слезы и кипела кровь?

Однако же по прошествии двух лет одно происшествие вновь всколыхнуло его размеренное, спокойное, пусть и немного меланхоличное, существование.

Эугенио приступил к третьему курсу латыни и принялся за перевод «Скорбных элегий» Овидия и од Вергилия. Он уже давно проявлял интерес к поэзии, чему в немалой степени способствовали его яркое воображение и чуткое, отзывчивое сердце.

Лишь малого не хватало ему, чтобы всей душой затеряться в далеких горизонтах, в фантастических пейзажах, полных волшебства, света и гармонии, где самые высокие умы находили приют, убегая от пошлости и суровости повседневной жизни.

Вергилий и Овидий словно подали ему руку и пригласили в этот чудесный, таинственный храм гармонии.

Поэзия стала путеводной нитью для его живой фантазии, пытливого ума и любящего сердца.

Религия, любовь и поэзия — вот все, что нужно было, чтобы наполнить смыслом и счастьем его существование. Словно три ангела они вознесли на своих крылах его чистую, невинную душу к высшему небесному наслаждению.

С первых строк Вергилия, прочитанных им, Эугению ощутил божественное дуновение поэзии, и душа его открылась новым, неизведанным эмоциям. Оды Вергилия восхитили его. Рассказы о любви увлекали, возвращая его к воспоминаниям об искренних, очаровывающих картинах деревенской жизни, в которых он так часто представлял себя главным героем. Он предавался сладостной тоске о счастливом времени, проведенном на полях родительской фазенды, где они с Маргаритой заботились о маленьком стаде тетушки Умбелины.

Если бы не призвание к священнослужению, которое стало для него смыслом жизни, он бы охотно посвятил себя размеренной жизни пастуха, которую мог бы разделить с Маргаритой.

Душе Эугенио недостаточно было восхищаться поэзией прославленных авторов; обладавший склонностью к стихотворству, он готов был выразить в строфах и свои собственные чувства и образы. А какой образ лучше, чем образ Маргариты, мог всколыхнуть его душу?

И вот однажды Эугенио чуть не лишился доверия своих учителей, которое так долго заслуживал.

От любопытного взора циркатора не ускользнуло странное поведение ученика, который и после урока латыни делает какие-то записи и старается тщательно спрятать их. И вот в час отдыха, когда мальчики вышли на прогулку, он остался в спальне и принялся за поиски записей Эугенио, рассчитывая найти если не конспекты по латыни, то хотя бы наброски проповедей или тексты религиозных песнопений, что, несомненно, очень бы его заинтересовало.

Циркатор и вправду нашел несколько подобных записей, но каково же было его изумление, когда среди этих записей он обнаружил длинное послание, написанное в самых чувственных тонах, и стихи романтического содержания, посвященные Маргарите!

Глава шестая

Стихи Эугенио представляли собой наброски из бессвязных строф, записанные на кусочках бумаги. Это напоминало попытки совсем еще юного птенца научиться летать и до того, как подняться в воздух, ходящего кругами вокруг гнезда.

Циркатор, бывший также учителем Эугенио по латыни и сам питающий склонность к поэтическому жанру, сохранил пару стихотворений, которые показались ему наиболее интересными.

Вдали от блеска твоих глаз,

Проходит день, проходит час,

В душе моей одна тоска,

И жизнь мне больше не мила…

Ты далеко,

Но мысли все мои

Лишь о тебе,

О, Маргарита!

Что же касается пасторального жанра, пожалуй, самым законченным было следующее творение:

Пока пасется наше стадо

В тени у тихого ручья

Передохнуть могу немного

В тени деревьев также я.

Орфей сыграет здесь на арфе

О сладости свободной жизни,

А я, услышав, лишь заплачу,

В тоске по ней, по Маргарите.

Но полноте, уж солнце село,

Замолкли птицы на деревьях,

Я не спеша иду за стадом,

Все думая о ней, о милой!

Наставник, искренне удивленный поэтическим даром мальчика, оставил записи при себе, и при первой же возможности довел их до сведения ректора (разве что кроме тех, которые, как истинный любитель поэзии, решил приберечь для себя лично).

Ректор, пришедший в изумление и оскорбленный до глубины души, вызвал к себе автора этих строф.

— Какой позор! — кричал святой отец, переполняемый возмущением. — Что за развращенное сердце для такого нежного возраста! Лицемер! И он смеет разгуливать тут с лицом святоши!

Бедный мальчик! Нежная, невинная лирика, вырвавшаяся из глубины его сердца словно цветок, распустившийся под солнцем, была воспринята строгим священником как тяжкий грех и коварное лицемерие.

Поэтому сразу после того, как прозвенел колокольчик и семинаристы отправились на отдых, регент подозвал Эугенио и велел ему отправиться в кабинет ректора.

Ничего хорошего эта весть не сулила. Только по одному поводу мальчиков вызывали на личные беседы к ректору — когда они совершали какой-то ужасный проступок, за которым неминуемо следовало тяжкое наказание. Бледный и испуганный, словно подсудимый, готовый услышать неутешительный вердикт, Эугенио пересекал длинные коридоры, направляясь в глубь здания, где находился кабинет ректора.

— Итак, сеньор Эугенио. Как вы можете это объяснить? — без лишнего вступления спросил его ректор строгим, холодным голосом и указал на лежащие на столе тетрадные листки.

Эугенио взял свои бумаги и побледнел как мертвец. Он хотел было ответить, но не знал, что сказать. Трясясь от страха, он лишь опустил голову и оцепенел на месте, не проронив ни слова.

— Я спрашиваю еще раз, что это за бумаги, Эугенио? — продолжал священник все более строгим голосом.

Эугенио стоял все так же неподвижно, скрестив руки, и если и хотел бы ответить, то не смог бы от дрожи, бившей его по всему телу от макушки до пальцев ног.

— В то время, когда мы все считали вас самым лучшим и самым благочестивым из учеников, в то время, когда я приводил вас в пример вашим однокашникам, вы отвечаете нам такой неблагодарностью! Удивительно! Что вы хотите сказать этими записками? Этими стишками? Что это за мерзость? Объясните мне это, уважаемый Эугенио! Вся ваша набожность, это картинное благочестие, эта ваша скромность были лишь масками, чтобы обмануть нас, чтобы мы не углядели в вас распутника? Вот как ты благодаришь своего благочестивого отца, который сделал все, чтобы увидеть тебя священником, мальчишка! Говори же, тебе не стыдно за эту мазню?

Страшное обличение для пятнадцатилетнего мальчика с ранимой душой!

Эугенио объял ужас. Его ум и речь были парализованы. Как же ему объяснить, что он и подумать не мог, что эти искренние, чистые слова не были для него страшным грехом, они лишь давали возможность уйти от действительности, отдавшись юношеской мечте. Но ему было необходимо хоть что-то ответить.

— Падре, простите меня… — еле-еле пробормотал он, все так же трясясь от страха. — Я не знал… Что это… это запрещено.

— Что «это»?

— Стихи.

— Но что за стихи, уважаемый! Разве это стихи о Господе, об ангелах, о святых отцах Церкви? Пару таких я видел среди ваших записей. Но эта мерзость! И не сделаете ли вы мне одолжение объяснить, что это за Маргарита?

— Это девочка, святой отец… Моя соседка… Мы вместе выросли.

— Так вот что! Девочка! Девочка, вызывающая в тебе греховные мысли! Знал ли об этом твой уважаемый отец, когда отправлял тебя сюда, чтобы мы сделали из тебя священника? Какой благочестивый священник вместо учебы и молитвы будет писать любовные стишки?!

— Но… Я не отправил ни одного письма Маргарите…

— Потому что не мог! Это ничего не меняет! Хватит лишь помысла об этих мерзких вещах, чтобы впасть в грех, а ты не только думал об этом, а еще и писал! Греховные страсти не должны жить в сердце у юноши, собирающегося посвятить себя служению Богу! Мой мальчик, если ты собираешься продолжать в том же духе, сними сейчас же сутану, выкинь биретту и отправляйся с Богом обратно к родителям. Нам не нужно, чтобы ты оставался тут и сбивал других с истинного пути! Можешь быть уверен, этого мы так не оставим. Твое двуличие в стенах святой обители куда опаснее скандального возвращения домой.

— Нет! Простите меня, простите ради Бога! — вскричал Эугенио, упав на колени, и, не в состоянии продолжать, закрыл лицо руками и разразился рыданиями.

Тронутый этой картиной, ректор поднял мальчика с ног и сказал чуть мягче:

— Хорошо!.. Хорошо… Хватит плакать. Мне хочется верить, что в тебе не было злого умысла… Но это — первое и последнее предупреждение. Вставай, сын Божий, вытри слезы и будь сильным в борьбе со своими страстями. Вот твои записи, я хочу, чтобы ты сжег их собственными руками и даже думать не смел об этой Маргарите, что толкает тебя на греховный путь.

Святой отец зажег свечу, трясущимися руками Эугенио поднес к ней тетрадные листы и предал огню свои первые, неопытные и невинные, поэтические грезы.

— Хорошо! — сказал священник, увидев как на пол осыпается пепел. — Очень хорошо! Теперь ты должен очистить и свое сердце от этих греховных мыслей, молиться со всей силой, возносить хвалу Всевышнему, поститься и просить прощения и просветления своей душе, а также сил, чтобы побороть этот грех. Ты будешь поститься всю неделю, а по истечении этого срока исповедуешься и примешь причастие. Только так ты сможешь противостоять искушению и следовать своему призванию. Иди, иди к себе и занимайся. Если ты раскаешься в содеянном и вступишь на путь исправления, мы будем относиться к тебе с той же заботой. Иначе же мы отправим тебя обратно к родителям, но я не думаю, что ты хочешь их так огорчить.

Глава седьмая

Эугенио вернулся к товарищам полный боли, стыда и испуга от всего произошедшего. Мальчики смотрели на него с любопытством и изумлением.

В каком страшном проступке мог быть уличен такой прилежный ученик? Ведь Эугенио был образцом прилежания и благочестия, и его всегда приводили им в пример! «Что же ждет меня, я ведь даже не самого знатного рода?», — думал в страхе каждый из них.

А Эугенио от столь пристального интереса к собственной персоне хотел лишь исчезнуть, чтобы навсегда забыть о своем позоре.

Все произошедшее разбудило в его душе еще больше сомнений, раздумий и новых вопросов, которые лишь умножались и тем самым приводили его в глубокое уныние. Он никак мог понять, что же плохого в том, чтобы желать добра девочке и воспевать ее образ в стихах?! Он твердо знал, что хочет быть священником, что это его истинное предназначение, но не мог предвидеть, что, приняв сан, никогда не сможет позволить себе привязанности к женщине. К тому же он еще не понимал и того, что эта нежная привязанность, испытываемая им к подруге детства, называется любовью. Эугенио пришел в ужас от того, что невинное чувство, которое он так лелеял в своей душе, будет поставлено ему в упрек как страшное, порочное и кощунственное преступление против веры.

В искреннем желании следовать заветам ректора, он изо всех сил пытался избавиться от мыслей, царивших в его голове. Но и сердце, и разум его всей силой противились попыткам забыть Маргариту, ее образ бальзамом обволакивал его трепетное сердце, окутывал божественным ароматов и заставлял трепетать душу.

Тем не менее он понимал, что слова ректора, несомненно, были чистой правдой, и предчувствовал, что его привязанность к Маргарите может стать ужасающим, все разрушающим выбором, который увел бы его с верного пути. А так как он искренне стремился к принятию сана, он начал бояться, нет, не Маргариты, что же плохого могла сделать бедная девочка? — но самих воспоминаний о ней.

Ему было необходимо забыть ее, он должен перестать постоянно думать о ней. А это требовало от него просто нечеловеческих усилий.

По вечерам, во время отдыха, вместо того, чтобы по своему обыкновению сесть у стены в тени развесистых деревьев и наблюдать как последние солнечные лучи золотым заревом разливаются по облакам, он старался затеряться в толпе шумных однокашников и утопить в их веселом гаме тоску, которая, словно тонкий аромат розы на ветру, глубоко проникала в его душу.

Во время вечерней службы он даже боялся поднять глаза на прихожанок, а по утрам, когда просыпался под звуки хора и слышал среди множества голосов тот самый, так напоминавший ему о Маргарите, закрывал ладонями уши.

Ночью же, когда по обыкновению образ Маргариты являлся ему во сне, он просыпался, осенял себя крестным знамением и на коленях молил Господа помочь ему преодолеть это искушение.

Но напрасно он закрывал уши, тщетно пытался заслониться от мыслей о Маргарите. Как могло это помочь ему, если ее светлый образ, подобно свету одинокой свечи в часовне, не угасавшей ни на минуту, теплился в его душе.

Попытки забыть Маргариту были лишь напрасной тратой времени. С каждым днем все более пленительная, она являлась к нему во снах подобно светлому ангелу.

Однако Эугенио исполнил все предписанные ему посты и послушания и через неделю должен был, встав на колени перед исповедником, облегчить свою душу исповедью. И кого еще он мог выбрать своим исповедником, как не самого ректора, знавшего уже так много о его внутреннем мире?

С самым искренним раскаянием Эугенио исповедался в своих грехах, признавшись во всех муках, испытуемых в попытках изгнать из своего сердца образ любимой. Святой отец воодушевил его своим добросердечием, призвал продолжить праведную в глазах Всевышнего борьбу со своей слабостью и наказал желать прощения и ниспослания блаженной благодати, с помощью которой он и добился бы полной победы над своими греховными помыслами. Священник также напомнил мальчику, что, по-видимому, образ Маргариты, являющийся ему, отличен от образа той маленькой девочки, которой она была когда-то, и что это злой дух принимает ее облик и является ему, чтобы ослабить его веру и сбить его с верного пути подобно тому, как он сбил с верного пути первых людей, явившись Еве в образе змия, подтолкнувшего ее ослушаться воли Господа и тем самым навсегда лишить человечество вечного Рая.

Он наказал Эугенио беспрестанно трудиться как душой, так и телом, быть активным даже во время, отведенное на отдых, учиться вдвое усерднее и, главное, без устали молиться и каяться в ночные часы.

Ученик со всем усердиям внимал словам учителя, полный желания тут же приступить к их исполнению.

Но самое глубокое впечатление на него произвело сравнение со змием. Он вспомнил о том давнем случае на фазенде, когда змея обвилась вокруг Маргариты, вспомнил слова своей матери о змие, искусившим Еву, и ужаснулся.

Страшные предположения сеньоры Антунес словно бы начали исполняться, и ужасный страх овладел душой Эугенио.

Он с точностью следовал наказам ректора, не давая ни минуты отдыха своему телу, с рвением отдался учению, а после занятий брался за книги, которые рекомендовали ему наставники. Устав, вместо того, чтобы отдохнуть, он зажигал лампаду и молился до глубокой ночи, а когда гасил ее, еще долго стоял на коленях, продолжая молиться, пока неминуемый сон не настигал его.

Через некоторое время такого существования Эугенио исхудал и сник. Его большие голубые глаза были тусклы, и бледнота не сходила с его осунувшегося лица. Шестнадцатилетний подросток был больше похож на старика, готового сойти в могилу.

Суровые телесные лишения не могли не отложить след на его разуме и душе. Дух его, когда-то экзальтированный, резвый и живой, после затяжной борьбы с самим собой ослабел от усталости, поник и смирился. Трепетная чувственность покинула Эугенио, улетучилась, оставив после себя лишь холод, угрюмость и печаль. Его живое воображение, порхавшее, словно бабочка среди цветущих полей, обожглось в огне свечи, у которой он молился долгими ночами.

Весь его характер изменился. Мальчик, когда-то мягкий, любезный и, несмотря на свою меланхоличность, общительный, превратился в сухого, холодного, недоверчивого и угрюмого затворника. Он не спеша, с низко опущенной головой мягко ступал по коридорам, словно приведение. Взгляд его потух и утерял свой живительный блеск, так присущий ему в юные годы.

