Соболева Ульяна

Реквием

Ульяна Соболева

Реквием. Черные Вороны. Книга 1

Глава 1. Андрей (Граф)

Когда гремит оружие, законы молчат…

(с) Цицерон

— Андрэй, — итальянское происхождение Малены выдавал легкий акцент, — почему ты ушел, мне холодно… без тебя — прозвучал настолько близко, что я резко обернулся, схватив ее за запястье. Мгновенная реакция, дань привычке, когда чувствуешь, что главное место любой жизненной угрозы обычно у тебя за спиной. Она вышла из спальни, окутав себя шелковой простыней, и сейчас, прижавшись ко мне, проводила кончиками пальцев по моей груди.

Не отрывая взгляда от ее глаз, в которых читались привычные желание и похоть, я ответил:

— Я вернусь через несколько минут… Мне нужно сделать несколько важных звонков…

— Не задерживайся… никогда не поверю, что ты заставишь скучать свою… — она замолчала, выдержав паузу, словно раздумывая, и продолжила, — свою гостью…

Мне всегда нравились умные женщины. Которые понимали, какое место они занимают в мужской системе ценностей. И да, она была моей гостьей — мы даже встречались в одной из моих квартир, а не в особняке, который я на данный момент считал своим домом.

С ней было легко, приятно и удобно до тех пор, пока она не начинала требовать к себе слишком много внимания. Роскошная, эффектная, образованная и умеющая как поддержать беседу в любой компании, так и сделать качественный минет на заднем сидении моего автомобиля. Во всем остальном идеальный бизнес-партнер, у которого всегда есть преимущество, когда за стол переговоров садятся одни мужчины. Возьмите в руки секундомер и в качестве эксперимента проверьте, на какой минуте они начнут просить стакан воды после того, как Малена, предварительно расстегнув несколько пуговиц на своей блузке, начнет проводить презентацию. В голове каждого из них — тысяча картинок, одна развратнее другой, где знойная итальянка демонстрирует прелести своего горячего темперамента.

Внучка одного из итальянских донов, который в свое время покинул родной остров с намерением вкусить американской мечты. Фамилия Мараньяно фигурировала во всех самых громких делах, связанных с жестокими убийствами и грабежами. Представители данного клана наводили ужас на конкурентов, которых истребляли с особой жестокостью. Свое состояние Мараньяно сколотил во времена "сухого закона".

Итальянцы смогли с точностью до деталей воспроизвести и развить здесь такую же мафиозную сеть, как у себя на Сицилии. Принципы Омерты, фанатичная преданность семье, самые грязные сферы деятельности — и вчерашние бедные эмигранты стали солидными миллионерами.

Для меня Малена была выгодной партией, не более того. Не скрою, что мне нравилось раздвигать ее стройные ноги и вдалбливаться в золотисто-смуглое тело, смотреть, как она скачет на мне и ее полная грудь подпрыгивает в такт бешеному темпу, слушать, как она с придыханием кричит мое имя. Хотя иногда меня раздражало и это. Я не любил, когда женщины слишком много и на данный момент мне хотелось, чтоб Малена вылезла из моей постели и исчезла в ночных огнях города, оставив меня одного. Развлекать ее до утра не было ни малейшего желания.

Я стоял на балконе одного из нью-йоркских пентхаусов, упершись руками о перила, и наблюдал, как вниз летит огненная точка — сигарета так и осталась недокуренной. Огни мегаполиса кричали о том, что в городе вовсю кипит жизнь, и в нем давно нет места одиночеству и грусти. Сделай шаг — и праздник для избранных поглотит тебя в водовороте наркотического веселья и пьяного угара. Только предательский ком в горле, как бы я не пытался его подавить, разрастался еще больше, перехватывал дыхание, сжимал горло, и застывал в глазах стеклянной пеленой несвоевременных воспоминаний.

Если вам кажется, что вид на звездное небо с шикарной высотки не такой, как с балкона обычной советской хрущовки, значит, вас интересует совсем не небо. То же самое касается страха, тревоги и боли: на какой из краев света бы вы не сбежали, то, что внутри, всегда будет вами управлять.

Если на твоем счету миллионы, а руки по локоть в крови — будь готов к тому, что очень часто ночная тишина, которая обволакивает твой дом, будет сгущаться, растягивая каждую секунду и наполнять ее вязкой трясиной бессонницы… до самого рассвета. Потому что спокойная жизнь заканчивается с того момента, как ты получил больше, чем другие. Любая империя пропитана проклятиями тех, на чьих костях была построена. И одна из них попадет в мои руки уже через несколько лет.

Когда с детства ты живешь в окружении, серые будни которого состоят из заказных убийств и разговоров о том, какую территорию удалось "отжать" в этот раз, рано или поздно привыкаешь к ощущению, что нельзя ни бояться, ни сомневаться. По крайне мере, если хочешь дышать воздухом и завтра. Вести себя так, словно тебе нечего терять. Можно передвигаться в сопровождении нескольких десятков телохранителей, ездить на бронированных автомобилях, носить в кармане пиджака самое современное оружие, но достаточно одного меткого снайперского выстрела, который за долю секунды просто поставит точку на твоей жизни.

Тринадцать лет назад этот город стал для меня убежищем. Молодость, необдуманные поступки и неумение контролировать себя сделали меня вынужденным эмигрантом, и Нью-Йорк стал единственной надеждой получить то будущее, к которому я стремился. Только с первой секунды все пошло не так. Тот, кто знает меня сегодня, никогда не узнал бы в успешном бизнесмене несдержанного сопляка, который, упиваясь горем, настойчиво убивал в себе личность. Каждый день я впахивал для того, чтобы стать тем, кто достоин уважения, только в этот раз по своим, личным меркам. Язык силы убедителен, но только если им владеет тот, кто обладает умом и железной волей. Лучшее образование, построение международных связей, схемы, которые позволяли оседать на банковских счетах огромным суммам, и старые методы, которые маскировались под новой оболочкой. Империя Вороновых с каждым годом крепла, финансовые потоки были налажены и работали бесперебойно, и все это я делал не ради признания отца, просто понимал, в чьих руках все окажется в итоге.

Вот только сколько бы лет ни прошло, я не мог отделаться от навязчивого ощущения, что вся окружающая действительность походит на маскарад, картинки которого подменяют реальную жизнь. Словно смотришь на мир сквозь грязное стекло. Видишь очертания деревьев, рассветы и закаты, ночь, которую всегда сменяет день, но при этом чувствуешь постоянное желание протереть глаза. А ведь дело не в них, а в том самом покрытом грязными разводами стекле.

* * *

Сегодня — очередная годовщина смерти моей матери, и в очередной раз за последние несколько лет я не принес цветы на городское кладбище. В голову вихрем врываются воспоминания и слова отца. Казалось, с каждого из них капля по капле стекал яд, настолько едкий, что впитался мне в мозги, и они продолжали звучать каждый раз, когда я вспоминал о матери:

— Твоя мать подохла, как дворняга. Шлюхой и наркоманкой. И если бы тогда я не нашел тебя, ты на своей шкуре ощутил бы, что такое детдом и зона. Так что утри сопли и забудь… — с этим словами он отдал мне свидетельство о смерти Ирины Самойловой.

Не так я представлял себе нашу встречу. Ожидание длиною в ее жизнь. Последние воспоминания о матери звенели в моих ушах ее оглушительным криком и разрывающими горло просьбами не отнимать у нее сына.

В этот день и была разыграна первая карта в партии Савелия Воронова. Партия, в которой для каждого, кто его окружал, было отведено свое место. И мой путь начался со слез… С самых искренних слез ребенка, которого просто пришли и забрали. Чужие люди носками тяжелых ботинок отталкивали мать, пока она валялась у них в ногах и цеплялась за их одежду.

Вы видели когда-нибудь, как выглядит равнодушие? Оно страшнее смерти в своем безразличии. Оно как пустота, которой абсолютно все равно, что поглощать. Плач, слезы, просьбы или проклятия — не важно, если душа того, на кого они направлены, пуста…

Расстояние между мной и матерью увеличивалось до размеров "никогда"… она так и осталась лежать на земле, содрогаясь в рыданиях, сжимая в кулаках землю и растирая по щекам слезы, от которых на бледном лице оставались потеки грязи…

* * *

Сотовый зазвонил у меня в руках, и я увидел на экране номер отца. Ответил не сразу, несколько секунд всматриваясь в цифры, словно повторяя про себя. Каждый раз в этот самый день я тихо его ненавидел. Примерно той же ненавистью, как и много лет назад, когда, даже будучи ребенком, понял, что тогда был последний раз, когда я видел свою мать, и в этом виноват высокий мужчина с темными волосами, который стоял у шикарной машины и равнодушно смотрел на то, как ее пинают ногами.

Когда я наконец-то сказал "алло", то вместо Ворона со мной поздоровался его помощник. Я бы сказал "шестерка", но годы в Нью-Йорке почти искоренили тот блатной жаргон, который все еще бытовал в кругах отца. Я криво усмехнулся — можно было и не сомневаться, что Ворон вряд ли позвонит мне лично.

— Граф, Ворон поручил мне сообщить, что вчера был убит Царь. Вылетай первым же рейсом.

Я отключил звонок и снова посмотрел вниз на город. Смерть Царева значила одно — там начинаются серьезные движения. Они могли задеть и отца. По-моему, настал тот момент, когда всемогущему Савелию Воронову пришлось созвать подданных на аудиенцию. Чувствует дыхание опасности? Разберусь на месте.

— Малена, я уезжаю…

Она резко встала на постели, втянув воздух полной грудью с торчащими темными сосками, бессовестно демонстрируя наготу до пояса и намереваясь задать вопрос. Но после того, как встретилась со мной взглядом, запнулась. Поняла, что не стоит, да и ответа все равно не дождется.

Бросив в чемодан самые необходимые вещи и, на ходу натягивая на себя отутюженную рубашку, я направлялся к выходу. Тревожное предчувствие с каждой секундой окутывало все больше, вызывая гнев от того, что я не могу оказаться в эпицентре происходящих событий в эту же секунду. Аэропорт, перелет — все займет не один час. За это время может произойти что угодно. Едкое ощущение беспомощности и зависимости от ситуации.

Вышел из лифта и, направляясь в сторону двери, услышал, как меня окликнул консьерж.

— Мистер Воронов, Вам оставили конверт и записку.

Я сразу понял, что внутри совсем не приглашение на очередное официальное мероприятие. Любая информация, которую мы получаем, имеет свою цену. И сейчас что-то внутри подсказывало мне, что в этот раз я вряд ли откуплюсь подписью в чековой книжке. Самые дорогостоящие вещи на свете — те, за которые мы рассчитываемся не валютой, а частицами своей души.

Я вскрыл конверт прямо в машине и вытащил содержимое. Фото… десятки фото… Рассортированные по годам. Старательно, словно подчеркивая каждую деталь. Как будто указывая, сколько я упустил. Я пересматривал их и еле справлялся со слабостью, от которой ноги становились ватными, а сердце билось, отстукивая бешеный ритм, отдавая где-то в горле. Меня словно накрыли невидимым колпаком, сквозь который не проникают ни звуки, ни цвета, ни запахи. Окружающий мир становился размытым, как зернистое фото. Дрожащей рукой раскрыл записку…

"Ну, каково оно, Воронов, НЕ ВИДЕТЬ, как растет твоя дочь?"

Глава 2. Елена

Прошлое, хранящееся в памяти, есть часть настоящего.

(с) Т. Котарбиньский

Меня разбудил звонок. Вначале я думала, что это будильник, но потом поняла, что звонит мой сотовый. Протянула руку и, нащупав на тумбочке аппарат, поднесла к уху.

— Да. Алло.

В трубке молчали. Я слышала какой-то звук, напоминающий шум двигателя, и больше ничего. Как и вчера вечером. Приподнялась и протерла глаза:

— Алло. Кто это?

На том конце провода отключились. Я посмотрела на дисплей, но номер звонившего не определился. Медленно положила аппарат на тумбочку и села на постели. Сон как рукой сняло. Бросила взгляд на часы — шесть утра. Через полчаса и так вставать, будить Карину в школу и собираться на работу. Снова перевела взгляд на свой сотовый. Вдоль позвоночника пробежал табун мурашек.

Пока не страшно засыпать по ночам — человек счастлив. Не важно, что он об этом не знает и зациклен на других проблемах, потому что когда появляется страх, то уже ничего не может радовать, кусок хлеба в горло не полезет, даже если это батон с красной икрой, а за окном улицы Парижа или пляжи в Дубае. Мне не светило ни то, ни другое, но я не бедствовала. Я была, можно сказать, и счастлива. Ну без мужика под боком, без семейства и родни, но все равно счастлива. Именно потому, что начала жить без страха. У меня любимая работа и обожаемая дочь, а мужики — приходящее и уходящее. Мне хватило одного… Хватило, чтобы поверить в то, чего и в помине не было.

Я не чувствовала страха уже очень давно. Я даже решила, что все осталось в прошлом, настолько далеко и покрыто пылью, что мне можно не вспоминать об этом. Я никому не нужна, про меня забыли, и все эти годы я молилась, чтоб забыли. Но призраки прошлого всегда возвращаются, каждый момент жизни не остается просто в забвении, он обязательно напомнит о себе так или иначе. Прошлого не существует, как и будущего. Все связано. И вот сейчас, когда по спине пробежал холодок после звонка, я понимала, что ничего не забыто. Страх живет внутри и будет жить всегда. Не важно, что, скорее всего, просто ошиблись номером, не важно, что прошло столько лет, и за это время меня никто не искал и не трогал.

Можно, конечно, попросить Игоря пробить, кто мне звонит и молчит, но я не хотела лишний раз к нему обращаться. Опять начнутся приглашения на кофе и чай, он припрется, будет сидеть на кухне за столом и смотреть на меня, как побитая, голодная дворняга. А мне с ним в постель даже из жалости не хочется. Когда-то пожалела, а потом мне себя жалко было. Нет ничего хуже, чем влюбленный мужчина, который тебя просто раздражает.

Тем более Верка, моя лучшая подруга, по нему уже лет десять сохнет.

Я натянула халат, сунула ноги в тапочки и вышла из спальни, по пути на кухню заглянула к дочери. Спит, как всегда повиснув на краю кровати, спихнув одеяло на пол. Светло русые волосы в косички заплела на ночь, чтоб накрутились. Вот и смысл жизни. Ничего другого не надо и ничто больше не важно. Она счастлива, и мне хорошо. Она единственное хорошее, что принесло мне мое прошлое. Я прикрыла дверь.

Пока умывалась, смотрела на свое отражение и там, в глубине собственных глаз, все еще видела след испуга. У каждого свои демоны, которые мучают его по ночам, свои страхи.

Я расчесалась, укладывая волосы в узел на затылке, прислушиваясь к чайнику. Пока что шумит, значит, не закипел.

Хотелось черный кофе и сигарету, немного успокоиться. Может, наведаться к Верке? Она выпишет каких-нибудь антидепрессантов, чтоб не дергаться и спать спокойно.

Правда, подруга, как всегда, начнет свою песню о каком-то хорошем мужике, с которым уже давно можно было устроить свою жизнь, хотя сама упорно скрывает свою любовь к Игорю и ставит эксперименты с внешностью и вереницей разнокалиберных любовников. Впрочем, одна она никогда не просыпается.

"Градова, тебе тридцатник. Бабы сходят с ума от одиночества, когда их никто не трахает". Это то, что сказала Верка в последнюю нашу встречу.

Я нанесла на веки увлажняющий крем и разглядела пару морщинок в уголках глаз.

А моя жизнь и так устроена и без "хороших" мужиков. Были у меня пару за эти годы, но Карина моя никого не воспринимала… Мне не горело. Никто не нравился настолько, чтоб просыпаться с ним по утрам в одной постели. Денег хватает, дочь одета-обута. Квартира, машина имеются. Зачем мне в доме чужой мужик?

Я вышла на балкон, кутаясь в теплую кофту и потягивая кофе. Осень. Еще не холодно, но уже чувствуется в воздухе свежесть и небо кажется ниже опустилось. Мне почему-то всегда осенью и зимой небо казалось ниже. Словно можно к нему руку протянуть. Посмотрела вниз с балкона, все дорожки замело сухими листьями.

Внимание привлек черный джип у соседнего подъезда, я и вчера его там видела. Обычно здесь такие "крутые" машины не оставляли, отгоняли на стоянку неподалеку. Район неблагополучный, на окраине. Мы сюда переехали пять лет назад, но мне нравилось. Мне нравилось, что здесь меня никто не будет искать.

В кармане кофты опять зазвонил сотовый. Я посмотрела на дисплей и выдохнула. Знакомый номер.

— Градова, доброе утро. Там Петров снимки прислал к статье о Цареве, с кладбища. Как приедешь в офис сразу, зайди на свою электронку. Мне этот выпуск нужен к десяти часам. Статья готова?

— Готова, Людмила Сергеевна.

— Вот и ладненько. Что голос такой? Только встала?

— Нет, я уже одной ногой за дверью.

— Молодец. У нас эти пару дней завал будет.

Я сделала еще один глоток кофе, обожгла язык и, поставив чашку в раковину, пошла будить дочь.

* * *

Смотрела на дисплей ноутбука и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Мне прислали фотографии для статьи об убийстве олигарха А.Н. Царева, которого похоронили вчера днем. Пролистав несколько из них, я замерла, когда открыла именно этот снимок и теперь, кажется, просидела перед ним уже около часа, вглядываясь в черты до боли знакомого лица, такие отчетливые даже на снимке.

Воронов Андрей Савельевич. Все тело покрылось мурашками. Словно и не прошло почти тринадцать лет с нашей последней встречи.

Он совсем не изменился за эти годы. Возмужал, стал старше, но не изменился. Такой же мужественно-красивый, с этим неотразимым налетом аристократизма, и глазами… темно-карими, глубокими и пронзительными.

Внутри екнуло болезненно и ощутимо. Как и тогда, когда встретила его впервые. Для провинциалки, которая только приехала в столицу и еле сводила концы с концами, он казался недосягаемым как солнце… Он и был бы для меня недосягаем, если бы…

— Лена.

Я вздрогнула и обернулась.

— С тобой все в порядке?

Людмила Сергеевна внимательно смотрела на меня, сжимая тонкими пальцами ушко фарфоровой чашечки, в которой дымился кофе. Ее глаза под узкими овальными очками напоминали яркие камушки голубого цвета. Она всегда была похожа мне на кошку, сиамскую кошку. Не молодую, а, скорее, уже стареющую, но еще не ленивую и по-прежнему опасную, готовую выпустить когти в самый неожиданный момент.

Я кивнула и снова перевела взгляд на экран ноутбука.

— Ты призрака там увидела? Нам через час номер выпускать надо.

Главный редактор склонилась ко мне и посмотрела на снимок.

— Ты так смотришь, словно о смерти Царева только что узнала. Мы же выпуск со вчера готовили.

— Я фото рассматривала.

— Петров молодчинка, пробрался туда. Золото, а не парень, просочится в любую щель. Видела — пособирались? Как вороны слетелись. Кого только не понаехало. Узнаешь всех наших "шишек"? Верхушку?

— Узнаю, конечно, — пробормотала я, все еще глядя на фото Андрея Воронова. Черное длинное пальто, поднятый воротник и волосы назад аккуратно заглажены, в длинных пальцах одна желтая роза, а позади него стоит Савелий Воронов, уже сильно поседевший, чуть прищурившись, смотрит прямо в объектив камеры. А вот он почти не изменился и седина ему к лицу. Глаза такие же синие, глубокие, холодные, как и всегда. Я вздрогнула от этого взгляда…

"Ты, Леночка, давай, долго не думай. Времени нет на раздумья. Ты же не хочешь, чтобы я помог тебе сделать выбор? В какой деревне живет твоя тетка? В Лесных прудах? Ты же не хочешь, чтобы однажды утром ее дом нашли сгоревшим, а в нем парочку обугленных трупов? Или, например, ты откроешь глаза однажды утром и поймешь, что прикована к постели, потому что у тебе перебиты ноги? Или тебя оттрахает человек десять, разорвав тебя на части, и ты никогда не сможешь рожать? Хочешь, я выберу один из этих вариантов вместо тебя? Как тебе такая перспектива, Леночка? Заманчиво? А есть и другая, которую выберешь ты сама — работа в газете, любой, на твой выбор, как ты и мечтала. Ты же журналистка, да, Леночка? Получишь хорошую зарплату, квартиру и машину… " — голос прозвучал в голове и я судорожно сглотнула.

Как же ошибочно мнение, что выбор есть всегда. Не всегда. Далеко не всегда. Иногда этот выбор делают расставленные приоритеты. Или тот, кто из расставил эти приоритеты за тебя.

— Ты сама не своя, случилось что-то?

— А? — перевела взгляд на Людмилу. — Прости, я просто задумалась, Карина последнее время часто болеет, сегодня в школу пошла, а мне с утра показалось, что горячая она, — ответила я и отвернулась к окну, разглядывая ветки рябины, стучащие по стеклу от сильных порывов ветра.

— Так чего дома не оставила? Она уже большая у тебя — сама посидит.

Я медленно выдохнула. Надо Карину из школы забрать самой, что-то у меня какое-то тревожное чувство внутри. Вспомнила об утреннем телефонном звонке и почувствовала, как леденеют пальцы. А что, если?

— Да, большая.

Ответила невпопад и вдруг поняла, что Людмила ушла. Я повернулась к ноутбуку и закрыла его фотографию. То, что вернулся, ничего не значит. Столько лет не нужна была, вряд ли сейчас что-то изменилось. Он же и раньше мог приезжать, просто я об этом не знала.

Пробежалась по статье уже в сто первый раз и выслала Людмиле Сергеевне на согласование. Нужно успокоиться. Рано или поздно я бы увидела его, верно?

Просто пока не увидела, не понимала, что до сих пор помню и до сих пор больно. Как-то странно больно, словно осторожно ножом провести по коже. Не резко, а очень неприятно и глубоко. Потери… особенно те, в которых вы виноваты сами, режут поглубже и посильнее любого лезвия.

Достала сотовый и посмотрела на главную заставку, где неизменно красовалась фотография Карины. В этот раз с распущенными волосами, с венком из желтых листьев на фоне осеннего неба.

В светло-карих глазах искры веселья. Они всегда у нее менялись. Иногда светлые, как виски, а иногда темные, почти черные. Похожа на меня немного. Цвет волос, овал лица мои, а вот глаза… Глаза ЕГО. И не только глаза, она все же больше копия отца. Мимика, жесты. Живое и постоянное напоминание. Прошлое во плоти. Каждый раз, как смотрю, так и вздрагиваю.

Последний раз, когда я слышала об Андрее, он был в Америке. Вроде бизнес там свой, может, и семья уже есть. Скорее всего, есть. Такие долго одни не бывают. Андрей и тогда был окружен женщинами. Толпой шикарных женщин.

Когда впервые повел меня на прием в своем доме, я ясно ощутила эту пропасть между нами, особенно встречаясь с презрительным, горящим взглядом Савелия Воронова, который смотрел на меня, как на пакостное насекомое, которое непременно нужно раздавить или прихлопнуть, чтоб не летало и не портило общую картину. Впрочем, он так и сделал. Не пара я для Воронова-младшего, для его сына совсем не гожусь ни в жены, ни даже в любовницы.

* * *

Карину я забрала из школы сама. Она даже удивилась, что я приехала. Обычно в это время у меня разгар работы. Мы ехали в машине и пока она копалась в своем новеньком айфоне, я смотрела на нее и почему-то все еще чувствовала ту самую тревогу, которая появилась утром.

— Мам, ты чего?

— Ничего, милая. Соскучилась.

— Да ладно, — она усмехнулась, — а кто вчера мне говорил, чтоб я испарилась и не мешала работать?

— Ну, я же не серьезно, — погладила ее по щеке и свернула на главную дорогу, в зеркале заднего обзора заметила джип, похожий на тот, что стоял у нашего дома утром, — сегодня работать не буду.

— Мам, ты не заболела?

Лицо серьезное, а я вижу, что издевается. Да, у меня вечно времени на нее не хватает из-за статей да подработок. Она права. Но сегодня выходной.

— Давай купим что-то вкусненькое и засядем вечером за наши любимые фильмы.

Я свернула к супермаркету, бросила взгляд в зеркало и снова увидела джип. Тот или не тот? Да что со мной сегодня? Мало, что ли, джипов черных в городе?

— Ты как свой мейл откроешь, про все обещания забудешь, — фыркнула Карина.

— Вот еще пару слов скажешь, и я передумаю.

В этот момент джип нас обогнал и скрылся за поворотом. Я облегченно выдохнула.

— Молчу-молчу. Мне только Лизке позвонить надо, я обещала, что вечером к ней заскочу.

— Так зови ее к нам. Все вместе посмотрим.

Я припарковалась на стоянке, и в этот момент в сумочке снова зазвонил сотовый.

На экране незнакомый номер. Я ответила, пока Карина натягивала куртку и шапку, которые сняла в машине.

— Да.

— Лена?

Пальцы сильнее сжали аппарат и сердце пропустило один удар.

— Кто это?

— Это Андрей.

Я неожиданно для себя отключила звонок и перевела взгляд на Карину, которая уже открыла дверцу. Недалеко от нас припарковался все тот же черный джип.

— Мам? Что с тобой? Кто это?

Сотовый снова "запел" у меня в руках, а я смотрела на дочь, чувствуя, как сердце бьется все быстрее и быстрее.

— Садись обратно, мы не идем в супермаркет. Садись обратно я говорю.

Она зло села на сидение, а я нажала на газ, сдавая назад и визжа покрышками. Телефон продолжал орать на весь салон.

— Мама. Кто это? Что случилось?

"Тот, кому совсем не надо знать о твоем существовании" — подумала я и выехала с парковки, сильнее выжимая педаль газа.

Глава 3. Андрей (Граф)

Настоящая власть не может быть дана, она может быть взята…

(с) из кинофильма "Крестный отец"

Воспоминания…

Савелий Воронов… Он из тех, кто делит мир на черное и белое, правых и виноватых, гениев и идиотов, притом к категории первых относит только себя. Каким образом в одном человеке могли сочетаться две настолько разные системы ценностей? Абсолютная бескомпромиссность по отношению к другим и блестяще провернутые сделки со своей совестью? Хотя странно, что такие вопросы задаю себе я — тот, кто и сам не смог до конца понять своих чувств к родному отцу. Коктейль из несовместимых по своей природе компонентов: когда ненависть горчит любовью, а злость имеет послевкусие преданности. Но, как и в любом другом напитке, основной вкус оставался один, и в моем случае это… уважение. До неосознанного и вызывающего дрожь желания подражать. Стать таким же… Добиться неприкрытого восхищения в глазах других, ставить на место одним кивком головы и заставлять содрогаться от ужаса даже того, кто направил тебе дуло в лоб. Потому что ему никогда не хватит смелости, глядя тебе в глаза, в которых полыхает угроза и ненависть, нажать на курок… И именно в тот момент подписать самому себе приговор, опуская руки и потупив к носкам твоих сапог свой потухший взгляд…

Я часто думал над тем, зачем вообще ему нужен? Чтобы было кого воспитывать и учить жизни? Обычные люди в таких случаях заводят собак. Его постоянный контроль, резкость и тон, который не терпит возражений — как петля вокруг шеи, узел которой вплотную притирается к горлу. Когда имеешь дело с тем, кто сильнее тебя, существует лишь два варианта: уступить или уйти. Все зависит от того, насколько ценным является его дальнейшее присутствие в твоей жизни. И я все чаще стал ловить себя на мысли, что мне хочется послать все к дьяволу и уехать. Туда, где никто не знает, чей ты сын, где не надо жить так, чтоб оправдать чьи-то ожидания и добиваться поставленных кем-то целей. Родители зачастую пытаются реализовать в своих детях несбывшиеся мечты, хотят видеть их там, куда не смогли докарабкаться сами.

С того самого момента, как я попал в дом к Ворону, меня по самые уши окунули в его кровавый мир. И если, будучи ребенком, все разговоры об убийствах, оружии, поножовщине, похищении людей и прочем беспределе воспринимал, как страшные сказки, то потом, год за годом, начинал понимать всю подноготную. Кучи замаранной в крови одежды, которую всегда сжигали, внезапные обыски и облавы милиции… и неизменный шелест купюр. В большинстве случаев менты, заглядывая отцу в глаза и ехидно улыбаясь, услужливо извинялись "за маленькое неудобство".

На особо несговорчивых находилась иная управа. И в этом вся правда жизни: даже если тебя нельзя купить, тебя всегда можно напугать. Инстинкт самосохранения и стремление защитить своих близких — безотказный рычаг, и он действует одинаково по обе стороны добра и зла. Доблестные герои в погонах — всего лишь беспроигрышный прием создателей сериалов, которые в скором времени так щедро начнут клепать для поднятия престижа профессии и создания иллюзии справедливости в государстве.

Но вместе с тем я ощущал, что сижу на каком-то гребаном невидимом поводке, существование которого не мог доказать. Я был просто немым свидетелем, а мне хотелось попробовать этот мир на вкус, я "рвался в бой", а меня ставили на место. И именно из-за этого наши ссоры с отцом случались все чаще. Он никогда не выходил из себя, его монотонный, спокойный, холодный голос распалял меня еще больше. Он отмахивался от меня, как от щенка, который норовит испортить ему новые брюки. И чем больше моих эмоций вырывалось наружу — тем отстраненнее он становился, его лицо оставалось каменным — ни одного движения или кивка, только прямой и колючий взгляд.

— Хватит лепить из меня ботаника и мальчика на побегушках. Я хочу заниматься делом, а не сидеть, как собака на привязи… Мне не 10 лет, достало. Я не слабак и не долбаное тепличное растение.

— Да, ты не растение, ты просто истеричная девка. Если будешь продолжать — уже через полчаса мне придется заказывать для тебя траурный венок.

— А ты у меня спросил, как я хочу жить? И не тебе решать, когда я подохну…

— Как ты хочешь жить??? Насмотрелся сериалов про мафию, крестных отцов и прочую хрень? Я человека из тебя хочу сделать, а ты, вместо того, чтобы слушать, тявкаешь, как…

В тот момент я впервые за все те годы, которые помнил отца, увидел, что слова смогли его хоть как-то задеть. Он сжал кулаки, на скулах заходили желваки, открыл ящик стола, и, достав оттуда пистолет, протянул его мне:

— Вали отсюда. Вот последнее, что ты от меня получишь.

— Мне от тебя ничего не надо. Обойдусь.

Я ушел из дома, ожидая, что мне станет легче дышать, и в тайне надеясь, что меня захотят остановить. Я так долго прокручивал у себя в голове этот момент, переживая каждый раз все новые эмоции — от эйфории до самолюбивого желания доказать, как он на самом деле во мне ошибался. Показать, что он мне не нужен. И самое главное — я искренне в это верил. Заявка на победу. Не ради себя — ради него. Чтобы он гордился, признал свою неправоту, и, в конце концов, начал уважать. Но почему-то на душе было гадко, словно я проглотил горькую пилюлю, которая обожгла горло и парализовала его.

Куда может отправиться шестнадцатилетней парень, в крови которого бурлит адская смесь из злости, амбиций, обиды и желания покорить мир? Верно — к таким же, как и он. Собрав возле себя пару десятков отморозков, которым хотелось получить все и сразу, мы начали воровать. Дальше перешли на запугивание коммерсантов, подминая под себя другие группы таких же любителей отжать чужое. Мы шли напролом — нагло, жестко и кровожадно. Работали сплоченно, четко, быстро и слаженно. Нам везло. Чертовски везло. Ни одной загвоздки, ни одного прокола или пролета. Это давало уверенность и в то же время подталкивало к самой главной ошибке — убежденности в том, что удача избрала своих любимчиков раз и навсегда.

Я поднялся в собственных глазах слишком высоко, и очень скоро мне пришлось за это очень дорого заплатить. Человек — весьма ненасытное существо, особенно когда чувствует, что в его руки начинают плыть деньги и власть. И я готов плюнуть в лицо тому, кто скажет, что сможет вовремя остановиться и довольствоваться тем, чего достиг. Уважения заслуживает не тот, кто смог получить, а тот, кто, отняв, смог сохранить. Я хотел не просто много, я хотел больше, чем другие. Я не мог смириться с тем, что мы топчемся на месте, как рыбешки на мелководье, в то время, как настоящие дела крутятся на глубине. И спустя несколько месяцев решил: мы доросли до того, чтобы взять под свою крышу сеть столичных гостиниц. На тот момент территория, на которой находилась одна из них, не была ни за кем закреплена, и я был уверен, что достанется она тому, кто шустрее, то есть мне.

Начать "переговоры" с директором оказалось проще простого — уже через полчаса мы сидели в его шикарном, но безвкусно обставленном кабинете, а одна из интердевочек, именуемая секретаршей, принесла нам кофе в буржуйских фарфоровых чашках.

Я уселся в обитый велюром стул, двое парней Толян и Скворец стояли у меня за спиной, поглядывая на дверь. Корт подошел к окну, чтобы наблюдать за тем, что происходит на улице возле центрального входа. Там, на случай тревоги, нас ждали остальные парни с заведенными тачками. Я, решив не терять время на предисловия, сразу приступил:

— Дорогие цацки, дядя. Не по статусу управляющему занюханным совдеповским отелем. Объяснять, откуда бабло, будешь ментам, или хватит мозгов, чтоб делиться с правильными людьми?

— Ну что вы, это все не мое. У нас, знаете ли, очень щедрые гости, которые в качестве благодарности… — его маленькие пухлые пальцы, которые украшала массивная золотая печатка, отчего они казались еще более короткими, дрожали, а голос стал неестественно писклявым.

— Харэ заливать… спонсоры, подарки… Двадцать процентов, или мы спалим твой гадюшник нахрен. Разговор окончен.

— Да что вы себе позволяете? Я буду жаловаться… я… здесь через пару минут будут мои люди и вы пожалеете. Я в милицию пойду. Думаете, нет на вас управы, сопляки?

Директор приоткрыл ящик стола и сунул туда руку. В этот момент Корт — он ближе всех находился к толстому и потному придурку, резко дернулся, и, зажав локтем шею старика, приставил пистолет к его виску. Я подорвался с кресла, и, упершись ладонями в стол, проорал:

— Ты охренел, Корт? Отойди от него. Мы сейчас обо всем договоримся.

— Какие, бл***, разговоры? Он нас за лохов держит. Может, уже своих шестерок вызвал, падла. Вытащи руку из-под стола, тварь. Нехрен вы***ся, — вдавил дуло сильнее.

— Успокойся, Корт. Не кипишуй. Убери ствол.

В этот момент директор как-то неловко дернулся и раздался выстрел.

— Твою мать… — выдохнул я, глядя, как мозги директора стекают по стене, тело обмякло, а голова повисла, как у тряпичной куклы. Корт просто прострелил ему башку.

— У него там, — пробормотал Корт, — точно ствол был.

Но в руке у директора, когда он свалился со стула на пол, оказался просто носовой платок.

Все дальнейшие события мелькали перед глазами, словно кадры из чертовски документального фильма, только я чувствовал себя так, словно наблюдаю за процессом со стороны. Замечая каждое движение, которое отображалось в моей голове как кадр десятикратно замедленной съемки и отпечатывалось там. Улавливая каждый звук, звучащий как искаженная запись на пожеванной магнитофоном ленте.

Крики секретарши. Заблокированные выходы. Вой сирены… и холодный метал на запястьях.

* * *

Нас привезли в СИЗО. Оставили одних, не подселяя никого чужого, и… просто ушли. Мы оказались в помещении, которое напоминало чулан. Его стены покрылись толстым слоем плесени, выделяя удушливую сырость. Скупые лучи света пробивались сквозь узкое окно, отображаясь на полу решетчатым узором. Проходили дни, а мы продолжали сидеть на грязных лавках, пялясь друг на друга, с каждым часом все глубже погружаясь в молчание. Выпендреж и борзость таяли на глазах, говорить не хотелось, казалось, даже воздух начинает пропитываться озвученным отчаянием. Нас не вызывали на допрос, не выдвигали обвинений, игнорировали любые вопросы. Полное пренебрежение. Изощренная пытка неизвестностью и молчанием.

В конце концов пришел момент, когда у парней начали сдавать нервы. Именно в таких ситуациях проявляется характер, выносливость и эмоциональная стойкость. Было понятно, что нас не станут держать здесь вечно. Этот прессинг кому-то нужен и сейчас наше главное задание — дождаться, когда будут озвучены условия.

Глава 4. Андрей (Граф)

Только не говори, что ты не виноват. Это оскорбляет мой разум.

(с) из кинофильма "Крестный отец"

У человека всегда есть выбор: взять под контроль свои эмоции, сохранять здравый смысл и держаться с достоинством, даже когда к сердцу подбирается ядовитый плющ страха, или поддаться истерике, выпуская на поверхность испуганного, слезливого ребенка.

— Граф, может, ты наконец-то засунешь в жопу свою гордость и позвонишь отцу. Одно его слово — и уже вечером мы будем отрываться в кабаке с телками, по две на каждого.

— Иди нахрен. Никаких звонков.

Корт подскочил со скамейки и, схватив меня за футболку, разбил мне лбом нос, срываясь на истерический крик:

— Ты корчил из себя крутого главаря, так давай — вытаскивай нас из этого дерьма, а не веди себя как сопливый мудак.

Я зарычал от боли, сорвался к чертям собачьим, оттолкнув его со всей силы и, схватив за волосы, начал долбить головой об стену, еще и еще, вымещая свою злость… потому что он прав. Каждое слово — как обжигающая кожу пощечина. Они всегда шли за мной, беспрекословно выполняя любое указание, и все, что происходит с нами — моя вина. Я не мог остановиться, понимая, что в этот раз нервы сдают уже у меня — от беспомощности и осознания, насколько больно оказалось падать с придуманной высоты.

На стене появились свежие брызги крови — они резко контрастировали на фоне старых, засохших потеков грязно-коричневого цвета. Эти стены впитали в себя не одну смерть, заглатывая последние выдохи тех, кто отправился отсюда в свой последний путь. Корт внезапно замолчал и обмяк в моих руках. В этот момент в камеру ворвались охранники. Один из них, оттащив меня от Корта, прижал к стене и приблизился вплотную — я рассмотрел даже капли пота, выступившие на его верхней губе, и, пробирая сверлящим взглядом, сказал:

— Ну что, ублюдок, доигрался? Наконец-то. А то мы уже начали скучать… — он кивнул в сторону Корта своему напарнику, — этого убери, ночью отвезем в кочегарку…

— Нету тела — нету дела, — тот поддакнул, откашливая и смачно сплевывая на пол.

Я не мог понять, что за чушь он несет. Все, что происходило последние несколько дней, попахивало каким-то абсурдом. Они связали меня по рукам и ногам, заклеили рот скотчем и стали наносить удары по лицу. Я слышал хруст, корчился от боли и чувствовал, как захлебываюсь от потока собственной крови — теплой, вязкой, с привкусом металла. Когда я терял сознание, меня обливали ледяной водой, и опять били. Я не мог понять, чего они от меня хотят. Может, это просто больные на голову ублюдки, которые ловят кайф от чужой боли? Меня ведь не заставляли подписывать фальшивые протоколы, сознаваться в чужих преступлениях. Впрочем, на моем счету появилось свое собственное — первое особо тяжкое. А они просто издевались, словно хотели сломать, унизить, наказать и смешать с грязью.

Но это было только начало… Разминка. Тренировка. Пробная репетиция. Потому что дальше я пережил то, что навсегда перевернуло все мои представления о мире, в котором я жил. Момент, когда в сознании происходит тот самый щелчок, который в одно мгновение порождает в тебе другого человека.

Вы знаете, как рушатся иллюзии? Об этом знают даже дети. Вспомните, с каким вдохновением и предвкушением, закусив нижнюю губу, вы строили замок из песка на берегу моря, думая о том, как вас похвалят мама с папой, и наполнялись самой настоящей гордостью. И тут внезапно прожорливая пенистая волна в одно мгновение слизывала все шпили и ограждения, сравнивая их с поверхностью земли. Все… нет замка, нет похвалы от мамы с папой, ничего нет, кроме разочарования, обиды и недоумения — но как же так? Ведь всего секунду назад все было по-другому?

Я не знаю, сколько времени провел в карцере, сколько часов или недель прошло с момента, как меня вывели с камеры. Я проваливался в сон, выныривал из него, не понимая, какой сегодня день и время суток — все по желанию кукловодов. Они выматывали меня физически и морально, лишая сил и ломая волю. Потому что я четко осознавал, что нахожусь в их власти, и с ужасом думал, какую пытку они решат испробовать следующей.

Долго ждать не пришлось… Любая пьеса должна дойти до своей кульминации — видимо, единственные законы, которые действовали в этих стенах — это законы жанра.

Я шел по узкому коридору, спотыкаясь, еле держась на ногах, и каждый раз, когда хотел опереться об стену, получал удар в спину.

— Шагай давай, сученок… Твои дружки заждались…

Открыв засов, он толкнул меня в камеру. Какая ирония — сейчас я был рад в ней оказаться, увидев Толяна и Скворца. Но, судя по их взглядам — тяжелым, свинцовым, исподлобья, — они готовы были разорвать меня на куски.

— Вот урод… живой. На месте Корта должен был быть ты, тварь… — каждое слово Толяна сочилось ненавистью и злобой… — потому что это мы тебе должны были расквасить мозги.

Он поднялся со скамейки и, сжав пальцы в кулаки, направился в мою сторону. Я приготовился к бойне, для начала намереваясь защищаться. Но все произошло слишком быстро. Позади вдруг оказался один из оперов, он схватил меня за руки и, неожиданно сжав моими же пальцами втиснутый в мою ладонь пистолет, выстрелил в Толяна в упор. Тот упал на колени, прижимая руки к груди, бордовое пятно на его футболке разрасталось с каждой секундой, а кровь начала просачиваться сквозь пальцы. Он посмотрел мне в глаза — в них застыло недоумение и все та же ненависть. Я дернулся, но мою руку словно зажали в стальные тиски, и, направив дуло на Скворца, ублюдок за моей спиной выстрелил и в него. Несколько секунд, всего несколько секунд достаточно для того, чтобы отнять жизнь. И если тот, чье сердце остановилось, умер физически, то я, хоть и продолжал дышать, стал мертвым внутри.

— Что вы наделали, твари? За что? Что мы вам сделали? — я орал так громко, что звучание моего голоса оглушал меня самого.

Они просто отшвырнули меня к стене и ушли. Я упал на пол, почувствовав на руках что-то липкое — кровь. Целая лужа, которая расползалась под еще теплыми телами. Я начал лихорадочно вытирать ладони о ткань своей футболки, словно пытаясь избавиться от вины, в которой я замарал свои руках, и которая, въедаясь в кожу, вызывала неподдельный страх. Чувствовал, как тело начинает бить озноб, а к горлу подкатывает ком, мне казалось, что я не могу дышать, что кто-то зажал рукой мне рот и нос, дожидаясь, когда прекратятся конвульсии, чтобы закончить начатое…

Я резко вскочил на ноги и подбежал к двери, начал молотить в нее кулаками и выть, как животное, которое попало в капкан. Я кричал о том, как ненавижу, грозился убить, обещал отомстить, продолжая ударять руками по железному засову, сбивая в кровь костяшки пальцев, пинал ногами стены, переходя на просьбы, умолял выпустить меня, и через несколько часов этой дикой истерики, окончательно выбившись из сил, сполз вниз на пол.

Я со всей силы вцепился себе в волосы, сжимая голову, мне хотелось, чтобы та боль, которая разрывала меня изнутри, пульсируя, ударяясь от одной стенки моей пустой оболочки к другой, прекратилась. Закрыл глаза, пытаясь нащупать внутри хоть одну мысль. Тщетно… В памяти всплывали только воспоминания, где все были… живы.

Вот мы садимся в машину, включаем музыку на полную громкость, открыв настежь окна, мчим с бешеной скоростью по дорогам города, не обращая внимания на причитающих пешеходов и сигналящих водителей. Эйфория, восторг и ощущение свободы, которая треплет наши волосы вихрями воздуха. Кажется, я даже смог сделать вдох, почувствовав, как легкие наполняются кислородом. Открыл глаза и получил со всей силы по затылку — именно так бьет наотмашь реальность. Реальность, в которой тела тех, с кем ты только недавно пел песни под гитару, коченеют и становятся синими. Я прикрыл рукой рот, еле сдерживая рвотный позыв, — в нос ударил резкий затхлый запах крови. Казалось, он наполнял все помещение, смешиваясь с кислой сыростью, испаряясь и обволакивая, как ядовитый газ, не давая возможности не только дышать, но и забыть.

Я опять закрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание, придушив внутреннее ощущение паники. И опять вспышка… Мы в очередной потасовке, вокруг крики, ругань, угрозы, удары — "победитель получит все". Я чувствую резкую боль под ребром — один из отморозков пырнул меня ножом, хватило бы еще несколько ударов, чтобы я подох в этой подворотне от потери крови. И тогда меня спас именно Толян.

"Да… ОН ТЕБЯ СПАС. А что сделал ТЫ?" Очередное возвращение к реальности, которое цепкой рукой окунает под воду, наблюдая, как к поверхности поднимаются пузырьки — последние капли воздуха, покидающие мое тело.

Мне захотелось подойти к ним ближе. Страх отходил, уступая место желанию попрощаться. Я видел их скрюченные пальцы, окровавленную одежду, глаза, которые уже начали терять свой блеск, становясь тусклыми и белесыми, и чувствовал, как заныло сердце. Эта боль не была острой, наоборот — тупой, ноющей, сдавливающей, с ней можно двигаться, разговаривать, даже есть и пить, но она никогда не уходит.

Я подошел к телу Толяна и присел на корточки. Поднял руку, увидел, как она дрогнула, но, пересиливая самого себя, прикоснулся к лицу, чтоб закрыть ему веки. Кожу обдал холод. Глаз зацепился за очертания пятен, которыми уже начало покрываться тело, и чувствовал, что отголоски паники опять начинают набирать обороты. Еще сутки, и трупы начнут разлагаться. Неужели я подохну здесь как собака, задыхаясь от вони, наблюдая, как гниют те, кого я считал друзьями?

Какие слова можно сказать тому, кто тебя не слышит? Помолиться? Меня этому никогда не учили. Попросить прощение? Оно ему не нужно. Просто "прощай"… Просто обещаю… что не забуду.

Я отошел в дальний угол камеры, пытаясь хоть немного отстраниться от гнилостного запаха, которым пропиталась уже вся моя одежда. Стучать в дверь не было смысла. Я просто сидел на полу, глядя в одну точку на стене, и пытался заглушить в голове монотонный, жужжащий звук — вокруг тел уже начали роиться мухи. Не знаю, как назвать то, что я чувствовал? Смирение? Усталость? Равнодушие? Но внутри, в один момент, будто оборвалась какая-то невидимая струна. Раньше, затронув ее, можно было услышать самые разнообразные звуки, которые облачались в чувства — радость, восхищение, предвкушение, или наоборот — раздражение, ярость или ненависть. Сейчас там образовалась пустота. Если мне суждено здесь умереть, я сделаю это с достоинством, если каким-то чудом выберусь, этот жизненный урок, приправленный чужими проклятиями, кровью и запахом смерти, я запомню навсегда.

* * *

Я лежал на кровати в своей комнате и уже несколько часов не отводил взгляда от картины на стене. Словно сквозь туман вспоминал, как отец приехал за мной в то место, которое я всегда буду считать проклятым. У меня не было желания ни задавать вопросы, ни отвечать на них. Просто хотелось глотнуть свежего воздуха — настолько мало нам иногда нужно для того, чтобы жить дальше. Всю дорогу домой мы ехали молча, отец — за рулем, я расположился на заднем сиденье. Ни одного взгляда, даже через зеркало дальнего вида, ни одного слова — любое было бы лишним.

Лишь спустя время мы смогли поговорить. Я не хотел выяснять, каким образом он узнал, где я — подтверждение моих догадок разрушило бы и так едва тлеющие между нами чувства. Есть грань, которую переступать нельзя, даже если ее цена — самообман.

— Андрей, ты можешь меня ненавидеть, ты можешь от меня отказаться и навсегда уйти из этого дома. Но сейчас я хочу объяснить тебе одну вещь. Ты совершил ошибку. Изначально. Которая повлекла за собой все остальные, и ты сам видишь, чем все закончилось. Ты сунулся в мир, не зная его законов. Ты взял под свое крыло людей, не умея ими управлять. И именно поэтому все смерти — и твоих друзей, и старика из отеля — они на твоей совести. Их в твоей жизни будет еще немало — но ты научишься воспринимать их как необходимость, а эти четыре — они навсегда останутся твоим личным грузом. Со временем он станет легче, но ты не забудешь. Никогда…

Я слушал то, что он мне говорил и удивлялся. Искренне. Самому себе. Потому что мне не хотелось ничего отрицать, доказывать, перечить. Мне казалось, что именно сейчас, в этот момент, состоялся наш первый искренний разговор, и он был своевременным. Потому что я не понял бы отца даже несколько недель назад. Я посчитал бы все его слова высокомерной нотацией. А сейчас каждое из них играло для меня суровой, но справедливой правдой.

Да, я взялся за то, что мне не по зубам. При любом другом раскладе, не будь я сыном Савелия Воронова, моим уделом была бы роль пушечного мяса, шестерки на первой же разборке. Теперь я понял и цену нашему везению, и поведение ментов, и все это ужасающее в своей циничности "представление".

Вероятно, другой на моем месте возненавидел бы отца. Но я чувствовал совсем другое, потому что наконец-то начал понимать, чего он от меня ждет.

Глава 5. Макс (Зверь)

Жестокость не всегда является злом. Злом является одержимость жестокостью…

(с) Джим Моррисон

Я крутил между пальцами четки. Один шарик, второй. То медленно, то быстро и смотрел на жирного ублюдка, привязанного к балке под потолком гаража, куда мы притащили его еще ночью. Он покрылся потом и вонял, как помойная яма. Ненавижу запах пота. Вообще не переношу вонь. У меня какое-то странно обостренное обоняние. Можно сказать, люди определяют симпатии и антипатии "на глаз", а я "на нюх". Я все еще не спросил у него самого главного, наслаждался моментом. Питался его страхом. Человека далеко не всегда ломают побои. С кем-то это действует, а с кем-то нет. Психологический прессинг работает на девяносто процентов. Неизвестность — вот самое страшное оружие пытки. Впрочем, как и молчание. А мне нужна была та информация, которую он может не дать даже под самыми жестокими побоями. Нет. Я лгу. Этот тюфяк сломался бы от первого удара, просто мне нравилось то, что я делаю.

Он висел здесь уже несколько часов. За это время рассказал мне, где спрятана наличность, сколько бабла у него на банковских счетах и их номера, вместе с секретными кодами. Он даже рассказал мне, сколько у него было любовниц и когда он трахал последнюю. Он перечислил всех своих врагов и друзей. Я же сидел на стуле напротив и смотрел на него, периодически вставая для того, чтобы нанести удар четко в одно и тоже место — в печень. Потом возвращался обратно под его скулеж и снова крутил в пальцах четки.

Я знал, насколько ему страшно и что через пару минут он начнет рыдать от безысходности и ужаса или помочится под себя. Они все рано или поздно мочились в штаны, когда понимали, что это конец.

— Зверь. Заканчивай с ним. У нас других дел по горло.

— Жди меня снаружи, я скоро.

Я даже не обернулся к Меченому, а просто встал со стула и подошел к толстяку.

— Антон Павлович… — мужик дернулся на веревках и замычал, когда я щелкнул "бабочкой" и провел острием выкидухи у него по груди, — вы имеете медицинское образование, как вы думаете, если я суну лезвие вам под ребро, я сразу пробью легкое или через слой вашего жира я туда не доберусь?

Тот снова дернулся и замычал, ведь ответить он мне не мог, так как его рот я плотно заклеил скотчем.

— Эта рана будет смертельной? Или если я оставлю вас здесь висеть и уйду, через какое время вы сдохнете и насколько ваша смерть будет мучительной?

В этот момент я содрал с его рта скотч и он истерически завопил:

— Кто вы? Чего вы хотите? Я все вам рассказал. Все. Чего вы хотите от меняяя? Аааааа.

Я обернулся, чтобы убедиться, что Меченый вышел и приблизился к жертве:

— Не все.

Мужчина в ужасе смотрел на меня и над его верхней губой блестели капли пота. Он мелко трясся, как паршивая собачонка перед хозяином, чьи тапки она загадила, и когда я замахнулся, толстяк снова дернулся, он чуть ли не плакал.

Я провел лезвием под ребром и слегка надавил, пуская кровь.

— Люблю делать надрезы, маленькие, но глубокие. Чтобы доставляли максимум боли и долго не заживали.

С этими словами слегка просунул лезвие и тут же вытащил. Его крик был похож на визг свиньи, а я рассмеялся.

— Это царапина, с такими ранениями живут. С двумя, с тремя. А вот если я изрешечу твое тело — ты умрешь. Медленно. Здесь. Истекая кровью. Несколько дней назад Ворон передал тебе конверт с бабками. За что он заплатил тебе?

— За услугу… — всхлипнул толстяк. — Он попросил меня кое-что изъять из архивов, поменять имена. Это было давно… Он обещал помогать мне…

Я усмехнулся. Помогать, значит? Или молчать? Но почему не заткнул рот навсегда тогда? Точнее, почему решил заткнуть ему рот именно сейчас?

— Как давно попросил?

— Пятнадцать лет назад.

— О чем попросил тебя пятнадцать лет назад Савелий Антипович Воронов? Что ты изъял из архивов? И какие имена поменял?

— Имя в свидетельстве о рождении.

— Дальше, — я играл с ножом у него перед носом, а потом нервировал его, обходя со всех сторон и заставляя извиваться, чтобы попытаться увидеть мои действия. Остановился сзади.

— Ничего больше… — он закашлялся. — Это пустяковая просьба. Ничего особенного.

— Ничего особенного, говоришь? — я снова остановился напротив. — Настолько ничего, что он платил тебе каждый год? В чьем свидетельстве ты поменял имя?

— Имя матери. В свидетельстве его сына. Господи, отпустите меня, это он вас послал? Так я больше не просил денег. Он сам мне платил. Я могу все вернуть. Честно. Только отпустите.

— Какое имя было в свидетельстве?

— Я не помню.

Я усмехнулся и сделал еще один надрез у него под ребром. Подождав, пока он закончит орать, вытер лезвие о его штаны.

— Вспомнил?

Толстяк быстро закивал.

— Я все скажу. Светлана ее звали. Ильина.

Еще бы ты не запомнил, иначе ты бы не напоминал о себе Ворону каждый год. Ты не просто запомнил, мразь, ты даже записал или перефотографировал.

— Год рождения запомнил?

Он снова быстро закивал.

— Да. Запомнил.

— Старое свидетельство или копия остались?

— Нет. Я все уничтожил… Я…

Я посмотрел ему в глаза и потрогал лезвие, нарочно разрезал палец и слизал кровь.

— Остались… у меня на даче. В чулане в чемодане с архивными папками. Мы можем поехать и найти вместе.

Я и сам найду, не переживай. Притом найду в ближайшее время.

— Я не попрошу больше денег. Отпустите. Вы обещали… — заскулил он, начиная понимать, что вот теперь он реально сказал мне все и соответственно его жизнь не стоит больше ни гроша.

— Конечно ты больше не попросишь.

Когда я выходил из гаража, труп толстяка валялся на полу, с выколотыми глазами и стодолларовой купюрой во рту.

Я вытер лезвие ножа и швырнул его в кусты. Меченый зашел в гараж, потом вышел оттуда и сплюнул.

— Твою мать, Зверь.

Он бросил на меня взгляд исподлобья и отвернулся.

— Все. Поехали. Тебя домой, а мне еще пару дел провернуть надо. Я уеду из города ненадолго. Ворону скажешь, по его делам поехал. У меня там может не быть связи.

Значит, еще одна девка, Ворон? Скольких же ты перетрахал тогда? И зачем имя сменил? Чтоб твой драгоценный отпрыск не нашел мамашу? А тот, как лох цветочки возит Самойловой на кладбище.

Я вспомнил, как Ворон позвал меня к себе, когда дал задание убрать Палыча и, прикрыв дверь кабинета, кивнул на кресло. Весь такой холеный, пахнущий дорогим одеколоном, с сигарой в длинных пальцах. Плеснул виски в стакан и щелчком подвинул его мне.

— У меня к тебе дело, Зверь.

Конечно, у тебя ко мне дело, и, видать, грязное, если ты меня позвал. Ты всегда обо мне вспоминаешь, когда нужно запачкаться. Притом запачкаться аккуратно. Так чтоб понятно было кто, а доказать невозможно. Эдакая игра на узнавание, устрашающее тех, кто думает перейти дорогу Ворону.

Сава подтолкнул мне конверт.

— Там имя и деньги.

— Сроки?

— Вчера.

Я усмехнулся. Что ж так сильно припекло? Наверняка связано с приездом его сына.

— Понял.

* * *

Я смотрел на окна трехэтажного старого дома и прикидывал, насколько незаметно могу проникнуть в квартиру на последнем этаже. Если начать ломиться в окно, то все эти бабушки-старушки, любезно растрепавшие мне душещипательную историю алкоголички Светланы Ильиной, сдадут меня ментам с потрохами. Оставалось попробовать войти через дверь. Если судить о том, что мне рассказали, то квартира старая и обветшалая. Сомневаюсь, что там навороченный замок, скорее всего старый совдеповский, легко вскрываемый шпилькой или отмычкой. Так будет намного меньше шума. Я дождался темноты, чтобы понять, есть ли кто в доме. Потому что у Ильиной, которую много лет назад увезли в белой горячке в какой-то гадюшник, остался сожитель, наклепавший ей троих детей. Этот сожитель иногда являлся в квартиру отоспаться и дружков приводил, в том случае, если не допивался до ручки и мог найти дорогу домой. Детей давно отобрали и распихали по интернатам.

