Евгений Добровольский

Испытательный пробег

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

МЕЧТЫ НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

1

Собственно само открытие, великое отворение истины свершил инженер Яковлев Виталий Афанасьевич, в просторечье — Витасик. В чем его открытие заключалось, из письма понять было трудно, в чем конкретно. Но он его сделал. Открытие. И даже опубликовал статью, которую при желании вполне можно было бы найти, прочитать как полагается, снять копию, все чин чином, если б с самого начала не возникло тягостного сомнения — стоит ли?

Этот Яковлев, тихий человек, жил в Апрелевке, по Киевской железной дороге. Ему там нравилось вдали от городских вибрационных шумов и транспортных интенсивных потоков, расшатывающих нервную систему. «Вера Иванна, — доверительно говорил он теще, — я угарным газом, цео, дышать не могу. Задача — человечество от цео избавить. Мне бы условия на полгода. Второй цикл закончу…» Чудак, он меньшими категориями, чем человечество, не мыслил. Не каждому дано.

Теща верила и не верила, она была простая женщина. Она взглядывала в его пронзительно-голубые глаза, полыхавшие изнутри стойким, упрямым пламенем, и пугалась, обмирала душой, неясно почему вспоминала войну, плакат «А ты записался в Красную Армию?!» — тревожно ей делалось, беспокойно. Подступало горькое предчувствие непременных в таком разе бытовых передряг — алименты, развод, суд, обмен жилплощади… Это одной беготни сколько! Но уж не о том речь.

Зимой от него ушла жена. Почему-то от всех новаторов, одержимых великой идеей, уходят жены, со снисходительной улыбкой, за которую сейчас мне стыдно, подумал я. Уходят совсем так же, решительно сорвав с вешалки бордовое с норковым шалькой воротником зимнее пальто (в ателье пошила) и обернув к мужу искаженное криком лицо, — лик непонимания, — бросив что-нибудь обидное, совсем незаслуженное: «Ты не ценишь во мне личность! Я — личность! Я — человек!» — чтоб самой легче, а ему — больней. И она действительно ушла, жена Яковлева. Села на девятичасовую вечернюю электричку, уехала. Но не насовсем, на время, пока он не кончит валять дурака, заниматься глупостями, взрослый человек. Спрятался за городом! А вообще-то потом, через некоторое время она намеревалась вернуться, когда он осознает.

Между тем Яковлев жил в Апрелевке безвыездно круглый год. И летом и зимой. В дощатом, подгнившем сараюшке на задах дачного участка, где в сырой тени голых деревьев торчали из земли побуревшие прошлогодние стебли, он оборудовал себе лабораторию и там создавал новое топливо для двигателей внутреннего сгорания, добавлял в бензин порошок нафталина, покупал в местной аптеке огромное количество марганцовки, жестко прокаливал ее на открытом огне, — получал тяжелые марганцовые соли, которые использовал как присадки вместо ядовитого тетраэтилсвинца. Он хотел получить чистый выхлоп. Тщательно проверял результаты. У него был старенький, много битый «Москвич» цвета белой ночи, с которого ГАИ регулярно раза три в год снимала номера.

— А больше из вещей у него ничего не было, — говорила теща, со вздохом складывая на коленях усталые руки и оглядываясь.

Витасик тещу не любил, он ее стеснялся, оскорбительно называл за глаза кавалерственной дамой. Она жила через два участка в собственном дому, разводила клубнику и торговала на Палашевском рынке в Москве, кавалерственная дама.

Он скончался в марте. Пошел на станцию в Светкиных резиновых сапогах, промочил ноги, простудился. Врача вызывать не стал. Рядом с ним в тот момент никого не оказалось, а грипп шел повальный с высокой температурой, какой-то азиатский.

— Гонконг, — с усилием вспомнила вдова Светка и выключила радиоточку. Села на скрипучий табурет.

— Мы вернулись из города, — рассказывала теща, — а он… Я — к соседям… Они у нас… Елена Иосифовна, тетя Даша… Ну как же так? Холодный совсем. Холодный… Светке вот позвонила, она вот приехала, примчалась как угорелая кошка, горе такое…

Со временем Вера Ивановна навела в сарае порядок, все ведра, банки выкинула, железки повыбрасывала, может, мальчишки подобрали, «Москвич» продали другу Яковлева, таксисту Акоемову за триста рублей на запчасти. Акоемов его любил.

Прошло два года, и совсем неожиданно вдова Яковлева узнала, что работами ее мужа воспользовался некий гражданин при науке. Гражданин докторскую защитил, деньги большие получает, имеет лабораторию во всесоюзном институте, может, даже скоро академиком станет, — так-то оно быстро на чужом горбу! Приехал в Апрелевку один человек, спасибо, открыл глаза. А то бы не знали. Профессор. И посоветовал писать в дирекцию, адрес оставил.

— Как же это можно, без совести, что ли, совсем все, — причитала вдова. — Без совести, без стыда, так понимать? О каких же моральных ценностях можно говорить?

— Люди грамотные, разберутся, — вздыхала теща, скорбно поджимая жесткие губы. Глаза ее тревожно щурились под круглыми очками, обмотанными суровой ниткой. Она надеялась, что я могу помочь. Вглядывалась в меня. «Как же это? Рядом такое — и мимо!» — читалось на ее лице.

Была весна, мокрый снег с дождем, серая, беспросветная слякоть. Хлопала дверь в пустом сарае. Скрипели половицы. До станции меня провожал Акоемов, очень его вся эта история взяла за душу, разбередила. У переезда рычали грузовики, мигали размытые дождем огни на шлагбауме.

— Ты гляди, добился своего! — сокрушался Акоемов. — Со странностями был, вроде как с приветом, кловун, а в двигателях крепко понимал. Теоретически. Понимал… И что, в самом деле, большие бабки ему будут положены? Ты смотри… Ну ясно, понимал. Жизнь этому отдал.

Письмо следовало признать наивным, неаргументированным, а потому списать в архив, вдове посоветовать обратиться к специалистам, которые работали вместе с мужем, были в курсе дела, тема сложная — «чистый выхлоп». Но оставался гнусный осадок на душе. Молодой доктор наук, укравший открытие Яковлева, работал в нашем институте. Его звали Олег Николаевич Булыков.

— Я б его собственной рукой за горло, — негодовал Акоемов, — ученый, да, понял, все ученые! Развелось. Гнида. Виталька, ты смотри, какое дело поднял. Весь мир на колесах. Он ведь до чего додумался, у него ж выхлоп чистый был! Я даже нюхал вот, как не беньзин!

В серой колышущейся пелене показалась и вынырнула к нам электричка, вся в косых дождевых потоках, заскрежетала на тормозах, сопроводив свое прибытие пневматическим змеиным шипеньем. Таксист протянул руку, украшенную тяжелым золотым перстнем с печаткой:

— На держи. До скорого. Если что, Акоемов поможет.

И уже из мокрой вагонной духоты, устроившись у окна, я увидел его приземистую фигуру, — форменную «капитанку», синтетическую синюю куртку на молниях, — как он шел от станции неспешной, валкой походочкой, шел, мрачно опустив голову, и думал о быстролетности времени, о вечности, наверное, и о том главном, что оставляет человек на земных своих дорогах, размытых весенними, холодными дождями.

Я все своему Кузяеву рассказал, мы посокрушались, пообсуждали, как можно помочь вдове, и получилось у нас, что никак. Был во всем этом какой-то налет несерьезности. Ни доказательств, ни документов. Через какое-то время все подробности забылись в нервотрепке, в мелькании институтской шальной нашей жизни, испытания шли, другие дела, заботы, и вдруг, в общем-то совершенно неожиданно, без каких-либо сопроводительных слов, наш директор вызывает к себе Игоря Кузяева и вручает ему новое письмо, и там — здрасьте, снова Булыков Олег Николаевич!

— Ну ты смотри! — охнул мой Игорь Степанович. — Люблю безобразья! Опять Булыков!

В этот раз писали товарищи (группа товарищей), сотрудники лаборатории, которой руководил молодой ученый, «гражданин при науке». Но о Яковлеве ни слова. О нем не упоминалось. Это я помнил, что был такой Яковлев, из Апрелевки. (Я в Апрелевку ездил в начале марта. Значит, месяца не прошло.) Сотрудники обвиняли своего шефа в нарушениях финансовой дисциплины, в разбазаривании государственных сумм, в том, что окружил себя подхалимами, блюдолизами, любимчиками, которым и лаборанты, и материалы, и темы перспективные, и то, и другое, и третье, все — в первую очередь. Заставляет работать на себя. Присваивает беззастенчиво чужие результаты. Вершит суд скорый и неправый. Разъезжает по заграницам, по высоким конгрессам, — чем плохо? — в то время, как интересы дела настойчиво требуют его присутствия дома. И еще фигурировала в том письме некая женщина, Горбунова Людмила Ивановна, с которой Булыков, пользуясь служебным положением, несомненно находился в интимной связи, о чем группа товарищей, будучи твердо в курсе дела, намекала весьма прозрачно.

— Это они, пожалуй, зря. Мухи — отдельно, котлеты — отдельно, но вроде все сходится по логике вещей. Все так. Устроились стервецы. Они у меня дождутся! И он и она… — сказал Кузяев, явно загораясь.

— Ну, это еще неизвестно, — сказал я. — Проверять надо.

— Это конечно. Кто говорит, не надо. Надо. Но похоже, еж твою… Четко пишут. Сдается мне, ситуация серьезный выход имеет.

К Игорю Степановичу Кузяеву, дорогому моему начальнику, следует присмотреться внимательней. «Сын безлошадных крестьян», — это он про себя. Шутка. Первое впечатление о нем всегда неверное. Весь в себе. На любого человека, достигшего каких-либо, пусть даже самых незначительных, мизерных высот, смотрит подозрительно, заведомо относя его к категории ловчил или, того хуже, откровенных прохиндеев. (Его термин.) Родился в Москве и вырос на Автозаводской, но часто с охотой, тепло вспоминает калужскую деревню, куда возили его на лето. Не каждый год, а через раз: то — в пионерлагерь, в Малаховку, то — в большую крестьянскую семью к дяде Филиппу Петровичу, родному брату отца, инвалиду войны: его на Карельском перешейке финский автоматчик прошил. Филиппа Петровича все по госпиталям, по участковым сельским больницам возили, чаще всего — в самую распутицу: весной и осенью ему совсем плохо приходилось, летом и зимой, когда устанавливалась ровная погода, было много легче. Однажды он сам поехал за валенками, и на привокзальной площади, в Калуге или в Подольске, только из ворот вышел, шагнул нестойко и удержаться не смог, упал. А тут автобус.

Шофер по тормозам, да где уж, если гололед, так вот и не стало дяди. Игорь часто его вспоминал. «Мудрый мужик…» Вспоминал братьев. «Мои братья», — говорил с нежностью, и возникал образ его братьев, ребят кровь с молоком, косая сажень в плечах. Веселыми силачами они были и гармонистами. Все девки сохли.

Однажды, случайно, я увидел одного из них. Он стоял внизу, в нашем вестибюле, и вахтерша тетя Клава, большая начальница, ни в какую не желала его пропускать, спрашивала грозно: «И к кому ты?» — «К Кузяеву я! — наверное в сотый раз, а потому с раздражением взвизгивал он тонким голосом. — Приезжий я! Я ихний брат! Ясно вам?» Он шмыгал маленьким веснушчатым носиком, на котором криво сидели круглые очки. Сквозь запотелые стекла смотрели настороженно-быстрые, верткие глазки. Он боялся вахтерши.

Я ничего Игорю не сказал, — с какой стати? — назавтра он сам сообщил, потягиваясь с утра:

— Брат приехал… Ну, затейник! Всего Жюль Верна, все тридцать томов преодолел!

Игорь кончил школу с серебряной медалью, о чем непременно писал во всех своих биографиях: «Школу закончил с серебряной медалью». Он был справедливым человеком, он все на себе испытать хотел. После школы поехал на целину, работал трактористом, гордился, что все перенес, не скис, не убежал, как некоторые. Затем его взяли в армию, он служил на Сахалине вторым номером орудийного расчета. Закончив службу уже бывалым человеком, он поступил в Московский автомеханический институт и, с отличием закончив оный, внешне — выражением лица, походочкой, энергичным потираньем рук, ладошкой о ладошку, в самые ответственные моменты, являл собой довольно распространенный тип инженера-исследователя, для которого вдохновенный восторг, восторг как степень напряжения, носит характер обязательный, почти профессиональный.

С Игорем все не так просто: он блестяще защитил кандидатскую, потом — докторскую, но сугубо научными изысканиями заниматься не любил, предпочитая живой эксперимент. Он должен был загореться. К тому же у нас в институте издавался информационный сборник, или бюллетень, совершенно несерьезная затея — «Все четыре колеса». Туда катили самые непроверенные вещи, сенсации, там законы механики опровергали и помещали чертежи автомобильных самоделок, а также — статьи Игоря Степановича о широких автомобильных проблемах, почему он и имел все основания гордиться высоким званием журналист и на лацкане в будни и праздники, не снимая, носить значок Союза журналистов как высокое свидетельство своей принадлежности к очень таинственному цеху. Это и ничего бы, но Игорь заразился некой стойкой болезнью, выражающейся в том, что время от времени ему надо было верить, что в один прекрасный день он потрясет мир произведением, может, даже романом, написанным настоящим русским языком, разумеется, с напевом, густо настоянном на луговом разнотравье, могутным, подлинным. Чтоб слышался в том языке капустный осенний хруст и дальнее завывание застрявшей полуторки, присутствовала жаркая душность деревенских перин и шлепанье приводных ремней культиватора, переплеталось все со сложными запахами теплого подового хлеба, машинного масла, пеньковой конопати. Он объять необъятное хотел. И это все в светотени распахнутого тракторного гаража летним утром, в зябкую рань, когда первый лучик только еще пробивает неплотный туман по росным выпасам, он рукой, рукой мне изображал, как стелется туман, чтоб на бумаге оно душу холонуло, вело, брало за сердце, бередило — еж твою двадцать! — выбивало сыновью слезу. Было приступлено к написанию первой главы о военном детстве. Я прочитал начало. (Мне было доверие.) «Над свежей, первой в своей жизни могилой я дал слово забить в стенку жизни крюк, чтобы оставить радость на крюке, как гость, забредший в лесную хижину, оставляет для последующих путников соль, сухари и спички».

— Ну как? — спросил он, робко заглядывая мне в глаза и вырывая тетрадку, так что дальше я уже ничего прочесть не смог. — Что скажешь?

— Что сказать? Напев есть, — я его одобрил. — Работай дальше, начальник.

Но дальше, по-моему, у него не пошло. На какое-то время Игоряшка погрузился в себя. Сделался рассеянным. В походке его появилось что-то шаркающее, медлительное, явно писательское. Однажды он вытащил из кармана трубку, набил табаком, закурил. Он отпустил бороду, очень его красившую, стал говорить да-а-а… отрешенно закидывая голову, и так продолжалось некоторое время: он строил сюжет, не предполагая, какой подарок по этой части в ближайшие дни преподнесет ему самая что ни на есть реальная жизнь. Он витал. Затем вернулся к повседневным заботам. Но не сразу.

— Люблю безобразья, — раздумчиво произнес Игорь, перечитывая письмо о Булыкове. Это было то восклицание, которое он позволял себе чаще других. Они у него (восклицания) все были расписаны, заготовлены, расставлены и повешены на крюк, как соль, сухари и спички для последующих путников. Ближе всего — «Еж твою двадцать!» и вот это — «Люблю безобразья!».

— Надо прохиндея на чистую воду выводить. Пора, — заключил он. — Не люблю, когда мужика обижают. Значит, тебе такое задание…

Тут следовало поиграть в большую политику. Пошуметь. Обидеться. Помахать руками — почему все мне? Как что, так Бережных! Сколько можно на человека грузить? Что я, верблюд? Вагон железнодорожный? В самом деле…

— Начальник, имей совесть, я ведь и обидеться могу.

Я исполнил эту сцену в лучшем виде, но Кузяев, он тоже оказался на высоте. Он меня выслушал, достойно наклонив голову, поинтересовался, глядя в стол:

— Кончил? — и, когда я молча вынужден был признать, что иссяк, продолжал: — Буде дурака валять. Мне тут большая работа видится.

После чего я незамедлительно должен был взять оба письма под контроль, найти в архиве первое и вообще все, что касалось Яковлева — там, кажется, еще что-то имелось. Запросы какие-то, справки. Сам Игорь Степанович оставлял за собой научную сторону — авторитетного консультанта по топливам, чтоб, если что, оказаться как за каменной стеной. Он напролом не лез.

— Я как член партбюро все это должен разобрать, потому мне и поручили. И я разберу! Но сдается мне, — говорил он, — у нас в филиале черт те знает что творится. Живут себе там на выселках, и вот анонимки. А послушаешь этого Булыкова… Ты хоть его видел?

— Нет.

— И я в лицо не помню. Он ведь у нас без году неделя. Он на место Суворова пришел. По работе к нему претензий нет. Нас моральная сторона должна интересовать. Мораль. Нравственный аспект инженерной задачи, скажем так. Нездоровый у, них климат в коллективе…

— Есть рецепт, как оздоровить?

— Оставь, — он рукой махнул, — ты ведь не инженер.

Я промолчал. Я кончил физфак университета и сначала заводился. «Меня в автомеханический по конкурсу не приняли», — говорил, но это на Игоря слабо действовало, раз сказал, два сказал и затих, — пусть себе куражится. Есть чем гордиться, — инженер.

— Анонимка не анонимка, — продолжал он, — а надоть в положение сирого человечка войти, который имени своего и то сказать не может. В корень явления гляди. Не может, и все! Боится. Почему? Иди — выясняй. Гражданин Булыков своего места без боя не сдаст и драться за него будет до крови. Это, Генка, целая плеяда выросла ловчил, прохиндеев, проходимцев. Сосут мужика. Всю жизнь на шипованной резине хотят.

Он почему-то сразу решил, что Яковлев из деревни, деревенский, а потому был прост и прям душой, и память о нем, и дело, которое он незаметно двигал у себя в сарае, заслуживают самого пристального внимания.

Консультанта нашли незамедлительно. К нему отправили пакет с курьером Маргаритой Анатольевной, грозной гражданкой, бывшей трамвайной кондукторшей, выражавшей неудовольствие, поскольку ученый консультант жил дальше той границы, которую она себе означила. «Да я вас в гробу, в белых тапочках видала! — кричала Маргарита Анатольевна на весь этаж, ободряемая взглядами сбившихся в кучку любителей подобных сцен, как-то скрашивавших размеренное проистекание служебных будней. — Сами ехайте! Да он у Кольцевой дороги… Спасибочко вам, уважили. Не поеду!» Кузяев молчал. Да что Кузяев! Нашему курьеру разрешалось кричать на директора, на обоих его замов, ходить, не ходить на работу… «Вот что значит чувствовать себя незаменимым», — сказал Игорь, провожая ее долгим взглядом.

Итак, Маргарита повезла все материалы, касающиеся темы, то есть копии обоих писем, и на следующий день я ничуть не удивился, когда мне прямо на стенд позвонили, и незнакомый мужской голос с усталыми бархатными интонациями произнес спотыкаясь, не иначе, читая мое имя по бумажке:

— Это… Бережных? Геннадий Сергеевич, да? Мне Бережных нужен…

— Бережных слушает, — отвечал я, выключая осциллограф и понимая, что звонит авторитетный консультант.

— Я насчет странных писем… мне Игорь Степанович… и я их прочитал. Не телефонный разговор получается, Геннадий Сергеевич, заехали бы вы, что ли, ко мне. Пожалуйста. Я дома.

Мы договорились о времени, он продиктовал адрес, заставил повторить, поинтересовался, как я поеду, на чем, когда выеду (зануда!), посоветовал у светофора за Домом обуви свернуть на параллельную дорожку, там удобный поворот на стрелку, и сразу за поворотом — его дом. «Увидите». Это было гораздо ближе Кольцевой дороги.

— Хорошо. Сейчас выезжаю, — сказал я.

Консультанта звали Станислав Антонович. Через сорок минут он сразу открыл мне высокую дверь, обтянутую потрескавшейся, порезанной во многих местах будто бы кожей, и оказался маленьким старичком-егозой. У него была совершенно львиная внешность: крупные черты лица — глаза, рот, нос (особенно нос), ну совершенно львиный, и все это, как и положено царю джунглей, увенчано седой всклокоченной гривой.

— Проходите, раздевайтесь, Геннадий Сергеевич.

Квартира показалась мне типично профессорской, так, как я это себе представляю по тем кинофильмам, которые смотрел в ранней своей юности, и с тех пор сложил неколебимое мнение на этот счет: «Весна», «Суд чести»… Тем давно прошедшим временем на меня пахнуло. Все совпадало: высокие книжные шкафы в прихожей, вешалка красного дерева, устоявшийся многолетний запах утреннего кофе, табака, сухих апельсиновых корок — свой дух дома.

— Ну, ну, — говорил Станислав Антонович, помогая мне снять плащ, притоптывая и потирая ладони. — Давайте побеседуем, давайте… — И при этом зорко осматривал меня с ног до головы. — Прошу.

В его кабинете, большой квадратной комнате с эркером в три окна, выходящих на Ленинский проспект, было много хрусталя и книг. Книги он собирал всю жизнь еще со студенчества, с тридцатых годов, как тут же и объяснил для начала знакомства (научился сам переплетать), а хрусталь, надо ж как получилось, ему дарили, ничуть не сомневаясь в том, что он любитель этого блеска, собиратель и знаток, студенты, аспиранты, родственники. Все началось с хрустальной чернильницы в виде водовозной бочки, которую подарил учитель Николай Романович Брилинг. Из уважения к Николаю Романовичу чернильницу с гордостью выставили на почетное место. И никто не мог предвидеть, какие возникнут последствия.

Рассказывая все это, ученый-консультант усаживал меня в кресло, покрытое потертым зеленым репсом. Усадив, боком присел напротив на низкую табуреточку. Копии писем лежали сверху на его столе, густо заваленном бумагами. Я их узнал.

— С чего начнем? — спросил он.

— Вы хозяин.

— А вы гость. Знаете ли, гость — это гость…

— Начнем с открытия.

— Никакого открытия, — обиделся он. — Не употребляйте гордого слова. Бред сивой кобылы — так это называется. Пачкотня в самом незатейливом смысле, и другого мнения на этот счет быть не может. Никак. Нафталин сыпал? По столовой ложке в канистру. Марганцовку на сковородке калил. А хотите ли вы знать, откуда вдруг появился в нашей сфере нафталин? Промелькнуло тут в популярном журнале мимоходом, что некий француз, дай бог ему здоровья, запатентовал новый вид горючего: бензин аж с нафталином! Но ошибочка одна, чур, чур, во Франции-то нафталином называют продукт разгонки нефти, на наш кристаллический нафталин совсем не похожий. Вот незадача! Путаница названий произошла, если не сказать терминов, шикарно слишком, а теперь все шибко грамотные, у нас все читают, и вот сыплют что попало, и лады. От нафталина, полагаю, вреда не будет, даже польза: свечи чище становятся, но говорить о повышении октанового числа, о получении таким наивным способом какого-то там качественно нового горючего, помилуйте, смешно по меньшей мере. — И он засмеялся тоненько, затряс седой головой. Ему и в самом деле было смешно. — Что же касается безвредных антидетонаторов, — продолжал, отсмеявшись, — их пытаются в промышленных масштабах получать из марганцовых соединений, верно, но аптечная марганцовка? Фи… это ж надо! Это ж я студентам буду рассказывать! Далее, совершенно неясно, что там мог позаимствовать Булыков, грамотный специалист, просто специалист, тут добавки «грамотный» и не нужно! Не могу понять! Я с Олегом Николаевичем мало знаком. О Яковлеве слышу первый раз. Что скажу? Олег Николаевич, ну как бы это, человек тихий, но жесткий, нашел — молчит, потерял — молчит. Это мое о нем личное мнение. Антр ну, как французы говорят, между нами, раз уж мы французов упомянули с их нафталином. Но при всем при том Булыков умен. Ловкий, лукавый, умный игрок. Четко знает, что нужно в данный текущий момент. А вот насчет его каких-то финансовых злоупотреблений… или как там? Упущений? Быть добровольцем в выяснении подобных обстоятельств… нет, нет, увольте. Малосимпатично. Не было у бабы заботы — купила порося. Для этого надо ревизию назначать, Геннадий Сергеевич, и проводить по всем правилам. И не нам с вами.

— Они написали…

— Они, наверное, не только по одному адресу написали. Да и почему вы полагаете, что это они, а не он или она? Знаете, как может быть, как бывает? Что вы! Весьма вероятно, у письма и того, и другого, и следующего, которое еще только идет куда-то в инстанции, будет один автор. Некий аноним. Мистер икс. Или — леди икс. Как вам больше нравится.

— Весьма вероятно. Но мое начальство видит во всей этой ситуации повод к серьезному разбирательству. Этика научного поиска, сложные взаимоотношения в научном коллективе…

— Случай совсем неподходящий. К тому же мне показалось: ваш заведующий противопоставляет изобретателя-одиночку научному коллективу. Это бесперспективно. Он решительно настроен, а здесь вопрос надо ставить весьма деликатно. В наше время… Знаете, у Гарина-Михайловского есть рассказ «Гений». Читали? Не помните? Жалко. Мы в студенчестве им буквально зачитывались и у себя на Стромынке, помнится, до хрипу спорили, его обсуждая. Сюжет весьма простой, но, согласитесь, любопытный. Коротко — некий безграмотный старик, у себя в подвале двенадцать лет оперируя с цифрами, сам помимо Ньютона и Лейбница — ну их! — открывает основы дифференциального исчисления. Значит, это он через двести лет после своих великих предшественников сам додумался. Чушь собачья! Я очень уважаю Николая Георгиевича Михайловского. «Детство Темы», «Студенты», «Инженеры» — в свое время это хорошо, это надо читать. Но в данном случае он совершил грубейшую, непростительную ошибку с далеко идущими не просто литературными намерениями. История математики убедительно показывает, что некоторые аспекты дифференциального исчисления понимал Архимед. Но вот в чем фокус — общий метод мог быть открыт только и непременно при высоком знании геометрии и алгебры, при овладении всем арсеналом знаний по этим дисциплинам, для чего надобно было, милостивые государи, знать результаты, полученные математиками по крайней мере нескольких поколений, и чего Архимед не знал. Да что я говорю, поколений? Высочайшая математическая культура требовалась, и ежели тот безграмотный или полуграмотный старец не знал Ньютона и Лейбница, то про их предшественников он уже совсем и слыхом слышать не мог и, значит, самостоятельно за двенадцать лет должен был проделать то, что проделали до него все математики, все человечество за две тысячи лет! Так-то вот получается. Попробуй-ка один за всех открой и докажи все теоремы и выводы верные сделай, не ошибись! Куда как прелюбопытно. Однако Михайловский настаивал, что был-де у него реальный прототип, да! Жил в Одессе старик по фамилии Пастернак. Николая Георгиевича сразу поддержал Алексей Максимович Горький, я полагаю, концепция рассказа Буревестнику пришлась весьма по душе и по времени рассказ в самую точку, в яблочко социальных интересов попадал.

— Это ясно, математика тут не главное.

— Разумеется. Пастернак был представителем простого народа, а рассказ веру в простого человека вселял, в его возможности, и возникал резон научной правдой поступиться ради большой жизненной правды. И это можно понять. Был бунт, а ничто так не выдает человека с его помыслами, так однозначно не относит к определенному времени, как те нормы и законы, против которых он бунтует. Так что весь успех рассказа о безграмотном старике, будто бы сделавшем великое открытие века, отнюдь не награда художественному замыслу, а результат стечения исторических обстоятельств.

— Но Яковлев, позвольте, не безграмотный старик, он — инженер.

— Бог мой! Инженер… Да в наше с вами время стать инженером проще простого. Не получается днем, давай вечером, с отрывом, без отрыва, можно — очно, можно — заочно. Само звание «инженер» мало что значит, согласитесь. Все зависит от самого человека, как он к своему званию, к своему делу относится. Поэтому такой разброс в результатах: тут тебе и гениальный бред, откровения великие, и детский лепет рядом.

— Говорят, у него что-то получалось, — схитрил я.

— Кто говорит? — Станислав Антонович бросил на меня львиный взгляд, весь подался ко мне. — Кто вам сказал? Кто?

Я, естественно, ответить не смог, понимая, что вспоминать Акоемова с его выводами, будто выхлоп был чистый, совсем «как не беньзин», неубедительно, а потому Станислав Антонович сразу и догадался, что я это просто так, в полемическом запале, махнул на меня.

— Вы хоть представляете себе, что это значит — создание нового вида горючего? Объемы работ лабораторных, производственных вам ясны? Интеллектуальный уровень можете нарисовать, вообразить, представить? Все те этапы работы, прежде чем идея попадет на завод, и завод как огромный механизм подхватит идею и воплотит. Да что мы все ждем, что знахарь нам в решете решение принесет! Откуда это? Наша расейская сказка. «Дедушка-голубчик, сделай мне свисток…» Бензин — топливо века, многофракционная жидкость, не имеющая определенной температуры кипения, как вода, спирт или ацетон… Что вы знаете про бензин?

Аккуратная седенькая старушка (бабуська, сказал бы Игорь Степанович), тонкая, как кузнечик, на лакированном жостовском подносе, боком открыв дверь, внесла нам две чашки остывшего чая. Станислав Антонович сделал замечание, из которого следовало, что в доме все не так, как он хочет, и я понял: в быту это деспот и дуралей и держит он свою бедную старушку в ежовых рукавицах. Она же, расставив чашки и прислонив поднос к стене, села в уголку, вытянула тонкие ножки в адидасовских синих с белым кроссовках, достала из кармашка сигарету без фильтра, размяла быстрыми пальцами, закурила и, выпустив дым из носа, как ни в чем не бывало приготовилась слушать. До этого она смотрела телевизор, но ее передача кончилась, и вот ей стало скучно, так я решил.

— Лет тридцать назад к нам в лабораторию раз в месяц непременно захаживал какой-нибудь изобретатель вечного двигателя. Николай Романович, наш шеф и учитель, приказывал каждого выслушать, окрылить и отпустить с миром. Пусть человек сам поймет, что идея, которую он так успешно разрабатывал, неосуществима. Как сейчас помню всех этих младших командиров Красной Армии, десятников с московских строек, школьников. Я их сразу узнавал. Они все одну печать на себе несли. А ныне вечный двигатель забыт. Нет его! Остались ферматики: теорему Ферма доказывают, у них там своя корпорация, а наших двигателистов нет. Общеобразовательный уровень вырос, он, может, в душе-то и сомневается, свербит у него, но на люди с вечным двигателем все же выйти неудобно. Все ниспровергатели, потрясатели мира и мировых устоев, они ныне скульптуры из лесных пней делают, чеканкой занялись, предлагают средства от рака да вот новое топливо открывают. Тут, им кажется, с минимальной затратой сил и средств можно достичь максимальных результатов. Романтика.

— Стас, ну нельзя же так! В самом деле, обо всех… — обиделась старушка. — Ты всякие границы переходишь!

— Чего нельзя? Лодырей да неучей трогать? Валентина Петровна, голубушка моя, да почему? — он на нее набросился и, сразу же остыв, продолжал так, точно беседовал сам с собой: — Сейчас в мире четыреста миллионов автомобилей. Я этого количества, убейте меня, представить не могу. Ни абстрактно, ни умозрительно. Никак. Слишком это много, четыреста миллионов выхлопных труб — дымящих, коптящих, отравляющих жизнь. Так дело пойдет, мы скоро видеть будем то, чем дышим, а потом и вовсе дышать нам станет нечем, значит, кума не журись… Я не собираюсь вам апокалипсических картин грядущего конца рисовать, но ведь за пятьдесят автомобильных лет кислорода истрачено столько же, сколько за последний миллион! Как это? Леса жгли под пашню, крепости палили, Карфаген, Вавилон, еретиков в колпаках островерхих на площадях сжигали в устрашение и на потеху, кострищ черных по всей земле, пожарищ, и все это — как спичка во мраке вечности, несравнимо с тем, что творится ныне. Автомобиль — печка на колесах, сатанинское пламя, скрытое до поры. Так уж, увы, устроен двигатель внутреннего сгорания. Мы его в движении видим, не задумываясь, что самые безвредные вещества он превращает в ядовитые, и это Яковлев ваш понимал. Вот он катит, диавол сущий, берет из воздуха обычный азот — выделяет токсичные окислы азота, тянет углерод и кислород — выбрасывает за грехи наши, не иначе, угарный газ. Люди тревогу почувствовали. Климат на Земле на два градуса теплее стал. Где два, там три! Что может случиться, если он еще потеплеет? Может, трех мы и не дождемся, два с половиной на нас хватит, я знаю? Льды полярные растопятся, реки обмелеют? Пустыни в наступление на города пойдут? Энергетику транспорта надо менять, пока не поздно, но ведь это капиталовложения, и какие, чтоб все эти четыреста миллионов людоедов с бензина да на диетическую пищу — на газ, на спирт, на электричество перешли. Что дальше будет, кто первый решится?

Он говорил о том, что проблемы автомобильные давно превратились в проблемы национальные, а если угодно — наднациональные, мировые. Это — экология и энергетика, вещизм и гиподинамия… Грустные аспекты великой драмы на колесах, имя которой «Машина» или «Автомобиль», как хотите. Миллионы тонн металла исчезают ежегодно в воротах автомобильных заводов, океаны нефти сгорают в автомобильных моторах, мир наполнен ядовитыми продуктами его жизнедеятельности и гулом, до того неведомым. Пожираются природные и экономические ресурсы, бензин, кислород, здоровье. Гибнут в авариях люди, а очередной счастливчик вроде вас, — он быстрым взглядом меня окинул, — получив открытку из автомагазина, бросается к телефону, чтоб сообщить новость всем друзьям и знакомым, у кого можно занять. «Вы ликовали?» — «Ликовал», — признаюсь честно. Он усмехается, вспоминает Уинстона Черчилля, который заявил коротко, выразительно и безапелляционно, вполне в своей манере, что изобретение автомобиля — крупнейшая катастрофа в истории человечества, однако ездить на автомобиле не перестал.

Человек создал машину примерно так же, как господь бог создал самого человека и с ним заодно — тварей земных и разные произрастания. Но трава, деревья, рыбы, звери и птицы бессильны перед человеком, как сам человек бессилен перед машиной. Речь идет не о бинарных снарядах, ядерных бомбах, лазерных установках, она — о машинах вообще и каждой из них в отдельности. Человек бессилен перед автомобилем — самой массовой машиной современности. Вот их уже четыреста миллионов!

Только наивным оптимистам кажется, что мы запросто управляем развитием машинной цивилизации. Мир машин давно вышел из-под контроля человека, если смотреть широко, в мировом масштабе, и развивается по непознанным, а может быть и непознаваемым, законам. Уже и такие заявления раздаются.

— Вам нужны цифры? Я по глазам вижу, нужны. Пожалуйста. В наиболее автомобилизированной стране, в США, автомобиль за девяносто лет своего существования отправил на тот свет более двух миллионов человек и четырнадцать миллионов покалечил, что примерно в три раза больше, чем потеряли Соединенные Штаты в войнах за все двести лет своего существования.

Мы живем классическими представлениями, мы не можем осознать, что автомобиль — не просто каретная мастерская, моторный завод, серый дым над краснокирпичной трубой, это даже не завод и не заводы, а крупнейшая отрасль, сложная система межотраслевой кооперации, автомобиль — символ цивилизации, показатель технической зрелости. Он тот индустриальный индекс, который нельзя рассматривать в отрыве от общего развития машиностроения, основы научно-технического прогресса. Ему нужна промышленная база, конструкторские кадры, способные воплотить в конкретные конструкции идеи, разработанные на стендах и в лабораториях. В его делах задействованы миллионы людей. Работой, судьбой, самой своей жизнью, уже немыслимой без автомобиля, поэтому решения о его настоящем и будущем принимаются не просто в неком ученом совете, где заседают искушенные автомудрецы, а на уровнях государственных, на партийных пленумах и заседаниях Политбюро! И если мы рассчитываем пройти новый виток в спирали технического прогресса, имя которому — интенсификация производства, то должны ориентироваться на серьезную науку, на серьезный подход.

— Автомобиль должен быть трижды прост — конструктивно, технологически и эксплуатационно. Молоток, напильник и интуиция — не те инструменты. Как же быть с новым горючим инженера Яковлева, соответствует оно этим требованиям?

Я не знал, что ответить.

— Нарисовать какую-нибудь дивную конструкцию, — продолжал он доверительно, — это проще простого, а гипотезу сногсшибательную выстроить еще легче. Провести ее в жизнь — вот задача! Пройти путь со страниц популярного журнала вроде «Техники и науки», — к слову, милый журнал, вы его читаете? — так вот, с его страниц до повседневной технической реальности — дистанция большая. Построенный в сарае, новый образец так и останется экспериментом, пока не разработаны на научной основе его техническое обслуживание, заправка, эксплуатация, нормы расхода материалов и рабочего времени. Да что я вам говорю, вы и без меня все это знаете!

Больше Яковлева мы не вспоминали, еще выпили чаю, и опять холодного, и расстались, а потом Станислав Антонович рассказывал, что долго не мог уснуть. Разволновался. В просветах между домами в затихающем к ночи моторном гуле катил Ленинский проспект. Волнами набегали и откатывались пересыпающиеся, спешащие огни. Привычно дребезжали стекла. В юности — будущее, в старости — прошлое, и пусть теплые воспоминания накроют нас. «Да осилит дорогу идущий, — говаривал незабвенный Николай Романович, большой знаток и энтузиаст автодела, — осилит дорогу идущий, особливо ежели он не идущий пехом по проселку, а едущий на авто по шоссе!» И голос Николая Романовича с характерным его смешком звучит издалека, словно из другой плоскости многомерного мирового пространства, куда ни войти и откуда ни выйти. Не дано. Николай Романович, русский инженер, на каких скрижалях ваша судьба?

Его почтенный фатер, ходили такие разговоры, был из обрусевших немцев, Россию уважал, ценил за душу, за поиски правды, чтоб все по-честному, а иначе мне и не надо! Но настоял, чтобы сын поехал учиться в Дрезден. «Дрезден — это есть Дрезден», — вздыхал по вечерам, тихо раскачиваясь на подушках, вышитых крестиком, в кресле-качалке с гнутыми подлокотниками, и в глазах его выступали слезы умиления..