Но чтобы забыть Маргариту следовало умертвить свою плоть, притупить все чувства и иссушить сердце. И Эугенио не дрогнул перед этой необходимостью. С огромным трудом, ценой бессонных ночей и неустанных молитв, продолжительным, изнуряющим постом, притупившим его чувственность, он добился того, что образ Маргариты, разбившись о скалы холода и аскетизма, поблек в его воображении. Ее ангельский лик гаснул в его воспоминаниях подобно свету свечи, затухающей в давно заброшенном святилище и бросающей лишь слабый, холодный отблеск на окрестные руины, озаряя их подобно свету далекой, холодной звезды — уже почти не видимой за грозовыми облаками.

Вот так этот обманчивый фанатизм, доведенный до исступления, сподвиг его на жестокую, немыслимую и разрушительную борьбу с самим собой, однажды чуть не погубившую его.

Глава восьмая

Прошло четыре года, как Эугенио уехал в семинарию. С тех пор он ни разу не побывал дома, и его отец уже отослал в семинарию несколько писем с просьбой отпустить сына домой, чтобы тот провел праздники в кругу семьи. Святые же отцы, зная о потаенных чувствах мальчика, отвечали лишь формальными отписками, в которых убеждали, что прерывание жизни в семинарии в таком возрасте не пойдет на пользу мальчику, да и вообще может принести ему вред и сбить с праведного пути.

Разлука длиной в четыре года была слишком тяжела для сеньоры Антунес, которая больше не могла принимать отказов из семинарии, поэтому однажды святым отцам не осталось ничего другого, кроме как разрешить мальчику навестить родителей.

Время, проведенное в пути, быстро развеяло грустные думы юноши, и к нему вернулся живой дух, до того угнетенный аскетизмом церковной жизни. Сама идея поездки в отчий дом вернула блеск в его потухшие глаза и румянец на бледное лицо, а вместе с ними вернулись и теплые воспоминания о детских играх с Маргаритой, когда они, словно птицы после затяжной зимы, вылетали на зеленые просторы.

Эугенио просто горел от нетерпения увидеть наконец-то отчий дом, оказаться в месте, где он так любил проводить время с подругой детства. Сердце его уже не страшилось встречи с Маргаритой, один образ которой после бесед с ректором внушал ему ужас и стыд, образ, который он так долго пытался забыть и изгнать из своего сердца, длительными лишениями иссушая плоть и душу. Наоборот, он был полон абсолютной радости ожидания встречи.

День приезда Эугенио стал настоящим праздником в семействе Антунес. Мать и отец не могли наглядеться на него, отмечали, как он повзрослел и каким серьезным стало его лицо, приобретя истинно просветленное выражение.

Так как Эугенио приехал домой поздно ночью, Умбелина с дочерью смогли навестить «маленького падре», как его прозвали близкие, только утром. Едва лишь подняв глаза на Маргариту, Эугенио впал в замешательство. Он смутился и не мог сдвинуться с места, будто перед лицом страшной опасности.

Тетя Умбелина же не замедлила заключить юношу в крепкие объятия и осыпать его поцелуями, приговаривая:

— Боже мой, да он совсем взрослый! Настоящий мужчина! И уже похож на священника!

Пока она продолжала причитать, Эугенио с опаской поглядывал на Маргариту, стоявшую подле матери, удивляясь про себя, как же четыре года разлуки изменили ее, и стараясь найти в ее облике черты той невинной маленькой девочки, какой она была до его отъезда. Эугенио, хоть и был старше на два года, изменился не так сильно, и все еще считал себя мальчиком. Но он не знал, насколько быстрее растут девочки, и был ошеломлен, увидев перед собой вместо маленькой девочки высокую и стройную барышню, совершенно очаровательную в своей девичьей красоте.

Без сомнения, Маргарита за эти четыре года превратилась в удивительную по своей красотой девушку. Кожа ее была немного смуглой и как будто светилась изнутри, а ее большие темные глаза будто бы смотрели ему прямо в душу, стараясь разглядеть потаенные мысли, изящные брови, окаймлявшие ее глаза, придавали им еще большую красоту и загадочность, а блестящие темные волосы струились по плечам подобно водопаду. При малейшей улыбке на ее щеках выступали соблазнительные ямочки, которые в простонародье называли «гротами Афродиты». Губы ее были алыми и слегка влажными, как бутоны розы. Во взгляде словно теплился свет свечи, а улыбка ее порождала мечты о всех радостях Рая.

Она была живым воплощением самой изысканной и чувственной красоты и в то же время обладала невинной, неискушенной душой. Всем своим обликом она походила на скульптуру Венеры, ожившую во всей своей красоте.

И если бы даже Эугенио не знал и не любил Маргариту с самого детства, а увидел ее сегодня впервые, все равно его монашеский аскетизм не устоял бы перед ее дурманящей красотой.

Маргарита была одета в скромное голубое платье, единственным украшением ей служил цветок в волосах. Долго еще безмолвно стоял Эугенио перед подругой детства, скованный и смущенный, словно находясь перед истинной принцессой.

Умбелина нарушила молчание:

— И в самом деле, ты уже совсем взрослый, сеньор Эугенио! Каким же ты будешь красивым падре!

Мальчик лишь бросил грустный, смущенный взгляд на Маргариту, подернул плечами, да и вообще был похож на смущенную девицу. Этот лестный комплимент, сделанный на глазах у Маргариты, окончательно вверг его в замешательство.

— Да-да, — не унималась тетя Умбелина, — ты и так уже забыл своих старых друзей, а скоро и смотреть на нас не захочешь, не так ли, сеньор Эугенио?

— Не говори так даже в шутку, тетя Умбелина, — отвечал Эугенио, все больше бледнея. — Да избавит меня Господь от того, чтобы огорчить кого-то, особенно близких мне людей, по которым я так скучал. Я просто восхищаюсь тем, как же быстро донна Маргарита выросла.

— Ну ничего себе! Слышала, моя девочка? Он называет тебя донной! Что я тебе говорила? Для него мы уже как не родные! Ты что, забыл, как вы еще вчера играли вместе? Избавь нас от своих вежливых обращений, сеньор Эугенио, эта девочка тебе как сестра. Относись к ней так же, как и раньше.

— Но она… она уже… так выросла — с трудом бормотал Эугенио, — я думал, что…

— Тут ты прав, мой мальчик, — прервала его сеньора Антунес и взяла под руку, — Маргарита уже взрослая девушка, и ты не можешь относиться к ней так же, как когда вы играли в прятки в детстве.

— Моя крестная права, Эугенио тоже уже вырос, и теперь мне позволительно называть его лишь сеньором, ты не думаешь, мама? — произнесла Маргарита.

И хотя она улыбалась, Эугенио не мог не почувствовать иронию в ее словах.

— Без сомнений, моя девочка. Все правы. Время идет, и не далек тот день, когда ты склонишься на коленях перед сеньором Эугенио для исповеди, так что неплохо было бы уже привыкать относиться к нему с должным уважением.

Маргарита и Эугенио обменялись взволнованными взглядами. Оба они вспомнили клятву об исповеди, которую дали друг другу четыре года назад в тени деревьев у моста, и девушка зарделась краской, опустив глаза, а юноша, и без того пунцовый, чтобы краснеть дальше, мертвецки побледнел.

Маргарите, унаследовавшей ироничный характер своей матери, уже и не хотелось смущать друга детства. Заметив, как сильно его удручает эта беседа, она от души пожалела его и, стараясь загладить свою колкость, сказала самым любезным тоном:

— Простите, если я вас огорчила, сеньор Эугенио. Мы же шутим и никак не хотим вас обидеть. Я просто забыла, что прошло то доброе время, когда мы были детьми и я могла сказать любую глупость, пришедшую мне в голову, и сеньор не рассердился бы…

— Я рассердился?! Ты ошибаешься! — ответил юноша, изо всех сил стараясь выглядеть непринужденно. — Можете шутить сколько захотите, меня это не беспокоит…

Между тем ему с трудом удавалось скрыть огорчение, застывшее на его лице.

— Здесь никто не вправе подтрунивать над вами, сеньор Эугенио, — пришла на помощь Умбелина, — Господи избавь нас от такого зла! Мы просто любим иногда пошутить, не быть же нам серьезными, как монахини, иногда полезно посмеяться.

— Отлично сказано, подруга, — пресекла ее сеньора Антунес, — надо же нам иногда развлекаться. Это все семинаристская застенчивость Эугенио, это скоро пройдет… Ну все, пошли! Какая стоит жара! Давай пройдемся немного по саду, подруга.

— Пойдемте! Пойдемте все вместе!

Глава девятая

Монастырское образование печально чревато своими последствиями: строгое соблюдение режима, так тщательно соблюдаемое семинаристами, подходит, скорее, для дрессировки зверей, нежели для развития разносторонней личности. Угрюмое послушание, в котором непрестанно живут ученики, заглушает и притупляет трепет их горячих и любопытных сердец, они теряют всякую способность к проявлению своих чувств и порывов сердца.

Юноша, вернувшийся к мирской жизни после нескольких лет в семинарии, чувствует себя скованным и растерянным.

Эугенио, от которого все ждали живой беседы, был не в состоянии говорить даже с теми людьми, которых знал с раннего детства. Словно заключенный, вышедший из тюрьмы и не знающий, как куда деть руки, с которых сняли кандалы, он был скован в проявлении своих чувств, подавляемых долгой учебой и иступленными молитвами.

Как читатель может себе представить, сердце Эугенио находилось в страшных метаниях и страданиях. Если образ совсем юной девочки не покидал его четыре долгих года, что же было делать ему сейчас, когда она, ставшая уже взрослой, очаровательной девушкой, находилась так близко, одним своим ангельским образом грозя свести на нет все старания и поучения учителей, пытавшихся избавить юношу от мук душевных метаний.

Эугенио начинал сомневаться в своем страстном желании стать священником, стоило ему бросить взгляд на подругу детства.

Визит тети Умбелины с дочерью по обыкновению затянулся на весь день. Мать и дочь, сопровождаемые хозяйкой дома, гуляли по всей фазенде, от дальних мельниц до амбара, отдыхали в саду, ели фрукты, собирали цветы, обедали и несколько раз пили кофе. Эугенио молча сопровождал их, держась чуть поодаль, и отвечал лишь короткими фразами, когда мать или тетя Умбелина обращались к нему. Он не мог и глаз отвести от Маргариты, хотел заговорить с ней, но у него словно отнимался язык.

Маргарита же, далекая от строгости монастырской жизни и никогда не собиравшаяся быть монахиней, наоборот, от души радовалась встрече с другом детства, улыбалась, что-то напевала, шутила и походила на бабочку, свободно порхающую в тени сада, словно приглашая Эугенио разделить с ней радость встречи.

Вдруг она, обойдя весь сад, сорвала два цветка и, подбежав к Эугенио, протянула их ему:

— Вот два цветка, гвоздика это ты, а роза — я. Ты забери себе розу, а я останусь с гвоздикой. Тот, кто выкинет свой цветок, дружбой не дорожит.

Эугенио впервые набрался смелости посмотреть девушке прямо в глаза, но быстро отвел взгляд, не выдержав ее пылкости.

— О!.. Маргарита!.. Я… — начал было он, но Маргарита, не дослушав его, быстро вернулась к матери.

Со всей искренностью Эугенио хотел бы снова возобновить крепкую дружбу, связывавшую их в детстве. Словно цветок, безудержно испускающий чудесный аромат с каждым новым дуновением ветра, Маргарита пробуждала все новые чувства в его сердце.

Когда гости наконец-то ушли, Эугенио смог немного подумать и остался очень недоволен собой. Ему было стыдно вспоминать сцену их встречи, когда он вел себя просто неподобающе. Поэтому он твердо решил нанести ответный визит и проявить себя с наилучшей стороны.

На следующий день прямо с раннего утра юноша отправился навестить соседок.

Стояло начало октября. Воздух был так чист, а небо было таким синим и безоблачным, что можно было разглядеть пики самых далеких гор. Ярким светом солнце озаряло траву, которая стелилась как дивный ковер, вытканный из зелени и цветов, а теплый воздух успел уже иссушить ночную росу.

Эугенио любовался родными видами, подогревавшими в нем нетерпение встречи с Маргаритой.

Белоснежный домик тети Умбелины, примостившийся в тени диких фиг, долина, сверкающая травой, мостик, калитка, соседние с ручьем деревья и дорожка, убегающая далеко в горы — все это, такое любимое и родное, пробуждало в нем множество теплых чувств и мечтаний.

Все живое вокруг словно радовалось его возвращению, как радуются возвращению старых друзей.

Как же здорово было вдохнуть всей грудью воздух родных полей! Каким бальзамом для его души стали ароматы этой долины!

И как же печальны и тусклы были далекие горы в Конгоньяс ду Кампо по сравнению с видами родительской фазенды! Каким мрачным и скорбным казалось даже само здание семинарии в сравнении с домиком тети Умбелины!

Прощай, семинария!.. Прощайте, тягостные думы! Прощайте, печали и страдания! Прощай, богословская литература! Все это вылетало из его головы подобно стае сов, изгнанных из мрачной пещеры ярким лучом живительного света.

Эугенио снова охватили пьянящие воспоминания детских лет.

Маргарита ждала его у знакомых ему деревьев. Один взгляд на этих молчаливых свидетелей их детских игр и шалостей придал ему смелости и разогнал страх, как разгоняет дуновение утреннего ветра туман над горами. Они подошли к дому Умбелины со счастливыми лицами, держась за руки, как в детстве.

Эугенио провел в доме Умбелины весь день.

Уже поздно вечером, после того, как Эугенио все-таки поборол свою скованность и в ярких красках рассказал о жизни в семинарии, а Маргарита поведала о своей жизни за эти последние четыре года, они, не сговариваясь, направились к своему любимому месту у ручья, где любили бывать в детстве. На подходе туда Эугенио ухватился руками за ветвь раскидистого дерева и провисел на ней несколько секунд, погруженный в размышления.

— О чем ты там задумался? — спросила Маргарита, потянув его за руку. — Иди лучше взгляни, что тут написано.

Эугенио отпустил ветку, приблизился к стволу и увидел на нем вырезанную букву «Э», а на соседнем дереве была вырезана буква «М».

— Эугенио и Маргарита! — вскрикнул он.

— Так и есть, угадал! Это я их нацарапала ножиком.

— Как здорово ты придумала! Я тоже часто думал об этом в семинарии, когда переводил Вергилия. Если б ты знала латынь, ты бы тоже его читала, я уверен! «Crescent illae, crescetis amores»[10].

— Ничего я не понимаю в этой латыни, знаю только, что это дерево — я, а вон то — ты. Они выросли тут вместе, и вместе и умрут, я бы хотела, чтобы и мы жили рядом, как эти деревья, чьи ветви переплелись в воздухе, ты не думаешь, Эугенио?

— Конечно, Маргарита!.. Если бы Господь позволил этому случиться, было бы так хорошо!.. Но…

— А почему бы ему этого не позволить? Какая необходимость в нашей разлуке?

— Я не хозяин себе, Маргарита, я должен делать, что велит мой отец.

— Сейчас да, но когда ты вырастешь…

— Да, да! Когда я вырасту, я сам буду решать, что мне делать, и с Божьей помощью, когда мое обучение закончится, мы никогда больше не расстанемся, я обещаю тебе, Маргарита.

Затем оба, продолжая гулять в роще, все вспоминали и вспоминали свои детские игры.

— Помнишь, в чем ты мне поклялся?.. — спросила Маргарита, застыв на месте.

— Я? Поклялся?.. В чем?..

— Конечно, ты помнишь, хватит притворяться.

— Честное слово, совсем не помню!

— Не верю! Не ты ли обещал мне, что я буду первой, кого ты исповедуешь, когда станешь священником?

Священником! От одного звука этого рокового слова по телу Эугенио пробежала дрожь, он никогда больше в своей жизни не хотел слышать его, в особенности слетающим с губ Маргариты.

— Ну-ну! Что это еще за воспоминания!.. — пробурчал Эугенио с разочарованной улыбкой, стараясь скрыть свое беспокойство. — С чего мне помнить эти детские глупости!

— Глупости? Почему это?.. Разве тебе не хочется стать падре?..

— Да, это правда, мне очень этого хотелось.

— Да как же так, Эугенио?.. Хотелось? А теперь больше не хочется?..

— Честно говоря, Маргарита — ответил он, замешкавшись — не знаю, что тебе сказать… Я не думаю больше, что из меня получился бы хороший священник.

— Почему же?..