Я повел печами. Это какой падалью надо быть, чтоб спиться, когда у тебя трое по лавкам. Никогда не понимал, почему алкоголиков и наркоманов считают больными людьми и жалеют. Еще б назначали им пособие по болезни, как на Западе. У меня они кроме презрения ничего не вызывали. У человека всегда есть выбор, кем стать, и если он выбирает стать живым мертвецом, то это только его выбор и пусть за него расплачивается. Нехрен таких жалеть. Жалость вообще непотребная эмоция. Их бы стерилизовать в детстве, чтоб не плодили таких же, как и они сами… или такого, как я. Беспризорника, сына шлюхи-наркоманки, которую прикончил сутенер за то, что обслужила мало клиентов.

Свет в окнах так и не зажегся. Могу себе представить, что там за вонище в их квартире. Надеюсь, меня не зря несло в эту глушь. Я посмотрел на машину, прикидывая вероятность того, что ее угонят. Вряд ли здесь такую вообще видели.

Поднялся на третий этаж, усмехнулся, увидев трухлявую дверь с облупившейся краской. Посветил фонариком в замочную скважину. Дело двух секунд.

Через минуту я уже прикрыл ее за собой изнутри, освещая себе дорогу. Твою ж мать. Все в битых стеклах, разводах и еще какой-то липкой дряни. Похоже, здесь никого не было пару недель. Осторожно ступая, я забрел в комнату. Понятия не имею, зачем я здесь и что именно ищу, но мне нужны доказательства смены фамилии в свидетельстве о рождении Андрея Воронова, как и материнства Ильиной, а то меня начали терзать смутные сомнения, не зря ли я сюда приперся и не наврал ли мне Антон Павлович, земля ему пухом… Ну, или грязный пол гаража.

Я открывал ящики, вываливая содержимое на пол и перебирая бумажки. Чертовски непросто это делать, довольствуясь только светом фонарика.

Какого барахла здесь только не было. В гостиной я так ничего и не нашел, кроме фотографий самой Ильиной в молодости. Красивая она была. Даже очень красивая. Понятно, почему Ворон позарился. Было на что. Сунул фотки в карман. Зашел в спальню, здесь меньше воняло сыростью и затхлостью и под подошвами не хрустело стекло.

Я посветил на железную кровать, на пол, застеленный каким-то драным, засаленным половиком и подошел к комоду на трех ножках — вместо четвертой лежала пара книг.

После опустошения двух ящиков я начал злиться. Нихрена здесь нет, кроме настолько непотребного хлама, что мне просто хотелось вымыть руки от омерзения. Квартира, судя по всему, была пристанищем не только алкоголикам, но и наркоманам. Я находил в ящиках шприцы и матерился, стараясь не уколоться этой дрянью.

Внезапно позади меня скрипнули половицы, и я резко обернулся, освещая комнату — пусто. Примерно такой же звук издавал я, когда ходил по комнате. Но здесь никого нет, разве что… Я направился к кровати и прищурившись достал из-за пояса нож. Палить из ствола — не самая умная затея, а тот, кто сидит под кроватью, явно спрятался от меня.

Через пару секунд я уже держал за шкирку извивающуюся и царапающуюся как дикая кошка девчонку. Тряхнул ее пару раз, чтоб успокоилась. Раздумывая, вырубить ли ее сейчас или дождаться, когда заорет.

— Эй. Угомонись. Угомонись, я сказал.

Я посветил ей в лицо, и она зажмурилась. Малолетка. Совсем ребенок. Лет четырнадцать, не больше.

— Я милицию вызову, — пропищала, как мышь, а я рассмеялся и тряхнул ее снова, пытаясь понять, что "оно" такое и как сюда попало.

— Ты кто? Зачем в чужом доме прячешься?

— Это мой дом, — она пыталась смотреть на меня. Но я слепил ее фонариком, — а ты вор.

Захотелось расхохотаться. Вор. Можно подумать, здесь есть что воровать. Я вспомнил лицо Ильиной на фото и снова бросил взгляд на девчонку — это ее дочь. Та самая, которая, по словам соседки, в интернате неподалеку якобы находится. Сестра Андрея Воронова. О которой тот ни слухом ни духом… Впрочем, я сам еще не уверен, что Ильина была его матерью.

— Не вор. Родственник.

— Нет у нас родственников, — снова попыталась вырваться, и я поднял ее повыше и осветил с ног до головы. Темноволосая пигалица. Худющая. Кожа и кости. В каком-то свитере страшном и штанах рваных. Босая.

— Есть. По линии матери. Я за документами пришел. Не знаешь, где мать все документы хранила?

— Отпусти меня — скажу.

— Заорешь — вырублю. Усекла?

Она кивнула, и я поставил ее на пол, продолжая светить в лицо.

— Нет у нее документов. Пропили они все. Даже паспорта свои пропили.

Гадство… придется ехать к покойному "тюфяку" на дачу и искать там, а если наврал — то я облажался.

В этот момент кто-то закопошился в замке и входная дверь со скрипом отворилась.

Девчонка хотела улизнуть, но я сцапал ее за шкирку и прижал к себе, чтоб не брыкалась.

— Тихо ты. Кто там? — шепотом спросил.

— Отец вернулся, — как-то обреченно прошептала она. Я снова посмотрел на нее и вдруг понял, что пряталась она не от меня, а от того, кто только что вошел в квартиру и заорал прямо от порога.

— Дашка, сучка, спряталась? Найду — патлы выдергаю. Водки принеси. Дааашкааа.

Глава 6. Дарина

Если бы Красная Шапочка не пошла в лес, то любви бы не случилось…

(с) Dеlfik

Я забилась в угол в коридоре, растирая плечи холодными пальцами. Тусклая лампа без плафона освещала грязный кухонный стол с двумя гранеными стаканами и бутылкой посередине, а за ним двоих мужчин. Отец беспрестанно наливал себе, Вор (Вором назвала, потому что имя он мне не сообщил) не сделал даже глотка. Я рассматривала парня с любопытством и настороженностью. Раньше, таких как он у нас здесь не видела. Понятно, что бандит, в квартиру влез профессионально, но он иного поля ягода, чем наша шпана районная, которая тачки взламывает и по хатам шастает. Вор был похож на хищника. Очень опасного хищника. Только пьяный отец этого не замечал и болтал без остановки, а Вор смотрел на него, откинувшись на спинку стула и крутил стакан то в одну сторону, то в другую. На его пальце поблескивал массивный золотой перстень, и я поняла, как смешно прозвучала моя фраза, когда я назвала его вором. Может он и вор конечно, но в нашей квартире явно не за этим явился. "Гость" напоминал мне пантеру. Притом пантеру, которая видит добычу, но слишком мелкую, и прекрасно знает, что сможет сцапать ее в любую минуту.

Когда вернулся отец, я так испугалась, что думала, мое сердце остановится в горле. Выцепив осоловевшим взглядом меня и Вора, тот заорал на всю квартиру, что я, шлюха малолетняя, хахаля привела. Стало обидно, но не за шлюху, он меня так постоянно обзывал, а за то, что была б шлюхой — жилось бы мне намного легче. Да, почти шестнадцать, но это только наивные взрослые верят, что в шестнадцать все беспросветные дети малые и наивные. У нас в интернате такое вытворяли, что некоторые взрослые сдохли бы от смущения, а кто-то от гадливости и ужаса. Отец всегда намекал, что я могу приносить пользу семье не учебой в этом гадюшнике, а… иным и древним как мир способом. "Давно могла отца обеспечить, дрянь неблагодарная". Иногда я задумывалась — он точно мой отец? Потому что прочитанные мной книги, где родители неизменно любили своих детей, холили и лелеяли, явно отличались от получаемого жизненного опыта. Только это вечно пьяное, вонючее чудовище все же было моим отцом, к сожалению. Иногда, будучи помладше, я мечтала, что в один прекрасный день окажется, что мой настоящий куда-то уехал, а теперь ищет меня изо всех сил и рано или поздно найдет. Мечтать об этом я перестала в десять, когда мать увезла скорая, а обратно ее уже не вернули. Меня забрали соцработники, уверяя в том, что в интернате я забуду о плохом обращении, голоде и найду друзей. Ха. Черта с два. Меня там избили почти до полусмерти в первый же день за то, что я, новенькая, свою запеканку съела и не поделилась, как это было у них заведено. Но сбегала я оттуда не поэтому, давать сдачи я научилась очень быстро и очень больно, а по другой причине…

Отец орал и матерился, но броситься на Вора не торопился. Все же не окончательно мозги пропил, потому что кроме ножа у гостя и ствол имелся, слева, под кожанкой. Думаю, и отец об этом догадывался.

Я пистолет хорошо щекой почувствовала, когда Вор придавил меня к себе, чтоб не вырывалась и не кричала.

Гость привлек внимание отца деньгами, вот так просто достал из кармана, продолжая меня держать, повертел купюры в пальцах, как дразнят подачкой голодную собаку, и отец, сменив гнев на милость, тут же заткнулся, а потом опасливо приблизился, сцапал и зажал в кулаке. Купить бутылку гость ему не дал, понимал, что отец сразу завеется куда-нибудь, за водкой меня послали.

Я забежала к тете Дусе в соседний дом и принесла домой самогон. Сдачу Вору отдала. Когда поставила на стол бутылку, отец вдруг замахнулся, но Вор перехватил его запястье.

— Она самогон притащила.

— Тебе какая разница? Пей, давай. Девку не трогай.

— Могла и водочки купить на твои-то бабки, — он заржал, показывая гниловатые зубы. — Сучка, нахлебница хренова. Сидела бы в интернате своем, нет — сбегает вечно, а мне корми, пои. Мне б себя прокормить. Что смотришь, дрянь? Спасибо скажи, что обратно не отвез, а ты отцу — самогон, небось, сдачу забрала? Глянь, какой гость важный у нас.

Конечно важный, для него любой, кто при деньгах, важный. Почему сбегаю? Потому что. Не важно, почему. Если к тебе, чудовище, иду, значит лучше здесь, чем там.

Я снова на гостя посмотрела. Высокий, худощавый, но сильный, словно из гранита высечен. Когда прижимал к себе, даже больно было. Интересная внешность у него — волосы черные, брови вразлет, кожа смуглая, обветренная, а глаза голубые. Может, и не русский. Родственник? Ага, а я королева Виктория. Он вообще на цыгана смахивает. Из него такой же наш родственник, как из меня та самая королева.

Снова потерла плечи. Сильно сдавил, еще синяки останутся. Ну и черт с ними, с синяками, одним больше, одним меньше. Я и так в горошек вся. В огроменный такой, багрово-сине-зеленый горох. Лишь бы отец больше не лютовал. Три дня назад он меня чуть не убил, когда водку свою проклятую не нашел. Называл Светкой-шлюхой и бил пряжкой ремня солдатского, приговаривая, что я его пойло с кем-то выпила. Куда попадал — туда и бил. Я только голову руками прикрывала и скулила, как собачонка.

Соседи уже давно ментов не вызывали. Привыкли или просто наплевать. Скорее, второе. Здесь всем и на всех наплевать. Отца тогда собутыльник от меня оттянул, а потом три дня их не было. Думаю, что отец выручку пропивал. Он грузчиком подрабатывал, а там наличкой платили. Только бабки получит — сразу пить. Я за это время отлеживалась, к синякам лед прикладывала и ревела. Некуда мне пойти. Даже в больницу нельзя — в интернат вернут. А туда нельзя. Никак нельзя, и кроме этого оборотня у меня нет никого. Братьев найти смогу, только когда школу окончу, а мне еще год учиться. Училась я хорошо, но не потому что умная такая, а потому что хотела другой жизни. Уже тогда я решила, что когда вырасту, буду всегда получать то, что хочу. Всегда. Любыми способами.

Парень отца выспрашивал насчет матери. Я особо не понимала, что именно он хочет, но спрашивал про фотки старые и про ребенка какого-то. Отец сказал, что мать шалавой была, и с кем она там путалась до него, он не знает. Могла б — я бы глаза ему выколола той самой вилкой, которой он куски колбасы с тарелки цеплял. Вор ответил, что если не помнит, то тогда ему пора, и бутылку со стола прихватил. У отца сразу амнезия прошла.

Я и сама слышала историю, как в молодости мать с каким-то богатым крутила и ребенок у нее от него был, потом мужик ее бросил и мать пить начала, а через время он вернулся и сына отобрал. Мать не любила рассказывать об этом, но иногда, пьяная, она рыдала и кого-то из моих братьев Андрюшенькой называла и как-то фотографию мне показывала с темноволосым и кареглазым мальчиком. Она ее от всех прятала. Мать нас очень любила и никогда меня не била. Просто слабая она оказалась… и жизнь такая у нее. Не повезло.

Я снова посмотрела на Вора. Внимательно слушает, но, судя по всему, ему этого мало. Отец вроде и отвечал на вопросы, но, когда гость, подавшись вперед, спросил насчет документов, меня позвал.

— Дашка, сюда иди. Сюда, я сказал.

Я встала, одернула свитер и подошла к столу.

— Пусть еще бухла принесет, — отец нагло осклабился, — я так лучше вспомню, где документы Светка прятала.

— Не покупайте ему, он ничего не скажет. Он песни петь будет или драться полезет.

— Молчи… ик… сучка. Убью. Я так говорить не буду — у меня бутылка пустая.

Вор дал мне денег.

— Купи.

— Давай, Дашка, пойди еще принеси. Иди, а то выдеру.

Пока я копошилась в коридоре, натягивая прохудившиеся сапоги, Вор вышел ко мне.

— Даша, ты куда за самогоном бегаешь?

— К соседке, — угрюмо сказала я, поднимая воротник куртки.

— Что у нее еще есть, у соседки твоей?

— Все у нее есть. Она на базаре торгует.

— На. Купи себе, что захочешь, самогон не покупай, поняла? — он протянул мне деньги.

— Не надо. Я не голодная.

С детства не любила ни у кого ничего брать. В этой жизни за все надо платить. За жрачку платить не хотелось. Особенно этому. Мне он и нравился, и не нравился. Чего это вдруг добрым заделался? В этот момент у меня громко заурчало в животе. Он усмехнулся, и я на секунду засмотрелась. Как короткое замыкание. Улыбка очень красивая и глаза светло-синие. Такие разве бывают? Вор мне деньги сунул, пока я пялилась, как дура, хотела руку отдернуть и манжета пальто задралась. Теперь он пристально смотрел на мое запястье, покрытое багровыми синяками.

— Отпусти. Чего уставился?

Но Вор сжал сильнее, я видела, как на его скулах заиграли желваки, поднял на меня взгляд и прищурился. Потом резко повернул мою голову в сторону, удерживая за подбородок, за ухом красовался такой же багровый след, но там еще и кожа лопнула. Я вырвалась, зло отшвырнула его руку.

— Отец? — спросил и глаза сверкнули. Нехорошо сверкнули. Даже мороз по коже пошел.

— Не твое дело, — огрызнулась и снова подняла воротник. Вор сцапал меня за шкирку, насильно сунул деньги в руку.

— Купи, я сказал, и дольше там побудь, поняла? — вот сейчас его голос звучал иначе, страшно звучал, угрожающе, — Конфет купи. Чтоб сдачи не было. Я проверю. Давай иди, малыш.

* * *

Никуда не пошла, в коридоре притаилась. Знала я, что будет. По глазам гостя поняла, по тону голоса. Такие, как этот, не платят, они свое иными способами получают. Послышались сдавленные крики и звуки ударов — Вор отца прессовал, и сильно прессовал. Тот все вспомнил. Все отдал. Оказывается, не пропил документы, прятал. Не могу сказать, что мне его жалко было, но и удовольствия я не испытывала. Отец все-таки. Мразь, но отец. Пусть живет. Только понимала, что ментов звать не стану и в квартиру не пойду. Под руку Вору попасть не хотелось. А потом я услышала его голос:

— И еще, падла, хоть пальцем девчонку тронешь — вернусь и кастрирую. Яйца отрежу и сожрать заставлю. Понял? Понял, я спрашиваю?

— Таааки Дашка тебя привела, сука малолетняяя.

Звук удара:

— Это ты сука и тварь гнилая. Понял, что я сказал?

— Понял… Не бей. Все понял. Не трону дрянь. Мамой клянусь.

Еще один удар.

— Никогда не клянись самым святым, урод.

— Не буду клясться, только не бей, ты мне почки отбил… ааааа.

— Ничего, в больничке поваляешься, харчи казенные на халяву похлебаешь и протрезвеешь заодно.

— Оххх… ребра сломал.

— Не скули, тварь. Скажи спасибо, что живой. Урыл бы суку. Пальцы повыдергивал.

Я судорожно выдохнула. Нельзя мне теперь домой. Отец оклемается и убьет меня. Ни в какую больничку не поедет. Он все на мне выместит. Я медленно спустилась по ступенькам и посчитала деньги. Мало, конечно. Ни на что особо не хватит. Посмотрела на шикарную тачку парня. Мерседес. У нас я таких не видела. Красивый, черный, блестит от капель росы. В этот момент Вор вышел из подъезда, направляясь к машине. Я спряталась, присев сбоку.

Он подошел к багажнику, открыл и достал оттуда какую-то папку, в этот момент его мобильный затрещал и он закурил, ответил на звонок, повернувшись к дому и спиной ко мне.

— Да. Разобрался, нашел. Завтра буду в столице. Все отлично. Давай. Связь тут плохая.

Когда он обернулся, чтоб захлопнуть багажник, я уже удобно устроилась там на каком-то одеяле, прикрылась и молилась, чтобы Вор меня не заметил. Он и не заметил, а у меня адреналин шпарил по венам и гудел в ушах. Понимала, что творю нечто сумасшедшее, безумное. Только назад дороги не было, ни в интернат, ни к чудовищу я не вернусь. А вот в столицу я хотела попасть.

Когда машина заревела и сорвалась с места, Вор включил обогрев и стало тепло, а потом на всю врубил музыку.

Я лежала, спрятав руки под мышки, чтобы согреть замерзшие пальцы. Даже задремала. Про голод совсем забыла.

Когда выныривала из сна, думала о том, что теперь начну другую жизнь. Пусть и на улице первое время, но зато подальше от этого проклятого места. Может, братьев найду. Они взрослые уже все.

Ближе к утру машина остановилась, и я затаилась, прислушиваясь. Усмехнулась. Понятно, человеческие потребности никто не отменял. Напрасно я расслабилась, потому что крышка багажника резко открылась и меня за шкирку выволокли наружу, швырнули на обочину, и я проехалась животом по асфальту. Шапка в кусты отлетела.

— Это что за гребаный сюрприз, а? Совсем охренела, мелкая?

Вор курил и смотрел на меня исподлобья, пока я вставала, искала шапку. Рассвет топил трассу в сером тумане и срывались мелкие капли дождя. Ветер крутил оранжевые смерчи листьев прямо у меня перед носом.

— Нельзя мне там оставаться, — сказала я, отряхивая колени, — ты его, а он меня потом.

— В интернат свой иди, — Вор нахмурился, делая сильные затяжки и выпуская дым с паром вместе.

— И туда нельзя. Понимаешь? Нельзя.

— А мне какая разница? — он пожал плечами, руки в карманы сунул, зажимая сигарету зубами.

— Никакой. В столицу подбрось.

Вор усмехнулся. Унизительно осмотрел меня с ног до головы.

— И что ты там делать будешь? Работу искать? Тебе ж, наверное, и пятнадцати нет. Давай, девочка, вали обратно в Мухосранск свой. Никто тебя в столице не ждет. Не будь идиоткой. Я недалеко отъехал. Деньги на автобус у тебя есть. Ты ж конфеты не купила?

— Не купила, — буркнула я.

Он выкинул окурок и направился к машине, а я бросилась следом и вцепилась ему в руку. Если уедет — конец мне. Идти совсем некуда. Меня менты сцапают и в интернат вернут.

— Пожалуйста, отвези. У меня там братья. Я найду их. В интернат нельзя. Там нас… там…

Он обернулся и стиснул челюсти, глядя мне в глаза, и я снова подумала, что взгляд у него невыносимый, очень тяжелый.

— Что у вас там?

— Что? Продают папикам-педофилам всяким. Это вам по телеку показывают чистеньких деток с несчастными глазами, а там ад. Понимаешь?

Он усмехнулся ровно на секунду, а потом сгреб меня за капюшон.

— Врешь.

— Зачем? Думаешь, мне нравится у отца жить? Но лучше побои. Я в интернат не вернусь.

— Зачем? Чтоб на жалость надавить. Я тебя сам сейчас в интернат отвезу. В столицу она хочет. Совсем дура, что ли? Кому ты там нужна? Книжек начиталась? Фильмов насмотрелась?

— Отвезешь — я сбегу. Какая разница. Не буду я там. Не хочу… страшно мне.

— А я, значит, не страшный по-твоему? Может, я хуже всех этих папиков вместе взятых. Ты не знаешь, кто я.

— Не страшный. Ты меня не обидишь.

Засмеялся, но зло и мрачно, склонился к моему лицу.

— Дура наивная. А на улице в столице думаешь, не страшно? — прорычал и сдавил пальцами мои скулы. Я быстро заморгала, но взгляд не отвела.

— Везде страшно, но там страшнее… Там детей продают.

Он долго мне в глаза смотрел, словно пытался понять, не лгу ли я. Потом молча оттащил к машине и затолкал на переднее сидение. Когда не развернулся, а поехал по прямой, я с облегчением выдохнула. Выиграла. Странно, но хищник почему-то мне поверил и пожалел. Хотя он совсем не похож на тех, кто хоть кого-то в своей жизни жалеет.

Через несколько километров мы остановились на заправке, и Вор таки купил мне конфеты, а еще сэндвич и стакан с какао.

— Даша, значит? — спросил и снова музыку включил.

Я кивнула с полным ртом.

— Да-ви-на.

— Как? — он засмеялся, надкусывая свой сэндвич и выруливая на дорогу.

Я проглотила последний кусок бутерброда, запила какао и повторила:

— Дарина. А тебя как звать? Вор тебе не очень подходит.

— Ты назвала меня Вором? — снова улыбается, а я смотрю и понимаю, что отвести взгляд получается с трудом. Красивый он, Вор этот. Очень красивый. Сейчас, когда совсем светло, я могла даже рассмотреть и щетину на скулах, и ровный прямой нос. А еще у него ресницы длиннющие.

— Да. Как еще? Ты не представился.

— Тебе кличку или имя?

— Ну я же тебе имя сказала.

— Макс.

Макс… Ему подходит. Я откинулась на сиденье и с наслаждением сунула шоколадную конфету в рот. Откусила половинку и, завернув в бумажку, хотела спрятать в карман. Внезапно резко повернула голову — Макс внимательно на меня смотрел, периодически бросая взгляды на дорогу.

— Ешь, мелкая, не жалей. Я еще куплю.

Наверное, именно тогда я и влюбилась в него.

Глава 7. Андрей (Граф)

Если не можете избавиться от скелета в шкафу, заставьте его станцевать.

(с) Джордж Бернард Шоу

Наконец-то самолет приземлился. Казалось, полет длился бесконечно. В голове — рой мыслей, они переплетались между собой, вытесняли друг друга, чтобы, в конце концов, запутаться в какой-то уродливый узор. Слишком много вопросов, которые звучали, как вой сирены, разбивая вдребезги попытки проанализировать информацию.

Я ступил на первую ступеньку трапа и в лицо ударил пронизывающий ветер. За ворот пальто пробирался дождь, его ледяные капли расползались по позвоночнику трещинами озноба. Привет от родины — отрезвляющий, отдающий холодом, в унисон нарастающей тревоге.

На парковке меня ждал Александр Владимирович по кличке Афган — один из приближенных людей отца. Я никогда его так не называл, испытывая какое-то особое уважение, да и вырос я на его глазах. Поздоровавшись и пожав друг другу руки, мы сели в Мерседес. Откинувшись на спинку сиденья, я глубоко вдохнул, рассматривая толпу снующих людей. Шансы встретить ее здесь нулевые. Но, тем не менее, я провожал взглядом любую белокурую женщину, которая проходила мимо. За последние несколько часов я думал о ней так много, что мне казалось, помню ее черты до мельчайших подробностей.

— Андрей, ну что, поехали, отец уже заждался…

— Мы не поедем к отцу. Я забронировал номер в "Александрии", отвезите меня туда.

— Но Ворон приказал…

Он сделал паузу, которую я не собирался затягивать.

— Я еду в гостиницу. Оттуда приеду на кладбище. Во сколько похороны Царя?

— В 15.00

— Я буду вовремя.

Мы перекинулись еще парой дежурных фраз, но разговор не складывался. Чувствовалась натянутость и каждый из нас не мог дождаться, когда автомобиль наконец-то вырвется из пробок, и мы доберемся до места назначения.

Я смотрел в окно, на проносящиеся мимо здания, но словно не замечал, насколько изменился город. Настоящий мегаполис. От серых и грязных улиц, которые я в спешке оставил много лет назад, почти ничего не осталось.

— Да куда ты прешь… придурок. Ты бы еще на встречку выехал, дебил, бл***, — Александр Владимирович открыл окно и орал в сторону белого Ниссана. Парень за рулем вжался в сиденье и перепугано наблюдал за затором, который образовался всего за несколько минут. Остальные водители начали сигналить, нервно жестикулировать, сопровождая все свои движения отборным русским матом, который можно было с легкостью разобрать по движению губ.

— Вот теперь я почувствовал, что дома… — с легкой ухмылкой произнес я.

— Сынок, если проблему с дорогами решить удалось, то идиоты — неистребимы.

Через несколько минут мы подъехали к гостинице и я, взяв в руку чемодан, вышел из машины и, поблагодарив Афгана, направился к центральному входу.

Перешагнув порог номера, подошел к журнальному столику, чтобы быстрее включить ноутбук. Сбросил с плеч пальто и швырнул его на кровать. Сейчас на связь выйдет человек, который предоставит мне всю информацию на Лену. Я в который раз пересмотрел содержимое конверта: свидетельство о рождении Карины Градовой, результаты теста ДНК и фотоснимки.

Мне предстояло выяснить, чьи руки оказались настолько длинными, чтобы заполучить для анализа мои образцы. Без помощи человека из моего окружения не обошлось. Предательства давно перестали меня удивлять, скорее — оседали на душе неприятным осадком, заставляя действовать и принимать твердые решения. Данный вопрос пока отодвинут на второй план как второстепенная деталь, ведь сейчас главное — понять, кому все это нужно? Подлинность теста ДНК не вызывала никаких сомнений — перепроверить данные можно за несколько дней, и в случае подвоха основа, на которой кто-то и затеял эту игру, разлетится вдребезги.

Взгляд опять скользнул на фото. Я взял их в руки, унять легкую дрожь не получалось. На каждом снимке — живое доказательство обмана, в котором я жил последние годы.

Вы знаете, в чем горечь насмешки судьбы? В ее оглушительном смехе над тем, как рушатся ваши представления о собственной жизни.

Когда-то я поклялся себе, что мой ребенок никогда не узнает, что такое одиночество. Что я никогда не позволю ему чувствовать себя ненужным. Потому что быть сиротой при живых родителях — хуже, чем оплакивать их смерть. Считайте это личным принципом Андрея Воронова. Без лишнего пафоса или претензией на добродетель. Потому что детям всегда приходится принимать чей-то выбор, их судьба — результат чужого решения.

И сейчас, вглядываясь в карие глаза на фото, я словно видел свое отражение, а горло сдавливала та самая горечь. Обещания, которые я давал себе, нарушили вместо меня. Дышать становилось все сложнее, а ощущение того, что ложь вытесняет собой даже воздух, с каждой секундой все больше обострялось. Сжал кулаки до хруста, стиснул зубы до скрежета и боли в скулах, пытаясь хоть как-то сдержать тот вихрь эмоций, который разрывал меня изнутри. В голове калейдоскопом проносились картинки и отрывки фраз. Я лихорадочно перебирал свои догадки и не мог нащупать, с какого именно момента все это началось? Теперь неслучайным казалось все: наш с Леной разговор, убийство в том баре и мой вынужденный отъезд. Что за гребаные игры? Вопрос завис… Так бывает, когда уже знаешь ответ, но он настолько горчит, что хочется выждать еще хотя бы пару секунд перед тем, как его озвучить.

Услышал звуковой сигнал — уведомление. На мейл пришло новое письмо. Все, как мы договаривались. Контактные данные и информация о Елене Градской. Нажал на значок и открыл первые фото. Все-таки стала журналисткой… На весь экран раскрылся скан ее первой статьи, дальше — фото в редакции, сидит за рабочим столом, а вот поднимается по ступенькам, чтобы получить какую-то награду. Улыбается, но голова немного опущена, словно избегает встретиться с кем-то взглядом. Все, как она хотела. Внутри теплыми волнами разлилась радость, даже гордость, но через секунду смешалась с едким разочарованием — ее мечты сбывались не рядом со мной. Тринадцать лет назад я был готов исполнить их все. Не важно, какие и какой ценой. Я любил ее.

Дьявол, — резко поднялся из кресла и подошел к мини-бару. Плеснул на дно бокала виски и залпом выпил. — Какие, к черту, мечты? Моя дочь росла без меня. Кто ее воспитывал? От мысли о том, что она называет кого-то папой, что какой-то чужой мужик делает ей замечание или покупает платье, которое она неделями высматривала за витриной магазина, сердце сжалось от тупой боли и злости. На себя, на ситуацию, на чертов хаос, в который нас погрузили.

Открываю досье… Не замужем… Почувствовал, как натянутая до предела пружина, которая сдавливала горло и затрудняла дыхание, немного разжалась. Вздох облегчения непроизвольно вызвался из груди. Все-таки не замужем… Но почему? Красивая, умная, сексуальная. Неужели не нашелся тот, с кем захотела прожить жизнь? Хотя чему тут удивляться — я ведь не нашел.

Из водоворота мыслей меня выдернул телефонный звонок. Звонили с ресепшена — машину, которую я арендовал на первое время, можно было забирать. Через полчаса начнутся похороны Царя.

* * *

На кладбище съехались самые авторитетные люди области. Если вы думаете — для того, чтобы уважить память Царева-старшего, то глубоко заблуждаетесь. Все присутствующие напоминали стаю стервятников, которые не только слетелись на свежую падаль, но и вертят головами, метая друг в друга острые взгляды, чтобы дать понять: "завтра я так же, без промедления, буду пожирать твою плоть".

То, что кто-то убрал Царя (а в том, что его убрал кто-то из близкого окружения, никто не сомневался), значило, что начинается процесс передела власти. Был выбран очень весомый и громкий способ заявить об этом — убийство готовилось крайне тщательно. Только сейчас никому вообще не было дела до мертвого Царева и его жены, — прямо на месте, возле их нашпигованных венками могил, уже вовсю разыгрывались закулисные партии.

Серое небо было затянуто тучами. Весь день, не прерываясь, моросил дождь. Пока шел от машины к могиле, затылком ощущал косые взгляды, озлобленность и тяжелое дыхание. Я даже слышал внутренние монологи всех тех, кто здесь собрался. Начиная от авторитетов и заканчивая шавками из охраны. "О, приперся, буржуй холеный", "И не сиделось ему с америкосами долбаными", "Да куда он лезет, сынок папенькин".

Да, для каждого из них я был не просто чужим, а тем, кто претендует на куш. Весь этот контингент ждал, когда империю Ворона расшатают, чтобы начать очередной распил.

Я повернул голову в сторону и увидел тяжелый взгляд отца. Наверное, впервые в жизни я не отвел глаз, выдержав длинную паузу. Пальцы непроизвольно сжались, изнутри вихрем поднималась злость. Она была настолько сильной, что в ту же секунду мне хотелось собственными руками стереть с его лица все высокомерие и самодовольство. Вальяжной походкой хозяина жизни он приближался все ближе, не отрывая взгляда, лицо каменное и непроницаемое, только уголки губ, которые дернулись вверх, выдавали его эмоции.

Казалось, даже шум ветра стал еле слышным, а окружающие нас люди не смели сделать лишнего движения. Все присутствующие здесь замерли в ожидании — как пройдет эта встреча? Какие слова будут произнесены? Чем для каждого из них обернется появления "лощеного Вороновского ублюдка"? Они следили за каждым нашим движением и пытались уловить, что скрывается за взглядами. Зачем ходить в театр, когда самые интересные представления разыгрываются перед глазами. У этих постановок самые лучшие актеры, самые живые эмоции и лучший в мире режиссер по имени Жизнь.

Нам пришлось прервать эту молчаливую дуэль — подошел священник, чтобы начать церемонию.

* * *

После окончания похорон все молча разбрелись по своим машинам. Пришли, отметились, жизнь продолжается. Одним "царем" меньше, одним больше — это давно никого не волновало. А вот то, каким образом распределится влияние и в какую сторону направится капитал — это другое дело. Именно этот вопрос стоял для всех на повестке дня. Краем глаза заметил парня. Из всего этого сборища он был единственным, на чьем лице отпечаталось горе. И хотя мы не были знакомы лично, я понял, что это Руслан — Царев-младший. Бешеный. Думаю, очень скоро наши пути пересекутся. Учитывая давнюю дружбу его отца и Ворона, которые были в одной упряжке и разделяли общие принципы.

К отцу я так и не подошел, разговаривать не было ни малейшего желания, как и давать другим возможность стать свидетелем наших перепалок. Эмоции захлестывали, но я понимал, что не могу сейчас дать им волю. Это мир, в котором твою даже самую ничтожную слабость почувствуют за считанные секунды. Как хищники, которые учуяли запах крови и уже ничего не собьет их со следа.

Сел за руль и, пока ехал в отель, снова и снова прокручивал в голове все факты. Мне нужно было решить, куда двигаться дальше, учитывая сложившиеся обстоятельства. Я отдавал себе отчет, что являюсь скорее средством, а не целью. Вся эта кампания рассчитана на то, чтоб ударить по отцу, пошатнуть его положение, и начать нужно с того, кто ближе. Исходя из этого, ждать очередного удара в спину долго не придется.

А еще я твердо решил, что буду рядом со своей дочерью. Понимал, что сделать это не так просто. Врываться в чью-то жизнь спустя столько лет, перевернуть ее с ног на голову только потому, что кто-то в очередной раз принял решение вместо тебя. С распростертыми объятиями меня там никто не ждет, но поздно искать виноватых, я имею право, я ее отец. Поэтому я скоро встречусь с Леной и долго бегать она от меня не сможет. Не позволю. Сейчас мне плевать на ее зону комфорта, она принимала участие в этом фарсе и молчала. Мать ее. Все эти годы она молчала. Поэтому она мне задолжала как минимум разговор, а максимум — тринадцать лет общения с родной дочерью. А я привык заставлять людей возвращать долги и сам никогда не был должником.

Приехав в отель, поднялся в номер и, заказав по телефону ужин, встал у окна, сжимая пальцами сотовый. Покрутил его в руках и собрался нажать на кнопку вызова, чтобы наконец-то поговорить с Леной, но в этот момент услышал шум за спиной — кто-то бесцеремонно распахнул дверь. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто.

— Играем в молчанку, Андрей? Вспомним детство? Мальчик обиделся и закрылся в своей комнате?

Было заметно, что отец в бешенстве. Глаза горят, хотя движения спокойные, а речь неторопливая. Только я давно научился распознавать все его маски. Повернувшись к нему лицом, медленно, размеренно, спокойно ответил:

— Игры — это по твоей части, Ворон, — намеренно акцентируя последнее слово, не желая называть его отцом. — И я не собираюсь в них больше играть. Все по-честному — я просто не захотел тебя видеть.

— Даже так. Браво. Мы повзрослели и научились показывать характер. Ну, ты бы хоть сказал, что тебя так разобидело, сынок?

Пытается выбить почву из-под ног, намеренно разговаривая как с ребенком. Только мы это уже давно проходили.

— А ты на старости лет решил поиграть в папочку? Кукловоду стало скучно без любимой марионетки?

Он на несколько секунд задержал на мне взгляд, выдерживая паузу. Он любил эти спектакли с давлением на собеседника. Когда-то давно это работало, но не сейчас.

— Мне не до игр. Я тебя не просто так позвал. Царя убили и мне не до твоих истерик и капризов. Давай говори, что там у тебя наболело, я пожалею обиженного мальчика и приступим.

Его тон изменился, в голосе прозвучала жесткость, разбавленная нотками раздражения. В этот раз поставить меня на месте оказалось не так просто, как раньше, и я чувствовал, что это начинает выводить его из себя.

— Савелию Воронову потребовалась чья-то помощь? Перестал справляться с ролью великого и ужасного? Или привык иметь дело только с теми, кто не может дать отпор — например, женщинами и детьми? Давай к делу — что тебе от меня нужно?

Он шагнул к столу, облокотился на столешницу, и, чуть прищурившись, отчетливо сказал:

— Я не просил тебя о помощи. Я сказал, что НАШЕ общее дело требует твоего присутствия здесь. А насчет женщин и детей, ты словами не бросайся — их потом тяжело поймать и поотстреливать, не то, что людей. Ты предъявляй, что у тебя есть. Сопляк еще, брать меня на "слабо". Выскажись — и перейдем к делу.

— То, с кем у меня будут общие дела, я решу сам. А людишки твои, я смотрю, вообще страх потеряли. Я думал, не по понятиям Ворона сливать. Авторитет нынче не в почете, да, Ворон? Времена поменялись? — с этими словами я швырнул на стол стопку фотографий.

Отец бросил на них мимолетный взгляд. Выражение лица сменилось. Но всего лишь на несколько мгновений. Он понимал, что я прав. Поднял одну из фотографий и продолжил:

— И что? Это причина истерики? Какая-то провинциальная дура, которая залетела от тебя? Насчет авторитета — я позже разберусь с этим умельцем, не твоя забота, а ты фотки собери в конвертик и успокойся. Девка ни в чем не нуждалась. Все получила: и бабки, и работу крутую, и дочь ее в шоколаде. Так что ты спасибо скажи, что я тебя от шлюшки избавил. Она легко тебя променяла на все эти блага. Продалась, сынок. Я доходчиво объясняю? Продалась… — он собрал все фото в конверт, его руки слегка дрожали, нервничал, хоть и тщательно пытался это скрыть.

Я не выдержал и подошел к нему ближе. Все слова, которые просились сейчас наружу, мне хотелось выплюнуть ему в лицо. Я, опершись одной рукой о стену, вплотную приблизился к его лицу:

— Шлюхой будешь называть итальянскую подстилку, внучку своего дружка. Или ты думаешь, я не понял всех ваших раскладов. Сваты гребаные. Так вот, обо всех сделках с итальянцами можешь забыть. Процесс запущен — задний ход я не дам. Мне плевать на все договоренности и то, во что это мне выльется. С той крысой, которая затесалась в твоих рядах, скоро все твои деньги будут идти в обход. И ты знаешь, что не сможешь с этим ничего сделать… — отступил назад и схватил конверт, который отец держал в руках. Он зажал его в пальцах и мне пришлось сильно дернуть, чтоб отнять. — И запомни, я никогда не стану таким, как ты. Кобелем, который шастает по миру и плодит никому не нужных детдомовцев. Ты думал, я тебе в ноги упаду? За то, что сынка вспомнил? Что, Ворон, некому воды подать? Страшно стало, что смерть в затылок дышит? Так вот — мне не нужны ни такой отец, ни такой бизнес.

Я увидел, как он замер и импульсивно дернул узел галстука.

— Хорошо, сопляк, хорошо. Это мы тоже уже проходили. Только уроки ты всегда плохо усваивал. Мозги у тебя явно не мои. Генетика. С ней не поспоришь. Не нужен, значит, не нужен. Как-нибудь проживу. Лишь бы ты прожил. Только запомни, я за тобой дерьмо больше подтирать не стану. Палец о палец не ударю. Захлебывайся. Я хочу на это посмотреть.

Глава 8. Дарина

Когда дорога представляет собой загадку, попробуй шагать наобум. Несись по ветру.

(с) из игры: Аmеriсаn МсGее's Аliсе

Я открыла глаза и потянулась. Тепло, вкусно пахнет и немного затекла шея. Но мне давно не было настолько уютно. Точнее, я вообще не помню, когда спала подряд больше пары часов в сутки. Говорят, звери спят рядом с теми, кому доверяют. Странно, но я чувствовала себя именно таким зверьком — загнанным, испуганным, бездомным, и я доверяла мужчине, которого впервые увидела пару часов назад. Мне было не страшно рядом с ним.

— Выспалась? — я часто в интернате играла сама с собой в игру: по голосу пыталась определить, как может выглядеть его обладатель или обладательница.

У Макса был низкий голос… и он ему подходил. То есть… красивый голос. Как и он сам. Была ли я наивной дурой? Скорее всего, да, но не настолько наивной, чтобы не понимать, что Макс далеко не благородный рыцарь. В моем мире в рыцарей не верят уже с детства. Особенно учитывая, что он пересчитал моему отцу все кости. Я просто интуитивно чувствовала — его можно не бояться. По крайней мере, пока. Или, по крайней мере, мне.

Посмотрела на парня — сосредоточен на дороге, под тонким черным свитером угадывается мускулистое тело. Нет, не такое, как у качков, а худое и поджарое, но сильное, когда кажется, что если притронешься, пальцами не прожмешь… как металл или камень. Самые опасные хищники никогда не бывают массивными. Рукава закатаны, на запястье правой руки поблескивают часы. Я смотрела на жгуты вен под смуглой кожей и длинные пальцы, сжимающие руль. Костяшки сбиты. Наверняка кровили, сейчас покрылись корочкой. И я была права — в кобуре, отливая металлическими бликами на рукоятке, спрятан пистолет.

Куртка Макса оказалась на мне. Просто наброшена сверху. Вот почему так тепло и мягко, а запах… Я принюхалась, подтягивая куртку повыше. Этот запах исходил от нее. Никогда раньше не чувствовала, чтоб от мужчины так пахло. Я привыкла к вони пота, перегара и немытого тела. От отца и его дружков смердело именно так, а в интернате от всех одинаково — казенным мылом и стиральным порошком. От Макса пахло иначе. От него пахло другой жизнью, стилем, мужчиной. Аромат дорогого парфюма (не спрашивайте, откуда я знаю — знаю и все), сигарет, черного кофе и просто ЕГО запахом. У каждого человека есть свой запах. Я втянула носом воздух и даже не поняла, что задержала дыхание и закрыла глаза от наслаждения. Наверное, чувства все же начинаются не только с первого взгляда, но и с запаха. Потом, спустя много лет, я всегда буду вспоминать именно этот момент, а не нашу первую встречу.

— Я спросил — ты выспалась, мелкая?

— Выспалась, — укуталась плотнее в его куртку и посмотрела в окно. Еще даже не светает, но скоро утро.

Я никогда не была ни в одном другом месте, кроме собственного Мухосранска, как назвал его Макс. Судя по всему, мы уже въехали в город, я поежилась, думая о том, насколько холодно снаружи. Если в первый же день не найду, где ночевать — замерзну на улице. Нужно выйти возле метро или на вокзале. Пацаны, которые сбегали из интерната, как-то говорили, что только там можно выжить, переночевать и даже не сдохнуть от голода. В переходах, на ступенях, стащив еду у лоточников. Все ж, не на улице. Я почему-то это хорошо запомнила. Они еще много чего рассказывали, но я не прислушивалась. А зря.

— И куда тебя везти, решила уже? — усмехнулся Макс, делая музыку громче. Кажется, он без нее вообще ездить не умел.

— Ты меня возле метро высади, — попросила я и протянула ему куртку.

— Какого, к черту, метро? — быстрый взгляд на меня и снова на дорогу.

— Любого, — я так и сидела, вытянув руку с курткой. Он не брал, но и не говорил, чтоб снова укрылась, — а лучше на вокзале.

— Может тебе сутенера сразу подыскать?

Мои щеки тут же вспыхнули.

— Я и не думала… я… да пошел ты.

— Еще раз ругнешься — дам по губам, — сказал серьезно, и я нахмурилась. Этот точно даст. Я даже не сомневалась. — А что ты думала? — он закурил и приоткрыл окно, выпуская дым. — Какие гениальные планы пришли в твою умную голову, когда ты решила ехать в столицу?

Слово "умную" он нарочно выделил, давая понять, что я полная идиотка.

— Я братьев искать буду.

— Каким образом? Придешь в адресный стол? В милицию? Будешь по улицам с плакатами ходить? Как ты собралась их искать? Поделись идеями.

— Тебе какое дело?

Посмотрел на меня долго, внимательно, потом снова на дорогу, и пренебрежительно бросил:

— Никакого. Метро — так метро. Или все же вокзал?

— Мне все равно.

Макс отвернулся к окну, явно давая понять, что говорить дальше ему со мной не интересно.

Несколько минут я молчала, размышляя и снова его рассматривая. Обручального кольца нет. Значит, не женат. Реально гениальные выводы. Самое главное, логичные — дальше некуда. Особенно, учитывая ту идею, которая пришла в мою "умную" голову только что. Пожалуй, не такая и плохая идея. Точно лучше метро и вокзала, только вряд ли у меня выгорит.

— Макс.

Да… Мне нравится его имя. Нравится его произносить. Так интересно — на свете куча имен. Вокруг тысячи имен. Они повторяются. Ты их слышишь. Произносишь, читаешь, и ни одно из них не имеет для тебя никакого значения и даже кажется самым обыкновенным. Неприметным. И вдруг ты встречаешь кого-то, и оно начинает звучать иначе. Внезапно. В какую-то долю секунды оно меняется для тебя, и каждая буква становится как нота невероятно красивой мелодии, которая играет только в твоем сердце. Вначале скрипкой или гитарой, потом бьет ударными… пока не начнет прошибать током и не загорится, чтобы оставить там ожоги. Но сейчас я слышала всего лишь тихую прелюдию.

— У тебя жена есть?

— Нет, — усмехнулся так, словно я его спросила о наличии слона или верблюда.

— А девушка?

Макс посмотрел на меня, улыбка исчезла, многозначительно приподнял одну бровь. У меня мгновенно вспыхнули щеки. Бывают такие невыносимые взгляды, от которых по коже идут мурашки и хочется немедленно отвернуться. Не потому что не нравится, а потому что слишком нравится и от этого невыносимо. Я все же взгляд выдержала.

— Ну, тебе, может, нужна помощь по дому. Уборка, стирка… готовка. Я могу за ночлег и еду работать у тебя.

Теперь Макс рассмеялся.

— Нет, мелкая, не нужна. У меня домработницы меняются каждый день и у каждой свои таланты. У тебя такие вряд ли имеются. Остальное мне не интересно.

— Ты хотел сказать, каждую ночь, — презрительно фыркнула я и съела конфету. Верно, нафиг я ему нужна? У него шлюх всяких куча, в очередь наверняка выстраиваются, чтоб полы помыть да жратвы приготовить, лишь бы он глазами синими наглыми смотрел вот так… и не прогонял.

— Догадливая какая. Хотя этим не только ночью занимаются, мелкая.

— Спасибо, что просветил, — показала ему язык, пока он смотрел на дорогу.

— Спрячь язык, обезьянка. Не кривляйся.

Прозвучало обидно. Тут же захотелось взглянуть на себя в зеркало. А хотя, что я там нового увижу — худющую, черноволосую, облезлую мышь с тонкой косой и лохматой, чуть кривой челкой, которая постоянно лезла в глаза? Да, парикмахер из меня хреновый. Я хотела, как на плакате в какой-то рекламе, а вышло, как в анекдоте про руки из…

Может, я и не обезьянка, но на беспризорницу похожа в застиранной, полинявшей кофте, джинсах на размер больше и стертых сапогах, которые промокнут, как только я ступлю в первую же лужу. Сунула руку в карман, отыскивая шапку. Надо волосы спрятать немытые и жидкие.

Конечно, я уродка по сравнению с его "домработницами". Могу себе представить, какие возле него ошиваются. Я снова посмотрела в окно. Начался ливень. Вот, черт. Нет, мне нельзя на улицу, никак нельзя. Я там продрогну в своем пальто. По радио передали заморозки и снег. Уже завтра утром. После этого потопа все заледенеет.

Почему-то вспомнился Хома, которого нашли замерзшим прошлой зимой на улице. Он из интерната сбежал, после того как пацаны ему "темную" устроили, и замерз насмерть в каком-то парке. Всего ночь просидел и замерз. Стало страшно, что и я так же умру, как бездомная собака. Или менты меня прихватят, а потом отправят к отцу, или обратно в интернат.

Я ведь не умею жить на улице. Как бы не храбрилась, не умею. И воровать не умею и попрошайничать. Я вообще ничерта не умею. Даже уговаривать. Только врать умею.

— Макс… я, правда, хорошо убираю. Ну возьми меня к себе. Ты не пожалеешь.

— Конечно, не пожалею, потому что не возьму, на кой ты мне сдалась?

— Я замерзну там. В первую же ночь. Это ты отцу зубы выбил и из-за тебя я домой не смогла пойти, — надавить на жалость или совесть? Может, они там имеются? Где-то очень глубоко. Ведь пожрать купил и на дороге не бросил.

Макс откровенно надо мной смеялся и даже не скрывал этого. Если бы я тогда понимала, НАСКОЛЬКО забавно это звучало для него, сама бы истерически хохотала. Но тогда я и понятия не имела, кто он такой.

— Твой отец тварь и кретин… А ты сама за мной увязалась. Оставалась бы дома или в интернате своем.

— И ты вот так просто выкинешь меня? Жить на улице, побираться? Мы в ответе за тех, кого приручили, — сказала я.

— Я тебя не приручал и даже не собирался. Неверная цитата, мелкая. Поковыряйся в памяти и найди что-то поинтересней. Ты ж не только Экзюпери читала?

— Не только. Я вообще очень много читала. Значит, вышвырнешь в этот ливень?

— Почему бы и нет? Ты кто такая вообще? Я похож на благодетеля или волонтера, подбирающего бездомных животных?

Опять сравнил меня с животным. Сволочь. Повел раздраженно плечами, а мне стало страшно, что правда высадит возле метро, и я там буду дрожать, переминаясь с ноги на ногу до самого утра, а утром будет еще холоднее. Потом я проголодаюсь… Ненавижу голодать. Но ведь как-то можно его уговорить?

Танька, которая часто приносила с ночных "вылазок" через окно конфеты, шмотки и сигареты, всегда говорила, что мужики думают только одним местом. Конечно, меня трудно сравнить с блондинкой Танькой, у которой в шестнадцать лет грудь третьего размера и опыта с мужиками она лет с тринадцати набралась, но я могу попробовать. Правда, вряд ли получится заставить "работать" у него то самое место.

— Не похож. Ну, я могу иначе платить… Может ты… это… Я смогу, как и они… Домработницы твои. Мне говорили, что я ничего так под одеждой. Могу сейчас показать.

Быстро расстегнула пуговицы пальто, сбросила с плеч, впиваясь пальцами в змейку кофты. В ту же секунду Макс оттолкнул меня с такой силой, что я ударилась о дверцу головой, почувствовала, как пересохло в горле и сердце, словно бешеное заколотилось, отдавая пульсацией в виски.

— Дура малолетняя, совсем охренела? — зарычал мне в лицо. — Пошла к черту отсюда.

Мне показалось, что он меня сейчас ударит, и я быстро заморгала.

— Не ори. Поняла я. Не надо орать.

— Тоже мне выискалась, Лолита, бля. Давай, выметайся нахрен. Приехали.

Затормозил на обочине возле вокзала, вышел из машины и вытащил меня за шкирку. Сунул деньги в руку.

— На один день хватит, а то и на парочку. Всем так сразу не предлагай, а то возьмут. Оттрахают, идиотку, во все дыры и подыхать тут же оставят. Не посмотрят, что ребенок совсем. Как просила. Вокзал. Давай. Удачи.

— И тебе удачи, — чуть ли не со слезами выкрикнула я.

Сволочь безжалостная. Посмотрела на деньги. Ого. Неплохо. Мне не на пару дней хватит, а на неделю, если растягивать.

Как я и думала, ноги промокли моментально. Вода затекла везде, где только можно за считанные минуты, пока я добежала до какого-то навеса и, прислонившись к стене, перевела дух. Холод пробрал сразу же, закатился за воротник вместе с ледяными каплями и пролез между пальцами ног, которые мгновенно окоченели в мокрых носках. Я осмотрелась по сторонам. Все вымерло перед рассветом. Только поезда постукивают колесами и пыхтят.

Заметила бомжа, свернувшегося в клубок на газетке неподалеку и трех красоток в каких-то разноцветных искусственных полушубках, колготках в сеточку и высоких сапогах. У этих работа не кончается, как только задницы не отмерзают? Возможно, не успевают, потому что мимо проехал автомобиль и поморгал фарами. Одна из них отделилась от компании и через минуту укатила в неизвестном направлении.

Я поискала в кармане пачку с двумя сигаретами, которые спрятала, стащив со стола. Макса сигареты. Я такие никогда не курила, только отцовские без фильтра. Сунула одну в рот и попыталась подкурить отсыревшими спичками.

— Эй, ты. Вали отсюда. Это наше место.

Обернулась — красотки смотрели на меня исподлобья. Решила проигнорировать. Наконец-то подкурила и отвернулась, глядя, как перед носом с крыши навеса стекает вода.

— Ты, сучка малолетняя, оглохла? Мы сказали — вали отсюда.

Чем я им мешаю, я так и не поняла. Где они, а где я в своем пальто драном. Тоже мне, конкуренция. Но я все же немного отошла в сторону.

Проехала еще одна машина, тормознула возле них. Из тачки вышли два мужика. Один повыше, другой пониже. Оба в черных кожанках. Подошли к девкам. Голоса "бабочек" доносились до меня сквозь шум подъехавшего поезда.

— Это все, что есть к этому часу, Лис. Нет клиентов. Паршивый день.

— Не трынди, тварь. Ты мне со вчера еще должна. Давай бабки.

Повернулась к ним, наблюдая, как девки выворачивают карманы. Вдруг один из мужиков, тот, что пониже, посмотрел на меня, потом поднял воротник и направился ко мне.

Я вжалась в стену. Еще чего не хватало. Кому я здесь мешаю, блин? Стою себе, курю, никого не трогаю. Мне не нужны неприятности.

Коротышка поравнялся со мной.

— Кто такая? Что делаешь здесь?

— Брата жду, — затянулась сигаретой и посмотрела на типа. Чуть ниже меня ростом, а глаза мерзкие. Цинично мерзкие.

— Жди в другом месте или делись прибылью, — сказал он и осмотрел меня с ног до головы.

— Какой прибылью? Вы что?

— Лоха из меня не делай. Здесь моя точка. Так что делись бабками, минетчица малолетняя. За место платить надо.

— Да я брата жду. Вы что, дяденька? Я ж маленькая совсем. За меня срок дают.

Могло звучать убедительно: на девушку я еще не тянула, уж точно не в такой одежде.

— Врет, сучка, — крикнула одна из девок, — ее из мерса высадил мужик и денег дал. Я видела.

Коротышка резко схватил меня за шкирку и впечатал в стену.

— Деньги давай, тварь. Условия твоего труда позже обсудим. Первая выручка всегда мне. Сто процентов.

— Нет у меня денег, — упрямо поджала губы.

— А если я поищу, — он придавил меня к стене сильнее. Стало страшно, но отдавать деньги я не собиралась, — заодно косточки твои пересчитаю и проверю, насколько ты маленькая на ощупь.

Я начинала злиться и в то же время понимала — они меня здесь насмерть забьют, и никто не заметит. Деньги отдавать не хотелось. Я не любила отдавать мое. Не важно, что, даже пуговицу или булавку. То, что принадлежит мне, чужим никогда не станет. Я в интернате за свое до крови дралась и сейчас не отступлю. Нащупала в кармане перочинный ножик.

— Поищи, попробуй.

Коротышка заржал.

— Оборзевшая малолетка.

Резко ударил в живот, и я согнулась пополам, сильно сжимая деньги в кулаке.

— Пошел нахер, урод, нет у меня денег.

Он ударил снова, и я почувствовала, как меня затошнило, а потом, изловчившись, пырнула коротышку в ногу. Не смертельно, но очень ощутимо. Достаточно, чтоб он взвыл, а я дала деру.

— Сууукааа. Ну, сука.

Я бежала быстро, шапку сорвало ветром, а я, шлепая по лужам, неслась к входу на вокзал. Там точно есть менты или охрана. Коротышка и его дружок бежали за мной. Пока я не подвернула ногу и не прочесала по мокрому асфальту животом. Что ж я везучая такая? Тут же повернулась на спину, сжимая мокрыми пальцами ножик, намереваясь драться до последнего, но деньги не отдать. Коротышка склонился ко мне и несколько раз ударил по лицу, а Длинный поднял меня за волосы и держал, пока тот не разогнул мои пальцы и не выковырял купюры.

— Не хило насосала, больше чем наши шалавы за сегодня, — Лис сунул деньги в карман.

— А она симпатичная. Может, пусть на нас поработает? Сосать хорошо умеешь, девочка? За что тебе столько заплатили?

— Это мои деньги. Отдайте.

Теперь они ржали вдвоем.

— Борзая какая. Отмыть можно, приодеть и на другой точке поставить. Любители позеленее будут в восторге.

— Давай, в машину ее. Потом разберемся, куда пристроить.

Длинный пытался тащить меня к тачке, не обращая внимания на сопротивление. Еще немного — и у меня начнется истерика. Я задыхалась, отчаянно пытаясь вырваться и размахивая ножиком, пока коротышка не выбил его с такой силой, что пальцы на несколько секунд отнялись, а потом взорвались от боли.