Николай Романович учился в Дрездене, потом — в МВТУ. Два раза был под следствием, его арестовывали за распространение нелегальной литературы. «Юноша, вы с кем связались, вы себе отчет отдаете? — увещевал полковник Галактионов, жандармский чин, то с одной, то с другой стороны заходил, тряс крахмальными манжетами, вываливавшимися из рукавов разутюженного кителя. — Ваши политические построения абсурдны. Внемлите!» Не внял. Явки. Маевки. Николай Егорович Жуковский предупреждал: «Вот попадете в тюрьму, голубчик Николай Романович, там оно, в тюрьме-то, ох не сладко!»

Характер решительный при светлой голове — прекрасный сплав. В двигателях разбирался по тому времени как господь бог. Нравилось. Исследовал процессы теплопередачи — и будто молитву повторял: «А теперь, друзья, запишем формулу Нуссельта!» Стучал мелком по доске, руку откидывал совершенно королевским жестом, призывал к вниманию. В тридцать один год — профессор, автор первого русского учебника по двигателям внутреннего сгорания. Читал на пяти языках, знал — четыре. Изучал эсперанто на случай мировой пролетарской революции, чтоб легче было объясняться с товарищами на баррикадах, под красным знаменем. Революцию принял. Социальное происхождение — из дворян. Потом «из дворян» вычеркнули, сверху размашисто синим карандашом услужливо — из служащих. Большую жизнь прожил: был на его памяти нэп — новая экономическая политика, был Моссельпром, осуществлявший смычку города с деревней, был Автотрест, а до того ЦУГАЗ — Центральное управление государственных автомобильных заводов на Мясницкой, по которой в морозном дыму гремели, позванивая на поворотах, заиндевелые московские трамваи.

Под трестовской лестницей работал сапожник Григорий Аронович, кустарь без мотора, — «Ремонт модельной обуви. Срочно!!! Растяжка. Подгонка к ноге. Лак». А напротив, в пышечной «Поляков и Константин», предлагали с пылу с жару сдобное тесто — пышки, ватрушки, кавказские чебуреки.

Николай Романович исполнял обязанности главного консультанта (галстук-бабочка, кожаная тужурка, парусиновый портфель, зеленая фуражка со звездой), объяснял управляющему товарищу Урываеву, что такое автомобилизация всей нашей жизни. «Ух ты, куда замахиваемся», — удивлялся управляющий и по-плотницки большим пальцем чесал за ухом. Машины, достоинства которых они обсуждали, носили гордые имена — «делоне-бельвилль», «изотта-фраскини», «испано-суиза»…

Судьба его складывалась непросто. По какой формуле считать, как рассчитывать, как смотреть? И славу познал, и клевету, и почести царские. Пайковая ржавая селедка, две буханки ржаного хлеба в конце месяца — премия, карточка совслужащего, ордер на дополнительную жилплощадь в связи с ненормированной работой на дому, и не более того! Презирал всякую меркантильность. «Никаких привилегий по линии ЦеКУБУ!»[1] Все, как у всех трудящихся. И почитателей у него было в достаточном числе, и завистников, так что опасения Николая Егоровича, заслуженного профессора, сбылись по крайней мере дважды. В тридцать третьем году в ОКБ ОГПУ проектировали под его началом шестицилиндровый двигатель «коджу». («Коба — Джугашвили», из двух слов название.) Весьма передовая была конструкция с алюминиевым блоком цилиндров, с семиопорным коленчатым валом, мощностью в 87 лошадей. «Коджу» ставили тогда под капоты первых ярославских грузовиков. Испытывали на пятитонках, тяжело кативших по звонким булыжным мостовым со скоростью тридцать километров в час. Советский мотор мирового класса! Это его молодость. Звездный час. Вспоминался же Николай Романович чаще всего уже глубоким, шаркающим стариком в «генеральских» ботинках без шнурков. К тому времени он ослеп, но его по-прежнему приглашали на консультации. В тот раз где ж это было? — терзал себя Станислав Антонович. Где? В НАМИ? Конечно, в НАМИ — в Центральном научно-исследовательском автомобильном и автомоторном, который Николай Романович и создал, на задворках МВТУ, получив две комнатенки да сарай под гараж в восемнадцатом метельном году.

Осторожно под руки его, слепого, подвели к двигателю. Николай Романович ощупал новую конструкцию. Начал с топливной системы, серьезный, сосредоточенный. Отрешенное бледное лицо запомнилось и то, как двигались его руки, словно сами по себе. Темное пятнышко газойля расплывалось на однобортном профессорском пиджаке: слишком близко шагнул или прислонился. Слепой старик. Слепой… Все, как вчера. Три часа дня. НАМИ. Шаги в гулком коридоре за дверью, и голос Николая Романовича: «Ах, это вы, мой юный Стасик. Здравствуйте, здравствуйте…» А совсем вечером Станислав Антонович возвращался домой, к себе в Марьину рощу. (Днем он еще на ЗИС заезжал по срочным делам.) В автобусе битком. Душно. Парно. Послевоенный московский автобус — особый, ушедший (укативший) в небытие толкучий мир. Сорок седьмой счастливый год. Острый запах грозненского бензина. В деревянной рамке, криво висящей, на кабине водителя «Правила проезда в автобусах», — точно только вчера их ввели, автобусы, — свод совершенно необходимых сведений, и все по пунктам. Первое, второе, десятое… Все по порядку. Автобус — средство передвижения. А затем — входите сзади, выходите спереди. И еще непременно, к сведению, что полагается за порчу автобуса, за остановку в пути без надобности или, хуже того, за остановку по злому умыслу, дабы хулиганствующие пассажиры, перед тем как наброситься на транспортное средство, прочитали, прикинули, стоит ли начинать. Атрибуция времени. Все так. На остановках входят, выходят москвичи и гости столицы (тогда гостей теперешнего много меньше было), лица разгоряченные, снег тает на щеках, пар изо рта, мальчишки протискиваются локтями.

— Ты что делаешь, мальчик? Ты куда это лезешь?

— Я не мальчик, я лилипут.

— Что за шутки такие?

— Разве можно так со взрослыми разговаривать? Ты пионер? Нет, ты пионер?

— Что вы хотите, безотцовщина.

Он возвращался домой, думал о своем учителе, которого не видел всю войну. Он его другим помнил: с аккуратно подстриженными усами, быстрым, решительным; вспоминал его длинные слабые пальцы, распростертые над блоком цилиндров, невидящие глаза, устремленные в потолок, темное пятно на пиджаке. Воспоминания о воспоминаниях — прошлое в минус второй степени, запомнившееся не потому, что запомнилось, а потому, что вспоминалось чаще. А как оно было на самом деле — юность, восторг, жизнь взахлеб? Вечер. Он спешит домой, только что демобилизованный капитан, не снявший еще шинели, но уже — знай наших! — в довоенной ленинградской шляпе с черной линялой лентой. (Сосед подарил на радостях, что оба с фронта живыми пришли.) Он думал о Николае Романовиче, успокаивал себя, знал, что с ним все будет иначе: он такую войну прошел! У него была тайна, для всех несправедливая, жестокая для всех, но без его какой-либо вины. Так уж само получилось. Он знал про себя, что навсегда отныне и присно останется и до последнего, предалекого срока пребудет молодым. Таким, какой есть. (Теперь он в этом сомневался. Тайна не сработала.) И он в тот давно отлетевший день пытался втиснуться, въехать на том вконец расхлызданном автобусе. «Самотека!» — кричит кондукторша, замотанная платками, в верблюжьих офицерских перчатках с распущенными кончиками пальцев, чтоб была хоть какая неуклюжая возможность сдавать мелочь и рвать билеты с катушек, прикрепленных на груди. — Следующая будет, — пригнувшись, взглядывает в окно, в надышанный кружочек на заиндевелом стекле, — «Театр Красной Армии!» — И словно волной накрывает торжественно и печально, до слез, танго или романс, возникает и кружит, забирая вверх, щемящая музыка тех лет, когда Николай Романович был другим. На даче поет пластинка, черный крутящийся диск: «И тебя унесла голубая «испано-суиза»…» Молодежь танцует. Мальчик Боря ездит на взрослом велосипеде за оградой туда-сюда. Спицы блестят на солнце. Николай Романович сидит на террасе в белой вышитой рубашке с расстегнутым воротом, улыбается, пьет чай из блюдца со свежим вареньем и рассказывает, рассказывает и подпевает, постукивая чайной ложечкой по самоварной конфорке, веселый, шумный. Перед ним на всех парах отпыхивает самовар, шикарный, как курьерский паровоз.

«И тебя унесла…» — хрипит патефон. Унесла. Тебя. Нетерпение. Восторг. Воспоминания о воспоминаниях — так что ж это такое, старость? Беспощадное биологическое явление? Болезнь обмена веществ или усталость конструкции, общий износ всех деталей мотора и трансмиссии? Это уже кибернетика — сравнение человека с машиной. Все гораздо проще. «Ты почему так храпишь, дедушка?» — спрашивает Машенька, любимая внучка. «А потому, детка, что все части у меня поизносились. Люфт большой. Пробивает кругом…» — сказал как-то, и Валя сердилась. «В самом деле, что за шутки с ребенком!» И права. Все гораздо, гораздо проще — старость в воспоминаниях. Много всего накапливается, с чем не хочешь расстаться и не можешь, складываешь одно к одному — отрезы, деньги, вещи, невыполнимые желания… Старость — боязнь лишних хлопот и потерь. Боязнь выплеснуть что-то, что потом может сгодиться. Опыт? Воспоминания о воспоминаниях?

В замороженном автобусном окне за деревьями качаются и плывут желтые бульварные огни. «Я не должен стареть! Я — никогда! Я люблю Валю, и она тоже всегда будет молодой!» (Они еще не поженились.) Она приехала в командировку в бронетанковую академию, позвонила ему. Он ей Москву показывал. Она была в погонах. Майор. Ей негде было остановиться, он ее к себе привел, и мама ее расспрашивала про родителей, про войну. Страшно ли на войне? А потом на третий вечер он потянулся, взял ее за руку. «Майор, ты уедешь, я буду тосковать». И задохнулся. «Я вернусь», — чуть слышно сказала она. Он закрыл глаза, как мальчишка, как школьник, и поцеловал ее в губы. Один раз, потом второй, потом он поднялся, обнял ее, прижал к себе и почувствовал, что она дрожит, майор автотракторной службы Валентина Петровна.

Гудит Ленинский проспект. Санитарный «рафик» проехал с синим нервно мигающим огнем на крыше, и окна в доме напротив озарились тревожным светом. Озарились и погасли. Если б юность умела, если б старость могла…

Надо принять снотворное. Как всегда, полторы таблетки. Одну целую с насечкой посредине и половинку. После этого следует лечь, погасить свет и покорно ждать, когда сработает химия. Но он почему-то не лег. Почувствовал беспокойство совершенно необъяснимое, как бывало с ним всякий раз, когда возникало неясное решение. И не решение даже еще, правильней пока — догадка. Будто дальней вспышкой ослепило — вот так, а теперь сам решай, — как знаешь. Вообще-то глупость, конечно, но черт его знает!

Он взглянул на часы. Прошелся по квартире. Зашел в кухню. Заглянул в холодильник. В ванной долго рассматривал в зеркале свое лицо. Было поздно, но не настолько, чтоб дожидаться завтрашнего дня. Надо позвонить Горкину, наконец решил он. У Горкина спали дети, — сколько у него детей? — но сам Горкин — поздняя птица. Сова. Помнится, не раз говорил, что засиживается до двух, до трех, если не дома, то у себя в гараже. В интимном своем уголке. Нет, ждать решительно не имело никакого смысла! Станислав Антонович, плотно прикрыв дверь в спальню, набрал номер доцента Горкина, сказал в трубку извиняющимся, сдавленным шепотом:

— Простите, Леша, что я так поздно.

— Да нет, чего уж, ничего, Станислав Антонович, всегда рад… Что там случилось?

— Леша, вы не знали такого товарища изобретателя по фамилии Яковлев? Виталий Афанасьевич…

— А как же, — ответил Горкин, — это мой друг. Витасик.

2

Доцент Горкин несомненно мог считаться человеком во всех отношениях необыкновенным. Он был скандалистом, первым претендентом на роль пугала академического ареопага, ибо, слов нет как, любил выступать на людных совещаниях с совершенно разгромными речами. Потом он извинялся, поскольку в полемическом пылу допускал разные слова и выражения, и его охотно прощали (тем охотнее, чем решительней были его буйства накануне: все понимали, человек болеет за дело и печется и нечего на него обижаться, личной неприязни у него нет, он борец за идею, одинокий воин), но сам Алексей Митрофанович Горкин долго не мог остыть после очередного совещания, где он брал слово, ему требовалось погасить инерцию, что при его весе и темпераменте получалось не так-то просто.

Однажды на коллегии Минавтопрома, куда пригласили его явно по недоразумению, Горкин выступил с предложением в условиях дефицита топлива и металла гораздо шире использовать малолитражные машины. В частности, сделать «Запорожцы» служебным транспортом. Но это даже его недруги, которых было больше чем предостаточно, посчитали случайным срывом. Основным пунктиком энергичного доцента была автомобильная наука. Что это такое и можно ли употреблять этот нечеткий термин?

— Наука — это математика, химия, филология… А все, что касаемо автомобиля, — это технология.

— Пусть так, — ему отвечали, — ну и что?

— Нет! — выкатывая светлые глаза, хрипел Горкин. — Инженер должен доводить свою идею до металла! На колеса он ее должен ставить и — в жизнь. Чтоб, значит, как говорится, по рельсам катиться. И — в горку! А то моду взяли некоторые. Орлы! Вроде бы делом заняты. Хорошо. Начинаешь смотреть, проверять, ну чистой воды глупость! А тебе: «Мы не инженеры, мы ученые». Ученые смотрят, тоже ни в какие ворота, а им: «Мы инженеры». Так кто ж они? Сидит, понимаешь ли, шелупень всякая, чиновники, штукари, бумажки перебирают, отраслевой наукой занимаются. И все диссертации, диссертации пишут. Друг перед дружкой павлинами. Один двести страниц написал, другой — триста. Пусть писатели пишут! Инженеру писать необязательно.

Сам Горкин ходил в кандидатах технических наук, это он по молодости защитился, а докторскую защищать не хотел и не собирался и этим своим пренебрежением выражал протест.

Но кроме основного пунктика, который носил скорее методологический, чем конструктивный характер, у него было еще три конька. Так или иначе, он любил выступать на тему о том, что жизнь современного инженера лишена творчества, он весь в бумажках, в беготне, он далек от настоящего живого дела и вообще талантливому человеку трудно вписаться в инженерно-производственные отношения, когда результаты работы определяются показателем нормативно чистой продукции.

Вот этот показатель НЧП, по мнению Горкина, приносил вреда много больше, чем пользы. Он доказывал, что за высоким показателем может прятаться работа формальная, без души, без мысли, для общества малоэффективная, хотя для премии все тип-топ, ибо как это можно мерить интеллектуальную инженерную продукцию штуками — листами, страницами, приездами, отъездами, черт знает чем, а надо мерить — идеями!

— Как рождается идея, — он разводил руками, — сие есть тайна необсчитываемая…

Еще он настаивал, что машины должны быть организованы в экономичную и эффективную систему. Для каждой дороги — свой автомобиль. Мощный трайлер и многоместный автобус — на междугородную магистраль, небольшие, маневренные, бездымные машины — для городских улиц. У него интересные выкладки на эту тему были.

— Вот и написали бы докторскую, — предложили ему как-то, — очень может быть интересная работа.

— Не буду, — гудел он, надуваясь букой, — я из принципа! Технических наук нет. И автомобильной науки нет! Математика есть, химия, филология…

При этом он Канта вспоминал, который предлагал под наукой понимать приведенную в порядок на основании определенных принципов совокупность знаний, и Эйнштейна, видевшего в науке попытку свести кажущуюся сложность явлений природы (природы!) к неким простым идеям и отношениям.

— Зачем вы меня, инженера, оскорбляете? — нервничал Горкин. — Почему я должен иметь степень, и этим определяется мой профессиональный уровень? Почему? Я — инженер!

— Горе ты мое луковое, — говорила Ася, многострадальная жена упрямого доцента, — ну что ты все кипятишься? Воюешь?

— У меня сорок восемь авторских свидетельств, — огрызался Горкин.

— И хорошо, — говорила Ася, подвигая мужу тарелку гречневой каши с молоком, — ты умный.

— Умный, да… Соли дай, опять недосолила.

Они разговаривали на кухне, рядом в обеих их комнатах, шестнадцать и двенадцать с половиной метров, спали дети, четверо их было у Горкиных — Вячеслав, Петр, Павел и старшая Елена, Аленушка, названная так в честь Асиной мамы.

— Свою идею инженер должен воплощать. Верно? Он ее до завода должен довести, до конвейера.

— Верно, — привычно соглашалась Ася. Она готовила завтрак на утро и краем глаза посматривала на мужа, сидевшего на белой кухонной табуретке совсем по-домашнему, в майке и в трусах, чего в обычное время ему не разрешалось: девочка в доме совсем взрослая. Но тут уж Ася прав не качала, муж заявился домой мрачный, «хоря» отпарковал под окнами, а не в гараж, и, что это значило, Ася понять не могла, терялась в догадках.

У них был черный «хорьх» тридцать шестого года выпуска, личное достижение Горкина, воплощенный в реальном металле грамотный инженерный замысел конструктора, к тому же обеспеченный уменьем и смекалкой дерзкого самодельщика. На машине весь наружный декор, все было родное — фары, подфарники, ручки дверей и багажника, облицовка радиатора, зато внутри специалист мог видеть уникальное сочетание стопятнадцатисильного восьмицилиндрового мотора и коробки передач от грузовика ГАЗ-53; передней подвески от «Волги»; заднего моста от беспородной иномарки без названия; гидроусилителей тормозов собственной конструкции и так дальше с миру по нитке, с бору по сосенке, но с большим пониманием дела.

Алексей Митрофанович сам окрасил свой автомобиль, отполировал у себя в гараже, сиденья обил мягким серым сукном, деревянные накладки на двери ошкурил, покрыл морилкой под орех, все болтики в салоне, все ручечки, крючочечки поставил хромированные, коврик напольный подобрал в тон, так что Штирлицу было на чем ездить: Горкин согласился было помочь «Мосфильму», но потом рассказывали, что в один из съемочных дней он поинтересовался будто бы: «А чего это они все по-русски у вас говорят? Немцы — и по-русски… Если уж, как было делать, то перевод нужно титрами давать…» Так или иначе, но грубое сочетание кинематографической условности с выверенной подлинностью атрибутов оскорбило Горкина. «У меня авто настоящий», — сказал он и укатил. Так ли, нет ли все было на самом деле, сказать трудно. Некоторые посчитали, что тогда просто вместо машины Горкина на заглавную роль выбрали менее заслуженный автомобиль, и Горкин не смог перенести такой жестокой несправедливости. Обиделся.

А вообще он отличался веселым нравом. Был смешлив. Выезжая со двора в тихий свой замоскворецкий переулок, опускал боковое стекло и, когда оказывался на траверзе милицейской будки-стакана, где за стеклом сидел знакомый регулировщик Фролов, высовывая наружу руку с поднятым кверху большим пальцем, орал:

— Машинка во, моторчик танковый! Да, старлей?!

«Хорь» был красив, но прожорлив, что сказывалось на семейном бюджете. Ася мужа не попрекала, он говорил:

— Я ездить буду, пока бензин не дойдет до пяти рублей за литр и пока скорость на Москве не ограничат до пяти километров в час.

— А как ограничат? — его спрашивали.

— А как ограничат, буду ездить по воскресеньям.

Во дворе его дома стоял гараж, сооруженный из кирпичных блоков по его личному проекту не за один и не за два года. Работы в гараже еще продолжались, да они и не могли никогда закончиться, потому что Горкин размахнулся широко и решительно. Его гараж был не просто стоянкой для автомобиля, но — сложным инженерным сооружением, глядя на которое сосед, полковник Михальский, говорил: «Бомбой тебя, Горкин, водородной не возьмешь!»

За железными двустворчатыми воротами стоял сам автомобиль и вдоль стен — канистры, банки с краской, баллоны для сварки, сварочный аппарат, компрессор… Ниже размещалась смотровая яма с бетонированными откосами и дном, покрытым метлахской плиткой. Узкая лесенка из ямы вела вниз (в минус первый этаж), где Алексей Митрофанович устроил себе мастерскую. Там располагался латаный-перелатаный слесарный верстак с тисками и сверлильным небольшим станком, по стене был развешан боевой, много раз бывавший в употреблении шоферский и слесарный инструмент, тянулись стеллажи с ящиками, ящичками, с коробками и банками из-под импортного пива, в которых хранилась всякая мелкая всячина — болты, болтики, шпонки, шайбы, гаечки, метчики, которые могли пригодиться, понадобиться если и не самому доценту, то таким же хламежникам, любителям автостарины, которые частенько захаживали к нему.

У противоположной стены располагался развалюха диван, Горкин собственноручно привел его в порядок, надежно перетянул, подклеил, накрыл лысеющей лосиной шкурой, а сверху, над бывшим кухонным столом, всегда накрытым газетой, повесил выброшенный Асей старый абажур, предварительно приведя его в приличный вид по своему вкусу. Абажур он обтянул яркой материей, и потому, когда включался верхний свет, интерьер минус первого этажа приобретал элементы домашнего уюта.

Здесь Горкин принимал заводских гостей, здесь беседовал на автомобильные темы, мог расписать пульку, все не спеша, с разговорами, с разговорчиками, не боясь, что рядом спят дети. Здесь он готовился к лекциям, чертил, раздумывал в одиночестве, какую конструкцию приспособить под задний мост своего «хоря» или, что было не менее проблематично, у кого занять десятку до получки, короче, это был, как он выражался, его интимный уголок, его территория, земля обетованная, куда ни дети, ни Ася просто так, без веской причины не допускались.

— Я имею право на одиночество! — кричал он,

— Кто против, — отвечала Ася, — имей.

Она уважала мужа и ждала от него многого. Рано или поздно он должен был доказать свое, и вот ради этого большого будущего Ася терпела, мирилась с автомобильными дружками, заводскими инструментальщиками, шоферюгами с соседней автобазы; был там один дядя Веня Бензовоз, всегда в резиновых сапожищах, входил в дом — ни здрасте, ни до свидания, первым делом скидывал на пол промасленную свою размахайку и, не вымыв рук, тяжело садился за стол. Хлебал дядя Веня с присвистом, заедал круто посоленной краюшкой обдирного и еще горчицей норовил ее намазать. «Очень интересный мужик», — уважительно говорил Алексей о дяде Вене. Приходил слесарь Толя-Вася, Анатолий Васильевич, шустрый мастеровой человек с ЗИЛа, не дурак выпить, приносил детали, сработанные по мужниным чертежам. Сразу же у них начинался спор. Толя-Вася выхватывал из нагрудного кармана штангель. «Чего? — орал истошным голосом. — Глаза разуй, бляха муха! Смотри, мерь, все в ажуре, начальник!» — «Не в ажуре, — отвечал Алексей, покрываясь красными пятнами, — я какую точность обработки просил?» И они уходили спорить в гараж.

Под стать им был чудик по фамилии Цигайло, тоже автомобильный человек. Прозвище к нему прилепилось — Бортмеханик, он когда-то в авиации служил и говорил стишками: «Расцветают васильки, едут в отпуск штабники!» Или вдруг орал во весь голос: «Солнце жарит и палит, едет в отпуск замполит, и, беря с него пример, едет в отпуск инженер!»

Ася не выдержала, спросила:

— Это вы о чем?

— График отпусков авиационного полка! — доложил Бортмеханик, беря тяжелую черную лапу под козырек.

Раз в год, а иногда чаще, уведомив телеграммой на художественном бланке, приезжал из Вильнюса Якубонис с сыном Рудольфом. У Якубонисов был шикарный «мерс» тринадцатого года выпуска, но на ходу и в прекрасном состоянии, им даже бумагу выхлопотали, где значилось, что они являются владельцами автомобиля, который на основании заключения экспертов внесен в список памятников науки и техники. Вообще друзей хламежников, следопытов автомотостарины Ася привечала, выделяла из всех прочих. Это были люди автомобильные, одержимые, крепко чокнутые. Шоферня. Алексей говорил: «Колумбы больших дорог и автомобильных свалок». Один там восстанавливал ЗИС-101, Юра Козельский, мучился, части искал, особенно ему родные зисовские фонари задние нужны были. Леша предлагал такие же от «линкольна», они там как-то подходили, если слегка кронштейны подпилить, Юра решил уже попробовать, но потом отказался. Принес обратно.

— А чего они вам не подходят? — участливо спросила Ася, уж больно ей этот Юра нравился. — Чего эти-то не устраивают?

— Другие они.

— Но ведь похожи.

— У ЗИСа сиреневые были с красными огнями. Я хорошо помню, знаете, в детстве на снегу отсветы…

Наверное, воспоминания у него дорогие с теми огнями связаны, чувствуя, как замирает сердце, решила Ася. Может, родителей он вспоминает, папу, маму. Порядочный человек, сразу и видно. Милый такой. Ленке бы мужа подобного, да уж где там. Одни гитаристы ходят, метут тротуар под окнами, козлы.

Ложась спать, она легонько тронула мужа.

— Леш, а что, от ЗИСа стопервого задние фонари дефицит? Достать трудно очень?

— Чего трудно? Все трудно… Можно. Вставать рано. Спи, Ась, спи.

Ася хорошо понимала мужа, и то, что в этот вечер он не поставил машину в гараж, ее беспокоило, но она не торопила время, знала, Алексей объяснит причину. И точно.

— Вот что, — сказал он, доев гречневую кашу, — я хочу к Толе-Васе слетать на Башиловку.

— Чего вдруг на ночь-то глядя, — засомневалась Ася и, закрыв кран, повернулась к мужу. — Ты ж сам говорил, завтра новый мотор обсуждают.

— Это так. Но тут без тебя, пока ты за Павлом во двор бегала, Станислав Антонович звонил.

— Чего он? Случилось что?

— У меня парень знакомый был, ты его видела, Яковлев Виталик, помнишь? Ну заходил ко мне, бывал, тощенький такой. «Москвич» у него четыреста первый. Славику про кометы рассказывал.

— У него загородный номер?

— Он самый, Яковлев. В Апрелевке сарай имел, опыты там проводил, все собирался такой, значит, двигатель сделать, чтоб угарный газ дожигать. Какой-то хитрый принцип выдвигал. С большим приветом, но головастый, в моторах понимал несомненно, всю физику чувствовал, как там что.

— А где работал?

— Сначала на АЗЛК, потом на ЗИЛе, потом в институт ушел, там его не поняли, по договору с автокомбинатом работал. У него изобретение было, и он главному инженеру в Лихоборах доказывал, что большая экономия горючего может получиться, если, значит, его предложению следовать. Пробовать предлагал, ну, пробовали. От него жена ушла, я тебе не говорил?

— Рыжая такая! — охнула Ася, вспоминая нескладную жену Яковлева, их обоих нескладных, его — чужая мать обревется, глядючи, и ее — конопатую, с дурным запахом изо рта. — На каждый товар свой купец… К кому ушла?

— К кому, к кому! К принцу португальскому. Бортмеханик говорил, он их хорошо знал, Витасик ее любил. Кто там поймет, за что жен любят. Ну и ушла.

— От стерва!

— Он простудился и помер от гриппа, ну а теперь с его изобретательским наследством возня. Налетело воронье. Тут как тут…

Горкин специально выделил изобретательское наследство голосом, это был его термин, часто им употребляемый. У кого-кого, а у доцента Горкина такое наследство имелось, и Асе следовало лишний раз задуматься над тем, что с годами все, чем занимался ее муж, все, к чему прикасались его умные руки, может приобрести огромное значение для благодарного человечества.

— Чего ж не поделили? — скромно поинтересовалась Ася.

— А шут их знает! Вот уж и старика подключили. Станислав Антонович просит встретиться с одним, побеседовать. Я не совсем в курсе, а с другой стороны, я его уважал, Яковлева. Крепко уважал. И день завтра, как специально, плотно складывается, с утра, дизель будем обсуждать, зиловский, выступить хочу, потом в НАМИ заскочить собирался…

— А может, его… — высказала предположение Ася, бледнея, — не сам он? Помогли как-нибудь.

— Ну это вряд ли.

— Вряд ли, не вряд ли, нет человека. Кто в наше время от простуды…

— Грипп у него был, сердце не выдержало. Слабое.

Асе хотелось, чтоб муж согласился с ее страшным предположением. Яковлев умер насильственной смертью: кто-то хотел завладеть его изобретениями, и вот Леша тоже должен остерегаться — кругом завистники. Она любила все страшное, про следователей, шпионов. И представила, как на следующий день, в обед, она со своей сослуживицей Акимовой в диетзале говорит печально: «У мужа одного, из их компании, тоже доцента — отравили». — «Кто?» — «А ты думаешь, за их изобретениями не гоняются? Следствие идет».

Акимова пожмет плечами. У нее всегда свои мысли.

Леша собрался уезжать, взял портфель с чертежами.

— Ты не очень-то спорь завтра, знаешь, опять обиды пойдут. Людей не раздражай, не все же понимают, — предупредила Ася.

— Ладно, поехал я, — сказал Горкин, поднимаясь, — заеду, договорюсь как что. Дань уважения. И общую линию надо выработать на завтра. Спорить не стану. Дизель — такая вещь, он получается лет через двадцать после того, как над ним работать начали. Раньше не пойдет. — Леша одевался, застегивал сорочку и рассуждал о недостатках дизеля, на Асе проверяя свои взгляды. — Дизель тяжелее. Металла на него больше. При низких температурах запуск у него плохой, более мощные нужны пусковые устройства, стартеры, подогреватели, ведь тут только начни… — Жена кивала, и он, влезая в брюки, оступаясь на месте, ободренный ее вниманием и заинтересованностью, продолжал, точно объяснял своим студентам: — Максимальное число оборотов у него меньше, чем у карбюраторного. Потому оно и получается, при той же мощности — больше крутящий момент. Громоздкая трансмиссия. — Ася умно поджимала губы. — Конструкция вся много тяжелей. Изящества нет.

Ася не совсем ясно понимала, что такое трансмиссия, но знала, муж прав, а потому заключила со вздохом:

— Не думают…

Он вышел. Она услышала, как внизу под окнами мягко хлопнула дверца их машины, ровно заурчал мотор, муж дал ему чуть прогреться, да он и не остывший был. Она откинула занавеску, увидела сверху, как Леша выруливает со двора, медленно лавируя между дворовыми машинами, которые не имели гаражей, а потому ночевали жалкие под открытым небом, мимо трансформаторной будки, мимо детской песочницы, из которой старушки из семнадцатого дома брали песок для своих кошек — будто им его привезли! Леша притормозил в воротах. Кирпичный свод окрасился густо-красным. Повернул голову налево, взглянул, как там, нет ли помехи, можно ли выезжать. Выскочил указатель поворота, желтый флажок, каких теперь совсем не делают, замигал, замигал, два цвета смешались, красный с желтым, но ненадолго. Леша выехал, ворота стояли пустыми, только у самой земли точно осталось какое-то движение (память движения), пыль не улеглась, поднимался теплый воздух, сохранивший еще жаркий запах мотора. Ася подумала о старшем, о Славике, каково-то ему предстоит, разыскивая по гаражам да по ремзонам в автохозяйствах будущего разные части, они ж тогда совсем редкостными станут и, наверно, больших денег потребуют. Трудно ему придется содержать на ходу отцовскую машину. Это Юра Козельский со своим «Зисом» ее на такой лирический лад настроил. Отсветами на снегу.

Ася вытерла стол, хотела телевизор включить, — он у них на кухне стоял, — но оказалось, уже поздно. Еще один день отлетел. Она пошла, взглянула на детей, легла и сразу как отключилась, как шнур из розетки выдернули, и покатило ее по асфальту, по широкой дороге, обсаженной высокими деревьями, будто всей семьей они едут в воскресенье за город. Она приоткрыла глаза, когда Леша укладывался рядом, одной рукой тянул на себя одеяло. Она нащупала его горячее плечо, поцеловала. Леша тихо засмеялся, погладил ее как ребенка. Сквозь сон она услышала его шепот.

— Ась, — шептал он, — Яковлев тоже дизеля не любил. А уж Виталик толк в этом деле знал.

— Спи, — она сказала, и снова замелькала, понеслась ей навстречу ровная дорога, асфальт с белой разметкой в зеленом, веселом лесу.

3

— Мы на грядущий век работаем. Вперед заглядывай! Вперед! Мне то, что завтра, мне то неинтересно, — говорил Игорь. — Идея нужна стоящая. Не по мелочи. Наше дело стратегия. Ищи поворот.

Тогда я только начал заниматься своей темой, а потому слушал начальника со всем вниманием, четко приняв для себя, что надежность как обобщающий показатель качества требует к себе деликатного подхода и раз, подобно всякой системе управления, имеет «вход» и «выход», то надо брать всякую входящую информацию, тем более от руководителя.

— Меня интересуют две подсистемы — «эксплуатация» и «ремонт», на выходе которых, — начал было я, — будем снимать данные о надежности автомобиля и его агрегатов. Если все наши данные как-то отбирать, сортировать, оценивать и оперативно передавать конструкторам, система станет замкнутой, возникнет надежная обратная связь: конструктор будет получать возможность управлять надежностью, находя новые решения, повышающие качества отдельных деталей, или давая необходимые указания службам эксплуатации.

— Умный ты очень, — вздохнул Игорь. — Тебе б в Ижевск! Ты себе автомобильного человека, на которого работаем, представляешь? Парня того, который в ватнике, в брюках, заправленных в сапоги с отогнутыми голенищами, на педаль давит? Чем его заинтересуешь? Во что он поверит? Поворот нужен, все сразу, влево, вправо, я не знаю, но все сразу.

И вот, кажется, определился поворот!

— Новое топливо, представляешь? Да если даже эту идею сейчас начать разматывать, незамедлительно, это на грядущий век работа: объемы вселенские. А смотри, уже склоки: наши, ваши, интриги, анонимки плетут… Вот так оно, новое, дорогу себе пробивает, кто-то тихой сапой примазывается, кто-то следом бежит трусцой, на подножку вскакнуть хочет…

Тогда он тоже хотел, чтобы я понял, и санкционировал мою поездку на испытательный полигон. И вот мы едем в Дмитров — заводской испытатель грузовых машин Манучер Иноземцев, я и фотограф Николай Николаевич Добровольский, несомненно автомобильный человек.

В это время в Горьком, в старинном особняке над волжским откосом, была развернута его выставка — тридцать лет работы. В двух просторных залах под белой богатой лепниной по стенам висели его фотографии и все — про автомобили!

— У меня тридцать тысяч негативов, — говорил Николай Николаевич и заглядывал в глаза, какое впечатление произвела эта цифра. — Я портретов, натюрмортов не снимаю. Только автомобили. У меня на каждом снимке хоть один вдалеке, а будет. Я им душу запродал.

В ранней юности Добровольский мечтал быть путешественником, тогда мода такая возникла физкультурно-спортивная, ходить пешком из Москвы в Нижний Новгород, из Москвы — во Владивосток, газеты широко освещали опыт и методику подобных предприятий. Были свои высокие достижения и рекорды, и Николай Николаевич со временем собирался непременно совершить что-нибудь такое же, двинуть вниз по Волге, или, наоборот, сначала отправиться на север и уже оттуда, с берегов холодного полярного моря, идти вниз до жаркой Астрахани, или, что еще интересней, — до Кушки. Шутка была офицерская: «Меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют». Так вот он в Кушку целился.

Однажды у него дома ночевал один знаменитый скороход, путешественник, я его фамилию забыл, но Добровольский настаивал, что был он очень знаменит, я его должен знать, и вспоминал о нем с торжественной улыбкой, как вспоминают о кумирах молодости.

— Атлет был. Нет слов! Храпел, как богатырь.

Николай Николаевич был в те поры репортером, служил в газете «Динамовец начеку», потом пошел на автомобильный завод, ему хотелось участвовать в автопробегах по таежным мшистым хлябям и раскаленным пустыням. И вот был у него друг, конструктор Виталий Андреевич Грачев. Он мне про него рассказывал, и так выходило, что если есть на белом свете гений по конструкторской части, то это — Грачев. И то, что Алексей Митрофанович Горкин потом ссылался в самые ответственные моменты на опыт Виталия Андреевича, не показалось мне чем-то неожиданным. Все было закономерно, но сначала по порядку.

Мы ехали на Дмитровский испытательный автополигон. За рулем сидел Манучер Иноземцев, мы с Николаем Николаевичем устроились сзади. Сидели, слушали и слегка вроде подремывали, потому что проснулись затемно, а теперь вставало уже яркое солнечное утро… В машине становилось жарко. Глаза слепли. Вдоль дороги не на что было смотреть сквозь сонные веки — тянулись леса. Обдавая реактивным грохотом, неслись навстречу грузовики с поклажей и порожние. Выстрелами промелькивали легковые встречные. Манучер Иноземцев рассказывал между тем, что родился в Персии. Мы дремали, слушали. Его отец работал шофером в советском посольстве и однажды в городе Тегеране на шумном восточном базаре в пестроте красок, дивных запахов и звоне медных тазов встретился с персидской красавицей Коброй-ханум. Она стояла тоненькая, яркоглазая, смотрела на советского шофера. Легкий ветер трепал край ее белой одежды.

Дальше все было, как в сказке: Иноземцев ни слова не знал по-персидски, Кобра-ханум не знала по-русски, но они стали встречаться, сначала там же, на базаре, потом полюбили друг друга, она взяла его за руку своей маленькой твердой рукой, повела домой. У нее были родители и братья. Все отнеслись к ситуации с пониманием. Сидели на ковре, ели плов. Повернули головы, когда он вошел. Подвинулись. Иноземцев сел. Тут ведь какая разница, перс ты или русский, а когда дочка приходит и говорит, что любит, и приводит своего Петю, Васю или как там его, нового родственника, надо думать и думать. Минута ответственная.

Короче, Кобра-ханум оставила родительский дом, приняла советское гражданство, уехала в столицу первого пролетарского государства, а потом — на Волгу, в город Горький, где ее муж и оба сына — Манучер и Аман — стали работать на автозаводе.

— Имя мое Манучер, — рассказывал Иноземцев, — по-персидски значит «талисман». У них там таких имен, Петя, Коля, как у нас, нет. У них каждое имя — предмет или понятие. К примеру, можно назвать ребенка… автомобилем.

— Девочку так не назовешь, — засомневался Николай Николаевич, чуть приоткрывая глаза.

— Девочку, конечно, — не сразу согласился Манучер, — но для девочек другие есть имена. Девочка может быть — Дорогой, Березкой, плохо разве? Дальней дорогой… Искристой дорогой… — И вдруг засмеялся ослепительно белозубо. — Девочка Полуторкой может быть.

— Искристой дорогой, — хмыкнул Николай Николаевич, — Полуторкой… Шутник вы, дяденька.