— А ты догадайся…

— Я не догадливая…

— Да все же ясно. Чтобы стать священником, я не должен на тебя больше смотреть, не должен даже думать о тебе, не должен вспоминать… А этого я сделать не могу, просто не могу, как бы ни пытался.

— Сказать по правде, Эугенио… Ты прав… Я… Чего уж скрывать… Я бы тоже этого не хотела, не хотела, чтобы ты стал священником… Это же все изменит, и относиться друг к другу мы будем иначе, меня это все пугает. Но это значит, что я не желаю тебе добра, а я и этого делать не могу… Да и вообще, если ты будешь священником, я же впаду в грех! Господи, избавь меня от такого!

— Так! Так! Как же ты впадешь в грех, Маргарита? — удивился юноша, рассмеявшись.

— Тебе смешно? Ты что, не знаешь, что если девушка питает чувства к священнику, это грех?

— Да ладно тебе, Маргарита!

— Да, да! Мама говорит, что такие женщины превращаются в страшных чудовищ! Трехногих, страшных и без головы! А по ночам они бегают по полям! Мама их видела много раз! Они бьют копытами и шевелят ушами!

— Браво! Это все очень весело! — продолжал смеяться Эугенио. — Если у этого чудища нет головы, как оно шевелит ушами?

— Слушай, ну мне-то откуда знать! У них уши на шее!

— Хорошо, Маргарита, не бойся. Только бы ты не превратилась в чудище, я не буду священником, нет, нет, не буду. Решено!

— Но твои мама с отцом, что же они сделают…

— Мои родители не захотят мне плохого, я скажу им, что не хочу становиться священником.

— Но они так жаждут этого! Бедные! Они же будут так недовольны, что ты их ослушался.

— Они утешатся, я надеюсь.

— Значит, решено — сказала, помедлив немного, Маргарита. — Наша старая клятва об исповеди расторгнута. Вместо нее мы поклянемся в другом…

— В чем же?…

— Что ты всегда будешь желать мне добра…

— В этом и клясться не надо!

— Ну давай же!.. И что, закончив учебу, ты никогда больше меня не покинешь.

— Клянусь! Клянусь этим крестом! — чувственно вскрикнул мальчик и перекрестился.

— Я клянусь в том же, — повторила вслед за ним Маргарита, осенив себя крестом.

Светлый ангел чистой любви улыбнулся с небес этой клятве и, взлетев на своих золотых крыльях, едва коснулся их искренних лиц и взмыл вверх в вечное царство, в то время как мрачный дух холодного аскетизма, пытавшийся поселиться в душе юноши, взмахнул темными крылами и, покинув его сердце, скрылся где-то в далеких руинах разрушенного монастыря.

Глава десятая

Прошел месяц. Эугенио практически не покидал дома Маргариты. Их детская дружба вспыхнула с новой силой со всем пылом.

Ангел невинности уже прощался с ними, оставив им лишь призрачное понимание целомудрия, живущего в их невинных душах и проявляющегося в смущенных взглядах и недосказанности того, в чем каждый из них боялся признаться. Так красное зарево на востоке возвещает о восходящем солнце, которого не видно за горизонтом.

Маргарита в свои четырнадцать лет поражала пленительной и чарующей красотой. Умбелина начинала понимать, что не следует оставлять их одних надолго как тогда, когда они были детьми и проводили вместе целые дни напролет, поэтому не разрешала им уходить далеко. Это ей неплохо удавалось, но порой тетя Умбелина, увлеченная работой, забывалась, и тогда юные создания, укрывшись от ее глаз, могли держаться за руки и долго-долго глядеть друг на друга, и в этих взглядах отражались и любовь, и тоска, и нежность. Как хотелось им поцеловаться, но, невинные, неискушенные, они впадали в оцепенение, не смея сделать этот шаг! Желание это ютилось у каждого их них глубоко в сердце, а поцелуй застывал на кончике губ подобно птенцу, не решающемуся сделать первый взмах крыльями.

И чем сильнее становилась страсть Эугенио к Маргарите, тем больше росло отвращение его к монашеской жизни.

С каким трудом каждое воскресенье он заставлял себя надеть сутану и отправиться помогать священнику в ближайшую церковь!

Но на то были воля и желание его родителей, которые видели будущее своего сына только в служении Церкви, и каждый раз, видя его помогающим у алтаря во всей сосредоточенности истинного церковного служителя, просто сияли от счастья.

Когда же, закончив воскресное служение, он возвращался домой и видел Маргариту, в памяти его возрождались ужасающие образы безголового чудища, которого так боялась Маргарита, он бледнел и приходил в полное замешательство.

Вскоре родителей Эугенио стало беспокоить, что сын все свободное время проводит в доме Умбелины.

— Сынок, — в очередной раз затевала разговор сеньора Антунес, — ты совсем не бываешь с нами и постоянно пропадаешь в доме Умбелины. Помни о том, что твое призвание — быть священником! И не подобает при этом проводить столько времени с девочкой, это совсем, совсем не хорошо!

— Но мама, о чем же ты? Я ведь с детства привык играть с Маргаритой! Неужели если бы у меня была младшая сестра, мне нельзя было бы проводить время с ней?

— Вы только его послушайте! Какая наивность! Значит, раз ты играл с ней в детстве, то можешь и сейчас, и, конечно, сможешь продолжать это когда станешь священником?

— Ах, мама! Говоря по правде…

Эугенио тяжело вздохнул и не мог найти сил, чтобы продолжить.

— Говоря по правде что, сынок? Заканчивай.

— Я совсем, совсем не хочу…

Эугенио снова замялся.

— Не хочешь чего? Ну говори же уже, чего ты тянешь! Выкладывай, что у тебя на сердце. Если это какая-то глупость, мы быстро об этом забудем. Так чего же ты не хочешь?

— Быть священником, мама…

Уже долгое время Эугенио мечтал сделать это признание, но каждый раз оно будто застревало у него в горле, давило на сердце, и в эту минуту, открыв душу матери, он словно освободился от этого тяжкого гнета.

— Что, сынок? Что ты мне сказал? Я всегда знала о твоем стремлении к церковному служению! Что, что я тебе говорила? Это моя крестница вбила тебе глупости в голову! Я как чувствовала! Это все они, мать с дочкой!

— Они и слова мне не говорили, мама, ради Бога! Они же так радуются, когда видят меня в церкви! А тетя Умбелина уже пообещала мне расшить сутану к моей первой службе. Просто у меня… У меня нет никакого желания стать священником.

— Не говори так, мой мальчик! — перебила его мать. — Будет, как мы решили. А ты больше не пойдешь в тот дом, даже на минуту. Маргарита уже выросла, да и ты не ребенок. Твои частые визиты могут навредить девушке.

— Но мама, мы не отходим от тети Умбелины.

— Это не важно. У них дома бывает много народу. Я не хочу, чтобы ты вращался среди простонародья. Нет, нет! Так продолжаться просто не может, все это обернется бедой. Поговорю с отцом, чтобы поскорее отправить тебя обратно в семинарию, хотя каникулы еще и не подошли к концу.

Эугенио не ожидал столь сурового приговора.

Одна лишь мысль о возвращении в семинарию и расставании с Маргаритой черным облаком затянула его будущность, грозя вечной темнотой и муками.

В печали вернулся он в свою комнату и больше не покидал ее в тот день.

Как и упреки ректора семинарии, нравоучения матери только усиливали его привязанность к Маргарите, заставляя лишь сильнее желать запретного.

Если бы только в тот день у себя в кабинете падре говорил с ним иначе и сказал бы: «Мой мальчик, сердцем твоим владеет земная страсть, которая не приемлема здесь, и нужно, чтобы ты ее поборол. Но если ты не сможешь побороть свое, возможно, вполне искреннее чувство, ты можешь продолжать учиться, но не станешь священником». Если бы только ректор обратился к нему именно так, если бы оставил ему право выбора, это, как ни странно, лишь придало бы ему сил в борьбе с самим собой.

Сдерживаемые потоки реки однажды разбивают дамбу и с новым напором устремляются в свое русло. С того самого дня, как друзья снова встретились после долгой разлуки, в сердце Эугенио жило нежное, подобное дуновению ветерка чувство к подруге детства, почти затерявшееся во льду аскетизма семинарии, и сейчас вопреки упрекам матери с новой, невиданной силой превращалось в глубокую, стремительную и всеобъемлющую страсть.

И если бы в свою очередь сеньора Антунес, которая должна была знать своего сына как никто другой, не стала бы с наскоку упрекать его во всех смертных грехах, а постаралась бы понять его, возможно, ей удалось бы уговорить его следовать выбранному пути и избежать долгой, тяжелой и болезненной борьбы со своей страстью.

Но мать Эугенио была очень религиозна и суеверна. Прошло немало лет, а она все еще помнила о случае со змеей, и до сих пор он тяготил ее душу. И все больше и больше размышляя о том событии и слепой, всепоглощающей тяге своего сына к Маргарите, она пришла к выводу, что злой дух в обличии змеи овладел душой девочки и подтолкнул ее соблазнить мальчика, тем самым сбить его с верного, спасительного пути.

Сеньора Антунес, которая видела в Маргарите роковую соблазнительницу, своей красотой подтолкнувшую мальчика к нравственному падению, пытаясь спасти его и направить на путь истины, чем лишь разжигала его любопытство и желание испробовать запретный плод.

Тем временем все, что было запрещено при свете дня, становилось позволительно под покровом ночи, где, надежно укрытые под сенью деревьев, двое могли отдаться своим искренним и глубоким чувствам. Эугенио, вводя в заблуждение мать, считавшую его глубоко спящим, через окно в своей комнате выбирался на улицу, и, подобно ночному сильфу, бежал по полю к Маргарите как Ромео к своей Джульетте.

Двое влюбленных могли предаваться своим чувствам и говорить о любви, о свадьбе, о будущем счастье в невинных объятиях друг друга.

Лишь ночь укутывала их своим легким покрывалом, заглушая нежные речи, шепот и тихие вздохи.

Глава одиннадцатая

Спустя несколько дней после того, как Эугенио было запрещено общаться с Маргаритой, дом Умбелины наполнился гостями. Беспрерывно пыхтела печь, кругом разносился запах готовящейся еды, казалось, что тут происходит какой-то праздник — крестины или свадьба. Но нет, это было всего-навсего мутирао.

Мутирао! Одно лишь это слово сразу переносит в крестьянский быт, заставляет нас прислушаться к звукам музыки, стуку каблуков и насладиться праздником жизни. Я не уверен, что все мои читатели знакомы с этим словом, которое, скорее всего, не найти ни в одном словаре. Поэтому расскажу, что же это.

Мутирао — обычай мелких землевладельцев или просто малоимущих крестьян, живущих на земле, принадлежащей крупному землевладельцу. Когда приходит время собирать урожай или же сажать новый, землевладелец приглашает своих родных, друзей, да и всех соседей помочь ему, и те не вправе отказать, но вправе ждать такой же помощи взамен.

Мутирао это праздник взаимопомощи и взаимовыручки, когда каждый может надеяться на соседа, и тот всегда придет на помощь. Но мутирао — не просто способ воспользоваться помощью добрых соседей. Хозяин или хозяйка обязаны принять своих помощников самым лучшим способом, накрыв им щедрый стол для отдыха после работы. Так что, проработав весь день, ночью люди отдыхали за столом, пили и плясали.

Умбелина пригласила на праздник друзей и знакомых из самых отдаленных деревень, а некоторые из них даже остались погостить у нее подольше. Днем они помогали ей в работе, а по ночам, как водится, пели и танцевали. На этот праздник приходили и молодые люди с соседних дворов.

В то время как из дома тети Умбелины доносилась музыка и слышались возгласы танцующих, Эугенио, запертый в родительском доме, не находил себе места и был готов рыдать от отчаяния. Он не мог увидеться с любимой даже ночью, дом Умбелины был полон людей, их могло бы увидеть множество любопытных глаз и услышать много длинных ушей. К тому же, так как в доме обычно бывало жарко, праздновали люди прямо на улице, в тени тех самых любимых ими деревьев.

Всю ночь, лежа на кровати без сна, Эугенио прислушивался к музыке и песням, разносившимся по тихой долине, и приходил в исступление от боли и обиды, что не может быть там. Он пытался придумать способ оказаться там, но ему это не удавалось.

Он все больше и больше терял спокойствие духа и мечтал лишь оказаться там, на мутирао, среди всего этого люда, пусть даже на совсем короткое время. Но и другая мысль не давала ему покоя — он хотел видеть, как же ведет себя Маргарита среди всех этих гостей.

Придя к выводу, что разрешение у родителей получить не удастся, Эугенио решил обмануть их. Он попросил родителей отпустить его погостить на один день к двоюродному брату, жившему в соседнем городке и к которому он был очень привязан. Родители, видевшие, в какой грусти находится их сын, и решившие, что все это от раскаяния и желания забыть Маргариту, отпустили его гостить у кузена, сколько ему захочется.

В тот же вечер Эугенио сел на лошадь и отправился к двоюродному брату, до которого он, конечно же, так и не добрался. Дорога, что вела от фазенды Антунесов в соседний город Тамандуа, делала поворот у дома тети Умбелины, перед которым Эугенио натянул поводья и повел лошадь медленным шагом. И едва солнце скрылось за горизонтом, направился к дому Умбелины. Там он собирался провести всю ночь, а утром вернуться домой.

Издалека он услышал звуки гитары — праздник в тени деревьев уже начался. Весь двор был залит лунным светом и освещен ярким пламенем двух костров, разожженных у дома. Вокруг виднелись очертания множества фигур, танцевавших или просто отдыхавших на земле.

Маргарита, еще издалека заметившая его, радостно вскрикнула и подбежала к нему.

Конечно же, молодые люди из соседних деревень с радостью принимали приглашение в дом Умбелины во многом привлеченные красотой ее дочери. Та же, абсолютно искренняя в своей наивности, и не подозревала о причине их визитов и не обращала на них внимания, которого они так искали.

Среди молодых людей особенно огорченным выглядел искусный погонщик скота Лусиано — статный и красивый молодой человек двадцати пяти лет отроду, который происходил из благочестивой семьи, однако был довольно дерзок и грубоват. Он смотрел свысока на других юношей и молодых людей, абсолютно убежденный, что никто кроме него не может привлечь внимание очаровательной Маргариты и снискать благосклонности тети Умбелины. Среди всего этого люда, наводнившего дом, лишь он имел в собственности достаточно угодий и потому (по крайней мере, сам он был в этом уверен) мог рассчитывать на взаимность.

Лусиано не был знаком с Эугенио, никогда не видел его ранее и никак не мог предположить, что у Маргариты есть друг. Когда же он увидел, как она обрадовалась при виде юноши, как нежно и трогательно разговаривала с ним, когда заметил взгляды, которыми они обменивались, то сердце его загорелось огнем ревности.

Глава двенадцатая

В доме Умбелины танцевали куатражем[11] — самый любимый танец простого люда в Минас-Жерайсе, без которого не обходился ни один крестьянский праздник. Мелодичный напев, под который танцоры выразительно его исполняют, разносится далеко за окрестные поля. Танец этот не такой резкий, как батуке[12], и не такой монотонный и медлительный, как квадрилья[13] — он как будто бы олицетворяет собой радость и томность одновременно.

В танце принимают участие не менее четырех человек. Сами же танцоры и играют на музыкальных инструментах — виуэлах и бубнах. Куплеты в этой песне довольно неотесанные, шутливые и экстравагантные, но встречаются и вполне сдержанные, вдохновленные красотой окружающей природы.

Маргарита сидела рядом с Эугенио, от которого не отходила с того самого момента, как он появился на празднике.

Начался новый танец. Лусано, державший в руке виуэлу, направился к Маргарите и пригласил ее танцевать. Она отказалась, сказав, что очень устала, так как уже много танцевала за вечер.

— Ну, чего сидишь, малыш? — обратился Лусиано к Эугенио.

Он хотел зацепить его и тем самым утолить свою ревность и досаду, не дававшие ему покоя весь вечер.

— Я совсем не умею танцевать, — смутившись, ответил Эугенио.

— Да как же так! Что за оправдания?.. Нам как раз не хватает одного человека… Пойдем, не заставляй себя упрашивать!

— Ну правда же, я не умею танцевать… Я ни разу в жизни не танцевал.