— Я вас загрызу, горло перекушу, не трогайте меня. Ублюдки, — заорала, чувствуя, как Длинный пытается схватить меня, чтоб перекинуть через плечо. Я изловчилась и укусила его за запястье, а он тут же ударил наотмашь по губам и у меня из глаз непроизвольно брызнули слезы.

— Останешься без зубов и сосать станет удобнее, правда, платить меньше будут, — длинный заржал и все же перекинул меня через плечо.

— Бл**, Жора, нихрена себе, глянь, кто прикатил?

Длинный замер, придавив меня посильнее, чтоб не брыкалась.

— Какого хрена Зверю здесь надо в такое время?

Жора поставил меня обратно, удерживая за шкирку на вытянутой руке.

— Мне интересно, какого ему вообще здесь надо? Ствол есть?

— Нет. Дома оставил.

— Хреново.

— Не ссы. Может, пронесет.

Я посмотрела на того, кого они назвали Зверем, и сердце радостно подпрыгнуло — Макс вернулся. За мной.

— Здорово, Макс, зачем пожаловал?

— Девку оставь, Лис. Руки убери и отойди в сторону.

— Тебе какая разница? Не ты нас крышуешь. Девка наша.

Треск… очень характерный, и вой того, кому-то только что, кажется, сломали нос или челюсть. Коротышка стоял на четвереньках и матерился, зажимая лицо руками, сквозь пальцы сочилась кровь. Длинный выпустил мои волосы, но продолжал держать меня за шкирку, пятясь назад.

— Эй-эй-эй, потише, Зверь, потише. Это наша шлюха бабки не отдавала. Какого хера? Ты что, защитником малолетних сосок заделался? Говори, зачем пришел. Все мирно порешаем.

— Нечего решать. За ней пришел. Это моя девка.

Я смотрела на Макса, вытирая разбитые губы тыльной стороной ладони. Коротышка только поднялся с колен, намереваясь набросится на Макса сзади, но тот резко обернулся и уложил его обратно ударом ноги.

В руке у Длинного блеснуло лезвие.

— Уходи, Зверь, по-хорошему. Попишу и ее, и тебя.

Макс склонил голову к одному плечу, потом к другому, хрустя шейными позвонками.

— Отпусти, я сказал. Не люблю повторять дважды.

Длинный заржал, но очень неубедительно, фальшиво. Его рука, которой он сжимал меня за затылок, дрожала, как и нож в его второй руке.

— Вали отсюда, это не твоя территория. Нехрен здесь права качать. Мы не под тобой ходим.

— А трижды не повторяю вообще.

Я не успела понять, как Макс выбил у Длинного нож. Это было слишком быстро и неожиданно. Потому что в данный момент он просто методично превращал лицо Жоры в месиво, а тот орал и пытался спрятаться, закрывался руками, полз по асфальту, а Макс догонял, переворачивал на спину и снова бил, сначала по рукам, ломая кости, а потом снова в лицо.

— Я не знал, что девка твоя. Она стояла тут… Я думал, шлюха… Я… Зверь, пожалуйста, давай забудем, — он захлебывался кровью, кашлял, — Забирай сучку и забудем. Прекращай… Зверь… мать твою, ааааа.

Коротышка давно удрал, его машина, завизжав покрышками, скрылась из вида еще пару минут назад. Я снова посмотрела на Макса, который склонился над Жорой и опять замахнулся. Точнее, над тем, что было Жорой. Лица я там уже не видела. Сплошной синяк и кровавое месиво. Меня передернуло от ужаса.

— Макс, хватит, — закричала так громко, что уши заложило, заливаясь слезами и дрожа всем телом. — Ты же убьешь его. Не надо.

Макс повернул ко мне голову, и я увидела его взгляд — очень страшный, холодный, безумный, словно ему нравится то, что он сейчас делает. Взгляд психопата. Меня передернуло.

— Хватит, — едва шевеля разбитыми губами, прошептала я.

Он отшвырнул Длинного и пнул ногой, тот замычал, пытаясь встать, шатаясь на коленях, свернулся пополам и начал блевать на асфальт.

— Живи, мразь, ей спасибо скажи.

Макс подошел ко мне вплотную, тряхнул рукой, которой бил Жору. Сжимая и разжимая разбитые пальцы. Несколько секунд смотрел мне в глаза, потом достал платок из кармана и вытер кровь с моего подбородка.

— Цела? — вручил платок мне.

Я кивнула и только сейчас заметила, что его куртка порезана в нескольких местах на руке.

Макс пошел к мерсу, а я так и стояла на месте, продолжая молча реветь и боясь посмотреть на Жору, которого продолжало выворачивать наизнанку.

— Тебе нужно особое приглашение? — спросил Макс, и я, выдохнув, побежала к машине, забралась на переднее сиденье.

Какое-то время мы ехали молча, потом он привычным движением включил радио и посмотрел на меня:

— Скажи, ты всегда умудряешься за сутки вляпаться в столько неприятностей, мелкая? Или это особо счастливый день у тебя?

— Особо счастливый, — ответила я, все еще промакивая платком свои разбитые губы.

— Да ты везучая, я смотрю. Ходячий талисман.

Макс остановился у обочины и повернулся ко мне, наклонился и приподнял лицо за подбородок.

— Точно цела? Зубы не выбили?

Я открыла рот и показала ему зубы в жуткой улыбке на все тридцать два.

— Не скалься. Тебе не идет. Жить у меня будешь какое-то время. Что ты там умеешь? Гладить, стирать, жрать готовить? Вот этим и займешься. И чтоб не слышно тебя было и не видно.

Я быстро закивала, не веря, что он согласился.

— Спасибо. Я буду… я.

— Молчать. Когда я говорю — ты молчишь. Это правило номер один. Поняла? — он снял куртку и бросил на заднее сидение… Я замолчала, рассматривая порезы у него на руке. Ткань, хоть и черная, вокруг них казалась темнее.

— Поняла, я спрашиваю?

Подняла взгляд и посмотрела ему в глаза. Очень светлые. На зимнее небо похожи, только сейчас не холодные и не страшные, как там… когда Длинного бил.

— Ты оглохла?

— Ты сказал молчать — я и молчу. У тебя в тачке есть аптечка?

И в этот момент Макс расхохотался, а я вместе с ним, размазывая слезы по грязному лицу. Кажется, я выиграла второй раз. Но ведь будет отдача? "Обязательно будет" — пообещал внутренний голос.

Глава 9. Андрей (Граф)

Случайности не существует — все на этом свете либо испытание, либо наказание, либо награда, либо предвестие.

(с) Вольтер

Воспоминания

Полчаса назад я закончил тренировку в спортзале и сейчас, закинув сумку на заднее сидение, нажал на педаль газа и плавно двинулся с места. Запиликал сотовый, и я, убавив громкость на магнитоле, ответил.

— Да, Монгол…

— Граф, ты еще в качалке?

— Нет, вышел уже. А что случилось?

— Заскочи на хату на Королева, есть базар. Не по телефону.

Я нажал отбой и опять прибавил звук. Эта привычка осталась со мной навсегда. Мне всегда нравились скорость, дорога и музыка. Тогда их сочетание дарило ощущение свободы, а со временем — видимого покоя и сосредоточенности, когда нужно прогнать из головы лишние мысли.

Подъехав к перекрестку, свернул в переулок. На Королева находилась одна из квартир, в которой собиралась наши. Перешагнув порог, кивнул парням, сказав позвать Монгола. Какого черта ему понадобилось, понятия не имел, но задерживаться здесь я не собирался, так как были встречи поважнее. Весь этот фестиваль из сигаретного дыма, шума, блатных разговоров, разборок и драк, которые чаще всего разбавляли женский хохот и море алкоголя, сейчас меня не интересовал. Каждый из тех, кто находился здесь, сегодня-завтра закончит свою жизнь в канаве или на помойке с простреленной башкой: пушечное мясо, которое живет иллюзией ширпотребных боевиков. Пусть недолго, но красиво…

Я же давно осознал ценность холодного расчета и не затуманенного никакой дрянью рассудка. Расслабляться можно только там, где чувствуешь себя в безопасности, а это понятие уже стало относительным. Как и доверие.

Если бы я прошел вглубь, то так и не услышал бы за соседней дверью низкий смех, который прерывался звуками ударов. Здесь таким мало кого удивишь — чего можно ожидать от сборища молодых пацанов, которым подарили иллюзию, что они решают важные вопросы, выдали оружие и приправили все это травкой или выпивкой. В любой другой момент я бы даже не обратил на это внимания, но в тот раз я почему-то не мог просто развернуться и уйти. И спустя время понял, в чем была причина… Что стало тогда зацепкой. Это плач. Не стон, не крик, и не ругательства, а именно плач — надрывный и надсадный, так воют в отчаянии те, кто теряет последнюю надежду.

Так не могут вести себя ни отморозки, с которыми я имел дело, ни шлюхи, которые обычно здесь ошивались. Последние или, отрабатывая, имитировали дикие вопли страсти, или же молча терпели. Внутри, где-то очень глубоко, больно кольнуло. Такой плач я слышал много лет назад.

— Что за херня там происходит, Монгол?

— Вован и Добер решили отыметь какую-то девку. А ты что, хочешь присоединиться? Вроде не по этим делам. Или Графам тоже хочется грязной любви, а?

Я схватил его за ворот куртки, и, дернув на себя, проорал в лицо:

— Следи, бл***, за базаром, придурок. Все мозги уже про***али… — отшвырнул его от себя, впечатав в стену, и выбил ногой дверь.

В глаза ударил свет, который заставил вначале резко зажмуриться. Через несколько секунд я, окинув взглядом комнату, заметил на полу женскую сумку с разорванным ремешком, из которой рассыпались какие-то безделушки, перевернутую прикроватную тумбочку, пару пустых бутылок и скомканное пальто, которое свисало со спинки железной кровати. На заляпанном матрасе лежала девушка. Очень хрупкая, запястья настолько тонкие, что Добер удерживал их пальцами одной руки. Пряди светлых, мокрых от слез волос прилипли к юному, по-детски наивному лицу. Совсем девчонка. Не из тех, кто приходят сюда, чтоб отрываться. Мне хватило всего секунды, чтобы понять это. Вместо сотни слов — ее взгляд. В нем читалось то самое недоумение вперемешку с ужасом, когда ты не осознаешь и не веришь, что все это происходит на самом деле. Кажется, что это чья-то злая и жестокая шутка, что сейчас, в одно мгновение, ты просто проснешься, и все окажется ночным кошмаром. Белую кожу ярким контрастом оттеняли синяки и ссадины, из носа струйкой стекала кровь, а глаза… они были настолько опухшими от слез, что, казалось, ей больно даже от того, что она пытается изредка их открывать.

Вован — бритоголовый низкорослый отморозок, его сломанные уши и шрамы, которые прорезали всю голову и лицо, вызывали отвращения даже у пацанов — цепко держал ее ноги коленями. Он резко рванул юбку вверх, задирая ее на талию, причмокивая и скалясь в довольной ухмылке:

— Добер, а Черт нам круто подсуетил, товар уже распакованным доставил, хотя я бы и сам кайфанул и порвал на ней все… — с этими словами он резко раздвинул ей колени и провел пальцами по внутренней стороне бедра, — ну что, сучка, пришило время развлечься…

Она дернулась, выгибая спину, пытаясь свести ноги и, вырвав связанные запястья из руки Добера, инстинктивно прижала их к обнаженной груди. Сотрясаясь от рыданий, проваливаясь в панику и, задыхаясь от слез, начала умолять:

— Пожалуйста, не надо, я умоляю вас, не надо, только не это…

— Добер, ты слышишь, как эта сука скулит, — скрипучий голос Вована резанул по ушам, — нам понравится… Детка, мы будем нежными, расслабься и получай удовольствие…

— Пожалуйста, отпустите меня, я клянусь, что никому ничего не расскажу.

— Мне надоело это нытье. Вован, заткни ее…

Почувствовал, как к горлу подкатывает ярость. Та самая, не поддающаяся контролю, которого я всегда добивался. И именно в такие моменты ты понимаешь, что, дьявол раздери, но тебя можно чем-то пробить, от чего злость становилась еще сильнее.

— Совсем долбанулись, идиоты? Вы что творите? Отпустите девку, в кабаке за углом сговорчивых дохрена…

От неожиданности они резко повернулись в мои сторону и на секунду замерли. В глазах — испуг. Именно он в считанные моменты пришел на смену непониманию, что за беспредельщик решил им помешать.

— Граф, да не кипятись. Она сама пришла. Нефиг строить из себя целку. Хорошие девочки сюда не попадают… — попытка дать слабый отпор прозвучала жалко, но я понимал, что внутри они оба уже кипят.

— Я, бл***, сказал, оставили девку и умотали отсюда. Или снесу башку нахрен. Монгол — выведи этих идиотов, или будешь драить стены от их мозгов.

Последующие несколько десятков секунд словно растянулись во времени. За такие короткие мгновения можно увидеть, с какой скоростью сменяют друг друга в немой дуэли человеческие эмоции. Моя ярость — их ненависть, моя злость — их гнев, мое раздражение — их возмущение. И, обида, тихая и едкая, что пришлось послушаться, и поджав хвост, сделать, как я сказал.

Какими ущербными ублюдками надо быть, чтобы выбивать секс силой. В их случае лучше смерть, чем зона с такой статьей: там, в разговоре "по понятиям" у них не будет ни пушки, ни денег на откуп, только собственный зад как последняя разменная монета.

Из квартиры ушли все, и сейчас я смотрел на девушку, которая забилась в угол. Она стучала зубами и тряслась в ознобе, руки дрожали, словно ее вышвырнули голышом на мороз. Было в ней что-то такое невесомое, хрупкое, нежное, от чего мне вдруг захотелось рывком прижать ее к себе и долго гладить по тонким светлым волосам, успокаивая.

Она заметила, что я наблюдаю за ней, и готова была вот-вот забиться в истерике. Понятная реакция. Кто знает, кем окажусь я: ее спасителем или еще худшим кошмаром? Она натянула одеяло до самого подбородка, пытаясь, скорее, показать, что ищет защиты, чем прикрыться. Мне и самому было некомфортно, хотелось как можно быстрее со всем этим покончить. Одно дело — говорить с теми, кто понимает язык силы и приказов, а совсем другое — когда от тебя ждут поддержки. В первом случае каждый знает свою роль и даже сценарий, во втором все походит на полную импровизацию.

— Как тебя зовут?

— Ллл… Ллена — она еле справлялась с паникой, — пожалуйста… отпустите меня… я… я обещаю, — по щекам побежали слезы, она размазывала их по лицу, и они смешивались с кровью, которая только начала подсыхать…

— Лена, успокойся. Тебя никто больше не тронет. Иди, умойся, и я отвезу тебя домой… — я сделал шаг вперед и увидел, как она дернулась, позади была стена, но она пыталась еще сильнее вжаться в нее, чтобы отстраниться.

— Я буду молчать… я никому не скажу… Боже… Пожалуйста… Умоляю, отпустите… — она словно не слышала всего того, что я говорил ей, повторяя одно и то же.

Черт возьми. Вот только этого мне сейчас не хватало. Что с ней делать, ума не приложу. Я понимал, что ее нужно встряхнуть, вывести из ступора, в который она погружалась все глубже. Вышел из комнаты и направился на кухню. На столе куча стаканов и окурков, которые вываливались из жестяной банки с надписью "Кофе". В шкафу стояла бутылка виски — странно, как она до сих пор оказалась нетронутой. Сорвал акцизную марку, размышляя о том, откуда у Монгола элитное пойло, обычно они глушили какую-то паленую дрянь, и налил полбокала. Вернулся в комнату и быстрым, уверенным шагом направился к Лене.

Тогда она мне казалась испуганным и несчастным ребенком… я даже представить себе не мог, что спустя несколько часов буду смотреть, как она заплетает волосы в косу и думать о том, насколько красивые и огромные ее голубые глаза, точеные скулы и длинные ресницы, а спустя день, в суете привычных проблем и разборок, мне захочется снова ее увидеть. Бросить все к чертовой матери и поехать к универу. Забрать. Повезти в ресторан. Смотреть, как ест шоколадное пирожное, как улыбается мне и что-то рассказывает, поправляя светлые пряди за ухо, и понимать, что захочу увидеть ее и завтра, и послезавтра.

Я мог получить любую женщину, любую, без преувеличения, а захотел именно эту девочку. До дрожи, до навязчивого голода и ломоты во всем теле. Такую настоящую, не фальшивую, не тронутую гнилью столичной молодежи. Касался ее рук и меня простреливало от навязчивого желания касаться ее везде. Целовал в губы и понимал, что готов душу дьяволу продать, чтобы целовать снова и снова. Увидел впервые, как в наслаждении закатываются ее глаза, услышал, как она всхлипывает и выдыхает со стоном мое имя, почувствовал ее всю губами, пальцами, кожей… и увяз. Влип по самые уши. Я хотел ее рядом. Я хотел ее во всех смыслах этого слова. Двадцать четыре часа в сутки.

* * *

Я понимала, что все мои действия смешны и нелепы, упорно искала стог сена, в котором можно потеряться, но я далеко не иголка и, если будет нужно, то он спалит сено и найдет меня. Сейчас, спустя тринадцать лет, ему это стало нужно. Нам почему-то кажется, что если мы сменим номер телефона, место жительства и даже работу — то мы в безопасности. Пресловутый страус — классика на все времена, нестареющий бренд человеческого идиотизма. Когда-то я поступила именно так. Первое время мне казалось, что это идеальный выход из ситуации. Что никакого другого выхода у меня нет. Да, я сбежала от него, если это можно так назвать, но я так и не сбежала от самой себя.

Я даже надеялась в тайне, что ОН найдет меня и вернет обратно. Я хотела этого так же сильно, как и нашего ребенка. Я еще верила в чудеса. Наивная.

Ведь мой мужчина такой сильный, могущественный, почти Бог или Дьявол. Только я не учла одного — для того, чтобы искать, нужно иметь желание найти, а у Андрея Воронова гордость стояла превыше этих самых желаний, если оно, это желание, вообще у него было, и через время я начала его за это ненавидеть. За то, что живу в шикарной квартире, купленной на деньги его отца, за то, что Карина ходит в частную школу, которая не по карману "простым смертным", а я работаю в престижной редакции и на мой счет каждый месяц "капает" одна и та же сумма на протяжении всех тринадцати лет. Я ненавидела и его, и себя. Меня купили, точнее, мое молчание и обещание не претендовать на кусок империи Вороновых. А я и не собиралась. Я просто его любила. Я так безумно любила, что до сих пор вздрагиваю от этого имени, до сих пор не слушаю музыку, напоминающую о нас, и до сих пор так и не смогла никем его заменить. Я не хотела от них брать ни копейки. Но я взяла. Да, взяла, когда поняла, что никто меня искать не будет, что он уехал, а я, как в дешевом сериале, осталась одна с ребенком на руках. Мне нужно было кормить дочь и думать о ее будущем, а не возвращаться к тетке в деревню с приплодом и позором. Иногда под утро, когда в очередной раз не могла заснуть, несмотря на усталость, я думала о нем… Не проходило и дня, чтоб не думала. Все тринадцать лет. Старалась и не могла его забыть, да и как забыть, когда Карина так на него похожа? Не только внешне, но и характером. Бесконечное напоминание. Да и никто не мог сравниться с ним ни в чем. Очень редко мужчина может сочетать в себе все, что могла бы пожелать женщина. Даже сейчас я это понимаю. Особенно сейчас — с высоты возраста и опыта. С высоты других отношений, других мужчин и осознания, что не способна я еще кого-то полюбить. Да и не бывает любви. Наивная Леночка Градова в нее верила, а я уже давно — нет.

Мне не повезло, что свой жизненный опыт я начала с самой вершины. Я словно вырвала из контекста жизни самый интересный и яркий момент и теперь не могла наслаждаться пресной повседневностью. Мне показали сказку, а жить оставили в реальности. Хотя даже сказка стала кошмаром, когда я поняла, с кем связалась, поняла, что во всем огромном городе я умудрилась стать любовницей сына одного из самых страшных криминальных авторитетов, и нужно сказать спасибо, что я вообще жива осталась.

Возможно, Каринка и была моим спасением. А то нашли бы меня завернутой в полиэтилен где-нибудь на берегу речки, а может, и не нашли бы вообще никогда.

Наше знакомство… Так не начинаются красивые истории, так обычно начинаются страшные рассказы о том, как не должны вести себя глупые, маленькие девочки, которые оказались в стае волков и долго не замечали их оскал под овечьей шкурой и мишурой "а-ля крутые, но милые парни".

Как и многие провинциальные простушки я, раззявив рот, смотрела на ночные огни столицы и мечтала о том, как она, столица, распахнет мне ласковые объятия. Кто мог подумать, что это просто красиво замаскированное болото разврата, похоти и пороков, которое так и ждет, чтоб сожрать тебя.

Я влипла в неприятность в первую же неделю своего пребывания здесь. Девчонки потащили меня на вечеринку к своим знакомым. Выпивка, закуска, танцы и мальчики с крутыми тачками и бабками. Мне обещали знакомство с золотой молодежью, а попала я в компанию отморозков, которые возомнили себя хозяевами вселенной. Меня познакомили с неким Чертом. Очень симпатичным, с виду интеллигентным парнем, у которого, как оказалось потом, было две судимости.

Ближе к полуночи я сказала, что мне пора домой и он предложил отвезти меня. Конечно же, я огласилась. Ведь это Нинкин знакомый и все его знают. Оказалось, его не знал никто, даже сама Нинка. Помню, что вышла с ним, а уже через пару минут сидела со связанными руками в его машине и с собственными трусами во рту. Не знаю, почему он меня не изнасиловал еще там, я хорошо помнила, как его ледяные пальцы трогали мои ноги и рвали на мне трусики, вызывая во мне чувства панического ужаса с омерзением.

Он привез меня на квартиру к своим дружкам. Как трофей. Ублюдок за этим и поехал на свою вылазку — притащить им игрушку и развлечение на вечер. Он выдернул "кляп" из моего рта, чтобы наслаждаться моими криками. Это атрибутика самого шоу. Я рыдала и умоляла отпустить меня, захлебывалась слезами, но всем было наплевать. Они были под кайфом и под алкоголем, весело улюлюкали, когда Черт тащил меня через гостиную в дальнюю комнату бывшей коммуналки.

А потом начался ад, меня хлестали по щекам, рвали на мне одежду, лапали до синяков, швыряли от одного ублюдка к другому. Они красочно расписывали, что сделают со мной, как долго и каким способом. Я была девственницей и от ужаса погрузилась в состояние, близкое к шоку, мне хотелось умереть на месте, мне хотелось орать, а я только тихо плакала, всхлипывала и просила отпустить, когда мне давали пощечины. Приказывая открыть рот, пихали в него пальцы, разбивая губы и обещая отыметь меня. По очереди. Мне понравится. Мне нужно быть послушной шлюшкой и тогда, может быть, мне заплатят. Я же знала, что после того, что эти твари со мной сделают, я покончу с собой, знала, что не переживу этого. Не выдержу насилия. Мне до сих пор кажется, что я была способна повеситься прямо там, на батарее под высоким потолком. Потом, спустя годы, я все еще буду с ужасом вспоминать эти моменты, потому что насилие — это страшно. Это хуже убийства. Это изменение психики навсегда. После него ты становишься другим человеком. Мне хватило и тех нескольких жутких минут, чтобы иногда по ночам видеть их рожи в кошмарах.

Они не успели, просто не успели, потому что ОН не дал. Появился в самый последний момент и запретил меня трогать. Вот так просто. Иногда чужую силу чувствуешь каждой порой тела и при этом человеку не обязательно ее показывать физически.

Его сила ощущалась в одном взгляде. Он смотрел на них, чуть прищурившись, а они поджимали хвосты, как облезлые шакалы, становились словно меньше ростом. Его боялись. Боялись настолько, что не смогли промычать ни слова. А я тряслась в углу, кутаясь в одеяло, содранное с железной кровати, на которую ублюдки периодически меня швыряли. Я смотрела, сквозь слезы на парня, которого отморозки называли Графом, и который, прикрыв за ними дверь, сделал пару шагов ко мне. Я инстинктивно вжалась в стену, не зная, чего ожидать и от него.

Поднял руки, разворачивая ладонями ко мне, показывая, что не тронет и ушел на пару минут, а потом вернулся со стаканом виски и заставил меня выпить. Я слышала его голос… сквозь слезы продолжала умолять отпустить меня, а он вытирал платком кровь с моего лица, приложил лед к синяку и дал сигарету. Я никогда раньше не курила и от первой затяжки закашлялась, парень тут же отобрал ее, а я смотрела на него и не могла отвести взгляд. Возможно, кто-то решит, что это было влечение к своему спасителю. Девочка встретила рыцаря в блестящих доспехах, но нет… Я подсознательно чувствовала, что этот человек, может, и спас меня от насилия, но способен на более ужасные вещи, чем банальная групповушка. Более того, уже тогда я понимала, что все эти отморозки ему подчиняются.

Просто у него были ошеломительные глаза. Когда он сидел рядом и заставлял меня опустошить бокал с виски, я смотрела в них и запутывалась… я словно погружалась в эти зрачки и темно-коричневую радужку. Бархат с золотыми вкраплениями. Какой-то дьявольский омут с оттенком грустной наглости и вежливого, но властного напора. Человек, который получает все, чего пожелает. Тогда я впервые подумала, что если он меня захочет, то я буду готова отдать все.

Мгновенное осознание вспышкой… Несмотря на то, что все еще куталась в одеяло, а подбородок подрагивал после истерики, мое сердце уже пропускало по удару, пока он осматривал мой синяк и ссадины на руках, что-то говорил, а я слушала голос и успокаивалась.

Он все время смотрел мне в глаза. Пристальный взгляд, слишком пристальный, который проникает сквозь кожу и заставляет мелко подрагивать от напряжения. Позже я узнаю, какими разными могут быть эти глаза. Светлыми и нежными, яркими и злыми, черными от ярости или страсти. Я влюбилась в них. Именно в его глаза… потом уже во все остальное. Чуть позже.

Андрей спрашивал у меня, кто я и как оказалась в машине у Черта. Видимо, он считал меня одной из легкодоступных идиоток, которых пачками привозили в это место и имели всем коллективом. Он сильно удивился, когда понял, что я далека от всего этого, я просто, как дурочка, поверила, что незнакомый парень подбросит меня домой. Возможно, именно это тогда и привлекло его во мне. Эта наивность и детская непосредственность. Я верила людям, верила в людей и хотела мира во всем мире. Таких, как я, жизнь обычно топит в первом же болоте и выжигает все иллюзии волдырями самых нелепых и болезненных ошибок. До шрамов. Чтоб запомнила. Навсегда. Жизнь не любит наивных и слабых, она, как и любая жестокая, хищная тварь, чувствует жертву и тут же ставит на колени, тыкает лицом в грязь. И ты либо ломаешься окончательно, либо чему-то учишься.

Меня выдернул из этого самого болота Андрей. Мы тогда проговорили до утра. Я так и сидела в своем одеяле, а он рядом с пачкой сигарет и бутылкой виски.

Такой красивый, с гладко выбритым лицом, аккуратно зачесанными назад черными волосами, дорогими часами на запястье и печаткой на среднем пальце правой руки, с цепочкой с крестом на шее и татуировкой ворона на внутренней стороне руки, чуть ниже сгиба локтя. У меня было время рассматривать его в тусклом свете лампы, и чем больше смотрела, тем больше хотелось смотреть.

Утром Андрей послал кого-то из парней, кстати, тех самых… ко мне в общежитие за вещами. Когда я причесывалась в коридоре и заплетала растрепанные волосы в косу, он облокотился о косяк двери и смотрел на меня через зеркало… а у меня мурашки шли от его взгляда по всему телу и хотелось провалиться сквозь землю, потому что казалась себе ужасно жалкой с этим синяком на скуле, размазанной тушью, которая так и не смылась — "ленинградская" термоядерная, выедающая глаза и оставляющая потеки.

Он не спросил мой номера телефона в общежитии, не назначил новую встречу. Девчонки уверили меня, что Графу ничего не нужно, у него таких, как я, вагон и маленькая тележка, чтоб я забыла. А я… я уже мечтала о том, как увижу его снова. Думала о нем каждую секунду и перебирала каждое слово, сказанное мной и им, отыскивая малейший намек на то, что между нами возможны отношения.

Но Андрей Воронов не разговаривает намеками, а просто берет то, что хочет. Он приехал на следующий день к университету и забрал меня после учебы, накормил в ресторане и увез гулять. Кататься по Москве на его автомобиле. Я рассказывала ему, что так и не видела город, потому что не было на это времени, рассказывала, как мечтала приехать в столицу и целыми днями бродить по улицам.

Мы то много разговаривали, то молчали, глядя друг другу в глаза. Он выбирал из моих волос запутавшиеся обрывки листьев, пропуская пряди между длинных пальцев, поглаживая синяк на скуле, а я снова терялась в его глазах. Смотрела на чувственные губы и думала о том, чтобы я почувствовала, если бы он меня поцеловал. Как он целуется вообще…

На следующий день он опять приехал за мной, и я видела, как девчонки столпились у окна, наблюдая, как я сажусь к нему в машину. Андрей водил меня по набережной, а я ела мороженное и смотрела, как осенние листья падают в воду, кружатся и заворачиваются в смерчи, бросаясь нам под ноги.

Я осмелела, дурачилась, испачкалась мороженым, а он вдруг притянул меня к себе за затылок и набросился на мой рот. Мороженное полетело к чертям на землю, а мы целовались, как ненормальные. Говорят, что когда не умеешь целоваться, то чувствуешь себя неопытной дурочкой. Боже. Мне было некогда о чем-то думать, о каком-то опыте, что-то анализировать, я задыхалась, зарываясь в его волосы и притягивая к себе, кусая губы в ответ, ударяясь зубами о его зубы и дрожа всем телом. Это были не поцелуи, а безумие в чистом виде, со стонами и всхлипами, диким, примитивным желанием отдаться ему прямо там… на набережной у стены, под мостом. Никакого стыда и скромности. Он ласкал меня пальцами, проникнув под юбку и трусики, закинув мою ногу к себе на бедро, пока не довел до моего первого в жизни оргазма, глядя, как я закатываю глаза и запрокидываю голову, всхлипывая его имя, но не взял… Взял на несколько дней позже в своей шикарной квартире, прямо на полу в прихожей, на наших, сорванных в бешеном порыве, вещах.

Многие описывают свой первый секс как нечто ужасное, или слишком банальное и пошло-неприятное, но у меня все было иначе. У меня был фейерверк, дикое сумасшествие. Андрей терзал меня часами до самого утра, пока я не охрипла от стонов и криков и не уснула голая и обессиленная прямо на пушистом ковре в гостиной у камина, прикрытая пледом, уютно устроившись у него на груди.

Все последующие несколько дней мы занимались сексом, как голодные, взбесившиеся животные, где попало: в машине, в туалете кафе, в парке у дерева, на черной лестнице моего универа, во всех углах его квартиры. А еще через неделю я переехала из общежития к нему. В сказку. В самую настоящую красивую сказку, где я чувствовала себя безумно счастливой.

Я с ума сходила от страсти. Это было помешательством. Коротким замыканием.

Моя первая любовь, мой первый мужчина, мое первое разочарование, моя единственная боль, которая никогда не пройдет. Самое красивое, что я могу вспомнить в своей жизни и одновременно с этим — самое ужасное. Я просто не понимала и не знала, кто такой Андрей Воронов и насколько мы далеки друг от друга. Утопичные отношения, утопичная любовь. Невозможная и не нужная ему… и его папе, который хотел для сына иного будущего, нежели тупая деревенская шлюха. Так он назвал меня в нашу первую и последнюю встречу.

Любовь слепа настолько, что она не видит ничего, кроме собственного счастья. Более того, она не хочет верить в то, что это счастье недолговечно. Нам кажется, что так будет всегда… а потом, когда понимаешь, что ничего вечного не существует, становится больно… но нет ничего больнее прерванной любви. Оторванной с мясом, когда все недосказано, недоплакано, недоделано и не завершено логически.

Сейчас я смотрела на дисплей своего телефона с сохранившимся номером и вспоминала, как звучит его голос спустя тринадцать лет, понимая, что мое сердце реагирует на его звук, как и раньше, а в животе порхают бешеные бабочки с оборванными крыльями. Что ж вы мечетесь, проклятые, неужели вы так и не засохли от разочарований? Захотелось выпить серной кислоты, чтобы их разъело.

Стало страшно, что я не готова его увидеть. Совсем не готова, потому что для меня он все тот же первый, единственный и все еще любимый.

Помимо естественного страха перед Савелием Вороновым, который тринадцать лет назад сказал, что если я не оставлю в покое его сына, из меня на живую вырежут ребенка, а также расчленят всю мою семью, а мне пришлют их глаза в картонной коробке. И чтоб я поверила, они подожгли дом моей тети. В пожаре сгорела ее собака, нажитое годами барахло и мои надежды с иллюзиями. Конечно, спустя время дом отстроили на деньги Савелия Воронова, а моя тетя возненавидела меня и называла не иначе, как "бандитская подстилка". В деревню я больше никогда не ездила.

Тогда я и поняла, насколько хожу по краю и чем рискую… Какой человек жил рядом со мной целый год и какое он чудовище. Особенно поняла после того, как Андрей даже не попытался меня найти. Для него оказалось достаточно прощальных слов, написанных в истерике после того, как мне позвонила тетя и рассказала о пожаре. Ему хватило лживых, сухих прощальных слов и наспех придуманной истории о другом мужчине. Неужели достаточно пары строчек, чтобы зачеркнуть год сумасшедшей любви и просто уехать, даже не увидевшись со мной? Потом, спустя время, я поняла, что, скорее всего, Андрей сам таким образом избавился от меня. Все банально и просто. Я ему надоела, и папа помог. Но ведь рано или поздно даже самые отмороженные самцы хотят увидеть свое потомство. Каким-то образом Андрей узнал о Карине и решил ее найти. В том, что он хотел увидеть меня, я сильно сомневалась.

Но мы увиделись… И я поняла, что ни тринадцать, ни двадцать лет, ни даже столетие не могут вычеркнуть из моей памяти его запах, прикосновения и его взгляд… В голове почему-то зазвучала та самая песня, под которую он так часто любил меня в моей "сказке" и которую я не слышала ни разу за все эти годы. Наша песня. Так он называл ее когда-то.

Глава 10. Савелий (Ворон)

Всегда помни, что толпа, рукоплещущая твоей коронации — та же толпа, которая будет рукоплескать твоему обезглавливанию. Люди любят шоу.

(с) Терри Пратчетт

— Ворон, позже расскажу. Пусть приступ стихнет.

— Подыхать пока не собираюсь. Давай, не тяни.

Афган смотрел, как худенькая светловолосая женщина в белом халате закатала рукав рубашки Савелия чуть выше локтя и перетянула жгутом. Фаина, дочь старого друга Ворона. Сирота. Сава вырастил ее вместе с Андреем, как родную. Говорит, задолжал Медведю много, а долги надо возвращать. Медведь мертв, значит, вернет его дочери. Фаина считалась членом семьи. Сава купил ей клинику, и та очень часто проводила там операции, которые нельзя было проводить в обычных городских. Операции, которые нигде не фиксировались, лечение, которое тщательно скрывалось. Выезжала по вызову после перестрелок и поножовщин. Талантливая. Умненькая. Ручки золотые. Пожалуй, лучший молодой хирург области, не оценили ее по достоинству в своем кругу, но она прекрасно обошлась и без общественного признания. В свои тридцать пять многого добилась без протекций Ворона. Клинику с нуля подняла на европейский уровень, к ней приезжали даже из-за границы. Ей бы и не нужны были деньги и связи Ворона, но Фаина лечила всех, и тех, у кого этих денег не было. Всегда говорила, что ее цель не в этом. Клятва Гиппократа самая священная в мире, который полон жестокости и детской смертности. Поэтому Ворон спонсировал ее благотворительность, и она не отказывалась. Хорошая девочка. Несчастная, со своей личной трагедией, одинокая, но хорошая. Афган и сам любил ее.

— Не сейчас с рассказами. Тебе нельзя нервничать, — Фаина набрала в шприц лекарство и, подняв его вверх, пустила несколько капель в воздух. Сава улыбнулся. Мягко, особенно. Он всегда на нее так смотрел, как на солнышко. Говорил, что не было у него дочери, а жизнь иначе распорядилась.

— Командуешь стариком, девочка?

— Нет, забочусь о тебе.

— Давай, дочка, коли быстрее. Никак не привыкну к иголкам этим.

Храбрится Ворон, старается держаться, а сам синий весь — и губы, и кожа. Проклятая болячка таки начала прогрессировать.

С сыном, видать, поскандалил. Вырос пацан, вышел из-под контроля и хватка отцовская, волчья. Он сам еще об этом не знает, а Афгану со стороны виднее, он Саву с самых истоков помнит. Если Ворон не смягчится, найдет коса на камень. Пацан в сторону отойдет, такие, как он, под кем-то ходить не станут, а это крах. Андрей сможет достойно продолжить дело Ворона и заставит себя уважать, но кто будет воспринимать всерьез государство, в котором идет гражданская война? Сила в единстве, а не в желании перетащить одеяло. Ворон хоть и умный, но не понимает, что мальчик вырос и щенячьей порции ему мало. Пора допустить к общей кормушке, а то и во главе поставить.

Ворону плохо еще по дороге стало, из машины вынесли ребята, сам идти не смог, уложили в кабинете на диване, пооткрывали окна. В помещении теперь стоял церковный холод, а тот все равно испариной покрывался. Пахло лекарствами и спиртом. Рассказывать сейчас о разборках с азиатами и про расстрел семьи Толяна не самое удачное время, но Ворон должен знать и отреагировать.

Игла беспрепятственно вошла в вену, начальник охраны бросил взгляд на Саву, тот прикрыл глаза. Конечности опять скрутило судорогой, и он стиснул челюсти. Фаина положила пустой шприц на тумбочку и закрутила бутылку со спиртом, поглядывая на Саву, растирая его сведенные спазмами пальцы, а Афган покачал головой:

— Плохи твои дела, Ворон. Долго скрывать хворь не получится. Скоро слухи пойдут.

— Особо болтливым языки поотрезаю, — глухо простонал Савелий и болезненно поморщился.

— Дело не в языках, Сава, а в том, что похудел ты, осунулся, одышка и приступы зачастили. На препаратах долго не продержишься, скоро в кресло инвалидное пересядешь. И ты, и я знаем об этом.

Ворон приоткрыл глаза.

— Как пересяду, тогда и позлорадствуют, а пока что рассказывай, что там стряслось. Помоги подняться.

Афган поправил подушку и приподнял друга под руки, устраивая поудобнее на диване. Савелий весь дрожал и истекал потом, Афгану это не нравилось. Судорога не отпускала, он с тревогой посмотрел на Фаину.

— Полегчает минут через десять, — та ободряюще улыбнулась Афгану и повернулась к Саве. — Тебе бы покой и отдых. Нельзя вот так…

Фаина смахнула платком пот со лба Ворона, а Сава сжал руку молодой женщины за запястье.

— Покой нам только снится. Спасибо, моя девочка. Ты когда в гости приедешь, порадуешь?

— Клиника расширяется, не успеваю я. Ремонт затеяли, достраиваемся. У меня люди все в одном крыле толпятся. Мест нет. Лабораторию переносим.

— Бюджетников вытолкай и место появится.

— А куда я их? У них ни копейки, ты же знаешь, в областных и городских помрут они. Все равно платить надо. А у меня детки с черепно-мозговыми, с переломами. Как я их на улицу?

— Добрая душа. Солнышко наше, — Савелий снова улыбнулся. Видно было, что блажью считает, но не перечит и восхищается.

— В следующие выходные — ничего даже слышать не хочу.

— А в следующие обязательно. Детское откроем как раз, и я к тебе на неделю приеду.

Фаина поправила выбившуюся из узла на затылке прядь русых волос. Ее светло-серые глаза сосредоточено рассматривали пациента, пока тот пытался согнуть и разогнуть пальцы.

— Обещаешь?

— Обещаю. Мне пора, — наклонилась, поцеловала Савелия в висок, — я оставила лекарство, но там по предписанию. Сегодня постельный режим. Через два дня ко мне приезжай — анализы нужно сдать. И никакой нервотрепки, и никакого коньяка, — пригрозила пальцем, — я проверю.

Она попрощалась с Афганом и, снимая на ходу белый халат, пошла к двери.

— Ей бы мужа хорошего и детишек, а она, чертов фанатик, больницей своей занята.

— Каждому свое, Сава. Она этим живет. Сам знаешь… она уже пробовала и мужа, и детишек.

Ворон наконец-то согнул и разогнул пальцы рук. Удовлетворенно закряхтел и сел на диване, нащупал ногами тапки.

— Плесни-ка мне любимого "армянского" пятизвездочного.

Афган подошел к бару, достал бутылку конька. Налил в бокалы совсем немного и протянул один Ворону.

— Тебе бы не мешало повременить. Слышал, что Фая сказала?

— Кто не курит и не пьет — тот здоровеньким помрет, а это, мать вашу, обидно. Сольешь меня ей — уволю.

— Я сам на пенсию уйду.

— Я тебе уйду. Так что там? Давай, хватит тянуть.

— Азиаты подтягиваются, Ахмед три дня назад приехал с головорезами своими. Я пробил — там вроде секс-трафик налаживают. Насчет дури пока тихо, но сам знаешь, он дело Камрана продолжит — это их семейный бизнес. Царь им там малину подпортил основательно, но они уже оклемались, видать. Скоро каналы начнут пробивать, если уже не начали.

— Царя не Ахмед замочил. Это кто-то из своих. Хотя эта тварь хитрая, мстительная, может, и замешан. Душно-то как.

— Все окна открыты, на улице плюс пять. Хреново тебе, Ворон. Пора с сыном не в строгого воспитателя играть, а серьезно разговаривать.

Ворон криво усмехнулся:

— Думаешь, в ящик сыграю и трон не передам наследнику?

— Думаю, что на трон посадить кого угодно можно, а заставить уважать — это уже другое дело. Заслужить надо. Ты его за бортом держишь в спасательном жилете, а пацан плавать умеет. Соображаешь, Ворон?

— Не дурак. Соображаю, — Савелий опустил рукав рубашки, — он про дочь узнал. Ощерился. Скалится.

— Это такая иголка, которую в стоге сена не спрячешь. Рано или поздно узнал бы.

— Ничего, перебесится.

— У нас нет времени на "перебесится". Семью Толяна замочили вчера ночью, Ворон. Всех порешили. Жену изнасиловали, голову отрезали и детей обезглавили. Распотрошили, как свиней на бойне.

Савелий сжал кулаки с такой силой, что хрустнули кости.

— Твою мать. Кто?

— Сараевские. Мы недавно их барыг слили. На нашей территории ошивались, наркоту по школам распихивали. Теперь червей кормят на свалке за городом. Видать, Михай решил яйцами тряхнуть и, типа, отомстить.

— Живодеры хреновы. Оборзел Михай, страх потерял. Будем кастрировать, чтоб не тряс.

— Ответка сейчас нужна, Ворон. Ребята волнуются.

— Знаю. Будет им ответка — такая, что все проблюются.

— Пора Андрея в курс дела вводить и людей с ним знакомить.

— В разборки братвы вмешивать? — Сава залпом осушил бокал.

— Стаей волков можно управлять только если с ними гнилые кости обгладывал и добычу валил. Сам валил и делился со своими. Чистеньких вожаками не выбирают, Ворон. Сам знаешь. Так что решай — или все под твоим контролем, или он с цепи сорвется и в стороне окапываться начнет. Окопы легко могут стать могилами.

Ворон откинулся на спинку дивана и сжал пустой бокал двумя руками.

— Да знаю я все.

Потом повернулся к Афгану.

— Страшно мне, понимаешь? Нет у меня никого больше. Ничего и никого. В этой гребаной проклятой гонке я всегда был одиночкой. Ради него все. Если сына схороню — смысл тогда в чем?

* * *

Савелий Воронов создал свой, личный мир. Четкая иерархия. Жесткая дисциплина. Свод правил, который не обсуждается — только в таком случае ты можешь быть его частью. А второго варианта нет — отсюда не уходят…

Он выбрал для себя путь криминала. Он шел по нему не один десяток лет, шаг за шагом превращая его в крепкий фундамент. Несмотря на свой почти детский возраст, это было осознанное решение. Его личный выбор. Приправлен горечью, отчаянием и невыплаканными слезами по погибшим родителям, которых расстреляли, как скот, у него на глазах. Он оказался один на один с миром, который его ненавидел и поставил на нем позорное клеймо сына врагов народа. Пройдет не так много времени, прежде чем он все реже будет слышать собственное имя, ведь все буду звать его просто Вороном.

Свою личную боль и озлобленность Савелий Воронов выплескивал в преступлениях. Это был его персональный протест. Против той гнилой и протухшей власти, которая возомнила себя палачом. Которая решила, что имеет право делить людей на избранных и второсортных, истребляя последних как жалкое отребье, упиваясь ощущением своего грязного величия.

Он начал с мелких краж. Дальше примкнул к шайке таких же "отрицальщиков" и вместе они промышляли грабежами, аферами, мошенничеством, выбивали долги и развязывали языки. Но он никогда не стал бы тем, кем является сейчас, если бы ограничился опытом уличного хулигана.

Все закончилось так же, как и тысячи других таких же историй — одна из проделок привела его прямо в следственный изолятор, к оперуполномоченному уголовного розыска. Представителю той самой системы, которую он ненавидел до удушливой дрожи и физической тошноты. И когда в ответ на предложение стать "стукачом" следователь Никифоров получил смачный плевок в лицо, Воронов тут же отправился в карцер, услышав вслед: "Я сгною тебя, тварь… Отсюда ты на своих ногах не выйдешь…".

Афган был единственным, кто знал о Вороне все, потому что его работа на Саву исчислялась не только годами, но и количеством дырок в теле, когда прикрывал его собой еще задолго до того, как Ворон стал тем, кем сейчас.

Когда Ворон очнулся, то понял, что его окружает темнота. Он неистово тер глаза, до боли напрягая мышцы и пытаясь увидеть окружающий мир. Но картинка оставалась такой же — черная безграничная темень, окрашена отчаянием и последним выдохом надежды.

Потеря зрения. Никаких прогнозов и полное равнодушие врачей. Кому интересен малолетний выродок? "Оклемался — а дальше не наши проблемы…"

Болезнь — это последствия тех самых времен, когда Саву били кирзовыми сапогами по голове. Долго били, но так и не убили.

А потом был суд. Вернее, его жалкая видимость. И приговор, известный еще до начала всего этого фарса. Пять лет колонии для несовершеннолетних. Вот так ломаются жизни — в маленьких комнатах с обшарпанными стенами. Пара фраз, монотонный голос, скучающий вид и равнодушно-усталое "суд признал обвиняемого виновным".

Савелия волокли по коридору в наручниках, натянув на голову грязный мешок, прямиком в ад. Никому не было дела до того, что заключенный идет, еле держась на ногах, выставляя руки впереди себя, и пытается не потерять равновесия. Он шел молча, не проронив ни слова, все силы направляя на то, чтоб не упасть и не дать ублюдкам еще одной возможности пнуть себя под ребра.

Уважаемый следователь перед выходом на пенсию, решил совершить свой последний акт вендетты — подлый и низкий, так как понимал, что ответного удара ждать не от кого. Последнее упоение властью перед выходом на покой. Когда последующий день станет похож на предыдущий. И каждый из них будет приближать его к старческому маразму и косым взглядам родственников, которые ждут не дождутся его смерти, чтобы начать делить квартиру в спальном районе.

"Зона для малолеток" — это место больных амбиций, юношеского максимализма и особой извращенной жестокости. Потому что лидером становится тот, кто сильнее. Кто-то назовет это законом джунглей, но животные не убивают друг друга ради потехи или самоутверждения, они делают это для того, чтобы выжить.

Здесь же каждое слово, взгляд, жест и даже вздох были направлены на то, чтоб сломать, разрушить, унизить и вывернуть наизнанку. Убить внутри человека то, что все привыкли называть личностью. Из этих стен никто не возвращается прежним.

Стадный инстинкт… никакого сочувствия, жалости или лишних вопросов. Свои неписанные правила, понятия и обряды, которые каждому дают возможность отомстить за перенесенное унижение. Установленные кем-то законы не нарушались, и не будут нарушаться годами, так как позволяют ощущать стабильность — то, что каждый из них потерял навсегда. С того момента, как попал за решетку. Испытание на прочность. Один шанс доказать, что ты не слабак. Без права на ошибку.

Савелий Воронов хоть и не видел, кто стоит за его спиной, но чувствовал угрозу, ощущая затылком дыхание опасности. До нервного покалывания в кончиках пальцев и напряжения, которое сковывало тело и одновременно заставляло подготовиться к удару. Не прошло и минуты, как он, ловко присев и увернувшись от кулака, который со свистом летел в его сторону, резко развернулся и, вытащив из-под воротника заточенный карандаш, воткнул его в невидимого ему противника. Четко. Резко. Со всей силы. Движения отточены, словно после многолетних тренировок.

Через несколько минут его опять тащили в карцер под истошные вопли "вожака" по кличке Слон. Тот корчился от боли, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, что причиняло еще большие мучения, и захлебывался в собственной крови вперемешку с пеной и блевотиной. Безуспешно пытался выдернуть из шеи остро заточенный карандаш, чем вызывал неподдельный ужас в глазах тех, кто до теперешнего момента считал его своим авторитетом. Ни один из сокамерников не пытался помочь, не звал охрану, не проявил беспокойства — просто молчаливое наблюдение за тем, как корчится и подыхает тот, кого всегда считали сильнее себя. И можете не сомневаться, в душе каждый из них улыбался, наслаждаясь садистским триумфом.

Молва о том, что "новенький", даже будучи слепым, нанес Слону настолько точный удар в основание шеи, пробив трехею, разнеслась за считанные минуты. Никто не знал, откуда он появился, но все понимали, что от этого хрупкого на вид, но необычайно хваткого звереныша, лучше держаться подальше.

Прошло не так много времени, и Ворон со своим врожденным чутьем ситуации, выносливостью и бесстрашием сплотил возле себя других заключенных. Он с первой секунды показал, что пришел диктовать собственные правила, и это не обсуждается.

А через несколько недель к нему вернулось зрение. Правда, сообщать об этом он не торопился. Когда другие уверены, что ты слеп и не способен за ними наблюдать, ты можешь увидеть намного больше.

Через пять лет на свободу вышел вышколенный матерый манипулятор, который не только научился блестяще вести людей за собой, но и имел четкий план действий и большие амбиции. Он перешел на следующий уровень, урывая и выгрызая зубами свое место, насаждая и расширяя влияние, устанавливал собственные правила и прогибал под себя других.

И с каждым поступком, который все больше отдалял его от границ закона, Ворон испытывал настоящий кайф, покрывая воображаемыми ударами вчерашних убийц, которые сегодня мнили себя борцами за справедливость.

Сейчас Ворон планировал вывести свое дело на совсем иные масштабы, на Запад и в Европу. Все больше отдавая предпочтение легальному бизнесу. В этом ему могла немало поспособствовать семья Маранцо и брак Андрея с Маленой. На него он сделал немалые ставки еще когда только отправил сына в Нью-Йорк. Уже тогда Марио Моранцо был деловым партнером Ворона.

Америка стала пристанищем не только для итальянцев благодаря принятому конгрессом закону о политической иммиграции. Правительство не подозревало, что открыло самый настоящий ящик Пандоры. И если в случае с Коза Нострой, которая действовала согласно установленному порядку, федералы понимали, чего ожидать и как действовать, то с холодными, и вместе с тем нелогичными русскими, которые ставят личные интересы выше интересов организации, разводили руками.

Члены русской мафии вели себя нагло, бесстрашно, так, словно каждый их вздох может быть последним. И поэтому, пока ты жив, нужно урвать побольше. Они занимались самыми рискованными и грязными делами, расширяли свое влияние и насаждали свои законы. Наркотики, секс-трафик, оружие, грабеж, торговля ворованными драгоценностями, нелегальная миграция, и, конечно же, аферы — вот источники самых быстрых миллиардов.

Но времена меняются, каждый период ставит перед обществом свои условия. Тот, кто действует старыми методами, не только выпадает из обоймы, но и оказывается с пулей во лбу, которую выпустят вчерашние соратники. Укрепив свои позиции и "заработав" достаточное количество средств, умные и предприимчивые "коммерсанты" задумались над тем, как не только приумножать свои капиталы, но и защитить их, переведя в ранг "законных". Именно с этого начался процесс отмывания денег.

Когда вчерашний убийца становится уважаемым бизнесменом, совладельцем корпорации, и привычный спортивный костюм меняет на смокинг и бабочку, обзаводится марионеточными сенаторами и лоббирует личные интересы на уровне правительства.

Каждый лицемерит на своем месте. Особенно те, кто с пеной у рта, сажая голос, требуют переломить хребет мафиозной структуре, а вечером, получив премию или надбавку к зарплате, спускает ее в нелегальной букмекерской конторе. Не нужно придумывать колесо, достаточно усвоить основной закон рынка: спрос рождает предложение.

Поэтому связь сына российского авторитета и внучки итальянского дона была весьма перспективной, логичной и взаимовыгодной. Со временем журналисты и папарацци устроили настоящую охоту на пару Малены Маранцо и Андрея Воронова, с дня на день ожидая, когда пара объявит о своей помолвке.

А тогда картину портила только эта провинциалочка, которую поначалу никто не принял всерьез и на которой Андрей вдруг решил жениться вместо поездки в Нью-Йорк. Ворон привык решать проблемы слаженно и быстро. В этом мире купить можно всех и вся, вопрос в цене, и у каждого она своя. У кого-то это количество нулей в пачке банкнот в конверте, а у кого-то любимая жена, ребенок, собака, птичка. Главное знать, что именно можно купить. Провинциалочка была до оскомины предсказуема и проста. Савелий быстро избавился от нее и забыл о ней, как о неприятном недоразумении с довеском, которому обеспечил безбедное существование. Кроме того, он был уверен, что довесок не от Андрея, а потому и спокоен. Провинциалочка шашни крутила с ментом одним. А может, и не только с ним. Ушлые они все. Ради столичной прописки на все готовы. Хотела прописку — получила. Ворон ей все оформил, как положено, ну и припугнул, разумеется.

И вот сейчас, спустя тринадцать лет, оказывается, что довесок — все же родная внучка Савелия… а значит, сын все же прав.

Глава 11. Андрей (Граф)

Разве трудно простить человека? Нет, конечно… Трудно заново ему поверить…

(с) Просторы Интернета

Не важно, в какой стране мира ты находишься — решать дела всегда будут деньги и связи, вернее, количество первых и качество вторых. В моем случае недостатка не было ни в том, ни в другом, кроме того, в арсенале появились несколько козырей. Один из них состоял в том, что на данный момент никто из окружения Ворона не воспринимал меня как серьезную угрозу, а сцена радостного воссоединения отца и сына после долгих лет разлуки, которой они так и не дождались, еще больше укрепила эту уверенность.

Если изначально я был уверен в том, что Царя убрали ради смены власти и влияния, то теперь понял, что главная причина зарыта намного глубже. Это непоколебимая позиция, которой на протяжении длительного времени придерживались как Царь, так и отец. Как бы иронично это ни звучало по отношению к верхушке криминалитета, но все же у этих пропитанных цинизмом и жестокостью преступников были свои моральные принципы. Главное табу состояло в том, что ни один из них ни при каких обстоятельствах не соглашался работать с наркотиками и секс-торговлей детьми и подростками. Уверен, убийство Царя — это вызов Ворону, что пришло время подвинуться и прекратить корчить из себя чистоплюя.

Леший — назвать его третьим из связки можно было лишь с большой натяжкой, но на протяжении всех этих лет Царь и Ворон сотрудничали с ним весьма тесно. Город фактически принадлежал этой тройке. А после того, как каждый из них в той или иной мере сунулся в политику, то и статус де-юре — лишь вопрос времени. И сейчас предстояло проверить, насколько широкими являются связи и контакты Лешего, а так же, в какую сторону они разрослись.

Откинулся на спинку стула, потирая переносицу и закрыв глаза. Утром я встречался с информатором, а последующие несколько часов провел в номере. Стол был завален кипой документов, выписками со счетов, фото, отсканированными материалов — я пытался уловить связь между последними событиями. Плеснул на дно бокала виски, наблюдая, как напиток играет разными оттенками янтаря, и пригубил, чувствуя, как по горлу разлилось обжигающее тепло. Тело немного расслабилось, но в голове все так же беспрестанно крутились мысли. Внезапный стук заставил резко открыть глаза — черт, наверное персонал. Зря я проигнорировал табличку "Не беспокоить", которую стоило бы повесить по ту сторону двери. Стук становился все настойчивее, с каждой секундой усиливая раздражение — видеть сейчас кого бы то ни было даже для того, чтобы послать к черту, не хотелось. Я резко встал и быстрыми шагами приблизился к двери с намерением высказать все, что я думаю о сервисе по-русски, но там меня ждала не перепуганная горничная, а… Малена. Окинул ее пристальным, оценивающим взглядом, медленно исследуя, скользя по телу снизу вверх, и в легком недоумении поднял бровь. Жестом пригласил войти и, дождавшись, когда она переступит порог, произнес:

— Не то чтобы я не рад тебя видеть, Малена, — пригубил бокал и, не отводя глаз, продолжил, — но сейчас не лучшее время для гостей…

Внешне она оставалась спокойной, но этот налет невозмутимости может демонстрировать кому-то другому — я слишком хорошо знал и ее характер, и темперамент.