Перед отъездом он говорил мне, что Манучер Иноземцев отличается «автомобильным» складом ума, подлинный шоферюга, в суждениях нетороплив, побеседовать с ним одно удовольствие, — интересно и поучительно, но прежде всего следует обратить внимание, как он водит свою старенькую «Победу» цвета «кофе с молоком». (Очень для «Побед» когда-то распространенный цвет.)

Ровесники манучеровского автомобиля, такие же «Победы», давным-давно пошли в металлолом. Остались музейные экспонаты да редкие реликтовые экземпляры, громыхающие по дорогам слабым напоминанием того радостного автомобильного племени «Побед», родившихся сразу после Победы сорок пятого года. Как они были прекрасны! Сколько надежд будоражили у юного Яковлева, про которого я еще ничего не знал! У них в детском саду учили хором: «Где танки ковали в военную пору, машину собрали быструю, скорую». Шаг на месте! Ручки в стороны! И… все хором: «Упругие шины у нашей машины, кузов машины — окраски мышиной». Опять шаг на месте, и дальше совсем динамичное, перекликающееся с песенным, довоенным, — «когда нажмут водители стартеры…»: «В машину влезает умелый шофер, шофер нажимает ногой на стартер, и вмиг оживает послушный мотор».

Пришло время, машины его детства вымерли, уступив трассу. Они были разобраны на запчасти, машины его детства, — «эмки», «Победы», «Волги»… Разрезаны автогеном. Они догнивали на ржавых автомобильных кладбищах, когда он начал первые опыты. Их шины служили кранцами, чтоб мягко было швартоваться речным тихоходным баржам, или валялись присыпанные землей в придорожных оврагах. Их хромированные олени, сиявшие на жарких капотах, хранятся в тихих сервантах, — он одного такого увидел среди хрустальных рюмок и расстроился. Погрустнел. Для него вообще были характерны резкие переходы. «Веди себя прилично, — сказала жена. Они были в гостях. — Веди себя прилично, я настаиваю». А он не мог прилично, он думал, куда же девались машины, за которые не жалко было, кажется, и душу отдать. Машины, о которых с сердечным замиранием мечтали и грезили теперешние лысые дяди с инфарктами и одышками, а тогда быстрые мальчики, его ровесники в первых болоньевых плащах с белыми шарфиками?

Только старушка Манучера и не думала стареть. Хозяин ей мотор заменил. Сердечко. Всю ходовую часть перебрал, отладил, лонжероны сделал из легированной стали, чтоб ржа не ела. Ну, конечно, веселенькие чехлы постелил — приличную женщину прокатить не стыдно.

— Под фрау катишь? — смеялся Николай Николаевич, на что Манучер с той же интонацией отвечал:

— Я мужик авто-мото…

За рулем он сидел куль кулем, то есть спокойно. Руки у него безвольно расслаблены, во всей широкоплечей жилистой фигуре проглядывает кошачья мягкость, позволяющая в любое мгновение собраться и сразу же отреагировать лучшим образом на любую дорожную непредвиденность. Он профессионал. В его манере не замечалось блеска многоопытных частников, для которых езда, в общем-то, радость, отвлечение от основной работы, отдых и спорт. Он работал. И манера его работы внешне была неприметна. «Мое дело рулить», — говорит он. И рулит, точно выдерживая свой курс, без азарта и без напряжения. Стрелка на спидометре застыла на отметке «90» и не дрогнет.

Мы едем в Дмитров.

— Смирная у тебя машинка, — говорит Николай Николаевич.

— Проверенный аппарат. Не первый год вдвоем.

— Легко бегает. Клапана постукивают.

— Распредвал. Отлажу. Чего ей, дурехе, не бегать.

Я присмотрелся к тому, как ведет Манучер свой автомобиль, и скоро понял: за рулем виртуоз. На забитом шоссе гремели навстречу тяжелые самосвалы, дымили межгородские автобусы, лихачили молодые солдаты — Манучер ехал себе и ехал, вроде бы никого не обгонял, в левый ряд не лез, а все получалось, он впереди. Догадавшись, что меня занимает, Николай Николаевич рассказал историю, годную для застольного «кавказского» тоста: четыре человека — двадцатилетний, тридцатилетний, сорокалетний и пятидесятилетний — после кораблекрушения попали на необитаемый остров в безбрежном океане, слепящем, как асфальтовое шоссе. Попали на остров, и у них бинокль — и все. Двадцатилетний смотрит, видит вдалеке на таком же острове — прекрасная девица, тоже, наверное, попала в результате кораблекрушения. Он сказал: «Ребята, я поплыл!» И в воду — бух! Тридцатилетний прикинул расстояние. «Эх, — говорит, — потонет парень. Надоть плот строить, Кон-Тики». Построил и поплыл. «Чудаки, — сорокалетний заметил, — чего суетиться? Сама приплывет». А мужичок пятидесяти годов взял оптический инструмент, посмотрел, поглядел на соседний остров, на красавицу, под развесистой пальмой она стояла, надо думать, и говорит: «Ну посмотрел, и довольно. С меня хватит». Мы помолчали.

— Это как понимать? — поинтересовался Манучер. — Они что, автомобилисты?

— А пусть и так. Это без разницы. На необитаемый остров они попадают в одних плавках после кораблекрушения, — уточнил Николай Николаевич, — это аналогия: когда ты за рулем, ты, Манучер, сочетаешь в себе нетерпение двадцатилетнего, энергию тридцатилетнего, расчетливость сорока лет, ну, и мудрость, хочу сказать, которая появляется в пятьдесят.

— Какая уж мудрость!

— На трассе ты, конечно, король! И это не просто так, тут насобачиться надо.

— Манучер Сергеевич, объясните, как это у вас получается? — спросил я, и эта просьба была Иноземцеву приятна. Он улыбнулся, блеснув золотым зубом, сказал:

— Это опыт.

Интонация его голоса предполагала, что слушателям ясно, опыт — не божий дар, дело наживное, приобрести его может каждый, хотя это совсем не так просто:

— Мне рассказывали, когда Ботвинник играл со Смысловым, — продолжал он, — то вот там… Это не вы мне, Николай Николаевич, и рассказывали? Ну, в общем, кто-то травил из шоферни, не важно. Суть в том, что Ботвинник думает на пять ходов вперед. Я так не умею. Ни в шахматы, ни в шашки. Сядут, бывало, ребята в гараже, не тяну. Дуб. Зато на трассе я думаю за три автомобиля, не считая своего. Свой я веду само собой. Даю пример: вон, глядите, впереди дурачок хочет левый поворот делать и начал перестраиваться, а назад не смотрит, не глядит и, что там творится, не соображает, а зря. Сейчас ему самосвальщик врежет и будет прав. Хотя, может, и не врежет. Обойдется. Мы же тем временем, что бы у них там ни вышло, будем держаться с краю и проскочим, пока они разбираются. Для себя я всю эту обстановку не формулирую, но вы спросили — я сказал.

Николай Николаевич обернулся ко мне, со значением прикрыл глаза, кивнул, я, мол, обещал, теперь набирайтесь ума-разума, еще не то услышите.

Так вот с разговорами мы ехали и ехали и наконец приехали на Дмитровский автополигон, и, как оказалось, приезд наш пришелся на неудачный день. Накануне тихим утром, когда низко по росной земле стлался туман, на скоростном кольце голубой «форд» — его сравнивали с нашими грузовиками того же класса — сбил лося. Манучер увидел темное пятно на асфальте. След лосиной крови. Притормозил. Сказал:

— Лося жалко. «Форд» — леший с ним, он железный, его отрихтовать, отлудить если хорошо, то он как новенький, а лось — живое существо. Я лосей люблю. Красивое животное. Едешь, они иногда к шоссе выходят, нюхают воздух. Они на пловчих похожи. Идут словно баттерфляем.

Манучер дал полный газ. Ударило ветром. Добровольский закрыл окно и посчитал, что необходимо объяснить мне, почему кольцо называется скоростным, а то я не пойму. Тут можно держать ту максимальную скорость, на которую рассчитывается автомобиль, говорил он. Таких дорог у нас не строят или строят, но мало. По мнению Манучера, это тема для серьезного разговора. Он сидел за рулем, некоторое время молчал, всем своим видом показывая, что не может смириться с нелепой смертью лося, выскочившего под колеса злополучного «форда», а тут вдруг начал спорить с воображаемым дорожным начальником, от которого многое зависело.

— Ну вот, — сказал Манучер, многозначительно щурясь, — вы хотите, чтоб автомобиль строили для дороги? Пожалуйста вам. Какой хотите? Чтоб по деревьям лазал? Можем и такой. Грачеву закажем — будет.

— С лапами, Манучер, с лапами, — оживился Николай Николаевич.

— И что нам нужно?

— Время, — поспешно сказал я, потому что большой дорожный начальник был лицом воображаемым и надо было поддержать разговор.

— Нет, — обиделся Манучер, — дело не во времени! Главное — деньги. Кажется, мы рубль бережем: плохая дорога дешевле. Однако разве мы не знаем, что на плохую дорогу дай дорогой автомобиль. Металла на него много, ремонта на него много… Логично?

— Логично.

— Ну, ты, Манучер, философ! Профессор, понимаешь, кислых щей и сочинитель ваксы.

— Мы строим автомобиль для дороги, он у нас в любых погодных условиях ходит и география любая, а надо строить дороги для автомобиля, вот тогда будет порядочек, Николай Николаевич. Другой будет подход. Там еще проблема выхлопных газов, топливо качественное нужно давать, а то воздух жжем. Хотя, конечно, воздуха нам пока хватает. Страна большая. Моря кругом, леса — источник кислорода. Да и ученые, если что, придумают такую электростанцию, вместо электричества будет кислород гнать.

Чуть погодя без всякого вступления он продолжал:

— Я хотел быть летчиком. Я с детства мужик оригинальный, тянет меня на скорость. Я когда в армии служил, у нас капитан, командир батальона, все говорил:

«Манучер, персидский твой бог, не газуй ты так, это тебе танк, а не «шевролет», это боевая машина, броня, маневр, а ты из нее рекорд давишь, угробишься…» Не прав капитан — пока живу!

Мы съехали на «булыгу», двадцатый век для нас кончился. Мы ехали по пыльному почтовому тракту. И словно станционный смотритель глядел на нас из-под руки. Шарахались в сторону испуганные куры. Летели в колодец, разматывая цепь, со страху выпущенные ведра. «Победу» цвета «кофе с молоком» трясло, как ямщицкую телегу. Тренькали стекла, скрипели рессоры. «Ох, мама моя дорогая», — причитал Добровольский. Лязгали зубы. Здорово доставалось нашим предкам. А ведь ничего, ездили и не предполагали, что такая езда войдет в программу самых жестких автоиспытаний, ибо для автомобиля нет ничего страшней.

Грузовики-иностранцы, как правило, таких дорог не выдерживают. Летит у них вся крепежка, пружины, и, в общем, любопытно смотреть, как наши ЗИЛы и «газоны», не такие красивые, не такие яркие, дают фору пижонам-иностранцам. Мы вспомнили, как на ЗИЛ пожаловал Генри Форд-младший. Он хотел подряд на строительство КамАЗа получить, там большие финансовые интересы возникали. Форда встретили в Шереметьеве, повезли на завод. Водили три часа по зиловской территории. Увидел он линию окраски и сушки кабин, спросил своего вице-президента, почему у них такого нет? Тот ему вежливо: нет патента. Заинтересовался. А потом похвастался, что у них ресурс грузовика 150 тысяч пробега без капитального ремонта. Директор Бородин Павел Дмитриевич отвечает: «А у нас сто восемьдесят тысяч». Семидесятый год. Форд не поверил, предлагает пари. Ударили по рукам. Решили сравнить два грузовика, американский и наш. Но Бородин одно условие попросил исполнить, а именно, чтоб машины испытывались на русских дорогах. Форд руки поднял: «Сдаюсь».

— Вот так, — заключил Николай Николаевич. — Автомобиль, он не для того делается, чтоб на месте стоять. Он ездить должóн, поклажу возить из пункта А в пункт Б.

— Я легковых машин не уважаю, — сказал Манучер, — целый день ее крутишь — никакого впечатления. Я грузовик.

Мне пояснили, что испытателей легковых автомобилей называют легковиками, а те, кто испытывает грузовые, — те грузовики. Манучер — грузовик.

Принято считать, что в легковики на красивую жизнь идут люди перспективные. Молодые. Длинноногие. Любители галстуков и одеколонов. Манучер ничего этого терпеть не может. На легковых ездят институтские заочники или те, кто собирается пойти учиться, а там — в начальники. Сыны заводского руководства тоже идут в легковики, у легковиков душистая работа. Их девушки любят. То, се, трали-вали, чем плохо? «Милые гражданочки, не хотите ли провести нежный вечер в компании автогонщиков?»

— Ну это ты зря, — сказал Добровольский. — Несерьезно.

— Зря не зря, просто так не скажем. У нас работа — грязь да тяжесть. К нам на испытания идут самые забубенные, барбосы, которые эту работу ни на что не променяют. Мы — ямщики!

— Ты патриот, — с уважением подтвердил Добровольский.

Жить мы тогда устроились в гостинице. Днем у нас были испытания, вечером выпадало свободное время, и Николай Николаевич, с ногами сев на койку, рассказывал, как на его памяти испытывали автомобили без разных полигонов. Какие были конструкции, какие люди.

И вот в один из таких тихих вечеров, когда медленно меркло в гостиничном окне, за леса садилось солнце и все никак не могло сесть, то плющилось, разливаясь красным конфетным золотом, то будто выпрыгивало над верхушками деревьев, а со двора доносились умиротворенные голоса шоферов, только что отужинавших в гостиничной столовке и теперь медленно соображавших, как оно лучше убить время: ехать ли в Дмитров к девочкам, тут рядом колхоз есть и то же самое, — Николай Николаевич начал рассказывать нам о своем друге Грачеве. (Запомним эту фамилию.)

— У него, — начал он, обхватывая себя руками, — легкий автомобиль развивал скорость сто десять километров, брал подъем до сорока трех градусов, перелазил, понимаешь, через бревно в тридцать семь сантиметров диаметром и поднимался по лестнице волжского откоса. Сколько там, двести семьдесят три ступеньки, да? Так вот он снизу вверх, и сам за рулем, Виталий Андреевич!

— Хват! Я про это слышал, — сказал Манучер. — Другого мнения нет — это он мог.

Грачев занимался автомобилями повышенной проходимости. Первые наши вездеходы, амфибии, крепкие внедорожные машины — все это Грачев. И чего он только не делал на своем конструкторском веку! Автомобили, броневики, аэросани, малые танки. На фронт ездил свои машины испытывать в боевых условиях, не просто так. Вот где за ошибку расплачиваться приходилось!

— В сорок втором году, смею вам подчеркнуть, полигона этого не было, — торжественно звенящим голосом говорил Добровольский, — на Юго-Западном фронте чуть что зазевался, немец тебе как в борт врежет хорошим калибром, очень годидзе для начала разговора. Вот она, надежность, с чего начинается. На своей шкуре все проверяли. И ведь что скажу: для грачевских конструкций характерно рекордное соотношение грузоподъемности к собственному весу.

Манучер посчитал долгом непонятно хмыкнуть. Его щека, бритая до синевы, дрогнула. Добровольский насторожился, замолчал.

— Так оно и не так, — сразу же беря инициативу в свои руки, начал Манучер, — оно надо посмотреть в каждом конкретном случае! Мы говорим — автомобиль, давайте, какие у него характеристики, так?

— Ты о чем? — встрепенулся Николай Николаевич, еще не понимая, что начинается бесконечный колесный (гаражный) спор, когда спорщики совершенно непримиримы, каждый жестко стоит на своем, отстаивая мнение, которое еще не выяснил, может, выяснит по ходу спора, а может, и нет, но это не главное. Главное — надо ввязаться в бой. А грузовик — такое поле сражения, — тут тебе мотор, двигатель, блок цилиндров, пальцы в шатунах гремят, то оно не тянет, то фрикцион буксует, смазки нет, не фурычит, не идет, кривошипно-шатунный механизм, одно слово, коленвал, а кардан, а дифференциал, а коробка передач, тут тебе первичный вал, вторичный вал, шестерни, входящие в зацепление с зубчатыми колесами, а сами колеса, рессоры летят к матери, как что, дороги, пыль да туман, дороги, во где дороги! резина, сколько она ходит резина, неходкая резина, душу из нее вон, а должна? Дивный спор, игра, я — тебе, ты — мне. «Ты, конечно, Манучер, ас. Ас, не скажи…» — «Николай Николаевич, да кто ж у нас энциклопедия, живая память…» — «Ах, Манучер!» — «Ну, Николай Николаевич!»

И вдруг удовлетворенный Манучер замолкает. Николай Николаевич, воспользовавшись случаем, выходит на прямую, вспоминает довоенные испытания ГАЗ-21 (колесная формула шесть на четыре) в июле тридцать седьмого года. Под Горьким, на Молитовских песках. Виталий Андреевич сам за руль и машину с откоса — вниз. По газам! Она у него вся аж подпрыгнула, и в этот момент оторвалась фара.

— А я с бочку устроился, снимаю. И как эта фара отлетела, она круглая, покатилась, я аппарат кинул, «лейку» свою, закричал. Подумал, голова у Грачева оторвалась, ведь такие кульбиты выделывал!

— Он, понятно, настоящим был испытателем, — солидно согласился Манучер, уже остывший после теоретического спора.

— Да, Виталий Андреевич, бывало, главный на испытаниях, а за руль садился. Все дела в сторону. Когда на максимальный угол машину надо поднять — он сам. Есть шофера этого не выдерживают. За рулем сидишь, впечатление, будто опрокидываешься. Небо перед глазами, дороги нет. Он скажет: «Ладно, слезай, слабак». Сигарету выплюнет, сам — за руль, и — по газам!

— Он грузовик, — подтвердил Манучер.

И чтоб я понял суровую душу настоящего грузовика, тогда же они решили свести меня с Колей Борисовым, которого Манучер считал самым своим перспективным учеником и гордился. Манучер у него был наставником. Где-то это даже было записано.

Утром нас познакомили. Коля оказался невысоким парнем в стареньком шевиотовом пиджачке, на котором все пуговицы были разные и одна военная, с шинели. У него были тяжелые руки и серьезное юное лицо. На нежной, почти девичьей щеке родинка. Борисову шел двадцать пятый год, но он уже считался шофером-испытателем самого высокого, седьмого разряда. На полигоне его уважали с тех пор, как он вместе с опытным водителем Пагиревым на двух грузовиках через тайгу и таежные хляби прошел без дорог до Владивостока. Весь путь первым пришлось идти Николаю, потому что пожилой Пагирев жалел машину. Много лет до того тот работал обычным линейным шофером, автобус водил с пассажирами, бензовоз, таскал кирпичи, бочки, ящики, персональщика возил, хозяина, и многолетний шоферский опыт приучил жалеть технику. Беречь. Холмик увидел, колдобинку — объедь. Перед подъемом — скорость переключи. Так оно ей легче. Да и как иначе? Для эксплуатационника это важно.

— Шофер — он язычник, — объяснял мне Добровольский, — он машину свою за живое существо держит. Больно ей сделать боится. И перед ней заискивает, подхалимничает, а то как не повезет? Станет посреди пути.

Но перед шофером-испытателем другие задачи. Манучер говорил, что испытатель жалеть автомобиля не должен. Он про испытателей рассказывал, сплевывал на сторону. «Дрожанье рук…» Когда требовалась превосходная степень, добавлял: «Дрожанье рук, дрожанье ног…» Это уже вроде как бы с похмелья человек, опустошен, не в себе или, напротив, с большой радости. На полную катушку Манучер выдавал в исключительных случаях: «Дрожанье рук, дрожанье ног, судьбы дрожанье!» Это он однажды услышал, всех слов не запомнил, но ритм потряс его бесхитростную шоферскую душу. «Дрожанье рук, дрожанье ног, судьбы дрожанье…» Тут ему слышался отзвук времени, большой автомобильный смысл. А вообще к стихам он не так чтоб очень. Нет у него этого. Мимо как-то прошло. Он любит полонез Огинского. Брат Аман друга приводит, играет парень на аккордеоне. Красиво. Нравится ему, как Валя Леонтьева ведет телепередачу «От всей души». Несколько раз Манучер плакал. Честное слово! «Судьбы дрожанье», — заключает он.

Нет, испытателю жалеть автомобиль никак не полагается.

— Как ты его проверять будешь, как надежность выяснишь, если в тебе жалость? Противоречие! Иду на подъем, мотор как организм, ему тяжело, задыхается, а я ж не зверь, рука сама, сама тянется, но нет! Нет, нет, нет… Зубы сжал вот так вот — и еще ему по газам. Иначе ничего не выяснишь, никакой ясности не будет.

Когда-то давно Манучер тоже имел жалость к автомобилям, а вот Колька Борисов родился испытателем! Он сидит за рулем, выражение лица у него равнодушное. Жалости в нем никакой! Иногда Манучеру кажется, что он зарезать может. Ну разбойник — одно слово.

— Барбос, — говорит Манучер с восторгом. — Дрожанье рук!

Испытатель Борисов держится прямо. Не сутулится. Походка летящая. Очень следит за своей внешностью, и разные пуговицы — для шика. Он специально ездил в Дмитров — брал у Манучера машину, — купил себе черные индийские полуботинки, совершенно не гнущиеся, на что Манучер сказал:

— Теперь ты, Коля, джаз-эстрадный парень.

И Борисов долго смеялся, мотал головой.

— Вы скажете, Манучер Сергеевич, это даже смешно, мы ж с вами их загодя видели. Вы мне и присоветовали…

Коля, несмотря на малый рост, нравится девушкам. Как-то вечером привез одну в синем платье с красной каймой, в белых лакировках на подкашивающихся каблуках и, держа за локоть, вполне независимо прошел к гостинице. Шоферюги у крыльца, обсуждавшие, куда девать вечер, расступились. Манучер шею сломал, высматривая сверху, проведет или нет. Провел!

— Ну, Николай, значит, такое дело, — окончательно приняв решение, начал он. — Ты садись. Тут вот ученый, проблемами надежности занимается, имеет желание с тобой побеседовать. — Манучер говорил спокойно, без улыбки, так, что Николай должен был сразу понять, что Манучеру беседовать с учеными — дело привычное, а теперь и ему пора привыкать, и ничего в этом страшного нет. — Я рассказывал, что жалость в тебе отсутствует. Ты это подробно объясни.

— Чего я объясню? — встрепенулся Борисов.

— А то и объяснишь. Про работу расскажи.

— На словах ничего не ясно будет, надо на трассу выходить.

— Выходи на трассу, — разрешил Манучер. И ранним утром, позевывая и поеживаясь, — солнце только-только выкатывалось над очертаниями пологого холма и шоссе, не успевшее остыть за ночь, сияло холодным слюдяным блеском, — мы с Колей выехали на трассу.

— Не хвались на трассе, хвались на матрасе! — отечески напутствовал нас Манучер, выходя в гостиничный коридор в полосатых коричневых с белым пижамных штанах на тугой резинке.

Пробеги до Владивостока по бездорожью бывают нечасто. Обычная работа Борисова — гарантийные испытания, сравнительные испытания, проверка нового электрооборудования. Как-то было у него задание при скорости в 80 километров сорвать протектор сначала у передних, потом у задних баллонов. Испытывалась новая модель резины. Его грузовик набирал скорость, резко выходил на бровку, где кончается асфальт и начинается обочина. Асфальтовая кромка режет резину лучше наждака, и удержать машину с мгновенно срезанным протектором на шоссе почти невозможно. В последний момент, когда уже ясно — летишь в кювет, надо откинуться назад, упереться ногами в пол, застланный резиновым ковриком. И еще надо успеть сжать зубы, а то запросто выбьет или язык откусишь. В какое-то мгновение возникает ощущение невесомости, машина выскальзывает из рук, точно мокрый кусок мыла. И кажется — все! Конец. Надо себя перебороть. «Как?» Он плечами пожимает: «Не знаю…»

Следом за грузовиком Николая шел «газик» с заводскими представителями. Представители подъезжали, когда он уже вылезал из кабины, стоял, постукивая ногой по баллону. В придорожном лесу пели птицы, с шоссе неслышимые, ветер от проезжающих машин рвал волосы. «Ну как, живой-здоровый?» — спрашивали сверху. «Живой». — «Ну, давай выезжай задом, и начнем по новой. Закончим, пока не жарко». И снова новенький грузовик с надписью «проба» на обоих номерах задом вылезал из кювета, набирал скорость, подкатывал ближе и ближе к кромке.

— Страшно? — спросил я.

— Не без того, — достойно признался Борисов. — Страх надо перебарывать. — Подумав, он сказал, не отрываясь от дороги — все-таки я был ученым из института и со мной следовало беседовать серьезно: — Вы с Манучером Сергеевичем поговорите на эту тему. Вот ему приходилось! Он испытатель со стажем. Он вам свою автобиографию рассказывал?

— Рассказывал, — ответил я и проникся вдруг уважением к самому себе, — рассказывал, как же. Он мне даже тайну одну обещал открыть.

Это я, пожалуй, насчет тайны зря ввернул. Николай прореагировал гораздо энергичнее, чем можно было ожидать.

— Ты смотри, — сказал он, — а я и не знаю. Мне он не говорил.

И, вернувшись с трассы, перво-наперво поспешил к Манучеру.

Манучер сидел у себя в комнате в белой шелковой майке, чертил на оранжевой миллиметровке диаграмму, изредка в задумчивости почесывая карандашом волосатую грудь. Он выслушал Колю. Угостил меня «Беломором», протянув открытую пачку, а Коле не протянул, потому что нечего ему, молодой еще, и, закурив, сказал, сразу ставя все на свое место:

— Вы себя первым делом успокойте. Какие тайны? Я говорил? Ну хорошо, допустим. Что мы с вами, в средние века живем? Пиковая дама у нас. Тройка, семерка, туз… Я вам про Ботвинника рассказывал, как он думает на пять ходов вперед? Рассказывал. Никакая это не тайна, это все дело в опыте. Опыт нужно накачивать, ну и, конечно, чтоб голова на плечах…

— Я понимаю, — сказал Коля серьезно и подвинул Манучеру пепельницу.

Потом я уехал, они — остались. Кончалось лето. Шли испытания. И вот, отправляясь на встречу с доцентом Горкиным, которую устроил для меня Станислав Антонович, прикрывая рукой надсадно хрипящий будильник, я не думал, что возвращаюсь к первым своим встречам в Москве, в Дмитрове и дальше, в первые дни творения неведомого автомобильного мира, к давно отшумевшему когда-то нескончаемому спору под тележный скрип, под серый дождичек осенний, под второй перезвон всенощного бдения, — народится ли на Руси сословие автомобильных людей, чудо такое, сколько времени понадобится? Век? Два? Или чужестранцев будем звать в свой гараж? Опять Лефорта и Брюса? На дальних проселках в моторном реве вставало начало. Сизый автомобильный дым ложился на придорожные мокрые травы. Мелкой дрожью дрожали створки капотов, жаркое марево туманило взгляд. Там было прошлое и будущее. И то — самое главное, что могло определить и выверить отношение ко всему тому, что мой заведующий позже назовет — мечтами на тему грядущего века.

4

Обсуждали новый грузовик. Он еще не прошел приемных испытаний, а потому не был поставлен в производство, существовал в нескольких опытных образцах, шли заводские испытания на безопасность конструкции в условиях горной местности с жарким климатом и на Крайнем Севере.

Я опоздал. Я стоял в пустом коридоре, наполненном сквозняками, до меня долетал характерный голос доцента Горкина. Надо было решаться, входить или не входить. Я решил обождать.

— Позвольте со вступления? Тише, товарищи! Тише… Конечно, я не дизелист, мне по карбюраторным аппаратам ловчей, но как человек, имеющий некоторое отношение к двигателям внутреннего сгорания… — доносилось из-за двери.

— Давайте без скромности.

— Что значит — без скромности? Без скромности, значит — без совести?

— Без лишней скромности, Алексей Митрофанович.

— Лишней не лишней, это, согласитесь, трудно понять. А в такой инженерной конструкции, как автомобиль, все должно быть ясно. Механизм должен быть красивым, иначе он работать не станет. Просто не станет, и все. Красота конструкции — понятие объективное. У Емели, как вы знаете, печка поехала, но он напрямую был связан с силами инфернальными, ему щучье веленье помогало. Так вот, я к тому подхожу, что, если дорогой докладчик подтвердит нам торжественно, что у них на их уважаемой фирме имеются подобные прямые контакты, я обеими руками за их модель, а коль нет, то позвольте высказать ряд замечаний…

Я вошел, не обратив на себя внимания, если не считать нескольких повернувшихся было в мою сторону голов, сел с краю.

Алексей Митрофанович Горкин оказался грузным, высоким мужчиной, одетым подчеркнуто небрежно, как, видимо, испокон одеваются люди, занятые ремеслом, — металлом, деревом, тестом, кожей… — знающие свою настоящую непростую цену, а потому не спешащие привлекать к себе внимания, когда оно по одежке. Это не для нас. На нем был узкий импортный пиджачок, не сходящийся на пузе, короткие мятые брючки, в которых ловчей всего «бегать от долгов», растоптанные башмаки непонятного цвета, но, сразу видно, удобные, очень по времени, как раз на осенне-весеннюю грязь.

Он, сутулясь, стоял у доски, на которой висели схемы и чертежи, не спеша достал очки, надел, поправил заушины, по-детски почмокал губами и наконец изрек, как отрезал:

— Посмотрим компоновку. Меня все это не убеждает. Некрасиво. Знаю, скажете у «катерпиллера» так, у «камминса»… Но позвольте, там допуски другие, другой металл, другое литье. Кто у вас двигатель делать будет? Ярцево? Так я понимаю? Новый завод, в чистом поле сооруженный, и вы такую культуру на сборке двигателей обеспечите там, на новом предприятии, традиций своих не имеющих и квалификации? Что мы, действительно, всё на чудо да на чудо надеемся! Вам те же материалы, что «катерпиллеру» и «камминсу» дадут? Получите вы их?

— А вы, собственно, Алексей Митрофанович, против чего возражаете?

— Я?

— Вы.

— А я не возражаю, я настаиваю, что реальности надо в глаза смотреть. Дизель — сложная вещь, в производстве тяжел и в эксплуатации не сахар, но это уже другой разговор.

При этих словах началось то, к чему Алексей Митрофанович по всей видимости привык, был подготовлен самой судьбой, а потому только расправил плечи и глубже вобрал воздух. Легкий шум зала между тем перешел в волнение, и теперь Горкин стоял готовый к бою насмерть, как тот неизвестный солдат, поднимающийся из своего не в полный рост отрытого окопа навстречу жарко и чадно дымящему танку. Волосы слиплись у него на лбу, руки дрожали.

— Ваш грузовик по плохим дорогам не пойдет, а хорошие превратит в плохие. Понимаю, увеличить грузоподъемность — вещь показушная. «Мы делаем шаг по пути…» Да никакого шага по пути мы не делаем! Мы нарушаем долговременную структуру! Есть нормы предельных осевых нагрузок, надо ли их превышать? А ну, как карьерный БелАЗ пойдет по асфальту городскому? Он его мигом в мелкие трещины расшибет, мы этого сначала, может, и не заметим даже, но потом-то, потом за голову схватимся, когда асфальт из-под велосипеда вываливаться начнет. Надо равномерно распределять давление на кору дороги.

И по тому, как сидевшие в зале реагировали на слова непримиримого доцента, становилось ясно, речь идет о вещах наболевших. Он не просто так спорил. Он требовал ясности. Садился на место. Вскакивал, тыкал пальцем. «А это вот? А это?..» Ему отвечали. Выступали следующие докладчики, читали по бумажке, затем своими словами ссылались на Горкина: мимо пройти было уже невозможно, кивали в его сторону уважительно или, напротив, не скрывая своего отрицательного отношения. Горкин сопел, утирая лоб, лицо его багровело, он кричал с места. Его успокаивали. Призывали к порядку. Он сразу же и подчинялся. «Да, да, да…» Кивал. Покорно складывая руки на коленях. А потом снова срывался и шел в штопор.

Самый разгар страстей пришелся к перерыву. Зал разделился по крайней мере надвое, но тут объявили перерыв, двери отворились, все повалили в пустой коридор, сразу наполнив его шарканьем шагов, разгоряченным дыханием, шумом голосов, суетой.

— Только дизель! — настаивал человек с пухлым портфелем. — Прирост потребления топлива за пятилетку измеряется десятью миллионами тонн. Вот и предлагаю эти десять миллионов с обычным ежегодным потреблением сложить. Что получается? Реки и моря. Океан!

— Топливо надо экономить, а металл что? Металл не надо? Комплексно надо смотреть, Марат Иваныч. Комплексно!

Марат Иваныч плюнул и, волоча свой портфель, пошел на лестницу курить. Оттуда уже валил дым и слышались возбужденные голоса.

— Есть триединое целое: водитель — автомобиль — дорога. Но автомобили производит у нас одно ведомство, дороги строит другое. Вот существовало Министерство автомобильного транспорта и шоссейных дорог, генеральный заказчик Минавтопрома…

— И Лихачев Иван Алексеевич за рулем.

— О! Было дело, а ныне?

— Я и говорю, все должно быть завязано.

Тут же рядом сообщалось с потираньем рук доверительно и непонятно:

— Ну, взяли мы по скольку там пришлось.

— И как?

— Скверно, разумеется. Скверно. Синее пламя в ночи.

Еще где-то рассуждали об эргономике, законах наилучших сочетаний в системе человек — машина — среда, и выходило там, что кабину надо делать не просто удобной, но комфортабельной. Работа водителя автопоезда на дальних трассах одна из самых тяжелых, второе место после сборщика на конвейере держит по данным ЮНЕСКО, ну а мы?

— Мы привыкли, понимаешь, что наш чудо-богатырь — штыком. Хрена! И воевать и работать легче, когда все удобно, продумано и тебя уважают. Тогда потерь нет, и производительность тогда.

— Я считаю, — настаивал дядечка в рубашке с расстегнутым воротом и рукой, рукой отмахивал: — Каждой дороге — свой автомобиль! Многоместные автобусы, мощные трайлеры — для междугородных магистралей. Там их место. А на городские улицы давай нам небольшие, бездымные, маневренные машины. Я видеть не могу, меня всего аж трясет, когда у нас КамАЗы по Бульварному кольцу чешут. Они как киты в ручье.

Рядом, ни на кого не обращая внимания, ко всем спиной, у окна две дамы рассматривали на свет, натягивали на кулак тонкие чулки, вынутые из прозрачного экзотического конверта.

— Я когда в Болгарии жила, — говорила одна мягко, облокачиваясь о подоконник, — сразу как три пары заделаю, потом носишь, поедут не поедут, не думаешь..

— Эти не поедут, — отвечала подруга и спрашивала явно риторически: — Как думаешь, Соня, на ноге хорошо смотреться будут? — И вся была в нетерпении, как скаковая лошадка перед стартом, и ноги ее двигались под серой мягкой юбкой. Ей не до автомобилей было. Какие там грузовики! Какие долгосрочные проблемы!

Какой-то веселый дядечка, явно командированный, кивнул в их сторону и весело прошептал, наклонившись ко мне:

— Сто раз говорено, баб у технические вузы принимать низя!

Я увидел Горкина, подошел, он сразу догадался, что я от Станислава Антоновича, оставил своих собеседников, уже плотно обступивших его, взял меня под руку, задвинул в угол.

— А собственно, что вас интересует? — спросил для начала, пристально рассматривая мой галстук и явно не одобряя его, и так, и эдак щурился, будто хотел сказать: «Однако носят люди… Стыд!»

Я объяснил, что пришло письмо. Сначала — одно, потом — другое. Он слушал, насупясь, покачивая тяжелым подбородком, ему с первых слов сразу все было понятным, я зря тратил время. Но он меня не перебивал, не торопил, стоял, тяжело переступая с ноги на ногу.

— Конечно, Виталий Афанасьевич был человеком глубокоодаренным (Виталий Афанасьевич — это Яковлев, я первый раз услышал его отчество). Он был настоящим инженером. Знаете, от бога, — вздохнул Горкин. — Нам его не хватает. А то, что ему нафталин да марганцовку приписывают, так это с чужих слов. Пустой звон по бочке. Плюньте. Слышали, говорил, а может, он шутя это все говорил, в порядке бреда или еще как? Откуда мы знаем? Игнорируйте. Его форкамерный двигатель в свое время интересовал. Такая конструкция. Он ядовитые окислы азота собирался на нет свести, а СО дожигать, сделать воздух городов чистым. Ну да, он вроде даже модель построил, коллегам показывал, оптимально у него все выходило, я справки наведу, так что вы в курсе окажетесь, однако время дайте. Это мы все выясним.

Говорил он неторопливо, но, поскольку был знаменит, его отрывали: то по плечу похлопывали дружески, то издали ему кивали, и он отвечал, то руку пожимали, проходя мимо, потом вдруг подлетел к нам мужичонка неопределенных лет, верткий, с рыжими ресницами, сунул Алексею Митрофановичу в бок:

— Ну что, отец, шебутишь?

— Шебучу.

— Ну и давай шебути. Простите, где я вас, мил человек, мог видеть? — неожиданно обратился он ко мне. — Вы, случаем, не из отдела надежности?

Когда человек показывает такую осведомленность, это скорей всего несерьезно. И я, не моргнув, отвечал: «Вы ошиблись». Это его обескуражило, но ненадолго.

— Фамилия Кузяев вам знакома?

— Нет, — беззаботно отвечал я, ибо рыжий человек не показался мне. И он ушел, поняв, что контакта не возникает: у нас с доцентом Горкиным деловой разговор, а потому мешать нам не стоит.

— Булыков Яковлева знал. Вы из этого исходите. Линию стройте. Мог украсть? — не знаю. Они вместе учились, кто там у кого мог идею свистнуть, сказать невозможно, но Яковлев — трудяга, а этот — на инженерном нашем поприще пуп рвать не станет. Трое их было в институте дружков — Виталька, Олег Булыков и девушка одна какая-то, подружка их, как звали — забыл. Поинтересуйтесь, раз у вас такой интерес. Яковлев про нее рассказывал, он вообще студенчество свое, альму матер, часто вспоминал, это ведь для одних, которые порхают, — обязаловка, для других — пора золотая, невозвратная, незабываемая. Он часто разговор на прошлое переводил. Может, тогда уж идея у него возникла, потом он ее только развивал, как-то там дорабатывал и, значит, двигал, как мог. Тоже не знаю. Я вам, все обстоятельства выяснив, смогу быть полезен, а сейчас я пас, польза от меня минимальная. Надо его сокурсников, сослуживцев искать, расспрашивать. — Перерыв кончился. — Вы на обсуждение не останетесь? — спросил он. — Тогда до встречи. Зовут.