— Так зачем же ты ходишь на праздники?

— Хороший вопрос! Чтобы посмотреть…

— Чтобы посмотреть? Ну да! Я тебя помню, не ты ли недавно помогал на службе в церкви в городе?

— Да, это он, — пришла на помощь Маргарита, поняв, что пора заступиться за любимого. — Это сын капитана Антунеса.

— Капитана Антунеса? Да уж… И что же он тут делает? Наверняка сбежал из дома и пришел сюда. Вот уж надает ему отец, когда узнает, что он пришел общаться с простым людом!

Природная доброжелательность не позволила Эугенио ответить своему обидчику в таком же тоне. Да ведь к тому же он все еще был семинаристом…

Маргарита же, в силу своей пылкой натуры, приняла все сказанное близко к сердцу и не могла промолчать в ответ на эту грубую шутку.

— С простым людом? Смотрите на него… — закричала она, вскочив на ноги. — Этот, как ты сказал, малыш, вырос вместе со мной и всегда был желанным гостем в нашем доме. И его отец знает это, а кто ты такой, чтобы лезть в наши дела?

— Браво, Маргарита! Не думал, что этот мальчонка так тебе дорог! Вот почему… Вот почему сеньора так высокомерна с остальными!

— Сеньор Лусиано!.. — Маргарита готова была продолжить с ним разговор, но тот, довольный отпущенной колкостью, повернулся спиной и пошел в костру.

Лусиано, оскорбленный до глубины души, терзаемый ревностью, только и думал, как отомстить Эугенио, которого так рьяно защитила Маргарита.

Эугенио же, поборов свою робость, уже готов был дать отпор самодовольному наглецу, если тот подойдет к нему еще раз.

Но когда объявили следующий танец, Лусиано подошел к Маргарите. Она же, уже достаточно раздраженная, без лишней вежливости резко бросила:

— Не хочу!

— Не хочешь?.. — удивился Лусиано с натянутой улыбкой. — В недобрый час появился здесь этот молокосос, этот святоша, этот высокомерный недоросль!

— Сеньор ведет себя неподобающе… — выдавил из себя Эугенио, поднявшись с места и пытаясь урезонить сильного, накачанного верзилу. Один Бог знает, каких усилий стоило ему произнести эти слова.

— Это кто же такой смелый?! Может, повторишь, что сказал? — Лусиано, подбоченясь, встал перед Эугенио, готовясь к атаке. — Щенок! Если скажешь еще хоть слово, я здесь же оттаскаю тебя за уши…

— Потише, сеньор, — взревел где-то рядом голос, и чья-то рука отвела руку Лусиано. — Зачем сеньор обижает гостя? Если хочешь, так говори со мной.

— Смотрю, объявился защитник! — ответил Лусиано, быстро поворачиваясь.

Вокруг уже стали раздаваться недоуменные мужские и женские выкрики, но тут в перепалку вступила Умбелина:

— Хватит, хватит! Ну что ты так, Лусиано! — вскричала она. — Никогда бы не подумала, что именно ты затеешь склоку в моем доме, где до этих самых пор, спасибо Господу, не случалось даже самой мелкой перепалки! И перед кем ты решил бравировать? Перед ребенком, еще вчера лежавшем в пеленках!

— Так это он в пеленках?! Он крутит любовь с твоей дочкой!

— Лусиано, не пори чушь! Они выросли вместе и очень привязаны друг к другу…

— Браво! — разразился смехом Лусиано. — И эта туда же! Очень хорошо! Скоро увидите, чем все это кончится!

— Замолчите, сеньор Лусиано! — закричала Умбелина, пылая от гнева, и топнула ногой. — Сеньор считает, что если у него тугой карман, так он может себе все позволить, может говорить, что хочет? И поливать грязью наших дочерей?!

Лусиано хотел было ответить, но множество голосов, поддержавших Умбелину, заглушили его слова.

— Правильно, Умбелина! Так его!

— Чего приперся, пусть уходит, только портит всем праздник!

— Верно, мы ему покажем!

— Скандалист!

Полный негодования, Лусиано повернулся к Умбелине.

— Я ухожу! — тяжело дыша, промолвил он. — Сам виноват. Что я делаю среди вас, неотесанных простолюдинов? Прощай, тетя Умбелина! Можешь быть уверена, что Лусиано Гаспар де Оливейра Фария Андраде больше не переступит порог твоего домишки!

— Ой-ой-ой, сеньор Лусиано! — отвечала Умбелина, сдерживая смех. — Жаль, что вы не приняли такого решения раньше!

Лусиано в ярости зашагал прочь.

Все это время Эугенио и Маргарита, затаив дыхание, сидели рядышком у стены дома, которая так часто была единственной свидетельницей их детских бесед.

Глава тринадцатая

Эта ссора, непременно закончившаяся бы увечьями, если бы не вмешательство Умбелины, испортила всем гостям настроение, и праздник потихоньку пришел к своему финалу.

Эугенио уехал в город вместе с другом, который и заступился за него перед Лусиано. В доме своего защитника Эугенио провел всю ночь, а утром направился таки навестить двоюродного брата, в доме которого с позволения родителей и провел несколько дней.

Словно раб, однажды сбежавший из неволи и больше всего на свете боящийся вновь оказаться во власти мучителей, страшился Эугенио гнева родителей, так как знал, что рано или поздно им станет известно, что он провел ту ночь отнюдь не у кузена, а на празднике мутирао у тети Умбелины и Маргариты.

Если и можно было надеяться, что Умбелина и все ее гости утаят произошедший там неприятный инцидент от его отца, то ждать подобной деликатности от Лусиано отнюдь не приходилось — чтобы насолить Эугенио он непременно поспешил бы поведать о ссоре на празднике лично сеньору Антунесу.

Через пару дней сам сеньор Антунес приехал в город забирать сына.

Даже палач, в день казни появившийся перед преступником с топором в руках, не произвел бы столь ужасающего впечатления на свою жертву, как сеньор Антунес напугал сына своим прибытием.

Он отвез его домой, даже не показав, что знает о произошедшем на мутирао. Эугенио было перестал нервничать, но гроза должна была разразиться по прибытию домой.

— А теперь, Эугенио, присядь-ка, и мы немного поговорим — сказал сеньор Антунес, усаживая сына перед собой. — Я думаю, пора уже и готовиться к отъезду в семинарию… Или ты еще не устал от приключений?

Тон, которым отец произнес эти слова, уколол Эугенио.

— О каких приключениях идет речь, отец? — ответил он скромно. — Разве не ты разрешил мне погостить в городе пару дней, если я захочу?

— А я не разрешал тебе, случайно, идти на какой-то там мутирао?

— Я? На мутирао? Кто сказал такое?

— Посмотрите на него! Кто мне сказал? Ты что, станешь это отрицать?

Юноша понял, что отцу все известно, опустил голову и приготовился к самому худшему.

— Да как же так, Эугенио! — продолжал отец. — Ты готовишься стать священником! Обмануть отца, чтобы отправиться ко всякому сброду и пить там в окружении неизвестно кого! Вот уж чего я не ожидал! Что уж говорить о сеньоре Умбелине и ее дочке, только и знающих, что совращать чужих сыновей, устраивая пирушки! Лучше бы она молилась и обучала этому девочку! Она у меня посмотрит! Этого я на своей земле не потерплю! Пусть отправляются восвояси и зарабатывают на жизнь, как смогут! А ты, видите ли, вырос! Изображаешь из себя святого, а сам выхваляешься перед девчонкой, ввязываясь чуть ли не в потасовку! Ты о нас подумал? Каково нам с твоей матерью?! Хорошего же священника мы тут готовим!

— Но отец… — пробормотал Эугенио. — Я не ввязывался в драку… Там просто был очень наглый гость…

— Закрой рот! Это твоя вина! Зачем ты вообще туда пошел? Чего ты ждал, якшаясь с таким людом? Ты там встречал порядочного человека? Сомневаюсь!

Эугенио, утопая в своем стыде, готов был провалиться сквозь землю. Слезы выступили у него на глазах, а сдерживаемые рыдания просто душили его. Юноша понял, что отец и так знает о произошедшем, и нет никакого смысла обманывать, а его единственный шанс — открыться ему, как открылся он матери.

Собравшись с силами, он начал было:

— Но отец, я…

Эугенио не смог продолжить. Подступившие слезы хлынули из глаз, и он разразился рыданиями. Слов его было почти не разобрать.

— Но что?

— Но… я не…

Новый порыв слез охватил его.

— Я не, я не…

— Да что такое? Говори, и покончим с этим.

— Я не… хочу…

Тут рыдания вконец овладели юношей и роковые слова застряли в горле.

— Да что такое! Заканчивай! — в нетерпении воскликнул отец. — Чего ты не хочешь? Говори уже… Значит, ты считаешь себя взрослым, ходишь и щеголяешь собой, а рыдать перед отцом, как маленький, не стесняешься! Говори же, чего ты там не хочешь?

— Быть священником, отец.

Эугенио быстро проговорил эти слова, словно боялся обжечься ими.

— Да уж, ах вот как! Отлично, просто прекрасно, мой любезный сын! — сеньор Антунес разразился сардоническим смехом. — И почему же ты не хочешь быть священником? Должно быть потому, что решил жениться на Маргарите, не так ли?

— Отец… — лишь вздохнул юноша, все еще надеясь на понимание.

— Ты еще так глуп, мой бедный мальчик. Ты еще не знаешь жизни, а эта девчонка все бередит тебе сердце.

— Отец, это не она…

— Не перебивай. Я уверен, что если бы не она, подобный вздор не приходил бы тебе в голову. И ты считаешь, что я поддержу тебя в том, чтобы ты сошел с праведного пути и бросил обучение, на которое мы не жалели денег, ради любви несчастной простолюдинки?

— Отец, это не так, здесь нет ее вины…

— Вставай, иди. И не надо больше пытаться меня обманывать, я хорошо тебя знаю, да и ее тоже… Хватит об этом. Я скажу тебе, когда пора будет возвращаться в семинарию. Зря я попросил отправить тебя домой на каникулы, твои учителя ведь меня предупреждали. Хватит с тебя каникул. Уходи и не возвращайся, пока я сам тебя не позову. Послезавтра ты уедешь.

Бедный, несчастный Эугенио! Слова отца разбили вдребезги его сердце. Уехать, оставить Маргариту и не вернуться назад еще шесть или семь лет, а может и никогда, кто знает? Одна лишь мысль эта для его сердца была равносильна смерти.

Уже послезавтра! Эти слова прозвучали, словно звук рога, возвестившего о конце света; настоящее, прошлое и будущее, да и весь мир — все исчезло для него, и душа его словно провалилась в бескрайнюю пропасть вечной тьмы.

Но не только известие об отъезде затмевало его взор и бередило душу, заставляя покрываться ледяным потом. Закрывая глаза, он видел бледную, плачущую Маргариту, убитую горем от безысходности и необходимости расставания.

А сеньор Антунес, закончив свою гневную тираду, развернулся спиной и зашагал прочь.

Оцепенение, длившееся некоторое время, отпустило юношу. Он надеялся найти утешение в объятиях матери, ища у нее защиту от отцовского гнева и утешение своего горя.

Но мать хоть и покрыла его любящими поцелуями и была намного мягче отца, оставалась тверда в своем решении — сын не смеет ослушиваться отца. Та ужасная сцена со змеей, обвившейся вокруг Маргариты, глубоко засела в ее памяти, и сеньора Антунес была абсолютно уверена, что то был демон, который через Маргариту пришел искусить ее сына, и что только аскетичная монастырская жизнь может спасти его от погибели души.

Ласковые объятия и теплые слова матери лишь на недолгий миг облегчили сердце Эугенио, но не смогли развеять страшную тьму, сгустившуюся в его душе.

Так утренний бриз может рассеять легкий туман над холмом, но он не в силах погасить пламя вулкана.

Глава четырнадцатая

Всю ночь Эугенио метался в мучительных кошмарах.

Лишь к рассвету ему стало немного лучше, он поднялся с кровати и подошел к окну.

Утреннее зарево разливалось во всем своем блеске. Солнечный свет, едва показавшийся за вершинами гор, мягко струился по кромкам деревьев, ласкал траву и золотом разливался по горизонту. Где-то вдали стволы старых деревьев, помилованные дровосеком, тонули в этом зареве, напоминая древние бронзовые колонны, оставшиеся стоять на месте давно разрушенного храма.

Прозрачный пар поднимался от земли и окрашивался светом зари во все цвета радуги, взмывая вверх над долиной и исчезая на верхушках деревьев, словно лепестки роз, разбрасываемые невинной девой.

Ветви кустарника, усыпанные цветами, мерно покачивались на ветру, с каждым движением ветвей с цветов осыпались лепестки, подобно каплям дождя падая на землю и изливая свой аромат. Стайки птиц в веселом щебете пересекали синюю даль и скрывались в облаках. Все живое вокруг дома радовалось наступлению нового дня, просыпалось от первого поцелую солнца, едва появившегося на небосклоне. В деревьях разливались трелями птицы, будто исполняя оду великолепной гармонии светлого утра.

Легкий ветерок с поля доносил пьянящие ароматы цветов апельсина, маракуйи и жасмина, а также бесчисленного множества диких цветов.

И вот в это блаженное время, когда вся природа радовалась пробуждению ото сна, и сама земля будто бы улыбалась небесам, щедро разливающим на нее солнечный свет, Эугенио был хмур и невесел. Он не сводил глаз с живописной долины, где между холмами прятался домик Умбелины. Вершины холмов скрывали от него сам дом, но он так хорошо представлял его себе, словно видел воочию. Долгое время сидел он так, утопая в печали. Рано в душе его проснулись глубокие чувства, как остро ощущал он болезненную тоску, как страдал от всепоглощающей страсти!

Выйдя из оцепенения, Эугенио направился к матери.

— Мама, нельзя ли мне хотя бы сегодня отправиться в гости к тете Умбелине и попрощаться с ней и с Маргаритой? Лишь Господь знает, увижу ли я их снова!

— Не говори так, сынок, Господь позволит тебе еще много раз повидаться с ними.

— Не знаю, мама, ведь…

— И что мы можем сделать? Нам нужно собирать тебя в дорогу, завтра ты уезжаешь, это не обсуждается. Я извинюсь за тебя перед ними…

— Но мама! Времени хватит! Я не задержусь и часа, я управлюсь и за полчаса, если ты пожелаешь. Мне ведь надо уехать на шесть или семь лет, или даже больше… А может, и навсегда, и никогда больше я не смогу попрощаться с ними.

— Хочешь, я скажу тебе правду, сынок?.. С того самого дня я очень на них рассержена. Я не хочу, чтобы ты появлялся там. Если бы ты знал, какой страх я пережила, когда узнала, что ты проводишь время среди всякого сброда и ввязываешься в неприятности!

— Но мама, то была не моя вина…

— Да, но если бы у моей подруги была бы хоть капля совести, она не позволила бы тебе остаться там и на минуту.

— Я ведь обманул ее, мама… Она думала, что меня отпустил отец…

— Я бы в это не поверила, да и она вовсе не глупа. Сразу же было понятно, что ты убежал, она поверила тебе, потому что ей так хотелось. Они с моей крестницей только и думают о том, как тебя приворожить!

Эугенио понял, что нет смысла больше спорить с матерью.

Он уже смирился со своей судьбой. У него оставался лишь один шанс попрощаться с Маргаритой — сделать это под покровом ночи, наступления которой он ждал с нетерпением.

Лунный свет незаметно залил сонную долину, освещая сгустившуюся мглу, и в этой ночной мгле дом Умбелины, стоявший под сенью раскидистых деревьев, был похож на птенца, укрытого от ночи под крылом матери. Словно два гиганта высились могучие деревья, отбрасывая пугающие тени. Ночной ветер шелестел листвой, и редкие крики ночных птиц эхом разлетались вокруг.

Слившись с ночными тенями, Эугенио и сам подобно тени быстро пересекал луг. Казалось, что он и не касается земли ногами. Быстро оказавшись на месте, он припал к окну дома.

В ночной тишине можно было услышать сдавленный шепот, робкие поцелуи, вздохи и плач, но все это было легко принять лишь за шелест листвы.

— Прощай, Маргарита!.. Прощай!