— Андрей, я так соскучилась. Ты мог бы устроить мне и более радушный прием. В прошлый раз ушел по-английски… — она приблизилась вплотную и провела пальцами по рубашке, расстегивая верхнюю пуговицу, и заискивающе продолжила, — не верю, что ты растерял все свои манеры…

Я перехватил ее руку, не глядя поставил бокал на стоящий у входа комод и притянул за талию.

— Ты же хорошо знаешь мои приоритеты, Малена. А твои я знаю еще лучше. И даже то, что под твоим пальто нет одежды, — потянул за пояс, после чего он упал, а полы пальто разошлись, обнажая голую грудь, — не значит, что я поверю в твои сказки…

Прижал ее к стене, и, притрагиваясь губами к мочке уха, медленно и спокойно продолжил:

— Или ты хочешь сказать, что прилетела сюда только для того, чтобы сейчас постонать подо мной?

Она дрогнула, выгибая спину, ее тело в одну секунду покрылось мурашками, а из груди вырвался стон. Глаза с поволокой сверкали похотливым предчувствием, а полные губы, по которым она прошлась влажным языком, казались еще более пухлыми. Сквозь ткань рубашки я ощутил, как она трется об меня твердыми напряженными сосками, бесстыдно расставляя ноги шире, изнывая и предлагая взять то, что мне так настойчиво преподносят. Посмотрев мне в глаза затуманенным взглядом, с придыханием, затягивая каждое слово, прошептала:

— Андрей, какой же ты все таки мерзавец. Стонать под тобой — одна из моих слабостей. Воспользуйся ею… прямо сейчас…

Я провел пальцами по внутренней стороне бедра. Медленно… наблюдая, как она теряет самообладание. Закрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями, подрагивая от нетерпения. Ее грудь вздымалась от глубокого дыхания, руки впились в мою спину, она покусывала губы и, казалось, вот-вот взорвется от возбуждения, к которому уже начало примешиваться раздражение.

— Хватит издеваться, черт тебя возьми. Я не могу больше…

Смотрел на нее и понимал, что внутри — тишина. Тело реагировало автоматически, голые инстинкты, природные рефлексы, но в душе чувство полного безразличия. Как с красивой дорогой машиной. Она вызывает восторг и восхищение, когда впервые садишься за руль, ощущения ее мощи и шика захватывают дух, плавный ход и скорость, с которой рассекаешь воздух, окрыляет, заставляя содрогаться от выброса адреналина. Но спустя время ты просто привыкаешь, дизайн и кожаный салон становятся привычными для глаз, а идеальная управляемость и надежность воспринимаются как должное. Она комфортна, она всегда под рукой, но это всего лишь машина, и в случае чего ты просто идешь в салон и, выписывая чек, получаешь новую.

Я прикоснулся пальцами к кружеву ее трусиков, которые уже давно пропитались влагой, и начал дразнить сквозь ткань клитор, еще больше распаляя желание. Она двигалась навстречу, терлась о мои пальцы, ее стоны становились смелее, а лицо вспыхнуло от накатившего возбуждения.

— Малена, ты самая похотливая сучка из всех тех, кто был в моей постели… — отодвинул ткань и резко ворвался в нее пальцами. Она закинула ногу мне на бедро, чтобы раскрыться еще больше, а я, подхватив ее под ягодицы, приподнял, продолжая наращивать темп.

— Течешь от одной мысли о том, что я буду тебя иметь, — чувствовал, что с каждым словом она заводится еще больше, виляя бедрами, сжимая ткань моей сорочки в кулаках и впиваясь в кожу ногтями, — жестко… где и когда захочу… драть, как последнюю потаскуху.

— Черт, Андрей, да. Не останавливайся.

Я продолжал вдалбливаться в ее тело. Глубоко, причиняя боль, то ускоряясь, то, когда она уже готова была взорваться, внезапно останавливаясь.

— А теперь покажи мне, Малена, как ты умеешь просить…

В ее глазах — вспышка ярости, неприкрытой и злобной, но желание получить разрядку взяло верх. Она знала, что сейчас я ставлю ее на место: за то, что приехала без приглашения, за то, что посмела чего-то требовать. Именно так зарождаются женские иллюзии о каком-то особом праве, и им предстояло разбиться вдребезги здесь и сейчас.

— Андрей, я умоляю тебя… Просто дай мне кончить…

Врываясь в горячее лоно, ощущал, как начинает дрожать ее тело, перехватывает дыхание, а стон переходит в крик. Она в таком же безудержном темпе насаживалась на мои пальцы, выкрикивая мое имя, умоляя не останавливаться, на лбу выступили капли пота, волосы спутались, а губы опухли. Я видел, что еще несколько мгновений, и она будет сотрясаться в волнах оргазма. Малена отдернула руку от моего плеча, чтобы опереться ею о стену, и случайно задела стакан и клатч, которые были на комоде. Бокал разбился вребезги, звон стекла заставил повернуть голову, и краем глаза я заметил то, что выпало из ее сумочки.

На полу хаотичным веером рассыпались фото, в первый миг я не рассмотрел, что на них изображено, но когда увидел улыбающиеся лица Карины и Лены, на секунду замер. Перед глазами завертелась бешеная карусель, казалось, окружающие меня предметы завертелись, мелькали перед глазами, закручиваясь в огромную воронку, теряли свои очертания, сливаясь в одно пятно. Я выдернул пальцы, наплевав на уже начавшиеся судороги ее оргазма. Она широко распахнула глаза и яростно крикнула:

— Ты что творишь, бл… — запнулась на полуслове, осознавая, что нужно остановиться, и, метнув взгляд на пол, замерла. По лицу пробежала тень страха, но Малена быстро с ним совладала. Вздернула подбородок, сжала губы и, встряхнув головой, поправляя безнадежно испорченную прическу, зашипела:

— И ты, бросив все дела, помчался за какой-то деревенской шлюхой? Плевать она на тебя хотела. Рыцарь выискался…

— Закрой рот, если не хочешь, чтобы тебя вывезли отсюда с переломанной шеей. Я ясно выразился? Не слышу, — обхватил пальцами ее шею и сжал, перекрывая доступ кислорода. Она закивала головой и когда я отпустил ее, закашлялась. — Шлюхой всю свою жизнь была ты, Малена, хоть и очень дорогой. Какого хера ты прилетела?

— Ты конченый псих, не приближайся ко мне, ясно? Иначе я вызову милицию? Вообще с катушек съехал.

— Только что ты умоляла трахать тебя как последнюю шлюху, и тебя не смущало, что я мог порвать тебя на части. Хуже обиженной женщины может быть только неудовлетворенная, да, Малена? Итак, ближе к делу? Что ты здесь забыла?

— Ты вообще понимаешь, во что ты вляпался? Или ты забыл, кто мои дед и отец? Думаешь, тебе все это сойдет с рук?

— Что именно? То, что ты так и не смогла затянуть меня к алтарю? Все, что мне было нужно от твоей семейки, я получил и без этого. Я никогда не давал тебе никаких обещаний и не просил виснуть на мне, создавая иллюзию любви до гроба. Очнись, Малена, и посмотри правде в глаза. Ты не была мне нужна, я просто позволял тебе быть рядом. Разницу улавливаешь? И чем быстрее ты это поймешь, тем лучше.

— Какой же ты подонок, Воронов. Ты ответишь за все. И за те миллионы, которые теряет сейчас наша семья, и за то, что смешал меня с грязью. Клянусь, ты пожалеешь.

Резкими движениями запахнула пальто, завязала в тугой узел пояс, руки подрагивали от обиды и злости, в глазах застыли слезы унижения и решимость отомстить. Быстрым шагом направилась к выходу и со всей силы хлопнула дверью.

* * *

Я собрал все фото, которые лежали на полу. В сотый раз за эти дни я пересматривал их снова и снова, и каждый раз словно видел впервые. Замечал новые детали, жадно пытаясь уловить каждую мелочь, так, будто я мог быть частью этой жизни.

И каждый раз, когда я думал об этом, голову обручем стягивали чувства вины, ярости и злости. Вершинами этого треугольника были я, Лена и отец. Прошло больше десяти лет, но перед глазами стоит четкая картинка, настолько ясная, что из памяти не стерлась ни одна деталь. Будто только вчера я пришел домой и нашел эту злосчастную записку. Клочок бумаги, который разрушил наши жизни. Несколько строчек, пропитанных враньем и ложью, которые навсегда исковеркали наши судьбы. Пустые шкафы, ни одной ее вещи, даже шампуня с ароматом мяты, который я просил ее сменить. Словно весь год, который мы провели вместе, был просто сном. Тишина, которая разъедала мой покой своим отчаянным безмолвием. И один вопрос, который набатом звучал в голове — Где она?

На тумбочке возле нашей кровати я нашел записку, в которой аккуратным почерком было выведено всего несколько строк:

"Андрей, прости, но лучше это произойдет сейчас. Я больше не хочу тебя обманывать, я ухожу. Прости за все и будь счастлив. Лена…"

Я перечитывал ее десятки раз, как идиот, пытаясь найти хоть какое-то объяснение, намек, перебирая в мыслях события последних дней и недель. Лихорадочно вспоминая, о чем мы говорили и с кем общались. Что могло произойти? Мне казалось, что это какой-то дурацкий розыгрыш, человек может притворятся неделю, месяц, но не год. Не долбаные сотни дней, когда проводишь вместе сутки напролет, видишь, что вызывает улыбку, знаешь, какое слово может причинить боль и что заставляет плакать, пока никто не видит. Это не может быть правдой. НЕТ. Я не верю. Мне просто нужно собраться и подумать, куда она могла пойти и что заставило ее написать эту ложь.

Я обзвонил всех ее подружек, поднял на уши весь университет, в котором она училась — от декана до консьержа в общежитии, нашел ее тетку, которая, как оказалась, вообще больше не жила в своей деревне, где какие-то уроды сожгли ее дом, а уехала к родственникам. Она причитала мне вслед и говорила, что так и знала, что ничего, кроме позора, от этой вертихвостки не дождется.

Каждый день начинался с призрачных надежд, которые лопались как пузыри, уступая место новым. Извечная борьба со смирением. Смириться — значит отказаться, признать поражение, остановиться и принять решение о новой жизни. Без нее. А я не хотел… Именно потому с одержимой настойчивостью искал, не останавливался, напивался, чтобы хотя бы на несколько часов забыться и провалиться в сон, проснуться и опять искать.

Через пару недель я походил на жалкое подобие себя прежнего. Небритый, с отросшими волосами, мятой одеждой и горящими безумием глазами. Костяшки моих рук были разбиты, покрылись корочкой, мне было не важно, в какую потасовку ввязываться — хотелось просто выплеснуть свою ярость от того, насколько бессильным я оказался.

В один из вечеров я сидел в баре с пацанами и увидел за соседним столиком южнопортовых с их главарем Шамилем. Его отец, как и мой, криминальный авторитет. Чеченская братва по численности немного меньше, чем наша, но эти головорезы смогли закрепиться на своей территории и между нами существовало негласное перемирие. Я медленно напивался, как всегда, капля за каплей наполняясь злостью и раздражением. Еще один гребаный день… который, как и вчерашний и позавчерашний, закончился ничем. Что за херня в конце концов? Она не могла просто взять и исчезнуть. Без следа, без единой зацепки. Я дошел до того, что наступил себе на горло и, перешагнув через гордость, обратился к ментовскому мудаку, который возле нее ошивался, чтобы подключил свои каналы. Но… ничего. Пусто. Никаких результатов.

К моему столику подошел Шамиль. Он был бухим, и я не знаю, какого хера он решил меня зацепить, но ему не стоило этого делать.

— Граф, посмотри на себя. Ты, бл***, как лох. На бомжа стал похож. Шлюху свою ищешь, а она все это время ноги раздвигает перед всеми, кто попросит. Не позорься, и отца своего не позорь — он один из немногих, кого я в этой жизни уважаю.

Каждое его слово — как удар хлыстом по израненной коже, покрытой ранами и волдырями, которые раздираешь каждую ночь, и на утро они вновь покрываются коркой. Меня захлестнула такая волна ненависти и злобы, что, казалось, я просто задохнусь. Потому что воздуха не стало, я дышал яростью, которая душила, вызывая тошнотворные позывы, и спазмами сжимала горло. У меня в кармане был кастет и я в одну секунду надел его на пальцы и резко заехал Шамилю по носу. Раздался хруст и его лицо моментально залило кровью. Пацаны вскочили, началась драка, я знал, что хозяин заведения уже позвонил в милицию и скоро здесь будут менты. В случае перестрелки они бы не сунулись, а приехали вместе со скорой, чтобы забрать трупы.

Я смотрел, как Шамиль схватил себя за нос, он пытался размахивать руками и что-то кричать, а мне нравилось видеть его боль. Да, тварь, вот так. Еще один удар по тому же месту, затем выше, в бровь, рассекая кожу до кости. Теперь он вынужден был жмурить глаза, так как кровь заливала и их. Еще один удар. Сильно. Четко. Как боксер, выбирая определенную точку на груше, колотит ее кулаками, отрабатывая мощность, тяжесть и цельность удара. Превращая лицо в кровавое месиво. Потом я отчетливо вспоминал эти удары, прокручивал их в голове, а тогда просто бил. За боль, за то, что ты, твою мать, посмел ткнуть меня носом в мою беспомощность. Захлебывайся кровью, это будет последнее, что ты запомнишь в своей никчемной жизни. Он рухнул на пол, а я остервенело продолжал наносить по нему удары. Хотел стереть с его лица эту самодовльную ухмылку, вырвать язык и выбросить на помойку его тело, как старый мешок с хламом.

— Граф, хорош. Он уже не жилец. Валим отсюда, ментов вызвали уже…

Пацаны еле оттянули меня от того, что осталось от Шамиля. Кровь кипела, я порывался вернуться, но они крепко держали меня за руки и усадили в машину.

Я слышал их разговоры, но до сознания доносились только обрывки фраз. С каждой минутой, приходя в себя, я начинал понимать, во что все это может вылиться.

— Пи***ц, чеченцы это так не оставят. Бошки начнут херачить уже ночью. Мы там всех порешили, но это не поможет. Бл***, мы реально попали.

Я закрыл глаза и мне казалось, что я лечу в пропасть. Я, бл***, нихера не вынес из того раза. Я опять подвел их под раздачу. Понятно, что в Робин Гудов тут никто не играл, под пулями ходили все, но я сегодня собственными руками развязал войну. Резня, которая предстоит в ближайшие недели, зальет кровью весь город, и они будут правы. Остановить это безумие смогут только на сходке, и то отцу придерся пойти на устпуки, если он вообще захочет во все это ввязываться.

К моменту, когда мы доехали до места, где обычно залегали на дно, меня уже ждали люди отца. Нихрена себе разведка. Я даже не пытался ерепениться, понимал, что за свой бок придется ответить, поэтому молча сел в машину и, честно говоря, понятия не имел, каким будет исход.

Я осознавал, насколько сложный разговор предстоит, вернее, насколько трудно мне будет принять правду, которую швырнут мне в лицо. Отец сидел в своем кабинете — невозмутимый как статуя, которой не страшны ни дождь, ни снег, ни ветер — приди на это место хоть через месяц, хоть через десять лет, она будет стоять, как и стояла, и ни одна ее черта не станет другой.

— Ну что, сынок, опять наломал дров? Место встречи изменить нельзя? Папа будет решать вопросы…

— Отец, не надо тыкать меня мордой в дерьмо, я и сам знаю, что облажался. Собрался злорадствовать? И так тошно…

— Тошно ему… Не ной, а слушай. Мозги включать надо, прежде чем кулаками махать. Чеченцы уже на улицах и они валят всех без разбора. Ты, бл***, понимаешь, что развязал им руки? Они хер успокоятся, пока твоя голова не украсит кабинет Чечена.

— Я сам к нему пойду, я лучше сдохну, чем дам тебе всю жизнь меня парафинить.

— Пасть закрой, щенок. Ты будешь делать то, что я скажу. Жить не умеешь — слушай старших. Через два часа ты уберешься нахрен из этой страны. И я не знаю, когда ты сможешь вернуться. Никакого шмотья не бери, только паспорт, сейчас принесут документы на чужое имя и ты для всех исчезнешь.

— Я никуда не полечу, — на секунду запнулся, но решительно продолжил, — пока я не найду Лену, из России я не двинусь.

— Ты что, вообще охренел, твою мать. Какая Лена? Все мозги в яйца утекли? Оно и видно. Ты, бл***, замочил Шамиля, ты под раздачу подвел всю нашу братву. Какая Лена?

— Послушай, папа. Клянусь, я больше никогда в жизни не попрошу тебя ни о чем. Клянусь памятью мамы, никогда. Но помоги мне. В последний раз. Увидел, что отец задумался. Отвернулся от меня, начал мерить шагами комнату, прищурив глаза и потирая пальцы.

— Андрей, я в тебе настолько разочарован сейчас. Ты просто похерил все мои надежды, и мне хочется послать тебя ко всем чертям. Но ты мой сын… И я помогу. Но это последний раз. Я отыщу твою, бл***, Лену, откуда она только взялась, и через пару недель она прилетит к тебе.

— Нет. Без нее я не улечу… Или мы летим вместе, или я остаюсь.

— Андрей, твою мать. Хватит сопли жевать и биться в истерике. Если ты не уберешься из страны сейчас — некому будет Лену искать. Ты подставишь под удар вас обоих. Я ее найду и тайком отправлю к тебе. Это мое последнее слово. Не согласен — вали, нахрен, отсюда и разгребай свои проблемы сам.

Чувствовал, как все внутренности стянуло в узел, меня разрывала борьба. Я понимал всю правильность его слов, но я не мог просто улететь. Это означало, что я сдаюсь. Отказываюсь. Спасаю свою шкуру. Звонок на сотовый отца вывел из оцепенения. Он ответил и я прислушался к разговору.

— Я знаю, Афган, да, все знаю. Ну, значит, ждем гостей.

С этими словами он нажал отбой и, глядя мне прямо в глаза, сказал:

— Наша дача сгорела дотла. Пожар на нефтебазе еле удалилось потушить. Сколько еще времени будем тратить на треп, сынок?

Я все понял. Почувствовал себя неуравновешенным сосунком, который из-за своих эмоций подставил стольких людей. Я поднялся в свою комнату, переоделся, и, сунув в карман бархатную коробочку с кольцом, вернулся в кабинет отца. Там меня ждали новый паспорт и билеты. Я вышел из дома, не оглядываясь, оставляя позади ворох нерешенных проблем и заново вспыхнувших надежд. Ушел, чтобы покинуть эту страну на тринадцать лет.

Глава 12. Ахмед

Единственная смерть, с которой нельзя смириться, — это ваша собственная.

(с) Просторы Интернета

В подвале горела одна тусклая лампочка вокруг которой роем кружила мошкара. Лампочка мигала, грозясь вот-вот перегореть от перепада напряжения. Она монотонно трещала, создавая музыкальную композицию вместе со звуками капающей воды и скрипом раскачивающегося на веревках, протянутых через балку на потолке, человека. Казалось, он без сознания или мертв. Парень не шевелился, пока на него не вылили ведро ледяной воды. Настолько холодной, что тело окутали клубы пара. Он поднял голову, стуча зубами и глядя на своих мучителей заплывшими и опухшими, от побоев, глазами.

Их было шестеро. В элегантных костюмах, черных плащах и в зеркально начищенных туфлях, которые отражали свет той самой тусклой лампочки. Они не вписывались в обстановку подвала с обшарпанными, разрисованными похабщиной, стенами и ржавыми потеками на потолке. Один из мужчин стоял ближе всех к жертве, остальные выстроились полукругом позади своего главаря, с бесстрастным выражением лиц, ожидая приказов и немедленно готовые их выполнить.

А главный аккуратно счищал невидимые пылинки с серого пиджака и курил сигару. Ахмед Айдинович Нармузинов. Просто Ахмед среди своих.

Не торопясь вскрыл пакетик кокса, насыпал на тыльную сторону ладони и, закрыв одну ноздрю, втянул порошок. Закатил глаза, зажав переносицу. Потом посмотрел на жертву полупьяным взглядом. Усмехнулся. На холеном красивом лице с аккуратной модной бородкой отразилось выражение ленивого спокойствия. Только ноздри подрагивали, выдавая возбуждение.

— Эх, Костя, Костя, Костян, — пропел Ахмед, приближаясь к парню, — что ж ты так долго бегал, Костя? Мы устали за тобой гоняться. А ведь ты знал, что поймаем, Костя. Поймаем и ножки поотрезаем, пальчики повыламывем.

Ахмед сделал еще один шаг к жертве и вдруг резко ударил парня кулаком в живот. Тот застонал и дернулся, задыхаясь, ловя ртом воздух.

— А Ахмед очень не любит за кем-то бегать, Костя. Особенно не любят, когда ему врут, когда его предают и когда забирают его деньги. Ахмед любит честных друзей, порядочных, которым можно доверять, Костяяян.

— Я не предавал… Ахмееед, — прохрипел парень, — мы же друзьяяяя. Я все вернул бы. Ты же меня знаешь, Ахмееед.

— Конечно знаю, родной. Долго знаю. Но, оказывается, не настолько хорошо, чтобы быстро найти. И я очень злился все эти годы, Костя. Искал Костю-зайчонка, который скакал по городам и улочкам, по лесам. Прыг-скок, прыг-скок, — Ахмед сложил руки, имитируя зайца, и расхохотался. — Прятался от серого волка по норкам. Ну как не предавал, дорогой? А кто бабки взял, а сам всю информацию слил Царю? А Ахмед потерял очень много денег, Костя. Ахмед брата потерял. Жадный друг — это плохой друг, Костя. Это не друг, это шакал. А я добрый, Костян. Я верил тебе. Кормил тебя в своем доме, с семьей познакомил, платил тебе, мразь. Мало платил, да?

Снова удар, теперь в лицо, и парень закашлялся, сплевывая выбитые зубы и сгустки крови.

— Я не банк и не ломбард. Я не даю кредиты. Ты деньги взял, Костя, и с меня, и с них.

А я потери понес. Невосполнимые. За все платить надо.

— Я заплачу, Ахмеед. Я все…

— Конечно заплатишь, дорогой. Ахмеду все и всегда платят. Вот половину Мона заплатит, а половину ты, Костя. Око за око. Так в вашей библии написано? Я ничего не путаю?

Кивнул своим ребятам и те вышли из подвала, а через пару минут притащили голую девушку с длинными, растрепанными темными волосами, с кровоподтеками на молочной коже, с опухшими от слез глазами. Парень на веревках заорал.

— Светаааа. О Боже. Мать вашу. Сукиии. Не трогайте ее. Ааааа… не трогайте. Ахмеед, отпусти, я все сделаю. Все, что скажешь. Я все расскажу.

Ахмед схватил девушку за волосы и прижал к себе, демонстративно обнюхивая и пощипывая красные соски, кусая ее за ухо до крови.

— Не надо, нам Светочка все уже рассказала. Она умная девочка, сговорчивая и… красивая. Вот она цена, Костя. Намного дороже, чем ты мог подумать. Такая мягкая, — лизнул щеку девушки, а та даже не сопротивлялась, смотрела в одну точку застывшим взглядом. Ахмед вдруг запустил руку ей между ног, продолжая держать за волосы.

— Она такая узкая и тугая во всех дырках, Костя? Ты везде побывал? — девушка закричала, когда тот проник пальцами между ее ягодиц, — Мы будем трахать ее при тебе. Распечатаем ей зад, отымеем в рот, пока не начнет блевать нашей спермой. Я покажу тебе, как она хорошо работает ртом, Костя. Все для тебя, дорогой. Все только для тебя.

— Не надооо. Не надо, Ахмееед. Я умоляю… не трогай. Лучше меня убей. Я виноват. Только я.

— Ну, зачем так жестоко? Ахмед добрый. Ахмед не любит убивать. Мучить любит, а убивать не вкусно, Костя. Ты ее прятал, а мы нашли, да, Светочка, мы нашли тебя? Скажи Костяну, что мы с тобой будем делать? Мы репетировали по дороге. Ты повторяла для Кости… Давай, девочка, скажи.

Девушка молчала, и Ахмед тряхнул ее как тряпичную куклу.

— Говори, сука, не то почки отобью. Вытащу их через горло.

— Трахать, — прошипела девчонка, — ты говорил, что вы будете меня трахать.

— Правильно. А ты знаешь, Костя, как быстро садятся на героин? Не знаешь. Я покажу тебе…

Он достал шприц из кармана и покрутил им перед носом парня, которого бил озноб.

— Твоя Светочка станет наркоманкой за пару дней. Станет обдолбанной шалавой, которая будет трахаться за дозу. Шоу начинается. Мы будем снимать кино, Костя. А ты будешь играть в нем главную роль. Ты и соска твоя.

Весь последующий час Ахмед сидел в кресле напротив парня и курил сигару, демонстративно смотрел какой-то клип*, постоянно возвращая на повтор один и тот же трэк, пока его головорезы трахали девчонку, после того как Ахмед заставил ее активно трудится ртом над его членом, но так и не кончил.

Теперь они били ее по лицу, рвали на части, насиловали по очереди и одновременно, снимая на сотовые телефоны… Она плакала и кричала, а парень на веревках, сорвав горло мольбами и проклятиями, наконец-то затих, зажмурившись, стиснув челюсти.

— Эй, Рустам, смотри, что я нашел, а? Как тебе? Надо будет поиграть.

Парень, который смотрел в сотовый Ахмеда, заржал.*1

— Поиграем, Ахмед. Бакиру понравится твоя идея. Только откуда почерпнул потом укажи, а то авторские права и все такое…

Теперь они ржали оба под стоны девчонки и грязные ругательства мужчин.

— А то. Авторские права — это крутое преступление. Вот я бы, Рустам, обиделся, если бы кто-то это шоу, — он кивнул на девчонку, — себе присвоил.

— Так ты подпись оставь, Ахмед. Глянь, а мразь на твой шедевр не смотрит.

Ахмед сунул сотовый в карман и подошел к Костяну, потянул за волосы, заставляя поднять голову.

— Ребята, дайте-ка горючего, у нас тут двигатель заглох.

Ему подали бутылку дешевой водки и тот насильно влил парню в горло так много, что тот начал задыхаться и кашлять. Ахмед зажал ему рот пятерней.

— Глотай. Не смей блевать — сожрать заставлю. Ты смотри, Костя, — дернул снова за чуб, — ей нравится. Тебе хорошо видно, как они долбят ее в обе дырки, а как она глотает, ты видишь? Готов поспорить, что у тебя она не глотала. А ты знаешь, она пару раз кончила, — парень снова заплакал, — не то чтобы хотела, но бабская физиология — такая штука, когда им натираешь одно заветное местечко, они кончают. Текут и кончают… Может, она у тебя кайфует от боли, а, Костя? Плачешь, родной? И я плакал, когда Камрана хоронил. И мама моя плакала, и отец. А соска твоя уже не плачет… видишь, она полудохлая? Как думаешь, мы ей все там порвали, или после нас можно еще пользовать? Только детей у нее не будет, наверное, Костя.

Парень заскулил, как собака. Таким тонким голосом, переходящим в высокочастотный писк. Пока Ахмед не ударил его по лицу кулаком. Тряхнул рукой.

— Заткнись, мразь.

Вакханалия длилась бесконечно, сопровождаемая визгом и рыданиями, стонами насильников и похотливыми окриками, шлепками, матами. Девчонку рвало на бетонный пол подвала, шаталась на четвереньках, и пыталась уползти к двери, когда они менялись и у нее появлялась небольшая передышка. Но ее догоняли и продолжали насиловать под смех и улюлюканье, под рыдания Костяна и всхлипывания самой жертвы. Она уже не кричала и не сопротивлялась.

— Оно стоило того, а, Костя? Стоило десяти кусков баксов, которые ты получил от меня и не вернул? Ее развороченное тело и твои воспоминания о том, как мы натягивали ее при тебе? — Ахмед стоял сзади, удерживая парня за волосы. — Не будешь смотреть — я перережу ей глотку.

Когда с ней закончили, Ахмед подошел к девушке, сидящей на полу и раскачивающейся из стороны в сторону, присел на корточки, погладил по голове и снова достал шприц, нежно взял тонкую руку и резко вогнал в вену иглу, та даже не отреагировала.

— Анестезия, милая. Сейчас станет ооооочень хорошо, Ахмед всегда правду говорит, и ты все забудешь. Больно больше не будет. Тебе. Теперь его очередь. Унесите ее.

Когда девчонку унесли, Ахмед снова обошел Костяна со всех сторон:

— Я посажу ее на героин, и она будет отрабатывать в одном из моих борделей. С ней меня не вставило… Скучно, пресно и кричит она тихо, у меня упал, жалость она вызывает. Не люблю, когда их жалко. Снимите его оттуда, поставьте раком. Мы будем трахать тебя, Костя. Опускать. Больно, жестко… но кто знает, а вдруг тебе понравится.

Парня отвязали и повалили на пол, он яростно сопротивлялся, рычал и выл, пока с него стягивали штаны и били ногами по ребрам, ставили на четвереньки. Он снова заорал, когда Ахмед ударил его по ягодицам, а потом расстегнул ширинку, снимая все на сотовый и пристраиваясь к парню сзади.

— Так ты девственник, Костя, или нет?

После дикого вопля, от которого все поморщились, Ахмед потянул парня за волосы и закатив глаза, как от кайфа, прошептал нараспев.

— Уже нет, дорогой…

После Нармузинов стоял у ржавой раковины, обмываясь, ругаясь на своем языке и вытираясь полотенцем, которое ему поднес один из его людей. По подвалу все еще разносились вопли Костяна.

— А этот хорошо кричит. Мне нравится.

Зазвонил сотовый и Ахмед, достав смартфон из кармана пиджака, вышел на улицу, застегивая на ходу ширинку. Рустам накинул ему на плечи плащ и раскрыл над головой зонт.

— Да. Что слышно у нас? Неужели? Я дал достаточно времени. Мне горит, Олег Дмитриевич. Мне сильно горит. Пару недель даю. Не больше. А меня не е***т, как ты это сделаешь, дорогой. Твои проблемы… Не зли меня. По миру пущу, ты знаешь. Ахмед очень не любит ждать, а ты мне задолжал время, самое ценное в этом долбаном мире.

Выключил сотовый и вернулся в подвал, брезгливо скривился, переступая через ноги жертвы. Парень валялся на полу, со спущенными штанами, исторгая на пол содержимое желудка, вытирая рот тыльной стороной ладони. Ахмед присел на корточки и приподнял парня за волосы:

— Ты мне больше ничего не должен, Костя. Ты заплатил, моя ж ты хорошая девочка. Соска твоя, конечно, так себе, десяти кусков не стоила, но я насладился самим зрелищем. Меня так трудно развлечь, Костя. Мне скучно… а ты мне предоставил шлюху, красочное шоу и свой зад. Живи, Костяночка. Девку твою мы потом отпустим. Бешеному привет передавай. Скажи, плохо спрятал тебя и Светочку твою.

* * *

Нармузинов вышел на улицу, сплюнул в грязь под ногами и посмотрел на небо.

— Проклятая страна, вечно то дождь, то град. Холодно, бл***ь. Домой хочу.

— А что с этим? — Рустам кивнул в сторону заброшенной стройки, и закрыл зонт, когда Ахмед сел в джип.

— Он удавится. Делаю ставку, что завтра будет болтаться в петле.

Хлопнул дверцей и достал пакетик с коксом.

— Куда сейчас, Ахмед Айдинович? — спросил водитель.

— Встреча у меня в центре, в "Солнечном бризе". Туда вези.

* * *

Нармузинов вошел в маленький зал ресторанчика и махнул своим рукой, чтобы оставались у входа, сам прошел к столику за которым сидел высокий парень в солнцезащитных очках. Здоровый, накачанный, в спортивном костюме, он потягивал боржоми из стеклянной бутылки. Ахмеда заметил сразу, но даже не шелохнулся.

— Здоров, Слава, — протянул руку для пожатия.

— И тебе не хворать, Ахмед, — парень руку пожал не сразу, а когда пожал, Нармузинов слегка поморщился.

— Ну, как оно, твое ничего, Славик? — сел напротив и щелкнул пальцами. Подошла официантка.

— Мне как всегда.

Девушка кивнула и удалилась, виляя пышными бедрами, Ахмед проводил ее похотливым взглядом.

— В вашей России только телки красивые, а так — дыра дырой. Ну так что, дорогой, получил?

— Дыра для того, кто ищет только дыры, — Нармузинов прищурился: "борзый сученок, не будь ты мне нужен, заставил бы язык сожрать", а парень продолжил. — Получил. Не мое это. Отказ, Ахмед. Я завязал с этим дерьмом.

Нармузинов усмехнулся и потянул носом, провел кончиком языка по деснам.

— Почему, родной? Денег мало? Так я накину сверху. Цену скажи.

— Я таким не занимаюсь. У меня уже не тот профиль, Ахмед. Это слишком навороченные игры, я теперь играю в иные квесты. Так что, не обессудь. Поищи кого-то другого.

— Я тебя выбрал, Слава. Долго выбирал самого лучшего и выбрал. Ставки высокие. Тебе такие и не снились.

Ахмед прищурился, а парень поправил очки и ухмыльнулся.

— Зато я не выбрал тебя.

— Что такое? Деньги? Личное? Тупо не нравлюсь?

— Я уже сказал — тупо не мой профиль. У меня все, Ахмед. Будь здоров.

Парень резко встал с кресла.

— Не торопись, дорогой, — Ахмеду принесли бокал с виски и блюдце с лимоном, и он таки хлопнул официантку по заднице. — Не торопись. Я слышал, ты недавно кое-что потерял. Я могу помочь найти.

Парень резко посмотрел на Ахмеда.

— Найти?

— Ну да. Обычно пропавшие маленькие девочки проходят через меня. Сиротки… очень симпатичные шестнадцатилетние сиротки.

Парень медленно сел обратно.

— О чем ты, Ахмед?

— Не о чем, а о ком. Твоя сестра. Пропала несколько дней назад, отец сдох в больничке после того, как его хорошо отбуцал какой-то лихой залетный казачок. Он же твою сестренку и прихватил с собой, — Ахмед подался вперед, — у меня связи есть, Изгой, а мои связи — это ее шанс выжить. Не обещаю вернуть тебе, а найти и позаботиться, чтоб не испортили, обещаю.

Ахмед замолчал, выдерживая паузу и глядя на парня, который снова застыл, как каменное изваяние.

— Когда первый бой? — спросил Изгой и снял очки.

* Речь идет о клипе группы Тhе Рrоdigу на их трек Vооdоо Реорlе.

Глава 13. Андрей (Граф), Лена

Океан времен всегда возвращает нам воспоминания, которые мы хотим утопить в нем.

(с) Карлос Луис Сафон

Я вдруг почувствовал, что не могу больше ждать, что должен их увидеть. Это желание в одну секунду стало настолько безумно, что казалось, даже стены комнаты начали давить, выталкивая меня прочь. Номер становился невыносимо тесным и душным, я подорвался с кресла и быстрым шагом направился к балкону. Распахнуть настежь. Глотнуть свежего воздуха. Момент похож на пробуждение от сна, который до сих пор считал реальностью. А сейчас, услышав, как гулко колотится сердце, а виски разрывает от ритмичной пульсации, понимаешь, что этот морок нужно разогнать. В голове словно загорелась мигающая надпись: Почему я продолжаю терять время? В эту бездонную копилку непрожитых и упущенных моментов сложено уже тринадцать лет.

Вышел из гостиницы, и, направляясь в сторону машины, подумал о том, что пора подыскать жилье, возвращаться в отель больше не хотелось. Такие неожиданные перемены… внезапно нахлынула острая потребность возвращаться в то место, где тебя ждут. Вместо холода мраморных и отполированных до блеска поверхностей, идеального порядка и ресторанной еды — радостные возгласы, расспросы о том, как прошел день, восторг при виде подарка и постель, в которой больше не хочется просыпаться одному. Место, где встречают с улыбкой, бросаются в объятия, смотрят в глаза, и от этого взгляда внутри разливается тепло.

Несмотря на то что я не был в городе на протяжении стольких лет, помнил каждую улицу и перекресток. Ехал по знакомым улицам и глаза то тут, то там замечали приветы из прошлого. Места, с которыми меня связывали воспоминания. Сам город до неузнаваемости изменился, но иногда под мишурой наружной рекламы я выхватывал знакомые силуэты, ракурсы, дома. То, что всегда выдает коренного жителя, который даже с закрытыми глазами сможет сориентироваться, рассекая родные и знакомые с детства переулки.

Я подъехал к школе, в которой училась Карина, достаточно быстро. Во дворе шум, крики, привычная суета. Дети разделились на отдельные кучки. Как обычно, по возрасту и интересам. Невольно улыбнулся, вспоминая, как и сам когда-то стоял в таком же кругу одноклассников, бросая пренебрежительные взгляды на тех, кто младше хотя бы на год — "малолетки, не то что мы".

Посмотрел на свои руки и сильнее сжал руль, чтобы унять легкую дрожь. Искал взглядом знакомые черты и в то же время боялся найти. Хотел заглянуть в родные глаза — но не знал, что в них увижу. Я для нее никто, чужой, незнакомец, один из тех, от которых матери учат дочерей держаться подальше.

Вышел из машины, доставая из кармана пачку сигарет. Курить бросил давно, но при себе всегда возил. Привычка… Сидеть на месте не получалось. Прозвенел звонок, и школьники ринулись к входной двери. Я увидел дочь лишь мельком, она, как и все, спешила на урок, болтая с подружкой и заливисто смеясь. Внутри эхом отозвались чувства вины и сожаления, которые острыми иголками впивались в кожу, причиняя боль, но их хотелось загонять еще глубже, чтобы чувствовать: все, что я вижу — реально. Душу согревало лишь то, что Карина выглядела радостной, беззаботной, задорной, и я очень надеялся, что она счастлива.

Разжал кулак, выбрасывая так и не прикуренную смятую сигарету. Стоять здесь дальше не имело смысла, но и уезжать не хотелось. Чувство, что подсматриваешь в замочную скважину за своей же жизнью, в которой все может принадлежать тебе, нужно только вытащить из кармана ключ и открыть дверь.

Краем глаза заметил белую Тойоту, которая подъезжала с другой стороны парковки. В груди вдруг стало… тихо. Настолько тихо, что, казалось, даже сердце притаилось, чтобы через несколько секунд забиться в неистовом марафоне. Мне не нужно было смотреть на номер машины, потому что я и так знал, кому она принадлежит. И хотя расстояние не позволяло пока рассмотреть, кто за рулем, но иногда нам не нужны глаза, чтобы увидеть.

Впервые за тринадцать лет я вновь почувствовал, как мою душу порабощает предвкушение. Говорят, именно оно волнует нас больше, чем то, чего мы с таким трепетом ждем. Когда внутри бушует океан. Нетерпение, которое вызывает покалывание в кончиках пальцев, заставляет мучиться бессонницей, прокручивать в голове сотни картинок, и вместе с тем страх… боязнь наконец-то дождаться того, чего так неистово желаешь.

" — Никогда не говори мне прощай… Ненавижу это слово. Останься, Андрей, пожалуйста… останься…

Одно из воспоминаний, которое разъедают душу горьким осадком сожаления. Нужно было остаться. Не знаю, почему именно тогда она заговорила о прощании, но оказалась права.

Тот день был не таким, как другие. Наполненный внезапными решениями, рваными мыслями, словами, которые вырываются сами по себе из самой глубины подсознания.

Я прилетел в Москву всего на несколько часов. Мчал в аэропорт, сжимая в руке футляр с кольцом, которое забрал у ювелира всего час назад. Мгновенное решение — сделать это сейчас. Плевать на расстояние, плевать, что я должен был вернуться только через неделю. Не хотел ждать, хотел сделать ее своей немедленно. Вихрем ворвался в квартиру, впитывая восторг в ее глазах и сходил с ума. От страсти, любви, от потребности прикасаться, которую невозможно было утолить. Наброситься и взять ее там, прямо в коридоре, не раздеваясь, не здороваясь. Только хриплый шепот, признания и голод…

Ненадолго унять эту боль от разлуки, сделать несколько жадных глотков, чтобы продержаться проклятую неделю. Только вот кольцо осталось в кармане пальто, которое я впопыхах бросил на заднее сиденье машины. А она так и не стала моей… Может, и не была никогда…".

Смотрю, как открывается дверь ее машины, и кажется, что мир вокруг просто замер, превращаясь в серую картонную декорацию, в котором она — как ослепительная вспышка радуги. Его поглотила какая-то мертвая тишина, сквозь глухую стену которой пробивается только стук сердца. Отдавая приглушенным отзвуком в ушах и раздирая грудь от нехватки воздуха.

Рассматриваю каждую черту — и скулы сводит от бешеного желания прикоснуться, целовать до боли знакомые и любимые глаза. Да. Оказывается, все еще, черт раздери, любимые. Гладить нежную кожу, сминать дрожащими руками и обнять… настолько сильно, до хруста, что невозможно сделать вздох. Отдать то, что задолжал, и жадно забрать то, что она задолжала мне. Закаты, переходящие в рассветы, совместные прогулки и бессмысленные покупки, томные взгляды и счастливые улыбоки, яростные ссоры и бурные примирения — миллионы мелочей, которые может оценить только тот, кто знает, что значит терять.

Желание схватить в охапку и увезти отсюда к чертовой матери разрывает изнутри, перед глазами вспышки воспоминаний, когда мне не нужно было раздумывать ни секунды.

Черт возьми, а ведь ничего не прошло. Увидел ее — и в душе все всколыхнулось. Глаза ее, губы, волосы, которые развеваются на ветру, хрупкая фигура, облаченная в пальто… но я помню каждый изгиб, даже сейчас ощущаю ее запах, слышу, как звучит ее голос, и чувствую, как подрагивают в моих руках ее ладони. Потому что ничего не забыто. Сухая земля, в которой, мне казалось, я похоронил все свои чувства, притаптывая эту могилу равнодушием и уязвленным самолюбием, сейчас покрывалась цветами. Будь они прокляты, но они распускались. Вот так — посреди льда или пустыни. Одного взгляда стало достаточно, чтобы вернуть в эту землю жизнь.

Наконец-то взгляды встретились… В наших глазах — сотни невысказанных вопросов, которые так хотелось задать. То бросая в лицо обвинения, то, выплеснув наружу яд обиды, успокоиться, чтобы тут же сожалеть, обещать, что это в последний раз, и, до боли сжимая ее плечи, неистово целовать каждый миллиметр ее кожи и безжалостно душить навязчивые мысли, что все может исчезнуть. Что нет ее на самом деле… Просто призрак из прошлого. Ненастоящая.

Но все, с чем я остался — безмолвные, наполненные болью "почему?", которые выкрикивал в тишину. Упреки, на смену которым приходит сожаление о том, чего уже не вернешь. Надежды, которые все это время теплились где-то на дальних закоулках души, а сейчас вспыхнули с новой силой. Страх, что принимаю желаемое за действительное.

Со всей силы сжал кулаки, злясь на самого себя. Мое тело словно окаменело, я до сих пор стою на том же месте, продолжая это бессмысленное молчание.

И она молчит… Смотрит и молчит. Сделал шаг навстречу, не отводя взгляд… я слишком долго ждал, и в запасе у меня не осталось больше ни секунды.

В кармане завибрировал сотовой. К черту. Вытащил, чтобы отключить, но взгляд метнулся на дисплей, и я увидел, кто звонил. Афган… В груди словно кнутом полоснуло едкое предчувствие. Что-то случилось. Не колеблясь, поднял трубку, отвернувшись в сторону:

— Да, я слушаю.

— Андрей, срочно приезжай к отцу. Есть разговор.

— У меня дела, я перезвоню.

— Стой, никаких дел. Семью Толяна порешили. Всех. Жду.

Услышал в трубке короткие гудки и еще несколько секунд смотрел в одну точку. Осознание пока не пришло. Пока не увижу их тела — не поверю. Всегда есть вероятность ошибки. Мы способны придумать тысячи оправданий, подкармливая свою надежду, не желая видеть, что она давно лежит на смертном одре.

Сунул телефон в карман и резко повернулся… Тойота с визгом сорвалась с места. Убегаешь, Лена? Не от меня, от себя убегаешь. Самый большой самообман — ты веришь, что тебе это удастся…

* * *

Я медленно выдохнула и отпустила легкую светло-зеленую гардину, постучала сигаретой по подоконнику. Сегодня нет джипа. Но разве это о чем-то говорит? Совершенно ни о чем. Они могут быть в той девятке возле соседнего подъезда или в Вольво у бордюра. Где угодно.

Не нужно было Карину сегодня в школу отпускать, что-то на душе как-то мерзко и паршиво. Можно было больничный взять и дома ее подержать. Я бросила взгляд на часы. До окончания уроков еще два часа. Ну и черт с ними, с уроками, Карина хорошо учится, заберу. Пусть дома посидит. Мне так спокойнее будет. Дома замки и сигнализация. Да и она не откроет кому попало. Я затушила сигарету в прозрачной пепельнице, помахала рукой, разгоняя дым, побрызгала освежителем воздуха и открыла настежь окно. Карина приедет домой — ругаться будет, что я курила. Она не знает, что я снова начала. Как смешно давать обещания самой себе и не выполнять их. Смешно обманывать себя. А я живу в этой лжи изо дня в день. Такая честная с окружающим миром и бездарно лживая сама с собой. Смотрю на свое отражение в зеркале и ненавижу себя. Жизнь как-то стороной прошла. Словно я на нее в окно смотрела или мимо в поезде проехала. Видела ее, прижавшись лицом к стеклу, но так и не сошла на нужной станции, и я вроде почти у конечной, но не в том городе… а может, и не в той стране.

Барс запрыгнул на подоконник и потерся о мои руки, а я по инерции погладила рыжую пушистую голову, почесала за ухом, глядя в никуда… на желтые листья.

Три дня отгула взяла. Сама не знаю, почему. Но на работу идти не хотелось, хотелось зарыться в одеяло и лежать, уставившись в потолок. Наверное, осенняя депрессия и меня не миновала. Да лгу я себе… Снова. Никакая не депрессия, а просто вот это осознание, что он в городе. Странное чувство внутри. Пока человек далеко, расстояние стирает эту возможность безумия и желание встретиться. Понимаешь, что это невозможно, а когда близко… когда может по соседней улице пройти или в машине по встречной проехать — вдруг понимаешь, что тебе дико хочется его увидеть. Пусть издалека. Бред. Не стоит снова в тот же омут, из которого почти выплыла.

Я взяла ключи от машины и, набросив пальто и шарф, вышла из квартиры.

К школе я доехала быстро, на ходу набрала Карину, та радостно хрюкнула в трубку, и я засмеялась. Им бы только причину в школу не ходить, а какая она, причина, эта никого не волнует. Сказала, что урок минут через тридцать окончится и она выйдет.

Я припарковалась неподалеку от забора, нащупала сигареты в кармане. Если покурю сейчас, то запах успеет выветриться до ее прихода.

Поправила воротник пальто, наклонилась за сумочкой, выпрямилась, убирая волосы с лица и так и застыла с поднятой рукой… Сигарета выпала, а я как-то по инерции чиркнула зажигалкой. Раз… другой. Так бывает, когда все тело парализует, а сердце не бьется какие-то доли секунд, чтобы начать биться заново, но уже в другом ритме.

Он стоял в нескольких метрах. Тоже возле своей машины. Смотрел на меня. Я сглотнула и тихо всхлипнула. Наверное, даже сама не услышала. В горле резко пересохло, и я полетела в пропасть на дикой скорости… даже уши начало закладывать. Я не понимала, что идут секунды… минуты, а я смотрю и не могу отвести взгляд, и он тоже смотрит. Глаза в глаза. Не изменился… Боже, почему он не изменился? Разве это честно? Разве так бывает? Почему он все такой же? Почему мне так же больно на него смотреть и в горле застряло рыдание? Почему у него глаза такие… родные. Не чужие. Какое, к черту, время… Все, как вчера. Все, как час или несколько минут назад, когда он уехал, и я больше не видела его. Нет прошлого. Ничего нет, и время стоит на месте. Неумолимо застыло и не двигалось. Застыло там, в том проклятом дне. Тринадцать лет прошло, а я застряла на их старте… как парализованная. Со стартовым пистолетом в руках… только пули в нем настоящие. Как в русской рулетке. Каждая может стать последней. Тринадцать, а не шесть. И у меня там теперь осталась последняя.

" — Как ты… Я не ожидала, — задыхаясь, путаясь пальцами в жестких черных волосах, запрокидывая голову и закатывая глаза, вдыхая его запах… Стаскивая с него свитер через голову.

— На час… между рейсами… Мммм, — жадно задирает платье, расстегивает пуговицы, ловит губы, прижимая к стене, — полчаса… любимая… у нас полчаса, и я такой голодный. Не ожидала, но ждала?

— Так мало, — жалобно всхлипнула, и знаю, что приехал не потому что голодный, не потому что меня проверяет. Приехал, потому что нужна, дико нужна. Тогда я именно так и думала. Уткнулся в мою шею и втянул в себя мой запах, глубоко, полной грудью. Болезненно потянуло низ живота. Чувствую, как приподнял за ягодицы, заставляя обвить торс ногами.

— Ждала… всегда… каждую секунду, — всхлипнула, когда взял. Быстро, в одежде у двери, сжимая грудь, кусая через материю платья соски, шею, скулы, снова губы. Жадно и дико. И меня уносит от страсти, от прикосновения пальцев, от торопливости.

— Очень мало, Лена… очень, — и к черту секундную стрелку. — Люблю тебя, — захлебываясь стонами, с ума схожу от его слов и от бешеных толчков внутри моего тела, — посмотри мне в глаза… Ленааа. Смотри мне в глаза."

И я смотрю, чувствуя, как мои глаза затуманиваются слезами. Его глаза — такие же карие. Светлые сейчас. Очень светлые… Бархатные, с поволокой. Тяжелый взгляд… нахмуренный, пристальный. Словно смотрит слегка исподлобья… Они такие глубокие… страшно, что уже не смогу отвести взгляд. Страшно, что увидела — и на дно потянуло. В тот же омут… Только теперь с камнем на шее. Как же больно, все внутри ломит, выворачивает наизнанку.

"Никогда не говори мне прощай. Ненавижу, — целую его в губы, поправляя платье, прижимаясь к нему всем телом, — останься, Андрей… останься, не уезжай.

— Не могу… надо мне, — целует руки, долго смотрит на мои пальцы, а потом снова набрасывается на губы, — Никогда не скажу… Ты мне веришь, любимая?

Радостно киваю и сама застегиваю его плащ, приглаживаю волосы, которые взъерошила, снова набросилась в поцелуе.

— Подожди… — полез в карман брюк, — черт… Значит, не сегодня. Оставил в машине.

— Через неделю приедешь? — целуя беспрерывно.

— Да… через неделю.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Захлопнула за ним дверь и побежала к окну, чтобы проводить взглядом. А он там… внизу… сложил пальцы сердечком. Так смешно… Такой взрослый, грозный, под плащом оружие, костяшки сбиты в какой-то драке, и все эти сердечки. Но я именно за это и любила его. За контрасты. За то, что всегда был другим для меня".

Закурил, нахмурился, взгляд не отводит, а мне кажется, что слезы вот-вот потекут по щекам, проклятые. Отвела сама, посмотрела на небо. Значит, все же слишком хотела увидеть… Резко повернулась и снова от его взгляда вздрогнула, вроде на душе осень, как и на улице, и листья все давно опали… но на каких-то деревьях вдруг аномально набухли почки. Хочется сказать самой себе, что скоро зима и они погибнут.

— Мама.

Обернулась и увидела Карину. В душе что-то перевернулось… Снова бросила взгляд на Андрея, а он шагнул ко мне, и в этот момент остановился, сунул руку в карман, достал сотовый. Выдохнула облегченно или разочарованно.

— Карина, давай быстрее, — опять на него, уже с тревогой, говорит по сотовому, отвернулся, а я Карине на машину кивнула и, как только села за руль, тут же вдавила педаль газа. Сорвалась с места.

— Мам? Ты чего опять?

Я гнала на скорости минут пять, чувствуя, как они таки потекли по щекам… предательские слезы. Затормозила у обочины и разрыдалась, уткнувшись головой в руль.

— Мамочка. Ты чего? Кто там был? Мам?

Карина сильно прижалась ко мне всем телом.

— Маам… не плачь, хорошо? Не плачь, пожалуйста.

Посмотрела на дочь, вытирая слезы. Конечно, у него глаза не чужие — у нее точно такие же. Обняла ее, целуя макушку и, всхлипнув, сильно прижала к себе.

Мне, наверное, надо забрать Карину куда-нибудь, с ней уехать. К тетке не стоит — она не примет. Боится. Да оно и понятно, страх — это такое дело. Те, кто боятся, они как рабы, всегда опускают голову и глаза в пол, чтоб, не дай Бог, из толпы не выделиться, чтоб волной ударной не зацепило и резонансом не разнесло. Моя хата с краю — ничего не знаю. Тогда куда?

Я и сама не знала. Деньги есть. Надо будет — машину продам. Господи, да что я такое думаю. Он ведь найдет.

Глава 14. Андрей (Граф)

Заблуждение — считать, что месть может утолить твое отчаяние. Она — просто орудие в руках нашего бессилия перед тем, что невозможно повернуть время вспять.

(с) Ульяна Лысак

Я мчал на машине, раздраженно вдавливая ногу в педаль газа — хотелось выжать из движка максимум. Мне казалось, что расстояние стало бесконечным, километры растягивались, как вязкая резина, а я все блуждаю по замкнутому кругу. Поглядывал на дисплей телефона — в любую секунду мог раздаться звонок с очередной порцией тревожных новостей. Пока что я не знал деталей, но убийство семьи Толяна — это завуалированное послание. Потому что ни его сестра, ни ее муж или дети не могли перейти дорогу сараевским. Не в тех кругах вертелись. С криминалом их связывало только одно — после смерти Толяна в СИЗО забота о его семье стала для меня делом чести. Хотя к чему этот пафос? Главная причина эгоистична, как и большинство наших порывов — жалкая попытка заткнуть собственную совесть. Никто из них не знал подробностей той истории. Помню, как стоял тогда возле свежей могилы и, прижав к груди рыдающую сестру Толяна, чувствовал, что ее слезы разъедали мою кожу жгучей кислотой вины. Она искала утешение у того, кто убил ее брата. Причитала и билась в истерике, умоляя меня найти и наказать виновных. А я не мог сказать ни слова, сжимая зубы до скрипа и закрывая глаза, чтобы не встретиться с ее потухшим взглядом.

Наконец-то подъехал к дому отца, своим его я перестал считать давно. Здесь мало что изменилось, только отдельные предметы мебели да технику обновили на более современную. В духе Ворона — его крепость, как и он сам, практически не поддается никаким изменениям. Направился в сторону кабинета, знал, что он там. Сидит за своим дубовым столом, потягивая коньяк, ведет беседы с Афганом, верша очередные судьбы. Как диктатор, который, сумев парализовать народ токсином страха, уверен в своей вечной власти и режиме.

Вошел без стука — во-первых, не посчитал нужным, во-вторых, я знал, что меня ждали. Увидев Ворона и Афгана, невольно захотелось ухмыльнутся, — картинка точь-в-точь, как я представлял. Наверное, это единственное, что я смог познать в том, кого звал отцом.

Они повернули головы в мою сторону, отец, пригубив напиток из бокала, жестом пригласил присесть и, прокашлявшись, сказал:

— Ну что, сынок, с чем пришел? Башку Михая в кармане прячешь?

Я уловил эти издевательские нотки — попрекает вспыльчивостью и импульсивностью, которые раньше всегда срабатывали до того, как я успевал с ними совладать.

— Я знаю, что рыба гниет с головы, но в этот раз в моих планах — истребить весь косяк…

Афган поднялся с дивана, подошел к бару, плеснул на дно бокала виски и, отдав его мне, сказал:

— Сараевские пошли по беспределу. Нужно наказать — иначе вся шваль скоро головы поднимет.

— Этот беспередел кто-то очень хорошо организовал. Кишка тонка у Михая так залупаться. Тут кто-то более серьезный нам лично вызов бросает… — ответил Афгану и краем глаза уловил взгляд отца. Он наблюдал за мной молча, делая вид, что рассматривает бумаги.

Я и сам задержал на нем взгляд, не смог отвести. Отец осунулся и, кажется, сильно похудел, черты лица заострились. Кожа приобрела нездоровый восковой цвет. Только во взгляде былая стойкость и непрогибаемость. Колючие глаза, как и прежде, смотрели цепко и лихорадочно блестели из-под тяжелых посеревших век. Он оставил бокал и обратился ко мне:

— Я знаю, сын, что на это дело должен пойти именно ты. За такое не просто наказывают — это твоя, личная месть. Собирай братву — надо показать тварям, кто в этом городе хозяин…

Я молча кивнул, соглашаясь, но разговаривать с отцом, словно между нами не было этой пропасти из лжи и ненависти, не мог. Понимал, что сейчас не время выяснять отношения, играя в молчанку. Отвечал сухо, коротко, смотря на Афгана или устремив взгляд на картину на стене, продолжая рассуждения:

— Подготовиться нужно, чтоб ни одна сука в живых не осталась. Завтра Михай устраивает на своей хате очередную блядку. Мне нужен план дома, крысу среди сараевских найти не проблема. Остальное — детали.

— Поедете вместе со Зверем и пацанами. Пушки и прочий арсенал на складе возьмите — все, что нужно, там есть. Молодым везде у нас дорога… — сказал и опять зашелся в приступе кашля.

Уловил сказанное между строк, не поверив собственным ушам. Ворон позволил льду начать таять? Что это? Сожаление? Попытка сгладить острые углы? Никогда не поверю. Да и не нужно мне это больше. Верить Ворону — слишком дорого. А я разучился терять.