Я спустился вниз. В вестибюле у щита с прикнопленными листками объявлений о готовящейся экскурсии во Владимир — Суздаль, о том, что по пятницам на втором этаже начинает работать приемный пункт химчистки, о том, что кто-то утерял ключи и просит нашедшего позвонить по телефону, стоял тот самый с рыжими ресницами, увидев меня, шагнул навстречу.

— И все-таки, товарищ дорогой, где ж я вас видел?

— Не знаю, — твердо сказал я, намереваясь проскользнуть мимо.

— Нет, нет, вы постойте. Сейчас мы вас вычислим. Гляжу, лицо знакомое. Я, как тот швейцар в Монте-Карло, прожив на белом свете сорок четыре календарных года, помню в лицо всех, с кем когда-либо встречался. Так, так…

Я стоял, разглядывая объявления за его спиной, а он вычислял меня.

— А не мог ли я… на Московском автомобильном… вспомнил! У Кузяева? Ну, у отца нашего Игоря. Будем знакомы — Яхневич Аркадий Федорович, враг воды сырой.

Он крепко пожал мою руку, при этом на лице его, густо усыпанном веснушками, изобразилась улыбка, скорей выжидательная, чем приветливая. А вычислил он меня правильно, можно было поговорить, поинтересоваться, как Игорь, но я спешил и еще не предполагал, что встреча с Аркадием Федоровичем произошла совсем не случайно.

Он метнулся в сторону, где, облокотившись о полированный прилавок, дремали, тихо переговариваясь, два ветерана-гардеробщика. Он предполагал, что я последую за ним, но мой плащ лежал у меня в машине на заднем сиденье, я как можно приветливей попрощался, поднял руку: «До скорой встречи, Аркадий Федорович», — и вышел на улицу, и уже выруливая со служебной стоянки, увидел его сквозь двойную стеклянную стену. Он стоял в вестибюле, над ним тревожно зеленым светились настенные электронные часы.

Вполне вероятно, он мог меня видеть на ЗИЛе, почему нет, подумал я. Откуда-то он знал Игорева отца, который водил меня по главному конвейеру. Потом приехал сам Игорь, шел за нами следом, спотыкаясь на каждом шагу, и восхищался, задирая голову, как в планетарии. Очень его занимали движущиеся гуськом серебристые автомобильные двигатели над защитными сетками, он наблюдал, как плыли, покачиваясь на конвейерных цепях, из корпуса в корпус, посверкивая стеклами, автомобильные кабины, тянулись колеса, чтоб в заданную минуту оказаться на месте и скатиться на пол к той позиции, где они будут установлены на ступицы… Что виделось ему в этом размеренном движении на главной сборке, не знаю, но его на лирику потянуло.

— Вот оно, мальчишки, современный Вавилон! — говорил он. — Весь этот ритм потрясает человека и уводит, уводит из реального мира в мир железа и железных законов.

Визжали электрические гайковерты. Хлопали дверцы новеньких, только что скатившихся на пол грузовиков, зеленых, бело-голубых.

— Уходим в мир Жюль Верна и Кафки, вот о чем подумать интересно: сухая цифра, современный человек, нет, просто человек и конвейер. Его ритм неукоснительный, безжалостно рациональный, стирающий всякую индивидуальность, отменяющий душу, психику живую, неповторимость, которая ему не нужна, ты тут проблему видишь?

— Вижу, — отвечал я.

— Конечно, испытания нужно проводить на крупном предприятии. У них. А то мы у себя в научном далеке, — говорил Игорь. — Ни бельмеса ты не видишь! Не видит он!

Степан Петрович, отец Игоря, не обращал внимания на наши пререкания. Шел себе впереди и на правах хозяина направлял наше внимание то влево, то вправо. В конце концов ему и безразлично было, о чем мы там говорили. Но Игоря Степаныча заносило, ему требовалась субординация. Масштаб. Расстановка каждого по местам, конвейер его на это настраивал, что ли, он задирался. Он был главным, это должны были понять про него, а там, убедившись, что поняли, он ушел бы в тень сам — тихо, смирно. Это журналистское качество в нем играло. Вторая его ипостась. Наверное, он в наш бюллетень собирался писать о том, как собирают автомобили. Как они рождаются словно из ничего. Из пустоты. В дымных сумерках, пронизанных ослепительными кляксами электросварки, в одном месте — кабина, в другом — мотор, в третьем — рама уже с отверстиями для всех сосудистых хитросплетений — электрических, бензиновых, тормозных; с прокладками для крепежных болтов, с буксирными рогатыми крюками, со всем, что было рассчитано до рождения и возникло потом по законам неумолимой эволюции в процессе автомобильного отбора, на дорогах, в пути, где тоже беспощадно выживает сильнейший.

— Колесный мир — свой мир, — бубнил Игорь. Ему широкие обобщения требовались. Мир был оркестрован токарным скрежетом, слесарным скрипом, напоен теплотой и липкостью машинного масла. В походке Игоря появлялось что-то шаркающее. Он медленно загорался. Его захлестывала иная стихия.

С ним случалось такое не каждый раз. Но иногда ему можно было простить, когда тема неожиданно открывала скрытый с первого взгляда смысл, и логика вещей трудно вела к открытию этого смысла. Тогда ему нужно было загореться. Поплевать на руки. Начать копать. Докопаться. Додуматься. Понять. И поставить точку. И остыть. Ему многое можно было простить. Ладно.

Вернувшись с обсуждения, я застал Игоря за рабочим столом. Мой Кузяев перебирал картонные карточки, при этом делал быстрые пометки в своем блокноте. Он занимался судьбой изобретения инженера Яковлева, шел своим путем: уже съездил на филиал, побывал у Булыкова, уже побеседовал с его сотрудниками, уже на каждого завел картонную карточку, выписал туда фамилию, имя, отчество; образование — что, когда, где кончил; национальность; внешние данные — на тот случай, если соберется писать статью — ох уж этот наш бюллетень! — и материал потребует деталей; а ниже — бисерным почерком ответы на одни и те же вопросы, которые он ровным голосом предлагал своим собеседникам. Такая у него была метода, открывавшая неожиданные возможности: сколько людей — столько мнений, у каждого — свое отношение, характер, темперамент — вот тебе уже начало спора! И ты как верховный судия в буклях до пояса, в бархатном камзоле, обсыпанном табачным пеплом, не спеша вершишь нелицеприятный суд, мелкими шажками в тяжелых тупоносых башмаках с латунными пряжками добираясь до истины.

— Ну, узрел что-нибудь? — встретил он меня, не поднимая головы.

— Пока ясности мало, — отвечал я осторожно.

Он окинул меня холодным начальственным взглядом, вздохнул с натягом, покряхтел, как Виктор Александрович, заместитель директора. «У него был пример для подражания», — с раздражением подумал я.

— Полдня мотаешься неизвестно где… Слушай сюда. Изобретение Яковлева — это не просто двадцать тысяч вознаграждения, два рубля — рублями, остальное — мелочью, это свое место в науке. Памятник от благодарного человечества и все прочее с полной раскладкой по меню. Свалка уже идет, понимаешь? Глаза уже горят. Уже слетаются и клювами, клювами стучат, воронье, каждый урвать хочет свой кусок.

— Он форкамерными двигателями занимался, идея была угарный газ дожигать.

— Чего? Слышал звон… Эх ты, Алеша, Петин брат… Он предполагал использовать водород в качестве топлива!

И, поднявшись со своего рабочего кресла, Игорь Степаныч поведал мне, что в единице веса водород содержит почти в три раза больше тепловой энергии, чем все известные ископаемые топлива. Какой тут уголь! Какая нефть! Водород легко смешивается с воздухом атмосферы, прекрасно горит, при этом процессе образуются пары дистиллированной воды.

— Чисто, красиво. Ни копоти, ни дыма — вода. Водичка капает на землю, крапит дорожный асфальт — и пусть себе. Когда человечество начнет широко использовать водород в качестве топлива, а это целесообразно и на транспорте, и в промышленности, и в коммунальном хозяйстве, всецело решится важнейшая проблема современности. Если не основная. Я в новую мировую войну не шибко верю как-то. В башке не укладывается. Задача стоит — сберечь окружающую среду, это и мы и они в равной степени понимаем. И вот поэтому — водород.

— За чем же дело встало?

— У Яковлева? Он, видишь ли, добавлял к основному топливу водород, не то чтобы газ в бензин пузырил, а топливную аппаратуру разрабатывал. И там у него энергоаккумулирующие вещества — гидриды главную роль играли. С ними он все это и делал. Опыты строил. Хитро глядел, что ты!

Было совершенно ясно, про гидриды мой Игорь услышал первый раз в жизни, до этого слыхом не слыхал, толком про них ничего не знает, так же как и я, но уже весь в гидридах, в гидридных проблемах, в открытии Яковлева, будет о них говорить в буфете и дома, поскольку видит себя среди немногих, просветленным и решительным, а потому имеющим полное право выговаривать нетерпеливым тоном, морща свой аккуратный носик, оседланный тяжелыми очками:

— Прежде всего надо преодолеть стойкое наше предубеждение по поводу опасности применения водорода в качестве топлива. Вот тема золотая, к сожалению, не для нас, но я Саньке в отдел ее отдавать не хочу. Жалко. Нам ведь всем с молодых ногтей про взрыв да про взрыв гремучего газа талдычат, помарки забивают.

Встрепенувшись, он поведал про ситуацию, повторяющуюся в истории. Вспомнил, будто сам видел, поэт, когда построили Николаевскую железную дорогу, на первый рейс пассажиров совсем не нашлось. Солдат гвардейских пригнали, семеновцев да преображенцев. Ать, два — и по вагонам! Страшно было, а ну как паровоз с рельсов сойдет или, хуже того, котел у него лопнет к шутам и кипятком, брызгами летящими обварит до живого мяса? И так всегда.

— Разве потом не нашлось специалистов, профессоров да академиков, не просто колхозников из полеводческой бригады, посчитавших, что взрыв бензина в автомобильном баке — вещь очень даже реальная, оно так по их формулам выходило, и вот — настояли, чтоб впереди каждого автомобиля, было время, шел человек, размахивал красным флагом. Сегодняшние разговоры об опасности водородного взрыва эту как раз ситуацию один к одному и напоминают, — закончил Игорь Степаныч, посмотрел на меня весело, сразу растеряв всю свою начальственность. — Чувствуешь, голуба, какой расклад?

Я не чувствовал, но мне было ясно — времени зря он не терял.

При всей разнице характеров нас с моим заведующим роднило одно качество. (Или свойство?) Как-то мы выяснили про себя раз и навсегда, что ни он, ни я ни диктаторами, ни директорами солидного учреждения быть не можем. Нам заказаны должности — циркового шталмейстера, дирижера военного оркестра, судебного исполнителя… Мы оба жалостливы и не способны командовать. Мне — не нравится. А у него — не получается. «Ты боишься ответственности», — сказал Кузяев.

Помню, в армии наш старшина, прохаживаясь руки за спину, учил перед строем; «Кто умеет командовать, тот умеет подчиняться!» Если исходить из этой четкой сентенции, со мной все ясно: ни подчиняться, ни командовать я не умею.

— Ты взбрыкиваешь, — подумав, определяет Игорь. Но он тоже не умеет командовать, он суетится, поэтому мучается, переживает, борется в себе — он начальником должен быть, но все равно — кому дано? — победить своей натуры не может. Бывало, начнет строго, серьезно, как положено, решив дома, что хватит миндальничать, — нельзя коллектив распускать! — а потом заулыбается, всю его серьезность как смыло, он со всеми друг, приятель, ему интересно: «Алка, ты чего, старуха, хмурая?», «Генка, давай потреплемся!» — сам готов все сделать, сбегать, проверить, подписать, ну разве можно такому начальнику подчиняться? Да мы ж ему на голову… Он — слово, ему — десять. Он — десять, ему — сто!

— Руководить, — он вздыхает, — это как нравиться женщинам. Я лично никогда не нравился. Во мне тайны нет.

— Я думал, тебя такие глупости и не интересуют.

— Сейчас верно — меньше, а раньше чего уж, интересовали, — стыдливо признается он.

И это его неожиданное откровение заставляет меня задуматься. Я задумываюсь и понимаю, что мое тихое желание оставаться в рядовых предопределено. Не вчера и не сегодня. У меня точная дата. Раннее утро. Я иду на экзамен в четвертом классе. Во дворе нашего московского дома на Сретенском бульваре гулкая тишина. Мои шаги далеко слышно. Дворничиха тетя Поля из резиновой черной кишки поливает деревья. Брызги летят у нее из-под руки. Встает солнце. Верхние этажи освещены, ярко горят окна, а внизу темно и зябко. Тогда в четвертом классе экзамены были письменные и устные. Правильно, между прочим. И вот я иду на экзамен и все знаю. Мне бы самый трудный билет! Я готов!

Потом у меня будет много экзаменов — в школе, в полковой школе, в университете, права шоферские я получал, три раза ездил на Подкопаевский, но всего я уже никогда не знал. Мне не хватало времени. Последней ночи перед экзаменом не хватало. Я ленился. Мне было неинтересно, скучно или какие-то другие причины находились, вступали в действие, но вот выдалось мне одно такое утро, когда я все знал, и, может быть потому, вся моя жизнь приобрела иное направление.

Мама выгладила мне рубашку с длинными рукавами, как у взрослого. Рубашка висела на спинке стула у моей кровати и была еще теплая, когда я ее надевал. На мне шелковый красный галстук, тоже выглаженный, и маленького чернильного пятнышка на одном хвосте почти не заметно. У меня в рукавах запонки, как у папы. Я причесан, приглажен щеткой, во мне клокочет нетерпение, я нахожусь в состоянии абсолютной готовности. Ни с чем не сравнимое чувство, которого я уже никогда больше не испытаю. Но, пережив его однажды, я не хочу командовать. Мне понятен римский диктатор Сулла, который уверял, что тот, кто вырастит и попробует огурцы со своего огорода, тот уже никогда не захочет быть диктатором. (Это он удалился в провинцию от многотрудных государственных дел, был стар и болен. Все римляне были больны: они ели на свинцовой посуде и пили воду, подававшуюся по водопроводу, который сработали их рабы из свинцовых труб.) И совсем не в ответственности дело, это Игорь не прав, нам с Суллой не хочется вдруг или вновь оказаться на уровне, где слишком многое зависит от случая, от удачи, от того, как на тебя посмотрят, как ты посмотришь, от спортивного счастья, — это, если относиться к жизни с молодецким восторгом, допуская прессинг по всему полю; или от стечения совсем не зависящих от нас обстоятельств, если быть угрюмым пессимистом. Зачем? «Мою лопату от меня никто не отымет», — сказал мне мой шеф в мокром рудничном забое на большой-пребольшой глубине от поверхности, где мы присутствовали на испытаниях подземного автопогрузчика. Вся обстановка на него подействовала: мы оба в касках, сверху течет, ночь кромешная, только огни шахтерских ламп лучисто расплываются вдали… А накануне по институту распространились слухи, что Игоря забирают в министерство на очень высокий пост. Я спросил его: так ли это? Он ответил. Мне тогда показалось, я подумал, что у него тоже было свое утро, когда он первый раз понял, как это здорово все знать.

Однажды мы разоткровенничались. Представился случай. Устраивали легкий институтский сабантуй, среднее между банкетом и просто встречей в нерабочее время, разумеется, в складчину.

Тогда заместителем директора был у нас некто Виктор Александрович, большой специалист по таким вопросам. Он говорил, что коллектив надо сплачивать. Само собой, сплачивание предполагало присутствие горячительных напитков, коих Виктор Александрович был большой любитель. Кончил он плохо, но об этом чуть позже. Он считал, что просто так, без этого самого никакой откровенности не бывает, зато когда это самое, то все по корешам и коллектив сплачивается. У него несколько дружков было, последователей и пропагандистов его метода, так что, бывало, Виктор Александрович нетвердой походкой ходил по институтским коридорам с утра тепленький, громким голосом делал замечания уборщицам, чтоб содержали свои участки в санитарном состоянии, махал руками, гонял электриков, если обнаруживал, что где-нибудь в туалете не горит лампа, короче — генерировал энергичную деятельность.

Когда вышло постановление о борьбе с пьянством, он как-то серьезного значения этому не придал, решил — очередная кампания и продолжал все по-старому, уединялся куда-то с дружками, а затем принимался за работу.

Совершенно неожиданно на совещание к нам в институт приехал наш министр. Виктор Александрович сидел за столом президиума и тихо похрапывал, время от времени голова падала ему на грудь, и тогда в задних рядах слышалось его ровное дыхание. Виктора Александровича попытались разбудить. Вначале ничего из этого не получилось, а когда приложили чуть больше усилий, выяснилось, что он крепко пьян. Его уволили в тот же день, потом ребята встречали его в метро — он превратился в тихого, скромного служащего, в его манерах не было уже ни тени начальственности; а тогда — приближался Новый год, к Виктору Александровичу пришли с предложением, он его всецело одобрил, сам создал инициативную группу, коллектив надо было сплачивать, а потому со всех собрали деньги, по скольку там постановили, и началась суета.

Женщин отпустили на полдня приодеться. Столовую украсили гирляндами и елочными ветками. К вечеру наши дамы ходили нарядные, говорили и двигались шумно, стучали каблуками по лестницам вверх, вниз. Никто не работал. Часов в шесть сели за стол. Мы с Игорем устроились рядом, а напротив оказался Виктор Александрович, заместитель директора по общим вопросам. На какое-то время замедлив садиться, Виктор Александрович поднял над головой обе руки и, сцепив пальцы замком, приветствовал общество. Общество отвечало веселым оживлением. После чего Виктор Александрович, человек грузный, одинаково широкий в бедрах и в плечах, сел, положив на край стола перед собой пачку «Винстона», снял очки с затемненными стеклами, произнес:

— Рассаживайтесь, рассаживайтесь.

Нарастал шум и гомон:

— Мария Федоровна, да куда ж вы? Сюда, к нам, вот я и место вам держу.

— Селедушка — мечта! Плач Ярославны. Нежность…

— Зима есть зима, — усаживаясь, рассудительно объяснял младшим товарищам, окружившим его, заведующий техническим отделом Иван Филимонович, в прошлом военный летчик и ас. — Лето есть лето: море, бабы и папиросы…

Суета вилочно-тарелочная началась. Кто-то обносил всех винегретом, кто-то тянулся через стол за солеными грибками, приговаривая при этом остроумное: «Не долго мучалась старушка в преступных опытных руках». В общем, веселье разгоралось так, как оно и должно в подобных застольях.

Приближался Новый год. Желали друг другу счастья, желали, чтоб наш институт, который несмотря ни на что набирает и набирает авторитет, интересные темы разрабатывал, давал четкие рекомендации производству. И слава его гремела в автомобильном мире. Виктор Александрович достойно наклонял крепкую лобастую голову на квадратной шее, как будто все это к нему именно и относилось, шумно, с возней обнимал машинистку Нину, вроде бы случайно оказавшуюся рядом, но вот ведь — кстати и с руки. Наши электрики включили музыку, они японский сногсшибательный магнитофон принесли. Фотограф Леня, единственный, кто привел с собой жену, — такой уж он был оригинал, ну что тут попишешь, ему разрешали: художник, — залез на стул, кричал: «Тиха! Качумовский! Тиха украинская ночь. Я петь буду!» Виктор Александрович улыбался всем жаркой улыбкой, показывая тяжелое зубное золото, и вот уже в середине вечера, ближе к концу, когда они со вторым, Арнольдом Суреновичем, замом по науке, перемигнулись, пора-де уходить, он как-то рассеянно потянулся за одной бутылкой, за второй, безошибочно выбрав, которые были не начаты, а потом, вроде даже чего-то напевая под нос, одним жестом снял их под стол, твердо поставил себе под стул. Свидетели этой сцены кто отвернулся, кто сделал вид, что ровным счетом ничего не заметил, и только мой Игорь Степаныч засопел. Лицо его покрылось пепельно-алыми пятнами, губы сжались. Он посмотрел на шефа строго, но тот на его взгляд никак не отреагировал, кому-то через стол посылал приветствие, делая махательное движение пухлой ладонью. Визжала Нина. Леня со стула пел старинный романс про темно-вишневую шаль, ему уже начинали подпевать нестройно, магнитофон наигрывал что-то танцевальное, кто-то танцевал, из-за ограниченности пространства топчась на месте. И вдруг Игорь Кузяев, откинувшись, вытянул ноги, зашаркал, держась руками за край стола, жилы на его шее напряглись. Раздался дробный звук покатившихся бутылок. Виктор Александрович вздрогнул, рыпнулся под стол, но поздно.

Их глаза встретились. Мой Игорь Степаныч достойно выдержал взгляд начальства и хоть бы хны, сидел, закусывал, бледный, как Пьеро. Виктор Александрович опустил взгляд.

Потом мы шли по улице. Было темно, мокро. Сыпал колючий зимний дождь. То переставал, то запускал с новой силой. Мы шли оба нараспашку, проваливаясь в лужи, сначала по бульварам, потом почему-то оказались возле ГУМа, в проезде Сапунова, сдавленные мокрыми домами, машинами, толпой. Навстречу несли обвязанные веревками елки, подарки в картонных размокших коробках, свертки. Сигналили, мигали огнями машины. У тротуаров криво стояли грузовые троллейбусы с распахнутыми дверями, выгружали цветные телевизоры. Текло с карнизов, с проводов. Я рассказывал Игорю, как шел на экзамен в четвертом классе. Он меня понимал. Мы целовались, укрепляя совпадение наших чувств.

— Я знаю, тебе можно верить, — говорил Игорь. — Ты — мужик, ты работать любишь. Это самое главное, работать… — И рассказывал мне случай из своей жизни, историю про быка Ваську. Рос у них в деревне такой сверх всякой меры озорной бык. Сладу с ним не было. Всех пугал. И шел как-то Игорь по улице с младшими братишками, с сестренкой к крестной, а Васька этот тут как тут. Стоит, голову пригнул, глаз прищурил, присматривается и рог выставил, выжидает.

— Впору убежать — страшно, а ну как в живот-то пырнет, а? Ему что. А ребята ко мне льнут, прижались: старший брат. И я пошел, веришь, Генка. Сам думаю: я свою жизнь тебе, стерва, запросто так не отдам, драться буду и к ребятам не допущу! Жизни меня лишай, не пройдешь! И мы с ним друг на дружку уставились. Глаза у него кровавые, точно гипертонические, слеза в них никотиновая, мутная висит, ноздри дрожат. Ему меня раздавить — да что мне плюнуть. Тьфу, и все. И нет меня. — И мой шеф плюнул и продолжал: — А я иду, ребяток прикрываю, они за мной. И ты знаешь, отвернулся, паразит, дорогу уступил!

Мы никогда потом не вспоминали этот мокрый вечер, наши откровения под дождем. Быка Ваську. Экзамены в четвертом классе. На следующий день пришли к себе в отдел, все, как обычно, привет, привет, но теперь между нами возникло понимание, была близость и, может быть, уважение.

— Значит, так, — говорил Игорь, перебирая картонные карточки, исписанные его торопливым почерком, — тут все сотрудники Булыкова — Кауров, Луцык, Фертиков, Яхневич, Горбунова… Со всеми побеседовал. Люди как люди, есть с придурью, есть ничего себе. Про Яковлева только Горбунова знает и Булыков.

Молодой доктор, «гражданин при науке», произвел на Кузяева весьма сложное впечатление. Строгий. Сухой. С одной стороны, он ему даже понравился: волевой, собранный, но вывести его на чистую воду не представляет особого труда. Во-первых, тема о перспективах применения водорода в качестве автомобильного топлива вставляется в план его лаборатории сразу после смерти Яковлева. Раз. Тогда же Булыков защищает докторскую диссертацию, там есть подглавка, выяснилось, вроде бы как раз на эту самую тему. Два.

— Интересно…

— Ободрал как липку! Знаешь, Геннадий, я с ним час разговаривал, может, полтора, а спроси меня, какого цвета у него глаза — не отвечу! Все куда-то в сторону смотрит. Неспокойно ему. Всякое воровство — воровство, и, даже когда его плагиатом называют, от этого не легче! Мнется, жмется, спрашивает: «В чем, собственно, меня обвиняют на этот раз?» Обвиняют! Я — мы не обвиняем, к нам, видите, письма пришли. Я как член партбюро. «Понятно». Когда дело до денег дошло, которыми он по своему усмотрению распорядился, совсем с лица спал, даже жалко. Насчет изобретения плечами пожимает, мы, говорит, с Людой Виталика хорошо знали. С Людмилой Ивановной. Очень даже. Из себя — весь иностранец фон барон Лихтенштейн, на белых подошвах чавкает, хрустит, одорантами пахнет. «Позвольте. Разрешите. Булыков слушает». Аппарат телефонический у него — закачаешься! Кнопочный, с памятью на сто номеров. Нажимаешь, он сам соединяет, напоминает, отключает, что тебе надо. Мечта! Мой дядя Филя в одна тысяча каком-то там году в город ездил, патефон электрический первый раз увидел, радиолу, ручку крутить не нужно, само играет без завода, ну и тете нашей, Евдокии Леонтьевне, в таких же тонах, как я тебе рассказывает. «Эх, — говорит, — Дуня, лучше твоёва поет!» В общем, я Булыкова прижал. Задергался. Ты пока с его сотрудниками познакомься, погляди, погляди, кто чем дышит, я отметил, а он лично полседьмого к нам пожалует. Мы договорились. Теперь думаю, он ведь не знает, где я сижу. Они же, из филиала, почти к нам и не ездят. Ты уж будь на месте, никуда не уходи, поприсутствуй при беседе двух джентльменов. '

Игорь протянул мне стопку картонных карточек, я ушел к себе, оставив его в нетерпеливом ожидании предстоящей встречи.

Значит, их было пять. Пять участников и свидетелей. Булыков Шестой. Нужно начинать по порядку, смотреть, вычислять, что же там произошло. Кауров, Луцык, Фертиков, Яхневич, Горбунова…

Смеркалось, но было достаточно светло. По железной крыше внизу, тихо погромыхивая, расхаживали голуби. Наглая, жесткошерстная кошка, устроившись на карнизе, у самого окна, пристально смотрела на них желтым глазом. Ухо у нее подрагивало от напряжения. Совсем внизу, правыми колесами въехав на тротуар, стояла моя машина, сверху — чистая, умытая, новенькая, неясно почему выкатившаяся из потока, который как по дну ущелья шумно растекался по улице, стиснутой нависшими каменными плоскостями домов с мокрой лепниной карнизов и ржавым железом водосточных труб.

Сумерки густели постепенно. Меркло. Глуше становилось к вечеру и туманней.

Если смотреть сверху, как бежит и убегает внизу уставшее к концу дня автомобильное племя, всякой твари по паре — автобусы, троллейбусы, вон автомобильный кран, покачивая стрелой, проехал, — это умиротворяет, укрепляет сон, вполне заменяет телевизор и вроде аутогенной тренировки настраивает на философский лад: все хорошо, все в порядке, я частица потока, за тонкой скорлупой внизу такие же люди, это только кажется со стороны, что все они в своих кабинах удачливые и сильные, быстрые и решительные. На самом деле такие же они, как я, и у них такие же, как у меня, заботы и трудности. Все в порядке. Моя правая рука тяжелеет, наполняется теплом. Мое сердце бьется ровно, спокойно… Мигают желтые, белые огни, еще не яркие в вечерних сумерках, стекаются к повороту. Скрежещут тормоза, шлепает пыльная резина. Я ловлю себя на том, что хорошо бы затеряться в этом мигающем потоке. Нырнуть. Исчезнуть. Стать безымянным, — что в имени моем? — стать просто номером, участником движения, чтобы вынырнуть в другом конце города, в другом ущелье, стиснутом другими домами. Грохочет трамвай по заснеженной Мясницкой, ощущение такое, точно можно вскочить на подножку и уехать в 23-й год, чтоб самому увидеть, как оно там было. И возникнут перед тобой лица, запахи, шубы, шинели, шляпки, и проедет навстречу черный лакированный автомобиль из гаража ВСНХ с усатым серьезным шофером за рулем.

Меркнет в кабинете товарища Урываева. Профессор Брилинг стоит у окна.

Он говорит об анонимности человека за рулем. Это не так просто, это надо осознать. Отвергнуть сразу или принять. Снежный ветер несется за трамваем, крутит по ухабистой мостовой. Сапожник дядя Гриша возится у себя под лестницей. Стучит машинка в приемной. А на углу Фуркасовского переулка в зеркальной витрине за жарко начищенным медным поручнем объявление, зеленым пр золоту:

Русско-германское общество воздушных сообщений «Дерулюфт».

Воздушная линия Москва — Кенигсберг. Обслуживается самолетами типа «Фоккер-Ф-111» с закрытыми шестиместными пассажирскими каютами. Расписание — вторник, четверг, пятница. Полеты в обоих направлениях.

Вылет в 8 часов утра с аэродрома Ходынское поле. Прибытие в Кенигсберг к отходу берлинского экспресса.

Двадцать третий год. Мороз. Дворник краснолицый в холщовом переднике поверх овчинного тулупа деревянной лопатой соскребает снег с тротуара и скидывает на заледенелую мостовую, затоптанную, заезженную, так что снег не белый, а серый от золы и желтый от обильных отходов гужевого транспорта.

Проехал трамвай. На крыше мотается веревка, съезжает набок. Прошли две фифочки с красными носиками, обе в белых фетровых ботиках. Дворник глядит им вслед, опершись на лопату. Что творят? Николай Романович отходит от окна.

— Это надо принять или остановить, — говорит он. — Остановить и не начинать вовсе. Пусть тогда — лошадь!

— Отец родной, Николай Романович, ну ведь так же нельзя. Помилуйте, профессор вы наш дорогой. Оно бы хорошо в рай, да грехи не позволяют. Что вы предлагаете?

— Широкую автомобилизацию всей жизни! И только так. В России проблема механического транспорта до сего времени продолжает оставаться неразрешенной оттого и главным образом оттого, что ее не удается связать с интересами широких кругов населения.

— А я о чем? — пробует вмешаться Урываев и встает из-за стола. — А я про что талдычу? Трудности кругом! Лошадь, она ж против мотора не попрет. Никак. А средств завод автомобильный, если строить его, как вы же и советуете, требует огромных. Где взять?

— Не поняли вы меня! — сердился профессор Брилинг, свежий, красивый в шоферской кожаной куртке с вечным пером в кармане. —Завод — то особый разговор, я сейчас — о другом. Вплоть до минувшей войны проблема механического транспорта продолжала пребывать у нас в зачаточном состоянии. И не потому только, что автомобилей было мало, в какой-то момент их вдруг стало много: понакупались на золото везде, где было можно, и союзники давали в кредит, надеясь, что после победоносного окончания войны с ними расплатятся. Но к автомобилю нужен шофер, нужен механик, слесарь, нужна дорога. А этого ничего и не было. Проблема техническая не была завязана социально. Так-то! Затраченные колоссальные средства ушли не на нужды, на которые предназначались. Страна оказалась обладательницей многих тысяч единиц механического транспорта, купленных за границей, при полной, я подчеркиваю, полной неподготовленности населения к таким прогрессивным средствам передвижения, как автомобиль. Все это повело к дальнейшему разрушению и исчезновению сохранившегося после войны подвижного состава.

— Разруха! Это разруха. Тут ведь как оно, сами знаете, Николай Романович. Мы к савраске привыкшие. Оно ясно, зубами супонь не затянешь, а голыми руками разве автомобиль получается? Будем потихоньку покупать, свои автозаводы государственные на ноги ставить в Москве да вот в Ярославле, а там силы нарастим, глядишь, и свои конструкции предложим. Разруха… Начнем автомобили делать. Вы, Николай Романович, мужик сурьезный, но многого не учитываете или понимаете, но не до конца. Не с автомобиля надо начинать.

— А я говорю, с автомобиля! С него, голубчик. Только он хозяйство может поднять. И поднимет. Время бы не пропустить!

— Я говорю, я говорю… Ты не говори, ты формулируй, что предлагаешь! — взорвался Урываев.

— Не страшно отставать на год, на два, на двадцать лет, страшно отставать навсегда! Мы крестьянская страна, верно, у нас в четырнадцатом году перед империалистической войной по регистрационным цифрам тридцать два миллиона лошадей было, это третья часть всех лошадей планеты! Сейчас — порядка двадцати миллионов, такое стадо держим приличное, и ведь авторитетные голоса раздаются, может, обойдемся без мотора? Может, так-то оно проще? Привыкшие все. Опять же дорог нет, на всю Расею тридцать пять моторных и паровых катков, десять тракторов да двадцать три камнедробилки, вот и чини дороги, прокладывай от финских хладных скал до туркестанских песков.

— Без дороги автомобиль не пойдет.

— Без дороги и без человека, для которого мотор не только армейская специальность, а каждодневное дело! Нужен не просто шофер-отец, но шофер-внук, для которого с самого начала все это не в диковинку. Он рос в среде, где автомобиль как лошадь. Отец, дед…

— Это мы у Плеханова читали, пролетарий-отец да пролетарий-внук, однако и то понимай, что у нас слабое звено оказалось, а не в Германии, у немца, не во Франции, у француза, самые, понимаешь, автомобильные державы, а в хвосте. Тут твой Плеханов малость не разобрался. Ты чай пить будешь?

Урываев позвонил. Вошел курьер, демобилизованный красноармеец Егоров, в дверях поправил гимнастерку, пальцем обсунул ремень, собрал все складочки за спину, взял руки по швам.

— Ты вот что, Федя, — ласково обратился к нему Урываев, — сделай нам пару чая. Профессору, значит, послаще, а мне — покрепче.

Урываев подмигнул, Егоров улыбнулся во весь рот и исчез, сделав налево кругом.

— Николай Романович, я тебя поддержу. В Военно-транспортном управлении РККА ребята головастые, поймут, в Наркомпуть в Центральное управление местного транспорта вместе съездим, сдвинем колесо с мертвой точки, чтоб, значит, единое мнение было по вопросу. У всех одно. Никто не отрицает, нужна широкая агитация за автомобиль, но ведь и другие надо задачи решать. Государственно зри, в корень.

— Надо привлечь к работе тысячи энтузиастов. Если мы хотим стать автомобильной страной, а мы обязаны стать автомобильной, мы должны четко понимать, что тут нельзя свернуть в сторону, что движение имеет только одно направление, и не влево, чтоб отдохнуть, и не вправо, чтоб поразмыслить под кустиком, свернуть не можно. Только — вперед! Это как крокодил идет с распахнутой пастью.

— Идет и плачет.

— Может, и плачет, но идет. Ни остановиться, ни свернуть он не может. Новое дело надо начинать широко и смело, а не то чтобы исподтишка. Как бы оно не промахнуться. Пятак жалеючи по-крестьянски, будто машина из пирогов сделана, калачом заперта, блином прикрыта.

По Мясницкой гремят трамваи, вверх — к Красным воротам, и вниз — к Лубянской площади. Пахнет жареным тестом из пышечной «Поляков и Константин», там над дверью подтаивает снег и, спрятанная в стеклянный белый шар, горит неяркая электрическая лампочка, а на углу Фуркасовского в витрине зеленым по золоту сообщается о регулярных полетах в Кенигсберг.

— Садись, Николай Романович, будем пить чай.

— Человек за рулем анонимен. Он проехал, и я не увидел его лица. Он одно целое со своей машиной. На это время понадобится, чтоб осознать двуединство нерасторжимое: человек — машина. А у нас жеребенок с паровозом наперегонки бегает, мы в турбине душу хотим увидеть. Нет у нее души! Коэффициент полезного действия у нее есть. Из этого исходить надо.

— Осознаем.

Двадцать третий год. ВТУ РККА, ЦУМТ НКПС, ЦУГАЗ, Автотрест, автомобили, автомобили, автомобильные проблемы… Там начало, или раньше надо заглядывать?

Итого, их пять. Кауров, Луцык, Фертиков, Яхневич, Горбунова.

Яхневич? Это какой же Яхневич, вдруг озадачило меня. Не тот ли это Яхневич, бодрый тип с рыжими ресницами, который полез знакомиться, когда я стоял с доцентом Горкиным и мы разговаривали о Яковлеве? Да я ж ведь его знаю! Мы виделись. Именно так получается в современном научно-исследовательском учреждении: сотрудники встречаются в коридорах, как прохожие на улицах! То ли знакомы, то ли незнакомы. Лицо знакомое! А с какой, спрашивается, стати ему так срочно понадобилось со мной побеседовать? Что-то тут не так! Слишком много получалось совпадений, и с самого начала сюжет выстраивался: два письма, оба в общем-то об одном. Вместе учились. Умер. Украли. Концы в воду… Какая-то догадка у меня забрезжила. Не так тут что-то! «Ну да, конечно, — говорил потом' Игорь, — ты у нас ясновидец. Ты у нас понял. А я не понял. И честно говорю — не понял. Ну и что?»

Было полседьмого. Я вошел к Игорю. Он ходил по своему кабинету весь в нетерпении. Кивнул: «Садись». Позвонил вниз дежурной вахтерше, предупредил со всей серьезностью, что к нему должен подойти товарищ, профессор самых главных наук, ему надо вежливо сказать, что его ждут в 423-й комнате на четвертом этаже.

— А то, понимаешь, сидят там и будто немые, спроси — не ответят, и это у нас, где с утра до вечера слоняется по коридорам разный народ. Бу-лы-ков его фамилия, — он в трубку крикнул. — Да, да. Не ба, а бу. Бу!

— Ну я и говорю «бу». Тут записано, Булыков, — ответили ему.

— Спасибо. Записано у нее. Потом окажется, «Иванов» записано и никто не спрашивал. Работнички кругом.

Я его успокоил:

— Позвонит твой Олег Николаевич снизу, если что. Никуда не денется.

И так мы ждем до полвосьмого. Сидим, не зажигая света. Курим, беседуем ни о чем. Ровно час.

Булыков не пришел.

5

У старшего Горбунова было две мечты, и обе сбылись. Он нечасто рассказывал, но в семье знали, что в конце войны, зимой стоял их автобат в Прибалтике на берегу тихой реки Даугавы.

Собрались как-то товарищи в увольнительную, «додж — три четверти» им дали туда и назад, и поехали они весело, все вместе, в город Даугавпилс.

Там на площади сделали построение, сверили часы и разошлись по двое, по трое в разные стороны.

Вообще-то Горбунов хотел на море, но фактически по здоровью не прошел, служил водителем всю войну на «пятом-зисé».

И вот в том Даугавпилсе, в маленьком ресторанчике, куда зашел он вместе с одним шоферюгой, Митькой Козловым, на полукруглую эстраду, голым плечом раздвинув занавес, вышла женщина с тяжелым аккордеоном на ремнях. Она встряхнула головой, отбросив назад мягкие янтарные волосы, заиграла:

Я иду не по нашей земле,

Просыпается хмурое утро.