— Как, уже? Подожди немного, хоть чуть-чуть!

— Я хотел бы… Но если меня хватится отец… Я должен уйти до рассвета… Еще один поцелуй, Маргарита!

— Ты ведь всегда будешь мне желать добра, помнишь, ты обещал!

— Всегда! Обещаю, клянусь! И священником я не стану! А теперь прощай!

— Прощай, Эугенио…

— Не плачь так, ты разбиваешь мне сердце. Вытри слезы, я хочу запомнить тебя счастливой!

— Дай мне поплакать, Эугенио. А что мне еще делать?.. Я буду лишь молиться, пока ты не вернешься.

— Вернусь Маргарита, я вернусь, я буду умолять мать, просить ее, чтобы она отправила за мной поскорее, и однажды, Маргарита, я вырасту, я стану мужчиной, и мы будем жить вместе, и ничто на свете не сможет нас разлучить.

— Но… но до тех пор я умру от тоски!

— Нет, Маргарита, нет… Я изо всех сил буду стараться покинуть семинарию и вернуться как можно скорее… Ну не плачь же… Я же тебя просил!

— Ладно… Видишь, я уже и не плачу… Но ты… не задерживайся там надолго, слышишь? Возвращайся скорее, Эугенио.

— Будь спокойна, любимая, я вернусь. Прощай… Еще один поцелуй…

Весь этот разговор был прошептан дрожащими, сдавленными от слез голосами, и никто не мог представить себе что за глубокая тоска и тяжкие терзания скрывались за этим нежным воркованием, которое больше походило на шелест травы в безлюдном поле.

И вот Эугенио, ранее легко преодолевший долину, медленно брел по ней обратно, словно стараясь слиться с безмолвной тишиной ночи. Лишь изредка он останавливался, оборачивался назад и, положив руки на грудь, еле сдерживая рыдания, тихо повторял: «Маргарита!.. Маргарита…»

Глава пятнадцатая

После того, как вечерним звонок возвещал время отдыха, семинаристы из Конгоньяс ду Кампо наблюдали странную картину. Один из их товарищей, бледный и изнуренный, медленно брел по коридору со скрещенными на груди руками, направляясь к кабинету ректора, где задерживался на долгое время. Это повторялось два или три раза в неделю.

Семинарист этот, который до отъезда на каникулы домой хоть и был тихим и скромным, но все же общительным юношей, с каждым днем все более и более превращался в отшельника.

Во время прогулок он следовал за товарищами, но мыслями явно был не с ними. Глаза его либо смотрели на горизонт, либо были опущены долу, и он как будто не замечал происходящее вокруг. Мрачный и одинокий, он казался чужаком среди веселых и жизнерадостных учеников, словно ночная птица, отбившаяся от стаи и застигнутая врасплох светом дня.

Во время занятий он не отрывался от книг, но было заметно, что он вовсе не сосредоточен на чтении.

Новые ученики смотрели на него как на диковинное явление, явно заинтригованные его загадочностью. И почему он два раза в неделю посещает кабинет ректора?

Отправив Эугенио обратно в семинарию, его отец сеньор Антунес написал падре письмо, где подробно рассказал о произошедшем во время каникул и просил относиться к сыну как можно строже, чтобы подавить в нем эти «страстишки», как он назвал чувство сына, и наставить его на праведный путь.

Письмо сеньора Антунеса не стало новостью для ректора. Он отлично помнил, как, наверное, и мой читатель, стихи Эугенио, посвященные Маргарите, найденные в его ящике. Он будто предвидел падение своего ученика, вот почему всеми силами противился его поездке домой.

Со своей же стороны святые отцы очень хотели привлечь Эугенио к церковной жизни, ведь юноша был образцом образованности, разумности и послушания, из него несомненно получился бы блестящий священник.

С нетерпением ждали они его возвращения в семинарию. Даже увидев его глубочайшую тоску и тотчас догадавшись о ее причине, они не сильно обеспокоились, надеясь, что строгость и аскетичность жизни в семинарии быстро затушат страсть в сердце юноши, и она угаснет, словно лампада, лишенная масла.

Всю дорогу в семинарию Эугенио, полный печали и нетерпения вернуться обратно домой, готовился к неповиновению суровым законам и, каким бы тяжелым ни было наказание, последующее за этим, собирался вести себя так, чтобы у святых отцов не было другого выбора, кроме как отчислить его и отправить домой.

Полный решимости действовать именно таким образом вернулся он в Конгоньяс, но лишь переступил порог семинарии, как силы оставили его, сердце наполнилось набожностью и смирением, и все мысли о непослушании спрятались глубоко в душе подобно мелким пичужкам, трусливо прячущимся при виде ястреба на небосводе. Робкий по натуре Эугенио не мог найти в себе сил ослушаться старших и поступить по велению своего сердца.

Присущая ему с самого детства религиозность внушала ему глубокое почтение к обители святых отцов и ослушание было для него тяжелейшим из грехов. Ему оставалось лишь безмолвно покориться судьбе и тем самым обречь себя на длительные душевные страдания. Его израненная душа была покорна и перед Господом, и перед людьми. Но, несмотря на все старания, он по-прежнему не мог стереть из своей памяти светлый образ Маргариты, и со временем воспоминания становились все более и более осязаемы. Так лавр после удара топора еще сильнее источает сок, находящийся глубоко в стволе дерева.

Одна лишь мысль о том, что ему следует забыть Маргариту, приводила его в отчаянье. Искренняя и нежная детская привязанность приняла размеры всепоглощающей, обжигающей страсти, которая навсегда проросла в его сердце подобно лиане, так сильно обвивающей дерево, что кажется, будто они давно стали единым целым, единой сущностью, которой уготованы одна жизнь и одна смерть на двоих.

Объявшая его тоска уже не была легкой меланхолией, тревожащей помыслы подобно благоухающему цветку. Это были черные тучи глубокой, тяжелой ночи, облачной и мутной, без единого проблеска света и надежды.

Это была настоящая страсть с воспоминаниями о сладостном прошлом, со всем ее болезненным нетерпением, неуемным желанием и томным, мучительным ожиданием неизбежно грядущего будущего.

Его очень заботила и беспокоила судьба любимой. Ах, какой одинокой, разбитой и потерянной оставил он ее на лугу у дома, одну, пребывающую в горести от предвкушения их разлуки, чахнущей, словно нежный цветок под палящим солнцем! Воля его родителей, разлучивших их, лишила его даже возможности что-либо узнать о ней. Нет, не мог он не винить их в душе за эту несправедливость!

Стоило ему лишь закрыть глаза, как он видел Маргариту, бредущую вечером по лугу, со струящимися по плечам дивными волосами, которые треплет прохладный ветерок, или представлял ее сидящей у дома или под сенью деревьев — ее единственных друзей, с которыми можно разделить горечь настоящего или поведать сладкие воспоминания о прошлом.

Погруженный в тяжкие думы, он в отчаянии сжимал кулаки, и по щекам его катились слезы, тут же высыхающие на пылающем лице. Ослабев под гнетом печали, он не осмеливался, да и не хотел, бороться со страстью, овладевшей им полностью, понимая, что это тщетно. Однако его набожная сущность брала над ним верх, и он задумывался было о том, чтобы вымолить у Небес прощение, но боялся просить о нем. Ведь Небеса могли и даровать ему прощение и избавление от всепоглощающей страсти. Но ведь без своей любви он просто не сможет существовать!

Страдания Эугенио лишь усиливались со временем, что было удивительно для столь юного возраста, в котором переживания обычно не длятся долго, а исчезают, словно легкие облака с небосвода при первом же дуновении ветра.

Так прошел почти год, и наставники, видя, что его душевное состояние не улучшается, решили прибегнуть к более серьезным методам для искоренения страсти, грозящей увести его с пути истинного. Так начались его долгие личные беседы с ректором, но и они не приносили никаких результатов — Эугенио с присущей ему искренностью признавался в своей слабости и невозможности побороть охватившее его чувство.

— Нет, не могу! — твердил он. — Я понимаю, что все, что вы мне говорите, правильно и разумно, я бы хотел следовать вашим советам, но существует сила сильнее моей воли, сила, против которой все мои старания ничтожны. Я не могу…

Глава шестнадцатая

Почти год ректор безуспешно старался подавить в своем подопечном обуревающую его тоску. Юноша не видел другого выхода из этой невыносимой ситуации кроме как покончить жизнь самоубийством.

Устав от бесполезных усилий, святые отцы, посовещавшись, отправили письмо отцу Эугенио, где подробно рассказали о меланхолии и печали, не отпускающих его сына, и о тщетности своих стараний направить его на путь служения Богу. Они советовали сеньору Антунесу постараться как можно скорее выдать девушку замуж, чтобы оградить от ее влияния Эугенио, словно заблудшая овца сбившегося с верного пути служения Церкви, предначертанному ему свыше. Они видели в этом единственный способ повлиять на Эугенио, который после известия о замужестве Маргариты будет пытаться забыть ее и вспомнит о своем призвании. Как жалко было бы из-за какой-то девчонки потерять семинариста, способного однажды стать одним из лучших священников Бразилии.

Польщенный письмом наставников, возлагающих на его сына столь большие надежды, сеньор Антунес не колеблясь принял их совет и немедленно приступил к его исполнению. Он вспомнил о Лусиано, который явно был неравнодушен к Маргарите, и если не принимать во внимание его спесивость и крутой нрав, мог бы составить хорошую партию даже девушке из более состоятельной семьи, нежели семья Умбелины. Пригласив мать с дочкой на ужин, сеньор Антунес с женой заговорили о желании выдать свою крестницу замуж за такого достойного и богатого молодого человека, как Лусиано.

Но девушка наотрез отказалась выходить замуж за кого бы то ни было, она и слышать об этом не хотела. Умбелина по своей наивности и простоте в глубине души лелеяла надежду на счастье дочери с Эугенио, ведь они так привязаны друг к другу, но убедившись в том, что сеньор и сеньора Антунес уготовили сыну совсем другое будущее, попыталась было уговорить дочь покориться воле крестных. Но поняла, что дочь не переубедить.

Умбелина всегда относилась к своим благодетелям с большим почтением, но при этом держалась с достоинством. Она не видела ничего зазорного в своей бедности, что же касается статуса ее семьи, то она была вдовой бравого лейтенанта доблестной армии Минас-Жерайса, в которой большинство военнослужащих происходило из достойных семей и каждый солдат был уважаем так же, как сам сеньор Антунес.

Маргарита, ах, бедная Маргарита! После разговора с четой Антунес в ее душе словно произошло затмение, все больше и больше погружающее ее во тьму. Куда подевалась ее жизнерадостность? Тяжелая тоска овладела ее сердцем. Она сознавала, что на небосводе ее судьбы сгущались тучи, и со страхом ждала, что в любую минуту может разразиться гроза. Нет, им с Эугенио не устоять перед страшной силой, способной разрушить их самые горячие клятвы.

Переживая, Маргарита прятала глаза от матери и страдала в одиночестве. И если бы не надежда, теплившаяся глубоко в душе, она бы давно сломалась под гнетом этой тоски.

Эугенио и Маргарита были словно два цветущих деревца, чьи корни переплелись, питаясь от одной земли, чьи листья шелестели от одного и того же дуновения ветра. Но вот безрассудный садовник решил, что такое соседство вредно им, и пересадил одно дерево. А для этого ему пришлось жестоко разрубить их корни. И вот с обоих деревьев опала листва, а их ветви покинули птицы.

Убедившись в том, что Умбелина не способна побороть сопротивление дочери, сеньор Антунес, полный негодования, принял решение выгнать их с фазенды. Жена не перечила ему.

— Что за дерзость! — кричал он, и багровые щеки его тряслись от гнева. — Наша подруга решила, что я трачу деньги и время на воспитание сына, чтобы потом отдать его этой девчонке! Не бывать этому! Никогда! И они еще нос воротят от такого заманчивого замужества!

— Ты прав, конечно, — согласилась сеньора Антунес. — Мне следовала принять меры раньше. И не позволять Умбелине устраивать у себя праздники, на которые сходились мужчины со всей округи. А дети из благочестивых семей тратили там деньги своих родителей. А она этого якобы не понимала!

— Она прибегала к любым уловкам, чтобы заманить в свой дом нашего сына, в этом меня никто не переубедит! — негодовал сеньор Антунес. — Теперь-то я понимаю, что когда мы спали, он тайком покидал дом и проводил там все ночи! И о чем же это говорит, а, сеньора?

— Правильно, правильно! Какой ужас! Выгони эту обманщицу, что мы пригрели на нашей груди! Хватит! Хватит! Не хочу ее больше видеть! Я не забыла случай со змеей! Это дьявол, да-да, дьявол искушал нашего мальчика!

Вот так и было принято необратимое решение и вынесен приговор двум несчастным женщинам, приговор несправедливый и жестокий, единственной причиной которому стало фанатичное желание супругов оградить сына от влияния Маргариты и ее матери.

Скоро Умбелине с дочерью пришлось собрать свой нехитрый скарб и навсегда распрощаться с милым сердцу домом, живописным цветущим лугом, ручьем и рощей, у которой они нашли пристанище на столько добрых лет. Умбелина, которой, конечно же, тяжело было покидать эти места, смирилась со своей участью легче, нежели бедная Маргарита, которая так и не могла понять, чем же она вызвала гнев крестной матери. Какая же у нее тяжелая доля! Судьба отобрала у нее даже эти любимые места, для кого-то, быть может, и ничем не примечательные, но так много значившие для нее!

Когда за холмами исчез знакомый пейзаж, она поняла, что ее мечта о счастье утонула в море людской ненависти и словно услышала скорбный голос, произнесший: «Все кончено». Так, наверное, в слезах покидала райские кущи Ева, все снова и снова бросая взгляд, наполненный тоской, на сад, где она была так счастлива и который только что потеряла. Но ведь она была не одна, рядом с ней был Адам. Бедная Маргарита! Покидая родные места, где она провела счастливое детство, она навсегда прощалась и со своей любовью.

Глава семнадцатая

Как могущественна власть времени! Даже самая сильная боль в конце концов отступает.

Эугенио, уставший от страданий, постепенно возвращался к реальности. Религиозность, так долго не проявлявшая себя под гнетом несчастной любви, наконец-то вновь проснулась и пусть не смогла полностью излечить его израненную душу, но облегчила страдания, сделав его жизнь менее мрачной и тоскливой.

Он больше не мог мириться со своим одиночеством, но не зная, где искать помощи, лишь молился у распятия, целовал его и просил избавить от мук и сомнений, сжигавших его душу. В церкви под звуки органа и пения церковного хора душа его очищалась и обретала спасение.

Тем временем ему исполнилось девятнадцать лет. Он уже не жил в общей комнате для мальчиков. Как у семинариста, готовящегося принять сан духовенства, у него была отдельная комната, где он продолжал прилежно молиться и соблюдать посты. В свободное от молитв время он углублялся в чтение богословских трудов Святого Иеронима Стридонского, Блаженного Августина или же произведений Святого Франциска Сальского и Блаженной Терезы Авильской.

Благочестивые занятия и чтение богословской литературы вкупе с тщательным изучением математики, философии и теологии, столь живительными для разума, постоянное чтение Екклесиаста утешали его сердце и защищали от соблазнов окружающего мира.

Но не думайте, что Эугенио, просветленный чтением трудов святых мужей, забыл Маргариту. Просто любовь его, очищенная религией от плотской страсти, стала светлее и выше, а горький яд тоски более не отравлял его душу. Образ Маргариты словно застыл среди ангелов на своде храма, а голос ее звучал в наполнявших храм прекрасных песнопениях. В его воображении Маргарита по-прежнему стояла подле него на коленях, когда он в уединении молился перед образом Божьей Матери, как это бывало в их детстве. Два чувства, присущие ему с самого детства, любовь и религия, удивительным образом примирились в его просветленной душе.

Но религиозность не подавила в его сердце любовь к подруге детства, а стало быть, к одному из самых совершенных творений на земле — женщине. Ведь по природе своей два этих светлых чувства вовсе не несовместимы, лишь канон, установленный людьми, строго велел священникам давать обет безбрачия.