Выехал на дорогу… меня встретила темнота, которую прорезали только огни ночного города. Врубил громкость стереосистемы на максимум, открыв окно и вдыхая полной грудью воздух. Хотелось задавить в зародыше мысли, которые начали оплетать меня ядовитым плющом…

* * *

Как и договаривались, я подъехал к дому к семи. Нашпигованные оружием и братками автомобили уже стояли возле ворот в полной готовности. Я прошел в дом, чтобы обсудить последние детали с Афганом и отцом, в кабинете кроме них находился Макс. Все звали его Зверем. Бывший беспризорник и уличная шпана, который неплохо пробился по "карьерной" лестнице. Несложно догадаться, за какие заслуги его прозвали Зверем. Отирался возле отца уже давно. После того, как я открыл для себя некоторые факты, буду наблюдать за ним очень внимательно. Слишком много концов на нем, как оказалось, завязано.

Хваткий взгляд, холодный и отстраненный, он как будто отгораживал от мира то, что Макс тщательно пытался скрыть. Обычно за такой непроницаемостью прячут то, что причиняет боль. Самые опасные знания. Тот, кто знает, как сделать тебе больно, всегда добьется от тебя послушания.

Поздоровались, скрепив приветствие коротким рукопожатием. Чувствовалась натянутость — нам есть что делить, верно, Макс? Через несколько дней я узнаю это наверняка. А пока что не время для эмоций, только слаженные действия и четкое понимание инструкций — на дело мы идем вместе.

— Макс, что там с планом дома?

— Все на мази, хрен ускользнут…

— Тогда выдвигаемся, хватит трепаться. Нас там ждут… — увидел, как Макс сжал руки в кулаки. Ему не понравилось, мой тон его очень раздражает. Чтобы убедиться в своих предположениях, добавил, — В дом не врываться, пока я не дам указания. Передай остальным.

Желваки, которые заходили на его скулах, лишь подтвердили мои предположения. Уверен, он хотел замочить меня прямо здесь и сейчас. Без размышлений. Завалить, на трассе вытолкнуть из машины и поехать дальше. Этот свирепый взляд я знал очень хорошо… Это должно было быть его разборкой, и я ему не в тему, впрочем, как и он мне.

* * *

Дом Михея находился за городом, что было нам на руку. Его истошные крики не заинтересуют любопытных зевак, как это было бы в случае с квартирой или одним из кабаков, в котором сараевские обычно любили зависать.

Мы выключили фары, чтобы не привлекать внимание и подъехали к воротам. Они были слегка приоткрыты — значит, все уже сделано. Один из наших парней проник во двор, чтобы добраться до датчика сигнализации и отключить ее. Мы должны войти в дом максимально тихо, не дав ни одного повода для паники, чтобы вся мразь, которая находилась внутри, продолжала бухать, трахать своих шлюх и обдалбываться, не понимая, что сейчас ее порешат.

После того как сигнализацию отключили, мы подошли к большим клеткам с массивными железными прутьями. Все овчарки, которые в них находились, подохли — их траванули заранее. Оставалось зайти в дом и заблокировать в нем все выходы. Часть пацанов оставались во дворе на шухере и чтобы отстреливать тех, кто попытается выбраться через окна.

Ни одна тварь не выйдет отсюда. Я даже не позволю их похоронить. Сгниют в этой дыре, отравляя воздух тошнотворной вонью. Братская могила, бл***.

Мы вошли… Макс держался рядом, в случае чего мы должны были друг друга страховать. Пацаны разделились, чтобы охватить сразу все части дома.

Через несколько минут началась стрельба. Мы просто убивали всех, кто попадался на глаза. В упор. Не важно, прав или виноват, сараевский или попал сюда случайно. Неудачно в гости заглянул — расхлебывай.

Каждый из них встретил свою смерть с распханутыми от ужаса глазами. Даже те, кто были под дозой. Жажда жизни выталкивала из организма всю дурь, уступая место инстинктам самосохранения — бежать пытались все.

Стены дома окрашивались кровавыми брызгами, ковры комнат пропитывались липкими лужами, а шикарная мебель разлеталась в щепки — и все это под леденящие кровь крики и просьбы пощады, которые обрывались на полуслове. Некоторые вопили, другие при виде дула падали на колени, умоляя не стрелять, были и те, кто пытался отреагировать, дергаясь в попытке достать свои стволы. Но исход был один — молниеносный выстрел в голову. Мы пробивали их черепа и наблюдали, как вытекают их мозги. Не умели ими пользоваться при жизни — сейчас тем более не нужны.

Мы шли дальше, шаг за шагом, переступая через мертвые тела, которые валялись на полу и напоминали манекены. Дом погрузился в зловещую тишину. Никто больше не стрелял, стихли даже стоны тех, кто еще секунду назад был жив. Казалось, даже стены пропитались их предсметрными криками и страхом.

Михея я приказал взять живым, всем остальным — выколоть глаза. Это персональное послание от Черных Воронов. Намеренно. Чтоб знали. Чтоб боялись. Чтоб видели, что ждет каждого, кто посмеет перейти нам дорогу.

* * *

Темноту подвала прорезал лишь подмигивающий ореол света от небольшой лампочки, которая скупо озаряла пол и стены, покачиваясь под отсыревшим потолком. Слух резал острый скрежет ножек проржавевшего стула, который тащили по бетонному полу. На него был усажен Михай. Тугими витками скотча его руки и ноги были зафиксированы на железном каркасе стула, на голову наброшен грязный мешок, одежда покрылась пятнами пота, а кожа была изранена многочисленными ссадинами и кровоподтеками.

Один из парней подошел к нему и сорвал с головы ткань. Мужчина резко зажмурился, привыкая к обстановке и пытаясь рассмотреть тех, кто рядом, а я, вглядевшись в его глаза, заметил, что зрачки оставались расширенными, несмотря на слепящий свет лампы над его головой.

Сквозь заклеенный скотчем рот прорывалось мычание. Ему было трудно дышать, от страха и отупляющей паники он начал задыхаться и жадно втягивать воздух раздувающимися ноздрями.

Я сделал шаг вперед, появляясь из темноты, и медленно приближался, сверля его взглядом. Он отчаянно замотал головой и напрягал мышцы в безнадежной попытке высвободиться.

Приблизился к его лицу, близко, вплотную. Ты видишь в моих глазах свой приговор, тварь? Видишь — я знаю. Завонял от страха.

— Ты верующий, а? Когда ты был мелким засранцем, мать читала тебе истории про Бога и прочие библейские росказни?

Он продолжал отчаянные рывки, смотрел на меня взглядом, полным ужаса и безумия.

— Молчишь? Не веришь, значит? А зря. Потому что сейчас ты увидишь, что значит Страшный суд, — с этими словами я подцепил пальцами скотч и молниеносным движением сорвал липкий кусок ленты с его рта.

— Граф, откуда ты, мать твою, нарисовался? — и в тот же момент Михай получил прямой удар в нос. Он взвыл, чертыхаясь, и поднял голову. Алая кровь ручьем потекла по подбородку, вдоль шеи, затекая в ямку между ключицами, в которую мне хотелось воткнуть что-нибудь острое.

— Пасть откроешь тогда, когда я скажу. Дважды объяснять не буду, — с этими словами заехал кулаком по челюсти. — Пацаны, вы видели, какой у Михая сад. Я заценил ландшафтный дизайн, бл****. Без садовых ножниц не обошлось. Тащите их сюда, будем учиться "делать красоту".

— Граф… да ты… — опять удар.

Я разогнул и размял пальцы, чувствуя, что костяшки слегка заныли.

— Ты что, бл***, тупой? Я говорю — ты слушаешь… — продолжал наносить удары, один за другим, — все, сука, понятно?

Он закивал головой, его глаза заплыли от гематом и стали похожи на узкие щелки.

— Ты будешь подыхать медленно и долго… — сделал шаг назад, обошел его и оказался за спиной. — Я же настоящий ценитель театра и блестящей игры актеров. Меня, как Графа, положение обязывает. И поверь, я продлю эту пьесу на много актов… Ты, падла, заплатишь за то, что сунулся на МОЮ территорию и тронул то, что было мне дорого.

Пацаны принесли огромного размера секатор. Металические лезвия ножей поблескивали при свете, я взял инструмент в руки и сделал несколько пробных движений, отмечая плавность хода.

— Ну что, проверим, Михай, как твой садовник следит за своим инструментарием? Начнем с уха? Или, может, с языка? — продолжая щелкать секатором, то приближаясь к нему, то отступая, продолжил, — хотя нет, пока что твой язык мне понадобится…

Мужчина задыхался от накрывающей его истерики, пытался оттолкнуться от пола босыми стопами, дергал руками, стянутыми скотчем, который впивался в кожу, образуя на ней синюшные борозды.

— Макс, скажи пацанам, пусть метнутся за жгутами. А то откинется тут раньше времени, кровью истечет, а у меня другие планы.

Михай в отчаянии сжимал кулаки с побелевшими от напряжения костяшками и, думаю, мысленно проклинал, что переступил порог квартиры Толяна. Парни затянули на его руках тонкие резиновые шланги, а я вновь встал перед ним, уперев ботинок в стул и раскачивая его.

— А кулаки-то как сжал, драться с кем собрался? Разжимай, сука.

— Граф… ну давай решим все тихо-мирно… Не надо… прошу…

— Кулак разжал, бл***. А то молотком кости раздроблю — ни один хирург не соберет.

Он медленно разжал кулак и я резко убрал ногу со стула, увидев, как на его брюках расходится темное пятно. Он дрожал от страха и унижения, а тело трясло как в лихорадке.

— Ты еще не раз под себя сходишь, мразь. Я тебе клянусь. Отрублю все конечности, нахрен, а ты будешь наблюдать, как превращаешься в полено… Кто тебя крышует, тварь? Кто приказ дал?

— Граф… умоляю… никто не давал. Клянусь… Сами замочили, бес попутал… отпусти.

От его жалостливого писка меня начало тошнить. Вот эта мразь, вот этими, бл***, руками, убила всю семью Толяна, всех тех, кому я обещал защиту. Я захватил лезвиями его мизинец и свел ручки секатора. Тихий щелчок был поглощен диким воплем, который завибрировал гулким эхом, отражаясь от стен. Он захлебывался в истеричном дыхании, продолжал орать и отвел взгляд от изуродованной руки.

— Я никуда не спешу, Михай. У меня осталось еще минимум девять попыток. Итак, мразь, кто дал приказ? — захватил лезвиями второй палец. Заметил, что подонок даже не пытается отдернуться, пребывая в состоянии ступора, когда шок, боль и ужас настолько велики, что парализуют не только движения, но и мысли о спасении.

— Граф, я не могу… не могу… Делай, что хочешь, убивай, калечь, но я не могу…

Михай продолжал уперто идти в отказ, теряя пальцы, один за другим. Его глаза становились тусклыми, голова повисла, с каждым щелчком по телу проходила судорога, но он не заговорил. Кого он боится настолько, что готов умереть сам, только чтоб не слить информацию? Вернее, на каком крючке его держат намертво?

Физические страдания ублюдка не приносили мне облегчения, это заблуждение — считать, что месть может утолить твое отчаяние. Она — просто орудие в руках нашего бессилия перед невозможностью повернуть время вспять. Я его просто наказал. Даже если бы он остался в живых, никогда не смог бы взять в руки ни ствол, ни нож…

Но я должен узнать, кто объявил нам эту войну. Исподтишка, как трусливая подлая крыса. И сейчас нужно задействовать другие методы. Нащупать то самое место, целясь и попав в которое можно разрушить человека полностью.

— Михай, ты не жилец. Но ты ведь не уйдешь из этого мира просто так, ты уже оставил в нем свой след. Вернее, два маленьких следа. Таких беспомощных, кудрявых, которые сейчас, наверное, сладко спят в своих кроватках после того, как мама рассказала им сказку.

Заметил, как он конвульсивно дернулся и поднял голову. Опухшее синюшное лицо — как кусок отбитого мяса, футболка пропитана кровью, руки стали похожи на уродливые обрубки. Он сцепил зубы и процедил:

— Не смей, Граф. Иначе, клянусь, я вернусь с того света и урою тебя.

Я понял, что попал четко в цель. Все до банальности просто. Просто Михай оказался человеком. Да, вот такой парадокс. Но даже самые конченые головорезы имеют свои слабости.

— Я тебе даю слово, а мое слово — кремень. Я не дам их в обиду.

— Да что ты чешешь? Ты уже одних в обиду не дал, — и зашелся в истерическом смехе. Он понимал, что перешел за грань, когда страх за самого себя просто растворился.

— Дело твое… Макс, ты же с пацанами навестишь очаровательную сараевскую семейку. Плохую новость сообщишь, ну, и пожалеешь как следует хозяйку. Правда?

Михай сплюнул на пол и начал истерически кричать:

— Чтоб ты сдох, Граф. И я рад, слышишь, я рад, что смог, бл***, сделать тебе больно. Только это начало, мать твою. Макаронники не успокоятся, пока не отправят всю вашу гнилую семейку в ад.

Глава 15. Макс (Зверь)

— Если хочешь, чтобы у тебя был друг, приручи меня.

— А что для этого надо делать? — спросил Маленький принц.

— Надо запастись терпением, — ответил Лис. — Сперва сядь вон там, поодаль, на траву. Вот так. Я буду на тебя искоса поглядывать, а ты молчи. Но с каждым днем садись немного ближе…

(с) А. де Сент-Экзюпери

Смотрел на нее и не понимал, какого хрена притащил ее к себе домой. Я привык жить один, чье-то присутствие мешало мне до бешенства. Я и телок сюда не приводил. Лучше трахаться на их территории — потом свалил и дело с концами. Впрочем, я не церемонился с ними и у себя, но уйти всегда проще, чем кого-то выставить за дверь. Я считал, что женщина, которую я имею, не должна быть женщиной, с которой я сплю по ночам. Потому что по ночам я либо вообще не спал, либо спал с пушкой на соседней подушке и изменять этой привычке не хотел и не собирался.

Когда мы зашли в квартиру, девчонка присвистнула, а я прикидывал, что это за зверек и насколько он безобиден. Да и безобиден ли? Гены генами, а родословная у нее не ахти. Не скажу, что моя блещет чистотой, но я бы не хотел, чтоб у меня что-то украли или устроили вселенский апокалипсис в моей квартире. Да и я понятия не имел, как обращаться с детьми. Последний раз, когда с ними имел дело — это были такие же звереныши, как и я, выросшие на улице. Отпрыски шлюх, наркоманов, алкоголиков с перспективой окончить так же, как и их предки.

Я не привык считать их детьми, даже тех, кто был младше. Это враги, так или иначе претендующие на твой кусок хлеба, добычу и территорию, и не факт, что тот, кто младше — слабее. Но Дарина не была похожа на уличных, и в тот же момент явно не походила на девочек ее возраста, выросших в любви и ласке. Она такой же звереныш, но воспитанный в питомнике. Со своими правилами и законами.

Я был на зоне для малолеток, и интернат мало чем отличается от нее. Девочка прошла определенную школу жизни, и я читал это в ее глазах. Не детских совсем, как и у многих тех, кто видел в жизни то, что видеть детям не положено.

Оставил там на вокзале и вдруг понял, что не могу уехать. Потому что знал, что ее там ждет… Когда-то моя мать стояла так у дороги, торгуя телом за кусок хлеба для меня, пока не сдохла от побоев сутенера, а меня, восьмилетнего, не вышвырнули на улицу из той каморки, в которой мы с ней жили.

Ее не похоронили по-человечески. Закопали на кладбище в низине, где постепенно дождь смывает все кости, крест вбили в свежую могилу с табличкой: "Тищенко Антонина Сергеевна" и возраст указали неточно. Я там ночевал несколько недель, пока кладбищенский сторож с собаками не выгнал. Я, оказывается, помешал ему тем, что закуску с могил собирал, а его собутыльником водяру нечем закусывать было. Ублюдка, забившего мать насмерть, не нашли тогда, а я нашел спустя пару лет, и раздробил ему все кости молотком, а потом расчленил. После этого меня и назвали Зверем. Мне было всего двенадцать.

Потом "малолетка". Заключение психиатров о невменяемости и психологической травме. Они не поняли, что я был вменяем на все "сто" и убийство просчитал до мелочей, вынашивая планы мести четыре года и подбираясь к мрази. Мне повезло, что ублюдок был педофилом и адвокат выгодно использовал это в моем деле. Как и то, что проклятый извращенец торговал мной, зная мой возраст. Меня выпустили через два года. Я отделался парой ножевых на зоне и стойко закрепившейся за мной кликухой. Просто подфартило. Ну должна ж эта сука хоть иногда поворачиваться ко мне фейсом, а не задом. Впрочем, я оптимистично отымел бы ее сзади, но своего добился. У меня была цель и ненависть. Столько ненависти, что ее хватило бы на десятерых. А ненависть чертовски охренительный мотиватор. Она заставляет подниматься из грязи, отряхивать кровь, и переть дальше, как танк. К цели. Пока не уничтожу.

Спустя пять лет я отблагодарил адвоката крупной суммой наличными и работой на Ворона, у которого тогда был на побегушках.

* * *

— Значит так, мелкая, мой дом — мои правила. Ты здесь, пока я не найду для тебя другое место, а значит — ты в гостях. А в гостях к хозяевам относятся с уважением. Я не буду втирать тебе о вечном и учить манерам, но я так скажу — воровать, лазить в моих вещах и вредить окружающей обстановке не рекомендую, так как потом отхлещу ремнем по заднице. Больно отхлещу. Сесть не сможешь.

Она презрительно фыркнула и пожала острыми плечами:

— Напугал. Тоже мне воспитатель. И не так хлестали, — оглядывается по сторонам, даже рот приоткрыла. Видно, что в таких квартирах никогда не бывала. Совсем мелкая. Неужели шестнадцать? Я б и тринадцати не дал. Хотя, может если переодеть, умыть и расчесать…

— Не хами. Я быстро могу вернуть тебя на вокзал. Не забывай, что я твой работодатель — плачу крышей над головой, жрачкой и в любой момент могу уволить без предупреждения и выходного пособия.

— Ладно. Все ясно. Проехали. Какие еще правила в твоем доме? Договор подпишем?

— Нет, мелкая, хватит устного. Еще — мыться. И желательно каждый день. А то пахнешь ты, как кучка навоза, а выглядишь и того хуже.

Нахмурилась и даже понюхала себя. Я сдержал смешок. Забавная она.

— Это ты загнул. Может и не благоухаю, как твои… эмммм… домработницы, но и не воняю. Я свитер три дня назад чистый надела и голову недавно мыла.

Она почесала затылок, потом у виска.

— Через день мыть надо, и зубы два раза в день чистить. Я очень чувствительный к запахам. А ну, иди сюда, дай голову посмотрю.

— Еще чего. Не лезь ко мне. Я обещала убирать и есть тебе готовить, а не позволять осмотры проводить.

— Грязная ты и ободранная. Не удивлюсь, если там в твоих космах немытых живность водится. Сюда иди. По-хорошему.

— Да пошел ты. Еще скажи медкомиссию пройти с гинекологом.

— Надо будет — пройдешь и гинеколога.

Шарахнулась к двери, когда я приблизился, а я сгреб ее за свитер и притянул к себе.

— Не брыкайся. Не вынуждай силу применять. Я тебе говорил, что еще раз на меня ругнешься — отрежу язык? Говорил. Последний раз предупреждаю: в следующий раз вымою рот с мылом, а в третий — реально отрежу язык. Ты не обольщайся, мелкая. То, что взял с собой, не значит, что ты попала в сказку, ясно?

Посмотрел на ее волосы вблизи, раздвигая пряди и сам выматерился вслух.

— Твою ж мать. Быстро в ванную. Ты же девочка. Ты что совсем не мылась? Охренеть.

— Отвали, не трогай меня. Какая тебе разница? Я сама.

Дергается, а на глазах слезы. На грязной физиономии только глаза и видно. Вот нахрена я ее притащил? Она мне весь дом загадит. Блохастая, грязная, как паршивый котенок.

А ты таким же вшивым не был? Когда по мусоркам жрачку собирал и спал с бомжами по чердакам, пока менты город прочесывали и искали тебя за очередную кражу или угон тачки. Забыл, как бабла даже на дустовое и керосин не было, и ты бритвой остригал себя налысо, чтобы избавиться от тварей, кишащих в твоих волосах? И вонял похуже помойной ямы, так как ни шмотья, ни душа в твоем распоряжении и в помине не было.

Я тряхнул Дашу еще раз и поднял ее лицо за подбородок.

— Сама? Да ты видела свой зоопарк? У тебя, бл**ь, вся голова. Как я тебя в дом пущу? Так, мелкая, сначала дезинфекция, или вали отсюда и живи в подъезде.

Затолкал ее в ванну и хлопнул дверью.

— Раздевайся. Там моя майка грязная, надень на себя, я в аптеку за отравой для твоего зоопарка.

Купил какую-то дрянь в красной бутылочке, расческу, шампунь и ножницы. Чувствовал себя идиотом. Продавщица, которой я пару раз дал в рот в ее подсобке и отымел в своей машине, смотрела на меня как на динозавра. Потом зашел в магазин женских шмоток, еле объяснил, что мне нужен "экстра смол". Сгреб трусы с какими-то зайцами и мишками, предлагали стринги, но я решил, что мелкая перетопчется, пару футболок, кофт и джинсы, которые та сняла с манекена, так как это оказался самый анорексечный размер в их магазине, и пошел домой, искренне жалея, что не послал кого-то из своих шестерок на этот сомнительный шоппинг. Граф будет торчать мне за это. Занесу в список его личных долгов.

* * *

Она так и сидела в ванной, когда я вернулся. Жалкая, в моей майке, которая доставала ей до колен, и дрожала. К себе подпускать и не думала. Орала, чтоб не трогал, и сама все выведет. Но там не то что сама, там и я, думаю, выведу не с первого раза. Пока намазывал ей голову, девчонка шипела, как драная кошка, а я матерился, вычесывая эту дрянь, одновременно постоянно сажая девчонку на место.

— Ты хоть когда-то расчесывалась? Не дергайся — остригу налысо.

— Стриги. Мне пофиг, — заорала, пытаясь вырваться, а я опять усадил насильно на стул.

— Пофиг ей. Оно и видно, что тебе пофиг. В зеркало хоть смотришься? Грязная, вшивая. Самой не противно?

— Смотрюсь, — огрызнулась, несколько минут помолчала, потом добавила, — Не противно. Вшивых и грязных не покупают. Так можно уцелеть, а не подыхать под каким-нибудь жирным педофилом, который тебя трахает, пока директор подсчитывает свои бабки за то, что отдал тебя в прокат. Что ты знаешь о грязи?

Я замер, посмотрел на нее через зеркало, она закрыла глаза. Умная малышка. Нашла метод уцелеть. Притом далеко не один. Я столько знаю о грязи, девочка, что тебе на десять жизней вперед хватит. Но именно сейчас у меня впервые что-то шевельнулось внутри. Я пока не знал, что именно, но пальцы погладили ее по плечу, успокаивая.

— Ты больше не в своем интернате и здесь тебя никто не тронет, малыш.

Повела плечами, сбрасывая мою руку.

— Давай, вычесывай. Не надо меня жалеть.

Дальше я вычесывал молча, выдирая волосы, а она терпела. Гребаная расческа и девчонка вместе с ней. Я, бл**ь, нянька, что ли? Злился на себя и в тот же момент понимал, что девчонку на улицу выставить не могу. Кроме того, мне сообщили, что отец ее сдох в больничке. Отбитые почки отказали. Так что сирота она теперь, и не без моей помощи.

Не то чтоб я испытывал угрызения совести по поводу ее мудака-папаши, но почему-то чувствовал ответственность за нее. А ведь когда-то сам произносил вслух прописные истины, по которым жил все эти годы: "никого и ни о чем не жалей, ни за кого не отвечай, никого не люби, никого не подпускай ближе, чем на соседний стул или расстояние длины твоего члена".

Пока что я нарушил две из них. Но глядя на нее, дрожащую, со слезами на грязных щеках, я почему-то не жалел об этом.

— Все. Мойся. Вот новые вещи. Твои я выкинул на помойку.

Наконец-то девчонка вышла из ванной. Волосы мокрые, в новых футболке и джинсах, руками себя обхватила за плечи.

— Замерзла, мелкая? Давай греться, я чайник поставил.

— Нет, не замерзла, это ты не все детали туалета купил.

Я расхохотался. Во весь голос. Это она там что спрятала? Грудь, что ли? Она у нее есть? Худая, как шпала. Но личико очень смазливое. Кошачье или ангельское. Смотрит огромными глазами и мокрые ресницы, как у куклы. Вырастет — мужики с ума сходить будут.

— А есть что прятать? — я продолжал смеяться, а она нахмурилась.

— Дурак.

— Да ладно тебе. Не злись, малыш. Кофту набрось и пошли ужинать.

— Меня Даша зовут.

— А мне пофиг, как тебя зовут. Мне так пока что нравится.

— Память плохая, да, Макс? Всех баб "малышами" величаешь, чтоб не перепутать?

Я усмехнулся — дерзкая мелочь. Но нет… вдруг подумал о том, что она первая, кому я дал вот это уменьшительно-ласкательное. Своих шлюх я никогда так не называл. "Придумал кличку — значит решил оставить надолго".

— Не хочу я есть. Спать хочу.

Я еще раз окинул ее взглядом. Довольно высокая и действительно хрупкая, но все же не смертельно худая, как казалось раньше. Модельная внешность, но зеленая до оскомины. Темные волосы достают ниже поясницы и слегка вьются. Красивые. Хорошо, что не отрезал.

— Иди, спи, — кивнул на пустующую комнату, — в той комнате постелено уже. Ты всегда днем спишь?

— Когда получается. Спать же надо.

— А ночью не пробовала? Говорят, помогает.

— Нет. Я не сплю ночью. Никогда.

— У каждого свои тараканы. Иди. Мне пару звонков сделать надо и к вечеру свалить. Сидеть будешь, как мыша, поняла? Вынесешь что-то из квартиры — найду и закопаю живьем.

— Я не воровка.

— Мне плевать, малая. Можешь быть хоть серийной убийцей, но не в этом доме.

* * *

Она жила у меня уже дня три. Проблемы я ужасно не любил, точнее, я любил их создавать, а не разгребать, а глядя на нее, я понимал, что она и есть проблема сама по себе. Моя. Личная. Такая маленькая, наглая проблема с огромными голубыми глазами, обгрызанными ногтями и любопытная до чертей.

Она действительно не спала по ночам. Я как-то зашел проверить, как она там, показалось, что ревела, и в комнате не увидел, а она под кроватью спряталась и дрожала там, как облезлая собачонка. Выманить не удалось, а я решил и не пытаться больше. У всех свои травмы из прошлого. Приучу постепенно спать в кровати. Только почему-то именно это заставило меня почувствовать внутри саднящее чувство. Нет, не жалости… а скорее, понимания того, что я бы нашел того, кто ее так напугал, и кастрировал. Потому что, как представил себе, что вот это голубоглазое существо кто-то бил или лапал — мне хотелось убивать. Впервые из-за кого-то. Наверное, я, бл***, слишком долго был один. Возможно, так же жалел бы кошку или собаку, если бы они у меня были, но вместо них у меня появилась она — Малыш.

Я поселил Дарину в комнате, где пару дней назад отлеживался Фима после перестрелки в автопарке. Надо будет взять мелкую в магазин и пусть купит себе все, что надо. Она же девочка, наверняка требуется ей там что-то… девчачье. И приодеть ее надо.

* * *

С разборок с сараевскими я вернулся под утро, слегка ошалевший после месива.

Стащил с себя окровавленные шмотки, кинул в стиральную машину. Долго стоял под душем, смывая с себя запах крови и смерти. Не то, чтоб меня это зацепило, к смерти я привык, и чья-то жизнь для меня значила ровно столько, сколько для кого-то значит срок годности электроприбора — неплохо, если долго служит, а сдох — туда ему и дорога. Всех, кто имел для меня значение и кого я любил — уже давно потерял. Я думал о другом, о Графе, который оказался хладнокровным психопатом, покромсавшим Михая на запчасти. Нечто вроде меня, но более холодный и расчетливый. Видел, как в полумраке поблескивали безумием маньяка его глаза и понимал, что парень не шутит, а когда первый палец Михая полетел на пол, я резко выдохнул. Твою ж… Неплохо.

Я думал, вороновский сынок руки марать не станет сам, а он лично.

Впечатлило, не скрою. Я его представлял себе иным. Что ж, уважать врага — это не помеха для того, чтобы продумывать, как его уничтожить. Притом гораздо приятнее уничтожать умного и серьезного противника, чем шваль дешевую.

В царском семействе уже давно нарушена идиллия. Они переругались изнутри, не без моей помощи, но я особо и не старался в этом направлении. Воронов, может, и умный главарь, но херовый отец — он все сделал сам много лет назад. Мне оставалось всего лишь подлить масла в огонь. Дальше мой братец загорелся, как факел, думаю, он сам опалит крылья Ворону, вместе с короной. Старый совсем плох, болезнь прогрессирует. Но я не буду ждать, когда она его скосит, я скошу его намного раньше. Я достаточно изучил его, я знал его врагов, чем они дышат и каким образом я могу подставить его так, чтобы от империи Воронова остались только угли, а мне перепал жирный куш. Более того, я пополнил список его врагов на несколько тысяч макаронников.

Когда стану во главе этой развороченной и изнутри, и снаружи кормушки, тогда я буду доволен. Мне полагается не меньше, чем Графу. Только меня, бл**ь, никто не искал. За меня заплатили, чтоб я сдох. Мне фартануло — мать обчистили на вокзале, когда она ехала в город на аборт. Наверное, это был тот первый раз, когда жизнь решила мне улыбнуться и позволить родиться, а потом даже позаботилась о том, чтоб мать не избавилась от меня после и вырастила.

Плохо заметал следы Ворон. Никогда не пиши бабам письма и не фоткайся с ними. Мать сохранила все: и фотки Ворона вместе с ней, и его ответное письмо с телеграммой, где он пишет, чтоб сделала аборт. Он деньги ей передал через своего шестерку — ныне Афгана. Да и чтоб забыла о нем и язык за зубами держала. Вроде не угроза, а как прочел — захотел зубы Ворона самолично сложить на полке. В ряд. Все те, что у него остались. Спросить у матери, как оно все было, не мог — ее уже давно черви в земле сожрали. Поехал потом в город, где она жила тогда. Собрал по крупицам картину и ненависть заиграла новыми красками. Ворон часто по разным Мухосранскам хоронился после очередного громкого дела. В том году спрятался в деревне, один его знакомый помог, на квартиру к бабке моей пристроил, там Ворон мать и соблазнил. Что точно случилось, не знаю, только мать из деревни уехала, говорят, бабка моя суровая была — выгнала за то, что с бандитом спуталась, а сама спустя месяц умерла. Дом власти отобрали за какие-то долги. Мать в столицу подалась, я так понимаю, Ворона искать. Нашла или нет — не знаю. Знаю только, что жили мы в коммуналке, в каморке три на три метра, где помещалась кровать, стул и под кроватью два чемодана с нашими вещами. Я спал на половике, пока мать трахал очередной клиент под скрип железных пружин. Потом у нее был праздник, и у меня вместе с ней — конфеты, колбаса. После ее смерти я подыхал от голода… пока меня не подобрали на улице и не попытались заставить работать тем же способом, что и мать. Я удрал, лазил по улице, кормил вшей, харкал собственной кровью после очередной драки, зашивал цыганской ржавой иглой дырки на теле, пускал кому-то кишки, чтобы выжить или отобрать свой кусок хлеба и мечтал найти отца и всадить нож ему в горло, а потом смотреть, как он будет дохнуть.

Ворона я нашел спустя много лет. Не ожидал, что под ним ходить буду и что я, битый и прожженный улицей, по сравнению с ним птенец неоперившийся. Месть начала приобретать совсем иные масштабы. Просто смерти стало мало. Аппетит вырос во время еды, а голодным я был всю жизнь.

Пробился к нему в бригаду, таскался по всем грязным делишкам. Впрочем, и сейчас таскаюсь… Только обратный отсчет уже пошел. Папа, ты готов к расплате за грехи, а, папа? От меня ведь, как от матери, не откупишься парой сотен. Я проценты за двадцать восемь лет накрутил, как за бугром, куда ты своего старшего сынка учиться отправил, пока я для тебя убивал, чтобы подобраться поближе к отцу любимому.

* * *

Вытерся полотенцем, натянул штаны и рубашку, вышел из ванной и прислушался — тихо. Но она точно не спит. Днем выспалась. Я подошел к комнате и распахнул дверь. Усмехнулся — таки уснула в углу комнаты. Такая маленькая, скрутилась в клубок, голову на колени положила. Подошел осторожно, наклонился, намереваясь поднять на руки, чтоб перенести в кровать, и вдруг почувствовал, как в грудь уперлось лезвие.

— Не тронь.

Расхохотался и вдавил ее руку с кухонным ножом сильнее. В крови все еще играл адреналин после разборки. А смерти я давно не боялся. Мы с костлявой старые добрые приятели. Нам пока нравятся многоуровневые игры.

— Малыш, никогда не бери в руки оружие, если не намерена им воспользоваться. А хотел бы тронуть — давно бы тронул, и ты об этом знаешь.

Она знала, нож сама отдала, позволила себя на кровать перенести и укрыть одеялом, а когда свет потушил и уйти захотел, попросила посидеть с ней, пока не уснет… И что вы думаете я сделал? Нет… я не ушел. Я, бл**ь, остался. Просидел с ней до утра, глядя как сопит, обняв подушку тонкими пальцами, как ресницы бросают тени на бледные щеки и не заметил, как сам уснул в кресле.

Глава 16. Андрей (Граф), Лена

Ты просто прости мне мою боль и твою любовь, которую мы убивали вдвоем…

(с) Просторы Интернета

Приехал в отель и, сбросив пропитавшуюся кровью одежду и приняв душ, вышел на балкон. Лицо обдал холодный воздух и я, всматриваясь в ночной городской пейзаж, слегка прищурил глаза и поднес к губам бокал с коньяком. Итальянцы засуетились… Понятное дело: каждый день простоя их товара — это убытки, а терять деньги не любит никто. Взрослые дяди решают дела, не церемонясь. Прогнуть хотят. Напугать. Разозлить. Когда тебе выбивают почву из-под ног, ты, поддавшись эмоциям, начинаешь совершать ошибку за ошибкой, превращаясь в ведомого, вместо того, чтобы вести самому.

Решение было принято еще в ту секунду, когда Афган сообщил мне о расправе над семьей Толяна. Лене вместе с Кариной придется уехать. Это не обсуждается. К черту аргументы, обиды и претензии. Их придется если не забыть, то отложить на потом.

Итальянцы сделали свой ход, исход сараевских был понятен с самого начала — ущербные шестерки, которые повелись на обещания чужаков с большими амбициями, не подозревая, что их слили еще на этапе договорняка. Ничего странного… для того, чтобы соображать, нужны мозги, а не голова, набитая шлаком.

То, что происходило сегодня ночью — аперитив. Главное блюдо — впереди. Аппетиты растут, адреналин бурлит, деньги уплывают, а злость вот-вот достигнет точки кипения…

Набрал на сотовом номер, нужно выйти на связь с людьми на границе:

— Леша, запускай первые фуры итальянцев. Да, расклады меняются. Не блокируйте пока — пусть заезжают, и дальше — по упрощенной схеме… Отбой.

Мне нужно выиграть время, замылив им глаза видимостью уступок. Да и судя по тому, что я узнал, макаронников пока что следует держать при себе. Вспомнил последний разговор с Маленой. Да уж, не самый удачный дипломатический шаг, но сучку давно надо было поставить на место, как и прервать эти шашни, которые она считала отношениями. Никакой, нахрен, свадьбы и слияния кланов — все эти годы я использовал только для того, чтобы оказаться там, где пребываю сейчас. Я не требовал — просто брал. Не просил — а принимал то, что мне сами хотели отдать. Не давая обещаний, клятв и даже малейшего намека на то, что когда-либо ситуация изменится. Неоправданные надежды — проблема того, кто, игнорируя все доводы разума, продолжает принимать желаемое за действительное.

Сейчас, после того как ситуация накалилась, самое время пустить итальянцам пыль в глаза. Пусть радостно ухмыляются и потирают руки, раздувая собственное самомнение и предвкушая быструю победу. Я четко знаю, как использовать время, пока они будут ослеплены вспышкой искусственной эйфории, по максимуму.

Вернулся в комнату и подошел к столу с кипой бумаг. Она становилась все выше, раскрытых фактов — все больше, а картина — все четче. Макс… Тяжелая судьба, масса потрясений, которые обычно ломают — безжалостно и неотвратно. Путь от загнанного зверька к опасному хищнику, который решил отвоевать свою территорию. Сделать это хитро, исподтишка, изучая слабые стороны и нанося по ним удары. Идеальный план — аплодирую стоя. Правда, он существует только в теории, и чем более изощренно продуман — тем существеннее вероятность, что какая-то самая незначительная мелочь отправит его под откос.

Макс не предусмотрел одного — что у нью-йоркского чистоплюя, на котором вся русская братва давно поставила крест, окажутся серьезные связи и верные люди. Нет информации, которую нельзя достать, есть только та, которую плохо ищут. И сейчас, складывая всю эту мозаику из догадок, фактов и предположений, передо мной вырисовывался гениальный узор.

Втеревшись в доверие к Ворону, став в некотором плане даже незаменимым, он, снюхавшись с таким же хитрым и подлым противником, превращает его в союзника. То, что Макс сидел на двух стульях, уже не вызывало сомнений. Он в одной связке с Лешим, который сначала убрал Царя, а дальше, отжав бизнес у его сына, полностью сможет открыть путь для наркотрафика и коридоры для переправки секс-рабынь. Ворону, ослабленному как болезнью, так и отсутствием былой поддержки, придется подвинуться, а в скорейшем времени вообще уйти на покой. Вероятно, ему бы в этом помогли — несчастный случай, авария, не та инъекция — дело пары минут.

Отец подобрал помощника под стать. Не подозревая о главном — это не просто совпадение…

* * *

Я выехал из отеля и направлялся в сторону телерадиокомпании — в 10 часов должна начаться презентация, на которой будет присутствовать Лена. Последние несколько дней она не отвечала на мои звонки, а вчера сменила номер. Конечно же, она понимала, что я в тот же день узнаю и его, это был лишь способ показать, что вести со мной диалоги она не намерена. О том, чтобы заезжать с самого утра к Лене домой и разговаривать в присутствии Карины, которая пока что даже не догадывалась, что у нее вдруг появился отец, не могло быть и речи.

Сейчас не время для побега и прошлых обид — цена потерянного времени слишком высока. Поэтому ей придется меня не просто выслушать, но и сделать так, как я скажу.

Подтверждение моих мыслей не заставило себя долго ждать. Черт. Я заметил белый опель минут пятнадцать назад, но не придал этому значения. Но когда он последовал за мной на третьем повороте — стало понятно, что за мной хвост. Держатся на расстоянии, не пытаясь скрываться. Одно из двух — или действуют дилетанты, или же открыто дают понять, что знают каждый мой шаг. Первый вариант я отбросил сразу — игра ведется на слишком высоком уровне. То есть мне просто дают понять: "Ты под колпаком, Граф…"

Все эти действия — один из приемов психологического давления. Прощупывают почву — в какой момент я потеряю самообладание. Я намеренно поехал один, без охраны и сопровождения. Они должны подстраховать позже, но сейчас я четко понимал, что меня опережают. Кто-то всегда идет на шаг впереди. Круг подозреваемых сужался, и я уже знал наверняка, кто за всем этим стоит. Глянул на часы — 9.20. Времени достаточно — план придется подкорректировать. Набрав на сотовом номер одного из проверенных людей, объяснил, какие задачи перед ними стоят.

— Мне нужны люди в центре. Прямо сейчас. Лучше без лишнего шума, действуйте по инструкции.

Говорить нужно было максимально коротко и не раскрывая сути — всегда есть вероятность прослушки.

Доехав до телерадиокомпании, я припарковался и, выйдя из машины, осмотрелся. Опель стоял на противоположной стороне улицы, несколько машин с нашими людьми "зажали" его с обеих сторон, еще две стояли возле входа. Чувствовал, как внутри начала подавать свой тихий голос тревога. Можно сколько угодно храбриться, оставаясь невозмутимым внешне, когда ни один мускул на лице не дрогнет от накатывающего волнения — но страх за тех, кто нам дорог, приручить невозможно.

Я понимал, в какой последовательности должен действовать, но так же осознавал, что с некоторых пор импровизировать приходилось все чаще. Нам нужно будет выйти через черный ход, возле центрального — слишком разношерстный эскорт.

К высотке в центральной части города съезжались журналисты и фотографы. Внутри здания меня встретила улыбающаяся девушка.

— Здравствуйте, Вы на конференцию? Проходите, пожалуйста. Чай, кофе? Или желаете чего-то покрепче?

— Нет, спасибо, ничего не нужно…

— Могу я посмотреть Ваши документы? Я должна проверить, внесены ли вы в список гостей…

Вытащив из портмоне одно из удостоверений, которые во все времена способны были открывать любые двери, слегка улыбнулся. Ее внезапно побледневшее лицо говорило о том, что вопросы окончены. Наверное, у наших людей это в крови — страх перед всесильной ксивой. Не важно, липовая она или настоящая, но наличие определенных гербов или госзнаков моментально парализуют людскую волю и даже способность хотя бы прочитать, что на ней написано.

Поднявшись на лифте на одиннадцатый этаж, прошел по коридору, направляясь к конференц-залу. Зал наполнялся людьми, глазами я искал среди них Лену. Чувствовал, как сердце ускорило свой ритм. Черт возьми, оно до сих пор стучит быстрее даже при мысли о ней.

Сколько раз за все эти годы я думал о том, насколько сильно хочу ее видеть. Проходили недели, месяцы, годы — а желание не исчезало, менялись лишь эмоции, которые, терзая и ломая меня изнутри, выворачивали наизнанку. И каждый раз, вспоминая ее лицо, черты которого так и не смогли затереться в глубине памяти, я еле справлялся приступами бешеного желания бросить все к чертовой матери и вернуться. И каждый раз, словно ушат ледяной воды, на меня обрушивались болезненные воспоминания… Уязвленное самолюбие и гордыня превращают нас в слепцов, заставляя возложить на алтарь обиды искренность, любовь и надежду.

А сейчас, увидев ее, почувствовал, как острое желание очутиться рядом перебивает все остальное.

Когда пустым становится все, что было до. Когда боль от потери незримым движением пинает тебя и заставляет распахнуть глаза, чтобы увидеть то, что на самом деле важно.

Лена сидела на стуле и просматривала какие-то записи. Уверен, она знала каждое слово наизусть, но ее волнение выдавали движения — беспокойно заправляла локон за ухо, в который раз за последние пару минут поглядывала на часы, проверила телефон и время от времени то сжимала ручку тонкими пальцами, то откладывала ее. Захотелось подойти, взять за руки, заставить отложить в сторону эту безделушку и посмотреть в глаза. Сказать, что теперь она может не думать о том, что нужно сквозь фальшивую улыбку и вынужденную вежливость прогибаться перед всякой мразью. Что теперь все будет иначе. Потому что она больше не одна…

Но ситуация диктовала совсем иные правила, и единственно верные слова, которые я так и не произнесу, звучат совсем по иному: "Не о том волнуешься, Лена… Через полчаса вся суета, которая способна сейчас вывести тебя из равновесия, покажется простым пустяком".

Свои же мысли заставили замереть — правду не спрячешь, не заставишь ее умолкнуть, она в один миг сбрасывает с нас все слои самообмана, которыми мы окутываем себя, не желая признать очевидное. Да, я, черт возьми, не был сейчас уверен, что мы выйдем отсюда спокойно. Но сделаю для этого все, что в моих силах.

Директор телеканала Александр Альбертович Некрель был на месте, но начинать мероприятие не спешил. То ли ждал кого-то, то ли использовал очередной повод продемонстрировать собственную важность. Типичный напыщенный индюк, разъевшийся на заказных сюжетах, продажах эфирных минут и выпусках псевдоправдивых программ, рассчитанных на слезливых домохозяек и любителей поковыряться в чужой жизни.

Уверенным шагом направился прямо к нему. Боковым зрением уловил недоумение на лице Лены. На несколько секунд она словно замерла, а потом, с силой сжав в пальцах ту самую злосчастную ручку, сломала ее и вздрогнула от раздавшегося треска. Она не отводила от меня взгляда, словно спрашивая, что происходит. Вопросы сменялись раздражением и легким испугом.

Подошел к Некрелю и отозвал его в сторону. Начал вежливо, спокойно, лишнее внимание сейчас ни к чему, да и разговор наш будет весьма лаконичным.

— Александр Альбертович, мероприятие придется перенести…

— Что значит перенести? Кто вы вообще такой и что вы себе позволяете? Да одно мое слово охране — и… — он начала размахивать руками, возмущаясь и выпучивая глаза, казалось, они вот-вот вылезут из орбит.

Оборвал на полуслове, в ту же секунду пресекая этот словесный поток. Я смотрел на него исподлобья и, не повышая голос, даже немного снизив его, отчеканил:

— Суетиться будешь потом, когда мозги иссохнут от того, куда пропихнуть тираж своего бульварного дерьма. Больше тебе не светит. Еще слово — и Лазарев лично вышвырнет тебя из теплого кабинета и закроет твою богадельню. Ты будешь очень скучать по своим жополизам, наивным ассистенткам и массивному столу, под которым им приходилось исправно тебе отсасывать.

— Но… г-г-господин… ээм… я не сделал ничего дурного… Почему вы сразу не сказали, что вы от Владимира Владимировича. Конечно-конечно, сейчас… Мы все можем решить полюбовно…

От этого внезапного приступа послушания и лебезения меня захлестнула волна презрения, а к горлу подкатила тошнота. Такие люди, как Некрель, напоминали мне пластилин — мягкий, послушный, но липкий. Он хоть и приобретает любую нужную тебе форму, послушно проминаясь под пальцами, но после контакта с ним хочется тщательно вымыть руки.

Он подошел к своему месту и, взяв в руки микрофон, огласил:

— Уважаемые коллеги и гости конференции, вынужден вас огорчить, но нашу встречу придется перенести в связи с некоторыми техническими трудностями. Как только мы их устраним, свяжемся с вами, чтобы назначить новую дату и время.

* * *

Я рассчитывала на эту конференцию, как на самый важный прорыв в моей карьере. К тому же, я выступала главным организатором, и после презентации, если она будет удачной, мне обещали отпуск. Я хотела уехать. Хотя бы на месяц. Отключиться от всего. Сбежать. Это стало навязчивой идеей. Взять Карину и, наплевав на все, просто улететь в Стамбул или Дубай. Финансы мне позволяли. Мне казалось, что вокруг меня сгущаются тучи и зреют неприятности, и я даже не знаю, с какой стороны они на меня обрушатся.

Некреля я знала давно и презирала, впрочем, как и он меня. Мы уже успели пару раз пересечься и я высказала, что думаю о нем и его дешевом ширпотребе, который он громко называет ток-шоу. Так что, если ему хоть что-то не понравится в моей презентации, он обольет все грязью: и меня, и нашу редакцию. Притом Некрель относился к тому типу людей, которые вообразили себя богом местного разлива. Его канал отличался тем, что собирал информацию, ложную или правдивую, смешивал все это вместе и выдавал сомнительные передачи типа "мы откроем вам правду", где полоскал всех, до кого добирались его толстые, короткопалые ручонки. Между коллегами его называли Некрофил. Он мог докопаться до чьего-то старого грязного белья и вытащить его наружу, не церемонясь ни с вонью, ни с грязью, которое это белье источало.

Я стояла совсем рядом с Некрелем, который поправлял жидкие волосики на лысине и, слюнявя толстый палец, листал журнал, посмеиваясь со своим помощником Кусковым.

— Ты видел, взлетел? Канал у него свой, сериалы. А мы ему крылышки подрежем… Чик-чик и все.

— Конечно, культурно и профессионально, Аль. Как мы умеем. Не придерешься, слегка подгадим… — Некрель склонился над журналом и громко заржал, — не, ну как так можно? На что люди ведутся? Вот на что? На эти дерьмовые сценарии? На эти картонные реплики? Какого хрена такие рейтинги?

— Он хороший коммерсант. Пиар-кампания и все такое. Хотя, есть пару достойных программ. Ничего, через неделю мы возьмем один из этих шедевров, состряпаем обзоры, рецензии, а ты осторожно там, все в рамках, а то за клевету по судам затаскает.

— Не затаскает. А мы полуправду. Люди любят шоу. Если что, сошлемся на свободу слова. Притом нам неплохо за это заплатят.

Я слушала и содрогалась от омерзения. Понять не могу, зачем нашей редакции нужен этот ублюдок Некрель и его приспешники?

Неправильные мысли перед презентацией. Совсем неправильные, Лена. Нашей редакции нужно получить эфирное время для сводки новостей, и я должна была провести презентацию, к которой готовилась несколько недель. Канал Некреля относительно дешевый, а для нас — это то, что надо. Потом уже можно метить и на более рейтинговые каналы.

Лихорадочно повторяя текст, подчеркивая ручкой самые важные и пиковые места, переживая, чтобы ничего не "зависло" посередине, я нервно поглядывала на часы, то на Некрофила. Пока не почувствовала, как меня бросило в жар. Мгновенно, с такой силой, что показалось, я сейчас упаду. По коридору шел Андрей. Уверенным шагом, в расстегнутом пальто, на ходу пряча какое-то удостоверение в карман. Я невольно взялась ладонью за горло, а он прошел мимо и направился прямо к Некрелю. Судорожно сглотнув, провела его взглядом, а через несколько минут увидела, как Некрель, красный как помидор, со сбившейся набок челкой и блестящей от пота лысиной, мчит к микрофону и оглашает о закрытии конференции. Я, конечно, понимала зачем Андрей здесь, но пребывала в состоянии легкого шока от того, как быстро он все провернул, просто наслаждалась в тот момент покрасневшими от злости физиономиями Некрофила и Кускова. Они вспотели от страха и торопливо собирали бумаги со стола, пока Андрей пробирался ко мне, а я пятилась к выходу, надеясь, что в суматохе успею скрыться.

Он преградил мне дорогу внезапно и оттеснил к стене, пока все остальные покидали зал. Я гневно смотрела на лицо, которое не видела вблизи долгие тринадцать лет и чувствовала, как пол шатается под ногами и учащается дыхание, зашкаливает пульс. Оказывается, какая-то часть меня с ума сходила от радости… обезумела от этой близости, втягивала его запах и с трудом удерживалась, чтобы не закрыть глаза, и в тот же момент понимала, что мне нужно бежать. Бежать далеко и быстро, как только могу. Его рука упирается в стену, прикрывая все пути к отступлению и этот тяжелый взгляд, которым он провожает последних участников и гостей, которые с нездоровым любопытством смотрят на нас обоих. Снова взглянул на меня и молчит, а мне все труднее и труднее дышать, словно я делаю вдох, а выдохнуть не могу… потому что в легкие попадает его запах… запах моего прошлого, от которого воспоминания вдруг становятся слишком яркими, чтобы оставаться просто воспоминаниями.

Когда вышел последний из гостей и Андрей захлопнул за ним дверь, я наконец-то, не выдержав, задыхаясь от волнения, спросила:

— Что ты себе позволяешь? Вот так просто вламываться в мою жизнь и в мою карьеру? Что тебе нужно, Андрей?

И вздрогнуть от звука его голоса… Господи, почему человек, который должен стать чужим, так и не стал им за все эти годы? Почему у памяти нет срока годности и я словно вернулась на много лет назад, где тембр его голоса заставлял сердце пропускать по удару… с пониманием, насколько я истосковалась по нему, насколько безумно соскучилась и как ненавижу себя сейчас за это.

— Я делаю то, что должен сделать. Просто поверь мне — так надо. У нас мало времени, и я объясню тебе все. Но потом.

Только выражение глаз… Он говорит, а глаза, они словно пожирают меня, и я чувствую, как сильно колотится сердце, отдавая эхом в виски… Совсем рядом его рука с сильным запястьем, часами с толстым ремешком, и я смотрю на нее, чувствуя, как мне хочется сжать это запястье пальцами и закричать:

"Где ты был так долго, Андрей? Почему все так? Почему ни слова от тебя? Почему мне все еще так больно? Наш первый разговор за все эти годы, а мы говорим все не то… не то…"

А вслух — то, что надо. То, что принято.

— Я не видела и не слышала о тебе тринадцать лет. Почему ты вообще решил, что что-то мне должен. Я ни о чем не просила.

Должен. Должен мне хотя бы разговор, хотя бы пару слов, почему отказался от нас, почему так легко отпустил. Но я такая слабая, чтобы забирать долги… Намного слабее тебя, Воронов.

— Когда речь идет о моей дочери, я не собираюсь ждать чьих-то просьб. Хватит того, что однажды ты уже решила и за нас, и за нее.

Словно пощечины — и щеки вспыхивают от каждого слова. И не могу удержаться, чтобы не дать сдачи:

— Кто тебе сказал, что это твоя дочь? — сказала и невольно закрыла глаза, возненавидев себя в тоже мгновение. Медленно открыла, а он, казалось, даже ни разу не моргнул, пронизывает взглядом, а я ловлю себя на мысли, что невольно смотрю на его губы.

— Это не важно. Лена, мы теряем время. Оставь свои попытки — я все равно не поверю. Мы сейчас выйдем отсюда, поедем за Кариной, и я увезу вас в безопасное место.

Внутри поднимается волна паники, потому что хочется идти за ним, хочется наплевать на все и идти, чтобы взял и повел за собой. Я так устала быть одной… так устала от этих изнуряющих воспоминаний. Устала думать о нем за эти дни. Устала врать себе. А потом вспомнила холодные глаза Савелия и невольно вздрогнула снова.

— Я никуда с тобой не поеду. Я вообще не доверяю ни тебе, ни твоему… — осеклась, не решаясь договорить.

Андрей склонился ко мне, заставляя вжаться в стену и с трудом сдержаться, чтобы не зажмуриться.

— Моему… кому? Отцу? Когда ты из его рук брала деньги — доверяла больше?

Вспыхнуть от кончиков волос до кончиков ногтей. Обвиняет меня? В чем? В том, что не дала себе умереть от голода? Ненависть нахлынула новой волной, накрывая, как цунами. Сметая абсурдное и ненужное очарование от встречи.

— Брала, когда мне угрожали. Брала, когда поняла, что ты не вернешься. У меня выбора не было. А теперь есть. И я никуда с тобой не пойду.

Попыталась оттолкнуть и пройти, но Андрей впечатал меня в стену, удерживая под руку, и от прикосновения по телу табуном прошли электрические разряды. Ударами по нервам, силой в бесконечные воспоминания.

— Ты свой выбор сделала… притом давно. Это я был настолько слеп, что не понял этого сразу. Хочешь ты этого или нет, но Карину я увезу, потому что имею на это право. Твой бравый герой в погонах не сможет вас защитить.

— Да. Ты на многое имеешь право. Право силы, — повела плечом, сбрасывая руку, но он сжал сильнее, и я перехватила запястье, коснулась его кожи и обожглась… отдернула пальцы. — А чего хочу я, тебя не волнует. О каком герое ты вообще говоришь? Ты бросил меня одну. Ты и твой отец затеяли эту игру в откуп от провинциальной идиотки.

На глаза навернулись слезы, и я возненавидела теперь уже себя — за то, что показываю свою слабость.

— Лена, как правдоподобно. Браво. За тринадцать лет ты стала еще более искусной актрисой. Я ждал тебя, как последний идиот в этом долбаном нью-йоркском аэропорту, но так и не дождался. Потому что ты поступила так, как хочешь ты. А теперь ты сделаешь так, как хочу я.

Схватил под руку и потащил к двери. Я пыталась вырваться, но он, легко удерживая меня одной рукой, другой распахнул дверь и повел к лифту.

— А чего ты хочешь? Отобрать у меня дочь? После того, как я сама ее вырастила? Чего ты хочешь? Разрушить мою жизнь окончательно?

В слабых попытках вырваться, понимая, что у меня начинается истерика. Понимая, что все. Я попалась. И если Андрей приехал за Кариной — он отнимет ее у меня. Какое, к черту, очарование, какие, к черту, иллюзии — он здесь, чтобы лишить меня дочери. Я просто идиотка.

— Все, что я хочу, это защитить вас обеих, — сердце слегка подпрыгнуло в груди, но тут же замедлило бег. Сказать можно, что угодно. — И сейчас тебе лучше просто поверить мне на слово. Это не шутки. И не время сейчас выяснять отношения. Дорога каждая минута и нам надо прямо сейчас забрать Карину.

Двери лифта разъехались в стороны, и Андрей подтолкнул меня внутрь.

Я слышала и не слышала его одновременно. То путаясь и погружаясь на дно его черных, блестящих глаз, то выныривая на поверхность и понимая, что не могу позволить увести себя, как послушную наивную дуру, только потому что он так решил. Я нервно поправила волосы за уши и снова посмотрела ему в глаза:

— А раньше ты не хотел защитить нас? Раньше… Поздно, Андрей. Слишком поздно играть в эти игры. Пугать меня. Мне уже не страшно. Я научилась не бояться. Когда воспитываешь дочь одна — становишься сильной.

Он усмехнулся, а мне захотелось сильно закрыть глаза, до боли, чтоб не видеть, как он красив вблизи. Чтобы сердце не заходилось от его улыбки, пусть и саркастичной.

— Лена, все свои упреки выскажешь потом. И да, станет поздно, если ты будешь продолжать строить из себя женщину-героя. Не боится она. Страх потеряла. Так тебе быстро напомнят… Мы уезжаем — хватит этих бессмысленных разговоров.