Вспоминаешь ли ты обо мне,

Дорогая моя, златокудрая…

Иван Горбунов, отодвинув от себя кружку с пивом, стал слушать. За соседним столиком офицеры-летчики, летуны, подпевали нестройно:

Здесь идут проливные дожди,

Их мелодия с детства знакома.

Дорогая, далекая, жди.

Не отдай мое счастье другому…

А за окнами в самом деле лил холодный дождь, потоками растекаясь по стеклам. Горбунов во все глаза глядел на женщину с серебряным аккордеоном, и в глазах его и в мозгу прыгали по клавишам ее сильные пальцы.

— Стелла! — кричали летчики. — Браво! Бис! Стелла! — Они подходили к эстраде, на их гимнастерках сияли ордена, все мальчишки с тяжелыми пистолетами на оттянутых поясах, и она в длинном бархатном платье с голыми плечами, гордо наклонившись, улыбалась лейтенантам, и было в ее улыбке что-то царственное, и материнское, и бесконечно женское, беззащитное.

— Да, — сказал Казаков, — барышня будет первый сорт.

А Иван Горбунов ничего не сказал. Водитель Горбунов знал, что, если вернется с войны живым, выпишет мать из деревни, поставит свой дом, свою семью и родится у него дочь, то он ее непременно назовет Стеллой.

Стелла Горбунова к музыке никаких способностей не показала. Она мечтала связать свою жизнь с биологией. Два раза поступала на биофак. Не поступила. Закончила лесотехнический институт, говорила: «Лес ведь тоже биология, причем прямая», — и работать устроилась в подмосковном лесничестве, станция Снегири.

Младшую дочь назвали Людой, Людмилой. Горбунов хотел сына, и тут он своей жене предоставил полное право распоряжаться по своему усмотрению. Жене это имя нравилось — Людочка, Мила, Люся… Но когда подошло время младшей выбирать профессию, Иван Горбунов уже определил свое решение.

У них в автобате служила майор автотракторной службы Горюнович Валентина Петровна. Однажды стоял Горбунов в карауле, часовым в автопарке, ходил с карабином взад-вперед, вдруг глядит, какой-то солдатик в кабину залез и вот рулем вертит, люфт выбирает.

— А ну! — крикнул Горбунов. — Трах, тах, тах, мать твою, вылазь, кому говорят!

Из кабины выпрыгнула Валентина Петровна. Лицо горит. Глаза злые.

— Я, товарищ боец, не трах, тах, тах, мать твою, а майор автотракторной службы Горюнович.

— Виноват, товарищ майор! Обознался.

Так вот и познакомились.

Майор оказалась женщиной решительной и знающим специалистом, чего личный состав водителей никак не ожидал, поскольку принято считать женский пол не способным к технике. Разумеется, ротные знатоки начали проверку. В каждой роте свой Левша, каждый с вывертом:

— Товарищ майор, чего-то у меня компрессии нет, полагаю, синусоиду из графика выбивает к шутам, если оно начертить.

— Товарищ майор! У меня не фурычит, ума не приложу.

— Товарищ майор автотракторной службы, а у меня не тянет, глохнет на малых оборотах.

Она выслушает, скажет:

— Открой капот. Заводи. — Послушает, наклонив голову, потом прикажет: свечу во втором цилиндре подверни, ремень натяни, бензонасос не трогай, из трамблера что прилепил туда вынь, и больше мне таких шарад не задавайте. Два наряда вне очереди. И вам — два наряда. Старшине скажите, за то, что глупые опыты проводили на боевых машинах, что уставом категорически запрещено!

Скоро майора стали уважать и побаиваться: строгий командир. И за глаза называли автотракторной Коломбиной, так вот почему-то выдумали водители. Поди пойми! Откуда Коломбина — неясность в данном вопросе. Песня была, может, поэтому:

В недалекой глухой деревушке

Коломбина с родными жила.

До семнадцати лет не гуляла,

А потом себе друга нашла.

— Видали? — она возмущалась. — Они мне загадки загадывают! Ребусы! Да я адъюнктом у Чудакова в Академии моторизации и механизации Красной Армии служила, когда вы еще небось и осоавиахимовских ускоренных курсов не кончали! Разберусь, но совет мой — не ковыряйтесь в моторах, умельцы! Не знаете — спросите, на то он и инженер рядом. И на свой взгляд заради бога ничего не усовершенствуйте. Машина рассчитана, ее не просто так делали.

Некоторые, кто посмелей, поддакивали:

— Машина, она, товарищ майор, так точно, как женщина, — любит ласку, чистоту да смазку.

Она только глазом блеснет.

— Ни машины, ни женщины умельцев не любят! — «Умелец» — это у нее вроде ругательства было. И уж кого так обзовет, хуже не надо! — Не калечьте вы мне технику! — кричит. — Что проку в ваших ковыряниях, когда после этого все вдесятеро прежнего ломается. И бензина-то вы жрете сверх всякой меры, и запчастей на вас не напасешься.

А ведь военное время водительскую душу при всем при том тешило. Чего уж… Сколько по обочинам, по дорогам разбитых машин натыкано! Иномарки и наши стоят. На сиденьях снег. Легковушки, бронетранспортеры, тягачи… Отвалил в сторону, тормози, трофейничай на всю железку. Однажды в пустом «опеле», залитом кровью, Иван Горбунов нашел генеральскую фуражку. Ну это так, неглавное. Главное — любые детали снимай. А потом, глядишь, одно заменил, другое подделал — шибче всех поехал. Самому приятно, и друзья — со всем нашим уважением. Однако тут нужна осторожность: просто водители плохо знают технику, на которой ездят, это Горбунов давно понял. Это все разговоры, мол, инженеры думали, думали, головы ломали, а тут наш-от паренек такое отчубучил, сварил, сварганил, — так сами водители не верят. Только разве на душе теплей, вроде опять нас хвалят. Ум, ведь он, сказано, с придурью должен быть.

Ей слово «деталь» не нравилось.

— Немецкое слово, — сердилась, — «ди тайль», а по-русски надо говорить — «часть».

— «Кучер» — тоже немецкое слово, а какой русский не любит быстрой езды? — ей капитан возражал. — Zum Teil[2] — это только так, Валентина Петровна.

— После войны разберемся.

Вот и весь разговор, но именно она, майор Горюнович, была главной причиной того, что Иван Горбунов с некоторых пор заимел высокое понятие о инженерном звании. И, случалось, вспыхнет среди водителей спор, кто главней для народного хозяйства, кто первейшую роль играет в нашем обществе, водитель или инженер, сердился: «Кто главней? Кто главней? Да никто не главней! Работы разные…» И майора своего вспоминал с большим уважением.

Когда младшая дочь закончила школу и встал вопрос, что дальше делать, куда идти, в институт или учеником продавца в Первомайский универмаг, как настойчиво советовала школьная подруга Ритуся, Иван Горбунов, чувствуя ответственность минуты, подсел к дочке, большой черствой ладонью погладил девичье плечо. Испугавшись мягкости ее кожи, сглатывая комок и явно ощущая, как его душа, пропахшая бензином, падает в воздушную яму, сказал, но так, чтоб никаких жалостливых ноток в его голосе не чувствовалось, не надо этого:

— Теперь, Люся, мой тебе совет… Как папа… Как твой отец, значит, в Высшее техническое училище пойдешь, в Бауманское. Там у меня фронтовой друг, наш помпотех, в профессорах. Профессором работает. Вот телефон, держи. Позвонишь, она тебе все расскажет, Валентина Петровна. Скажешь, я — Ванина дочка. Горбунова.

И стала Люся Горбунова студенткой конструкторско-механического факультета, одна девушка в группе. Потом, на третьем курсе, еще одна появилась, тоже Люся, Люся Кораблева, синий чулок из Ленинграда. «Я по гусеничным машинам пойду, — говорила. — Хочу танки строить. У меня задумка есть». Она была отличницей и на Горбунову смотрела снисходительно: «Тебе, чтоб инженером стать, прежде всего надо вот эти клипсики, бантики поснимать и поведение свое в корне пересмотреть. Так нельзя! Или ты думаешь, никто не знает, что тебе Виталька Яковлев гидравлику делал?» Кораблева по распределению уехала в Харьков. Больше о ней Людмила Ивановна не слышала, спрашивала ребят, все пожимали плечами, наверное, вышла она замуж и переменила фамилию.

Самой колоритной фигурой у них в группе был, конечно, Яковлев. Зимой и летом в байковом лыжном костюме, в китайских кедах на шерстяной носок, он являл собой тот тип студента, для которого учеба одновременно игра и весьма серьезное дело. Он все предметы изучал с равным стараньем, считая одни интересными, другие полезными для общего развития. Ничего лишнего.

Познакомились они в чертежке. До этого она его видела, но как-то он не запомнился. Просто мальчик из их группы. Еще один.

Это зимой случилось. Утро выдалось зябкое. Она чертила эпюру, первое задание по начертательной геометрии, а за спиной сопел Витасик и тоже чертил, чертил, старался вовсю. Время от времени он выходил в коридор, там на лестнице курил сигареты «Памир» и возвращался, близко проходя мимо, обдавая табачным перегаром.

У нее ничего не получалось. Она нервничала. Скалывала лист, накалывала новый. Кнопки ломались. Снова чертила рамку, штамп, заглядывая в задание, определяла свои точки, где они у нее лежат, по оси абсцисс, по оси ординат, и снова у нее все путалось, мусолилось. Ничего не выходило! У нее была плохая графика.

Часа через полтора Витасик наклонился к ней, посмотрел внимательно, она глаза на него подняла: что надо?

— Ты торопишься, — сказал он. — Я за тобой наблюдал.

— А тебе какое дело? — сказала она, окинув его ледяным взглядом. — За собой наблюдай.

— Я помочь хочу.

— Себе помогай.

Он, кажется, не обратил внимания, что она сказала и как, совсем не обиделся, стянул лист со своего стола.

— Смотри.

Она взглянула. Это было ее задание! Ее точки. Все вычерчено аккуратно, четко. Все готово, только фамилию подписать.

— Спасибо.

Домой они возвращались вместе. Ехали трамваем до «Бауманской», она, счастливая, держала в руке свернутый в тугую трубку чертеж, первое свое задание. Как гора с плеч! А рядом, ухватившись за поручень, стоял Яковлев и рассказывал ей про циркуляцию мощности — эффект, наблюдаемый при эксплуатации колесных машин.

Булыков появился позже. Он первый семестр был вообще незаметным, тихим, держался всегда в тени, точно присматривался и про себя решал, стоит ли возникать. И возник совершенно неожиданно, но на курсовом уровне, выступив на комсомольском собрании с такой, помнится, подготовленной речью, что все тут же решили, чего искать — вот он наш вождь. И стал Олег общественным руководителем, двинул по этой линии. Дальше — больше, сразу весь в делах, походочка торопливая, мелкими шажками, всегда чистенький, деловой, бочком, бочком — и в дамках.

Как-то он увязался провожать ее, она согласилась из любопытства, чтоб вблизи рассмотреть, что за человек такой Булыков Олег. Оказалось, ничего. Умный парень. Шиллера по-немецки читал. Так вот и получилось само собой, что стали ходить они втроем, три дружка: Люся Горбунова, Витасик Яковлев и Олежек Булыков.

— Воли нет, — говорил Булыков, — просто борются два желания. В конце концов одно побеждает. Я всегда был безвольным. Не знаю, как вы. Но мне очень хотелось, чтоб все было красиво.

— Экстремальные условия хороши в теоретических построениях, в жизни они не годятся, — умно отвечал Яковлев, а она слушала, понимала: это все из-за нее. Она — главная в их маленькой компании: у Яковлева с Булыковым ничего общего не просматривалось — совсем разные люди, и она тихо гордилась своей над ними женской властью, но не командовала, всегда по серединке шла, взяв под руки обоих своих кавалеров.

Они бродили по Яузе, по Рубцовской набережной, по тихим переулкам от Слободского дворца к Лефортовскому, прыгали на горбатых яузских мостиках веселые, как котята, жевали горячие пирожки в Измайлове. Смеялись. Иногда приходили к ней домой. Но редко. Она стеснялась отца, его темных рук, будто налитых свинцовой тяжестью, крупных, выпуклых ногтей, несмываемых следов машинного масла, стеснялась, как он ходит, раскидывая ноги, как сидит за столом, широко расставив локти, и ест, тяжело орудуя ложкой, стеснялась его какой-то, непонятной тогда, виноватой улыбки, которая появлялась на его лице, когда он знакомился с ее мальчиками, и того, что он у нее просто шофер, работает на автозаводе, а не где-нибудь в конструкторском бюро главным инженером проекта — ГИПом или — начальником главка в министерстве, как отец Булыкова. Тут виноваты были мама с бабушкой Линой, они обе считали отца не парой. «И в дом взяли, и жить-то по-человечески научили, культуру показали, — причитала бабушка Лина, — а все равно колхозник, деревня деревней». Бабушка была совсем старенькой, что с нее взять. Но мама тоже часто вздыхала по тому же поводу, она бухгалтером работала в ЦДРИ, каждый день встречалась с артистами, с режиссерами, много знала про их жизнь, непохожую, другую. Сравнивала.

— Эх, Ваня, Ваня, — выговаривала печальным голосом, — да если б не война, разве я б за тебя вышла? О чем разговор… Все мои молодые люди в Восточной Пруссии лежат. Кавалеры мои.

Мама, суетливая, беспокойная, жила в своем выдуманном мире. Все из себя чего-то строила. Пересыпала нафталином ощипанную свою черно-бурую лису, которая будто бы все дорожала и дорожала год от года. Шила, перешивала платья, засиживаясь за полночь у своего ножного «зингера», и, когда подруги-сослуживицы спрашивали, кто это так хорошо ей сшил, отвечала, тряхнув крашеными кудельками, нимало не смущаясь: «А, это все Нина Петровна». Будто была у нее своя портниха, какая-то Нина Петровна, которая киношников обшивает и писательских жен.

Отец относился к маме, ко всем ее причудам серьезно. Он видел в ней что-то, чего другие не видели, ценил, любил ее за то никому неведомое, что искал и, как надо думать, нашел именно у нее.

— Ты маму слушайся. Мама женщина умная, — говорил. — Она, может, не такая, как все, верно, но это ее собственное личное право, и мы тут грубо вмешиваться не должны.

С годами она поняла, что отец был очень и очень непростым человеком и все то, самое главное, что было у них дома, шло от него, от его неторопливой манеры говорить, рассуждать, принимать решение.

Он любил приводить домой друзей. Друзья долго, старательно вытирали ноги в передней, притихшие садились за стол, пряча руки под скатерть, мама наряжалась, выходила вся из себя, вся задумчивая, рассеянная, сидела с отцовскими друзьями. А они не сразу смелели, и начинались бесконечные разговоры, то легко, как но асфальту, то медленно, трудно, будто по проселку, по ухабам, по грязи — про километраж к концу месяца, про пережог горючего, про то, что ОРУД ГАИ права большие заимел, как что — водитель виноват, только что уши не колют, а так — все; про дальние межобластные рейсы, про то, как водителю в пути у нас буквально негде ни голову на ночь приклонить, ни, извините, пожрать; про этилированный бензин, от которого случаются отравления и первое ощущение тогда возникает, будто волос в рот попал, путается на нёбе, а потом — слепнешь.

Отец и друзей себе выбирал похожих на себя. Все они были неторопливые, обстоятельные, легкомысленных не уважали. Если хотели про кого сказать, что человек несерьезный, говорили — таксист. Поминали Лихачева Ивана Алексеевича, называли хозяином и выясняли во всех подробностях, как его в свое время с директоров сняли; уважали Липгарта Андрея Александровича — голова! — вот кто в автомобильных делах крепко шурупит; Чудаков — была им известна и такая фамилия, и про Грачева Виталия Александровича говорили, фронтовой его вездеход ГАЗ-61, на котором маршал Жуков ездил, предпочитая всем иномаркам, хвалили. Ходкая была машинка, все четыре — ведущие.

Иногда отец брал баян, поставив на колени, вздыхал, стряхивал пыль, отнекивался: «Да уж чего играть-то?.. Давно в руки не брал…» И после долгих уговоров, обведя всех рассеянным взглядом, начинал «Раскинулось море широко» или «На позицию девушка». Дядя Леша, отцов друг, просил — «шоферскую», и тогда совсем не сразу, опять же поломавшись, отец играл грустную песню про Чуйский тракт, про то, как служили в тех дальних краях два шофера — Коля на тяжелом АМО и Рая — на быстром «форде», и как они поспорили, кто кого перегонит, и там:

На повороте машины сравнялись,

Коля Раи лицо увидал,

Увидал ее, крикнул ей: «Рая!»

И на миг позабыл про штурвал.

Тяжелая АМО, срывая камни, летела под откос, и в последних словах бесхитростной шоферской песни, которую потом Людмила Ивановна Горбунова ни разу не слышала ни по радио, ни в застолье, пелось:

На могилу поставили фары,

Перед ними — разбитый штурвал.

Мама, к тому времени заметно растеряв свою спесь, печально вздыхала, бабушка, присмиревшая, тихая, маленькая, как мышка, сидела в уголке, бабушкино лицо казалось печальным.

Став инженером, проработав несколько лет, узнав какие-то серьезные вещи о Лихачеве, академике Чудакове, конструкторах Фиттермане, Липгарте, Грачеве, Людмила Ивановна ловила себя на том, что в общем-то при всей своей наивности отцовские оценки оказались правильными и зря она стеснялась вспомнить вслух то, что запомнила с детства. Это как в кругосветном путешествии: отплываешь за истиной, а потом возвращаешься туда, откуда начал.

Лихачев был хозяином. Липгарт — выдающимся автомобильным конструктором. Может быть, даже самым знаменитым из всех. По крайней мере, его-то знали повсюду, и в каждой автобазе, в гаражных дымных сумерках, в подсобках, пропахших бензином и пыльной резиной, вспоминали его имя с уважением. О Грачеве она слышала меньше, он внедорожными машинами занимался, его слава на фронтовых дорогах начиналась. А когда первый раз увидела Бориса Михайловича Фиттермана, быстрого, с длинным, носатым лицом, знаменитого конструктора, который, по его же словам, конструировал все в диапазоне от тяжелого артиллерийского тягача до предметов домашнего обихода, вроде машинки для завивки ресниц, то не могла отделаться от ощущения, что давно знает его.

Он выступал тогда перед ними, студентами, и говорил, что автомобиль совершил революцию не только индустриальную, — если б так! — став самым массовым предметом машинного производства за всю историю техники от каменного топора до наших дней, автомобиль потребовал прецизионной точности, какая в доавтомобильные времена никому и не снилась. Да и не нужна была в пути на ямских пыльных дорогах, по булыжнику уездных партикулярных городов, сонно дремавших под самоварный дым по палисадам, в сиреневых, в черемуховых кущах, за прудом, подернутым тяжелой зеленой ряской, на столичных плац-парадах под флейту, под барабан, — зачем? Заменяемость деталей, точное соответствие эталону — не названные еще проблемы. Неведомые, ждущие часа своего. Люда Горбунова старалась представить себе доавтомобильные времена и не могла. Все равно у нее получалось, что Максим Максимович ездил на автобусе, а Печорин — на такси. И Ларины, отправляясь с бородатым форейтором из деревни в Москву, только до станции, до какого-то там пункта добирались конным обозом, а там дальше, конечно, были автомобили. Стояли, ждали на площади. Дымили, и сизый дым растекался по колдобинам. Весь скарб перегружали. Ругались возчики в подшитых валенках; мужики-носильщики, подставив плечо, поднимали тяжелые, завернутые в рогожу сундуки; лаяли собаки, путались в ногах; гудели моторы, и дамы в широких робронах наводили на всю эту кутерьму лорнеты. Смотрели сквозь ветровое стекло, по которому ходили вверх-вниз щетки, смахивая колючий снег. Светофоров тогда не было, а регулировщики были. Это непременно! Это она точно себе представляла, как стоит на перекрестке регулировщик с поднятым жезлом и «алмазной пылью серебрится его бобровый воротник…». Ее историческому чувству как-то особенно льстило, что прошлое для нее было неотделимо от настоящего. Она ясно представляла себе те колеистые дороги с полосатыми верстами вместо километровых столбов, сугробы по обочинам, лица, руки, глаза тех людей, игру линий, сочетание колеров, блеск и виртуозность автомобильного дизайна онегинской поры. А почему так, объяснить не могла.

Яковлев смеялся: «Ну и фантазерка же ты, Люська. У тебя фантазия, я тебе скажу, выше всякой меры!» И став серьезным, рассуждал о том, что автомобиль не просто потребовал новой точности в металлообработке, новых дорог, нового понимания времени, бережного к себе отношения, но — многомиллионной армии грамотных людей, оторвав их от земли, от крестьянства, от привычной жизни на земле. Он это понимал.

Отец, бывало, закидывал голову в своем московском дворе и, опустив на асфальт авоську с магазинной картошкой, вздыхал, что давно дождичка хорошего не было, а сейчас для яровых, чтоб они в рост пошли, самый бы раз. Печалился в жару — опять же потому, что хлебам тяжело — горят, и жаловался в мороз — яблони померзнут.

— Да что они в Москве, твои хлеба? — сердилась мама, глядя на него испепеляюще. — Из Алма-Аты яблоки привозят! Там тепло.

Отец пожимал плечами, смотрел на нее грустно, как на ребенка, который ничего еще не понимает.

Конечно, сейчас Людмила Ивановна Горбунова выбрала бы себе другую профессию. Иногда ей казалось именно так. Она бы в конструкторы и вообще в инженеры — ни ногой! Интересно, но не женское дело. Пошла бы в искусствоведы, в редакторы, школьные экскурсии водила бы по тихим музейным залам, чем плохо?

— Я предполагаю, — умничал Фертиков, снимая очки и умно щуря глаз, — что женское первородство продавать за чечевичную похлебку эфемерного продвижения по служебной лестнице смешно. Женщина — это женщина, и этим все сказано!

— А вы обеспечить семью своим заработком можете? — набрасывалась на него Вера Львовна Луцык, злая баба с завитой головой на худой нервной шее. — Вы все требуете, требуете, требований от вас вагон, а отдачи — тьфу!

— Ну зачем так про всех мужчин, — успокаивал ее Фертиков. — Так нельзя.

Он все время умничал, умно поджимал губы, умно говорил — мда… снимал и надевал очки, барабанил по столу бледными пальцами, при этом движения его были преисполнены величественной медлительности.

— Да… — он говорил, закатывая глаза, — давайте прикинем, синьоры, что мы имеем на данный момент… — Или уточнял со вздохом, но так же глубокомысленно: — Настоящей стены, синьоры, обычной головой не пробьешь. — Он был глуп на всю катушку, и Булыков это отлично понимал, но ничего с ним сделать не мог. Та же Вера Львовна знала точно: у Фертикова могущественные покровители. А сам Фертиков бубнил себе под нос, когда сердился на начальство: — Давай, давай, посмотрим, чей козырь больше. — Грозился.

Ей рассказывали: при старом заведующем Игнату Анатольевичу было много обещано. Он лучезарные планы строил, то что называется, подметки рвал. Но пришел Булыков, завел свои порядки, быстро прибрал зама к рукам. «Он мою точку зрения знать не хочет!» — жаловался Фертиков. Лаборатория занялась новыми проблемами, докторская диссертация, над которой работал Игнат Анатольевич, оказалась в подвешенном состоянии.

— Моя работа в подвешенном состоянии. Ни да, ни нет не говорит, своими делами занят и про нас, грешников, Людмила Ивановна, знать не желает, — сокрушался он (но это уже года два прошло, как она оказалась у Булыкова). Сначала Фертиков осторожничал, помалкивал, смотрел косо, полагал, что она обо всем докладывает Олегу Николаевичу, другу студенческой юности. Потом понял, хватило ума, не все так просто в их отношениях.

Она у Олега случайно оказалась. Встретились в гостях.

— Ты где? — спросил он.

— У Харитонова.

— Зачем тебе сдался Харитонов? Слушай, мать, переходи ко мне! Мне лабораторию дали, такие специалисты, как ты, нужны. Ты ведь любила всякие перспективные анализы, исследования на завтрашний день. Работа не конструкторская, скорее исследовательская. Экономика, новые материалы, новые виды топлива, структуры взаимосвязей разных видов транспорта… Ты нам очень пригодишься. Нам красивые женщины нужны. Без красоты нет движения.

— Вы что, необъятное объять пытаетесь?

— Вроде того. Приходи, сама посмотришь. Мы тебя сразу — старшим научным, у тебя степень есть. В ВАКе не утвердили? Утвердят. Ты ведь, насколько я помню, об усталости металла в рессорных конструкциях работу писала? Нам это надо.

На неделе она зашла к Булыкову в лабораторию, он все помнил, от своих слов не отказался, повел к институтскому начальству, представил как самую думающую женщину.

— Она у нас самая думающая на курсе была. Защитилась прекрасно. Кандидат технических наук, — говорил Олег, представляя ее директору, сидевшему в душном накуренном кабинете, застланном тяжелым ковром.

Директор кивал. Поднялся, пожал руку, сказал:

— В добрый час.

Олег проводил ее до метро. Они шли, вспоминали свое студенчество, улыбались, потом у самого турникета в толчее поцеловались по-дружески.

— Ты давай не исчезай! — крикнул Олег, элегантный, четкий. — Пиши заявление. Привет домашним.

Он знал, что она развелась, живет одна с ребенком и передавать приветы в общем-то ей некому, так что это его пожелание прозвучало без смысловой нагрузки. В их отношениях были свои тайны, своя сложная дипломатия.

Все переменилось на четвертом курсе в начале лета. Начиналась сессия. Дни стояли солнечные, яркие. Пух с деревьев падал на застывшую поверхность Яузы. Тяжелая пчела билась в оконное стекло, моторно гудела на одной ноте. Уходя в даль, подернутую чадной дымкой, на сколько виднелось, сияли крыши, окна. Маячили трубы ТЭЦ. Густая зелень поднималась в далеких дворах. Она спешила. На месте не стоялось, а Яковлев, взяв ее горячими, цепкими пальцами выше локтя, потребовал вдруг: «Да или нет? Ты скажи. Я ждать не могу. Сколько ж можно, пойми…» — «Что «сколько можно»? Ты о чем?» — она спросила, будто не догадываясь. Попыталась освободить руку.

Он посмотрел странно. Ей неловко сделалось, но она спешила, до экзамена оставалось два дня, а у нее — начать и кончить. «Чао! — она ему крикнула. Он остался стоять, смешной недотепа, ну кто ж так с девушками в любви объясняется. — Витасик, я тебя люблю и обожаю. Звони! Целую! — И еще раз: — Чао!»

А что она должна была сказать, если никаких чувств к нему не испытывала. С ним можно было дружить, ходить в кино, сидеть рядом на лекциях. И все. И хватит. Глупости какие…

Олег все обставил иначе. Так получилось, что она зашла к нему домой, и он начал объясняться на балконе, прижав ее к острой балконной решетке. Она его слов не слышала, она высматривала, как бы ей вырваться. «Люблю, люблю, люблю», — шептал он, целовал ее щеки, глаза, волосы, губы ее искал, она вырывалась, отпихивала его локтями. За тюлевой занавеской, чуть колышимой ветром, по комнате ходила его мама с пластмассовой колотушкой от мух, высматривала, куда бы ударить. «Я женюсь», — шептал он, расстегивая пуговки на ее платье. Одну, вторую… «Ты с ума сошел!» — «Я тебя люблю, ты красивая». Вот он весь Булыков! Кофе он пил, потому что кофе тонизирует, не курил, потому что никотин — яд, любил, потому что она красивая. Она вырывалась, кусала его руки, над ней были его огромные бешеные глаза, а внизу ходил ходуном, то с одной, то с другой стороны нависал двор, залитый асфальтом, закиданный бумажками от мороженого, конфетными пестрыми фантиками, окурками — большой, проходной двор, исчерченный мелом. Внизу играли в классики. Прыгали на одной ножке. Били мячом о стену. Звенели голоса. Тяжело сотрясая землю, прогремела электричка, извиваясь в зелени под мостом через Басманную.

Наконец она все-таки вырвалась, с треском порвав платье. Это ж надо как уцепился! Проскочила мимо его мамы. «Вы куда, Милочка?» Выбежала на улицу, ослепшую от солнца, наполненную звенящей июньской духотой. Схватила кстати подвернувшееся такси, поехала домой злая, гордая, с пылающим лицом, рукой придерживая разорванную бретельку и там еще — лоскут под мышкой. И не обидно было, что платье выбрасывать, не перешьешь. Ну и пусть! Даже интересно. Дикарь! Сумасшедший. И немедленно все — рассказать Ритусику, ей тоже один молодой человек руки выворачивал. Совсем голову теряют. Взяли моду…

Дома ждала Люся Кораблева, нетерпеливо прохаживалась по комнате, встряхивая короткой своей стрижкой. Они к экзаменам решили вместе готовиться. Но Кораблевой она ничего не сказала. Переоделась. Вымыла лицо под краном.

«В технике, в конструкторском ремесле все завязано! — сообщила Кораблева. — Ты понимаешь, чем определяется калибр танковой пушки? — и, не дожидаясь ответа, сама же разъяснила, сверкая глазами. — Шириной железнодорожной колеи! Этого-то конструкторы «тигра» в свое время и не учли, вот он у них нетранспортабельный и получился. Его чтоб по железной дороге доставить, встречные поезда надо было останавливать, мостовые строения раздвигать. И все потому, что ширина корпуса определяется диаметром погона танковой башни, а погон в свою очередь лимитируется величиной отката пушки, откат же — прямая функция от калибра. Думать надо! Ну олухи… Им пушку восьмидесятивосьмимиллиметровую длиной в пятьдесят шесть калибров на свое изделие поставить захотелось. Ну и ну…» — «Кто о чем! Ты все о своем. Сдался тебе этот «тигр», неженское дело. Платье бы лучше подшила, нитка вон торчит». — «Что значит женское, неженское? — обиделась Кораблева. — Да будет известно, в наше время вооруженные силы любой страны отождествляются с нацией, подобно армиям античности». — «Античности… В античные времена не было женщин-инженеров! Кто придумал, что женщина должна идти в технический вуз? — Ее злость душила. — Разве в этом равноправие: я тоже могу быть инженером-конструктором? Наивная эмансипация!»

— Женщина должна быть украшением, ее обязанность кружить мужчинам голову, пока молода, а там она — жена, мать, мама, говорит Луцык. Женщина должна сидеть дома, кормить мужа, обед ему готовить — первое, второе, третье, воспитывать детей, а то что получается? Что мы видим? Муж некормленый, ребенок неухоженный, растет на улице, никто не работает: ни она, ни муж, ни руководительница в детском саду — у всех свои заботы, все дерганые, и каждый полагает, что ему мало платят, а вы говорите, производительность труда. Баба — дома, вот будет производительность труда…

«Я бабой не хочу быть, — должна была б фыркнуть Кораблева. И отвернуться, и дернуть острым плечом. — Подумаешь, мужа кормить. Очень надо…» — «Ничего-то ты не знаешь. Я тебе ничего не скажу», — злорадно думала Люда Горбунова, с гордым сожалением глядя на подругу. Но вслух ничего не сказала — хватило ума. Они сели заниматься. Бабушка Лина к вечеру испекла пирожков с изюмом. «Труженицы вы мои, — говорила и скрюченными пальцами ощупывала пирожки, как ощупывают новорожденных котят, — труженицы».

Так и потеряла она сразу обоих своих друзей, Витасика и Олега. Их трио распалось. На практику разъехались в разные места, вернувшись, встречались реже. Да и главное — не было прежней беззаботности, простоты. Все кончилось. Но и сожаления не было. Почему оба ее приятеля требовали от нее не просто дружбы, но, видишь ли, любви? Вынь им да положь! Разве это справедливо? Разве не может быть дружбы между мужчиной и женщиной? Просто дружбы? Она ведь не требует от них ничего! Так или приблизительно так думала она и мучилась, не зная, как ответить себе, какую линию поведения выбрать. Надо было как-то определиться. А ныне Олег Булыков заведует лабораторией. Завлаб. Солидный мужчина. На людях она его — только по имени-отчеству, он тоже — только Людмила Ивановна, на «вы», и никак не иначе, все вполне корректно, но есть секрет, она знает: как образовалась тогда трещина в их отношениях, так и существует по сей день, вот что любопытно, и никакое это не злопамятство — природа, выше которой надо стать. Легче, проще, выше, веселей — завет Станиславского. Выполняй.

— Я классная машинистка, — вслух размышляет Луцык. — Мне руки целовали. Я по двадцать страничек за вечер запросто. Очень мне надо здесь на ставке младшего научного! Ничего не пойму. У меня дома «рейнметалл», я себя работой обеспечу. Как-нибудь, будьте спокойны, это я вам, мои дорогие, обещаю. Я слов на ветер не бросаю. Раньше при Суворове мне позволяли печатать на работе. А теперь не смей нарушать! Дисциплина.

Игнат Анатольевич засопел одобрительно, снял очки.

— Вы сегодня по-боевому настроены?

— Я всегда по-боевому! Он что, с детства был так строг и принципиален, ох, ох, ох, наш начальник? Не помните? Что делать, Людмила Ивановна, что делать, меняются времена, меняются люди. Вы к монахам заходили?

«К монахам» — магазин. Название. Придумал Яхневич. «А, — сказал однажды очень в сердцах, — я пошел к монахам. Врежу сейчас кефира у тети Кати в розлив!» И прижилось.

— Нет, не заходила.

— Надо посмотреть, котлеты привезли?

— Посмотрим.

— «Посмотрим», поздно будет. Вам хорошо, у вас папа c девочкой сидит, хоть мужчина, а все равно покормит, спать уложит. Все глаз. А мой растет как трава в чистом поле. Да, Людмила Ивановна, дети — это всегда заботы. Маленькие дети — маленькие заботы, большие дети — большие заботы. Значит, договорились, если у вас кто есть на примете, я возьму работу, за грамотность ручаюсь. Диссертацию, реферат. Имейте в виду. И вас, Игнат Анатольевич, это тоже касается.

— И меня. Понял.

Раньше, при Суворове, Игнат Анатольевич сидел в одной комнате с заведующим, на дверях обе их фамилии значились — Суворов, Фертиков. Но Булыков выселил зама, Игнат Анатольевич от такого вероломства оправиться не мог, это как-то сразу зачеркивало все его прошлое и ставило в один ряд со всеми прочими, чего душа его вынести не могла.

— Людмила Ивановна, почему вы сегодня мрачны? — не обращая внимания на Фертикова, спрашивает Луцык. — Кто он, блондин? Брюнет — чемпион вашего сердца? Помалкивает? Ничего определенного не говорит? Другой и обещает и не женится. Это не все. Поделитесь, я — могила.

Вера Львовна делает вид, что ей очень интересно, кто там у Горбуновой — блондин, брюнет, она морщит тонкий арийский нос, дрожат чуть подкрашенные веки, с такой поделись — и завтра пол-Москвы будет знать, да и нет никаких тайн, кто поверит: Людмила Ивановна женщина одинокая.

— Друзья мои, — говорит дядя Толя Кауров, заглядывая из коридора, — хочу передать пламенный привет. Вера Львовна, для меня новостей нет? Ну и слава богу. Целую вас. — И он мягко прикрывает дверь. Смешной дядечка и, наверное, добрый. Всегда в одном и том же костюме неопределенного цвета, при одном и том же глаженом галстуке. Пусть хоть сорок градусов жара, пот с тебя ручьями, но на Каурове галстук. Это, как он объясняет, административная привычка: работал на крупном предприятии, руководил важным подразделением, там к девяти уже положено было по местам сидеть; когда входит начальник — вставать и носить галстук. Долго ли привыкнуть? Перед Кауровым вставали, но что-то не сложилось, он ушел на тихое место. В зарплате потерял.

— Между прочим, свободный мужчина. — Вера Львовна вскидывает ресницы. — Чем не жених, я бы на вашем месте… ам — и съела. Почему нет?

— А чего он до сих пор не женат? — оживившись, любопытствует Фертиков. — В его-то годы… Боюсь холостяков — причуды, выверты. Даже странно, согласитесь, если он десять лет алименты платит и до сих пор второй раз не женился. Характер у него нескладный. Знаете, в тихом омуте…

— У вас больно подходящий характер! Алименты как, по уговору платите?

— Да вы что? — Игнат Анатольевич всплеснул руками. — Господь с вами, я — алименты?

— На чем летаете, юноша? На «Ил-25» или на «Ил-33»? И туда же — характер, характер…

«Ил» — это «исполнительный лист». 25 и 33 — проценты, которые отчисляют от зарплаты на одного или на двух детей. В ведомости машина проставляет коротко — «Ил», что и породило невеселую шутку, кто на чем летает.

— Или вы на геликоптере, на дирижабле летаете со своим характером?

«Значит, и у меня плохой характер, иначе как так получилось, что я осталась одна? — думает Людмила Ивановна, встает, из графина поливает фиалки на окне, смотрит на мокрые крыши. — Был муж, и нет мужа. Ну это ладно, сама виновата. Была любовь, кончилась. Не потому ли Булыков и пригласил к себе? Почему не пригреть одинокую женщину? Еще не старую к тому же. Она благодарна будет. Наверное, пообломала ее жизнь, показала разные варианты, покладистой сделала. И она не потому ли так легко согласилась на его предложение? Все еще о чем-то мечтала? Хотела начать сначала? Попытаться, по крайней мере. Вот уж и морщинки возле глаз, и кожа на руках выдает: стирать приходится — выпусти ребенка во двор, только порошки и выручают, а картошку чистить, а стекла мыть… Какие уж тут кремы помогут? Ничего не помогает! Разве можно любить женщину с такими руками?»

— Не надо пошлостей! Я вас прошу, Вера Львовна, — говорит Игнат Анатольевич дрожащим голосом, они там о чем-то спорят, и у них получается, что в плане недоучтены два показателя, рекомендованные ученым советом.

Спор прерывает приехавший откуда-то с совещания Яхневич. Он вваливается шумный, беспардонный, целует Веру Львовну в завитой затылок.

— Ну подлец! — Она охает и поддает Аркадию по спине ласково, но с таким звуком, будто выбивает ковер.

— Я не подлец, я — пионер, — говорит Яхневич, здоровается с Игнатом Анатольевичем за руку, разъясняет: — Я пионер, даю пример. Верочка Львовна, вы еще чай не ставили? Полцарства за стакан! Новости слыхали? — Он неудобно боком сел на стул у стены, вытянул ноги. — У нас член партбюро И. Эс. Кузяев сигнал расследует. Вчера весь вечер сидел у шефа, сегодня, сказано, с нами будет беседу проводить.