Эугенио рад был посвятить себя служению Богу, и если бы не Маргарита, ничто не смогло бы заставить его изменить своему решению. Разум его беспомощно метался между этими сильными влечениями, которые, не будь разделены строгим уставом, слились бы для него в счастливое будущее, но теперь вызывали лишь испуг и тревогу.

Два чувства одолевали его, боролись в нем. Благочестивая набожность, которую он проявлял у алтаря, восхваляя Господа, и любовь и искренняя привязанность к Маргарите, тянущиеся за ним с самого раннего детства.

Новое пробуждение набожности, поддерживаемой в нем увещеваниями и советами святых отцов, давало свои плоды. Аскетизм исподволь овладевал его душой, и скоро земные страсти уже не нашли бы в ней пристанища.

Воодушевленные результатом своих трудов наставники уже не сомневались в победе, убежденные в том, что Эугенио, отрекшись от своих заблуждений, полностью отдастся служению Всевышнему — своему истинному призванию.

Вскоре сеньор Антунес получил письмо: «Благодаря Всевышнему и нашим неустанным усилиям заблудшая овца не сбилась с пути истины. Радостно видеть, как прилежность нашего воспитанника искореняет вред, нанесенный его душе пагубной страстью. Еще один шаг, и мы сможем радоваться победе над злым духом, и среди нас станет на одного священника больше. Осталось лишь, чтобы вы дали знать о том, что его подруга детства уже замужем…»

При всей своей тяге к религии и аскетизме жизненного уклада Эугенио не спешил давать обет безбрачия. Некогда данная им Маргарите клятва и нежность, которую он испытывал к ней, преграждали ему путь в святая святых, он не считал себя достойным принять сан священника.

Маргарита была для него ангелом Божьим на земле, он мог бы стоять на коленях рядом с ней, благоговейно склонив голову перед алтарем и наслаждаясь церковным хором. Он все так же славил бы Господа, но только лишь не был бы священником. Эугенио осознавал всю неопределенность своего будущего, предвидел неизбежный гнев родителей, если они проведают о его колебаниях, и в то же время сознавал, что должен позаботиться о человеке, волею судьбы ставшем для него самым дорогим на земле. Это был его самый священный и высокий долг, еще сильнее, чем любовь, призывавший его не бросать девочку, которую небеса доверили ему для защиты. Так молодая лиана, с рождения запутавшаяся в корнях крепкого дерева, находила приют под его тенью и кормилась его соком и неминуемо погибла бы, если бы ее пересадили, вырвав из привычной почвы. Маргарита была для него сестрой, и теперь, когда его родители обошлись с ней так сурово, кто еще мог бы позаботиться о ней, если не он.

Душа его готова была взмыть к небесам, исполненная долга перед Всевышним, но какая-то непонятная сила сковывала этот взлет и неизменно заставляла его опуститься на землю. И вот, много раз взвесив в душе эти чувства, Эугенио поспешил найти способ как можно быстрее покинуть семинарию.

Глава восемнадцатая

Эугенио исполнилось двадцать. Он сохранил детскую чистоту и искренность и полностью доверился ректору, делясь с ним своими сомнениями, терзаниями и переживаниями. Тот попытался донести до своего ученика, что желание защитить подругу детства и заботиться о ней не мешает ему выполнить свое предназначение и принять сан, и что вовсе не запрещено, изжив из сердца пагубную страсть, относиться к Маргарите как к сестре. А для этого ему необходимо избавиться от искушения видеться с ней, дабы постепенно стереть в своей памяти ее образ. К тому же, добавил святой отец, сеньор Антунес обещал в скором будущем подыскать для нее достойного мужа.

— Все верно, — согласился Эугенио в задумчивости. — Все, что вы мне говорите… Но я в полном замешательстве. Любая попытка прогнать из сердца терзающее меня чувство обречена на провал. У меня не осталось сил бороться с собой.

— Сил нет на земле, сын мой, но они есть на небесах. Доверься святому провидению, и оно не подведет тебя, победа, которую ты считаешь невозможной, будет скорой и придаст тебе силы. Молитва, раскаяние, усердная учеба — вот верное оружие, которой поможет тебе победить. А ведь ты однажды уже одержал эту победу, мой мальчик, когда совсем еще в юном возрасте поборол себя, и если бы не поездка домой, где тебя ждал змий-искуситель, ты избежал бы необходимости новой борьбы. И сегодня, когда тебе уже двадцать лет, ты должен лучше понимать суть происходящего. Так неужели ты опустишь руки и не будешь бороться за свое будущее?

— Но, падре… Я поклялся Маргарите… Разве нарушить клятву и бросить бедную девушку на произвол судьбы не будет предательством?

— Тебя искушал дьявол, сын мой, поэтому данная тобою клятва не имеет силы. Господь не одобряет такую клятву, и ты свободен от нее. Слезами раскаяния и долгими молитвам ты заслужил того, чтобы Господь простил тебя.

— Не знаю, падре, не знаю, что и возразить… Разумом я согласен с вами, но совесть не позволяет мне оставить в страданиях мою несчастную подругу, для которой я не только единственный защитник, но и единственная надежда…

— Сынок, уверен ли ты, что это голос совести, а не порывы страсти? Не бесовские козни, направленные на то, чтобы затмить твой разум и погубить душу? Ничто не мешает тебе продолжить путь к заветной цели кроме твоих собственных сомнений. Эта страсть лишь испытание, пройдя которое ты сможешь вознестись мыслями к Богу. Враг был послан тебе Господом, как ангел Иакову. Так поступай же, как он, борись и днем и ночью, и ты победишь, как Иаков.

Эугенио вышел из кабинета ректора, убежденный в том, что знает, как ему следует поступить, чтобы побороть страсть, ставшую для него и благословением, и проклятием. Уединившись, он предался молитвам, подобно древним отшельникам в Нитрийской пустыне[14] и в Фиваиде[15]. Он исступленно молился, соблюдал посты, бессонными ночами с упоением читал богословскую литературу, но мыслями по-прежнему возвращался в прошлое. Хрупкий сосуд детских чувств превратился в драгоценную чашу, бережно хранившую воспоминания о Маргарите, ее сладких поцелуях и горячих слезах. Тщетно пытался он найти убежище в набожности. Даже тогда, когда он взывал к Небесам, ему неизбежно являлся образ Маргариты, чистой, как ангел.

Долго в душе его шла борьба между любовью и желанием служить церкви — двумя страстями, без которых он не мыслил своего счастья. Ах, если бы не жесткие церковные каноны!..

Между тем разлука и абсолютное отсутствие каких-либо новостей от любимой не могли не сказаться на обжигающей некогда страсти, которая стала затухать, словно догорающая свеча, поглощающая сама себя. Религиозность же его, изо дня в день подкрепляемая молитвами, увещеваниями и предостережениями наставников, с каждым днем укреплялась в его сердце и была готова отпраздновать полную победу. Два обстоятельства сильно повлияли и ускорили эту победу.

Известный и всеми почитаемый в Бразилии миссионер Жеронимо Гонсалвес де Маседо на пути в обитель Фаренья Подре, куда он был по своим заслугам приглашен на открытие семинарии в Кампо Бело, что в восточной окраине штата Минас-Жерайс, оказался проездом в Конгоньяс ду Кампо и любезно согласился прочитать в воскресенье проповедь. Он считался одним из самых ярких ораторов, и слушать его эмоциональные проповеди собирались верующие со всей окрути.

Как только он поднялся на кафедру и перед собравшимися предстала его статная фигура, словно созданная для того, чтобы скульпторы ваяли с нее святых, по церкви разнесся восторженный вздох.

Сегодня в церкви прославляли целомудрие святых мучеников. Миссионер с энтузиазмом прочитал панегирик житию святых, предварив его обличением слабости человеческого духа, тяги к чувственности и множеству других земных страстей. Самые хвалебные и яркие эпитеты он посвятил целомудрию — одному из высших добродетелей, этому нежному цветку, чей аромат приятен Всевышнему больше, нежели весь фимиам, воскуряемый при богослужениях. В своем эмоциональном выступлении он не преминул упомянуть и сцену искушения Евы в райском саду.

«Похоть, — вещал он, — это змий, что источает страшный и губительный для души яд и ведет нас к потере вечной жизни в Раю. Подобно великим мученикам, которых сегодня прославляет Церковь, мы должны раздавить этого змия, крикнуть ему, поверженному: Изыди прочь, Сатана!»

Воодушевленный, он продолжал: «Изнеженный воин, что прячешься ты под кровлей родительского дома? Ты наслаждаешься жизнью, а между тем твой враг с жалом, торчащим из пасти, приближается к тебе, он разрушает, он покоряет твой дух, лишает способности сопротивляться, и ты погружаешься во тьму, хотя над тобой светит яркое солнце. Встань! Вера придаст тебе силы! Не слушай мать, отца или подругу, останавливающих тебя на пороге, не дающих тебе пройти, иди, не оглядываясь, ведь ты солдат, а крест — знамя твое! Даже пустыня выстлана цветами для тех, кто следует за Христом! В уединении ты находишь возможность примкнуть к тем, кто следует в Царство Небесное! Лишь в священном уединении можно услышать голос Бога, все слышащего и все ведающего!»

Завершив проповедь, преподобный Жеронимо перешел к напутствию коллегам из Конгоньяс ду Кампо, которые ждали, посвятив его в ситуацию с Эугенио, что миссионер найдет нужные слова, чтоб остудить пылкую голову их любимца.

Так и случилось. Вся его вдохновенная речь была адресована юноше, который, ничего не подозревая, внимал каждому слову и чувствовал, как каждое из них пронзает его прямо в сердце, словно острый меч.

Самым впечатляющим был образ змия, извивающегося у ног Евы, что напомнило ему о случае с Маргаритой, когда она малышкой играла со змеей, случае, оставившем такой глубокий отпечаток в сердце его матери. Найдя сходство между тем случаем и событиями в Книге Бытия, Эугенио ужаснулся. Не оставалось сомнений — то происшествие было предостережением Небес, тот змей был демоном, а Маргарита — Евой, призванной соблазнить его, предложив ему запретный плод и тем самым обрекая его на вечные мучения.

Молясь на коленях, Эугенио поднял глаза к своду храма. Внезапно свод распахнулся и с небес спустился хор ангелов. Впереди с пальмовой ветвью в руке шел ангел, так похожий на Маргариту! Остановившись перед Эугенио, ангел протянул ему ветвь, сказав: «Вот он, путь на небеса…». Подняв взгляд к алтарю, он увидел, что Богоматерь улыбается ему, словно зовет к себе.

Видение поразило его. Это, неопровержимо, была дарованная ему Небом весть. Им с Маргаритой не суждено быть вместе на земле, вот почему, превратившись в ангела, она спустилась к нему с небес, чтобы сообщить — они будут вместе на небесах, а здесь, на земле, он призван быть священником.

Бедная Маргарита! Яркая звезда, светившая им еще с колыбели, погасла под гнетом церковных догм и уже совсем не освещала душу Эугенио. Бедная, бедная Маргарита!

Глава девятнадцатая

Эугенио собирался пойти к ректору и сказать о том, что он твердо решил принять сан и вступить в ряды сынов обители Святого Викентия де Поля, но тут неожиданно ему самому велели явиться к ректору.

— Сеньор Эугенио, — начал святой отец, стоило ему переступить порог, — я только что получил письмо от твоего отца, где он сообщает важную новость. Я уверен, что ты сможешь принять эту весть с достоинством, как и подобает мужчине.

— Это касается моих родителей? — Эугенио трудно было сдержать беспокойство.

— Нет, нет, с ними все хорошо, они живы и здоровы, слава Богу. Тут другое…

— Маргарита? — вскричал Эугенио и тут же смущенно замолк.

— Да, дело в этой девушке, выросшей в доме твоих родителей, подруге твоего детства. Она, как пишет твой отец… — священник помедлил, словно подбирая подходящие слова.

— Что с ней? — Эугенио мертвецки побледнел.

— Она… Она, мой друг, вышла замуж.

Оглушенный этой новостью, как будто его ударила молния, Эугенио смог лишь пробормотать трясущимися губами:

— Вышла замуж… Ах… Хорошо…

Ректор напомнил ему о пламени, бушевавшем в его сердце и только-только затухшем, обнажив тем самым затянувшуюся и вот снова начавшую кровоточить рану. У Эугенио закружилась голова, ноги ослабели, и ему пришлось ухватиться за стол, чтобы не упасть. Напрасно пытался он казаться спокойным, не показывать охватившее его волнение.

Ректор, заметив замешательство семинариста, не сильно встревожился на этот счет. Повидав столько страстей и человеческих слабостей, он предвидел именно такую реакцию, но был уверен, что это последнее страдание, выпавшее на долю его подопечного. Пережив его, он поймет, как мимолетны и изменчивы земные привязанности, и этот горький опыт научит его противостоять последующим искушениям.

— Маргарита!.. Вышла замуж!.. — словно в бреду восклицал Эугенио, заходя в свою комнату, тяжело дыша и зажимая голову трясущимися руками. — Кто бы мог подумать?.. Как легко она забыла меня, а я столько лет тщетно пытаюсь стереть из памяти ее образ и посвятить себя Господу… Постом, раскаянием и лишениями я истязал свое тело, душу и разум, но так и не смог побороть огонь внутри себя… Не смог… Но это моя ошибка, только моя. Теперь я убедился в этом. Она наслаждается жизнью с другим в то время как я все эти годы жил в мучениях вдали от нее… Маргарита!.. Что ты наделала!? Ах, ты и в самом деле оказалась коварным змием, губы твои источали смертельный яд… Адский огонь горел в твоих глазах, ты обещала мне рай земной, который на самом деле оказался адом, да и разве существовал для меня рай без тебя? Я бы шел за тобой по самым сухим пустыням, как Адам шел за Евой, с радостью принял бы любые лишения, лишь ты была рядом, лишь бы твое сердце билось рядом с моим… Боже мой! Я пренебрег истинными ценностями, следуя за химерической тенью… А теперь я остался один на один с собой, и гореть мне в аду! Господи, прости меня грешного!..

Отчаяние и ревность разрывали сердце юноши. Любовь к Маргарите, сдерживаемая целомудрием, такая трепетная и чистая, в какой-то миг стала чувственной и плотской. Страсть, которую могла бы в эти минуты испытывать Маргарита к своему мужу, отдавалась в нем жаром и сладострастием. Демон ревности с обжигающим факелом в руке иссушал его кровь огнем похоти и вожделения. Снова и снова с болью вспоминал он красоту Маргариты, ее влажные алые губы, с которых слетали жаркие поцелуи, чувственную грудь, подернутые томной нежностью глаза, легкое дыхание, благоухающее розой, — все эти сокровища, от которых целомудрие предостерегало его и перед которыми даже скромные фантазии мальчика отступали, страшась осквернения, все эти сокровища всплыли сейчас перед его глазами в самых живых красках и подстегивали его чувственность, обрекая его на танталовы муки. Все, что он навсегда утерял, стало благодатной почвой для самых страстных его желаний и самой лютой ненависти к тому, кого предпочла Маргарита.

Да, странно устроен человек… Эугенио прилагал немало усилий для того, чтобы вырвать из своего сердца, забыть Маргариту, и в то же время мечтал, чтобы она все еще любила его и страдала. И если бы она умерла от тоски, то стала бы ангелом, вознесшимся в небо, а сегодня, в объятиях другого, она, была лишь змием, тянущим его в ад.

Несколько тяжелых дней и ночей провел Эугенио в волнении, граничившим почти что с бредом. То его разум затмевала мысль о самоубийстве, то он думал о мести, вслед за этим винил себя в предательстве Маргариты, мечтал упасть перед ней на колени, омыть ноги ее слезами и просить прощения, корил себя за то, что не уберег сокровище, что ниспослала ему судьба.

Душа его, ставшая полем битвы, над которым разразилась гроза, превратилась в безмолвную, ледяную пустыню, где даже эхом не отзывались ни его боль, ни радость, где не было места ни скорби, ни надежде.

Разум его словно уснул в оцепенении над руинами его земных привязанностей и стремлений к счастью.

— Это еще одно доказательство того, что тебе уготован иной путь, сынок, — старался успокоить его ректор. — Еще один сосуд, из которого ты должен испить, чтобы отречься от земных страстей, еще один опыт, который предостережет тебя от дальнейших соблазнов.