К дверям черного выхода из телецентра он снова вел меня под руку, но как только распахнул дверь, вдруг с силой толкнул меня обратно в здание.

— На пол, Лена.

Я упала и так, подвернув ногу, и не сразу поняла, что происходит. Послышался свист и хлопок. Андрей пошатнулся, прислонился к стене здания, вытаскивая пистолет… Еще один хлопок — и какая-то машина, завизжав покрышками, рванула от телецентра.

Я поднялась с колен, чувствуя, как покрываюсь холодным потом… Споткнулась, снова упала. От ужаса все похолодело внутри. Я не понимала, что громко кричу его имя, потому что меня словно оглушило. Как всегда, "очень вовремя" появилась охрана с рациями и оружием, повыбегали люди.

Я бросилась к Андрею, вцепилась ему в плечи, не прекращая трясти его и всхлипывать:

— В тебя стреляли? Андрей.

Андрей поднял на меня горящий взгляд и вдруг сильно прижал к себе, до хруста, на какое-то мгновение, пока я не опустила глаза и не увидела, как сквозь пальцы, которыми он зажал бок, сочится кровь, а в другой руке, которой он все еще прижимал меня к себе, стиснут пистолет.

Я накрыла его окровавленную руку своей, пачкаясь, прижимаясь к нему сильнее, чувствуя, как слезы градом текут по лицу.

— Надо скорую… столько крови…

— В машину, — чуть хрипло, но уверенно сказал Андрей. — Я сказал в машину, Лена. Жить буду.

Глава 17. Андрей (Граф), Лена

Нет боли сильнее, чем та, что причиняют друг другу влюбленные.

(с) Сирилл Коннолли

За считанные секунды мы оказались в машине. Я прижимал руку к ране, наблюдая, как по рубашке расползается пятно. Смотрел на Лену и чувствовал, что сердце пронзают иголки разочарования — я не хотел причинять ей боль, не хотел видеть в ее взгляде стеклянную пелену, что застилает глаза перед тем, как соленые капли вот-вот побегут по щекам. Проклятье, я мог лично колоть, резать, забивать насмерть врага, но не выносил ее слез ни тогда, ни сейчас. Сильный и такой слабый одновременно.

Ее руки дрожали, она едва справлялась с истерикой. Я наклонился к Лене, чтобы прижать к себе и почувствовал простреливающую боль, которая отдавала в позвоночник. Она стянула с шеи кашемировый шарф и приложила к ране. Его ткань жадно впитывала ярко-алую жидкость, тяжелыми складками прилипая к тонким женским пальцам.

— Андрей. Тебя пытались убить… Убить… Боже.

Я завел машину и, прежде чем выжать со всей силы педаль газа, повернулся к той, которую так давно мечтал назвать любимой. Не отрывая взгляда от ее расширенных от страха глаз, ответил:

— Я нас из этого вытащу. Просто верь мне… Один раз. Дай нам этот шанс — поверь мне.

Хотя я прекрасно понимал — верить в этой ситуации просто невозможно. Я уже втянул ее в кровавое болото, и это произошло не сейчас, а тринадцать лет назад, потому что Лена была моей женщиной и матерью моего ребенка. Они обе — моя ахиллесова пята, и сегодня мне явно дали понять, что знают, куда нужно бить. Машина с визгом рванула с места, и мы выехали на дорогу. В зеркале заднего вида заметил своих ребят — значит, возле центрального входа все обошлось без масштабной перестрелки. Опель уехал сразу же после выстрела, и не нужно обладать гениальным образом мышления, чтобы понять: это не была попытка убийства, иначе меня сейчас в лучшем случае везли бы в реанимацию. Вся эта имитация покушения — демонстрация того, что противостояние перешло на следующий уровень — когда от угроз переходят к действиям. Сейчас главная задача — справиться с продырявленным боком и залечь на дно. Карину привезут к нам немного позже. Лена часто уезжала в командировки — так что дочь не заподозрит неладного, за ней, как обычно, присмотрит Ленина подруга, а возле их дома я установил круглосуточное наблюдение.

Чувствовал легкое головокружение и время от времени казалось, что очертания окружающих предметов становятся размытыми. Силы по капле утекают, и мне нужно прибавить скорость, я обязан добраться до безопасного места и понять, насколько опасно ранение, хотя был уверен, что это просто царапина. Задеты мягкие ткани на боку, меня учили в этом разбираться. Отец позаботился о моем всестороннем развитии, за что я, пожалуй, могу быть ему благодарен. Он лепил из меня долбаную идеальность и в чем-то, несомненно, преуспел.

В голове словно яркой вспышкой — картинка из прошлого. Я, так же как и сейчас, сижу за рулем, чувствую, как сердце, словно ошалелое, стучит в груди. Мчу в аэропорт, в сотый раз повторяя про себя номер ее рейса. Мерю шагами зал, сжимая в руках футляр с тем самым кольцом, которое забыл тогда в кармане пальто, словно цепляясь за нить, что способна нас объединить. Тогда я еще верил им обоим — Лене и отцу. Ведь он дал мне слово, что найдет ее, возьмет под свою защиту, поможет уехать из страны. Я должен был просто немного подождать. И я ждал… каждый день… десятки раз звонил Ворону, который уверял меня, что все идет по плану, что даже дело с чеченцами удалось замять, хоть ему и пришлось во многом уступить. Но что может быть важнее родного сына, правда?

И когда самолет приземлился, а из ворот начали выходить пассажиры, которых встречали с цветами, радостными улыбками и слезами счастья, мне казалось, я забыл, что значит дышать. Я тогда ждал свое персональное счастье со светлыми волосами и диким восторгом в голубых глазах и верил, что непременно дождусь. Это же моя девочка. Моя. Она не могла не приехать.

Каждая секунда — сладость ожидания, каждая последующая — пытка разочарованием. Потому что она не появлялась. Толпа встречающих редела, а волнение, которое уже зажало в тиски мое сердце, росло с каждой секундой. В следующий момент оно ухнуло вниз и просто застыло, вмиг покрывшись инеем, который оплетал мое тело ледяными нитями отчаяния.

Вместо нее прилетел отец. Дьявол его раздери — что он здесь делает? Где Лена? Он же обещал. Обещал выполнить просьбу… в последний раз.

Я стоял тогда, словно замершая статуя, а внутри меня ревело мощное цунами из ярости, которое затягивало в свою воронку все остальное — боль, разочарование и надежду.

Он приблизился ко мне и сказал:

— Я знаю, сын, что сейчас ты ненавидишь меня, но для начала тебе придется выслушать. Я — человек слова и сделал все, что обещал. Я ее нашел и только благодаря мне она сейчас дышит, а не лежит где-то на обочине трассы.

Отец сделал паузу, но, увидев, что я не собираюсь отвечать, на несколько секунд отвел в сторону взгляд, словно что-то обдумывая, и продолжил:

— Андрей, я могу сделать так, что она прилетит сюда хоть завтра. Одно твое слово. Только ответь сам себе — нужна ли тебе такая? Вот, смотри, ты можешь не верить мне — но поверь хотя бы своим глазам… — и с этим словами протянул мне конверт.

Я не знаю, смог ли он прочитать в моем взгляде, что именно сейчас пришел тот момент, когда человек становится для тебя потерянным навсегда. Этот момент называют разочарованием. Я взял в руки конверт и, с трудом сглатывая стоящий в горле ком, начал перебирать черно-белые фотографии.

Лена в кабинете отца. Сидит на стуле… глаза в пол, руки на коленках — как послушная ученица. Боится голову поднять, чтоб не встретится с пронзительным взглядом Ворона. О чем он с ней говорит? Почувствовал, как перед глазами возникла мутная пелена, которая обычно закрывает перед нами тот мир, который мы отказываемся видеть.

Там было много фото и каждое кричало о том, какой стала ее новая жизнь. Шикарная квартира, дорогая машина и… другой мужчина рядом…

* * *

— Андрей, осторожно.

От крика Лены я вздрогнул — мы чуть не врезались в железное ограждение. Резко вывернул руль вправо и через доли секунд, выравнивая ход, помчал еще быстрее.

Она закрыла ладонями лицо, чтобы не показать своих слез, но ее вздымающаяся от глубокого дыхания грудь говорила о том, что рыдания, которые вырываются изнутри, сдерживать удастся недолго.

Я с силой сжал руль, пытаясь сосредоточиться на дороге, понимая, как на самом деле ошибся. Как продолжал забываться, упиваясь самообманом все эти годы. Опять этот болезненный укол где-то в области сердца. Порой хватает нескольких секунд, чтобы прозреть. Правда ярким светом откровения бьет в глаза, болезненно и внезапно, так, что хочется зажмурится, и вмиг превращает нас в другого человека.

Я почувствовал, что она, как и я, ожила. Несмотря на всю опасность и затаенные обиды… в ее глазах загорелся свет. Еще в момент нашей встречи. Лихорадочный блеск восторга. Я помнил его, помнил, как отражение собственного безумия. А сегодня, когда вошел в этот чертов конференц-зал, увидел, как она вспыхнула, как бешено начала вздыматься грудь под светло-бежевой блузкой, как нервно облизала пухлые губы и поправила волосы за ухо. Конечно, она отрицала, она жалко прикрывалась упреками, яростью и показным равнодушием, и конечно, я сам поступил точно так же.

Это невозможно объяснить, это можно только разделить. На каком-то ином уровне, который открывается лишь тем избранным, кто по-настоящему любит… Взаимность чувствуешь кожей. Она на некоем астральном уровне пронизывает мозг, отражается во взгляде, она ощутима физически, как холод или жара. И мне стало жарко. Я воспламенился за считанные секунды. Еще мгновение — и взорвусь от раздирающих эмоций, от ненормальных и неконтролируемых желаний.

И сейчас, когда я заметил этот неподдельный страх в ее глазах, слезы, которые она безуспешно пыталась сдержать, осознал, что мы оба боимся потерять друг друга опять. Казалось, мое тело вдруг стало наполнятся силой, даже дышать стало легче, хотя еще несколько минут назад каждый вздох приносил боль.

Когда все, что нас окружает, вдруг становится другим, когда в голове возникает тысяча мыслей и планов, когда любая проблема кажется пустяком, ведь ты обретаешь то, ради чего хочется жить.

Это может звучать как сумасшествие, но я чувствовал себя счастливым. В этой продырявленной пулями машине, в неведении, что принесет завтрашний день и угрозами вообще до него не дожить. Просто потому, что мог сейчас говорить с ней, прикасаться, быть рядом, не думая о том, что все — лишь очередной мираж. Я столько раз видел ее во сне… как она улыбается, смеется, что-то радостно щебечет, рассказывая, что произошло за день, а я, делая вид, что слушаю, просто рассматривал ее губы, глаза, жесты, и думал только о том, что хочу ее. Прямо сейчас, немедленно, прерывая ее рассказ поцелуем и, подхватив на руки, уносил прочь, на ходу срывая одежду.

А когда пробуждался от этих снов, разочаровано ощущал пустоту и холод широкой постели, сжимал кулаки от злости, разбивая костяшки о стену — потому что чувствовал себя слабаком, который не может выбросить из головы ту, которая давно от меня отказалась.

Мы подъехали к дому, и я еще раз осмотрелся, чтобы убедиться, не привели ли мы за собой хвост. Кровотечение к тому времени остановилось, да и передвигаться я мог относительно легко, трудно было лишь делать глубокие вдохи.

Мы поднялись на пятый этаж и, открыв дверь квартиры, прошли внутрь. Чертовски не хотелось отпускать от себя Лену — пока мы ехали в лифте, она прислонилась ко мне, уткнувшись лицом в грудь, и мне хотелось, чтобы этот момент не заканчивался… Я бы, наверное, позволил себя изрешетить, поставит ь на повтор проклятый выстрел, который невольно швырнул ее в мои объятия.

Следовало осмотреть рану, поэтому я зашел в ванную, снял пальто, и рубашку, отбросив их в сторону. Кровь почти не текла, кожа вокруг места входа пули слегка припухла и посинела. Наплевав на боль, я прощупал раненый бок — под пальцами ощущалась застрявшая пуля. Поймал на себе взгляд Лены — она рассматривала мое тело, и когда поняла, что я это заметил, слегка опустила ресницы. От этого невинного жеста почувствовал, как сердце зашлось в диком ритме, оглушая и отдавая безудержной пульсацией в паху. Меня прострелило током возбуждения, я хотел стянуть с нее всю одежду и взять, сминая тело в объятиях, выбивая стоны и наслаждаясь тем, как с ее губ срываются крики.

Притянул ее к себе и набросился на губы в жадном поцелуе. Черт возьми, как же долго я этого ждал. Ощутить их вкус, содрогаясь от нарастающих волн восторга, которые распирают грудь и требуют вырваться наружу, потому что там, внутри, им стало невыносимо тесно. Не останавливаться… рвануть за ткань ее блузки, чтобы наконец-то прикоснуться к коже, ощутить ее мягкость, ласкать и сжимать, до синяков, теряя контроль от невозможности поверить, что она моя… Физически… на самом примитивном уровне. Когда просто хочется взять свое, наплевав на все, что до сих пор могло хоть как-то меня остановить.

За все те годы, что я провел вдали от нее, ни одна женщина так и не смогла пробудить во мне этот голод, эту дикую потребность обладать.

Она вздрогнула и прервала поцелуй, в ее глазах — опять испуг. Она смотрела то на меня, то на свои пальцы, перепачканные кровью.

Андрей. Нужно в больницу, я прошу тебя… Пожалуйста. Кровотечение не останавливается.

Стон разочарования сорвался с губ и я чертыхнулся сквозь зубы. Дьявол. Как не вовремя. Но также я понимал, что вытащить пулю нужно как можно быстрее, заражение — это последнее, что мне сейчас нужно.

Обойдемся без врачей — не впервой. Ты ведь поможешь мне, Лена… и, — посмотрев на ее припухшие от поцелуев губы, — мы еще не закончили.

Ее глаза вспыхнули, а щеки покрыл румянец. Я знал, что она поняла каждое мое слово, особенно тот смысл, который я в них вложил. Если б не проклятая рана, прижал бы ее к кафелю и взял прямо здесь, у этой стены. Немедленно.

Лена, нужны чистые полотенца или простынь, и еще — принеси из бара водку или коньяк…

Пока Лена судорожно искала по шкафам все необходимое, я вытащил из сумки остро заточенный армейский нож.

* * *

Я никогда не делала этого раньше, смазывание разодранных коленок Карины не в счет. Я панически боялась крови, чужой боли и вообще всего, что связано с медициной. Сейчас меня лихорадило еще больше, чем когда я поняла, что в нас стреляли. Мне казалось, я вообще участвую в каком-то боевике или триллере, где нас снимают скрытой камерой. Только рана была настоящей и кровь, которая залила мой костюм, его рубашку и пальто — тоже. Еще немного — и я упаду в обморок. Словно на автомате доставала из из шкафов все, о чем говорил Андрей и чувствовала, как подгибаются колени.

Он успокаивал, говорил о чем-то, и, казалось, не обращал внимание на рану, а скорее, подбадривал меня саму, пока я протирала нож спиртом и раскладывала на столике полотенца, вату и марлю.

Андрей полулежал в кресле с бутылкой коньяка в руке, а я, стоя перед ним на коленях, смотрела на круглую дырочку чуть ниже ребер, и от мысли, что мне нужно засунуть в нее нож и на живую доставать пулю, меня колотило крупной дрожью.

— Я не могу этого сделать, — к горлу подступила тошнота и я судорожно сглотнула.

Дотронулся до моих волос, убирая за ухо.

— Давай, вытаскивай ее.

Я выдохнула и посмотрела ему в глаза — горят и прожигают меня насквозь. Как и много лет назад, этот взгляд сводит с ума, пробирается под одежду, под кожу, обжигает душу, касается ее острыми лезвиями безумия, окрашенного в ярко-красный цвет опасности. Я снова посмотрела на рану и неуверенно прошептала:

— Нужен врач… обезболивающее.

Приподнял мое лицо за подбородок так уверенно, таким до боли знакомым жестом, от которого все внутри перевернулось:

— Никаких врачей, Лена. Нет времени, нет возможности.

Потом вдруг притянул к себе за затылок и тихо сказал:

— Потом… обезболивающее будет потом.

Я снова опустила взгляд к его животу с кубиками пресса под смуглой кожей. У него такое красивое тело. Изменился за эти годы. Появился налет самоуверенной наглости и вызывающего понимания собственной власти над женщинами. Такое появляется с годами, когда позади бесчисленные количество побед и разодранных в клочья сердец. Мое он разодрал когда-то точно так же. Не нужно причинять боль, чтобы убить, не нужно бить словами, можно просто вышвырнуть на обочину жизни и проехать рядом, как мимо ненужного мусора или хлама. Равнодушие и молчание ломают похлеще любых оскорблений и унижений. Коснулась кожи на боку холодными пальцами. Зажмурилась. Под ладонью бархат. Горячий. Обжигающий. Каждая пора впитывала прикосновение, заставляя сердце пропускать по удару, захлебываться восторгом. Я не могу его резать. Я не могу всадить в него нож и ковыряться там, как в куске говядины. О Боже. Я журналистка, а не мясник или хирург. Я кроме столового ножа ничего в руках не держала, я курицу разделывать не умею — мне плохо, а о том, чтобы препарировать человека, и речи быть не может.

— Ты не можешь ее вытаскивать с закрытыми глазами. Смотри и поддевай ножом. Лена. Если ты этого не сделаешь — начнется заражение. Ты же не хочешь, чтобы я здесь вырубился и подыхал у тебя на руках?

Хлебнул коньяк из горлышка бутылки и сжал мое запястье.

— Давай же. Не тяни, я тоже, черт возьми, готовлюсь. Я же не суперчеловек. Режь, черт возьми.

Я всунула лезвие в рану и почувствовала, как сильно он напрягся, а у меня по спине побежали ручейки пота. Меня так сильно затошнило, что, казалось, я сама сейчас потеряю сознание. Если он закричит или застонет — я умру. На месте. Кончик ножа в глубине раны лязгнул о металл, я поддела пулю и ковырнула. Она выскочила наружу, отлетев в сторону, несколько раз подпрыгнула на паркете и покатилась по полу. Андрей тихо застонал и, едва я успела опомниться, плеснул коньяком на бок. Зашипел, выругался сквозь стиснутые зубы, закрыв глаза, тяжело дыша.

Я сама задыхалась, по щекам потекли слезы. Мне стало страшно, что если бы они попали на несколько сантиметров выше — он бы сейчас не лежал в этом кресле. Я могла потерять его навсегда… и у меня не осталось бы ничего, кроме тринадцати лет обиды и одного года воспоминаний, и не единого шанса начать все сначала.

Дрожащими пальцами приложила к ране сложенный в несколько слоев кусок ткани и посмотрела на Андрея — бледный до синевы, на лбу такие же капли пота, как и у меня. Невольно провела пальцами по его щеке, вытирая испарину, он вдруг улыбнулся, а я медленно выдохнула и уткнулась головой ему в плечо.

— Все хорошо… Все хорошо. У тебя получилось. Ты молодец.

Обхватил мое лицо ладонью, заставляя посмотреть себе в глаза:

— Жить точно буду, я же обещал.

Чуть поморщился, приподнимаясь, позволяя мне начать бинтовать его торс. Для этого пришлось обнимать его двумя руками, и когда я перехватывала бинт у него за спиной, то невольно прижималась к нему всем телом, вздрагивая каждый раз, когда касалась грудью его голой груди. Ничего не имеет большую память, чем прикосновения и запах. Это условный рефлекс, это как зависимость от наркотика, при виде которого мозг воспроизводит полученный ранее невыносимый кайф, и тут же захлебывается примитивными инстинктами — получить свою долю удовольствия немедленно.

Почувствовала, как Андрей зарылся пальцами в мои волосы, привлекая к себе. Судорожно сглотнула, продолжая бинтовать, а его пальцы скользили по затылку, по моей спине, я чувствовала, как меня начинает трясти от его близости и кипящего в крови адреналина. К черту все то, что нужно говорить, к черту какие-то навязанные шаблоны, стереотипы. Нет ничего важнее, чем чувствовать его, нет ничего более желанного, чем его ласки и поцелуи, и пусть я потом пожалею, пусть я потом буду ненавидеть себя за слабость, доступность, но я слишком сильно этого хотела, чтобы сейчас отталкивать.

Едва я закончила перевязку, как Андрей резко притянул меня к себе, несколько секунд смотрел на мои губы, а потом жадно набросился на них и я всхлипнула, отвечая на поцелуй, превращаясь в сорвавшееся с цепи голодное животное, которое само, обезумев, бросилось в лапы охотника. Сильнее прижал к себе, лихорадочно скользя ладонями по моей спине, вытаскивая блузку из юбки, тяжело дыша мне в рот.

Какие горячие у него губы, жесткие, властные, переплетает язык с моим языком, а мне кажется, я за считанные секунды взлетела в дикую высоту и теперь на бешеной скорости лечу вниз, в пропасть. В какое-то слепое безумие, откуда не будет возврата. Попыталась отстраниться, но Андрей впился в мои волосы на затылке, удерживая, и рванул блузку за воротник, пуговки посыпались в разные стороны, не давая мне опомниться, он наклонился к моей груди, потянул зубами край лифчика, обнажая и жадно обхватил губами сосок. Все мое тело прострелило током и сорвало тормоза, затянуло все мысли маревом сумасшествия. Возбуждение было настолько сильным и стремительным, что от неожиданности я громко застонала и почувствовала, как болезненно потянуло низ живота, как стало влажно между ног. Слишком голодная, высохшая, полумертвая и обессиленная мучительными годами воспоминаний и сожалений.

Андрей одной рукой обхватил меня за талию и потянул на себя, заставляя сесть сверху. Резко дернул юбку наверх, не выпуская изо рта болезненно ноющий сосок, покусывая его, обводя языком, заставляя меня выгибаться навстречу ласке и зарываться в его волосы дрожащими руками. Казалось, я умираю от голода, от сумасшедшей жажды, когда все тело пересохло в ожидании хотя бы капли… и теперь это было торнадо примитивного желания получить его, получить все, что он давал мне когда-то. Тело помнило каждое прикосновение, запах, голос, стоны, крики и требовало все и немедленно. От нетерпения меня трясло, я сама сбросила блузку на пол, извиваясь на нем, впиваясь в затылок, притягивая к груди, запрокидывая голову и закатывая глаза от наслаждения. Я не хотела ласк, никаких прелюдий, никаких слов и поцелуев, я хотела его в себе. Немедленно, быстро и глубоко, словно в каком-то страхе, что он исчезнет… что я не успею.

Андрей сильно вжал меня в себя, и я почувствовала, как трусь о его эрекцию пульсирующей плотью, качнулась на нем, и мы оба застонали от дикого нетерпения. Поднимаясь ладонью по моей ноге вверх, по внутренней стороне бедра, уверенно скользнул между моих ног, отодвигая полоску трусиков в сторону и проникая в меня пальцами, заставляя прогнуться и вскрикнуть, сжимаясь вокруг них и чувствуя, что я сейчас кончу… так быстро, так неожиданно и мощно, выплескивая голод, скопившийся за все эти годы одиночества.

— Мокрая… такая мокрая. Хочу тебя, — выдыхая мне в губы, — хочу сейчас.

Потянул за руку, прижал к своему паху, заставляя обхватить его эрекцию.

— Расстегни.

Дрожащими пальцами потянула за змейку, закусив губу.

— Быстрее, Лена… быстрее, — задыхаясь, обжигая меня жадно приоткрытым ртом, скользящим по моей груди, шее, ключицам. Сжал одной рукой за ягодицы, слегка приподнимая и выдохнул со свистом сквозь стиснутые зубы, когда я обхватила член, направляя в себя, рывком дернул меня вниз, заполняя до упора. Запрокинул голову, закатывая глаза, громко застонал.

— Да, — хрипло, делая первый толчок во мне, заставляя изогнуться, подставляя напряженные до боли соски под жадные губы.

— Чувствуешь, как хочу тебя?

— Да, — теперь мой голос, срывающийся, низкий, который, кажется, не принадлежит мне, так жалобно он звучит… Приоткрыла пьяные глаза, увидела, как под повязкой проступила кровь, и замерла.

— Андрей, — задыхаясь, — остановись… твоя рана…

Усмехнулся, накрыл мою грудь ладонью, приподнимая другой рукой за талию и насаживая на себя сильно, жестко, заставляя вскрикнуть и протяжно застонать, впиваясь в его плечи.

— Обезболивающее… моя доза.

Наклонил к себе, не давая думать, жадно впиваясь в мои губы короткими поцелуями-укусами.

— Двигайся, Лена… — сжал сильно за ягодицы, зарычал, — двигайся, давай… — снова пожирая мой рот, играя с соском большим пальцем, — давай, девочка.

Я сорвалась именно от этих слов, от этого голоса. Почувствовала, как тело замерло на доли секунд, а потом все внутри разорвалось на атомы сумасшедшего наслаждения, обжигая кожу, каждый миллиметр… тонкой проволокой дикого, ослепительного оргазма. Быстро сокращаясь вокруг его члена, чувствуя, как управляет мной, двигая на себе все быстрее, продлевая удовольствие, как кусает грудь, впиваясь пальцами в мои ягодицы. В унисон его хриплый стон и секунды, когда трясет обоих до полного изнеможения.

Глава 18. Дарина

Когда даешь себя приручить, потом случается и плакать.

(с) А. де Сент-Экзюпери

Я жила у Макса уже больше недели, а мне казалось, целую вечность. В моей жизни наступили какие-то странные, непонятные мне времена. Первые дни мне хотелось дать деру, потому что я не привыкла, чтоб меня ТАК воспитывали, а он воспитывал. Делал это, конечно, своеобразно, чем бесил меня неимоверно. Для начала он почему-то решил, что девочки одеваются иначе, чем я привыкла, и завалил меня какими-то идиотскими платьями, юбками, джинсами в обтяжку и всякими побрякушками, которые я не знала, куда цеплять, а оказалось — это заколки для волос, всякие резинки. Не знаю, какая из его "домработниц" помогла ему выбирать весь этот хлам, но я долго не соглашалась все это примерять.

— Я не кукла Барби. Нечего на меня цеплять юбочки и платьица.

— Да, ты бомж Даша с кучей вшей, грязная, ободранная и похожая на девчонку, только если сильно присмотреться.

— Присмотрелся? Значит, все же похожа. Я не буду носить все это дерьмо.

Он как всегда усмехнулся вот той самой улыбочкой, от которой у меня одновременно возникало желание вцепиться ему в лицо или содрать губами эту улыбку с его губ. Узнать, какой у нее вкус: остро-горький или терпко-сладкий. Мне казалось, что она на вкус, как черный кофе, который он заваривал по утрам и приучил меня к нему, как и к многому другому, чего я раньше никогда не пробовала.

— Либо ты одеваешься, как человек, либо ходишь голая. Выбирай.

Осмотрел с ног до головы и снова усмехнулся — нет, все же вцепиться в лицо ногтями намного вкуснее.

— Это не выбор, а идиотский ультиматум.

— Смотря, как воспринимать. Ультиматум тоже в какой-то мере выбор. Иногда не бывает даже этого. Цени — я предоставил тебе альтернативу. Так что решай, мелкая. Можешь ходить голой, заодно рассмотрю, нахрена тебе все эти лифчики с черными кружевами, которые ты себе накупила.

Сволочь. У меня вспыхнули щеки и где-то внутри что-то взорвалось от стыда и ярости. Можно подумать, ему это интересно. Он вообще на меня как на насекомое смотрит. Притом явно бесполое. Просто издевается.

— Я могу и так показать, — фыркнула, глядя исподлобья.

— Боже упаси. Давай оставим это специфическое зрелище на "лет через пять" вырастут и покажешь, — заржал и вышел из моей комнаты, а я отправила ему вслед горшок с цветами. Услышала из-за двери.

— Веник и совок в ванной. Цветок пересадишь в пластиковую коробку. Тамара Сергеевна за него с тебя шкуру спустит.

Я не знала, кто такая Тамара Сергеевна, но прозвучало угрожающе, и поэтому я шустро все подмела и дурацкий цветок с таким же дурацким названием "фикус" пересадила в коробку из-под сметаны.

Бывали моменты, когда я искренне ненавидела Макса, меня буквально захлестывало этой ненавистью, потому что он прогибал меня под себя, ломал и выстраивал нечто другое, совершенно не похожее на меня саму. И делал это совсем не так, как отец или учителя в интернате. Он почти не применял физическую силу и не кричал на меня, но мог так отхлестать словами, что я сама чувствовала себя ничтожеством.

После того как вычесывал у меня из волос живность, позоря и унижая, он высмеял мои скудные кулинарные способности и сказал, что готовить в этом доме будет он сам, потому что подыхать пока не входит в его планы, а я, похоже, собралась отравить его яичницей. Позже выяснилось, что и убираю я хреново, и вообще руки у меня из задницы. Все, к чему я прикасалась, либо разбивалось, либо ломалось. В дом опять начала приходить та самая Тамара Сергеевна, которая убирала там и раньше. Тетка лет пятидесяти пяти с выкрашенными хной рыжими космами, собранными в гульку на затылке. В неизменном платье серого цвета, фартуке и косынке. Она зыркала на меня злыми глазками неопределенного цвета и что-то ворчала под нос, вытирая пыль и протирая окна. Видимо, она вообще не могла понять, что это "чудо в перьях", так она меня назвала в разговоре с Максом, делает в доме хозяина. Она напоминала мне не уборщицу, а тайного агента ФСБ, который пристально следил за всем, что я делаю и собирался уничтожить за любой неверный шаг.

Естественно, она мне не простила цветок, который после того, как я его пересадила, почему-то решил окончательно сдохнуть. Предатель. Я его и поливала, и землей присыпала, и из распылителя обрызгивала. Что ему надо было?

С домработницей у меня началась молчаливая война, она ненавидела меня, а я ее, особенно после того, как она сдала Максу, что я курю. Вот какое ей дело? Нет, старая ведьма донесла и еще и приукрасила, что курила я прямо в квартире. Хотя застукала на лестничной площадке.

Макс жестоко наказал меня — заставив выкурить подряд пять штук. Сказал, что если выкурю, могу и дальше дымить, а если проблююсь — то больше никаких сигарет. Естественно, я, дура, выкурила, и потом блевала в туалете, а он стоял рядом, протягивал стакан с водой и салфетки.

— Я говорил ничего не воровать — сигарет это тоже касается. Курить ты не будешь. Еще раз узнаю — выкуришь пачку уже без каких-либо альтернатив, просто заставлю. На, попей, легче станет.

Выбила у него стакан, проглотив "да пошел ты" вместе с очередным позывом, а он хмыкнул, пожал плечами.

— Проблюешься — подберешь стекла и пропылесосишь. Я часто босиком хожу.

Ужасно захотелось эти стекла повтыкать ему самолично в пятки и даже загнать под ногти, но вместо этого на стекло наступила я сама и заревела от обиды. В голос.

Наверное, это стало своеобразным щелчком — Макс вернулся, поднял на руки, унес на диван. Вытаскивал стекло, ногу бинтовал. А я ревела и ревела, никак не могла успокоиться. Ненавидела себя за это и ревела еще громче. Мне даже показалось, что он растерялся. Слезы мне вытирал, называл дурочкой маленькой, а потом сказал, что волосы у меня красивые и он считает, что в тех шмотках, что купил мне, я буду похожа не просто на девчонку, а на красивую девчонку.

— Уговорил, — я потянула носом и всхлипнула, жалко улыбаясь.

Макс самодовольно ухмыльнулся, и я зажмурилась. Нельзя быть настолько красивой сволочью. Это должно запрещаться законом. Конечно, уговорил. Он просто всегда знал, что сказать любой женщине, начиная с детсадовского возраста и заканчивая пенсионным. Я это потом поняла, со временем, когда сама запуталась в нем настолько, что разрубить эту паутину можно было только вместе со мной и вместе со всеми женщинами, которые неизменно пачками присутствовали в его жизни, истекая слюной и изнемогая от похотливого желания затащить его в свою постель.

Не знаю, в каком возрасте у других появляется чувственность, фантазии, но самые примитивные желания — они у меня появились здесь и с ним. Рано? Поздно? Черт его знает. Наверное, вовремя и с тем, с кем должны были появиться. Раньше я вообще никогда не думала ни о чем подобном. Но в присутствии Макса со мной постоянно происходило что-то невероятное, я не просто нервничала — меня потряхивало даже от его запаха. Помню, как один раз вечером вышел из душа в одном полотенце, а меня как током пронзило до полного онемения. Я смотрела, как блестят его мокрые волосы, как капли воды стекают по мускулистому телу, прячутся за полотенце, запахнутое на узких бедрах и чувствовала, как ускоряется мой пульс. Отбивает какие-то бешеные аккорды внутри, и в горле пересохло. Нет никаких канонов мужской красоты, нет ничего, чем можно было бы ее охарактеризовать, кроме собственной реакции на визуальный раздражитель в совокупности со всеми остальными факторами, которые делают именно этого мужчину до безумия привлекательным именно для вас… и для других.

— Рассмотрела? — ни капли смущения. Я думаю, он этого слова вообще не знает.

— Ничего особенного, — фыркнула и зашла в душ, захлопнув за собой дверь. Прислонилась к ней и закрыла глаза. Я не понимала, что со мной происходит, но он нервировал меня, раздражал на каком-то первобытном уровне инстинктов.

В каждом слове — сексуальный подтекст, который я, даже будучи наивной и юной, все равно ощущала кожей. Каждый его взгляд и жест заставляли меня внутренне трепетать от совершенно незнакомых мне ранее желаний. Он привлекал меня как мужчина. Даже — больше, он был первым мужчиной, который вообще меня привлек. А точнее, можно сказать, просто потряс мое воображение. Его жестокость, вкрадчивая сила, властность, безразличный взгляд и какая-то неожиданная грубая нежность — все сводило меня с ума. Но, даже несмотря на свою наивность и возраст, я понимала, что тянусь к пламени, к огненному, ядовитому смерчу, который сожжет меня в пепел, разломает, как стеклянную игрушку, если вообще когда-нибудь заметит во мне хоть что-то интересное, а потом, когда я очень быстро ему надоем, не пожалеет. Скорее всего, будет упиваться моим унижением. Хороших девочек тянет к плохим мальчикам? Я не была хорошей. Меня можно было охарактеризовать как угодно, но только не так, и тянуло меня вовсе не потому что он плохой, а именно потому что каким-то абсурдным и самым непостижимым образом я видела в нем то хорошее, которое не видел никто. Первая любовь — безжалостная тварь. Кому-то везет, и она, лишь слегка потрепав, бросает свою жертву и уползает искать новую, оставив после себя пару шрамов на память. Но я никогда не была везучей. Так что мне, скорее всего, достанется по полной, и парой отметин я вряд ли отделаюсь. Если вообще отделаюсь когда-нибудь… Если вообще ЗАХОЧУ отделаться.

Макс менял меня настолько быстро, что я сама не успевала понять, как ему это удается. По ночам он часто отсутствовал, и я сидела часами у телевизора, а потом засыпала под кроватью с кухонным ножом в руках. Ночных кошмаров никто не отменял, и мне всегда казалось, что за мной придут. Пока однажды они не прекратились. Он их прекратил самым неожиданным образом — просто остался со мной, пока я спала, и оказалось, что когда он рядом, мне действительно не страшно. Потому что я, как и любой мелкий зверек, чувствовала, что меня охраняет более страшный зверь. Только я забывала об одном: хищник может разодрать и меня саму, если решит, что хочет этого, или если придет в ярость. Но кто в шестнадцать думает об этом? Я, скорее, видела то, что хотела видеть. После этого он постоянно ночевал дома.

Макс заботился обо мне. Заботился так, как никто и никогда за всю мою жизнь, а я влюбилась так, как могла влюбиться любая девчонка на моем месте. Просто тогда я предположить не могла, что это и был тот самый выбор — фатальный, но такой предсказуемый.

С каждым днем меня затягивало все больше. Я любовалась им издалека, я иногда сидела и часами смотрела на него. Мне нравилось в нем все. Нравилось, как он пахнет, нравился звук его голоса, шагов, жесты, улыбка, даже нравилось, когда он злится. Конечно, я лучше бы сдохла, чем призналась в этом даже самой себе.

Макс был очень странным типом. Иногда спокойным до тошноты, словно ледяная глыба, а иногда бешеным, диким, как взбесившееся животное. Самое интересное — я никогда не могла уловить ту тонкую грань, где нужно остановиться. Похоже, он и сам ее не знал. Но я уже отчетливо понимала, почему его называли Зверем. Я очень наблюдательна, и так как во время пребывания в его доме никаких развлечений, кроме телевизора и книг не было, то я часто анализировала то, что вижу и слышу. Один раз я на себе испытала, что значит его разозлить, и больше так рисковать не хотела. Иногда, когда Макс уходил надолго, я все же позволяла себе войти в его комнату и подолгу рассматривать и трогать его вещи. Я с ним знакомилась. Вот так своеобразно. Вскоре я наизусть знала, где что находится и могла на ощупь найти все, что угодно в этом доме, но я слишком любопытна, чтобы поверить в то, что нет никаких тайников, скрытых полок. Такие, как Макс, обязательно имеют скелеты в шкафу, я хотела знать, какие именно. И конечно же нашла. Только мне не стоило этого делать, потому что Макс вернулся в этот момент домой и застал меня, стоящей на четвереньках перед дыркой в полу с папкой в руках. Именно тогда он поднял меня за шиворот и впечатал в стену, придавив локтем горло. Наверное, он мог бы свернуть мне шею за доли секунд, и по его страшным глазам я понимала, что именно это он сейчас и хочет сделать — переломать мне шейные позвонки.

— Да, я до сих пор не давал тебе почувствовать, что ты не дома. Я, бл***ь, хотел, чтобы тебе здесь было хорошо. Но есть и моя зона комфорта, и ты ее нарушаешь, а я чертовски не люблю, когда это делают, малыш. Очень сильно не люблю. Не заставляй меня снова тебя воспитывать. Больно воспитывать. Так, как воспитывают на улице. Я все еще вижу в тебе девочку, и не дай Бог, маленькая, я начну видеть в тебе что-то иное.

Отобрал папку, а я сползла на пол и в этот вечер мы больше не разговаривали. Макс снова не ночевал дома, а я опять спала под кроватью с кухонным ножом.

Он вернулся к вечеру следующего дня с женщиной. Очень красивой женщиной. Вот когда я почувствовала себя безобразным ничтожеством — именно в эту ночь и никак не раньше. А когда сравнила себя с ней, мне захотелось прыгнуть в чан с серной кислотой и раствориться там.

Когда Макс повернул ключ в замке, я услышала женский голос и смех, и тут же юркнула в кровать. Спать я могла в любое время суток, это никого уже не удивляло. Когда он заглянул в комнату, я даже не дышала, укутавшись в одеяло и притворяясь спящей беспробудным сном.

Они ушли к нему в спальню, какое-то время о чем-то говорили, я расслышала, что у женщины очень красивое, необычное имя — Малена. Потом все голоса стихли, и я вылезла из постели, конечно же, мне ужасно хотелось пить и есть, и все на свете именно в тот момент, когда стоило бы сидеть у себя и не высовываться. Но со мной творилось нечто невообразимое. И когда я прошла мимо комнаты Макса, я замерла у приоткрытой двери. Ничего подобного я никогда не видела, ни о чем подобном и подумать не могла. Моей фантазии на такое пока не хватало. Ее вообще мало на что хватало. Темноволосая Малена, совершенно голая, стояла у стола, облокотившись о край, а Макс сидел напротив в кресле и, потягивая из бокала виски, осоловевшим взглядом смотрел, как она проводит по груди кусочком льда, пуская в ее сторону колечки дыма. Женщина извивалась, обжигая себя сверкающей льдинкой, потом сунула ее в рот и продолжила прикасаться к себе кончиками пальцев с длинными ярко-красными ногтями, оставляя после них полосы. Дрожащая, с запрокинутой головой и приоткрытым ртом, она скользила ладонями по идеальному смуглому телу, отливающему золотом, по полной груди с торчащими сосками, по плоскому животу вниз. Она протяжно застонала, когда ее пальцы накрыли промежность, а мне самой стало нечем дышать. Двоякое чувство: одновременно завораживающее зрелище и, в тот же момент, до боли отталкивающее. Я смотрела то на Макса, то на нее, и понимала, что хочу заорать им, что я тут, за дверью. Чтоб прекратили. Немедленно. Потому что у меня внутри все разрывается на куски, на какие-то мелкие обрывки острой боли. Меня даже подташнивало. И конечно же, я не произносила ни звука. Смотрела, как Малена порхала пальцами между широко расставленными в стороны длинными ногами, затянутыми в черные чулки, и видела, как покрывается каплями пота ее шикарная кожа, как она прогибается, словно кошка и тяжело дышит, срываясь на частые стоны, ускоряя движение руки и вдруг услышала хриплое:

— Нет. Рано. Я не позволял. Убери руки. Иди сюда.

Мы вздрогнули обе от звука его голоса, под моими ногами скрипнули половицы и Макс резко повернулся в мою сторону.

Я шмыгнула в свою комнату. Казалось, мне надавали пощечин, так сильно пылали мои щеки. Мне было больно. Очень больно и плохо… и я пока что не понимала, почему. Я их ненавидела. Обоих. У меня зуб на зуб не попадал. Макс пришел ко мне через пару минут после того, как я услышала смех женщины, ее голос с нотками насмешки.

Он открыл дверь и, облокотившись о косяк, посмотрел на меня, потом спокойно, выделяя каждое слово, сказал:

— Иди, подыши свежим воздухом, мелкая. Вернешься часа через два.

Положил на тумбочку деньги и подмигнул мне:

— Это чтоб было не скучно. Купи себе мороженное, короче, давай, сделай хорошее дело — погуляй, и подольше.

Я оделась за пару минут и пулей выскочила на улицу, но никуда не пошла, сидела на лавке и плакала, молча кусая губы. Я впервые в жизни ревновала, и это было настолько больно, что мне казалось, меня изнутри прожигает ядом. Ничего более мучительного я в своей жизни еще никогда не испытывала. Я задыхалась, хватала ртом воздух и не могла вздохнуть, только слезы солью размазались по губам. Тогда я решила, что не вернусь к нему домой. Никогда не вернусь.

Помню, как спряталась за дом, когда он вышел на улицу, провожая Малену, такую воздушную, шикарную, в белой шубе и сапогах на тонкой шпильке. Она слюняво поцеловала его в губы, а он шлепнул ее по заднице, когда женщина садилась в такси. Мне хотелось убить их обоих. Очень хотелось, до дрожи в пальцах, до судорог.

Макс осмотрелся по сторонам, словно высматривая кого-то, и вернулся в подъезд, а я сползла по стене и теперь ревела там, как идиотка, навзрыд.

Вернула меня та самая Тамара Сергеевна, которая, оказывается, жила неподалеку. Не сразу, конечно, вначале забрала к себе и поила чаем с малиной. Рассказывала о своих цветах, о работе в школе, о том, как дочь погибла в автокатастрофе. Она пить начала, а когда Макс позвал к себе работать, снова человеком стала.

Через час я согласилась, чтобы она сказала Максу, что я у нее, а еще через час я пришла домой сама. Он ничего не спросил, только зло посмотрел на меня, а я ничего не сказала, тоже полоснула взглядом и ушла к себе в комнату.

На следующий день я попросила Тамару Сергеевну научить меня готовить, а еще через пару дней я наконец-то примерила все те шмотки, что он для меня купил.

Глава 19. Андрей (Граф), Лена

Если бы строили дом счастья, самую большую комнату пришлось бы отвести под зал ожидания.

(с) Ж. Ренар

Как часто мы задумываемся о том, что такое счастье. Этот вопрос задавали себе как простые обыватели, так и философы на протяжении многих веков. А ведь все просто — достаточно спросить у самих себя: "Вы счастливы?" Отвечайте не задумываясь. И если ответ прозвучал утвердительно — просто наслаждайтесь. Не стоит разбирать счастье на атомы или пытаться докопаться до его сути — так вы лишь растеряете его очарование и упустите моменты, которые заставляют душу парить.

И сейчас я чувствовал себя счастливым, потому что на душе было легко. Это не ребячество, я осознавал, какая реальность нас окружает, а скорее, ощущение под названием "теперь мне все по плечу". Говорят, счастье в нас самих. Но если та часть тебя, которая, словно недостающий пазл, заключена в другом человеке — то и поиски счастья внутри себя никогда не станут успешными.

Каждому из нас не хватало того самого кусочка правды, который позволил бы понять, почему именно так, а не иначе сложилась наша жизнь. Тринадцать лет назад у нас не хватило для этого возможностей и мудрости. Все могло так и остаться в прошлом. Как прочитанная, хотя и недописанная книга, которую автор оборвал на самом волнующем кульминационном моменте и, не дав ни одного объяснения, просто остановил повествование.

Мы нуждались в разговоре. Сложном, выматывающем, исполненном горечи… Когда приходится оголить душу, вывернуть ее наизнанку, поделиться тем, что так тщательно привыкаешь прятать от посторонних глаз.

Она упрекала меня в том, что я оставил и забыл ее, что допустил ее слезы, разлуку и участь матери-одиночки; я предъявил свои аргументы, припоминая ее прощальную записку, фото с другим и недели безрезультатных поисков… В ответ она наотмашь ударила меня уродливой правдой… об угрозах Савелия, о том, как он загнал ее в угол и не оставил выбора. О том, что все те фото — искусно созданный маскарад. Как слова, вырванные из контекста. Да, она взяла деньги, а что ей оставалось делать? Да, рядом с ней был тот самый Игорь, который пытался хоть как-то ее поддержать, а она приняла его помощь, успокаивая себя хотя бы видимостью безопасности. Он помог ей с переездом в квартиру, а ведь со стороны все это выглядело как картинка семейной идиллии. Слова, которые давались в начале с таким трудом, полились бушующим потоком — вместе со сбивающимся дыханием, слезами, колотящей словно в лихорадке дрожью и мучительными паузами… передышкой, чтобы продолжить вновь.

До этого момента я был уверен, что отец исчерпал лимит боли, которую способен был мне причинить, но сейчас, слушая рассказ Лены, я понимал, что за всю свою жизнь не смог даже представить глубину его цинизма. Прислушался к себе, ожидая очередной приступ ярости и желание ударить побольнее, только в ответ — тишина, зловещая в своем безмолвии. Потому что мертвая… Ее не хочется прорезать криком, она обволакивает, словно паутиной, убивая любые эмоции. Так бывает, когда тот, кто был важен, вдруг с огромной скоростью отдаляется, и хотя вы стоите на разных полюсах, сердце больше не сжимает кулак сожаления. Да и дело ведь не в расстоянии, а в том, продолжает ли человек жить в твоей душе и какое место для него там отведено.

Говорят, родителей не выбирают. Верно — этот выбор делается вместо нас, зато в нашей воле от них отказаться. Странно, но принятое решение придавало сил, как будто сбрасывая с рук и ног невидимые кандалы прошлого. Тот, кто стал тебе безразличным, не может навязать тебе свою волю — потому что ни одно его слово больше не имеет над тобой власти.

Я видел, как с каждым часом, пока длилась эта удручающая взаимная исповедь, у Лены оставалось все меньше сил. Она была истощена. Правда не всегда является облегчением, чаще она вытаскивает наружу то, что мы пытались похоронить, упорно и тщательно, убеждая самих себя, что все в прошлом. Давая своей боли имя, мы даем ей возможность ожить. Лена уснула, положив голову мне на колени, и я, укрыв ее пледом, просидел так до утра. Время как будто остановилось, стихли все звуки, все потеряло свою важность, кроме возможности прикасаться к ее коже, нежно перебирая волосы и наслаждаясь чувством умиротворения под аккомпанемент ее размеренного дыхания.

* * *

Мы с Леной провели вместе уже несколько дней. И все это время я ощущал острую необходимость в телесном контакте: хотелось ее трогать, прикасаться к ней, прижимать к себе, обнимать. Брать ее снова и снова, не давая исчезнуть из поля моего зрения. Я набрасывался на губы в жадных поцелуях, не мог насытиться вкусом ее желания и надышаться ароматом возбуждения. Смотрел в глаза, и восторг, который пылал в них, сводил меня с ума. Я не мог отпустить ее ни на секунду… мне было жаль каждого мгновения, когда ее не было рядом. Даже если отходила лишь для того, чтобы сделать нам кофе… который в конце концов остывал в чашках нетронутым… Казалось, не было долгих лет разлуки, бессонных ночей, наполненных отчаянием вперемешку со злостью. Как будто мы каким-то непостижимым образом перенеслись в то время, когда были совсем юными. Смотрел на нее и не узнавал самого себя. Реагирую как мальчишка… Кровь, бурлящая в венах, как штормовые волны. Нетерпение. Жажда прикосновений — неудержимая и алчная. Страх, что все может закончится в любой момент. Да, я, черт возьми, боялся… боялся потерять, боялся, потому что хорошо знал, какой может быть моя жизнь без нее… Тот, кто теряет, учится ценить. Тот, кто обретает вновь, будет грызть землю, но не позволит себе потерять опять.

Один взгляд на нее — и сердце сжималось от того водоворота эмоций, которые заставляли его то замедлять свой ритм, то опять забиться в безудержной скачке. Люблю… так по-разному… эта любовь то билась в истерике страсти… то затихала, погружаясь в ностальгическую грусть. Слышал ее голос и понимал, что одно его звучание способно утолить ту жажду, которая иссушала душу… день за днем… на протяжении долгих лет.

Эта чужая квартира заменила нам целый мир, из которого не хотелось выбираться, как из уютного кокона. Хотелось урвать еще хотя бы несколько дней или часов того счастья, которое захлестнула нас мощной волной. И мы заныривали все глубже глубже. Не задумываясь о том, что воздух в легких рано или поздно закончится, и тогда придется барахтаться, задыхаться, и, едва совладав со своим телом, выбираться на поверхность, которая встретит нас вихрем леденящего ветра…

Нехотя отпуская ее руку, я поймал себя на мысли, что улыбаюсь. Она наигранно надула губы и, не отрывая взгляда от моих глаз, сказала:

— Андрей, что ты сделал с порядочной женщиной, которой я себя до сих пор считала?

— И что же с ней стало?

— Она превратилась в нимфоманку, — Лена театрально закатила глаза и продолжила, — но знаешь, даже нимфоманкам нужно ходить в душ.

— Так уж и быть, разрешаю… в порядке исключения… по "старой дружбе", — с наслаждением наблюдая, как она прищурила глаза и слегка насупила брови, еле удержал смешок.

— Ах вот как. По старой дружбе, значит. Ну, Воронов, держись. Я вернусь и тогда мы поговорим по-другому…

— Угрозы от нимфоманки? Наверное, это единственное, чего ждешь больше, чем ее обещаний…

Мы шутили, поддевали друг друга, каждое слово было наполнено какой-то беззаботностью, неприкрытым желанием вложить в них скрытый подтекст, чтобы пробудить еще большую жажду друг у друга. Лена направилась в сторону ванной и тут внезапно зазвонил ее телефон. Я повернул голову в сторону прикроватной тумбочки и увидел на дисплее имя звонившего — Игорь, а над надписью — фото. Какое, бл**ь, знакомое лицо. Уловил перепуганный взгляд Лены, она застыла на месте, протянула руку к телефону и потом, в последний момент, одернула ее, передумав поднимать трубку. Она побледнела, сжимая пальцы в кулаки, пытаясь скрыть дрожь. Судорожно сглотнула и подняла на меня взгляд.

— И почему же ты не ответила, Лена? Некрасиво "друзей" забывать…

— Я потом с ним поговорю. Не хочу сейчас ничего и никому объяснять.

— Так значит ты еще и обязана ему что-либо объяснять? И давно он получил это право? Сразу после моего отъезда или пришлось попотеть?

— После твоего отъезда никто и никогда не имел никаких прав, Андрей. Игорь мой друг и он помогал мне. Ничего больше между нами не было.

— Лена, я не стал задавать тебе вопросов, на которые не хочу слышать ответы. Ни один нормальный мужик не будет таскаться за женщиной тринадцать лет просто для того, чтобы дружить. Не надо считать меня идиотом.

— А я и не пытаюсь убеждать тебя, что ушла в монастырь, но конкретно с этим мужчиной у меня ничего не было и нет. Именно потому, что прошло тринадцать лет, ты мог бы поверить мне, что если бы что-то и было, то я сейчас была бы не с тобой, а с ним.

— Избавь меня от подробностей своей не монашеской жизни, Лена. Это последнее, что я хотел бы о тебе знать.

Она подошла ко мне и обхватила мое лицо ладонями:

— Прошло много лет, Андрей. Очень много. В моей жизни были другие, но ни один из них никогда не смог бы заменить мне тебя. И мне нет смысла врать тебе. Зачем? Ты же сам все видишь. Я потеряла столько лет не с тобой. К черту прошлое. Чего ты хочешь сейчас? Зачем ты здесь? Ради Карины?

Ее голос дрожал, в глазах — обида, которой она не позволила сейчас выплеснуться наружу. Сдержалась, в отличие от меня. Поняла, что мы ступили на слишком скользкую дорожку, где любой неосторожный шаг может привести к тому, что мы оба, потеряв равновесие, полетим в пропасть на огромной скорости, и неизвестно, на что наткнемся на дне. Но эта рана была слишком болезненной, казалось, ее вскрыли и разбередили за доли секунды, расковыряли и посыпали ядом. И из-за этой острой и пронизывающей боли я не слышал ее слов, вернее, я их слышал, но принять истинный смысл не мог, не хотел, закрываясь от обидчика стеной отчуждения. Она заговорила о Карине и я понял, что сейчас — это единственное, что может уберечь нас от дальнейшего выяснения отношений.

— Да, ты права, потеряно слишком много времени. И думаю, не стоит больше откладывать. Я хочу наконец-то познакомиться с дочерью. Собирайся, Лена, поедем прямо сейчас…

* * *

Мы ехали в машине молча, и я изредка смотрела на Андрея, когда он отворачивался к окну. Напряжение вернулось… и вместе с ним страх. Тот самый липкий и противный страх, что все превратится в иллюзию. Адреналин и пережитый шок часто толкают людей в объятия друг друга. Это настолько естественно. Меня швырнуло к нему с такой яростной силой, что казалось, за эти дни он впился мне в кожу сильнее, чем за все то время, что мы провели до расставания. В юности любишь неосознанно, впускаешь кого-то в свою жизнь, сердце и постель, не задумываясь о последствиях, а приближаясь к третьем десятку, уже сознательно кидаешься в омут с головой при всем понимании, что вряд ли выплывешь и, реально рассчитав силы, несешься навстречу девятому валу. Как последнее движение в жизни, когда прекрасно понимаешь, что еще одного такого раза не будет и впереди нет десятков лет на исправление ошибок, на новые встречи.

Меня понесло к нему с такой силой, словно я сорвалась с цепи. Я не узнавала себя, мне казалось, что я сошла с ума и превратилась в озабоченного подростка с той лишь разницей, что теперь знала, куда меня заведет собственное безумие, и с необратимым пониманием, насколько быстро все может закончится и как больно будет потом.

Я уже чувствовала отголоски этой боли, когда он сидел вот так — вроде и рядом, и в то же время уже опять далеко.

Недоверие, которое потонуло в нашей голодной дикости, никуда не делось — оно вырвалось наружу с первыми сомнениями и вопросами, на которые не нужны ответы, они бессмысленны спустя столько лет.

И каждый понимал, что не имеет никаких прав чего-то ждать или требовать оправданий. Я снова посмотрела на Андрея и почувствовала, как болезненно сжалось сердце. Иногда человек может отдалится всего лишь за мгновение. Одно слово — и расстояние в миллиметры вдруг становится пропастью, длиной и глубиной в тысячи километров. Я судорожно сглотнула и медленно выдохнула, потом накрыла его руку своей, переплетая наши пальцы. Он обернулся и посмотрел на меня.

Километры стали сокращаться со скоростью света, особенно когда Андрей в ответ погладил мою ладонь большим пальцем. Я больше не хотела его терять, не хотела никакой недосказанности, тупой гордости и женской стервозности. Я хотела быть с ним, и я хотела, чтоб он знал об этом. Поднесла его руку к лицу и прижала к щеке, прижалась губами к ладони, и он резко привлек меня к себе.

Километры сгорели в бешеном биении сердца. Иногда просто нужно протянуть руку и пропасть окажется всего лишь миражом, нарисованным оскорбленным самолюбием и гордостью. Пропасть в расстоянии одного слова или жеста, которые иногда так трудно произнести или сделать навстречу. Я слишком долго рвалась назад и топталась на месте, чтобы сейчас не пойти до конца. Меня уже накрыло волной и теперь я должна нестись с течением, а не пытаться плыть.

Склонила голову к Андрею на плечо и, закрыв глаза, сжала его пальцы. Сильно. Очень сильно, наверное, до боли. В ответ он сжал мои еще сильнее.

— Она знает, кто ее отец?

Я буквально физически почувствовала его страх. Такой сильный, властный, а боится реакции дочери. В этом есть и моя вина. Немалая. Вина в том, что я так и не решилась отправить ему ее письма и открытки, как и свои письма.

— Она знает, что ты жив и знает, что ты уехал, но я не сказала тебе о ребенке. Я пообещала, что, когда она вырастет, я расскажу ей обо всем.

— Она меня ненавидит.

Скорее, не вопрос, а констатация факта. Сжал челюсти и на скулах заиграли желваки.