— Кузяев? Так, — Вера Львовна взглянула на себя в обломок зеркала, прикрепленного к углу шкафа, в котором хранилась лабораторная документация, порхающим движением поправила волосы. В зеркале плоско отразились деревья во дворе, фонарный столб, мусорные баки у подъезда. — Неужели Игорь Степанович на филиал приехал? Я с ним работала…

— Жалобу проверяет.

Луцык с Фертиковым переглянулись.

— Боже мой! Опять. Да что ж это за такое?

— Сексуально получается.

— В каком смысле «сексуально»?

— Оставьте, Игнат Анатольевич, это у него присказка такая, слово-паразит.

— Наказывать будут.

— Ой-ей-ей, Людмила Ивановна, пятая жалоба на моей памяти. Вы человек новый. Пятая!

— Пятая, шестая, а хоть и не считайте, нашего опять к директору вызвали. И сейчас там. Пошел. И Кузяев весьма, весьма решительно настроен. Нервы помотает.

— Между прочим, — переходя на шепот, сказала Вера Львовна, — во многом он сам виноват. Нельзя коллектив против себя настраивать. Ведь его ж из своих никто поддерживать не станет. Вы станете?

— Я? Лично? — Игнат Анатольевич пожал плечами. — Я не знаю.

— Вы вечно в своем репертуаре!

— Я посмотрю, я хотел сказать…

— И я посмотрю. Сидит у себя букой, ни разу не улыбнулся, не спросил, как дома, как то, как это, знаете, нужно: человеку приятно. Почему не поинтересоваться? Всех против себя настроил. Работа, работа и замечания по любому поводу. «Я попрошу вас», «Я буду настаивать». Хорош гусь, извините.

— Претензии.

— Это да. Чего другого, а этого у нас хватает.

— И вы так считаете, Аркадий? И как вы настроены?

— Я настроен сексуально.

— Тьфу! Шуточки ваши.

— Мне его жалко. На этот раз знаете, в чем его обвиняют? В плагиате. Ну, то есть в воровстве. Гоп-стоп, Зоя! Это, конечно, надо еще доказать, однако, простите меня, отмыться не так просто. То ли у тебя шубу украли, то ли ты украл.

— А я, знаете, ничуть не удивлюсь, — снова взглянув на дверь, сказала Луцык, — если все подтвердится: нет дыма без огня. Уберут его от нас, попомните мои слова. Аркадий, разве с Суворовым так было?

— Нет, с Суворовым было не так. Сложно получается. Я не про то, что в приказе отпечатают про нас, по мне, пусть, это, как тетя говорила, — надо посмотреть, а вот в дирекции уже не рады, что ему лабораторию дали. А зря. Специалист он толковый.

— Думать надо было! И не из варягов брать, а из своих. Чем им Игнат Анатольевич не подходил?

— Оставьте. В самом деле, при чем тут я? Им видней. Пусть себе, — заскромничал Игнат Анатольевич, заерзал.

— Ладно, девочки, — Яхневич вскочил, одернул пиджак, поправил пробор, обеими руками пригладив свои волосы цвета медной трансформаторной проволоки, — вы тут чай заваривайте, я в буфет двину, конфеток возьму.

— Ой, Аркадий, постойте, возьмите на мою долю венгерскую ватрушку, если будут, а если нет — так что-нибудь на свое усмотрение. — Луцык торопливо полезла в кошелек за мелочью.

— Ладно, сидите. Принесу.

И он ушел. Потом пили чай, обсуждали, каково сейчас Булыкову. В обеденный перерыв заскочили «к монахам», купили котлет, — там всегда кулинария отличалась, — а затем появился Игорь Степанович Кузяев и произвел на Людмилу Ивановну странное впечатление. Она себе знаменитого Кузяева совсем иначе представляла. Не таким. И особенно обескуражила ее копеечная шариковая ручка, твердо зажатая в руке, так что пальцы побелели. Он писал, сняв тяжелые очки, низко наклонив голову, при этом совсем по-детски шевелил губами, будто почмокивал. Его интересовало все о Яковлеве.

— Значит, вы знали его? — третий раз спрашивал он, строго щурил глаз.

— Да, я училась с ним в одной группе, — терпеливо отвечала она.

— Вы знали о его изобретении?

— Нет.

Не сразу, но она поняла, Кузяев И. Эс. не на шутку подозревает Булыкова в том, что тот присвоил себе какое-то изобретение Яковлева. Какое изобретение? Гиперболоид инженера Гарина. Полная чушь! Но все с серьезным видом, с постукиванием пальцами по столу. Изобретение.

Если бы Игорь Кузяев был человеком гуманитарным, далеким от проблем технических, от инженерии вообще, но чего-то нахватался, слышал, помнил, она бы это сразу поняла и, почувствовав какую-то к нему высокомерную жалость — коварное чувство! — попыталась бы объяснить спокойно, доходчиво, что вряд ли в сарае Витасик Яковлев мог делать что-то серьезное. Он там просто со своей машиной возился, чинил, красил, так надо понимать, ну и соседям автомобильным рассказывал всякое разное автомобильное. Бывальщину плел дорожную. А изобретение? Что изобретение? В наше время пока оно не реализовано, пока не заинтересовало серьезное предприятие, завод, технологический институт со своей производственной базой, не отсчитано, не проверено, его нет, оно не существует! Игорь Кузяев знал это не хуже ее, но держался другого мнения.

— Если наука — огромное дерево, то никто не может сказать, на какой его ветке вырастет золотое яблоко, — мрачно надувая губы, возразил он и вздохнул. И ей стало тревожно. Интересно устроено ныне: человек не знает какого-то стихотворения — его считают невеждой, ату! а не знает азов, самых элементарных принципов, на основе которых — вглубь уж куда там! — устроено все, что окружает его, формирует жизнь — и ничего! Образованный. Сидит, задает вопросы. Вот оно высокое наше гуманитарное образование. Ее журналистский значок на лацкане его пиджака смущал.

— Вы понимаете, — сказала она, все еще не в силах освободиться, встряхнуться от ощущения несерьезности. — Яковлев был конструктором. Если ему и принадлежала какая-то, как вы говорите, все в корне меняющая идея, то она была конструкторская. Он новую конструкцию предлагал, так? Какую-то деталь. Какой-то узел, свое решение, а мы, наша лаборатория, занимается экономикой, организацией, научно обоснованной структурой автомобильного транспорта, вообще транспортных перевозок. Мы никак не могли вставить в перспективный план рассмотрение какой-то реальной конструкции. Вы понимаете?

Кузяев ничего не понимал, бдительно щурил близорукий глаз, смотрел боком, но не на нее, а куда-то в сторону, стеснялся, и это приятно: не очень, значит, еще постарела — и укрепляло в чувстве — нет, не жалости, какой-то снисходительной симпатии к нему, такому вроде бы серьезному, взрослому и, наверное, совсем не приспособленному к жизни, пребывающему в своих наивных эмпиреях.

Он ей не верил. Она видела. Она была заодно с Булыковым, похитившим открытие. Вот уж завернулась история! Кино!

— Хорошо, вы разбирайтесь. Что я могу сказать? «Группа товарищей» — не совсем точный адресат. Я этого письма в глаза не видела и не подписывала. Чем занимался Яковлев, не знаю.

— А как вы относитесь к водороду? — спросил он.

— Так же, как к кислороду, — она пожала плечами. Что за разговор на засыпку? Все с недомолвками. Подтекст. Да знал бы он, что после дипломной защиты она видела Яковлева всего два раза: в ресторане, куда они собирались всем курсом отметить десятилетие выпуска, потом — на улице. На Кировской. Возле метро. Она торопилась куда-то, а он стоял у стены, — она обшарпанные брючки увидела и портфель с ручкой, обмотанной красной изоляционной лентой, — рядом стояла высокая худая женщина в светлом платье со многими оборками на груди и на бедрах. Укорачивало это ее как-то, что ли? Хитрости кругом. Ох девки, что с собой делают! В обеих руках та держала по авоське, как выяснилось — собирались за город. В Апрелевку. «Познакомься, Люся, это моя жена. — И жене: — А это Люся Горбунова, я тебе рассказывал».

Что он ей рассказывал? Улыбнулась: «Люся Горбунова». — «Света. Очень приятно».

Жена Яковлева перехватила обе сумки в одну руку, протянула горячую мокрую ладошку. «Ты где?» — спросил Яковлев. «А ты где?» Он сказал: «На АЗЛК», — и они расстались. «Пока». «До встречи». «Звони».

На каменных ступеньках у метро суетились люди. Начинался вечерний пик. Рядом, медленно вписываясь в поворот, скрежетал трамвай. У тротуара, за резкой чертой, где кончался солнцепек и начиналась тень, стояли машины одна к одной, все с распахнутыми дверями. А потом, она уже кандидатскую защитила, на новом месте работала, позвонили Булыкову, сказали: Витасик умер, и они вдвоем поехали на кладбище. Света ее узнала. Поцеловались. Была весна, много воды, пахло сырой землей и опавшим, тающим снегом. У могилы кто-то говорил прощальное слово. Она попросила у Булыкова сигаретку, стояла в сторонке, курила, привалившись к мокрой оградке, рядом стояла незнакомая женщина с сумкой, из которой хвостом вверх торчала рыба как подтверждение того, что жизнь торжествует и надо жить.

На поминки они не поехали. Нет, никаких разговоров о том, что у Яковлева было изобретение, она не слышала.

— Может, был коридорный разговор между делом, ни к чему не обязывающий? — допытывался Кузяев.

— Нет, — ответила она искренне. Он, кажется, не поверил.

Вечером до метро шли втроем — она, Аркадий и дядя Толя Кауров в мятой шляпе, с облезлым портфелем.

— Дядя Толя, — тормошил Яхневич, — вы бы себе еще одну пару брюк завели.

— Стоит ли? Камердинера придется держать. Лишние траты.

— Товарищ Кузяев напишет в «Четыре колеса» про вас заметку, что вы непривлекательный вид имеете. И опубликует.

— Не напишет… Заметки не пишут и не сочиняют, ваша ошибочка, — грустно отвечал дядя Толя, — их составляют. И еще обращу внимание на одну неточность: заметки не публикуют и не печатают, а — помещают.

— Знаток вы, однако.

Вечер выдался дымный, солнечный. В конце улицы желтым холодным заревом растекался закат. Глаза слепли. Кауров шел, заложив портфель за спину.

— А почему вы сегодня не на «Запорожце»?

— Суриком прокрашиваю. Двери снял, колеса. Все снял.

— Вечный вопрос: стоит ли консервную банку готовить к танковой атаке?

— Не скажите. Это для него сексуально. Он будет благодарен.

Они шли, разговаривали о всякой всячине, как обычно: вон девушка прошла, это ж надо, что молодежь носит ныне! С лотка продавали мороженую смородину, — обсудили, сохраняются ли в ней витамины. Дядя Толя вспомнил, как работал у них один мужичонка, тихий чиновник, его десять лет увольняли, никак уволить не могли, только приказ заготовят — он на бюллетень. Поболеет, поболеет, выйдет. Потом опять на бюллетень. Совершенно непотопляемый! Как-то устроили у них праздничный вечер с концертом, цыган пригласили. Сидит в креслице серый, незаметный. К нему, тряся юбками, подскакивает цыганка, монистами звенит, ножку задирает, вроде сесть ему на колени хочет, золотым зубом посверкивает. «Дарагой, для тебя паю!» И мужичок готов.

— Хорошая смерть… Жалко? Почему? Вспомните, как у Чехова человек помер? Чихнул, понимаете ли, на лысину. Крапивное семя, оно ведь что тогда, что сейчас.

— Это уж точно, — поспешно согласился Аркадий и зорко глянул на дядю Долю. Тот только крякнул, всей ладонью провел по лицу.

— Мне Булыкова жалко, — сказал Яхневич.

— Жалко? И мне жалко, — сказал дядя Толя, пошевелил портфелем. — Что значит жалко? В данном нашем случае в острие угла я бы предложил ставить деловые интересы и рассматривать по совокупности. Я вот размышляю…

— Об этом, пожалуй, в другом месте лучше размышлять, — оборвал Яхневич, и тон его замечания показался странным, равно как и поспешная готовность всегда медлительного дяди Толи сразу же перевести разговор на другую тему.

— Я размышляю… Самая мокрая погода. Мокрень. Дома — мокрые, птицы — мокрые…

И все. И весь разговор.

Она пришла домой, сняла плащ, переобулась, из передней услышала, как папа строго выговаривает внучке. Совсем дед.

— Человек должен кушать. Белки, жиры… Если он не кушает, он совсем не растет. И даже может раньше времени умереть.

Зачем это он про смерть? Ребенку не надо, подумала и, входя в кухню, строго посмотрела на деда. Но ничего не сказала. Сразу домашние дела начались — постирать, завтрак приготовить, Ленке ранец вымыть, она в него краску пролила. Откуда краска?

Папа к себе не поехал — поздно, сел у телевизора, широко расставив ноги. Ленка забралась к нему на колени, теребила его, а он сидел напряженный, сосредоточенный, смотрел про строительство на селе, лицо его в голубых кинескопных отсветах напоминало каменное лицо сфинкса, иссеченное жаркими ветрами.

После смерти мамы он здорово постарел. В один год превратился в шаркающего старичка, и цель у него появилась, именуемая «семейным обменом». Он на много лет вперед начал заглядывать, когда Леночка вырастет, станет девушкой и возникнет перед ней жилищный вопрос — где жить? А потому вынашивал идею: внучку к себе прописать, для чего какие-то там сложные маневры следовало предпринять, и таким образом у Леночки получалась бы своя площадь.

— Время пролетит, не заметишь, — говорил строго, — у ней своя жизнь складываться начнет. Не мешай.

Она эти разговоры пресекала. Но отец настойчиво возвращался к своему, говорил о семейном обмене, рассуждал, и скоро так получилось, что это стало каким-то навязчивым термином, выражающим целую систему и последовательность сто раз обговоренных действий, — семейный обмен.

— Вы у себя живите, я — у себя, все по-старому. А как что, там — решайте.

— Прекрати! — Она сердилась. — Я тебя прошу.

Он замолкал, поднимал на нее выцветшие глаза, угловатый старик, высохший, притихший. Она боялась, что перед сном он придет к ней на кухню, опять начнет про обмен, но вечером нежданно-негаданно, без звонка нагрянула подруга Ритуся. Она потискала Ленку, подарила платочек. Прослезилась. «На, детка, на». Отца поцеловала в небритую щеку.

— Иван Иванович, я просто в вас влюблена!

— Стрекоза, — отвечал отец, — стрекоза…

— Неужели! — смеялась Ритуся. — Вылитая как есть.

Вдвоем они сели пить чай. Папа отказался. Ритуся «Невский» пирог привезла. Разрезала, слизывая крем с пальцев, приговаривала: «Свежайший. Свежесть!» — и чмокала, как ребенок. И как-то так само получилось, что она ей про Яковлева начала рассказывать, про то, что Игорь Степанович Кузяев, доктор технических наук, приезжал к ним на работу, речь идет о важном открытии, которое многое может изменить в жизни людей.

— И что он действительно все это сам? Один совершил? — вскидывая ресницы, охнула Ритуся. — Лично придумал? Да?

— Не знаю, — она сказала и вдруг поверила. С ней так это случилось. Темно было за окном, будто совсем ночь, дуло в приоткрытую форточку, но не сильно, горела настольная лампа, мягким светом заливая половину стола, накрытого пестрой скатеркой, и высвечивая белую дверцу кухонного холодильника. — Говорят, он важный шаг сделал, — добавила она торжественно.

Ей вдруг захотелось, чтоб это непременно было так. И в жизни огромного города, остывающего сейчас в вечерних, густеющих сумерках, в городе, раскинувшемся от самого центра до непоименованных окраин бесконечным нагромождением крыш, стен, труб, горящих и гаснущих по одному, реже — по два огней, про которые поется, что они и счастливые и ясные, московские огни, ей захотелось, чтоб в этом городе, затихающем к ночи, в его привычной спешке, в его эскалаторных тоннельных сквозняках, в его автомобильном шуршанье на полупустых улицах, в его троллейбусах, катящих сейчас по неведомым маршрутам мимо спящих новостроек с неведомыми кинотеатрами, где она никогда не была и, наверное, уже никогда не будет, магазинами, телефонными узлами, отражающими свои огни на мокром асфальте, — в его судьбе под вечерним ветром всюду, всегда — ныне, присно и во веки веков было бы ее участие. Ее человеческая роль. Она ж не просто так на свете жила! Она знала Яковлева, Великого изобретателя, изменившего лицо этого города. А тут еще Ритуся, точно пугаясь, сказала:

— А он ведь за тобой ухаживал. Я помню.

Помолчали. Тихо посапывал чайник. Загудели трубы (запели): соседи сверху открыли кран.

— Что на свете происходит — ума не приложу, — вздохнула Ритуся. — Мальчишки наши к пятидесяти годам взрослеют. А до этого — все дети, детки при папе да при маме. И ничего-то у них нет, только — ветер в голове. Песня пионерская про качели. Вот так. Только солнце, только ветер, только ветер в голове. Неужели! Раньше девушке много легче было: к ней купец сватался, крестьянин, мещанин, дворянин или там из духовного звания человек, которому брак разрешался, так она знала, на что идет. А теперь полная неясность! Ученый он или кто? Может, аферист! — Она дернула плечиками. — У нас вчера австрийские сапоги давали, приличный товар. Не шик, но вполне. Я тебе не взяла: колодка узкая, в подъеме жмут. Сто сорок рэ. Сапоги! Так ведь это же — месячная зарплата специалиста с высшим образованием. У меня товаровед меньше получает. Пять лет учился! Ладно, не к тому! Сапоги за сто сорок, согласись, — предмет роскоши. А то? Но ведь очередь-то универмаг наш три раза обмотала. Как пончики хватали. Кто? Зачем? С каким туалетом их носить? Полная неясность! В аул повезут, на молочную ферму, в яранге оденут — кто скажет?

— И что?

— А ничего! Все необыкновенного чего-то хотят, а если просто выглядит, что наш «Скороход» или там «Парижская коммуна» пекут, того и даром не надо. У них там производительность, они бы, дай им волю, весь мир обули бы, если б желающие нашлись в их обувке ходить. Люся, дуры мы с тобой, дуры… Ох, не говори… Ведь человека же, как сапоги, выбирали. Ну, чтоб он из себя, во-первых, рослым был, волос вьющийся. Не хуже, чем у подружки. Неужели! То-то и оно. А что жизнь жить, что не на один сезон речь, то ведь как-то за экраном. Вот бы за Яковлева тебе в свое время… «Поживется — слюбится», — то не просто так, не зря говорили. Не слова. Опыт поколений. Зато была бы семья. Он открытия бы свои делал, академик, знаменитый, ты при нем жена. Или? На юг бы ездили отдыхать, к морю с детьми. А то, скажи, плохо?

— Не надо об этом, — она сказала.

У Ритуси совсем нескладно получилось. Замуж вышла рано. С мужем развелись — пил, сама виновата: избаловала. Славик, Славик… Видный парень. Затем был у нее один, инженер из Баку. Лалаев. Жили. И не поймешь, то ли муж, то ли не муж. Одела, обула. У него жена в Баку была, но он с женой разводиться хотел. Потом он московскую прописку получил, в «Пекине» отмечали, квартиру кооперативную построил в Коломенском, уехал, телевизор забрал, но иногда наведывался. Ритуся с ним в кино ходила, к Галечке он привязан был, в зоопарк водил, возился как с дочкой. Потом подруги Ритусю с разными мужчинами знакомили, все без толку. Впустую. Она понимала, сама виновата: «Балую я их».

— Все у тебя еще будет.

— Девочка растет, приведу какого-нибудь, а у него на уме — вино да кино, и на лбу про то не написано.

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Так-то оно так, а сердце ноет. Ребят надо было рожать.

Они выпили еще по чашке. Ритуся рассказала, тут на нее глаз положили. Надо будет познакомить. Показать все ж таки. Герман Степанович — спортивный тренер по тройному прыжку. Мастер спорта. Не заслуженный, просто. У них там свои интриги. Разведенный. Мужчина ничего, вполне культурный, одет прилично, выбрит, но претензии, претензии. Всем недоволен. Повел в ресторан на Останкинскую башню. «Марго, мы ж с вами не дети. Я вас Марго буду называть? Молчание знак согласия…» Все критикует. Недоволен. В окно смотрит или вилку рассматривает, в руках вертит. «Мы ж с вами понимаем, это все — маде ин Кривой Рог!»

— Ну все ему, решительно все не нравится! Корчит из себя…

— Это не самое главное, что он из себя корчит, — рассудительно заметила Людмила Ивановна.

— Неужели! Это-то мы понимаем, — молвила Ритуся. — Но как Галочка его встретит? И потом, присмотреться надо, что за человек, чем он дышит. Я, знаешь, к тебе его приведу показать, а? Зайдем, вроде мне по делу, или рядом окажемся?

— Обязательно.

— Не скажи, мужчинам в наше время много легче. Век такой. Технический.

Они еще поговорили и расстались в двенадцатом часу, спохватившись, что завтра рано вставать. Она пошла проводить Ритусю до метро. В воротах дуло, как в трубе. Вернулась озябшая. Леночка давно спала, скинула с себя одеяло, лежала калачиком. И отец спал. На подушке в блеклом фонарном свете, отраженном от потолка, нечетко выступал отцовский профиль и рядом черная, свинцом налитая рука, будто не имеющая никакого отношения к этому птичьему профилю, тяжелая, разлапистая, с блеклой наколкой — эмблемой автомобильных войск между большим и указательным пальцами: два крыла — символ скорости, передний мост и рулевая колонка с рулевым колесом…

Людмила Ивановна постелила себе на кухне. Там у нее диванчик стоял гостевой. Тикали часы. Включался холодильник, стрекотал, снова выключался. Засыпая, она думала о Витасике, верила, что он сделал великое открытие, которое все изменит, все перевернет. И ждать недолго. Главное, он сделал. И Витасик вспоминался легко, просто в лыжном своем костюме первокурсником то в чертежке, то на лекции по аналитической геометрии.

Он жил у себя в Апрелевке с бабкой Аглаей. Аглая, прямая, острая, гордо несла маленькую, аккуратно прибранную голову, говорила тихим голосом, любила кошек и крепкий кофе. Покойного мужа она считала большим человеком и часто вспоминала его, держа на коленях какого-нибудь приблудшего апрелевского кота.

— Мой дед вообще-то был шофером, — говорил Витасик, — но это не главное, главное, кем он только не был. Это особая история про нашего дедушку Афанасия Ильича, богатой биографии человек. И ловкач.

— Самородок, — поправляла Аглая.

Бабку свою Витасик любил нежно. Она его вырастила, когда он остался один, без родителей. Его мать умерла при родах, а отец утонул. Пошел с друзьями на озеро в воскресенье и утонул.

Как-то, смеясь, он рассказал, что на первом курсе, когда помогал ей по черчению, то неделю кряду опаздывал на последнюю электричку и ночевал на вокзале. Но не на Киевском, а ехал на Комсомольскую площадь и спал ночь — на Ярославском, ночь — на Казанском, а то милиция поднимала бесцеремонно. «Товарищ, товарищ, вы куда едете?» Ему стыдно было студенческий показывать. Студент! Она же, надо сказать, все это мимо ушей пропустила: подумаешь, ночь не спал человек! Разве это заслуга в двадцать лет. И забыла. А сейчас вспоминала, и все это было подтверждением его откровенности с ней, его устремленности к великой идее. Он тогда уже стремился. Спешил. Он знал. И она знала. Она не просто так. Она что-то да значила в его судьбе, Люся Горбунова. Он ее любил.

6

Конечно, с самого начала, если бы все не носило такого скоропалительного, скороспешного характера, следовало позвонить Кузяеву-старшему, встретиться, сесть втроем — Степан Петрович, Игорь Степанович и я, — разложить все на составляющие: вот Яковлев, вот Булыков, что и как могло у них быть. Степан Петрович человек многоопытный, да и само его присутствие благотворно действовало на сына: Игорь отца уважал и очень при нем старался. К тому же была у нас одна любопытная встреча, она мне теперь покоя не давала, будто напрямую связанная с изобретателем Яковлевым. О нем шла речь, но забылось как-то…

Утром, едва я подумал, что мы начали не совсем так, как надо, и пора звонить Степану Петровичу, других ниточек нет, ко мне вошел Игорь, сказал:

— Зовут к Самому.

— Звонил?

— Юлю прислал.

Юля была секретаршей нашего директора и его заместителя Арнольда Суреновича. Одна на двоих. И приемная у них была общая. Директора называли просто — директор, а зама по науке называли — Сам. Тут разные догадки строились, почему так, но единого мнения не выработалось.

— Ну что, мои юные друзья, — встретил нас Арнольд Суренович, снимая очки и кладя их перед собой. — Чем вы заняты? Над чем трудитесь, молодые, задорные?

Игорь начал рассказывать. Сам слушал, кивая аккуратно вылепленной головой, увенчанной жестким серебряным ежиком, и, косясь на меня, нет-нет да и приговаривал:

— Очень хорошо… Очень… — Затем он остановил Игоря усталым взмахом ладони, чуть поднятой от стола. — Я понимаю, помыслы ваши чисты, как ризы первосвященников. Но объясните мне, старому человеку, почему, когда мои сотрудники прекрасны и молоды, они охотней всего изучают непорядки в яслях, детсадах, затем уже — в школах и на приемных экзаменах в вузы? Вам неясно? Мне тоже неясно. Но я думаю: почему так? Почему, когда мои сотрудники разводятся, меняют квартиры, устраивают быт подросшим детям, мне говорят, что по общественной линии они исследуют глубокие коммунальные темы. Как прекрасно это погружение в жизнь!

Мы стояли перед его столом, еще не понимая, к чему он клонит.

— Да, да, да… Мон шер Кузяев, вы машину не собираетесь покупать? Нет. Пока нет. Вас понял. Но в очереди стоите? Хорошо. А вы, Геннадий Сергеевич, скоро будете менять свой «ролс-ройс»? Не знаете еще… Легкомысленно с вашей стороны, согласитесь. Насчет автосервиса как у вас дела? Есть некоторые затруднения. Это естественно. Так, так… Друзья мои, что у вас там происходит? Вы все побросали, занимаетесь судьбой неясного открытия, точно мы «За рулем» — журнал ДОСААФ. Нас не читают четыре миллиона подписчиков. Мы издаем информационный бюллетень для людей, не объединенных профессионально, но сплоченных возвышенными чувствами, которые порождают и культивируют ваши редкие математическо-лирические выступления, мой друг Геннадий Сергеевич, и ваши строго научные рекомендации в сфере автомобилизации нашей жизни, уважаемый Игорь Степаныч. — Сам поднялся, упер ладони в край стола, наклонился к нам. — Но прежде всего мы — НИИ, а потому все материалы — сюда! И немедленно. Я хочу посмотреть, стоит ли продолжать с такой энергией. Обсудим. Претензии до времени — при себе.

Игорь попытался объяснить, что ситуация заслуживает пристального отношения. Она не просто так. Она большая. Ведь — это ж человек работает, жизнь отдает. Приходит ловчила на готовенькое, и все коврижки — ему, а тот, кто начинал, кто вынес на своих плечах главную тяжесть, забыт! Да это, если хорошо разобраться, научная сенсация!

«Сенсацию» Арнольд Суренович пропустил, сморгнул только, не сделав стойки, — он устал от сенсаций, давно устал, — но, когда Игорь опять же с жаром начал любимое свое о нелицеприятном судне, промолчать уже ну никак не мог. Это Игорь, конечно, подставился.

— Друг мой, — произнес Сам, грузно выступая из-за стола и выпроваживая нас к двери, — да известно вам будет, что нелицеприятного суда не бывает и не может быть априорно. Всякий суд, увы, лицеприятен, а посему отдает предпочтение знатному — перед незнатным, мужчине — перед женщиной, духовной особе — перед светской, не доверяет иностранцам, поведение коих неизвестно, а также — людям, тайно портящим межевые знаки, и явно прелюбодеям, к которым мы с вами, к счастию или к сожалению, не относимся. Я полагаю, судебные традиции незыблемы, как седые букли на парике вашего судии. А потому не суди превратно пришельца, сироту; и у вдовы не бери одежды в залог…

С этими словами он заглянул в приемную, кивнул Юле, чтоб принесла стакан крепкого чаю, а через час, точно обо всем забыв, вызвал меня одного, вручил ворох бумаг в большом голубом конверте и приказал разобраться к завтрему, чтоб без промедления ехать в Свердловск на двадцать дней. В командировку.

— Вам как, двадцати дней хватит? — хитро спросил он, взглянув на меня и, словно вспомнив что-то, нажал кнопку переговорного устройства «Эхо». Из динамика раздался голос. Юли:

— Я слушаю, Арнольд Суренович.

— Это прелестно, что вы слушаете. А позвонили ли вы еще раз нашему другу полковнику Ванову в МУР насчет графической экспертизы?

— Я звоню, Арнольд Суренович, его на месте нет.

— Хорошо. Продолжайте поиск.

Игорь расстроился. После обеда подловил Самого в коридоре, еще раз попытался объяснить, что видится ему в сложившейся ситуации, какие могут быть последствия, если не принять самых энергичных мер. Арнольд Суренович вроде бы смягчился. Потер лоб, пообещал вернуться к предлагаемой теме после того, как подготовит ответ по экспертизе — для Минавтопрома делали, — а уже позже внимательно познакомится с обоими письмами. Что-то они ему ну никак не внушают доверия. «Впрочем, чего не бывает на белом свете, чего не бывает…» — вздохнул он, дружески похлопав Игоря по плечу, и скрылся.

— А как насчет командировки? — скромно поинтересовался я. — Ехать мне или подождать?

— Съезди. Чего ж не съездить? — пряча взгляд, медленно произнес Игорь. — Тем более, это его личный замысел. Он с ним носится. Но почто он тебя так, аж на двадцать дней, ума не приложу! Тут ведь он по стопам учителя своего Евгения Алексеевича Чудакова идет, тот тоже, начав с автомобиля, перешел на проблемы машиноведения вообще, институт академический возглавлял. Ему большой диапазон видится: у нас производство в сотнях тысяч, в миллионах штук, а там какой-нибудь блюминг или шагающий экскаватор в единичном экземпляре строится и существует. У нас потребитель в период езды по буграм да по болотам обратную связь осуществляет, выражая свои претензии, мы поправки вносим, рекомендации производству даем, а там вся надежность уже от конструктора зависит еще на листе, еж твою!

— Ты-то меня не убеждай, друг мой, — говорю я и ветреным вечером, возвращаясь домой, замечаю, что все крутятся у меня разные мысли, относящиеся исключительно к проблеме «чистого выхлопа», и щемит сердце. Я наполнен торжественной грустью и не должен расплескать ее, я Кузяева-старшего вспоминаю, как мы неторопливо идем вдоль главного конвейера, оба собой довольные, Игорь торопливо поспевает за нами, капризничает. Потом, вдруг оживившись, ввертывает из Уэллса, из «Войны миров», про механические загребущие руки жестоких инопланетян. А вокруг буднично — понедельник, начало трудовой недели, — работает большая сборка. Вся в движении, в обсчитанном ритме. Гремит металлом о металл, слепит электросваркой, отраженной от белого облицовочного кафеля, но это в стороне, это, собственно, к сборке касательства не имеет, визжит электрическими гайковертами так, чтоб сразу прикрепить к ступице колесо, стучит деревянными кьянками по капотам, чтоб хорошо закрывались. Хлопают автомобильные дверцы. Ревут, взревывают автомобильные моторы, как это только получается, что все оживает в заданном месте! — и в дневном электрическом свете далеко на конце линии поднимается лиловатый выхлопной дым.

Мимо нас, мягко похрустывая новой резиной, проехал зеленый высокий грузовик. Я лицо человека вижу за рулем. Отрешенное лицо. Все в себе. Он не смотрит на меня, пешехода, идущего по земле. Он рулит. Судьба машины в его руках. Он там, высоко, вознесенный надо мной, весь в своей ответственной работе. Не такой, как я. Я уважение к нему чувствую, как всякий прохожий зевака к тому, кто при деле — роет посреди улицы за дощатым забором котлован, в грязной спецовке протягивает кабель в уличный телефонный колодец. Мне нестерпимо за руль хочется. Чтоб так же, как он.

Степан Петрович потирает руки, рассказывает свою биографию. Ему торжественно, а потому он свою роль в огромном процессе хочет почувствовать. Естественное человеческое желание, возникающее в общении с огромным миром машин и механизмов. «Спроси меня: Степан, ты чей будешь? Я скажу, что я и весь мой корень крестьянского звания», — говорит он. Я вспоминаю подробности его рассказа, собираясь в командировку, укладывая приготовленные женой вещи — рубашки, носовые платки… Тогда он рассказывал еще об одной встрече. А именно о том, я помню, как участвовал он в показательном, демонстрационном пробеге, новые машины по автохозяйствам возили, опытные водители делились приемами своей работы, показывали с руки, как хирурги, толковали об особенностях конструкции грузовых автомобилей московской марки, и вот встретился Степан Петрович с одним человеком.

На вид было тому парню лет тридцать пять, может, сорок, но не больше. Худощавый, подвижный, из примет еще что? Взгляд быстрый и руки! Руки у него были как у мастерового, имеющего каждодневно дело с железом, с металлом вообще, с нефтепродуктами — все в заусенцах, с темной несмываемой каймой под ногтями, а сказали — инженер. Вот так! Сначала разговор у них пошел об экономических показателях бензинового двигателя. Слово за слово. Почувствовали интерес друг к другу. Тогда широкое мнение существовало, что нефти кругом — хоть залейся, бензин дешевле газированной воды стоил: четыре копейки литр. Было времечко, по крайней мере автомобильному человеку есть что вспомнить. А тот инженер начал доказывать, что двигатель у ЗИЛов неэкономичный. Неловкость возникла. «С прицепом надо ездить! С прицепом!» — огрызнулся Степан Петрович, а про себя подумал, рисковый малый, в данной ситуации один против общего мнения идет. Для этого смелость нужна. И неясно было, зачем бензин так уж экономить: дешевый продукт, в будущем тем более — геологи не дремлют, новые месторождения открывают, нефтяные моря под ногами. Но решительный инженер категорически настаивал на том, что бензиновый двигатель с грузовиков вообще надо снимать, на дизель переходить, а там — он вон куда глядел! — на сжиженный газ, на электричество. Свое здоровье надо беречь и ресурсы природные. Поговорили, разошлись. А поскольку начались потом обсуждения, совещания, то две недели, каждый день, они встречались, и разговоры у них первое время шли с криком до хрипу. Потом общую точку нашли, стало спокойней, инженер разъяснял свое мнение, и так он незаметно, скромно выглядел, что как-то не верилось в серьезность его слов. Мы ведь человека зачастую по одежке принимаем, не буквально так, как он одет, в какой костюм, а по голосу, по манере держаться, говорить, смотреть на собеседника. Он неказистый, серенький был, тот инженер. Пройдет — и не заметишь. «Вот какие академики при автомобильном деле сидят! — кричал Степан Петрович. — Что они там не видят, да?» — а потом эти мысли, самому же довольно-таки стыдными показавшиеся, он отбросил. В науке истина отнюдь не общим голосованием определяется, ежели б так, то мы б до сих пор считали, что земля плоская. Кто-то первым должен быть. Вперед смотреть и видеть перспективы раньше других, а в каком он костюме, это не самое главное. «Я его зауважал, — сказал Степан Петрович. — Крепко зауважал!» И еще он тем автомобильную душу старшего Кузяева разбередил, что кое-какими своими замыслами с ним поделился, уже воплощенными в металл. У него новые топливные конструкции оказались, хоть сейчас на автомобиль ставь! Но две недели прошли, промелькнули, они расстались, а со временем стал Степан Петрович вспоминать того пария чаще и чаще, хотя бы потому, что все его пророчества стали сбываться! «Я его часто вспоминаю, — говорил он, из-под руки глядя, как там, на сборке. — Скажу откровенно, это был настоящий специалист с большой буквы. Ведь это ж подвиг, настолько вперед заглядывать. Не профессор, не доктор наук, фактически никто, а ему больше всех надо. Лезет вперед. Давай, давай! Брючки на нем обтрепанные, курточка, как у практиканта. И такая правильность взглядов! Как в воду глядел!»

Я вспоминал наш разговор с Кузяевым. А что, если? — думалось мне, и не было времени проверить, я спешил, и не хотелось проверять, я себя на упорном нежелании поймал. Можно было позвонить Степану Петровичу, чего проще, но я не звонил. Мне хотелось, чтоб все совпало не потому, что геометрическая правильность является символом порядка и мудрости, плодом высокого разума, а потому, что я знал фамилию того инженера, твердо стоявшего на своем. Я верил, что это был он, и в этом пересечении судеб была неожиданность, сообщавшая действию напряжение и скрытый до поры смысл.

7

Итак, я еду в Свердловск.

Мы едем в Свердловск. Нас четверо, а потом будет пятеро. Я, два лаборанта, которых я толком не знаю, а потому тревожусь, что у них на уме и как они поведут себя, наш фотограф Леня, который в будущем непременно намерен стать фотохудожником, а сейчас взять с собой в командировку жену: у нее то ли отпуск начинается, то ли отгул, или, может быть, даже у нее работа такая, что она совсем даже не обязана каждодневно сидеть на рабочем месте, я еще толком не выяснил. Не вдавался в выяснения. Не до того. Но ей тоже надо доставать бронь на билет за наличный расчет и уговаривать секретаршу, ведающую этими ответственными документами. Секретарша смотрит бдительно, а я весь на винте. «Перестань, мать, все у тебя мысли греховные. Жена она, я тебе говорю. Могу паспорт принести, — предлагаю я. — Честное слово, жена. Я — за. Она ему в работе будет помогать».

Лаборанты тем временем отстранились от дел, слоняются но институту, обсуждают со знающими людьми, как оно в Свердловске насчет того, другого и как следует одеваться. Шеф делает мне замечание:

— Смотри за своими людьми.

— Слушаюсь, начальник.

Но он вполне серьезно. На сборы дано два дня. Это только-только, тем более что наш зам по науке наметил для нас большую программу, он уже звонил на Уралмаш, там его многое интересует, и он собирается в день отъезда поговорить со мной подробно, вручить собственной рукой составленный план, где по пунктам — первое, второе и так далее, что надлежит сделать.

— Вы существуете не для того чтобы, а затем, — говорит он и делает паузу, — затем, дабы работа ваша имела общественную пользу. И уж коль скоро занимаетесь вы надежностью, получаете удовольствие от хитроумных проблем, ломанья головы и общения с интересными людьми, то будьте так любезны, информируйте меня по интересующему вопросу. Сведения о всех отказах и неисправностях, возникающих в процессе эксплуатации, фиксируются и регулярно поступают на завод-изготовитель. Меня интересует, как фиксируются, в какой форме, насколько регулярно.