Эта последняя капля горечи была необходима, чтобы Эугенио твердо стал на путь, ведущий к служению Господу.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся…[16]

Глава двадцатая

Умбелина и Маргарита, изгнанные капитаном Антунесом с фазенды, в отчаянии, словно Агарь и Измаил, которых выгнали из дома Авраама в пустыню, направились к старому городку Тамандуа, где у Умбелины жила престарелая родственница, еще более бедная, чем она сама.

Умбелина, уже немолодая и страдавшая многими недугами, практически не могла работать, а ее родственница вообще жила на подаяние.

Их маленькая и беспомощная семья впала бы в полную нищету, если бы не Маргарита, которая полностью отдалась работе — она шила, стирала, гладила, чем и обеспечивала скромное существование, что для них было сравни достатку.

Даже при такой жизни красота Маргариты не могла не завораживать глаз. Точеные руки, напоминающие ручки амфоры из алебастра, пышные, ниспадающие на плечи волосы, длинные, стройные ноги, гибкий стан — весь ее облик не мог не притягивать взоры.

Никем не защищенная красота ее в окружении сонма окрестных мужчин подвергалась опасности словно огонь лампады, не защищенный от ветра и лишь чудом не затухающий.

Много разного люда крутилось вокруг нее, хватало и распутников, и соблазнителей, пытавшихся склонить ее к неблаговидным занятиям, но были и искренне влюбленные в нее юноши, с жаром в сердце боровшиеся за ее руку. И целомудрие ее давно потерпело бы неудачу среди всех окружавших ее опасностей, если бы не чистая любовь, с детства хранимая в ее сердце и защищавшая ее от всего света. Но ангел любви, витавший над ней, взмахами своих крыльев отгонял от нее духов зла. Благодаря этой защите Маргарита по-прежнему оставалась чистой и непорочной, словно белоснежная лилия в темной озерной воде.

Прошло около семи лет с тех пор, как Эугенио уехал. Охваченная тоской и унынием, Маргарита держалась изо всех сил, и с первого взгляда никто и не мог подумать, какая боль ее гложет. Так яблоко, красивое и яркое снаружи, погибает, подточенное изнутри.

Но судьба оказалась безжалостной к ней. После недолгой болезни умерла Умбелина, ввергнув девушку в полное отчаяние. Казалось, свирепая судьба с невообразимым упорством все дальше и дальше толкала ее в бездну. Лишь одна звезда продолжала светить ей на темном небосводе — это надежда на скорое возвращение Эугенио, который, уйдя из монастыря и избавившись от родительского гнета, подставит ей крепкое плечо и поведет к алтарю, что станет венцом рожденной в их детских душах любви.

Эта надежда, теплившаяся словно свет угасающей звезды, была единственной ниточкой, за которую она держалась в жизни. Но оставался еще последний глоток, который предстояло испить Маргарите из горькой чаши, уготованной ей судьбой.

Вскоре после смерти Умбелины она узнала, что Эугенио принял церковный сан. С этого момента жизнь потеряла для нее смысл. Печаль полностью овладела ее сердцем. Горячая, юная кровь ее, взволнованная страшной новостью, разносилась по венам и будто бы разрывала их. Она потеряла сон, боль в груди не отпускала ее, с каждым днем ей становилось все хуже и хуже.

* * *

Солнце уже было в зените. Маргарита стояла перед открытым окном, погруженная в печаль, и смотрела на луга, расстилавшиеся далеко за пределами их дома.

Звон колокола возвестил о начале службы. Маргарита отошла от окна и стала молиться. Внезапное волнение овладело ею, в глазах потемнело, и она чуть было не упала без чувств.

— Тетя, — обратилась она к старой родственнице, — мне очень плохо, я больна и чувствую, что мне осталось жить совсем недолго… Позови, пожалуйста, священника, я хочу исповедаться.

— Но что с тобой, девочка моя, зачем тебе священник? Что тебя мучает?

— Тоска сжимает мое сердце, мне трудно дышать, я задыхаюсь. — Она вновь едва удержалась на ногах.

— Ты никогда не жаловалась на здоровье, вот такие мелочи и пугают тебя. Я приготовлю чай из бальзамина, выпьешь его и сразу почувствуешь себя лучше. Успокойся, нет ничего страшного. И никакой священник тебе не нужен.

— Да плохо мне, тетушка, я задыхаюсь… Господи, избавь меня от этих мук, я так долго не смогу…

— Упаси тебя Господь! Что за глупость взбрела тебе в голову? Посмотрите, кто здесь собрался помирать! Ладно бы я, и так одной ногой на том свете… Но ты, такая юная и прекрасная, как румяное яблочко!..

— Это все обман, тетя, мне осталось жить совсем недолго… Позови священника…

— Не лучше ли позвать врача, дочка?

— Зачем? Нет на этом свете лекарства от моей болезни… Позови, позови священника… Прямо сейчас, если можно… Кто знает, буду ли я жива завтра.

— Хватит уже! Выбрось из головы эти мысли!

— Тете, я должна исповедаться.

— Боже мой, да что за наваждение! Ну хорошо, коли ты так настаиваешь, будь по твоей воле. Но священнику придется дольше отговаривать тебя от дурных мыслей, чем слушать о твоих грехах… Только бы ты успокоилась, я пошлю за ним, да поможет мне Святой Франциск! Ты только не волнуйся.

— Я не волнуюсь, тетя, поверь, мне очень плохо…

— Хорошо, попрошу соседку позвать священника. Лишь бы он оказался дома, другого-то у нас нет.

Глава двадцать первая

Вечером того же дня в гостиной одного из зажиточных домов в Тамандуа собрались достопочтенные жители городка. Они пришли поприветствовать молодого священника, недавно принявшего сан и приехавшего к родителям после долгого отсутствия.

Это был высокий, статный юноша явно благородного происхождения. На его бледном лице застыла легкая печаль, отражавшая глубокие внутренние переживания, а облако меланхолии затмевало ясность его голубых глаз. Две ранние морщины на лбу, одна горизонтальная, а другая вертикальная, казалось, изображали крест и были свидетельством долгой борьбы, шедшей в его душе.

Он, как и подобало его сану, был одет в сутану, опоясанную поясом на манер миссионеров из Святой земли, и коротко острижен — разве что чуть короче на темечке, чем остальные священники. Массивный крест на груди приковывал к себе внимание. Оставалось лишь несколько месяцев до его зачисления в Конгрегацию.

То был падре Эугенио, сын капитана Антунеса, вернувшийся в Тамандуа и уже успевший снискать репутацию умного и рассудительного человека. Его приезда все ждали. Каждому не терпелось приветствовать нового падре, который, устроившись в доме отца, весь день принимал гостей. И вопреки его искренней приветливости, многие из гостей заметили глубокую задумчивость и беспокойство, которые ему не удавалось скрыть.

В дом отца он приехал, когда уже смеркалось. Несмотря на долгие семь лет отсутствия и аскетичную жизнь в молитвах, с которой он уже свыкся, один лишь вид этих мест разбудил в его душе воспоминания, яркие и живые, как рой птиц, сорвавшихся с дерева с первыми лучами солнца. Ах, эти воспоминания о детстве! Они снова и снова возвращаются к нам, и даже в глубокой старости помним мы свою первую любовь, дивным цветком однажды распустившуюся в душе.

Эугенио, всматривавшийся в последние лучи солнца, заливавшие небосклон, со всей полнотой ощущал волшебство этих воспоминаний. Ему казалось, что нежный цветок любви, чей аромат он вдыхал с самого детства, давно погиб в холоде его семинарской жизни. Однако цветок этот был подобен бессмертнику, что, беззащитный под ночными холодами, закрывает свои бутоны и прижимается к земле, чтобы заново раскрыться утром с первыми поцелуями солнца. Эугенио, как тот бутон, закрылся в темноте одиночества, а сейчас, вдохнув свежий воздух и увидев родные места, раскрылся вновь, и душа его снова наполнилась светлыми и теплыми воспоминаниями детства и юности.

Ощутив неожиданное пробуждение чувств, от которых, как ему казалось, он освободился навсегда, новоиспеченный падре испугался и стал изо всех сил молиться. Он приехал в родные края, чтобы навестить родителей, а через две недели должен был вернуться в семинарию, чтобы продолжить религиозное служение и войти в состав Конгрегации Святого Викентия де Поля.

Ночь, проведенная в родительском доме, была для него полна мучительных волнений. Если бы не изумление, в которое его решение повергло бы родителей и всех соседей, на следующее же утро он вернулся бы в семинарию, никого не предупредив о своем отъезде, лишь бы не впадать в новое искушение перед силами, заново бросавшими ему вызов.

Наутро Эугенио проснулся в волнении и беспокойстве. В сопровождении родителей он нехотя направился в город, словно то была дорога в Гефсиманский сад.

Издалека заметив дом Умбелины, обветшавший и заросший сорняками, он испытал тяжелую тоску. Стараясь не выдавать себя, он поинтересовался у отца, что стало с обитателями этого дома. Отец не смог скрыть раздражения.

— Умбелина умерла, — резко ответил он, — а ее дочь, как ты должно быть знаешь, вышла замуж и живет где-то неподалеку.

Лучше бы он не спрашивал! Как бы он хотел, чтоб Маргарита оказалась за тысячу верст отсюда! Эта новость лишь сильнее обеспокоила его. Он побледнел от одной только мысли о возможной неожиданной встрече с Маргаритой и молил Господа не посылать ему этого тяжелого испытания, отвести от губ его эту горькую чашу. Но затем, устыдившись своих страхов, он несколько успокоился. «Чего мне бояться? — спрашивал он сам себя. — Маргарита замужем, стало быть, для меня она мертва, как должны быть мертвы и воспоминания о былой страсти, что были сродни обжигающему огню, заточенному в толще льда. А если и нет, неужто я так слаб телом и душой, чтоб не побороть в себе эту былую страсть? Я не бегу от врага, а схожусь с ним в схватке, уверенный в полной своей победе. Иначе мне и не следовало покидать родительский дом, не следовало становиться под знамя с Крестом. Смелость придаст вам сил! Вот слова подвижника, который страдал куда больше меня, и они будут хранить меня в борьбе с опасными искушениями», — утешал себя Эугенио.

…Уже опустилась ночь, поток гостей иссяк, осталось лишь с полдюжины родственников. Раздался стук в дверь. Слуга доложил, что какой-то мальчишка спрашивает падре.

Эугенио вышел на порог.

— Чего тебе, сынок?

— Я пришел по просьбе одной бедной женщины, — отвечал мальчик, — она просит, чтобы вы, сеньор, пришли к ней исповедовать умирающую.

Эугенио дрогнул, недоброе предчувствие сжало его сердце.

— Разве у вас нет другого священника, мой мальчик? Я ведь только что приехал и даже не успел отдохнуть с дороги.

— Я уже ходил к другому священнику, но он уехал на крестины и вернется не раньше, чем через два дня. А больной, как сказала мне соседка, очень плохо…

— Хорошо, сынок, пошли. Далеко нам идти?

— Да нет, совсем близко. Это в конце деревни.

— Подожди меня немного, пойдем вместе, покажешь дорогу.

Почти в полной тишине дошли они до дальнего конца деревни, где уже почти никто не жил. Там они остановились у входа в дом.

Дверь открыла старушка, державшая в руке лампаду со слабо теплившемся пламенем.

Глава двадцать вторая

В комнате больной, несмотря на бедность, царил порядок, что отличало ее от всего остального дома. Перед кроватью со светло-розовым одеялом на маленьком столике из черного дерева покоился золотистого цвета молитвослов, перед которым между двумя вазами с благоухающими цветами горела свеча. Все это больше напоминало пристанище любви, нежели комнату умирающей. На кровати, откинув голову на изголовье, лежала девушка. Лицо ее было прекрасно, свежо и румяно, словно она пребывала в полном здравии. И лишь приглядевшись к ней можно было заметить, как тяжело она дышит. Да, конечно же, этот румянец на ее щеках не мог быть здоровым.

Бросив лишь один взгляд на девушку, Эугенио узнал ее. Это была Маргарита. Эугенио в ужасе замер, полный желания немедленно выбежать из комнаты. Но нет, он не может позволить себе постыдно бежать, нарушив тем самым возложенную Церковью на него обязанность служить людям. Нечеловеческих усилий стоило ему побороть себя и остаться. Да, они узнали друг друга с первого взгляда и какое-то время молчали, не в состоянии подобрать слова.

Маргарита была ослепительно хороша. Роскошные волосы каскадом ниспадали на ее плечи, придавая особую красоту ее чарующему бюсту, большие темные глаза, полные грустного блеска, смотрели на Эугенио словно два факела, сжигавшие его душу.

Стараясь не выдавать своего волнения, Эугенио присел на край кровати, скрестил руки на груди и тихо спросил:

— Сеньора Маргарита?

— Слава тебе, Господи! — горячо воскликнула девушка. — Небеса услышали меня! Неужто мне надо было заболеть, чтоб вновь увидеть тебя!

— Ты хотела исповедаться?

— Да! Да! Слава Богу, я умру в утешении…

Сказав это, Маргарита протянула к нему руки.

— Сеньора! — воскликнул он, взволнованно вскочив с кровати, стараясь придать суровость своему голосу. — Помните, я священник, я пришел исповедать вас. Но что это?.. Я нахожу вас цветущей и полной сил!.. Вам не нужна исповедь!.. Я вижу в этом козни дьявола… Я ухожу, прощайте!

— Сеньор падре, я и не знала, что вы в городе. Я попросила позвать священника, и пришли вы… Вас послал Господь! Смилуйтесь, не уходите, не дайте мне умереть, не исповедавшись… Мне так плохо…

В разговоре, стараясь соблюдать правила приличия, они обращались друг к другу на «вы», но порой невольно переходили на «ты».

— Отчего же ты страдаешь?

— Эта боль невыносима, мое сердце разрывается… Но сейчас, когда ты со мной, я счастлива, я не умру одинокой и беззащитной…

— Одинокой и беззащитной? А где же твой муж?

— Мой муж?! — воскликнула Маргарита. — Да разве у меня есть муж? С чего ты взял?

— Сеньора не замужем?

— Да кто сказал тебе такое?

— Разве это не правда?

— Конечно же! Меня пытались выдать замуж, да разве я бы согласилась? Кому надо было так обманывать тебя?

— Ах, Боже мой! Боже мой! — бормотал Эугенио в ужасе от происшедшего. — Бедная Маргарита! Кто мог так жестоко поступить с тобой? Да и меня не пощадили, я был введен в заблуждение…

— Да Бог с ними! Сегодня я счастлива как никогда! Ты здесь, со мной! Я боялась лишь умереть, так и не увидев тебя…

— Маргарита! Маргарита! Теперь я священник! Ты понимаешь, что это значит?

— Это ничего не меняет. Я по-прежнему желаю тебе добра. Это ведь не грех, когда умирающая любит тебя. Падре… Да кто я такая, чтобы встать на твоем пути… Поверь, все хорошо… Я счастлива и благодарна Господу…

— Ах, Маргарита, не говори так!

— Почему же? Я чувствую себя счастливой. Помнишь, когда мы были детьми, ты обещал, что я буду первой, кто исповедуется у тебя, помнишь?.. Видишь, Господь нас услышал…

— Но как же моя другая клятва? Я клялся тебе не принимать сан… Я клятвопреступник, Маргарита, я стал священником, преступив клятву… Вот оно, наказание за мои грехи!..

— Нет-нет, ты не клятвопреступник вовсе. Мы не понимали, что творили, вот Господь и не принял твоей клятвы. Твоим рукам было предначертано осенять крестом верующих. — С этими словами Маргарита взяла правую руку Эугенио и припала к ней губами, обливаясь слезами.

— Не плачь, Маргарита, — взволнованно произнес он, присев на край кровати. — Ты говоришь, что счастлива, а сама разбиваешь мне сердце слезами.

— Дай мне поплакать, Эугенио. — В голосе девушки Эугенио уловил столь знакомую ему нежность. — Дай мне поплакать… С тех пор как ты уехал, я все не могла выплакаться…

На Эугенио вновь нахлынули воспоминания, которые было испарились из его сердца, и, забыв на минуту, что он священник, он придвинулся ближе к девушке, положил руку ей на плечо и не заметил, как губы их легко соприкоснулись. Он ужаснулся и резко отстранился, будто наступив на ядовитую змею. Какое-то время они сидели молча.