— Нет. Она, скорее, ненавидела меня за то, что так произошло. Я не обвиняла тебя. В ее глазах ты не подлый обманщик и не герой какой-нибудь войны, пропавший без вести, и не погибший в катастрофе. Я говорила ей правду. Возможно, не всю. Но я и не лгала.

Посмотрел мне в глаза, и я увидела в них вселенское разочарование, грусть и затаенную боль.

— Почему… Лена. Столько лет. Почему, черт возьми?

Он задавал этот вопрос уже столько раз. И шепотом, и криком, и рычал, когда брал меня бессчетное количество раз за эти несколько дней. Непоправимое "почему", на которое не было ни одного правильного ответа.

— Чтобы провести тринадцать лет вдали от тебя и понять, что все еще люблю.

Холод в его зрачках сменяет тепло, пока они не начинают плавить меня, касаться кожи тонкими лезвиями невысказанных упреков и одновременно с этим обжигать эмоциями.

— Одно слово, Лена. Одно слово от тебя, и я бы все бросил к чертям.

— Я не знала об этом. Если бы знала, я бы написала тебе миллионы слов. Миллиарды. Я писала. Все они неотправленные лежат в ящике моего стола.

Усмехнулся уголком чувственных губ.

— Дашь почитать?

Напряжение спало, и я улыбнулась в ответ.

— Дам. Они все твои. Карина тоже писала. По праздникам, но я не отправляла.

Прищурился и резко выдохнул.

— Она их нашла год назад.

— Жестоко, Лена.

— Трусливо, Андрей. Всего лишь трусливо.

— А сейчас не боишься?

— Боюсь. Очень.

— Чего ты боишься?

— Что ты снова исчезнешь, — тихо сказала я.

— Даже не надейся. Я рассчитываю задержаться в твоей жизни очень надолго.

Я потянулась к его губам и, когда почувствовала жадный поцелуй, зарылась пальцами в его волосы, притягивая к себе, выдыхая ему в губы стон облегчения. На языке привкус соленой горечи… но, оказывается, и у счастья бывает вкус слез, как и у горя привкус лицемерно-сладких улыбок.

Машина остановилась у моего дома и водитель деликатно вышел из автомобиля.

Я поправила свои волосы, затем пригладила его непослушную шевелюру.

— Подожди меня здесь, хорошо? Я отпущу Веру, поговорю с Кариной и позову тебя.

Андрей кивнул и потянулся за пачкой сигарет.

— Ты бросил.

Отложил пачку и сунул в рот зубочистку, а я вышла из машины и, захлопнув дверцу, пошла к подъезду.

* * *

— Ну ничего себе тачка, — Верка отодвинула шторку и посмотрела вниз, — когда ты успела окрутить такого красавчика?

— Вера.

— Что Вера? Ты три дня черт знает где шлялась, — повернулась ко мне, — натрахалась, как кошка, а сейчас "Вера"? Я, знаешь ли, переживала… А теперь, Леночка, ты мне расскажешь, кто это, и почему я раньше ничего о нем не слышала? И подробненько, пожалуйста. В качестве оплаты.

Я повернулась к спальне Карины, надеясь, что она не слышит откровений Веры, потом снова к подруге.

— Это Андрей. Отец Карины, — сказала шепотом снова оглядываясь на дверь комнаты.

Верка словно вросла в пол и проглотила язык. Застыла как соляной столб, потом рванула к окну и теперь прилипла к нему всем телом.

— Нихрена себе новости.

— Да перестань так пялиться, — зашипела я.

— Ничего себе "перестань". Охренеть. Ленкаааа, он к тебе приехал, да?..Оххх, как круто… и…

— Тсссс. Не ори.

— Кто к тебе приехал, мама?

Карина стояла в дверях и смотрела то на меня, то на Веру. Я судорожно вздохнула, а Верка-сучка тут же решила удрать.

— Так. Я поехала к себе. У меня личная жизнь, работа, кот не кормлен. В общем, мне пора.

Я обняла ее и чмокнула в щеку.

— Спасибо. Чтобы я без тебя делала?

— Отвечала бы ей на эти вопросы на три дня раньше, — кивнула в сторону Карины, — удачи. В шкафу коньячок. Прими для храбрости, а я побежала. Чао-какао.

Карина поцеловала Веру и, когда та вышла, подошла ко мне, сложив руки на груди, по-взрослому с претензией спросила.

— И где ты была три дня? Не в командировке, да?

— Не в командировке, — подтвердила я и нащупала в кармане юбки пачку сигарет, но закурить при ней не решалась.

— Да кури ты. Можно подумать, я не вижу твои окурки в ведре.

Я не перечила, достала сигареты и подошла к окну, открыла форточку, закурила.

— Так где ты была? Мам, ты вот серьезно думаешь, что я такая дура и ничего не понимаю? Ты думаешь, я маленькая и все еще верю в сказки про аистов и капусту? Так и скажи, что с мужиком была.

Она с обиженным видом прошла мимо меня на кухню.

— Все. Не надо ничего мне говорить. Я за йогуртом.

— Карина.

— Что Карина? Могла бы и позвонить, а то посадила Верку со мной, а с ней шаг вправо, шаг влево — расстрел. Вообще из дома не выпускала, и тебе не дозвонишься. Телефоны повыключала.

Я, отодвинув шторку, посмотрела на Андрея. Он мерил шагами тротуар возле машины, сунув руки в карманы пальто, иногда поглядывая на окна. Наверное, не получится сегодня поговорить с Кариной. Придумаю что-то. Хотя… она ж не поедет.

— Это кто, мам?

От неожиданности я аж подпрыгнула. Карина стояла рядом и тоже смотрела вниз.

— Это тот тип, который был возле школы, да?

Я кивнула и почувствовала, как пересохло в горле.

— Это ты из-за него тогда плакала? Ну ты даешь, мам. И кто он такой?

Я медленно выдохнула и мысленно произнесла молитву.

— Это твой отец, Карина.

Она выронила чашку с йогуртом, а я перестала дышать, глядя, как белое пятно расползается по паркету к моим и ее ногам.

— Да ну… — я физически ощутила, как ее сердце запрыгало в груди, как оно там начало рваться наружу, пропуская удары, — ты… ты это пошутила сейчас, да?

— Нет, не пошутила — это твой отец.

Теперь мы смотрели друг другу в глаза и в голове картинками проносились многочисленные вопросы, слезы, обиды и снова вопросы.

В четыре года: "Мам, а у меня есть папа?"

В шесть лет: "Мам, почему я пишу ему письма, а он не отвечает? Он не любит нас?"

В восемь лет: "Мам, ты не отправляла ему, да?"

В десять лет: "Я тебя ненавижу, ты все решила за меня и лишила меня отца, потому что струсила"

В одиннадцать: "Мама, ты так никогда ему и не напишешь, да?"

— И? — Карина пыталась успокоиться, но слегка подрагивающие пальцы, которыми она поправила русую челку, выдавали волнение.

— Он приехал и нашел нас.

Карина кивнула, не отводя от меня взгляда.

— А раньше нельзя было?

— А раньше он не знал о твоем существовании, и я говорила тебе об этом.

— Сейчас узнал, значит?

— Узнал. Мир не без "добрых" людей.

— То есть истории в стиле сериалов "я забеременела, и он меня бросил, козел и подлец" действительно не было?

Она пыталась спрятать волнение за привычной колючестью и сарказмом.

— Не было. Была моя наивность и глупость, было его незнание и много обстоятельств, которые были против нас.

Карина снова подошла к окну и теперь я склонилась к разбитой чашке и медленно подбирала осколки, пачкая пальцы йогуртом.

— Я порассуждаю логически, хорошо? — спросила она, глядя в окно.

— Рассуждай.

— Его не было тринадцать лет. Все это время он считал, что у него нет дочери. Он вернулся откуда-то там и узнал обо мне, приехал к школе, ты его увидела, разревелась.

Я кивала, хотя она и не видела этого, а водила пальцем по стеклу и продолжала смотреть на улицу.

— Потом каким-то образом вы встретились, и все эти три дня ты была с ним? Получается, что ты хотела, чтобы он вернулся и чтобы узнал?

Она повернулась ко мне, и я увидела, что у нее в глазах блеснули слезы.

— Да. Хотела. Очень хотела.

— Хотела и не писала ему?

— Хотела и не писала… Все было слишком сложно и…

— Любишь его? Да?

Дети. Насколько они просты в общении. Они не ищут лазеек, не играют в словесные шахматы, и они жестоки в своей откровенной прямоте. Они обескураживают теми вопросами, которые взрослые задавать не умеют или не хотят.

— Люблю, — честно ответила я и положила осколки чашки на стол.

Карина снова кивнула и повернулась к окну, облокотившись на подоконник. Секунды растянулись на тысячелетия. Я ждала ее ответа, как приговора.

— А он ниче так. Симпатичный. Пусть поднимается. Будем знакомиться. Только ты не думай, что я брошусь ему на шею с криком "папочка". Пусть попотеет.

— Карина.

Она обернулась, но я видела, что теперь ее глаза загорелись… таким знакомым блеском. Она уже не могла скрывать восторга. Ее распирало от эмоций.

— Что? Я, кстати, очень адекватна, мама. А могла бы устроить тебе тут… так что, это… Зови его.

Я потянулась за сотовым, потом посмотрела на Карину и тихо сказала.

— Его зовут Андрей.

— Угу. Прикольное имя. Мне нравится. Звони, давай. Он там замерз, наверное. Я пойду чайник поставлю.

Глава 20. Андрей (Граф)

Река истины протекает через каналы заблуждений

(с) Р. Тагор

Мы с Леной сидели за кухонным столом, пересматриваясь и время от времени подносили чашки с чаем к губам. Скорее, для вида, чтобы взять несколько секунд для паузы. Странное ощущение — мы, двое взрослых, чувствовали себя как нашкодившие дети, которые ждут от собственной дочери приговора. Каждая секунда — словно щелчок метронома, который звучит в голове громким эхом, усиливая напряжение, заставляя сердце замирать в мучительном ожидании.

Дочь стояла, опираясь на кухонный шкаф, и сканировала нас взглядом. Оттолкнувшись от шкафа и сложив руки на груди, она сделала несколько шагов в сторону окна, посмотрела сквозь стекло во двор и потом, обернувшись, нарушила эту неловкую тишину:

— Вы что, так и будете сидеть, словно воды в рот набрали? Что-то мне становится скучновато…

Мы с Леной опять бросили друг на друга взгляды, и она закашлялась, видимо, поперхнулась-таки чаем.

— Карина… — начал я и вдруг почувствовал, что чертовски рад не просто произносить ее имя, а именно обращаться к ней, наблюдать за ее движениями, выражением лица, взглядом и чувствовать ее эмоции… — если тебе не перехотелось с нами говорить, это уже хороший знак…

— Да уж, чувствую, вам есть о чем мне рассказать… Не хотите начать прямо сейчас?

— Думаю, в несколько часов мы не уложимся, поэтому начну с главного. С этого момента вам с мамой придется кое с чем смириться…

— Хм, хорошенькое начало. И с чем же?

— С тем, что в вашей жизни появился я. И это навсегда…

На протяжении всего этого времени Лена теребила край юбки, нервничала, волновалась, перекручивала на пальце кольцо, то снимая его, то надевая обратно, а сейчас не смогла скрыть радостную ухмылку. Карина тоже улыбнулась, и я почувствовал, как с души свалилась тяжесть. Казалось, даже дышать стало легче. Ее первая подаренная мне улыбка…

— То, что мама не против, я уже поняла, а я, как любящая дочь, не могу мешать влюбленным…

Эти ее взрослые реплики хоть и прозвучали иронично и в некоей мере издевательски, но разрядили атмосферу напряжения.

— Но я надеюсь, ты понимаешь, что я не буду таким же лояльным, когда дело будет касаться тебя, Карина…

— Ну вот, я так и знала. Я еще не успела привыкнуть, мне уже что-то запрещают…

Лена поднялась со стула и подошла к дочери, прижала ее к себе и поцеловала в щеку.

— Карина, эти мужчины — настоящие тираны, да?

— Мама, ты хоть ради приличия перестань так довольно улыбаться… Поняла я все… Придется смириться…

Смотрел на них и не мог сдержать восторг — два самых дорогих человека здесь, передо мной, улыбаются, шутят. Непринужденная беседа может подарить ощущение, что ты самый богатый человек в мире.

— Я компенсирую тебе все временные неудобства, Карина, — подняв бровь и улыбнувшись, сказал я. — У моей дочери будет все самое лучшее…

— Это значит, что мы прямо сейчас можем прокатиться на твоей крутой тачке?

— Все прогулки после ужина, — запротестовала Лена, — так что, давайте, пошли мыть руки. Теперь моя очередь командовать…

— Ой, мама… Деспотизм — это заразное, что ли? — ответила Карина, но все же направилась в сторону ванной. Я последовал за ней, поворачиваясь к Лене, которая улыбалась, светясь от счастья, и сказала безмолвно, прошептав одними губами: "Я люблю тебя"…

Какой парадокс — иногда жизнь складывается так, что самые банальные на первый взгляд вещи могут привести нас в полный восторг и зажечь в глазах настоящее, неподдельное счастье. То, что для одних — обыденность и опостылевший быт, для других может оказывается недосягаемой мечтой. Казалось бы, обычный ужин, но я не мог унять сердце, которое норовило выпрыгнуть из груди и разрывалось от восторга — потому что мы впервые собрались вместе. Разговаривали, шутили, улыбались, присматривались. Это трудно объяснить… но наконец-то появилось то самое ощущение, когда чувствуешь, что ты на своем месте. Говоришь правильные слова, рядом те, кто действительно нужен и каждое движение наполнено смыслом. Не верилось, что так теперь будет всегда, вернее, страшно было поверить, спугнуть это ощущение эйфории, которое отравлял пронзительный звон тревожного предчувствия.

Потому что понимал — все очень зыбко, ненадежно, мы как будто сидим на пороховой бочке, даже не предполагая, с какой стороны ожидать роковой искры. Оставаться здесь и наслаждаться идиллией семейной жизни долго не получится. Каждая минута на счету и нам нужно было собрать самые необходимые вещи, чтобы уехать. Несколько недель, а может и месяцев, им придется пожить в другом, безопасном месте, еще и под присмотром. До тех пор, пока не решится вся ситуация вокруг Ворона и его гнилого окружения.

* * *

Я ехал на встречу с отцом. И хотя все внутри меня протестовало, вызывало неприятие на физиологическом уровне — когда человека не хочешь не просто видеть, а мечтаешь стереть из памяти любое воспоминание о нем, я понимал, что эмоции подождут. Их нужно задавить, заглушить, отодвинуть — что угодно, но диктовать свои правила сейчас может только трезвый и холодный рассудок.

Все мои подозрения на счет Макса подтвердились. Я знал, чувствовал, что им двигала не просто алчность и стремление отнять чужое. Даже в мыслях запнулся, произнося это слово. Зверь не просто проворачивал свои дела под самым носом у Ворона, но и целенаправленно расшатывал его империю изнутри, и именно для этого на определенном этапе он и принял предложение Лешего. Ворон терял не только деньги и влияние, но и преданных людей, хотя и их преданность была весьма относительна. Хочешь уничтожить стену — начни разбирать ее по кирпичу. По одному, постепенно, это не будет бросаться в глаза, не вызовет лишних подозрений, но пройдет месяц, полгода, год — и от нее мало что останется. Макс вербовал людей Савелия, превращая их в армию потенциальных предателей. Использовал любые методы — арсенал и опыт имелись, как и смекалка. Есть в кого… Связь с Маленой — еще одна монета в копилку мести Вороновым… Хотя вряд ли Макс был настолько наивным, чтобы считать, что меня заботит то, перед кем Малена решила раздвинуть ноги.

Цель оправдывает средства — все логично и просто до невозможности. Только сейчас я не намерен ни одному из них раскрывать глаза. Пусть папочка и дальше будет уверен в своих непоколебимых авторитете и власти, а Макс считает всех вокруг наивными идиотами. Наконец-то картина заиграла истинными красками.

Холодной подают не только месть. Правда, выданная по капле, способна убивать хоть и медленнее, но мучительнее. Хотя совсем не это входило в мои планы, намерения были совсем иными. Я давно осознал истину — уроки нужно уметь не только усваивать, но и преподносить. И в обоих случаях следует делать это достойно.

После той стрельбы возле телецентра макаронникам полностью перекрыли кислород на границе — даже тем, кто вел дела не с нами. Связи позволяли решить все на уровне министерств, а не мелких чиновников, которых всегда можно купить с потрохами. Путь к большой политике протаптывался давно, а вместе с тем — налаживались нужные связи.

Реакция итальянцев последовала незамедлительно — они вышли на контакт и объявили о намерении пойти на мировую. Такая моментальная покладистость вызывала массу подозрений, за ними велось наблюдение еще с того дня, как я прилетел в Россию. Их передвижения, маршруты, контакты круглосуточно фиксировались. В основном это были суетные попытки наладить свое положение, только вот добраться до серьезных людей не удавалось — никто на своей территории не станет доверять чужакам, тем более оказывать им покровительство. С этой позиции их стремление к перемирию вполне логично, только уж слишком складно получалось. В любом случае, стрелки с макаронниками не избежать.

Массивные ворота открылись, и я заехал внутрь. Выйдя из машины, уверенной и твердой походкой направлялся к кабинету — место встречи изменить нельзя. Только если раньше я переступал этот порог, чтобы получить очередную порцию нотаций, то сейчас пришло время уверенных взглядов и бескомпромиссных заявлений. Ворон незаметно для себя становился "диванным генералом", который даже не догадывается, что творится у него под боком. То ли болезнь его подкосила, то ли возраст уже давал о себе знать, но ситуация разворачивалась против него. Шансы повернуть ее в другое русло были весьма незначительны, но я ими воспользуюсь. Раньше я, скорее всего, не стал бы марать об это руки — пусть каждый из них получил бы то, что заслужил. Отец — жалкое и унизительное падение, Макс — власть, деньги и эйфорию от мести, которую он вынашивал все эти годы. Только, в конце концов, сожрал бы себя сам, не понимая, что попал в могилу, которую рыл для других.

Вошел в кабинет и на несколько секунд словно застыл. Все те же предметы, знакомые лица, только сам воздух словно стал другим. Как там говорят — обожаю слушать ложь, когда знаю правду. Это и развлекает, и злит, и заставляет проверить собственную силу воли — насколько тебя хватит, прежде чем ты проорешь — ПРЕКРАТИТЕ НЕСТИ ЭТУ ЧУШЬ.

Ворон в своем неизменном массивном кресле и бокалом коньяка в руке, Афган… когда я смотрел на него, у меня в голове возникал образ собаки-поводыря, правда, тот, кого она ведет, был совсем не слеп. И они настолько привыкли к обществу друг друга, что никогда не разлучались. Макс сидел напротив отца. Спокойный, сдержанный, всем своим видом демонстрируя "всегда готов к новым подвигам". Но теперь я знал наверняка, чего ему стоило это напускное послушание. Часто ли он сжимал руки в кулаки, чтобы не выхватить из кобуры ствол и не засадить пулю Саве прямо между глаз? Уверен, каждый раз когда его видел, и еще миллионы раз в своих мыслях. Ирония судьбы, но я его прекрасно понимал, так как и сам не раз чувствовал то же самое. И это не единственное, что нас объединяло — именно поэтому отец до сих пор и жив.

— Совещание в самом разгаре?

Они повернули головы в мою сторону, первым заговорил отец.

— Да трепаться особо некогда, тут дела решать нужно. Много непоняток — надо разгребать. Итальяшки кипишуют, бабло уплывает, а мы с ними в "дам — не дам" играем. Пора определяться.

Я прошел внутрь, сел на кожаном диване возле Афгана.

— Я с ними не один год дела веду, уладим. Слишком борзые стали, прогнуть пытались, а свое место знать нужно, иначе — укажут. Чем мы и занялись.

— Ты, Андрей, конечно, прав. Только не они одни теряют — мы тоже в накладе. И мне тут базара про беспредел Ворона не нужно — я свое слово всегда держал.

Я сжал зубы от злости, понимая, к чему он клонит. Вершитель судеб хренов.

— Никак не смиришься, что породниться не удалось, Ворон? Во сколько ты оценил несостоявшуюся сделку с Мараньяно, а? Я тебе двойную неустойку выплачу, с процентами — чтобы у тебя сердце не прихватило. Я стариков не убиваю.

Повисло неловкое молчание. Только не от того, что мы говорили о чем-то, что неизвестно другим, а наоборот — каждый сидящий здесь понимал и читал между строк.

— Сын, ты не кипятись. Нужно этот вопрос закрыть и разойтись каждому в свою сторону.

— Ничего, подождут. Или ты думаешь, я прям сейчас сорвусь и поеду решать их проблему?

В разговор встрял Макс, выждав нужный момент.

— Перестрелять как собак бешеных. Они не на своей территории…

Я ухмыльнулся своим мыслям — руки чесались сделать то же самое, только вот опыт научил думать о возможных последствиях. Хотя лично меня беспокоило одно: чем дольше вся эта канитель будет продолжаться — тем большей опасности будут подвергнуты Лена и Карина. Мне было, что терять и за кого отвечать.

— Зверь, стволами размахивать каждый дурак может, а ты попробуй чисто все провернуть. Времена меняются… — голос Савелия прозвучал тихо, но уверенно.

Я как будто прочитал все мысли, которые вихрем пронеслись в голове Макса. Его глаза вспыхнули зловещим огнем, я наблюдал за ними обоими со стороны и гадал, сколько еще дерьма готов хлебнуть Зверь, чтобы дойти до своей цели?

— Я возьму это на себя. Закроем им рты. Хочешь чисто, Ворон, закроем чисто. Но я бы тварей распял прямо там, на крючьях для свиных туш.

Противостояние становилось все напряженнее, внутри Макса бурлила злость и возмущение. Взять на себя вопрос с итальянцами стало делом принципа. Я чувствовал это, но раньше времени вмешиваться не хотелось — пусть продемонстрирует границы своего терпения.

— Такие как ты, Зверь, чисто не умеют. Не дорос еще. Поедешь вместе с Андреем и пацанов возьмете — в таких делах хрен кому довериться можно. А там по ситуации посмотрите.

Макс рывком встал со стула и направился в сторону двери, я, посмотрев на Ворона и пока Зверь не успел еще выйти из кабинета, сказал:

— Я созвонюсь с Марко, назначим встречу. Там все перетрем и замнем…

Мне не нужно было видеть лицо того, кто сейчас отдал бы все, чтобы размазать мои мозги по стенке, потому что я и так знал все, что на нем написано. Мы направлялись к своим машинам, как вдруг он повернулся и зло выплюнул:

— На всем готовом зарабатывать авторитет — особого ума не нужно да, Граф?

— Зарабатывать авторитет — твой удел, я решаю вопросы, которые затрагивают мои интересы.

— Здесь не только ты, Граф. Здесь не только твои интересы. Корона как? Не жмет нигде?

— Могу отдать — с ног не свалишься? Интересно, через сколько дней развалишь все к чертям, или ты думаешь, Леший тебя к кормушке подпустит?

— Ты что несешь? Какой, на хрен, Леший? А корону себе оставь. Ворон каждый год твоей ссылки проплатил, чтоб не замарался, не дай Бог, ручки не испачкал.

— Тот Леший, который чужими руками Царя убрал. Ну давай, удиви меня, покажи весь свой актерский талант. А Ворон вообще финансист, да, Макс? Мою ссылку оплатил, на больничку твоей маме тоже расщедрился. Ты ей спасибо успел сказать, что тебя в унитаз не слили?

Он дернулся в мою сторону. В его глазах — ярость в чистом виде. Я словно слышал, как ночную тишину прорезает скрежет его зубов, которые он сжал с такой силой, что скулы казались вытесанными из камня. Я увидел, как Зверь сунул руку в карман и понял, что он потянулся за стволом. На автомате сделал то же самое. Я знал, что он может прямо сейчас выстрелить в упор. Вот так просто. Без лишних слов и наплевав на любые последствия. Так ведет себя тот, кто вдруг почувствовал, что ему нечего терять. Макс не просто понял, что я знаю о нем все, он также понимал, что в любой момент я могу вытащить из рукава этот козырь и вся его хитроумная ловушка, которую он, как паук, плел год за годом, рассыплется. Но самая главная причина его лютой ненависти была в том, что я тронул Зверя за живое. Я почувствовал его боль настолько ощутимо, что стало трудно дышать. Наверное потому, что и сам корчился от нее годами. Это боль от того, что ты не нужен. Что ты просто пешка в чужой игре, винт адского механизма, без которого тот может остановится, только это не добавляет тебе никакой ценности. Я ударил его… сильно… больно… попав в цель. Я знал, насколько болезненными бывают воспоминания о единственном человеке, который тебя любил и которого вышвырнули на помойку, словно одноразовую салфетку.

Он приближался ко мне… Мы смотрели друг на друга и нам не нужны были слова, говорили наши глаза. Перебрасываясь взаимными хлесткими упреками, угрозами и даже сожалением, которое ни один из нас пока что не желал признавать. Направив друг на друга пистолеты, мы стояли, ожидая, кто рискнет выстрелить первым, и в этот момент услышали за спиной надрывной голос Афгана:

— Да вы совсем офонарели. А ну остыли оба… не хватало еще, чтобы вы перестреляли тут друг друга нахрен. Зачем нам макаронники, если вы и сами справитесь? Разъехались, мозги включили, а завтра в бой…

Глава 21. Макс (Зверь)

Твой брат не всегда прав, но он всегда твой брат.

(с) Просторы интернета

Я не мог понять, что именно он знает, но Граф выполнил домашнее задание. На отлично ли? Это мне еще предстояло понять. Сукин сын все это время копал под меня, где-то я прокололся или наследил. Не так прост, как показался на первый взгляд, и та видимая вражда с отцом — все, возможно, на показуху, а на самом деле спит и видит, как занять "царское" место. Но иногда я смотрел на него и думал о том, что вот эти два человека на самом деле — моя кровь. Мы как обрывки одной картины, разодранной на куски, и порвал ее сам художник. Только один из обрывков он нашел, а второй потерялся где-то на помойке и про него забыли. Зависть? Возможно. Я и не отрицаю. Даже у нее есть оттенки. Я завидовал не тому, чего они достигли, пусть даже именно это и хотел отнять, я завидовал тому, что они есть друг у друга, но ни черта не знают обо мне, и никогда не пытались даже узнать.

Когда Граф сказал, что ему известно достаточно, мне захотелось истерически хохотать. Потому что вряд ли он узнал причину — я закопал свое прошлое очень глубоко в самом прямом смысле этого слова. Да и каким образом? Мои информаторы не имели ни малейшего понятия о том, кто я. Скорее всего, я наследил лично, когда шастал по архивам. А может Малена, которая орала подо мной как резаная, когда я ее трахал всеми мыслимыми и немыслимыми способами, успела что-то слить? Но что? Дальше моей постели эта итальянская шлюшка не попала, и я отдал ей лишь ту информацию, которую считал безопасной.

Не знаю, что ее связывало с Вороновым — любовь или чисто бизнес, но мне нужно было знать все. Я привык знать О НИХ ВСЕ. Граф вернулся из Нью-Йорка один, но спустя время она тоже прилетела, и я наблюдал за развитием событий, так как мы перекрыли итальянцам кислород на границе, а брат с маниакальной настойчивостью пытается вернуть свою бывшую, у которой от него дочь. Значит, слухи о браке сына Ворона и итальянки сильно преувеличены. Когда Малена вылетела из гостиницы, в которой остановился Граф, словно разъяренная фурия, я сидел в машине и наблюдал, как она ловила такси. Неужели Андрей пошел против Его Величества Вершителя Судеб? Посмел? Если да, то снимаю шляпу.

Графа я всегда "вел" лично. Противоестественный интерес. Я с ним знакомился. Мне хотелось раскладывать все по полкам самому, а не выслушивать аналитические обзоры тех, кто на меня работал. В тот момент я понял, что нам с Маленой надо дружить, и именно сейчас, пока она на эмоциях и готова наделать глупостей, а я могу ей в этом искренне помочь.

Выследил, где она зависает и пустил в ход все свое обаяние и умение, которому меня в свое время учила одна высококлассная богатая шлюха с вычурным именем Алевтина, которая приютила оборванца сразу после колонии. За красивые синие глаза, разумеется. Да упокой, Господи, ее грешную душу, которая отправилась прямиком в ад. Когда-нибудь мы с ней там снова встретимся.

Аля решила, что она гениальный мститель, и, в стиле дешевых гангстерских боевиков, подослала пару накачанных парней отпрессовать неблагодарного зарвавшегося ублюдка, когда я помахал ей ручкой и покинул ее приторно-сладкую постель, от которой уже воняло нафталином и лекарствами.

Парней я отправил кормить червей в "братских" могилах на городском кладбище. Местный сторож, с которым я делил водку с соленым огурцом не в самые лучшие свои времена, всегда готов был найти для моих покойников пару-тройку "спальных мест с подселением". Иногда задушевные пьяные разговоры, корка хлеба и кусок сала, разложенные на газете, связывают посильнее, чем шуршание купюр. Хотя и конвертик шел в довесок к старой дружбе. Я умел быть благодарным, если считал это нужным.

Алевтина умерла от передоза успокоительных и снотворного, которые запила немереным количеством алкоголя, после того как поняла, что я не вернусь к ней. Так до сих пор и не знаю: она это сделала намеренно, или это гребаный несчастный случай. Мне не было ее жаль. Ни один подонок на этом свете не стоит того, чтобы ради него умереть, а я та еще мразь, и мы с ней оба об этом знали. Я вынес из этих отношений нехилое количество зелени и багаж с опытом, которому мог бы позавидовать Джакомо, Дэ Сад и еще парочка знаменитых извращенцев. Аля любила играть в опасные игры, а я в них не играл — я был искренен, когда удовлетворял ее мазохистские наклонности. Она платила мне за удовольствия крышей над головой, стодолларовыми банкнотами и другими материальными благами. Когда жизнь тебя ломает, а ты даже не гнешься, ты начинаешь ломать других. Нужна отдача. И я ломал и физически, и морально, наслаждаясь процессом. Аля лишь научила использовать эти способности в любом направлении, и я тренировался на ней, пока не понимал сам, что еще немножко и мы заиграемся. Потом неделями, пока заживали ее синяки и ссадины, я трахал других и не скрывал этого от нее. Она меня ненавидела и любила, а я ее презирал и использовал. Нас обоих все устраивало до определенного момента — пока оборванец не оперился и не окреп настолько, что ему захотелось свободы и движения. Я созрел для первых шагов к своей цели. Алевтина была всего лишь этапом в этом пути. Она-то как раз и познакомила с нужными людьми, рассказала о тех, кто был мне интересен, так как ее покойный муж вращался в тех же самых кругах, что и мой отец. Когда я уходил, то уже прекрасно знал, каким образом попаду в этот самый круг. Может, я и проехался по Але танком, но она позволила. Мы поступаем с людьми именно так, как они позволяют.

Я спокойно слинял отмечать ее преждевременную кончину и свою свободу на однин из заграничных курортов. Я обдумывал каждый шаг, подбираясь к той самой кормушке, где обо мне не то что не слышали, а знать не знали.

С Маленой мы познакомились "случайно" в одном злачном месте, где я раньше крутился с ребятами и контролировал местных барыг, которые отстегивали свой процент Лешему за продажу гашиша и кокса на его территории.

Я отымел ее прямо здесь в клубе, она оказалась очень дружелюбной после пары белых полосок из пластикового пакета, запитых мартини. Потом она уже слизывала кокс прямо с моего члена, стоя на коленях в шикарном туалете, больше похожем на номер люкс, только вместо кресла толчок, а вместо постели пушистый ковер. Малена срывала подо мной горло, закатывая ярко-зеленые глаза, пока я остервенело вдалбливался в нее на бешеной скорости и причитала "О Господи. Господи. Господи", на что я, похотливо усмехаясь, хлестал ее по округлым ягодицам и, кусая за мочку до крови, шипел, что девочка обозналась — Господь здесь уже давно не живет, но она может помолиться, потому что я буду трахать ее, пока не кончу, а после кокса это произойдет очень нескоро. Она и не думала жаловаться. Ей понравилось, или она мстила Андрею, а может, надеялась получить от меня инфу, но на этом мы не остановились и на следующий день я драл ее на заднем сидении автомобиля под аккорды Dересhе Моdе, прекрасно перекликающимся с ее очередным "О Господи".

Ничего интересного, кроме того что Граф вышвырнул ее из своей жизни, я от Малены не узнал, и она стала мне неинтересна. Разве что вытянуть из нее планы папочки насчет всей ситуации с задержанными товаром и сараевскими.

Но за пару свиданий на такие темы не распространяются. Доверять она мне не будет. Не идиотка. А на другие встречи у меня уже "не стоял".

Когда предложила встретится в третий раз, совсем не в тему, я с раздражением поморщился. Ничего нового сообщить не могла, а трахать ее уже не хотелось, тем более у меня дома. Но обижать итальянскую сучку не надо, она могла еще пригодиться. Поэтому я привез ее домой и пару часов исправно долбился в ее роскошное тело, поглядывал на часы, думая о том, куда пойдет Даша, которую отправил погулять, чтобы не слушала и не смотрела на то, что ей видеть не положено. Избавился от Малены, едва она вышла из душа, а мелкая не вернулась ни через два часа, ни через три — решила обидеться. Я искал ее целый вечер, как идиот, пока не позвонила Тамара и не сказала, что маленькая ведьма у нее. В тот вечер мне хотелось снять с пояса ремень и полосовать ее маленькую задницу до багровых кровоподтеков. Я бы так и сделал, если б Сергеевна не просветила, что сам виноват — не водил бы бля**й домой, девочка бы не сбежала. Больно ей смотреть было, как я, сволочь несчастная (к слову, мне стало интересно, почему несчастная? Вполне счастливая сволочь), притащил бабу в дом. Неужели я настолько слеп, что не вижу, как малышка ко мне относится? Собственно, я и раньше так жил, и мелкая не может ломать зону моего комфорта. Только оказалось, что эта пигалица с огромными голубыми глазами стала частью именно этой зоны, и без нее я не то что не испытывал комфорт, а чуть не сдох от волнения. Это было самое паршивое чувство из всех, что я испытывал ранее. Привык отвечать за себя и только за себя, а тут вдруг понял, что мне впервые не безразлично, что произойдет с этой странной девчонкой, которая одну из трех ночей стабильно проводит у себя под кроватью. От мысли, что кто-то мог ее обидеть и с ней что-то случилось, такой мелкой, наивной и беззащитной в этом гребаном мире, затрещали собственные мозги. Найду и откручу ей голову. Потом пришью и снова откручу. Наверное, тогда я впервые посмотрел на нее по-другому, а точнее, заметил то, чего не замечал ранее. Только мне не хотелось заморачиваться на эту тему. Нахрен я сдался шестнадцатилетней девчонке? Тамара Сергеевна перегибает. Женщины склонны видеть то, чего нет на самом деле. Какая, к черту, любовь в ее возрасте? Просто я был нужен ей, а она мне. Все и всегда кого-то используют. Я давно уже не обольщался ни на чей счет. Мелкая нашла себе уютное местечко и крышу над головой, а я привязался к ней и даже сам не понял, как и зачем, но мне стало необходимо знать, что когда я прихожу домой, она ждет меня. Оказывается, это важно, когда тебя кто-то ждет, пусть и ради того, чтобы принес вкусно пожрать и дал денег, раньше меня не ждали даже ради этого. Так что насчет Дарины я не строил никаких иллюзий, да мне это было и не нужно. Ничего не нужно, кроме ее присутствия в моем доме, звонкого голоса и шлепанья маленьких ног по паркету, когда плелась на кухню и что-то пыталась стряпать по рецептам Сергеевны, с которой они вдруг подружились. На подоконнике развелось несколько новых фикусов, а по вечерам меня кормили довольно сносными ужинами. Но дело было совсем не в этом. В квартире перестало вонять одиночеством и смертью — там теперь пахло какими-то духами, шампунями и ею. И как оказалось, мне чертовски нравился этот запах — запах уюта. А еще мелкая забавно пела в ванной и прыгала по диванам под мой дикий рок в моих рубашках. Как-то застал ее за этим занятием и ржал, как безумный, пока она швыряла в меня всем, что попадалось под руку, требуя, чтоб заткнулся. Но, б**дь… я так не смеялся никогда. Никогда за всю мою жизнь. Она, как сама жизнь. Разноцветная, яркая птичка, которая порхала по моей квартире, и даже тишина в ее присутствии звучала иначе. Не знаю, что это за фигня и как она называется, но я хотел, чтоб так и оставалось. Женщин я таки решил домой больше не водить. Малолетняя сучка-манипуляторша своего добилась.

Не знаю, на каком этапе я перестал думать о ней, как об одной из деталей огромного пазла под названием "развалить империю Воронов". Я постоянно забывал, чья она сестра и зачем, в конце концов, она мне понадобилась.

Но я вспомнил, вспомнил, когда этот чертов сукин сын начал намекать мне на то, что знает достаточно, чтобы Ворон отправил меня на тот свет. Мне, конечно, было чертовски интересно, насколько много он знает, но времени обсуждать не осталось, а самые "вкусные" десерты моего блюда я собирался преподнести им всем чуть позже. Разборки с итальянцами грозились перерасти в чудовищную войну, и мы все это прекрасно понимали. Я мог договориться с макаронниками в считанные секунды — снести пару голов и отправить в Италию отцу Малены коробочку с яблоками. Глазными яблоками. Язык силы всегда очень убедителен. Но Ворон решил, что я недостаточно умен, в отличие от его старшего сынка, натасканного на гениальные речи в высшем учебном заведении Нью-Йорка. Ему, видите ли, не нужна мясорубка, он хочет решить все чисто и без последствий. Ну-ну. Чисто уже ничего здесь не решить, разговаривать надо было до того, как Граф перекрыл макаронникам кислород на границе. Ворон ткнул меня мордой в дерьмо при всех, и я, как последний лох, в очередной раз все это сожрал. Правда, Графа мне захотелось пристрелить прямо у тачки, но тогда насмарку все годы, которые я потратил на то, чтобы разворотить эту идиллию изнутри и с наслаждением смотреть, как это царское судно, за бортом которого я барахтался изначально, идет ко дну, а потом собирать урожай, пока все самое ценное не прибьет к берегу и не попадет ко мне в руки. Но в тот момент мне снесло планки. К черту все. К такой-то матери. Дернуть затвор и нажать на курок. Может, и одновременно с ним. Слова о моем прошлом вывернули ту гнилую изнанку, которая кровоточила всегда. Есть раны, которые не заживают. Это была моя мать. Никто не имел права марать ее имя. Для меня она святая. Она меня растила, как могла, и дала намного больше, чем гребаный Воронов, который жрал красную икру в тот момент, как я блевал от голода.

Афган не дал выстрелить никому из нас, и был прав. Когда мы медленно опустили стволы, глядя друг другу в глаза, я чувствовал, как адреналин взрывает виски. Я был близок к тому, чтобы убить Графа, настолько, что у меня сейчас в голове звучали выстрелы на повторе. Все могло закончится здесь и сейчас.

Но все же не должно быть вот так, мне хотелось, чтобы Ворон знал, кто, почему и зачем все это сделал. Чтобы несмотря на ненависть ко мне, он мог бы мной все равно гордиться, как я сам гордился им. Это было какое-то фанатичное желание, чтобы он понял, кто я, что я его сын, что достоин большего, чем просто выполнять для него грязную работенку ликвидатора. Возможно, я бы и забыл о мести. Зачем лгать самому себе? У меня кроме Ворона никого не было и мне хотелось стать для него сыном. Иногда в минуты просветления я даже мечтал об этом, а потом ненависть заволакивала все проблески надежд и иллюзий. Я опустил руку. Не сегодня и не сейчас. Костлявая где-то на задворках сознания плотоядно улыбнулась, я показал ей третий палец и мы окончили этот раунд, впереди был уровень посложнее, и вполне возможно, что она получит меня в свои вечные объятия и уволочет прямиком в ад уже сегодня ночью, потому что я не верил, что итальянцы сядут за стол переговоров.

Мы приехали за город на полуразрушенный склад, где нам не помешали бы при любом раскладе. Пятнадцать парней, вооруженных до зубов, еще две тачки с братвой оставили у дороги — прикрыть, если подтянуться менты или еще кто-то левый. Возле склада увидели всего одну серебристую альфа-ромео. Итальянцев оказалось пятеро, что показалось мне довольно странным. Мы оставили ребят на улице и вошли в здание. Вначале все шло по плану. Андрей о чем-то говорил с Марко, невысоким плюгавым типом, который заправлял здесь кучей отморзков, работающих на Мараньяно, а я сканировал местность. Я нюхом чуял подставу.

Слишком поздно заметил отблески от снайперских винтовок на верхних этажах. Нас всех держали на прицеле. Я толкнул в бок Лысого и кивнул в сторону второго яруса, Лысый тихо выматерился.

— Что за… Твою ж.

— Нужно сообщить парням снаружи, чтоб прикрыли в случае чего.

Перестрелка началась неожиданно. Один из наших вбежал в здание с криком:

— Засада, пацаны. Там еще две тачки в кустах. Они наших… — его уложили сразу же, двумя выстрелами в голову.

Наверное, все произошло за доли секунд. Сухие щелчки затворов, Лысый орет Графу пригнуться, а я пускаю пулю прямо между глаз Марко. Началось месиво. Их оказалось в два раза больше, чем нас. Они расположились на верхних ярусах, и мы метались внизу, довольно удобные мишени, которые было так легко отстреливать.

Я рванул за высокие столбы, которые держали верхние этажи, расположенные полукругом. Отстреливался от гребаных "снайперов" и надеялся, что наши снаружи услышат шум и силы станут равны. Но нихрена подобного не происходило. Так что — либо там все мертвы, либо оглохли. Я отступал к выходу из здания, укрываясь за столбами, с горечью и бессильной яростью понимая, что нас перебили, как котят. Нужно уносить ноги. Меня зацепило неожиданно. Кольнуло в плечо и рука онемела, я выронил пистолет и почувствовал, как намок рукав куртки, следующий выстрел пробил левую ногу и я упал на бетонный пол. Суки. Таки попали. Значит, не даром эта гребаная вылазка казалась мне последней в моей жизни. Паршиво. Я рассчитывал еще на пару квестов. И птичка… совсем одна там.

Один из итальяшек шел ко мне со вскинутой винтовкой и целился в грудь. Я засмеялся, чувствуя, как смерть задышала в затылок. Адреналииин. Ну что, костлявая тварь, я тебе нравлюсь? Давай, улыбнись мне, может я оттрахаю тебя на том свете. Итальянец вдруг нелепо вскинул руки и рухнул лицом на бетон. Его мозги разлетелись всплеском ярко-алого феерверка и заляпали стену. Под головой быстро растекалось багровое пятно.

— Зверь, живой?

Увидел Графа, который бежал ко мне, оглядываясь по сторонам, пригибаясь от свистящих пуль. Присел за одним из столбов.

— Живой, — крикнул я и посмотрел на рану в ноге, — если до больнички доберусь в ближайший час.

— Где твоя пушка?

— Выронил, когда плечо зацепило.

Что-то быстро прошуршало по полу, и я подобрал пистолет, который Граф подтолкнул ко мне.

— Давай. Прикрой. Будем уходить.

Я "снял" одного из итальянцев, который целился в нас из-за рухнувшей панели, пока Андрей пробирался ко мне под пулями. На какие-то доли секунд я подумал о том, что если сейчас нажму на курок, то никто не узнает, что это я застрелил Графа. Сжал пистолет сильнее и… не смог. Убивать того, кто тебе доверяет и дал оружие, как-то низко и жалко. В другой раз и при другом раскладе. Если не сдохну, конечно.

Андрей рывком поднял меня с пола, я застонал от боли в ноге и грязно выругался сквозь зубы. Мне пока было некогда раздумывать, нахрена Граф заделался спасителем. Он мог давно свалить в одиночку, какого дьявола он тут играет в супергероя? Но на данный момент нужно отсюда выбраться, а вопросы оставим на потом.

— Уходим. Спина к спине. Я тащу — ты отстреливаешься. Машины прямо у входа.

— Всех наших порешили, — простонал я, с трудом передвигая ногу и сканируя помещение, чувствуя, как разрывает простреленное плечо и руку, за которую меня на себе тащит Граф. Он остановился. Несколько выстрелов. Моих. Его. На пару маккаронников стало меньше.

— Я посчитал, там человек пять осталось, рассыпались, твари, или у окон пасут — будут стрелять, когда выйдем.

— Б***ь. Суки. Уехать не дадут.

— У меня пару "цитрусовых" в кармане. Так что…

Я усмехнулся в голос.

— Цитрусовые — это тема.

— А то.

Он вытащил меня на улицу, и мы, прислонившись к стене, тяжело дыша, осмотрелись по сторонам.

— Ублюдки. Всех положили, — с яростью сказал Граф, — ну что, готов к последнему рывку, Зверь?

— Давай, — я посмотрел ему в глаза. Секунды, за которые вдруг пронеслось в голове, что все могло быть иначе, если бы… закашлялся и захотелось курить. — Швыряй и погнали.

Андрей бросил одну за другой гранаты-"лимонки" в здание и, схватив меня, снова потащил к машине. Раздались несколько взрывов, а мы уже сорвались с места на тачке кого-то из наших, визжа покрышками, виляя на поворотах.

Только в машине я почувствовал, что меня бросает то в жар, то в холод. От лихорадки сводит скулы, и проклятая слабость растеклась по телу онемением. Брюки и куртка промокли от крови.

— Ты держись, Макс. Я уже Фаину набрал, едут нам навстречу на неотложке.

Чувствуя, как тяжелеют веки, я смотрел на Андрея, а потом, собравшись с силами, тихо спросил:

— Какого хрена не пристрелил меня там или не бросил, а, Граф?

Увидел, как он сжал челюсти, глядя в лобовое стекло, а потом повернулся ко мне и посмотрел в глаза:

— Ты — мой брат. Братьев не бросают.

Я вырубился как раз после этих слов, успев подумать, что домашнее задание он таки выполнил на отлично.

Глава 22. Макс (Зверь)

Пытаясь сорвать с врага маску, мы рискуем увидеть там свое отражение.

(с) Венедикт Немов

Я открыл глаза и поморщился. В нос попал запах лекарств, нашатырного спирта и хлорки. Больница. Значит, все же довезли. В аду вряд ли пахнет лекарствами. Попробовал пошевелиться и понял, что это неудачная затея. Не хило меня зацепило — нога и рука как ватные. Не думаю, что серьезно, скорее, кровопотеря уложила. Сдохнуть не вышло, значит впереди еще пару раундов, что и радовало, и разочаровывало одновременно. Я пресыщен всем, чем только можно, а чем нельзя пресыщен втройне. Шлюхи, наркота, стволы, бои без правил и тачки. Я часто играл со смертью в русскую рулетку. Курил травку или нюхал кокс, заливал все это виски — и за руль на бешеной скорости, ломал кости в драках, забивал противника в месиво. Мне хотелось адреналина. Тупо набить кому-то морду, переломать пальцы, заставить уползать с ринга прямиком под капельницу или в неотложку. Грязные оргии, игры, закрытые вечеринки. Познать все грани боли со всех сторон и понять, что я настолько отмороженный маньяк, что мне больше нравится ее причинять, чем получать. Я перепробовал все, что было можно попробовать. Поэтому я не боялся смерти. Меня нельзя было ею удивить или напугать, я даже ее искал, а она, кажется, сама бежала от меня, или играла в прятки. Когда я затевал и продумывал каждый свой шаг, прекрасно понимая, что на любом этапе могу отправиться прямиком в пекло. Мои партнеры, которые рассчитывали на содействие и в какой-то мере его получали, сами вполне могли избавиться от меня на определенном уровне. Особенно Леший, хитрая тварь, которая метила в верхи и умудрялась усадить свою задницу на все три стула. Царя он слил красиво, не придерешься. Даже я восхитился. Можно сказать, многие это понимали, но предъявить никто не мог. Дочь свою пристроил и все решил к рукам прибрать, когда Царев заартачился долю отдавать. Интересно, куда сынка денет? На свое место вряд ли посадит. Слишком холенный этот Эдик. Видел пару раз на приемах — пустышка. Зациклен на собственной внешности, телках и азартных играх. Учится в универе, но там явно папаша проплачивает, чтоб не отчислили. Дочь намного умнее, с хваткой бульдога. Вот она своего вполне может добиться, учитывая, как ловко окольцевала Бешеного. Буквально за какие-то месяцы. Не удивлюсь, если это Леший организовал подставу на складе. Я ему уже давно больше не нужен. Андрея тоже не мешало бы слить, притом руками итальяшек это было бы более, чем гениально. Все, что хотел, Леший от меня получил. Конечно, самоуверенный ублюдок даже не подозревает, что я слил только то, что счел нужным. Тщательно фильтруя информацию. Меня редко считали способным что-либо продумывать. Это был мой личный имидж. Страх. Липкий, гадкий страх. Вот что я в них вызывал. Они считали, что если держать Зверя в "друзьях", прикармливать — он не опасен. А меня устраивал такой расклад, потому что, когда я наносил удары — эффект неожиданности всегда играл на руку, а еще больше я любил вот это выражение удивления на лице. Смаковал его. Каждое подергивание век, сухой блеск ужаса, сменяющийся влажным блеском слез. Да. Сюрприз. Хищник оказался не просто кровожадным животным, а продумал, как заманить охотника в его же собственную ловушку… а теперь он будет пожирать вас живьем. По кусочку. Очень медленно. Ведь именно живая добыча вкуснее всего.

Память обрывками выдавала звуки выстрелов, вой сирен, голос Фаины и Андрея. Потом все обрывалось. Всех положили там, итальянские твари, хотя и мы их покосили не хило. Если пара-тройка выжили после этого месива — то им явно не повезло. Ворон не простит этой подставы. Макаронникам объявят войну, а на нашей территории — это уже заведомо их проигрыш. Или итальянцы тупят, или им кто-то помог.

Я медленно повернул голову, посмотрел на Графа, лежащего на соседней кровати. Перевел взгляд на капельницу, протянутую от него ко мне. Усмехнулся про себя — значит и этот знает. Четвертая отрицательная. У него, у меня и у отца. Самая редкая. Значит, Граф пошел до конца в твердом намерении не дать мне попасть в ад в ближайшее время.

Я пока не торопился показать ему, что пришел в себя. Мне нужно было несколько минут побыть с самим собой. Осмыслить. Я не привык, чтобы для меня что-то делали. Я вообще не привык к "для кого-то". Жизнь упрямо и очень доходчиво учила меня тому, что "для себя" — это самое верное и единственно правильное. Потому что больше нахрен не был никому нужен. Меня это не печалило. Это все равно что горевать о том, чего никогда в глаза не видел. Я слишком реалистичен и циничен для каких бы то ни было иллюзий. Когда каждый день живешь, как последний, и в прямом смысле слова дерешься за глоток воздуха, квадратный метр какого-нибудь гадюшника или помойки и куска хлеба, все иллюзии растворяются вместе с первой пролитой из-за еды кровью такого же звереныша, как и ты сам. Он или ты. Третьего не дано. Эти законы были выучены наизусть. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. Не умеешь плавать — нехрен лезть в воду, а полез: либо барахтайся, либо сдохни. Не надейся на то, что кто-то придет на помощь. Для меня поступок Графа был чем-то вроде явления Христа народу. В полном смысле этого слова. Без тени сарказма. И чем больше я об этом думал, тем больше не понимал этого поступка. Графу это вряд ли было нужно с корыстными целями. От меня мертвого было бы намного больше толку, чем от живого, учитывая степень его осведомленности о моих манипуляциях. Тогда что это?

"Братьев не бросают". Три слова пульсировали в голове слишком навязчиво, чтобы я мог отделаться от них. Оставить на потом. Может для кого-то они могли прозвучать пафосно, но не для меня. Я их прокрутил тысячу раз и на тысячу первый почувствовал, как ненависть разжимает щупальца. Ощущение, словно я сделал глубокий вздох после погружения под воду. И сколько я не искал других причин для поступка Графа, я их не находил. Особенно после всего, что было сказано и понято. Хотел ли я власти? Да. Но не так, как ее хотел кто-либо другой на моем месте. Я хотел отнять. Причинить максимум боли. Что с ней делать потом, я мало себе представлял. Даже больше — я был уверен, что сам не потяну, а скорее всего, на этом и наступит крах империи Воронова. А дальше? Дальше возникнут отдельные группировки, которые будут пожирать друг друга за куски того, что останется. Дележка территорий, сферы влияния. Именно к этому я шел. К развалу. Только сейчас я вдруг подумал о том, что если накажу Ворона, то и меня это зацепит резонансом. Отшвырнет далеко назад, туда, откуда начинал. А Граф, вероятно, останется вообще не удел. По сути, он такая же жертва интриг Савы, как и я. Даже не знает, кто его мать. Таскает цветы на могилу чужой женщины и ненавидит Ворона люто, как и я сам. Так какого хрена нам делить? Любовь отца? От этой мысли захотелось истерически расхохотаться. Любовь? Если я понятия не имею, что это такое, то Ворон мог бы на нее помочиться в знак непотребности ее существования вообще. Хотя, нет. Он любил. Себя. Себя гениального, шедеврального и неповторимого. И то, что приблизил к себе Андрея, было актом наивысшего эгоизма, потому что сам скоро сыграет в ящик. О его болезни уже знало все окружение. Хоть мы и делали вид, что ему удается это скрывать, но среди людей уже ходили разговоры о том, кто заменит Ворона.

Я открыл глаза и повернулся к Андрею, тот смотрел на меня. Внимательно и пристально. Было понятно — он давно знает, что я пришел в сознание, но просто дал мне время. Иногда взгляда достаточно, чтобы понять больше, чем сказано вслух. Я не видел в его глазах триумфа, упоения собственной властью надо мной, потому что стал его должником. Нет, он скорее смотрел на меня с неким любопытством и ожиданием, когда не знаешь, какой ответ получишь на свои вопросы.

— Давно мы тут валяемся?

— Больше суток. Валяешься у нас ты. А я периодически укладываюсь передохнуть на соседней кровати.

Потом вдруг усмехнулся, приподнимаясь на подушке:

— Макс… ты слышишь этот плачь?

Я прислушался, но, глядя на его усмешку, сам улыбнулся в ответ:

— Мне, конечно, хреново, Граф, но не до такой степени. Что-то они тебе не то вкололи… перед твоим очередным отдыхом.

Мы расхохотались оба, а я демонстративно осмотрел склянки на тумбочке у его кровати.

— Это рыдают поклонницы индийских фильмов, — Андрей засмеялся и отвел взгляд, разглядывая белый потолок.

— Когда медсестра придет — я скажу, чтоб мне дали то же, что и тебе… — я поморщился, чувствуя, как заболело плечо. — А вообще не убьешь тебя теперь. Все равно что себя пристрелить. Вот черт… прям сплошное разочарование.

— Засада, да? Даже ненавидеть теперь как-то не "по понятиям".

— И не говори, — я попытался приподняться, но получилось только поерзать по кровати, — я теперь твой должник, получается… — закрыл глаза, справляясь со слабостью. — Давно знаешь?

— Когда кто-то сильно интересуется твоей жизнью, приходится отвечать взаимностью. Это же ты прислал фото Карины?

Внутри возникло паршивое чувство, что я много чего упустил в своих поисках гребаной правды, которая, как оказалось, нужна была только мне и ему. А тот, кто знал эту правду изначально, уже давно разобрался со своей совестью, если она у него когда-либо была.

— Да. Я прислал. Хотел, чтоб ты знал… как он с тобой.

— Дорогу в ад мостят благими намерениями. А ты решил устроить мне ускоренный курс. Понял я все, не так много времени прошло, как узнал. И думаю, не я один.

— Так жизнь у нас короткая, Граф. Ускоренные курсы на вес золота. Сказал бы, что сожалею, но зачем лгать. Я, конечно, почувствовал себя мразью, но не за то, что сообщил тебе о дочери… — резко повернулся к нему. — Кто еще знает?

— Чувствовать себя мразью должен кое-кто другой. Проблема лишь в том, что он такого слова, как совесть, никогда не знал. И кстати — он уже в пути.

Странно вдруг понять, что тот, кого ты считал своим врагом, на самом деле оказался пусть и не другом, но и не подлой тварью. Жизнь подкидывает сюрпризы. Чаще всего такие, от которых сгибаешься пополам и блюешь собственными кишками, а в этот раз я просто впал в ступор. Все равно, что долго пытался убить гадюку, а когда замахнулся, чтобы нанести последний удар — вдруг обнаружил, что все это время сражался с воздухом. Наносить удары некому. Разве что себе самому. Может, свалить отсюда нахрен? Бабла у меня предостаточно, чтобы сменить место дислокации и вообще, так сказать, начать с чистого листа. Отдать информацию Графу и забыть, нахрен, обо всей этой грязи, которую развел вокруг себя Ворон. Послать все к такой-то матери.

— Знаешь… Я долго хотел, чтобы он узнал. А сейчас, докопавшись до самого дна, я понял, что мне уже безразлично. На все иначе взглянул, Граф. Тебя закрутило вместе с ним во всем этом дерьме. Ошибся я. И долги отдавать надо. Я тебе весь расклад расскажу, и живи с миром. Думаю, вы с Вороном разберетесь, что к чему, и все проблемы порешаете.

— С миром не получится, Зверь. Уже не получится. Да и не дадут — ни тебе, ни мне. Расхлебывать вместе будем. Нам обоим уже есть что терять, и я не о гребаных деньгах или власти. А вообще — должников не просят, а ставят перед фактом, так что давай, хватит отлеживаться и от "армии косить".