— Мы проводим такую работу на участках дефектовки на нескольких ремонтных заводах в Москве, — сказал Игорь, мрачно поглядывая исподлобья.

— Это совсем, совсем другое, Игорь Степаныч.

— Та же тема!

— Не уверен. В данном случае нас интересует завод индивидуального машиностроения. Посмотрим, как у них, а затем вернемся к нашим заботам. К массовому, поточному производству.

— Я связи не вижу, — не сдавался Игорь. — Режьте меня, не вижу! Не улавливаю.

— Исследования показывают, что достаточный ресурс грузового автомобиля — триста тысяч километров пробега. Первая категория эксплуатации. После этого проводят капитальный ремонт, который восстанавливает ресурс на восемьдесят процентов, то есть еще на двести сорок тысяч километров. После суммарного пробега триста плюс двести сорок тысяч дальнейшее повышение ресурса считается нерентабельным. Почему? Давайте выяснять.

— А чего выяснять? Суммарный ресурс в пятьсот сорок тысяч определяет общий срок службы автомобиля в десять-одиннадцать лет, при достаточно высокой интенсивности эксплуатации со среднегодовым пробегом в пятьдесят тысяч.

— Это на бумаге. Все чисто, все гладко на бумаге, она терпит. Но за эти десять-одиннадцать лет неизбежны коррозионные разрушения штампованных деталей кабины и оперения, усталостные разрушения рамы и трансмиссии. И почему мы не принимаем во внимание моральное старение автомобиля? За эти годы, конечно, уже новые модели появляются, более экономичные, более производительные, и, значит, потери наши от эксплуатации старых машин усугубляются. Но как? В каких величинах они могут быть выражены? Ведь мы ж за миллионные пробеги боремся.

— Мы настаиваем, что увеличение суммарного ресурса свыше пятисот сорока тысяч без повышения среднегодового пробега приведет к чрезвычайному росту расхода запасных частей. Вы знаете.

— Они настаивают! — усмехнулся Сам и снял очки. — Вы меня уморите. Мы настаиваем, все настаивают… Вы мне цифру дайте! Хочу знать, сколько перемалывается впустую металла, сколько сгорает бензина зря, сколько труда человеческого тратится за просто так!

— При чем тут цифра? Это целевые представления.

— В повседневных буднях, мой друг, иногда идешь вразрез с целевыми представлениями, поскольку они в краткосрочной перспективе вообще неосуществимы. Курить вредно. Вы — курите. Я иногда. Видите как: знаем, а курим.

— Тогда придайте нашим рекомендациям силу закона!

— Я подумаю над вашим предложением, но все-таки сначала мне нужна цифра.

— Да какие ж тут цифры, Арнольд Суренович. — Игорь встал и вытянулся так, что у него хрустнуло в пояснице, — мы ж выясняли и выяснили, что после пробега в триста-четыреста тысяч запчастей для дальнейшей эксплуатации грузовика ЗИЛ-130 требуется в семнадцать раз больше, чем при пробеге первых ста тысяч!

— А я имею данные, что в целом по стране на производство запчастей тратится сорок процентов металла, идущего на все новое автомобилестроение, при том, что запчастей не хватает. Хорошо ли это, друзья мои? — Мы хором соглашаемся, что плохо. — А раз так, — продолжает Сам, — то мы должны знать, как обстоит дело с этими показателями у тех, кто производит уникальные машины в одном, в двух экземплярах или малыми сериями. Они ведь тоже как-то их ремонтируют, и у них есть свои показатели надежности.

На этом разговор окончен. Мы выходим в приемную, где Юля, расстелив на своем столе поверх стекла газету, ножницами срезает стебли цветов, перед тем как воткнуть их в узкую хрустальную вазу, грустно стоящую перед ней.

— Юля, ты сегодня похожа на Изабеллу, — говорит Игорь.

— Это на какую еще Изабеллу? — недоверчиво щурится Юля, отрываясь от своего многотрудного занятия.

— На королеву Испании. Дыши спокойней.

Игорь идет насупленный, опустив голову. Командировка, по его мнению, приспела совсем не ко времени. Зачем это, когда есть дела поважней.

— Знаешь, — говорит он, — я статью Яковлева разыскал.

— Да ну! И как?

— Интересно, но понять трудно. Конечно, он великим замахом начал, большое дело намеревался совершить, а вот совершил, нет ли — только гадать можно. То ли он конструкцию придумал, как сжимать газ до объема автомобильного бака, то ли еще хитрей что-то там возникало. Он упоминает некий турбодетандер, посредством которого можно получать водород прямо из воздуха, работа тезисная: ни схем, ни чертежей.

— И он его на автомобиль предлагает?

— Так точно. Причем энергии сгорающего газа хватает на собственное движение и на работу турбодетандера.

— С теплотехниками поговори.

— Это один вариант, а второй — гидраты, то, что я в самом начале выяснил и что Булыков к себе в отчет тянул.

— Ты смотри, — довольно легкомысленно замечаю я, и, наверное, меня можно простить: я весь в предстоящей поездке и не знаю, что меня ожидает дома, куда я попаду только вечером, после того как побываю в бухгалтерии, получу командировочные, затем — у инструментальщиков, они нам тарируют приборы, и заведующий лабораторией веселый человек Николай Александрович заставит меня присесть и выслушать очередную историю из жизни бременского палача: у него такая серия — «Печали и радости из жизни бременского палача…». Раньше он про Василия Ивановича, про верного ординарца Петьку рассказывал, а теперь цитирует многозначительно:

— Вам порезать или кусочком?

— Не смешно, — говорю я.

— «Вам порезать или кусочком?» — не смешно? — удивляется Николай Александрович и разъясняет: — Это клиента к нему привели…

— А клиент?

— А клиент голову приподнимает над плахой, шепчет: «Я от Льва Михайловича».

— Черный юмор.

— Да ну тебя, — обижается Николай Александрович и больше меня не задерживает.

Затем я еду выбивать фотопленку, завхоз кружит со мной в темных подвальных катакомбах, отпирает, запирает замки, в сотый раз интересуется, кто подписал заявку, я отвечаю. Завхоз явно хочет отметить, он у нас такой, он смотрит на меня грустным взглядом, у него уж в закуточке все готово: на электроплитке кипит кастрюля эмалированная, пахнет капустой, варится борщ флотский с грудинкой, уже готов. Завхоз вздыхает, наконец, поняв, что с меня ничего не взять, выдает мне пленку в круглых жестяных кассетах, я расписываюсь и приезжаю домой в восьмом часу.

— А я знаю, — говорит жена, отрывая взгляд от вязанья, она сидит под торшером у телевизора, вяжет и смотрит соревнование, баскетбол, — у вас там, видно, весело будет, Элла не зря собралась. — И вздыхает. (Элла — так точно, жена фотографа Лени.) — Элла знает, что делает. Она семью бережет.

Моя жена нельзя сказать ревнива, но иногда возникают такие моменты, когда она настаивает, что не любит лжи.

— Я не люблю лжи, — говорит она, печально снизу вверх покачивает головой и смотрит так грустно, что сразу чувствуешь себя вконец провравшимся. — Делайте там, что хотите. Двадцать дней. Вы много успеете… Да, тут тебе приятель какой-то звонит, телефон оборвал.

И словно в подтверждение ее слов раздается заливистый звонок, я снимаю трубку.

— Геннадий? Геннадия мне, — резко требует незнакомый голос.

— Слушаю.

— Генка, ты, да? Я сейчас приеду, я рядом. Слышишь, да? Мне срочно, Генка. Очень важно. Это я, Акоемов. Рядом я, понял…

Акоемов? Какой Акоемов? Не сразу вспоминается таксист, друг из Апрелевки. Возникает коренастая его фигура в синтетической куртке на молниях, мокрые половицы в сарае, дождь, весна, электричка…

— Давай, — говорю я. — Ждем. Приезжай.

И он приезжает через пятнадцать минут. Звонит в дверь долгим непрерывным звонком, большим пальцем утопив кнопку. Вваливается в прихожую. Лицо его искажено нетерпением, куртка расстегнута.

— Вот, — говорит он и лезет за пазуху, — вот, на пробу надо сдавать! Исследование пусть делают!

И он достает из-за пазухи две бутылки.

— Это что? — спрашивает жена.

— Горючее, — доверительно шепчет Акоемов. — Горючее, — и оборачивается ко мне. — От него осталось, от Виталика. Я нашел, понял. Канистра была от него. Гляжу, плещется. Из багажника достал. Там ведь в старом «Москвиче» багажник как раз за задним сиденьем. Заглянул — горючее. На вот, понюхай. Пусть анализ снимут. Я же говорил, как не беньзин!

За окном совсем черным-черно. Во дворах за темными деревьями полоской огней светится наш переулок, к нему тылами примыкает большой универсальный магазин, и небо над ним пыльно-малиновое узкой полосой по контуру. Во дворе на детской площадке прогуливают собак. Слышно, как в соседнем подъезде хлопает дверь.

Мне надо принимать решение, может быть, самое ответственное в моей жизни. Это — мой долг перед человеком, которого уже нет, и перед делом, важность которого я понимаю. И совсем необязательно быть специалистом. Татьяна, присмиревшая, смотрит на меня. Я ей рассказывал про Яковлева. Теперь она видит, что это не просто так. Мне хочется, чтоб она поверила, что мы причастны к чуду. Что вот оно, рядом. И я решаю жестко и, как мне кажется, мудро: одну бутылку — в сейф. Самому. С запиской. Завтра утром. Уж он-то сделает все, что от него зависит. В лепешку расшибется. Вторую — я не могу оставить себе: мало ли что может случиться со мной. Глаза жены становятся круглыми. Да и терять двадцать дней нельзя, а потому вторую — Игорю Кузяеву! Я звоню ему. Договариваюсь, что еду, чтоб ждал, и, обжигая пальцы, укладываю на кусок хлеба недоеденную котлету, скатываюсь вниз по лестнице, левой рукой застегивая плащ, внизу чуть не сбивая с ног соседку. Я хочу быть при большом деле. Я хочу верить, что я его делаю!

— Что-нибудь случилось? — кричит соседка вдогонку. — Геннадий Сергеевич, что с Таней?

— Да нет, ничего.

Игорь встречает меня спокойно. Ссаживает с колен сына. «Возьми его!» — кричит жене, и мы уединяемся. Я рассказываю все, как было, подробно, боясь пропустить что-либо важное, лицо его серьезнеет.

— Интересно, — говорит он, когда я замолкаю. — Есть такая абракадабра, когда физики с лириками спорят: если бы Менделеев не открыл своего периодического закона, то его бы кто-нибудь другой открыл через год, через три года, через десять или сколько-то там лет, а вот если бы Лев Николаевич Толстой не написал «Войны и мира», то никто другой никогда этого бы не написал. Чушь! Непонимание основных законов творчества. Жизни. Души человеческой, всех ее лабиринтов, по которым с фонарем не пройдешь. Да если б Менделеев не открыл своего закона, другой его открыл иначе как-то. Он бы, тот, другой, мог допустить ошибку, пойти по ложному пути, напутать что-то, преподнести полуправду, новый флагистон сочинить и повести всех нас за собой своим авторитетом, так что ошибка и не сразу сказалась бы и выяснилась. А может быть, принятый закон тоже не окончательный, он один из вариантов более общего, неоткрытого закона, который только будет открыт, потому что кому-то не поверили, или украли, как у нашего Яковлева, или не приняли к сведению, посчитали, что ошибся? Так и тут. Ведь человечество только-только к той многотрудной истине подходит, что каждый человек, кого ни возьми, неповторим, роман ли он пишет, закон ли открывает, гайку ли завинчивает, закручивает в поте лица. Это еще настолько не общепризнано, Генка, что поэты стихи пишут, а мы декламируем, не боясь показаться тривиальными: как так нет незаменимых?! Каждый человек — незаменим! Мы спорить готовы, а чего спорить? В самом деле каждый незаменим. Вот оно, поточно-массовое производство, конвейер и конвейерный ритм…

— Не понял, — честно признался я. — При чем тут конвейер?

Игорь откинулся в кресле, закурил, подвинул к себе пепельницу и, закинув ногу на ногу, покачивая тапочком, поведал мне довольно любопытную историю. Он ее скомкал. Но она была к месту.

Один Игорев приятель работал в газете специальным корреспондентом, тоже не просто так, с головой был парень, где-то они встретились, на юге, кажется, в санатории у берега моря, и тот специальный корреспондент рассказал, что замыслили они однажды провести любопытный опыт. Идея пришла в Литературном музее, когда кто-то из их редакции работал с письмами как раз Толстого и обратил внимание, что письма в Ясную Поляну в начале века шли по нашим меркам очень даже быстро. Он даты с почтовых штемпелей списал, заготовили они сколько-то там писем и отправили из Ясной Поляны в те самые города, куда писал Лев Николаевич, чтоб потом сравнить, как работает современная почта: лучше или хуже старой. Тогда ни самолетов, ни автомобилей не было. И что же оказалось? Оказалось, что если письмо из Ясной Поляны в Москву шло сутки, то теперь — двое, трое, в Ленинград, в прошлом Петербург, — двое суток, теперь — пять, в Ригу — тогда четыре, теперь — шесть и так далее. И вот собрали газетные люди всю эту информацию и добились приема у министра связи, чтоб послушать его объяснения и преподнести читателям в начале подписной кампании фельетон. Они там ожидали, министр начнет говорить, что профессия почтальона менее уважаемой стала, надо каждому почтальону в сельской местности мотоцикл, в городе — машину и форму красивую пошить, обязать газеты, чтоб очерки о лучших почтальонах публиковали с портретами, поднимая престижность нелегкого этого труда. Они ко всему были готовы. Министр выслушал их вполне спокойно. Кивал и на карту поглядывал. Вызвал референта, попросил уточнить цифры: сколько почтовых отправлений оформляла Тула в будний день в 1910 году и сколько сейчас, тоже в будний день, потому что в' праздничные все поздравительные открытки друг другу через улицу пишут, чего раньше не было. Визиты отдавали и общались как-то в устной форме. Никому бы в голову не пришло соседу писать, не принято было, да и почтовый тариф что-то значил, имел какую-то реальную стоимость. Референт вышел, министр начал рассказывать корреспондентам, какие задачи решает его министерство, с какими трудностями сталкивается, а те от нетерпения сгорают, переглядываются. Но вот довольно скоро референт возвращается, имея на руках ответ на заданный вопрос.

— Я, разумеется, точных цифр не запомнил, — говорил Игорь, — но меня суть дела интересовала, и в этом смысле все точно. Так вот, если в тысяча девятьсот десятом году Тула перерабатывала три тысячи писем в день, то в наше время — три миллиона, то есть в тысячу раз больше! И если было в Туле сорок почтальонов, то теперь, чтоб выполнить тот же объем работ, их должно быть в тысячу раз больше, то есть — сорок тысяч! Есть над чем подумать? Сорок тысяч почтальонов!

— Задача изменилась. Жизнь другие ритмы имеет.

— То-то и оно! Ведь нам же кажется, что мы первые, что наши бабушки с дедушками ничего и не знали, — мы их научим! Мы привыкли считать автомобили прошлого какими-то громыхающими колымагами. Поди растолкуй современному человеку, жителю городскому, что работали они бесшумно. Моторы у них были классные, вручную все делалось, ни меди, ни бронзы не жалели. Проехал по ночному переулку авто, и Блок его неслышный проезд сравнивал с полетом совы: шины, как крылья, прошуршали — и все. Я «руссо-балт» в музее увидел, отцу говорю: «Они ж лучше нас!» Он только усмехнулся кривенько, потом говорит: «Им спешить некуда было. Сколько они в год производили? Десять штук? Сто? А у нас, на ЗИЛе, — двести тысяч грузовиков — план (в каждом восемь тонн веса, переработай столько металла), да запасные части при этом, да продукция по кооперации, да холодильники, да то, другое, третье. Вот и выходит — задачка изменилась. Разные задачки: один, два или поток идет. Один дом, одну дорогу, одну пару ботинок, автомобиль один — это легко сработать. Есть свои трудности, но можно. В одном экземпляре, ради бога. Можем. А когда миллионы нужно делать, каждому давай, другие сложности возникают. Вот конвейер и появился».

Мы часто говорили о конвейере. Не о том, как человечество нашло решение, как возникло поточное массовое производство. Нам было ясно, что, разделив весь процесс на операции, иллюзия возникла — все прекрасно! И вроде никакой квалификации не надо и производительность: бери парня из деревни конопатого, он всю жизнь одну и ту же втулку будет в паз вставлять или проводок к проводку подсоединять на свое место, и лады. И прекрасно-то как! Но не тут-то было! Конвейер, который человека до придатка к себе низвел, заставил его же цену почувствовать. Цену его живых рук, цену его живой мысли. И то, что нет постоянных решений, это конвейер с такой очевидностью показал, настаивали мы и удивлялись полному совпадению наших взглядов. Вот его выстроили, отлаженный, четкий, со своим ритмом, тысячи служб на него заналадили, чтоб в данную точку на сборку с точностью до секунды свой размер, свой цвет, — синий, красный, голубой — иначе встанет. А появилась новая идея, и все, с таким трудом собранное, закачалось. Летит к черту. Снова все начинай! Ну не совсем на пустом месте, но вроде с нуля. Кто сомнение внес, идею подал? Кто виноват? Человек живой, обыкновенный, чтоб не сказать, жалкий, со своими реалиями: брючки на нем мятые, шаркающая походка, портфельная ручка обмотана красной изоляционной лентой… Он с главным конвейером рядом — муравей, движущаяся точка, солнце бьет ему в спину (дневной свет), когда он идет от распахнутых выездных ворот, и острые солнечные лучи веником, как в утреннем лесу, пронизывают лиловатый выхлопной дым, стелющийся над рифленым цеховым настилом. Мы чуда от человека ждем. Поняли. Технически обосновали — от него. Оно, наверное, просто, если чушки чугунные лепить с одной целью, чтоб давай, давай и глаза на лоб. А когда умная машина идет, в ней одной сколько всего завязано! Она конструктора грамотного требует — дай; ей умелого сборщика надо, чтоб он гаечки завинчивал, а не просто кувалдой вбивал, — и так сойдет, это кроме автоматических линий, специальных станков, литейных машин, ковочного, штамповочного оборудования; ей художник требуется, потому что у каждой фирмы своя модельная политика. Некрасивую сделаешь — не возьмут. Не нужна. А как такого художника воспитать, чтоб он линию чувствовал и бешеный ритм завтрашних слепящих дорог, и инженера такого? Как им молодые мозги поставить, мыслить их научить, чтоб они дело свое на уровне делали; не просто сидели на рабочих местах, позевывая с девяти до семнадцати? Все завязано. Все! Может, музыка нужна? И симфонии, и книги для того пишут, и картины в тяжелых рамах висят, и какой-то человек, не обращая внимания на то, что соседи, колотят в стену, играет на трубе, пытаясь выразить мысль, которая ему не дает покоя, и кто-то другой ее подхватит? Соль, ре, си-бемоль, фа-диез… Риторическая фигура в музыке барокко. А не будет всего этого, и машины не будет. Не получится. Не возникнет на пустом месте в лопухах. Вот и стал он, автомобиль, выразителем человеческой стоимости, уменья, рабочей квалификации. Самая массовая машина века, скорлупка из металла и синтетики, иллюзия твоей защищенности, определившая цену времени. Скорости и ускорению. Автомобиль, а не самолет, не ракета… Сыплет холодный дождь, а в кабине тепло, и на ум приходят разные мысли. Ровно гудит мотор. Отмахивают вверх-вниз щетки стеклоочистителя, и желто светится под рулем круг спидометра. Все движется. Совершает движение Вселенная, плывут по своим спиралям согласно законам незыблемой небесной механики планеты, кометы и галактики, и равный среди равных, по таким же законам, живой, вместе со своим автомобилем движешься ты, и тебе торжественно. Мы свой век автомобильным должны называть. И будем называть.

— Ну сколько самолетов в год выпускается на грешной земле всеми авиационными заводами? Сто тысяч? Двести? Нет, друг мой. Меньше. Много меньше. То-то и оно, — говорит Игорь, расхаживая по комнате. — Мы ведь каждую минуту не думаем о том, что каждый шестой житель в индустриально развитой стране прямо или косвенно связан с производством да обслуживанием автомобилей. Нам задуматься надо. Каждый шестой!

— Дарю название для очередной статьи в «Четыре колеса»! Оцени — «Каждый шестой»! Неплохо, верно?

— Не понял.

— Заголовок предлагаю.

— Годится. Вот из-за того, что каждый шестой занят автомобильным делом, коренные перемены в общепринятых, сложившихся технологиях производства и в конструкциях автомобиля весьма затруднительны. Это означало бы резкое перераспределение занятости в смежных с автомобилестроением отраслях. Все вылизано. Мы живем во времена автомобильного декаданса. Изысками удивляем. Я это понимаю, сижу, не высовываюсь. А он встал. Уважаю! Ведь тут как: я заводской инженер, сначала у меня улыбка, а потом: а вдруг, если? И мурашки по спине, и восторг, я же понимаю, о чем речь!

— Игорь, я тебя очень прошу. Я уезжаю. И на двадцать дней.

— Геннадий Сергеевич, дыши спокойней, поезжай себе. Меня это заинтересовало, сейчас всех своих и наших соберу, на ноги поставлю, ты ж меня знаешь.

— Знаю, — сказал я.

— Мне кажется, он заслуживает большого уважения, — сказал Игорь.

Голос моего начальника прозвучал тихо и торжественно.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЗЕЛЕНАЯ СТРЕЛА УДАЧИ

1

Хроника семейства Кузяевых начинается в стародавние времена, когда все Кузяевы были людьми крестьянского сословия и плотно населяли собой Чубаровскую волость Боровского уезда досточтимой в истории славной Калужской губернии. Ныне области.

Деревня Сухоносово, откуда произрастает стойкий кузяевский корень, лежит в ста километрах от столицы, если ехать, не сворачивая, по асфальту бывшей Старо-Калужской дороги, в те места, где «российское воинство под предводительством фельдмаршала Кутузова, укрепясь, спасло Россию и Европу», — как написано на чугунном памятнике, возникающем вдруг на возвышении среди сухоносовских, озимых полей, голубых овсов, стелющихся под ветром, и березовых, насквозь солнечных перелесков. Есть на памятнике и другая надпись. Любознательный краевед, с трудом разбирая старую орфографию, узнает, что «сей памятник воздвигнут на иждивение крестьян села Тарутина, получивших от графа С. П. Румянцева безмездную свободу». Тарутино и Сухоносово лежат рядом — соседи.

В старинных документах значится, что упомянутый граф Румянцев в воспоминание славных событий 1812 года уволил 745 душ крестьян и дворовых в звание свободных хлебопашцев, а те за эту свободу обязались заплатить за бывшего своего владельца его долг Санкт-Петербургскому опекунскому совету в размере, или, как тогда выражались, — в количестве 60 тысяч 600 рублей ассигнациями. Все происходило баш на баш, и благородные воспоминания событий — ложь, но только начальство принято было благодарить вслух, о всех его деяниях говорить с уважением, про себя же при этом думать разрешалось как тебе угодно, ради бога, кому интересно, тем более что графский долг выплачивали двадцать один год и «без всякого со стороны бывшего владельца вспомоществования».

Двоюродный дедушка Михаил Егорович, тряся седой головой, рассказывал Игорю Кузяеву в пионерском лагере в Малаховке в родительский день, когда Игорь был пионером — его не отправили к дяде в деревню, — что Кузяевы ходили на заработки в Москву, занимались гужевым промыслом, а в военное время — воевали.

Игорь морщил лоб. На соседней даче заводили патефон — знаменитый в те поры тенор Вадим Козин щемящим голосом просил отворить калитку, отворить и войти в тихий сад, словно тень… На мачте на ветру бился красный флаг. Родители кормили своих клубникой из промокших кульков. За лесом, за соснами в железном скрежете проносилась, мелькая на солнце, зеленая электричка. Про историю Игорю было неинтересно. Он весь стремился в будущее. В пробег. В полет. Чтоб выше всех, быстрее всех, дальше всех. Он видел себя в гремящем вагонном тамбуре, наполненном солнечным ветром. Вперед! Вперед! «Не забудь потемне-э-э-е наки-и-дку…» — пел соседский патефон. Игорь мечтал стать ворошиловским стрелком, орденоносцем, инженером-автомобилестроителем — вот ведь единым махом и не выговоришь — «автомоби-ле-строителем» и работать на автомобильном заводе имени Сталина, как папа. Строить грузовики ЗИС-5. Дедушку слушал он вполуха.

Когда-то давным-давно кузяевские старики ходили с Суворовым через Альпы, служили в драгунах и кавалергардах по конной части, в крепостной тяжелой артиллерии, в егерях, в гренадерах, а если имена тех Кузяевых не сохранились, то это, по мнению дедушки, произошло исключительно по недоразумению.

Много войн на памяти Кузяевых, и эта хроника, чтоб дойти до наших дней, должна начаться с войны, с морского похода и сражения, развернувшегося далеко от родной калужской земли.

Утром 2 октября 1904 года русская эскадра, разделившись на четыре эшелона, начала сниматься с либавского рейда.

В два часа пополудни последний корабль вышел в море и занял свое место в походном ордере. Накануне был шторм. Балтийское море, еще не успокоившись, катило навстречу крупную свинцовую зыбь. Низкое серое небо поливало мелким дождем броневые палубы, башни, надстройки. Ветер трепал мокрые брезенты на мостиках и рострах. Эскадра шла вперед, имея ход в десять узлов. Путь предстоял неблизкий: вокруг Африки на Дальний Восток, чтобы отомстить коварному врагу за «Варяга» и «Корейца» и прийти на помощь доблестным защитникам Порт-Артура.

На мачтах флагманского броненосца то и дело поднимались сигнальные флаги. Адмирал нервничал.

Он вообще был человеком нервным и вспыльчивым, являя собой тот тип военачальника, который в случае успеха считается большим оригиналом, а в случае поражения-самодуром. Герой турецкой войны, георгиевский кавалер адмирал Зиновий Рожественский был высок ростом, красив и резок. Среди других он отличался несомненной честностью и строевой подтянутостью, что импонировало государю. «Есть! Так точно! Будет исполнено!» Как, в сущности, мало нужно, чтоб считаться талантливым флотоводцем!

Его величеству хотелось видеть в хмуром, бородатом адмирале командующего суворовского типа. Интеллигенты надоели. Реформы, рефлексы, предложения, особое мнение на каждый случай — это все не то. На кровавое дело надо посылать человека пусть грубого, неотесанного, но несомненно храброго. И деятельного. Именно таким и видели в свете контр-адмирала Рожественского, уже в походе получившего второго орла на погон и почетный чин генерал-адъютанта, чтоб по возвращении с победой иметь счастье состоять при священной особе государя императора.

Однако на эскадре верховное мнение не разделяли. С первого же дня командующий напугал.

Широко расставив ноги, монументальный, он стоял на мостике флагманского «Князя Суворова» и, лихо сдвинув на затылок походную фуражку, страшным образом материл своих флагманов и командиров, что, само по себе, может, и оригинально, но как-то недостойно. При нижних чинах к тому же.

Свежий ветер трепал его черные с проседью волосы, он сжимал огромные кулаки, и голос его гремел как труба иерихонская.

Машинный квартирмейстер, по-пехотному — младший унтер-офицер, Петр Кузяев, герой этой хроники, считал своего командующего нехорошим человеком.

Много позже, всякий раз, когда речь заходила о Рожественском, он извинялся, прикладывал руку в груди: «Я, конечно, кто, а он как возвышался… Командующий! Но фулюган. Одно слово, Иван Алексеевич, гопник!» Это он директору Ивану Алексеевичу Лихачеву рассказывал о своей службе и как особо запомнившийся пример приводил случай с флагманским доктором. Доктор тот пароль тихим голосом произнес ночью на ревельском рейде. Часовой еще раз крикнул: «Кто идет?» — и клацнул затвором. Зато случившийся рядом адмирал выхватил из брючного кармана браунинг и выстрелил, и, выкатывая белые глаза, заорал: «В башку целься! В башку ему!»

С одной стороны, все так: устав — дело святое, но зачем в игрушки-то играть, не дети. И баб рядом нет. В ерунде героем прослыть.

— Гопник, — соглашался Лихачев и вспоминал случай из своей биографии, когда он командовал отрядом красногвардейцев и у них один винтовку дома забыл, жену навещал. Но это когда было… А тогда, в октябре 1904 года, эскадра шла по Немецкому морю, черный угольный дым низко стлался по волнам. Грозный адмирал нервничал.

Русский агент, обосновавшийся в Скандинавии, засыпал Главный морской штаб шифровками, из которых следовало, что японские миноносцы при попустительстве Англии проникли в Немецкое море и, базируясь на английские порты, могут внезапно атаковать эскадру, а посему следует принять все меры предосторожности.

Первый раз боевую тревогу сыграли в датских водах у мыса Скаген: с эскадренного броненосца «Наварин» донесли, что видят два воздушных шара.

Темнело. На палубах и срезах убрали вельботы, шлюпбалки, сняли тентовые и леерные стойки, чтоб артиллеристам лучше было целиться. Погасили ходовые огни. Но сигнал «Ожидать атаки миноносцев сзади!» последовал только на следующий вечер, через сутки тревожного ожидания, когда отставшая от эскадры плавучая мастерская «Камчатка» донесла телеграфом, что ее атакуют японцы.

По всей эскадре барабанщики ударили дробь — атаку, затрубили горнисты, и тысячи матросских ног загрохотали по железным трапам и палубам. «Миноносцы! Миноносцы! Японские миноносцы!» Это было страшно, жутко до мистики. Дух перехватывало. Откуда им взяться в этих водах у берегов Европы? А с другой стороны, разве не с атаки миноносцев началась гибель 1-й Тихоокеанской эскадры? Тогда без объявления войны японцы ворвались на рейд Порт-Артура…

Около полуночи впереди флагманского корабля прямо по курсу взвились три ракеты. Проходили Доггер-Банку, отмель в Немецком море. Рожественский немедленно открыл боевое освещение и дал залп всей своей минной артиллерией.

В слепящем голубом свете прожекторов запрыгали маленькие, юркие кораблики, несомненно, японские. Вон они куда забрались! Вот ведь заварили кашу.

Следом за флагманским начали стрельбу остальные корабли. «Миноносцы! Миноносцы!..» Их было много. Целая флотилия широким фронтом шла на адмирала. Он скинул фуражку, орлиным взглядом впиваясь в картину боя. Он не вздрогнул, когда началась стрельба, и не изменился в лице, когда рядом в боевой рубке кто-то охнул: «Мина! Мина, ваше превосходительство! Кажется, «Бородино» потопили…»

Весьма вероятно, что он был храбрым человеком. Но, увы, как этого мало, чтоб командовать эскадрой, распоряжаться судьбами тысяч людей. До конца своей жизни он верил, что был атакован японскими миноносцами, и переубедить его не представлялось возможным даже после того, как была создана международная комиссия по выяснению причин и компенсации убытков тульского инцидента, — так назвали этот ночной бой, когда русская эскадра со всего хода врезалась в рыболовную флотилию, приписанную к Тульскому порту, приняв мирные траулеры, ведшие ночной промысел селедки, за вражеские миноносцы.

В ту международную комиссию комиссаром от России откомандировали адмирала Дубасова, тоже решительного мужчину, считавшегося наверху, в кругах, близких к государю, как и Рожественский, грубоватым, но бесхитростным малым, настоящим воином без либерального миндальничанья. Эту фамилию надо запомнить. Дубасов.

Эскадра спускалась к южным широтам. Давно был пройден Ла-Манш, и дуврские белые утесы проплыли с левого борта, прошли штормовой Бискайский залив. На этот раз он был тих и ласков к русским морякам.

Показались испанские берега. Ветер приносил на корабли запах сухой травы и мокрого пыльного камня. Было тихо, покойно, и, если бы не приступы ярости, вдруг нападавшие на адмирала, и не дымы английских крейсеров, следовавших по пятам, плавание могло показаться безмятежным.

Английские крейсеры вели себя дерзко. Шли фронтом то впереди, то сзади в двух-трех кабельтовых. Когда эскадра догружалась углем, обычно скрывались где-нибудь в соседней бухте. Сначала их было четыре, потом добавилось еще шесть, и тогда их действия приняли совершенно возмутительный характер. Они охватывали русские корабли полукругом и вроде бы конвоировали. Рожественский скрипел зубами и матерился в душу, в бога, в двенадцать апостолов поименно большим боцманским загибом. Команда спала не раздеваясь. Орудия были заряжены и по ночам, ночь за полночь играли учебные тревоги. Боевую, пожарную, водяную… Адмирал не спал.

Наконец на траверзе зеленых Канарских островов, возникших в дымной синеве, как видение детства, как сказка, английские крейсеры ушли за горизонт, и только изредка вдали появлялись их тонкие мачты.

Слепило солнце, плескало южное море, 2-я Тихоокеанская эскадра двумя колоннами пересекала экватор, справа — «Князь Суворов», за ним броненосцы «Имп. Александр III», «Бородино», «Орел», «Ослябя», слева — плавмастерская «Камчатка», за ней транспорты «Анадырь», «Метеор», «Корея», «Малайя»… В хвосте строем клина шли, разрезая острыми форштевнями морскую гладь, крейсеры «Дмитрий Донской», «Адмирал Нахимов» и «Аврора», больше всех пострадавшая на Доггер-Банке. В ту ночь своими же снарядами на «Авроре» пробили дымовые трубы и фальшборт, тяжело ранив комендора и священника, кинувшегося по боевому расписанию крестом и божьим именем вдохновлять команду на борьбу с миноносцами антихриста.

Священник вскоре умер от потери крови, а раненого комендора отправили на белое госпитальное судно «Орел», которое, отстав от эскадры на целую милю, следовало во всем своем белом великолепии, с другой жизнью — с санитарами, с докторами, с градусниками и сестрами милосердия в шуршащих крахмальных платьях.

На редких стоянках отчаянные офицеры пытались крутить амуры. Но за сестрами был строгий глаз. Больше получалось разговоров да пересудов в кают-компаниях. «Вот Елизавета Ивановна женщина бесподобная». — «Ах, оставьте, самая прелестная баронесса…» Несомненный успех имел только сам адмирал.

По воскресеньям, а иногда и в будни на виду всей эскадры на флагманский броненосец адмиральским катером с двумя красавцами багровыми, — ленточки в зубы, чтоб бескозырка не слетела, и ветер треплет синий воротник, — прибывала старшая сестра милосердия мадам Сиверс, по мнению Кузяева, женщина из себя видная и в статях. Она обедала у Рожественского. В рефрижераторном отделении студили шампанское.

Пройдя экватор и тропик Козерога, обогнули мыс Доброй Надежды, взяли курс на Мадагаскар. Там, в бухте Носси-Бэ, была назначена встреча с отрядом контр-адмирала Фалькерзама.

Носси-Бэ в переводе на русский значит «Большой Остров». Здесь город Хелльвиль, голубые горы, похожие на паруса, пальмы и запахи, каких на Руси у нас не бывает даже в самое разнотравье в июне, на сенокос.

Только-только отслужили рождество. Дома мели метели, вовсю трещали рождественские лютые морозы, гудели церковные колокола, и в тихих лесах с лохматых елок крупчаткой осыпался сухой снег. На реках рубили проруби, ставили снежные кресты. А здесь, в Носси-Бэ, пылала несусветная жара, летали яркие птицы и бабочки с блюдце величиной. Худые черные люди в узких лодках подплывали к самому борту броненосца, закидывали вверх курчавые головы, предлагали бананы, ананасы и другие неведомые фрукты, названия которым не знали даже господа офицеры.

Мадагаскар поразил Кузяева. Стоянку в Носси-Бэ он запомнил на всю жизнь. Да и как было не запомнить!

Первые три дня грузились углем. Свистали боцманские дудки. Палило солнце. По сходням поднимались потные матросы, взвалив на спину мешки с антрацитом. И лица и тела были в черной пыли. Уголь хрустел на зубах и под ногами в кубриках и коридорах. «Ходи веселей! — орало обалдевшее начальство. — Давай шевелись!» На флагманском корабле оркестр играл гвардейские марши, и раскаленные медные трубы сверкали как на пожаре.

Наконец уголь загрузили. Сделали большую приборку. Все помещения окатили забортной водой, отдраили, отлопатили, корабли стояли готовые к дальнейшему плаванию, но адмирал решил дать короткий отдых.

Однажды тихим утром машинный квартирмейстер Петр Кузяев сошел на берег. В белой форменке с синим воротником, в белых брюках, он спрыгнул на стенку, и ему показалось, что земля упруго качнулась под ногой. Плескало море. Вокруг застыла сонная тропическая тишина.

Вдоль самого берега стояли навесы с угольными брикетами. Пахло разогретым антрацитом. Рядом помещалась таможня, и два таможенных чиновника под тентом лениво пили воду со льдом.

Кузяев поправил бескозырку в белом чехле и неторопливо двинулся в город по аллее, усаженной косматыми пальмами, мимо белой губернаторской виллы, застывшей в зеленой тени, мимо кабачка «Кафе де Пари», где уже сидели офицеры с эскадры, все в белых кителях, в пробковых шлемах, и шумно разговаривали.

В тот же вечер он писал письмо в Калужскую губернию в деревню Сухоносово, пытаясь передать все свои впечатления.

«Добрый день или вечер. Здравствуйте, дорогие родители: отец Платон Андреевич и мамочка Аграфена Кондратьевна. Низкий поклон из далекой стороны.

Здравствуйте, братья, Илья Платонович, Иван Платонович и Сергей, здравствуйте, сестры, Аннушка, Пелагея и Василиса Платоновна с детками и супругом Василием. Привет и слова сердечные всем сродственникам Кузяевым, в первую голову Петру Егоровичу, Михаилу Егоровичу и Васятке, как они там, дорогие наши, живут в Москве…» Далее Петр Платонович перечислял других своих родственников, чтоб ни у кого не было обиды. Эту часть письма пропускаем. Затем: «А земля здесь, на Мадагаскаре, чистый чернозем. Чего ни воткнешь, все тебе растет. Бананы да ананасы едим, как репу. Картошки мало и дорога, а капусты, к примеру, вовсе и нету. Квашеной не знают. Тоскуем по щам. Капусту заготовлял наш кронштадтский морской госпиталь, так вся вспухла от жары. Пять бочек за борт, одна — в дело. У вас сейчас морозы, лежит снег, а здесь теплынь. Скот ходит нагульный, а роги разлетом, считай, в сажень, чудно. Много трудов кладем в походе на подлого неприятеля с верой в победу, да и как оставить отечество в поругании, сами небось понимаете, чего натворили япошки…»

Последняя фраза наверняка написана для Платона Андреевича, большого патриота, воспитывавшего сына в высоких мыслях. Все Кузяевы, что служили в драгунах и кавалергардах по конной части за веру, царя и отечество, живот свой не щадили, и Петру Платоновичу наверняка хотелось показаться отцу.