— Ах, Боже мой, — нарушил молчание Эугенио, — что я медлю, я должен упасть перед тобой на колени и умолять о прощении…

— Прощении? За что, Эугенио?

— Ты так и не поняла, Маргарита? Разве не я обманул тебя, не сдержав клятвы? Разве не я причина твоих страданий?

— Ты ни в чем не виноват… Это я, безбожница, пыталась отвратить тебя от алтаря. Это я возомнила себя выше Бога, вот и расплачиваюсь за это… Но, знаешь, мне стало гораздо лучше, я даже не задыхаюсь.

Счастье видеть Эугенио в самом деле облегчило ее мучения, она из последних сил старалась не огорчать его.

— Тебе лучше, говоришь? Вот и хорошо, стало быть, священник тебе не нужен. Да и не вправе я исповедовать тебя. Прощай. Я не должен впредь приходить в твой дом.

— Ах, сжальтесь, падре, вы же не допустите, чтобы я умерла, не исповедавшись… Неужто вы не выслушаете меня?..

— Но ты сама только что сказала, что тебе лучше, ты сможешь дождаться возвращения здешнего священника.

— Я не хочу исповедоваться никому другому… Теперь, когда я могу исполнить клятву, что дала еще девочкой… Я верю, если не исполню ее, моя душа не спасется!.. Мне так плохо… Это временное облегчение, но я буду изо всех сил держаться за жизнь, если ты пообещаешь вернуться завтра.

Эугенио замешкался.

— Хорошо, я вернусь. До завтра, — тихо пробормотал он и поспешил покинуть дом в глубоком потрясении, как будто только что оправившись от страшного видения.

— До завтра, — вздохнула Маргарита, и голос ее тихим эхом отозвался в душе Эугенио.

Глава двадцать третья

Эугенио вернулся домой, охваченный самыми тяжелыми волнениями. Он не находил в себе сил бороться с охватившим его негодованием. Словно неопытный капитан, взявшийся за управление судном в бурных водах и испугавшийся пучины, он тысячу раз пожалел о своем, как казалось ему сегодня, скоропалительном решении облачиться в сутану. Долг священника, словно венец из шипов, вонзался ему в голову и приносил неимоверные страдания. Он никак не мог смириться с отцовской ложью, что вкупе с увещеваниями наставников подтолкнула его на принятие сана.

«Господи, зачем они решились на столь гнусный обман? — бормотал он про себя. — Кому нужно было искалечить судьбу двух еще не познавших жизнь людей! Если бы не эта ложь, если бы я по-прежнему верил, что Маргарита ждет меня, я ни за что не стал бы священником. Я лжец! Я предатель! Бедная Маргарита, ведь она страдала все эти годы не меньше меня! Я не смог оценить то сокровище, которое было уготовано мне самой судьбой, и променял его на сан священника, который мне не по силам!»

Эугенио не находил себе места, метался в нервном возбуждении, словно в бреду. Страсть, которую он считал до этого лишь болезненным напоминанием о прошлом, с новой силой пробуждалась. Страсть эта была подобна кустарнику, казалось бы замерзшему в сильные морозы, но вновь расцветающему с первым дыханием весны. Она, словно костер, потушенный дождем, готова была вновь воспламениться от одной лишь искры. Проснувшееся чувство ужаснуло его, оно могло уничтожить хрупкую преграду, выстроенную в его сердце долгими уроками смирения.

То были уже не воспоминания о нежной детской привязанности, не было это и юношеской страстью с томительной тоской, светлыми мечтами и ожиданием счастья. Это были плотские желания, так долго дремавшие в нем, а теперь полностью завладевшие им, ненасытная жажда удовольствия и наслаждения, жар, горячка. Бес сладострастия зажег свой факел и пытался сжечь его.

Эугенио уединился в спальне, он не мог никого видеть. Ночь он провел в страшных муках, самозабвенно молился, умоляя Небеса дать ему силы бороться с искушением, и в ужасе от охватившего его чувства проклинал свою судьбу.

Наутро, когда отец поинтересовался, к кому его позвали, он постарался как можно спокойно ответить:

— Я не знаю этих людей.

Родители заметили, что сын чем-то обеспокоен, но не подали виду. Эугенио быстро позавтракал и под предлогом того, что хочет прогуляться и навестить соседей, вышел из дома.

— Его что-то мучает, — сказала сеньора Антунес мужу. — Ах, Боже мой, — вдруг воскликнула она, — змей, сеньор, змей!

— Послушай, хватит, пора уже забыть эти глупости! Он уже взрослый мужчина, священник… Угомонись уже…

— Боже мой! Боже мой! — повторяла сеньора Антунес, вставая из-за стола и осеняя себя крестом.

Эугенио твердо решил не навещать Маргариту, несмотря на свое обещание. Лучше уж было нарушить его, чем впасть в слабость и нарушить клятву, данную при рукоположении, и навсегда погубить свою душу. Поэтому, выйдя из дома, он направился в противоположном направлении от того места, где жила Маргарита. Но после того, как он долго бродил по улицам, по фатальной случайности, а может, и по велению сердца, он очутился вблизи того дома, из которого бежал.

«Я обязан выслушать ее… Быть может, именно в эти минуты она нуждается в утешении…»

Он медленно и нерешительно направился к дому Маргариты. Так птенец, сидящий на ветке дерева, завороженный змеей, обвившейся вокруг ствола и не спускающей с него глаз, мелкими шажками переходит с одной ветви на другую, пока не окажется в пасти страшной рептилии.

Маргарита после того, как Эугенио ушел, сладко уснула и благодаря этому отдыху проснулась в прекрасном расположении духа. Она хоть и с трудом, но встала с кровати, чувствуя себя абсолютно счастливой, расчесала длинные темные волосы и украсила их розой, ее любимым цветком, особенно тщательно и нарядно оделась, словно невеста, готовая идти к алтарю. Даже бледная и ослабевшая, она завораживала своей красотой. Глаза ее были так глубоки и томны, губы так чувственны, на щеках так очаровательно смотрелись ямочки, что с трудом верилось, что еще вчера она готова была предстать перед Господом.

Когда Эугенио вошел, Маргарита сидела на кровати. Он растерялся, увидев, как она хороша.

— Что я вижу! — воскликнул он. — Я пришел облегчить муки страдающей, желающей исповедаться, и что я вижу! Ты смеешься надо мной?

— Смеюсь? Над вами, падре? Эугенио, неужели ты думаешь, что я могу смеяться над тобой? — прошептала Маргарита ласково и нежно.

— Но я вижу, ты здорова, выглядишь лучше, чем вчера.

Появление Эугенио и в самом деле стерло бледность с ее лица и осветило его радостью, глаза ее блестели.

— Мне и в самом деле лучше, — отвечала Маргарита, — я уже не так сильно мучаюсь, но сама не знаю почему. Сердце говорит мне, что дни мои сочтены.

— Не надо верить этому, это лишь твое больное воображение. Но мне следует уйти, я не могу задерживаться в комнате девушки, которая, похоже, пребывает в полном здравии. Прощай, Маргарита.

— Ах, нет, не уходи! Сжалься, побудь со мной…

И столько мольбы было в ее голосе, что Эугенио растерялся. Какое-то время он стоял в полной растерянности, не в силах оторвать от нее взгляд.

— Маргарита! — воскликнул он наконец. — Ты и не представляешь, в каком я смятении, но…

— Не уходи, пожалей меня. Мне вовсе не так хорошо, как кажется. Известно, что перед самым концом смерть ненадолго отступает… Мне кажется, я проживаю последние минуты моей угасающей жизни. Какой сладкой будет для меня смерть, если ты будешь рядом, Эугенио…

— Маргарита… — бормотал Эугенио, тяжело дыша и садясь с ней рядом.

— Эугенио! Какое счастье увидеть тебя в свой последний час, вспомнить наше детство…

— Зачем вспоминать о тех счастливых днях, которых уже не вернуть…

— А разве это не счастье, что ты приехал? Мы ведь росли вместе как брат с сестрой, и сегодня, когда ты священник, я по-прежнему могу быть тебе сестрой и хотела бы умереть у тебя на руках.

— Замолчи, Маргарита! Замолчи! Мне невыносимо слушать это!.. Только сейчас я осознал, что натворил, какое счастье потерял. Боже, почему это случилось с нами? Я богохульник! Мне нет оправдания! — вскричал Эугенио, готовый биться головой о стену.

— Ты ничего не потерял. Тебе было суждено стать священником, посмотри на свои руки, они созданы для того, чтоб осенять верующих крестом…

Маргарита взяла его руки в свои и стала целовать их со всем уважением к его сану. От одного прикосновения этих чувственных, пылких губ по телу Эугенио пронеслась дрожь и пламя желания обожгло его сердце. Испуганный, он резко вскочил. Маргарита задержала его руку.

— Не уходи, умоляю…

Эугенио как зачарованный сел рядом, дрожа всем телом, лоб его покрылся испариной, а глаза застилали слезы.

— Маргарита, я не ухожу, — шептал он, — но, ангел мой, сжалься, помни, что я священник…

— Это не важно. Я лишь хочу обнять тебя перед тем, как закрою глаза…

Девушка обняла руками его плечо и, улыбаясь, не сводила с него взгляд, в котором можно было прочесть целую поэму о любви. Ее горящие глаза тонули в неге, легкое дыхание слетало с полуоткрытых губ и касалось его лица.

Комнату заливал тусклый свет от окна, воздух был напоен пьянящим ароматом стоявших на столе цветов. В доме они были одни. Маргарита положила голову на плечо Эугенио и обняла его.

Мгновение полного, невообразимого счастья! На пороге Ада! Да какая разница!

Глава двадцать четвертая

На следующий день, в воскресенье, падре Эугенио должен был провести свою первую службу в городке Тамандуа. По этому случаю сеньор Антунес пригласил самых важных людей города, ведь это был день триумфа и гордости его семьи. После службы гостей ждал роскошный прием.

Родственники и друзья семьи Антунес, пришедшие в этот воскресный день в церковь, с нетерпением ждали молодого падре, которому предстояла первая в его жизни служба. Эугенио, испытывавший невыразимое волнение, пришел в церковь намного раньше намеченного часа.

Поговаривали, что когда падре вошел в церковь, колокола сами залились в перезвоне, а резкий порыв ветра распахнул дверь.

Падре был мертвецки бледен. Его глаза выдавали печаль и озабоченность. Мрачные мысли терзали его разум словно облака, заволакивающие небо перед раскатом грозы. Как ни старался, он не мог примириться с происходящим. Раздираемый на части угрызениями совести, стыдом и отчаянием, он полностью отдал свое тело и душу на волю судьбы. «Что бы ни уготовила человеку судьба, он должен подчиниться ей, — думал Эугенио, идя к алтарю, чтоб помолиться перед тем, как приступить к своим обязанностям. — Не оскверняю ли я своими сомнениями Церковь, как оскверняют ее некоторые священники, прикасающиеся к потиру своими нечистыми руками? Козни дьявола толкнули меня в такую пропасть, из которой мне уже не выбраться».

Стоило Эугенио закончить молитву у алтаря, как к нему подошла бедно одетая старушка и попросила отпеть покойницу. Сам не понимая почему, он почувствовал оцепеняющий ужас. Холодный пот выступил у него на лбу, тело, казалось, одеревенело. Он взял молитвослов и, сопровождаемый ризничим, что нес кропило, не чувствуя ног, направился к гробу.

В скромном открытом гробу, с двух сторон которого горели свечи, лежала женщина. Белый платок закрывал лицо умершей, на груде ее лежал веночек из цветов — символ невинности. Народ в церкви еще не собрался, лишь там и тут молились старушки.

Чтобы начать отпевание, падре снял платок с лица усопшей, и в тот же миг сдавленный крик вырвался из его груди. Пошатнувшись, он чуть было не упал навзничь, если бы не ризничий, подхвативший его.

В гробу лежала Маргарита.

— Вам нехорошо, падре? — поинтересовался ризничий.

— Ничего, ничего, почему-то закружилась голова, — с неимоверным усилием произнес Эугенио.

Он вытер холодный пот со лба и машинально исполнил тяжелую службу, не понимая, что он делает.

Вернувшись в ризницу, он сказал ризничему, что крещения и венчания будет проводить после службы, согнулся над алтарем и, закрыв лицо руками, стал неистово молиться, обливаясь слезами.

Толпа народу, вместе с его родителями вошедшая в церковь, пробудила его от оцепенения. Он поспешил в ризницу, чтоб переодеться. Ризничий, заметивший его бледность, обратился к нему:

— Падре, вижу вам нездоровится, может вам не проводить сегодня службу?

Эугенио посмотрел на него в изумлении и, не говоря ни слова, продолжил надевать облачение.

Возможность послушать проповедь новоявленного священника привлекла в церковь множество людей. Чета Антунес была на вершине гордости.

Подойдя к ступенькам, ведущим к алтарю, Эугенио остановился. Прихожане замерли в ожидании первых слов проповеди. И вдруг они, недоумевая, увидели, как юный падре в ярости срывает с себя облачение, швыряет его на алтарь и с искаженным болью лицом, расталкивая прихожан, через главную дверь выбегает на улицу.

Он был безумен…

Только для читателей «Мира книги» — первое здание на русском языке романа Бернардо Гимараенса (1825–1884) — писателя, драматурга и поэта, автора знаменитой книги «Рабыня Изаура», по которой был снят культовый одноименный телесериал! Вас ждет встреча с не менее известным романом классика бразильской литературы, писавшего в традиционной сентиментальной манере «слезы сердца».

Эугенио и Маргарита друзья детства, которые любят друг друга чистой и преданной любовью. Но всё вокруг словно препятствует их чувствам — и родители, и сословное неравенство, и предрассудки окружающего общества, и, наконец, религиозные устремления самого Эугенио, который отправляется на учебу в семинарию, чтобы стать священником. Однако он не может забыть Маргариту и разрывается между религиозностью и необходимостью отказаться от плотской любви. Что победит в душе молодого человека — любовь или вера? Как совладать с жизненными обстоятельствами и сословными предубеждениями?

Что сильнее — страсть или религиозность? Надежда или отчаяние? Верность или вероломство?

Удивительно трогательная история чистой любви двух юных сердец не оставит равнодушными читателей так же, как и судьба знаменитой рабыни Изауры.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Хоризия — сейба, декоративное дерево с необычайной яркими розовыми или красными цветками. Здесь и далее — прим. пер.

2

Комжа — облачение католического священника из белой ткани, доходящее до середины бедра.

3

Биретта — традиционный головной убор священников латинского обряда, представляющий собой четырехугольную шапку с тремя или четырьмя гребнями наверху, увенчанными помпоном посередине.

4

Сабиа — певчая птица.

5

Рио-Гранде-ду-Сул — самый южный штат Бразилии.

6

Конгоньяс — город в Бразилии, входит в штат Минас-Жерайс.

7

Циркатор обычно следил за соблюдением устава в семинарии.

8

Антонио-Перейра де Соуза Кальдас (1762–1814) — бразильский поэт, священник и проповедник.

9

Католическая мужская конгрегация лазаристов, основанная Святым Викентием де Полем в XVII веке вместе с женской конгрегацией Дочерей милосердия.

10

Они растут, и растет их любовь (лат.)

11

Куатражем — афро-бразильский танец, популярный в XVIII–XIX вв. Исполняется в круговом построении с заводилой-солистом в центре. Для танца характерны пружинистые движения и особый танцевальный элемент умбигада — соприкосновение телами на уровне живота. Посредством умбигады солист передает роль заводилы другому участнику танца.

12

Батуке — бразильский танец в характере шествия. Исполняется в линейном построении. Регулярно представляется в ходе знаменитого ежегодного карнавала в Рио-де-Жанейро. Батуке считается прародителем самбы.

13

Квадрилья — бразильский танец, аналог приобретшей впоследствии в Европе популярность кадрили.

14

Нитрийская пустыня — пустынная возвышенность в Египте к югу от Александрии, древний центр египетскою монашества.

15

Фиваида — древнее название местности в Египте в районе Фив.

16

Евангелие от Матфея, глава 5, стих 4.

Content

Бернардо Гимараенс
Между верой и любовью

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Примечания