Я расхохотался, приподнявшись-таки на подушке. Закашлялся от боли, втянул воздух с шипением и мысленно выругался. Надо заканчивать с этими тайнами и скелетами. Подоставать их из гнилых шкафов, похоронить и идти дальше. Я устал от всего этого дерьма. Именно сейчас я почувствовал, насколько устал. Бывает, что месть в самом финале вдруг перестает приносить удовлетворение. Особенно, когда врагов становится меньше.

— На ноги поднимусь и отдам все долги. Много их скопилось. Вокруг Ворона хватает шакалов.

Подумал о Дарине, которая осталась одна в моей квартире, наверняка сидит там голодная и понятия не имеет, что происходит. Потом вдруг вспышкой молнии в голове — она сестра Графа. Доставай и этот скелет. Пора выложить все карты на стол.

— Просьба у меня к тебе, Андрей. Я сейчас не один живу, а с девчонкой. Ты не подумай ничего — она мелкая. Чуть старше твоей дочери. Съезди к ней, пообщайся. Заодно пусть за ней присмотрят. Одна она там.

— Это случаем не то голубоглазое чудо, которое сидит в коридоре? Она уже весь медперсонал успела на уши поставить. Макса все ищет… Смотри, под статью не попади, братец. Кто она тебе?

Она здесь? Каким образом? Как нашла? Маленькая хитрая ведьма. Сам не заметил, как улыбаюсь. Только слова о статье отрезвили. Не то, чтобы боялся. Сам понимал, что мелкая совсем. Да и не было у меня о ней таких мыслей. Бред. Я и не смотрел на нее ни разу как на женщину.

— Мне — никто. Зелень люблю только в денежном эквиваленте. А тебе сестра, — посмотрел Андрею в глаза, — Дарина. Отец не сказал, что у тебя родня есть? Он знал. Девчонка одна осталась. За мной увязалась после очередного рейда по лабиринтам твоей биографии.

Граф рывком сел на кровати, чуть подавшись вперед:

— Моя мать умерла до того, как твоя Дарина свет увидела. Так что в лабиринте ты, по ходу, немного заблудился.

Черт. Упустил я этот момент. Свидетельство-то поддельное Граф получил от отца, а про настоящее ни сном, ни духом. Прости, брат. Ударю еще раз.

— Не умерла она. Некоторые хотели, чтоб ты в это поверил. Чтоб не искал. Есть у меня настоящее свидетельство о твоем рождении. Другая у тебя мать была. Когда наш отец забрал тебя, она запила сильно, сошлась с козлом одним, родила ему троих. Умерла всего пару лет назад. Светлана Ильина ее звали. Двое братьев твоих потерялись по интернатам, а младшая дома пряталась. Из детдома сбегала постоянно. Папаша ее, сожитель матери твоей, избивал девчонку, алкаш гребаный. Я ее с собой забрал. У меня уже пару недель живет.

Я видел, как он побледнел, под цвет постели, до синевы. И в этот момент распахнулась дверь и уже через секунду я почувствовал, что в меня вцепились чьи-то пальцы. Мелкая, как вихрь, ворвалась в палату вместе с кем-то еще и когда прижалась ко мне, сильно толкнула в плечо. Меня ослепило от боли настолько, что перехватило дыхание, мозги ватой затянуло.

Она ничего не говорила, только мокрой щекой прислонилась к моей щеке. А я выравнивал дыхание и сам не понял, как здоровой рукой прижал ее к себе. Сквозь запах лекарств и спирта пробился ее аромат. Внутри возникло какое-то саднящее чувство дичайшей радости, даже в горле пересохло. Не ожидал, что искать будет. Скорее, мог бы ожидать, что деньги стащит и удерет.

— Елена Владимировна, я же просила вас подождать за дверью и Савелий Антипович тоже в дороге. Я сказала ему не ехать. Здесь микробы и инфекции, а он… Да и нельзя Максу сейчас столько посетителей.

Голос Фаины прорезал туман в голове. Сколько их там ввалилось в палату? Дарина мне всех заслоняла.

— Андрей. Почему ты не позвонил? Мы с Кариной извелись. Сутки ни слова.

Голоса сплетались друг с другом и сливались в общий шум. А я слышал только, как гулко бьется сердце девчонки, как она тихо всхлипывает, обхватив мою голову руками. Я не знал, как реагировать, меня застопорило. Я видел много слез: страха, боли, наслаждения, но никто не плакал только потому, что не мог меня найти, или думал, что я сдохну.

— Девочка. Ты с ума сошла? Ты кто такая? Так, давай отсюда. Жди в коридоре. Все выйдите. Бедлам тут устроили. Ему покой нужен. Столько крови потерял.

Я почувствовал, как мелкая вздрогнула, хотела отпрянуть, но я удержал.

— Пусть останется, — хрипло сказал, справившись с болью, приподнял Дарину, заставляя посмотреть на себя, и стиснул челюсти, когда увидел заплаканные глаза и синяки под ними. Какая тварь сообщила и сюда приволокла? Узнаю — башку сверну. Фимке же сказал присмотреть. Сукин сын где-то шлялся, видать.

— Не спала, да, сегодня?

Она кивнула и провела пальцами по моей щеке, потом посмотрела на повязки и ее зрачки расширились, дрогнул подбородок. И у меня внутри тоже что-то дернулось. Бл***ь, наверное, чья-то искренность обескураживает похлеще лжи и лицемерия.

— Царапины, мелкая. Заживет как на собаке. Почему дома не ждала? Как нашла?

— Я ждала. Сутки. Потом денег взяла у тебя в ящике… — замолчала, ожидая реакции после того, как призналась в том, что снова лазила в моей комнате, — и поехала по больницам. Искать. Я все верну.

Я усмехнулся уголком рта и сам не заметил, как вытер слезу с ее щеки большим пальцем. Очень гладкая кожа. Атласная. И ресницы мокрые и длинные. Вижу в светлых озерах собственное отражение — бледная кожа, щетина. А она совсем ребенок. Всплеск благодарности, такой непонятной мне. Наверное, в этом возрасте нормальное явление.

— Вернешь. Как-нибудь. Видишь вон того парня.

Я кивнул на Графа, который обнимал светловолосую женщину и девочку лет тринадцати и все же бросал взгляды в нашу сторону. На какие-то доли секунд я подумал о том, что он счастливчик. Обрел и женщину, и дочь, и сестру.

— Вижу, — тихо ответила Дарина, поправляя волосы за ухо.

— Это Андрей Воронов, мелкая. Твой брат. Тот самый, чью фотку твоя мать прятала.

Дарина вздрогнула, я даже физически почувствовал, как она напряглась. В палате воцарилась тишина.

— Ну что, малыш, присмотрись. Похож он на того пацана с фотографии?

Дарина тяжело дыша смотрела на Андрея, а я на них обоих по очереди.

— Похож, — едва шевеля бледными губами сказала она, — очень похож. И на маму похож. У нее глаза такие же… Карие. Большие, — судорожно вздохнула, — были.

Я встретился взглядом с Графом, который все еще пребывал в состоянии шока. Много информации. Слишком много за последние дни. Все тайное рано или поздно становится явным. Как бы Сава не прятал свои скелеты под землю. Никогда не стоит забывать, что в этой жизни всегда найдется тот, кто их найдет и откопает.

Я повернулся к Фаине, которая деловито закрутила колесико на капельнице и что-то записала в свой блокнот. Потрясла на свету склянкой с лекарством.

— Андрей, с тебя достаточно. Теперь бы шоколада, витаминов и ты в форме. Можешь уезжать.

Повернулась ко мне:

— А вы, Максим…

— Просто Макс, — оборвал ее я, — и на "ты". Ненавижу эту официальность, особенно после того, как копалась во мне пальцами и штопала. Притом далеко не в первый раз.

— Хорошо, Макс. А ты сдашь снова анализы, если гемоглобин поднимется до нужной цифры — получишь другой антибиотик. Раны должны зажить быстро. Кости, нервные сплетения и сосуды не задеты.

— То есть я все еще везучий сукин сын? — я усмехнулся ей, но ее глаза остались серьезными.

— На твоем теле отметин больше, чем пятен на шкуре леопарда. Так что не говори мне тут о везении. На ноги встанешь через неделю. Зачастили вы все ко мне.

Она нахмурилась и сунула блокнот в карман.

— Чтоб через десять минут здесь никого не было. У нас тихий час и потом обед. Устроили в палате балаган.

Я откинулся на подушки, глядя, как Дарина смотрит на Андрея, а тот на нее, прижимая к себе Карину и Лену.

— Ну что, Граф, присмотришь за птичкой? Меня неделю дома не будет. Упорхнет куда-нибудь.

— Присмотрю, — ответил Андрей и перевел взгляд на Лену. Та едва заметно кивнула, а я подумал о том, что у каждого есть свои слабости. Фатальные. Те самые, из-за которых все нахрен рушится и теряет значение, меняются приоритеты. Мне нравилась эта женщина возле него. Бывают такие, излучающие посреди окружающего дерьма какой-то собственный свет, как не от мира сего. Не то чтобы она была какая-то правильная. Я-то выучил ее биографию на отлично. Просто рядом с ним она светилась. Пожалуй, я готов поверить, что здесь именно чувства, а не выгода и попытка влезть в семейку Вороновых. А, впрочем, мне нет до этого дела. Оклемаюсь — пораздаю долги и можно сваливать отсюда. Моя миссия окончена и наши дороги явно расходятся. За птичкой Воронов присмотрит в тысячу раз лучше, чем я. Да, Зверь, у тебя таких слабостей нет и не будет. У таких как ты есть только враги, личные счеты и игры со смертью.

Они уехали спустя минут двадцать, еще долго обсуждали что-то в коридоре. Я слышал голос Дарины. Знакомятся. Что ж, хоть у кого-то здесь сбываются мечты, а не только кошмары. Ворон так и не пришел. Ну и хер с ним. Я бы все равно его послал ко всем чертям. В папочку и сына мы играть с ним точно никогда не будем.

Потому что он мне не отец, а я никогда не был и не стану ему сыном. Так, биология-физиология.

Я уснул под действием препаратов, которые мне вкололи после очередного визита Фаины. Она не особо меня жаловала и, кажется, испытывала эстетическое удовольствие, отправляя меня в нокаут и давая почувствовать себя слабым и никчемным мешком дерьма. Проснулся я ближе к утру.

Словно почувствовал чужое присутствие, повернул голову и замер — в кресле клубочком свернулась мелкая, укрывшись моей курткой. Упрямая. Вернулась. Словно почувствовала мой взгляд. Приподняла голову, глядя на меня из-под растрепанных темно-каштановых волос.

— Я не могу без тебя уснуть, Максим. Можно я здесь посплю?

Бл**ь. У меня никогда раньше не драло в горле. Я, нахрен, не знаю, что это такое. Но сейчас я смотрел на нее и вдруг понял, что я вообще ничего не знаю об этой жизни. Потому что она все уже получила и без меня: теплое место, крышу над головой и то, что искала и так хотела найти. Какого черта она приперлась сюда и спит в этом кресле — понятия не имею. Точнее… я просто не хочу об этом задумываться, но она ждала мой ответ, подперев голову рукой, убирая с лица спутанные пряди.

— Можно я останусь?

Внутри возникло какое-то странное желание сказать "нельзя. Вали отсюда, малая"… И не смог. Мне почему-то не захотелось оставаться одному в этой вип-палате с пикающими приборами и витающим запахом смерти. Почему-то в ее присутствии он всегда исчезал.

— Только не храпи, — сказал я и увидел, как сверкнули ее глаза в полумраке:

— Я не храплю.

— Храпишь.

— Не ври.

— Спи уже, а то Фаина услышит — выгонит.

Сам так и не уснул, смотрел на нее, пока спит. Долго смотрел. Я не мог дать определения собственным эмоциям. Я никогда раньше не испытывал ничего похожего, и я понимал одно — ни мне, ни ей они нахрен не нужны. Притом никакие.

Когда Дарина проснулась, я ее выгнал. Не помню, что говорил. Старался ударить побольнее и презирал себя в этот момент. Легко бить того, кто слабее, того, кто не может сделать ответный ход и дать сдачи, и я бил. Знал, где больнее всего. Сам был таким, как она когда-то. Самое паршивое, что она мне не верила. Смотрела на меня и отрицательно качала головой. А я злился на себя, на нее. На всех. На гребаную ситуацию. На то, что вообще все это сейчас происходит. Ей шестнадцать, а мне скоро тридцатник стукнет. Что я чувствую? Не знаю. Но мне это не нравится. Ни одна эмоция по отношению к ней не нравится. Еще больше не нравятся ее эмоции по отношению ко мне. Точнее, не так. Мне, бл**ь, они слишком нравятся, а я не хочу ступать в ту самую воду, где никогда не умел плавать. И топить никого не хочу тоже. Так что все нахрен. Пусть валит к Графу. Там ее место. А я всего лишь использовал маленькую сучку в своих целях. Так ей и сказал. Когда ушла, размазывая слезы по щекам, я подождал, пока скрипнут двери лифта и швырнул в дверь стеклянную вазу. Она разлетелась на осколки, а я откинулся на подушку, тяжело дыша. Вот и все, Зверь. Так правильно. Красная шапочка должна спокойно попасть к брату, жить долго и счастливо, а ты вой на луну в своем лесу и раздирай на ошметки другую случайную добычу. Пусть у этой сказки будет иной конец.

Глава 23. Лена

Любовь — это предчувствие счастья.

(с) Сергей Федин

Я смотрела на себя в зеркало, поправляя волосы, уложенные в высокую прическу и не могла сдержать эту счастливую улыбку, которая уже месяц не сходила с лица. Говорят, счастье нельзя потрогать, нельзя коснуться руками, оно бестелесное и такое неуловимое, а мне казалось, что оно заключено в его глазах, когда он смотрит на меня утром и проводит костяшками пальцев по моей щеке, или когда приезжает домой, и в квартиру врывается запах мороза вперемешку с ароматом его дыхания, тела, одежды. Оно разливается горячим кофе, цвета его взгляда, и обжигает язык кипятком, когда делаю глоток из его чашки. Это непередаваемо вкусно — отпить чай именно из нее, чтобы потом прикоснулся губами в том же месте, что и он, а я украду еще раз, вместо куска торта — горько-терпкий поцелуй.

Счастье заливается звонками на мобильный, бесконечными смсками, неожиданными цветами с курьером посреди дня. Оно стонет жадным сексом на рабочем столе и нежными прикосновениями его пальцев к волосИзощренными ласками языка по всему телу, до хриплых криков и отметин на коже, и теплым одеялом, которым укрывал, если возвращался ночью, когда сплю. Поцелуями вдоль позвоночника, утренними оргазмами и шоколадным кремом, которым вывожу буквы его имени у него на губах.

Счастье переливается смехом Карины, когда он смешит ее, а я смотрю на них со стороны и глажу его рубашку. Боже. Мне не верилось, что это происходит на самом деле. Но это происходило. И на моем пальце сверкало кольцо, которое Андрей надел мне сразу после того, как мы вернулись из больницы домой. Он сказал, что это то самое, которое купил для меня тринадцать лет назад и оно все это время ждало своего часа. Он не смог его выбросить. Носил с собой в портмоне. Мне казалось, что так не может быть. Все это время я считала, что он забыл обо мне, а он каждый день натыкался на это кольцо и думал, вспоминал.

Сейчас на мне надето белоснежное подвенечное платье, конечно не такое, о котором мечтают в юном возрасте, но очень красивое. Больше похожее на вечернее, чем на свадебное. Фата — тонкий прозрачный шлейф, приколотый к искусственным цветам, вплетенным в волосы парикмахером. Она ушла десять минут назад вместе с визажисткой, которая наводила красоту на моем то бледном, то красном от волнения лице. Платье мы выбирали вместе с Кариной и Дашей. Это оказалось довольно сложной задачей. Я яростно сопротивлялась вычурности, а консультанты в свадебном салоне упорно пытались нарядить меня как куклу. Рюшки, фата три метра, куча страз и кружев, как будто мне восемнадцать. В конце концов мы выбрали, после того, как я перемерила весь ассортимент и наконец-то не остановилась на этом. Довольно простом, без рисунка, расшитом по низу белыми цветами и украшенном на декольте мелкими камешками. Очень скромно, но со вкусом. Я знала, что Андрею понравится. Он не любил вычурность. Карина визжала от восторга, а Даша сдержанно похвалила мой выбор. Именно она выбрала фату. После всех предложенных нам и отвергнутых мною она указала пальцем в каталог.

— Я бы хотела именно такую… ну когда-нибудь. Она похожа на облако дыма с каплями росы.

Мне тоже очень понравилась. Карине пришлось смириться с нашим выбором. Хотя я бы вышла за Андрея и в обычном, самом простом платье, без кольца и без всей свадебной мишуры, но мне ужасно хотелось этого праздника. Хотелось так по-детски, так наивно. Я мечтала станцевать с ним первый танец, снять белую перчатку, чтобы он надел мне на палец кольцо, сказать это знаменитое "Да. Да. Да" перед щелкающими фотоаппаратами и камерами. Я просто была счастлива и мне хотелось завернуться в это счастье, как в кокон, украсить его блестками, камнями, кружевами. Жадно потрогать его пальцами, пропустить по ладоням, по всему телу. Самое обыкновенное женское счастье — выйти замуж за безумно любимого мужчину. Наверное, меня поймут только те, кто чувствовал тоже самое. Карина поправляла мне складки на подоле, трогала цветы в моих волосах и вздыхала:

— Мам. Он обалдеет. Ты такая красивая. Ты, как ненастоящая. Как с обложки журнала. Маммм. Ты меня слышишь? Ты у меня такая красавица. Я бы вечно смотрела на тебя в этом платье. Знаешь, я всегда буду вспоминать тебя именно такой, как сегодня. Счастливой и очень красивой.

Я рассеянно кивала, вспоминая, сколько всего произошло за этот месяц. Как исчез Андрей и я сутки прождала его у нас дома, выкурив пачку сигарет, как мне позвонила женщина по имени Фаина и я помчалась вместе с Кариной в больницу.

Наверное, в эту ночь мне было так же страшно, как и в ту, когда ушла от него и ждала, что приедет, вернет, а он не приехал и вообще исчез из города. Я тогда не могла поверить, что все закончилось. Вот так просто и быстро. Я рыдала и грызла по ночам подушку, бежала к окну, когда подъезжали машины, вздрагивала, когда звонил телефон, пока не поняла — он не вернется. Он ушел из моей жизни. Поверил мне и ушел. Я его потеряла.

Во второй раз я бы, наверное, сломалась. Набирала номер Андрея и каждый раз, когда слышала автоответчик, мне казалось, какая-то частичка меня медленно погружается в агонию. И так по кускам, пока вся не погрузилась в нее целиком. В липкую панику. Ужас от одной мысли, что могу потерять снова. Поймет лишь тот, кто уже терял. Тот, кто знает, что такое пустота и осознание, что это конец. Тот, кто с отчаянием спрашивал себя — как жить дальше? Как учиться просыпаться самой? Как научиться не оборачиваться на его имя, словно на свое собственное? Не плакать, услышав музыку, напоминающую о нем? Я испугалась. До дрожи в коленях и почти не слышного сердцебиения. Карина пыталась меня успокоить, но мне было так страшно, что он исчезнет из моей жизни. Так страшно. Словно я понимала, что больше не переживу этого, не соберу себя по осколкам еще раз. Не смогу без него жить по-прежнему. Недосказанность и неизвестность могут свести с ума даже самого спокойного человека. Фантазия, подпитанная многоточием, настолько виртуозна, что нарисует в мыслях такое, от чего хочется биться головой о стены. И я банально боялась, что он меня бросил, передумал, нашел другую, я ему надоела. Да что угодно. Самые банальные мысли, которые приходят в голову безумно влюбленной женщине. Не зря говорят, что нас нельзя оставлять одних, а то мы такого придумаем, что потом сами же, поверив в это, сойдем с ума.

Когда Фаина сказала, что Андрей в больнице — я думала, поседею. Но она добавила, что с ним ничего не случилось. Он привез брата. Тогда я даже не стала задумываться, какого брата, зачем и откуда привез. Я мчалась туда на бешеной скорости вместе с Кариной, которая жмурилась, когда я жала на газ. Увидела его — и вся ярость и отчаяние испарились. Обняла, втянула родной запах, почувствовала его руки в моих волосах и тихое:

"Лена, ты что, милая? Плачешь? Эй… посмотри на меня. Все хорошо. Села батарея. Как только смог, попросил Фаину позвонить. Смотри мне в глаза. А теперь читай по губам — Я. ТЕБЯ. ЛЮБЛЮ. Прочла? Иди ко мне"

В этот момент Карина тоже его обняла, и я почувствовала, как Андрей вздрогнул, как быстро забилось его сердце под моей щекой и меня прорвало — я заплакала еще сильнее, прижимаясь к нему всем телом вместе с дочерью. Я знала, насколько это было важно для него. Первый шаг от нее. Он не давил и не навязывал ей свое общество, не просил называть его "отцом", но я видела, как блестят его глаза, когда Карина приходит из школы и, поцеловав меня, кивает ему и проходит мимо. Он медленно выдыхает, и я словно слышу его голос вслух:

— Ничего. В другой раз. У нас куча времени.

От счастья хотелось зажмуриться и громко закричать, когда прижал нас обеих к себе. Все вопросы куда-то улетучились, испарились. Я спрошу, где он был, потом. Сейчас я просто хочу домой. Никогда не любила больницы.

А потом я подняла голову и увидела Савелия. Он стоял в дверях палаты и смотрел на всех нас. Когда мы встретились взглядами и я встрепенулась, он быстро отрицательно качнул головой. И в этот момент я вдруг поняла, что вот этот сильный и страшный человек за бортом всеобщего счастья. Он стоит там настолько одинокий, что его даже становится жалко. И именно от этого он вдруг перестает быть жутким Савелием Вороновым, а становится просто человеком, наделавшим столько ошибок, что теперь уже слишком поздно что-то исправить. Андрей никогда не простит его. Видимо, он и сам понимает это. Мы обсуждали с Андреем не раз, и он был непреклонен. Словно стер отца из своей жизни. Вычеркнул жирным черным фломастером, а можно сказать, даже заштриховал маркером. Не оттереть, не смыть. Не важно, насколько человек нам близок, он может считать себя самым незаменимым, необходимым как воздух, и вдруг оказывается, что именно поэтому его вышвырнули из жизни гораздо быстрее, чем чужого. Потому что близким не прощают то, что можно простить чужим. Потому что только близкие знают, куда бить, и делают это изощренно метко, при этом зная, какую боль причиняют. Савелий буквально разорвал Андрея на осколки боли, на атомы, и только мне мой мужчина сказал, насколько это невыносимо понимать, что твой собственный отец превратил твою жизнь в сцену кукольного театра, дергал тебя за ниточки, как марионетку, внушая тебе, что все, что происходит — проклятая судьба, а не четко спланированный сценарий по уничтожению тебя как личности. А мне не хотелось ненависти. Я хотела, чтобы все изменилось. Чтобы они поговорили, поняли друг друга, забыли прошлое. Тем более Савелий болен, и это видно даже со стороны.

"Но ведь он твой отец. Он любит тебя… По-своему. Как-то сложно и не так, как другие, но любит. Ты должен простить его, Андрей. Не будь таким, как он".

"Любит. Как свое приложение и собственность, Лена. Он любит себя, а мной он распорядился как вещью. С моей матерью вообще обошелся, как с диким животным. Он отнял у меня тринадцать лет жизни, он лишил меня возможности смотреть, как растет моя дочь. Он не имел никакого гребаного права так поступать со мной. Пусть остается в одиночестве, в окружении своих дрессированных псов".

Я смотрела Андрею в глаза, разглаживая кончиками пальцев морщинки между бровей. Наверное, я была слишком счастлива, чтобы принять хоть каплю ненависти. Мне хотелось счастья для всех. Даже для сурового Савелия, который в свое время разрушил наши жизни.

Домой мы приехали с этой странной темноволосой девочкой. Дариной. Андрей явно не знал, как с ней общаться и слегка растерялся, но ненадолго. Когда я прошла из кухни в гостиную, они уже над чем-то смеялись, глядя в монитор его ноутбука. Не знаю, как ему это удается — очаровывать всех, кто к нему приближается, всех, кто соприкасается с ним. Позже, когда мы все поужинали и я стояла на балконе, вдыхая зимний запах ночного города, кутаясь в полушубок, Андрей обнял меня за плечи.

— Устала? Такой вкусный ужин приготовила.

— Нет. Просто смотрю на ночной город и думаю о том, что всего лишь в прошлом году зиму провела без тебя и даже не мечтала, что ты вернешься ко мне.

— То есть ни разу обо мне не мечтала?

Я усмехнулась, чувствуя, как он щекочет губами мою шею.

— Мечтала. Слишком часто мечтала.

— И о чем ты мечтала, Лена, — укусил за мочку уха и я, запрокинув голову, нашла его губы.

— О том, что я бы все на свете отдала, чтобы вот так стоять с тобой на балконе, смотреть на снежинки и чувствовать, как ты обнимаешь меня горячими ладонями.

Я бы умерла ради того, чтобы хотя бы один раз оказаться в твоих объятиях и снова услышать, что ты меня любишь.

— Никто не даст тебе умереть, глупая. Ты будешь встречать со мной тысячи закатов и тысячи рассветов, пока я не надоем тебе.

— Ты не можешь мне надоесть.

— Никогда-никогда?

Жадно нашел мои губы, захватывая в поцелуе, зарываясь пальцами в мои волосы.

— Никогда, — прямо в губы вместе с паром дыхания.

— То есть ты согласна встречать со мной рассветы до самой смерти?

— Даааа.

— Точно?

— Точно, Воронов. Это что за допрос с пристрастием?

Он вдруг сплел свои пальцы с моими. Потом чуть отстранился, а уже через секунду надел мне на палец кольцо. Я шумно выдохнула, а он снова прижал меня к себе спиной, зарываясь лицом мне в затылок и шумно втягивая мой запах.

— Моя. Теперь точно моя.

— Твоя, — закрывая глаза.

— Давай сбежим на пару часов… — забираясь руками под полушубок, сжимая грудь ладонями и учащенно дыша мне в ухо, — я хочу тебя.

Взгляд тут же поплыл и закатились глаза, пока его пальцы играли с сосками, а язык обводил мочку уха.

Мы лихорадочно одевались под взглядом Карины, вздернувшей одну бровь и даже не делающей вид, что она поверила тому, что в десять часов вечера мне понадобилась новая сумочка, потому что в моей сломалась змейка.

— Ну-ну. Удачных поисков сумочки. Вы до завтра или вернетесь?

— Вернемся, конечно.

Мы не доехали ни до одной гостиницы, а занялись сексом прямо в машине под какую-то сумасшедшую мелодию, сигналы машин, визг покрышек и завывание ветра. Разгоряченные, в одежде. Жадно, быстро, на грани какого-то помешательства, словно голодали целую вечность. Когда ехали обратно, я рассматривала следы от своих пальцев на лобовом стекле и думала о том, что люблю его так сильно, что от счастья мое сердце готово разорваться. И мне так мало слов. Кажется, говорю ему об этом, а слова какие-то ненастоящие, пластмассовые. Они не дышат тем сумасшествием, от которого порхает моя душа.

Пришлось, кстати, купить какую-то дурацкую сумочку в одном из магазинов, работающих круглосуточно, чтобы дочь ничего не подумала. Андрей смеялся, когда я рассматривала этот кошмар ярко-коричневого цвета с рыжими вставками.

— У меня и вещей таких нет, — в отчаянии сказала я.

— Ну ничего скажешь, что решила приобрести.

— Ужас.

— Ну тут или пострадает мнение о твоем вкусе, или мнение о нашей благопристойности. Выбирай.

— Черт с ним, со вкусом.

Мы оба рассмеялись. А потом ходили по ночному городу. По парапетам, с ним за руку. Я не помню, о чем мы говорили. Обо всем и ни о чем. Иногда просто молчали. Оказывается, он почти не смотрел фильмы все эти годы и не ходил в кино. Я вспомнила, как много лет назад мы вместе смотрели какой-то шедевр, а он доводил меня пальцами до оргазма, пока я дрожала, спрятав лицо у него на плече, а потом сам же и подначивал, что я совершенно не смотрела и не знаю сюжет.

Когда вернулись за полночь, Карина сказала, что Даша ушла. Андрей хотел кинуться следом, но дочь нас успокоила — она снова поехала к Максу, ее отвез Леня. Карина ему сама позвонила. Моя умная девочка. Леня там присмотрит за Дариной. Андрей его набрал сразу же. Я тогда восхитилась спокойствием Андрея, он решил не давить на Дарину, позволить той самой вливаться в семью. И если на данный момент она считает, что с Максом ей комфортнее (не скрою, что я так совсем не считала), то пусть будет с ним.

Даша вернулась на следующий день. Она закрылась в одной из комнат. Я слышала сдавленные рыдания, а когда захотела к ней пойти, Карина меня удержала. Наверное, она была права. Не все любят показывать свои слезы посторонним. Если Даша захочет, она сама потянется к нам, а если нет, то придется как-то приспосабливаться. Довольно трудно ужиться в доме с подростком, который не рос в нормальной семье. Нам всем будет непросто. Но ни у кого даже не возникло мысли, что Даша может находиться где-то в другом месте.

Девчонка не выходила около суток, а потом, когда вышла, попросила поесть. Они так поладили с Кариной, что у меня душа радовалась. Как сестры. Андрей часто сидел с ними обеими и о чем-то беседовал, узнавал каждую из них. Когда выбирали, кто из девочек будет с мной, а кто поедет с Андреем, они тянули жребий, и Даша впервые взвизгнула, когда ехать с ним выпало ей. Хотя я подозревала, что дело не только в Андрее, но и в Максе. Я видела, как это "голубоглазое чудо", как называет ее Андрей, смотрит на своего так называемого дядю. Воистину, иногда первая любовь делает шокирующий выбор. Не то чтобы мне не нравился Макс, но я считала, что он должен быть последним, кем стоит увлечься не только в шестнадцать, но и в тридцать тоже. Такие, как он, проедутся по таким, как Дашка, катком и не заметят. Впрочем, вряд ли она представляла какой-то интерес для Макса, и слава Богу.

Я надела на шею колье и Карина застегнула сзади.

— Папа балует тебя подарками.

Я резко повернулась к ней.

— Как ты его назвала?

Карина пожала плечами, поправила светлые пряди волос за уши:

— А как я его назвала?

Она растерялась, а я рассмеялась.

— Да ладно, мам. Тебе послышалось.

— Назвала-назвала.

— Не может быть, — Карина намотала прядь моих волос на палец.

— Назвалааааа.

— Но ты же ему не скажешь?

— Еще как скажу.

— Мама. Я сама… я назову. Когда смогу. Я обещаю.

Я улыбнулась и обняла ее, прижала к себе, потом отстранилась и обхватила лицо Карины ладонями.

— Я такая счастливая, милая. Такая счастливая, что мне даже больно.

— Я вижу. Ты так его любишь, — дочка прижалась лбом к моему лбу, — а я счастлива, потому что ты счастлива и наконец-то улыбаешься, мама. Ты столько смеялась, как никогда за всю нашу жизнь.

— Ты же хочешь, чтобы мы с ним жили вместе? С ним и с Дашей? Скажи честно.

— Конечно, хочу. Он мне нравится. Ты же знаешь. Очень нравится. А Дашка. Она конечно странная, но с ней интересно. Разберемся, мам. Все хорошо будет. Ты сегодня не об этом должна думать.

— Обязательно, все хорошо будет. Я точно знаю.

На глаза навернулись слезы.

— Так. Вот даже не думай разводить сырость — тушь потечет.

— Подуй мне на глаза.

В этот момент в дверь позвонили. Карина нахмурилась и бросила взгляд на часы.

— Это он. Не выдержал, приехал раньше, — я вскрикнула и бросилась к двери.

— Мам. Не открывай.

— Это почему?

— Ну, я выкуп за тебя стребую.

— Вот ты…

В дверь позвонили еще раз.

— Мы идем. Сейчас.

Глава 24. Андрей (Граф)

Я пойму, что ты больше не придешь, раньше, чем это случится. Я почувствую. Любящее сердце никогда не обманывает…

(с) Просторы интернета

— Макс, тебя прям не узнать. В ЗАГС собрался, что ли? — наблюдая за братом, котрому пришлось сменить свои вечные джинсы и кожаную куртку на элегантный костюм, я еле сдержал смешок. До начала свадебной церимонии оставалась пара часов, а мы должны были забрать Лену и Карину.

— Граф, да я чувствую себя гребаным клоуном. Как ты ходишь в этом чистоплюйском шмотье каждый день? Не тошнит? — сел на переднее сиденье и с силой захлопнул дверь.

— Привыкай, брат. Нас ждут великие дела. Будем серьезными дядями, которые решают вопросы в просторных кабинетах…

— Ой, слышишь ты, дядя. Не порть настроение, давай лучше выпьем вискаря, а? У меня есть охеренный Чивас. Я вообще жадный и хрен бы ты дождался от меня такого угощения, но так уж и быть — не каждый день брат женится…

— Макс, если ты думаешь, что я дам тебе сейчас нажраться, то ты меня плохо знаешь. Весь беспредел потом. Кстати, кольца у тебя?

— Какие кольца? Мне никто ничего не говорил.

Увидев мое слегка побледневшее лицо, Макс ухмыльнулся — пришел его черед издеваться.

— Да успокойся, братец. У меня, конечно. Вот что за люди — сами себе на шею поводок натягивают. Может, передумаешь?

— Я тебе сейчас точно налью — тебя по-другому не заткнуть, да?

— Ну ладно-ладно, остынь. Волнение на тебя плохо влияет, братишка. Отбивает чувство юмора под чистую.

Смотрю на этого засранца, который сейчас вовсю пытался меня задеть, но понимаю: я рад, что он рядом. Знаю, что и он чувствует то же самое, несмотря на напускное недовольство и ворчание. Потому что так и должно быть в настоящей семье. Все говорят о том, как важно уметь разделить горе. Но потребность разделить радость еще больше. Проблем у нас всегда хватало, впереди — еще более сложные времена. Наша последняя вылазка дала понять, что врагов у нас больше, чем мы могли предположить. А учитывая то, что Макс "вернулся в семью", все его прежние договоренности с Лешим стали неакутальными и последний вряд ли спустит это на тормозах. Только в душе вместо бесопокойства скаждым днем крепло ощущение уверенности. Когда ты чувствуешь, что не один. И хотя мы не расли вместе, а жизнь сложилась так, что мы, по всем законам логики, должны были ненавидеть друг друга, нам удалось вовремя увидеть то, что важнее — то, что нас объединяет. Мы с Максом не обсуждали больше то, что произошло. Один раз напились вместе до потери пульса, вывалили друг другу на голову все претензии и пошли дальше. Как-то само собой сложилось все.

Мы подъехали к дому Лены. Посмотрел на свои руки, которые с силой сжали руль — в этот раз их пробирала дрожь от нетерпения. Увидеть, увезти, сделать своей, навсегда, до последнего вздоха. Припарковались возле подъезда и вдвоем вышли из машины, я поднял голову вверх, выцепив взглядом ее окна. Вытащил из кармана пальто сотовый и стал набирать ее номер. Говорят, что любви не нужны никакие формальности и подтверждения, а я хотел именно этих простых штрихов в нашей картине счастья. Дать им, моим девочкам, свою фамилию. Называть Лену женой. В конце концов сделать именно то, чего так желал много лет назад.

— Черт, сорок минут без сигарет, охренеть. Брат называется, в машине не курить, бла-бла-бла… — Макс продолжал ворчать и увидев, куда устремленмой взгляд, продолжил в своем стиле. — Вы только посмотрите… Принц приехал за принцессой, а она не ждет его у окошка. Какая жалость…

— Она не отвечает на звонок… Что за хрень.

— Да успокойся ты. Ты как будто женщин не знаешь с их приколами. Она пока один глаз накрасит, ты уже душ примешь, оденешься и машину прогреешь. А тут их у тебя целых две. Расслабься, братишка. Никуда не денутся…

— Она знает, что мы опаздываем… Я уже четвертый раз звоню. Я поднимусь, потороплю. Мы скоро будем.

Быстрым шагом направился в подъезд и вызвал лифт. Пока поднимался на шестой этаж, чувствовал, как покалывает в кончиках пальцев, а дышать от распирающего в груди волнения становилось все труднее. Еще несколько мгновений… вот сейчас, дверь откроется, и я наконец-то увижу их обеих… Перед глазами, словно кадры из фильма, мелькали картинки: я звоню в дверь, и две самые красиве и самые любимые девочки в мире бросаються мне в объятия. С радостным блеском в глазах, искренними улыбками и криками восторга. Именно этого момента я, сам того не подозревая, ждал все тринадцать лет. И наконец-то дождался…

Только когда двери лифта открылись, я замер… Сердце притаилось, словно боясь нарушить образовавшуюся внутри тишину, давало кратковременную отстрочку, пока еще не пришло чувство недвигающейся беды… Дверь в квартиру была открыта настежь… Словно отсюда кто-то убегал столь быстро, что не пожелал ее даже прикрывать.

Хриплый шепот надежды зазвучал жалко и неубедительно, падая на колени от мощных ударов предчувствия. Стальные тиски сомнений сомкнулись сильнее, вытягивая нервы в тонкую звенящую струну.

Я вбежал в коридор и увидел разбитое настенное зеркало и сметенные с комода у входа флаконы духов… Сердце заколотилось с такой силой, что меня одновременно бросило и в жар, и по позвоночнику пополз леденящий страх. Что здесь произошло? Что, вашу мать, здесь произошло? Мы же говорили всего час назад и все было нормально. Горло парализовал удушающий страх, ноги казались ватными, они словно прирасли к земле и не позволяли мне сделать ни шага… "Не иди туда. Не иди".

— Лена. Карина. Где вы? — я кричал, но собственный голос показался чужим, охрипшим, словно доносился ко мне сквозь толстую стену. Казалось, что меня кто-то сильно ударил по затылку и всю окружающую действительность я вижу искаженно, как во сне. Когда все предметы и детали знакомы, ты узнаешь их, видел сотни раз, но не можешь избавиться от чувства, что это не ты смотришь на них, а наблюдаешь за самим собой со стороны.

Забежал в гостиную — она оказалась пустой. Когда перешагнул порог спальни… я просто умер. Умер под фальшивые и холодные аккорды, звучащих где-то вдалеке голосов Лены и Карины… их смеха. Я какого-то дьявола их сейчас слышал. Словно прошлая реальность и настоящая вдруг смешались именно в этой комнате, порог которой разорвал мою жизнь на до и после. На секунду окаменел, но в следующий же миг рванулся вперед, на ходу набирая номер брата, и прокричал:

— МАААААКС. Быстро наверх. В Лену стреляли.

Лена лежала на полу и смотрела вверх, в потолок, ее отрешенный взгляд не переместился на меня, когда я приблизился, только из уголка покрытого хрустальной поволокой глаза сбежала крупная слеза и потерялась в волосах. Опустился на колени и, наклонившись к Лене, едва мог расслышать слова, которые она шептала…

— Карина… Андрей, они увезли Карину… Пожалуйста… пожалуйста, найди ее… умоляю…

— Кто, Лена, кто увез? Ты видела их?

— Женщина… брюнетка… с ней трое мужчин… — каждое ее слово звучало тише предыдущего, она закрывала глаза и, собравшись с силами, продолжала говорить, словно пытаясь успеть.

— Ты же спасешь ее, обещай… Андрей.

— Да, я обещаю, Лена… Мы спасем ее вместе… Слышишь меня… Вместе…

Смотрел на ее бледное лицо и поймал себя на мысли, что от этой красоты слепит глаза, а сердце трепещет от осознания, что все эти годы она любила меня. Хрупкая, невесомая, в этом белом свадебном платье, она была похожа на утонченную статуетку, которую я, едва взяв в руки, разбил. На тысячи осколков, которые никогда не собрать. От звуков, которые играли сейчас в моей голове, по коже прошел мороз. Потому что там, в глубине сознания, я слышал мелодию, под которую мы должны были танцевать свой первый свадебный танец. Я слышал ее настолько явно, словно кто-то рядом намеренно включил эту песню, с наслаждением наблюдая, как я начинаю сходить с ума.

Ее грудь еле вздымалась, дыхание становилось все тише. Колье вокруг шеи сверкало ярким блеском, освещая путь уходящей жизни. Лучи искуственного света, которые струились от люстры, играли на складках белого атласного платья сверкающими переливами.

Лена лежала, не шевелясь, прижимая к животу маленькие ладошки, а сквозь ее пальцы толчками пробивалась кровь, которая наносила на девственно-белую ткань свои кровавые узоры.

Я прижал свою руку к ране, почувствовав, как теплая жидкость обволакивает пальцы, и в этот момент мне хотелось сдохнуть. Засадить себе десяток таких пуль вместо той одной, которая сейчас лишала жизни нас обоих. Она медленно перевела взгляд на меня и я понимал, что не имею права показать свой страх. Но я боляся… До дрожи… До истерики безысходности. Боялся и хотел биться головой об стену от отчаяния и злости на самого себя, потому что только я во всем виноват. Еще тогда, много лет назад, когда появился в ее жизни. Я. Обещал и не уберег. Это я ее убил. Без меня она бы жила долго и счастливо.

— Лена, любимая, моя девочка, потерпи еще немного… Совсем… Это просто царапина, мы спасем тебя. Я спасу тебя… Ты ведь веришь мне, Лена…

Ни одна ложь не звучала более жалко, чем моя сейчас. Я столько раз ей это обещал. Столько раз… На дне ее глаз я увидел… нет, не надежду. Как горько это осознавать, но мы оба уже потеряли ее, понимая, что это конец. Я увидел в них любовь и… благодарность.

— Андрей… люблю тебя. Всегда любила… Как хорошо, что ты нас нашел… Карина… верни, прошу…

Ее взгляд застыл на одной точке — и вместе с ним весь мир провалился во мрак. Погружаясь в темный поток скорби, который с набором скорости уносят тебя в самый эпицентр прожорливой воронки отчаяния. Есть боль, которая не просто убивает внутри все живое, оставляя после себя пустырь, она продолжает жить, расти, жадно поглощая наши силы, и врастает в душу сорняками ненависти и безразличия.

Мне хотелось выть, орать, как раненому зверю, выплеснуть наружу ту боль, котора, казалось, острым лезвием кромсает мое тело изнутри.

Только с губ не сорвалось ни звука, все они застрявали в горле, разрастаясь, увеличиваясь в размерах, перекрывали кислород, заставляли задыхаться и в очтаянии бросаться за ножом, чтобы перерезать себе глотку — что угодно, лишь бы избавиться от этого мучения. Закрыл ей глаза дрожащими пальцами.

Сцепил зубы с такой силой, что казалось, раскрошу их в порошок. Невыносимо смотреть на ее лицо, и однвоременно не могу отвести от него взгляд. Красивая, нежная, моя невеста. Длинные ресницы отбрасывают тень на щеки, кажется — она просто спит. Пройдет пара часов и откроет глаза, улыбнется, сладко потянется и расскажет, какие видела сны. Прижал ее к груди, про себя отмечая, насколько нежная и мягкая ее кожа. Она еще оставалась теплой, и это давало какую-то безумную призрачную надежду. Умом понимал, что с каждой минутой это тепло будет испаряться, исчезать, уступая место холоду. Льду. Вместе с ней точно так же застывает и мое сердце. Зарылся лицом в ее волосы, втягивая запах шампуня, духов. Чтобы впитался, въелся навсегда.

Боже, я отдал бы все просто за возможность приехать сюда на час раньше. Всего час… Она была бы жива, улыбалась бы мне, покрывала поцелуями лицо и… я ведь согалосился станцевать этот гребаный вальс. Потому что она так хотела… Чтобы подарить ей первый свадебный танец, который нам так и не суждено было прожить…

* * *

Макс

Я взбежал по ступеням, на ходу сбрасывая пиджак и доставая пистолет. Что, мать вашу, происходит? Кто стрелял? Какого хрена? Ворвался в квартиру и когда подошел к спальне, застыл на месте. В горле моментально пересохло. Я посмотрел на Лену, лежащую в луже крови, медленно моргающую, со слезами на щеках, потом на Андрея — и шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Опустил пистолет. Фаина ей не поможет. К сожалению. Никто не поможет. Рана смертельная, думаю, и Андрей это уже понял, зажимает пальцами, смотрит на нее, а она на него. Ощутил, как все волоски на теле встали дыбом. Я уже чувствовал эту вонь, этот запах необратимости. Она витает здесь, расправив крылья. Огляделся вокруг — Карины нет. Похитили, твари. Понимаю, что Андрею сейчас помочь ничем не могу, а вот девчонку надо искать. Пока та еще жива. И я искренне надеялся, что жива, потому что Андрей не выдержит, после таких ударов уже не воскресают. Часть его уже умерла здесь, если что-то случится с дочерью, умрет и вторая. Набрал ребят, пусть все сюда едут. Надо начинать поиски. Когда увидел, как Андрей дрожащими пальцами закрыл Лене глаза, я стиснул челюсти и сжал кулаки. Достаточно смерти видел за свою жизнь, слишком много, чтобы проняло, но, бл**ь, сейчас мне казалось, что ком в горле раздерет голосовые связки. В глазах запекло. Какой цинизм — убить ее именно сегодня. Словно чья-то жуткая насмешка. Какая-то падаль отняла самое дорогое именно в тот день, когда все должны были быть счастливы.

Как дикая ирония — это белое платье, залитое кровью и Андрей, сжимающий Лену и раскачивающийся с ней из стороны в сторону, как безумный, перебирающий ее волосы перепачканными кровью пальцами. Мороз по коже и сердце в тиски. Словно мне самому дали несколько раз по голове, потому что в висках выло отчаяние. Подошел к нему сзади и сильно сжал его плечи. Молча. Чувствуя, как его колотит крупной дрожью.

— Найдем мразей, брат. Найдем и шкуру снимем живьем. Отомстим за нее. Я клянусь тебе, отомстим. Никто не выживет.

Он меня сейчас не слышал. Ни слова. И я знал об этом. Андрей смотрел на нее, и я понимал, что лишний здесь. Это те минуты, которые принадлежат только им обоим. Самые последние, которые у них остались. Точнее, уже только у него. Было счастье и не стало. Вот так просто оборвалось, как тонкая ниточка, меняя судьбы, кромсая сердца. Счастливой осталась только Лена. Навечно. Я вышел в гостиную, рассматривая пол, сканируя помещение. Карина явно сопротивлялась. Мрази тащили ее насильно. Это она сдернула скатерть. Вернулся к двери, внимание привлекла тряпка, наклонился и подцепил двумя пальцами — усыпили или парализовали, чтоб не вырывалась. Нажму на своих в ментуре. Найду ублюдков, из-под земли достану.

Фаина приехала через десять минут, не одна, с ребятами и, посмотрев на меня, все поняла. Я увидел, как она побледнела и судорожно сглотнула. Слишком близка этой семье — как дочь Саве и Андрею, как сестра. Неожиданное благородство Ворона.

Она зашла в спальню, а я следом. Опять встал в дверях, Фаина опустилась к ним на колени, что-то прошептала Андрею, и он вдруг сильнее прижал к себе тело Лены, заплакал, поднимая лицо к потолку. Я отвернулся, доставая сигарету снова вышел в гостиную. Чужое горе иногда выворачивает душу настолько, что хочется самому орать от невыносимости. Чудовищно видеть кого-то счастливым до безумия и уже через какие-то сраные двадцать минут смотреть, как человек крошится и рассыпается у тебя на глазах. Я всегда знал, что больно не мертвым, больно живым. Больно тем, кто остался жить с потерей и воспоминаниями.

Подошел к шкафчику, протянул руку за бутылкой с виски и увидел, что у самого дрожат пальцы. Откупорил и отпил из горла, глядя на фотографию Лены в белой рамке, сделанную совсем недавно. Там стояло число и время. Резко выдохнул, слыша голос Фаины, тихий успокаивающий, и хриплый Андрея:

— Нет. Нет. Нет.

Внезапно зазвонил чей-то сотовый, зажжужал где-то на полу. Я поискал глазами и увидел смартфон Лены, а на дисплее высветилось изображение Карины. Схватил сотовый:

— Да.

— Вы кто? — сухой и официальный мужской голос.

— А кто вам нужен?

— Я Федор Матвеевич Ребров, врач неотложной помощи. У нас в машине девочка лет тринадцати, в полубессознательном состоянии. Везем в больницу. Где ее мать?

— Мать мертва. Я ее дядя. Куда везете? Что с девочкой? В каком она состоянии?

— Девочка сильно избита. Мы пока не можем оценить степень внутренних повреждений. Не исключаем и насилие сексуального характера.

Когда я отключил звонок, мне показалось, что я смотрю на мир через черное стекло. Черное с красными вкраплениями. Я физически почувствовал, как затрещали мои кости, пропитываясь ядом ненависти. Я не знал, как сказать все это Андрею сейчас. Но когда он узнает — это будет еще один удар. Болезненный, выворачивающий наизнанку. Одно утешает — Карина жива, а значит, и у Графа будет причина жить дальше. Ради нее. Крепнуть и мстить. И мы отомстим так, что земля содрогнется и пропитается кровью.

Эпилог

Мрачные покосившееся кресты могил утопали в тумане предрассветных сумерек. Небо нависло над землей темно-серой плотной пеленой. Мир погряз во вязкой зловещей тишине. Стихли все звуки, не слышно ни одного шороха, воздух пропитался гнилостной вонью смерти. Порыв пронизывающего ветра — и в нос ударяет резкий запах падали и неразложившихся тел. Приходится задержать дыхание, чтобы справиться с рвотными позывами.

Даже стая воронов прекратила свое удручающее карканье, наблюдая за мужчинами, которые несли в руках сколоченный из старых досок ящик. Они направлялись в сторону вырытой могилы.

Из деревянного гроба доносились женские крики. Она пришла в себя всего несколько секунд назад. Заморгала, прогоняя морок от снотворного, и поежилась от холода и сырости, которые оплели ее тело тонкими нитями, больно впиваясь в кожу. Осознание реальности пришло не сразу. Она попыталась подняться, но ударилась головой о неожиданное препятствие. Попыталась собраться с мыслями, но тело уже отреагировало, чувствуя опасность — сердце застучало с неистовой силой, разгоняя кровь и учащая дыхание.

Женщина смогла рассмотреть только узкие полоски предрассветного неба сквозь щели тесного ящика. Захотела повернуться — но не смогла, его грани вплотную обжимали ее со всех сторон. Дышать становилось труднее из-за надвигающейся паники, которая с каждой секундой все больше парализовала тело и пронзала позвоночник электрическим током. Она почувствовала, что ее шатает из стороны в сторону, и начала бить кулаками о деревянные стенки, выгибаясь в очередной попытке сдвинуться и ударить сильнее.

Ее просто заколотили в гроб. Эта мысль ужасала настолько, что разум отказывался принимать ее.

— Ааааааа… Господи, нееееет. Выпустите меня. Что происходит??? Помогите, — она молотила кулаками по приколоченной намертво крышке и продолжала кричать. Ошалело мотала головой, раз за разом ударяясь о деревянные стенки, набивая синяки, рассекая кожу, жадно хватала ртом воздух и все больше поддавалась приступу дикой истерики.

Но пока что она еще верила, что все это нелепая случайность, ошибка или чей-то жестокий розыгрыш.

— Уроды, вы что творите. Все узнает мой отец, и вы пожалеете. Все сдохнете.

Почувствовала, что движение прекратилось, затихла, сердце опять понеслось вскачь, но в этот раз от радостного предвкушения. Из груди вырвался стон облегчения. Сейчас все закончится и ее выпустят. Только она этого так не оставит… Они заплатят за каждую секунду ее страха… Их перережут, как свиней, уж она об этом позаботится. Только секунды шли, а ящик так и оставался закрытым.

— Граф, она орет как резаная и по стенкам херачит, сейчас этот трухлявый сундук прям в яме и развалится. Начинать?

— В могилу ее — и закапывайте… Я хочу, чтоб эта сука подохла и считала каждую никчемную секунду, которую я ей отмерил…

Женщина, услышав знакомое имя, зашлась в диком крике, волна паники с новой силой захлестнула ее, выбивая из легких воздух. Внезапно пришло осознание, что это начало конца. "Андрей все узнал… Не пощадит. Никогда" Она еще сильнее заколотила кулаками, когда почувствовала, как ее опускают вниз. Прищурившись, смогла рассмотреть у самой кромки могилы фигуру мужчины в длинном черном пальто, который смотрел на нее сверху вниз…

Она не видела его каменное лицо и взгляд, в котором горела ненависть. Он не получал удовольствия от своей мести, потому что душа его была пуста. Он просто наказывал… мстил… возвращал долг. Но ей не нужно было все это видеть, потому что подписанный приговор ощущаешь кожей, как неотвратимость.

Сквозь зазоры щербатых досок она смотрела на темное небо, которое ограничивалось теперь для нее прямоугольником вырытой могилы и начала дрожать. Ее трясло, словно в лихорадке, зубы стучали, кожу начало пощипывать от слез, которые бежали по щекам непрерывными потоками.

— Андрей, умоляю… Пощади… — послышался очередной стук, — умоляю… — удары кулаками становились более остервенелыми и сильными, — пожалуйста… выпусти…

Внезапно вопли стихли, женщина внутри гроба тихо скулила и всхлипывала в надежде услышать в ответ хотя бы слово, но когда поняла, что это бесполезно, продолжила:

— Боже, как же я хочу жить… Андрей. Андрей. Слышишь меня… прошу…

Она впивалась пальцами в трухлявые доски, сдирая кожу в кровь, ломая ногти до мяса, загоняя под них огромные занозы, но не чувствовала боли. Вопила, рыдала, пинала ногами деревянные стенки, пытаясь развалить этот чертов ящик — жажда жизни извивалась в своей предсмертной агонии.

Через несколько мгновений первые горсти земли ударились о деревянную поверхность, песок и мелкие камни сыпались женщине на шею, лицо, забивались в нос, глаза, которые она с силой зажмурила, и скрипели на зубах, отдавая гнилостным привкусом.

Она до последнего цеплялась взглядом за последний проблеск света, который пробивался сквозь узкую щель, но очередная горсть земли погрузила ее в мгновенный мрак, абсолютную могильную тьму.

Ее бросило в жар, кровь хлынула к лицу, когда почувствовала, что вдохнуть полной грудью становится все труднее. Она притихла, медленно втягивая воздух носом, чтобы сберечь остатки драгоценного кислорода. Попыталась выровнять дыхание и опять вспомнила о том, кто там, на верху, с равнодушным видом ждет ее смерти.

"Подонок… Только не думай, что тебе станет легче. Ты никогда не избавишься от чувства вины. Пусть сжирает тебя, по куску, превращая в живого мертвеца…"

Каждый пустой вдох приносил ей мучительную боль, которая разрывала грудную клетку и разливалась внутри жгучим огнем. Она уже не могла лежать спокойно, чувствуя, что дышать больше нечем. Пыталась жадно заглатывать ртом воздух, которого уже не оставалось, опять и опять ударяясь головой о крышку, колотила ее руками, чувствуя, как на лицо вновь падает сырая земля…

Голова стала невыносимо тяжелой, ватной, перед глазами поплыл туман. Его постепенно вытеснила темнота, которую прорезали разноцветные пятна и внезапные вспышки света. В ушах зашумело. Гул становился вся тяжелее и весомее, а попытка сделать вдох оказалась последней…

* * *

Мужчина направлялся в сторону кладбищенских ворот. Их убогий и покореженный от времени переплет выделялся на фоне светлеющего неба. Железные прутья решетки черными рубцами расчленяли бледно-розовый ореол восходящего солнца… Еще один рассвет. Еще один новый день, суета которого поглотит чужие страдания. Жизнь жестока в своем размеренном течении. Она безразлична к человеческому отчаянию, которое окрашивает нашу действительность в темные тона, безжалостно разбивает ее на осколки, и нам кажется, что весь мир горюет вместе с нами. Только завтра опять взойдет солнце, люди встретят свое утро с радостными улыбками и ароматным кофе, а мы, упиваясь своими страданиями, будем считать их всех предателями.

С мужчиной в длинном черном пальто поравнялся еще один человек, вышедший из тени кладбищенской ограды. Они уверенным шагом продвигались вперед, ни разу не оглянувшись.

— Ты отомстил, брат… Удел итальянской шлюхи — кормить червей.

— Пусть горит в аду… И клянусь, это только начало…

Зловещую тишину нарушил телефонный звонок. Андрей Воронов поднял трубку и на том конце провода услышал уставший голос:

— Андрей Савельевич, ваша дочь пришла в себя. Приезжайте как можно скорее, она плачет и постоянно зовет маму.

КОНЕЦ 1 КНИГИ

Content

Соболева Ульяна Реквием

Ульяна Соболева Реквием. Черные Вороны. Книга 1

Глава 1. Андрей (Граф)

Глава 2. Елена

Глава 3. Андрей (Граф)

Глава 4. Андрей (Граф)

Глава 5. Макс (Зверь)

Глава 6. Дарина

Глава 7. Андрей (Граф)

Глава 8. Дарина

Глава 9. Андрей (Граф)

Глава 10. Савелий (Ворон)

Глава 11. Андрей (Граф)

Глава 12. Ахмед

Глава 13. Андрей (Граф), Лена

Глава 14. Андрей (Граф)

Глава 15. Макс (Зверь)

Глава 16. Андрей (Граф), Лена

Глава 17. Андрей (Граф), Лена

Глава 18. Дарина

Глава 19. Андрей (Граф), Лена

Глава 20. Андрей (Граф)

Глава 21. Макс (Зверь)

Глава 22. Макс (Зверь)

Глава 23. Лена

Глава 24. Андрей (Граф)

Эпилог