Уже пал Порт-Артур, это знали и в Носси-Бэ, и в Сухоносове. Задача 2-й Тихоокеанской эскадры усложнялась. Остатки русского флота на Востоке были затоплены на артурском рейде, и нельзя уже было надеяться ни на чью помощь. Только на самих себя, да еще с таким адмиралом. Может, Петр Платонович искренне верил в победу, кто скажет теперь. Наверное, так. Но только в Носси-Бэ вся эскадра писала письма. Писал сам адмирал, несколько строк из его письма приведем чуть позже, писали старшие офицеры и младшие. Пожелтевшие страницы тех писем ныне хранятся в архивах. За окном проносятся машины. По весенним лужам, пришептывая, катит троллейбус. Надо приложить усилие, чтоб перебраться в тот давно прошедший день с его давно прошедшими тревогами…

«Говорят, что мы скоро уходим во Владивосток. Неправда. Идти туда после падения Артура, — пишет жене капитан I ранга Семенов, командир броненосца «Бородино», — идти в том составе, что мы имеем, бессмысленно: да мы, я в этом уверен, и не пойдем, даже соединившись с 3-м отрядом. После сдачи Мукдена, что принесли нам французские телеграммы, идти мы не можем; этого не должно быть, в противном случае это будет роковая ошибка».

«Адмирал, кажется, скоро совсем спятит, — пишет другой офицер, лейтенант Владимирский, — по ночам ему все чудится, что атакуют миноносцы, а в обращении с подчиненными дошел до того, что одного капитана II ранга схватил за шиворот. Вероятно, скоро начнет кусаться».

Писали, не таясь: впереди была смерть со славою или без, и плевать, если письма вздумают перлюстрировать для высшего начальства. Горе стране, вот так вот запросто, без жалости и без сожаления, пославшей своих сыновей на верную гибель! Дома должны были знать всю правду. Всю целиком!

«Дорогой отец, если даст Бог и мне удастся еще с Вами увидеться…» Выцветшие чернила и бумага, от времени ломкая на сгибах… Это тоже из Носси-Бэ. «…я Вам порасскажу много такого, что Вы, вероятно, даже при самой пылкой фантазии себе представить не можете… Адмирал продолжает самодурствовать. Мы все уже давно разочаровались в нем и путного ничего от него не ждем. Это продукт современного режима, да еще сильно раздутый рекламой. Карьера его чисто случайного характера. Может быть, он хороший придворный, но как флотоводцу — грош ему цена». Это пишет младший минный офицер лейтенант Вырубов. Где могила того лейтенанта, на каком дне, нам неизвестно. Жить бы ему и жить молодому.

Прощались с родителями, с женами, с детьми, но внешне все шло по раз и навсегда заведенному флотскому порядку, а в душу, в нее ж не заглянешь, и каждое утро, едва легкий туман открывал берега гавани Носси-Бэ, за пять минут до восьми на мачтах «Князя Суворова» взвивался сигнал: вахтенным начальникам приготовиться к подъему флага. Со всех кораблей в утренней тишине на все голоса неслось: «Караул! Горнисты! Барабанщики! Наверх! Команде наверх повахтенно… Во фронт стоять… Дать звонок в кают-компанию!»

Сыпались матросские каблуки, команды выстраивались на шкафутах повахтенно, господа офицеры — на правых шканцах, караул, горнисты и барабанщики — на левых. «Смир-на!.. Слушай… На кра-ул! На флаг!» И ровно в восемь мгновение в мгновение на всех русских кораблях раздавалось: «Смир-на! Флаг поднять!» Кормовые флаги с синим андреевским крестом медленно ползли вверх.

Белые флаги с синим крестом… Белый цвет — символ незапятнанной чести, синий крест — символ веры и долга. Команды стояли смирно. Винтовки вскидывались на караул. Все снимали фуражки, матросы и офицеры. Горнисты играли «Поход», унтер-офицеры свистали в дудки, а баковые вахтенные отбивали восемь склянок. Бом, бом, бом…

Черные туземцы и таможенные чиновники с восторгом смотрели с берега. На балконе белой губернаторской виллы поднимали жалюзи, и сонный губернатор в мятой пижаме выкидывал из-под одеяла босые ноги, торопливо надевал очки. Да и как было не заглядеться на такую картину! Синее море. Синее небо. Эскадра на рейде, и бравые матросы на палубах — артиллеристы, минеры, сигнальщики и офицеры при кортиках, при белых перчатках, выбритые, надушенные, подтянутые красавчики стоят один к одному с фуражками на согнутой руке. Мощь! Сила! И броненосцы новейшие, не только старье разное по закуткам смели. Русский флот вышел в мировой океан, и людей нашли, одели, обули, научили морскому делу, и офицеров своих воспитали, слава богу, с петровских времен по крохам собирали, школили. И вышколили. Но кому, кому в руки вложила Россия судьбу этого флота? Кто должен был вести его в бой? Кто? И — за что?

Французские газеты сообщали о беспорядках в Питере, о стачках в Москве, писали, что Россия накануне революции, а господин адмирал, с утра появившись перед своим штабом, шаркая, в лаковых штиблетах уходил к себе и в покойном кресле у открытого иллюминатора дожидался обеда и того времени, когда к нему поднимется мадам Сиверс, или, сняв сюртук, опускался за письменный стол у себя в салоне и, чувствуя легкое покалывание совести, писал жене: «…что за безобразия творятся у вас в Петербурге и в весях Европейской России. Миндальничанье во время войны до добра не доведет. Это именно пора, в которую следует держать все в кулаках и кулаки сами — в полной готовности к действию, а у вас все головы потеряли и бобы разводят. Теперь именно надо войском все задушить и всем вольностям конец положить: запретить стачки самые благонамеренные и душить без милосердия главарей».

Легкий ветер шевелил черную бороду адмирала. Играло море. В гостиной денщик, обутый в мягкие шлепанцы, неслышно накрывал к обеду. Расставлял хрусталь, раскладывал столовое серебро с вензелями Кронштадтского морского собрания, бликующее солнечными зайчиками.

2

Дома на другой стороне совсем как корабли. Они идут строем кильватера, потом вдруг разворачиваются уступом, все сразу. Но это только ранним утром, когда еще туманно и ветром срывает дым с труб районной котельной, и он стелется над крышами. Утреннее неяркое солнце зажигается в стеклах окон-иллюминаторов. Ржавые следы дождей на балконных ограждениях совсем как следы океанских штормов. Мне видится эскадра, брезенты на рострах, трепещущие флаги, жирный антрацитовый дым, падающий на гребни волн. И весь наш институт превращается в корабль. Гремят торопливые шаги по лестницам-трапам, доносятся чьи-то голоса, обрывки каких-то команд, но это наверху, а внизу, в трюмах, идет своя машинная жизнь, гудят на испытательных стендах моторы, дрожат коллекторы, и в орудийные башни подаются наверх снаряды, тускло поблескивающие за стеклами лифтов.

Меня приводит в себя неожиданный звонок. Тревога! Тревога! Ровно десять утра, меня вызывают по начальству, но не к Игорю Степановичу, — он бы и сам мог зайти, — и не к Виктору Александровичу, которого еще не уволили и который давно грозится побеседовать со мной, посмотреть, чем занимаются «наши теоретики». Меня вызывают к Самому, который, как я знаю, имеет ряд конструктивных предложений, относящихся к моей работе.

— Рад вас видеть в добром здоровье, — говорит Сам, поднимаясь над столом. — Присаживайтесь. Прошу, мой молодой, мой юный друг. Как вы спали? Между прочим, вы прекрасно выглядите.

Сам грузно делает шаг мне навстречу, его тяжелое тело имеет вполне цилиндрическую форму, темный костюм, пошитый хорошим портным, придает ему архитектурную законченность.

В кабинете пахнет типографской краской, табаком. На стене портрет Ленина, на столе фотография маленькой девочки с веселыми глазами, младшей внучки. Гудит вентилятор.

— Начнем с того, что надежность — обобщающий показатель качества, — начинает он. — Долговечность и безотказность, ремонтоспособность и сохраняемость — это все хорошо… — Я понимаю, он познакомился с моим отчетом. — Все хорошо, но, голубчик, Геннадий Сергеевич, поддержите нас тяжелой артиллерией, дайте анализ обобщающего вашего показателя на примере Московского автомобильного завода имени Лихачева. Заслуженное предприятие, традиции там, история, одним словом, есть куда заглянуть, любопытно. А то ведь одна теория.

— Но я никогда не работал на заводе, — возражаю я, может быть, не так смело, как мне хотелось, но возражаю. — Это тема другого отдела.

— Помилуйте, и прекрасно! Дивно и лучисто, потому что свежий взгляд всегда предпочтительней закоснелого, нехорошего, плохого, погрязшего в рутине. У меня нет надежд, что кто-то, кроме вас, сможет это сделать в нужном ключе. Кардинал Ришелье, например…

— В месяц я не уложусь.

— Вот видите, уже деловой разговор! Дадим два месяца. Соберите материал — Иерихон, твердыня Ханаана, должен пасть. Вы Игоря Степановича попросите, все Кузяевы на ЗИЛе работают, их там династия. Помогут. Большая сила.

Сам смотрит на меня тепло, ласково, и что бы он еще сказал, неизвестно, в кабинет заглядывает секретарша Юля.

— Арнольд Суренович, вас к директору!

— Хорошо. Весьма хорошо… Геннадий Сергеевич, мы договорились, посмотрите, как там обстояло с этим показателем.

Кабинет директора рядом, в той же приемной, следующая дверь. Арнольд Суренович — человек дисциплинированный, хорошо знающий нетерпеливый характер нашего верховного руководителя. Он кладет руку на мое плечо и незамедлительно, но совершенно без суеты выходит из кабинета. На прощание он говорит несколько ободряющих фраз, в частности, о династии Кузяевых — мне помогут! — и на этом теряет темп, потому что вновь возникает Юля, уже вся встревоженная, жаркая, щеки горят.

— Арнольд Суренович! Ну, вас же ждут!

— Да, да… — он вельможно расправляет плечи. — Передайте товарищу директору, — говорит он, — что я уже в пути.

Я возвращаюсь к себе, закуриваю и, вынув из двери ключ, чтоб никто случаем не побеспокоил, начинаю размышлять о том, что же можно почерпнуть мне на Московском автомобильном, где, к слову, я никогда раньше не был, и дома напротив совсем как корабли.

Сам любил повторять, что наука проверяется практикой. Делом. Ремеслом. Мечтой и историей. Это наивный взгляд, что мы первые и до нас никто ничего не делал. Тоже ведь умные люди жили, грамотные инженеры, специалисты. Негоже про них забывать. Сам хотел (намеревался) подкрепить мои выводы реальным опытом, установить тесную связь с предприятием, и про Кузяевых он не просто так вспомнил.

Месяц — срок оптимальный. Это не много и не мало, это только-только, чтоб познакомиться с заводом, и, когда длинноногие мальчики из технического отдела говорят, что кто-то за вечер взял да и написал столько-то там страниц сразу в отчет и хорошо получилось, я не верю. Вероятно, такое, в общем-то, возможно, почему нет, но у меня не получалось. Мне надо начинать издали, не скорохватом. Я должен согласовать, обсудить, прикинуть так и эдак, я — копуха, а поэтому вечером еду в Ленинскую библиотеку, долго ищу место на стоянке, чтоб отпарковаться, и по широкой мраморной лестнице под бронзовыми сияющими люстрами поднимаюсь в свой второй научный зал, где библиограф Сонечка, старинная моя знакомая — мы уже много лет друг друга знаем, — быстренько начинает подбирать мне материалы по истории Московского автомобильного имени Лихачева.

За то время, пока она подбирает, я успеваю спуститься по лестнице, как по трапу, в подвальный этаж в библиотечную столовую (в кают-компанию), пропахшую диетической пищей — разопрелой манной кашей и протертыми супами, быстро поужинать, после этого из темной курилки, где в густом табачном дыму натужно, как в шахте, воет вентилятор, я звоню домой, чтоб сказать жене: «Я сегодня поздно. Я в библиотеке».

— Тебе весело? — спрашивает она зловеще.

— Очень остроумно! Я тебе говорю — я в библиотеке! Срочное дело. — И тут я вспоминаю, вечером мы куда-то собирались. Не то в кино, не то в гости.

Рушатся планы. Большие, маленькие. А как было у тех матросов и офицеров со Второй эскадры? Как они сообщали своим женам, что у них срочные дела? Они уходили в море, и впереди было сражение и, может быть, смерть, но в смерть не верилось. Хотелось жить, хотелось вернуться со славой…

Жена замолкает. Наверное, до нее доносится гул вентилятора, и легко решить (она подозрительная), что я звоню с улицы, стою в телефонной будке с разбитым стеклом, рядом присмиревшие, чтоб их слышно не было, мои дружки и этот Кузяев, конечно. А мимо в вечерних огнях как жизнь проносится автотранспорт. Нам весело. Нам бодро. Нас где-то ждут. На хате. И потому мы спешим. Жена не верит в срочные дела и вешает трубку.

Я поднялся наверх, прошел вдоль бесконечного генерального каталога. Под ногами скрипели рассохшиеся дубовые паркетины. Потом до самого закрытия сидел не вставая. Горела лампа под стеклянным зеленым колпаком. Тихо, как волны, накатывающиеся на песчаный берег, шуршали страницы. В зале кто-то глухо кашлял. По ковровой дорожке справа от меня раздавались время от времени приглушенные шаги.

В тот первый вечер я прочитал, что завод заложили какие-то Рябушинские, московские купцы, ухари и «спортсмэны». Кто-то из Рябушинских грозился задавить революцию «костлявой рукой голода». Вспомнил. И еще вспомнил детство, кинотеатр «Новости дня» на Пушкинской площади. Моя строгая бабушка, когда я просил у нее еще рубль, говорила возмущенно: «Да что я тебе, Рябушинский, что ли!» Первый заводской директор, инженер Бондарев, ездил на автомобиле марки «Протос», но предпочитал лошадку. Возил его и Рябушинских шофер по фамилии Кузяев, который был одновременно и директорским кучером. «Родственник моего Игоря Степановича», — понимаю я, но кто он ему — дед, прадед, — не задумываюсь. Может, просто однофамилец. Скорей всего.

Потом будет второй вечер тоже в библиотеке и подшивка заводской многотиражки «Вагранка» за 29-й год, и там под фотографией лобастого паренька в темной косоворотке с двумя белыми пуговками на шее я прочитаю: «Секретарь комсомольской ячейки отдела шасси — лучший молодой ударник Степа Кузяев. На смотре молодых ударников ему присуждена первая премия».

«Отец Игоря, Степан Петрович», — определяю я, но к отчету по вопросам надежности это не имеет прямого отношения. Это для Игоря сюжет, пусть пишет роман: дед миллионщиков возил, а отец — лучший ударник.

— Игорь, — говорю я, — ты знаешь историю своей семьи?

— А то!

— Нет, в самом деле.

— Ну, не так чтоб досконально, но знаю.

— Давай разбираться, — предлагаю я.

— Давай, — соглашается он.

Пока все спокойно, или, по крайней мере, привычно, так точнее. Я собираю материалы, Игорь беседует с Арнольдом Суреновичем о высокой инженерной политике, выясняет в деталях, что же от нас требуется, что еще вставлять в годовой отчет. И все хорошо, «вполне нормальненько», — говорит Игорь, но в какой-то момент время накрывает нас и несет в историю. Море возникает. Темные силуэты кораблей на слепящем рейде, белая полоса прибоя у дальних островов. Синее небо, синее море, серьезные офицеры, расторопные матросы.

— Это отца надо спрашивать, — говорит Игорь. — Он вспомнит. Ты давай к нему двигай. Я его предупрежу.

— Договорились. Значит, завтра?

— Хоккей!

Третий день. Я вхожу в кабинет заместителя генерального директора производственного объединения «АвтоЗИЛ». Вхожу в обычный современный кабинет крупного заводского руководителя, по стенам — деревянные панели, полированные до блеска, у окна боком, так, чтоб свет падал слева, — широкий письменный стол, рядом — диспетчерский пульт с белыми, красными пластмассовыми клавишами, с цветными лампочками. На стене — в тяжелой дубовой раме портрет Ивана Алексеевича Лихачева, он в полувоенном френче с отложным воротником.

Степан Петрович поднимается из-за стола.

— Здравствуйте, Геннадий, какими судьбами?

На фотографии в «Вагранке» — это он! Тут никаких сомнений. Но мне хочется большего. Совсем несбыточного. Я ныряю. Как в прорубь зимой. (Никогда не нырял!) Сердце вот-вот выскочит, оно уже в горле. Я закрываю глаза и прыгаю вниз. Проще сказать, сигаю солдатиком. А с набережной смотрят любопытные москвичи и гости столицы. Все в шубах.

— Извините, Степан Петрович, ваш папа, я не знаю, я в некотором затруднении, случайно не был шофером… у Рябушинского?

Надо отметить реакцию присутствующих. Оживленный гул. (В кабинете еще несколько товарищей.) Я спросил, и все они с любопытством посмотрели на меня, потом — на Степана Петровича. Вот чудак, подумали все разом, неужели отец Степана Петровича, вполне реальный человек, Петром звали, раз сын Петрович, возил какого-то там Рябушинского!

Для всех этих молодых инженеров, окончивших советские наши втузы, мой вопрос показался курьезным. Глупости какие! Рябушинский. Кареты. Цыганский хор у Яра. Керосиновые заляпанные фонари над булыжной тускло светящейся московской мостовой — откуда? Зеленая тень Садовых. Цокот копыт по Неглинной, и тихие безмятежные чаепития в Дорогомилове, в Сокольниках до жемчужного пота в субботние банные вечера. Кино! Поди проверь! Литература. Художественная. И ты туда же, друг Геннадий Сергеевич, поманили вымыслы да выверты.

Но Степан Петрович кивнул.

— Да, — сказал глухо. — Мой отец Петр Платонович возил Рябушинских. Было такое, — и засмеялся. — И скрыл бы, да вот не могу. Я подробностей, правда, уж не знаю, многое порастерялось, надо наших стариков кузяевских порасспрошать. Но факт такой совершенно точно имел в нашей семье свое место.

…Через час, проехав вдоль всего завода, мы вышли из машины на огромном пустыре, где начиналось тогда строительство нового автосборочного корпуса.

День переваливал на вторую половину, и в жаркой послеобеденной тишине ветер гнал к нам красную кирпичную пыль. Пахло соляркой, горелыми электродами, известью. Вдалеке, в самом конце пустыря, развороченного землеройными механизмами, над заводским забором возникал, будто в тумане, ступенчатый контур города — дома, разные по высоте, по-разному освещенные плоскости стен, крыши, частокол телевизионных антенн. То ли попали мы на пересменок, то ли день на стройке выдался выходной, мне запомнилось безлюдье. Безлюдье и абсолютная тишина, хотя как раз тишины быть-то и не могло: рядом работал завод, готовые грузовики шли на сбыт и козловые краны безмятежные, будто на пристани, грузили их на железнодорожные платформы, поднимая за шкирку, как щенят.

Возле полуразрушенного кирпичного дома, одиноко торчавшего посреди пустыря, в пыли и в жаре валялись разбитые стекла. Стекла должны были блестеть на солнце и чуть позванивать. Иначе не запомнились бы. А дом был будто с военной фотографии, и, может, поэтому новый мой знакомый вспомнил войну и того человека, о котором все порывался рассказать еще в машине.

— …Заспорил я с ним, Геннадий Сергеевич. Эдакий московский гусь приехал! Столичная эдакая штучка. Штукарь! Слово за слово, он кулаком по столу, я кулаком. Матерей вспомнили. Но я-то главней! У меня-то полномочия! Вроде как мандат. Время военное. «Молчать! Извольте выполнить все, что вам приказано!» Тут он понял, взрослый человек, что я мальчишка, мне приказывать нравится. Чувствовать власть. Первый раз я в таком качестве, дорвался. А я подумал: ничего, дело сделаем, победителей не судят, соберемся друзьями, и я при всех свою ошибку признаю, скажу, он был прав. Но вот не так получилось! Утром сирена воет, душу скребет. Воздушная тревога. В самый раз! Налетели «юнкерсы», штук их сорок. Бомбы рвутся, зенитки грохают, ад кромешный, и, верите, скажу вам, у меня сердце екнуло: его лицо вспомнилось, обиженное. Вдруг с ним что? Ведь он же по большому счету прав был! И так мне стыдно стало за вчерашнее, за свое мальчишество. Такая, понимаете ли, опасность, жизнь на кону, а я в игрушки играю: приехал начальник. Гимнастерка на мне коверкотовая, галифе из синего бостона, костюм по тем временам руководящий…

Я вежливо наклонил голову. Я понял, мне рассказывают сокровенное.

— В два часа, как дали отбой, диспетчер их горьковский сообщает, что накрыли его бомбой. Из укрытия вышел! Я подумал, что он в обиде на меня смерть искал, и простить себе не могу. Вот до сих пор как вспомню… Нельзя в такие штучки играть!

— Ну, знаете ли, это не от вас зависело…

— При чем тут — от меня или не от меня? Я о другом. Вот завод перед нами, и это не железки, не мертвые камни, проблемы надежности и еще полторы тысячи иных проблем, то да се, завод — судьба, косточки у него живые, жилочки, с них-то и начинать. Завод — люди.

— Зачем же вину на себя…

— Дорого нам жизненный опыт достается! Ох, дорого, Геннадий Сергеевич. Вот к чему я веду. Кровью за него плачено, потом полито, слезами солеными, криком до хрипу…

Я попробовал высказать свое мнение, говорил что-то вполне разумное, молодое, энергичное, но все мои слова шли мимо, не запоминаясь, как ветер, гнавший кирпичную пыль, как тишина, которой не было, как все те горячие запахи застывшей стройки, посреди которой мы стояли на груде серого щебня, будто на постаменте. Издали точь-в-точь скульптурная группа.

Кузяев снял черную тяжелую кепку, большой разлапистой рукой пригладил седой чуб. Я спросил его, почему он носит такой головной убор, жарко летом, да и ничего себе аэродромчик!

— Привык, — ответил он, разглядывая свою кепку. — Раньше как-то не принято было, чтоб рабочий человек в шляпе. С какой стати? Не буржуйство даже, нет, а не носили. Привычка — вторая натура, до нас сказано. Да и Лихачев Иван Алексеевич, директор наш, бывало, только кепи признавал. А вот мой Игорь Степанович, третье поколение кузяевское, тот, видишь, в шляпе. Не может иначе. Весьма элегантно. Так? Вы с ним, к слову, побеседуйте насчет окружающей среды и того, с каким знаком в нашу жизнь автомобиль вошел, с плюсом или минусом, — все знает!

Мы стояли в центре Шестого двора. Все это разрытое пространство называлось Шестым двором, хотя ни Первого, ни Второго, ни Десятого дворов на заводе нет и никогда не было.

Есть разные предположения о том, как и почему возникло это название. Каждый отстаивает свое. Кузяев считает, что все пошло с легкой руки Ивана Алексеевича Лихачева, поскольку в родной его деревне Озерёнцы на Тульщине, где мерили все пудами, саженями да дюжинами, Шестым двором именовали самую глухую даль за туманной и белой по утрам околицей. Будто на краю света за тридевять земель лежал тот затерянный Шестой двор.

— Это ж черт те знает как далеко было. Мы сюда на это, ну, на пикник, хаживали. Гармошку берем, комсомолок своих и — «Чемберлен, старый хрен, нам грозит, паразит…» Сколько Чемберлену было-то? Вот. А теперь сам старый хрен. А?

Когда-то здесь была роща. Шумели на ветру корабельные сосны. Потом была заводская свалка. На Шестой двор свозили металлолом, стружку, битые кирпичи. Казалось, заводские корпуса не дойдут до этих рубежей, да и нужен он на заводе, в большом сложном хозяйстве, вроде как чулан, чуланчик, если «свалка» в эпоху НТР неподходящее слово. Но когда стало заводу тесно, со всех сторон окружила его Большая Москва, так что никуда не двинешься, вспомнили про Шестой двор. Вот он — он!

— Как считаешь, Сеня, — Кузяев обернулся к шоферу, — старые мы с тобой птицы, пора нам улетать. На юг. На пензию…

— Да ведь это как посмотреть, — заволновался шофер, до того на моей памяти не проронивший ни слова. Он сидел в машине, свесив ноги на сторону. — Это сын в первый класс пошел, ну и перед отцом, Степан Петрович, утром на кухне выступает, вроде как опытом делится, как оно трудно палочки, крючки рисовать, и папа на это отвечает по-стариковски.

— А чего тут ответишь, Семен Ильич?

— Ну! А тот нашелся. Не учи говорит, отца орфографии, что ты знаешь, я давно забыл. И все! Точка. Ты — знаешь, я — забыл.

— Лихо с одной стороны.

— С двух! И смысл глубокий. У каждого времени, Степан Петрович, свой взгляд. Свои заботы.

— Ну если так, а только старый конь борозды хоть и не испортит, но пашет-то неглубоко.

— А глубокая та вспашка и не нужна! Вот по методу Мальцева выходит…

— Выходит хорошо, входит плохо.

— Неубедительно.

Семен Ильич снял очки. На правой руке у него на каждом пальце по букве — «С-Е-Н-Я» а на левой — «К-А-Т-Я», это он за хозяйкой своей ухаживал, в далекие тридцатые годы, жил за Серпуховской заставой на валу большой мастер живых картин, кулачный боец Федор Кириллович Чичков. Он Семену Ильичу еще и цыганку обещал на грудь положить. Цыганку и малый мужской набор: бутылку, рюмку, колоду карт и надпись: «Вот что нас губит!» Но большую цену ломил за работу.

— Нет, старые мы с тобой птицы, и нечего хорохориться. Вот построим корпус, и на пензию! Шабаш. На пензию… Пусть дети работают.

— Слова.

— Нет, Сеня, отнюдь. Ты меня знаешь. Не первый год, а?

— Вот потому и возражаю. Сказки это. Сказки Венского леса.

Справа на краю котлована стоял желтый экскаватор, от него, как круги по воде, так же осязаемо плыли в разогретом воздухе запахи горячего металла и дизельного топлива.

— Деревенские мы. Ведь вот уж сколько лет прошло, а на землю смотрю не как на грунт. Грунт что? Земля в сфере инженерной деятельности. Земная поверхность даже… А я на грунт — как на пашню, как на зябь. Гляжу, и мысль сразу: чего здесь вырасти может? Или вот жара, а я думаю: не ко времени. Как бы не засушило. У меня мысль возникает порой, на пенсию уйду, сразу к себе в Комарёво подамся. Или в Сухоносово.

— Ой, Степан Петрович, вам бы себя послушать! Вы, как чем недовольны, так сразу и вспоминаете, что деревенский. Давно это было! Ну какой из вас сельский житель! — возмутился Семен Ильич. Он не знал, почему разговор принял такое направление, какие были на то причины и обстоятельства. — Ну, на рыбалку там, ну, в охотничье хозяйство на кабанов, пострелять их в свободное от работы время, а жить-то в сельской местности отвыкли ведь…

— Кто где родился, тот там и пригодился. Построим корпус — и до свиданьица!

Семен Ильич хмыкнул, вытер пот со лба, оттянув рубашку, подул себе на грудь. «Парниковый эффект», — пояснил, имея в виду и жару, и пыль, и раскаленное бесцветное небо.

— Я таких погод не помню. И в деревне вас не представляю.

— А ты Рябушинских помнишь?

— «Вечорку» смотрели? Опять небось про историю сообщают. Тут вот писали, что жара такая последний раз была при Дмитрии Донском по летописям. А Рябушинский что?

— Завод наш начинал. Батька мой у них шоферил.

— Поди ж ты! — Семен Ильич всплеснул руками. — Я ж вашего Петра Платоновича преотлично помню. А Рябушинские, они потом сбежали? В Париж?

— Нет, в Ленинград.

— Шутите?

— Смеюсь, как же. Там их только и ждали. В Ленинграде. На Выборгской стороне, а?

— Фамилия знакомая. Богатый небось был. Ясно, богатый.

— Побогаче нас.

— А вот это как посмотреть… — Семен Ильич многозначительно покачал головой. — На деньги не все купишь.

Еще не так давно большая кузяевская семья — Игорь и две его сестры, а потом их мужья и дети жили вместе, в родительской квартире. Потом разъехались, получили свое жилье, и только в праздники собираются все вместе — «свои и наши».

В тот вечер жена Степана Петровича уехала на дачу, Игорь хотел заехать, но еще утром предупредил, что пойдет в университет культуры, — уровень свой повышает, нет слов, — там у него лекция по экономике. В квартире было пусто, тихо.

Мы пили чай с пряниками и пастилой. Это Степан Петрович успел заскочить внизу в булочную. Он снял с серванта две хрустальные вазочки, разложил все аккуратным манером и пальцем, пальцем еще потыкал уже на столе, чтоб все лежало ровно, не из кульков же гостя угощать, в самом деле. Включил телевизор, но только изображение. Без звука. Включил по инерции.

Мы сидели в большой комнате. Ветер шевелил тюлевую занавеску на приоткрытой балконной двери, и неровный кинескопный свет дрожал на стене, крашенной «под шелк».

Это уже совсем другое время. Черные лимузины ЗИМ у ярко освещенного подъезда гостиницы «Москва», оперетта «Трембита», стихи Щипачева на школьных вечерах: «Любовь не вздохи на скамейке и не прогулки при луне…» — и вот стены «под шелк». Моя мать искала хорошего мастера, чтоб так отделать одну из наших комнат в огромной коммунальной квартире на Кировской в бывшем доме страхового общества «Россия». Мы ездили с ней куда-то в Останкино. Ни телебашни, ни многоэтажных домов там еще не было. Помню, мастер жил в бараке. Он вышел к нам в длинный общественный коридор, пропахший горелым маслом и жареной рыбой, в домашних сатиновых шароварах и разговаривал лениво, снисходительно. Мама заискивала. «Я буду очень благодарна… Наверное, мы скоро получим отдельную квартиру на Песчаной, мужу дадут… У них в министерстве… Но ведь пока… Хочется, чтоб дома было прилично». И поправляла черную шляпку, которую купила по случаю в Доме моделей, чем очень гордилась.

— Крашено под шелк, — сказал я.

— Мне такая отделка нравится, — сказал Кузяев, улыбкой награждая мою осведомленность.

— Старомодно, пожалуй, но капитально.

— Нарядно, — не согласился он.

В комнате висели две картины, две репродукции в рамках из картона под бронзу, на одной расположились на привале три перовских охотника, на второй — катил в устрашающем неистовстве девятый вал.

Мое внимание привлекла фотография. Чуть ниже она висела, под картинами. Там был мокрый перрон, пассажирский вагон, какой можно увидеть теперь только в кино или вот на фотографиях, на ступеньках застыл проводник в фуражке и с флажком, а ниже стояли четверо улыбающихся парней и девушка в белом пуховом берете, сдвинутом набок. Она тоже смотрела в объектив, как парни и проводник с флажком, и тоже улыбалась, но улыбка у нее была растерянная, грустная.

Я спросил, кто это такие и по какому случаю сделан снимок, но Степан Петрович не расслышал моего вопроса.

В дубовом кузяевском буфете на самой нижней полке за сервизной супницей, купленной в сорок шестом году и потому именуемой «репарационной» (к слову, ею никогда не пользовались), лежал старый кожаный портфель, Степан Петрович когда-то бегал с ним в техникум. В портфеле лежат газетные вырезки, грамоты, красные орденские коробки, перехваченные аптекарскими резинками. Номер «Вагранки» с фотографией паренька в темной косоворотке тоже был там.

Старый портфель лег передо мной на плюшевую скатерть, и в шелесте пожелтевших страниц, в беззвучном мелькании кинокадров программы «Время» рядом в голубой кинескопной глубине, в шуршании автомобильных шин за приоткрытой балконной дверью пожилой человек Степан Петрович Кузяев начал рассказывать свою жизнь. В тот тихий вечер я первый раз поймал себя на том, что, если писать книгу, — и поверил вдруг, что напишу такую книгу, — нельзя менять ни одного факта и ни одной даты. Да и как можно что-то менять! Как можно сочинять человека! Его судьбу. Жизнь. Ведь биография каждого из нас — сколько раз я говорил об этом друзьям! — зависит от невыдуманных мелочей, на которые порой не обращаешь внимания. От имени, как оно звучит. От цвета глаз. От названия улицы, на которой жил. И все гороскопы не просто пустая блажь наивная, тут еще нужно очень и очень разобраться, заявлял я в запальчивости. Кто знает, как влияют фазы луны на формирование спиралей ДНК, носительницы нашей наследственности? Ведь влияет же луна на океанские приливы и отливы… Стоит ли удивляться, что у людей, родившихся в одно время года, есть общие черты характера? В апреле — одни, в августе — другие… Может, это от климата зависит, может, от солнечных бурь или иных космических событий, периодически повторяющихся?

Внизу возле лифта целовались молодые люди и не слышали моих шагов. Я вежливо кашлянул и бочком, бочком протиснулся мимо. Мой «жигуленок» стоял у подъезда под фонарем и лоснился, в темноте похожий на маленького слоненка, наигравшегося за день и прикорнувшего отдохнуть.

Я выехал на Автозаводскую. Слева осталась станция метро, давно уже закрытая. Там над табачными киосками горели ночные огни и расплывались в лужах возле автоматов для продажи газированной воды. Затем слева же потянулись стеклянные корпуса автозавода, я проехал мимо памятника Лихачеву у второй проходной, обогнал караван поливальных машин. Меня обдало тугой струей, пришлось включить дворники.

Нет, я не собирался ничего сочинять! Теоретическую базу окончательно я подвел, въезжая на Автозаводский мост. На траверзе горящего в ночи прозрачного насквозь универсама я понял, что вот она открывается, великая истина: мне и в самом деле становится очевидно, что каждый человек неповторим и писать можно лишь о том, что имело место на самом деле. Только так. И пусть сами события, факты и фактики говорят за себя. И мне было легко в ту ночь. Крылато мне было, и творческая моя жизнь представлялась в повседневном стрекоте пишущей машинки и славе читательских конференций, открывалась передо мной, залитая асфальтом, гладко укатанная троллейбусами, автобусами, расчерченная белой дорожной разметкой на три полосы — налево, направо и прямо под знак: «Начало главной дороги».

Попробуй придумай такое, рассуждал я, сам удивляясь своей удаче: отец возил Рябушинского, а сын стал заместителем генерального директора, и не где-нибудь, а на том же заводе! Скажут: натянуто, наивная символика какая-то, скажут, и улыбочки будут кислые, вот ведь фантазер какой, зачем ему это понадобилось. Но что, если сама жизнь строит сюжет. Катит по Москве первой гильдии купец Рябушинский, откинулся на мягкие подушки сиденья. Мелькают лужи, фонари. Ночь. А за рулем — дядечка в кожаной шоферской куртке с усами вразлет. Катит автомобиль, и оба седока не знают, участниками каких событий сделает их жизнь.

У Серпуховской заставы, где жил когда-то кулачный боец Чичков, пришлось долго ждать зеленой стрелки, чтоб повернуть на Мытную. Ночной регулировщик, прислонившись к своему желтому мотоциклу, с интересом наблюдал за моим долготерпением. Не было ни встречных, ни попутных. Я подумал о девушке в белом берете с фотографии. Кто она такая?

Наконец стрелка зажглась. Притормаживая, я проехал трамвайные пути, у наглухо закрытого Даниловского рынка включил ближний свет: Мытная лежала передо мной темная до конца, только где-то далеко-далеко мигали зеленые огоньки неприкаянного запоздавшего троллейбуса.

Было тихо, ветрено, я рулил себе и рулил и представлял, как утром, явившись в институт, в полукруглом холле на четвертом этаже встречу старичка Марусина, внештатного нашего консультанта по всем историческим вопросам.

В холле собирались посетители нашего информационного бюллетеня. Положительные герои, сутяги-правдоискатели, кого там только не было! Полярные капитаны, отставные матадоры, штурманы ГВФ, жокеи, пенсионеры-краеведы, ездившие на своих «Жигулях» и «Запорожцах» по местам боевой, трудовой и революционной славы, а потому интересовавшиеся общими вопросами автомобильного транспорта, которые успешно освещало наше скромное издание. Сиживал там и Марусин, маленький, сухонький старичок в шевиотовом костюмчике, бывший доцент педагогического института. Он курил «Приму», положив мятую красную пачку перед собой на стол.

«Доброе утро, — скажет он, вежливым кивком предлагая мне сесть рядом. — Над чем трудитесь? Чем порадуете в ближайшее время научную общественность и годовых подписчиков уважаемого вашего печатного органа?» Я церемонно поклонюсь. «Творческий застой». — «Ай-яй-яй… Какая невосполнимая потеря для родной автомобильной науки». Но если Марусин, как обычно, спросит, чем в данный момент мог бы быть полезен, нужно ответить, решил я: нужна машина времени… «Машина времени? Господи, какие пустяки… И это всего лишь… — обрадуется старичок и заерзает, задергается весь в лукавом восторге и в нестерпимом желании показать, что он ценит юмор и оценил шутку. — Смею спросить, с какого момента желаете начать круиз?»

На Смоленской у светофора слева от меня остановился таксист, наклонившись на сиденье, опустил стекло. «Парень, — попросил, — закурить дашь?» Я протянул ему сигарету. На мокром асфальте расплывались белые огни подфарников. От Бородинского моста снизу из темноты летел холодный ветер, и бетонная глыба гостиницы «Белград» казалась ледяной.

Я думал о завтрашнем дне, о том, с какого года начнется мое путешествие в историю. «С девятьсот пятого», — скажу я старичку Марусину. «С девятьсот пятого… — Он вскинет на меня серьезный взгляд. — С девятьсот пятого», — повторит так, будто внизу у институтского подъезда среди других автомобилей стоит внешне нечто подобное, но по существу совершенно иное — агрегат, именуемый машиной времени, и теперь он прикидывает, отправиться ли ему вместе со мной незамедлительно или сначала все-таки забежать на Центральный рынок купить творога и еще — в кулинарию.

Наверное, это и называется смятением. В тот вечер я находился в смятении, а то с чего бы гнать мне мой автомобиль, мой зеленый BA3-2101 по ночной Москве, думать взрослому человеку о разных фантастических аппаратах, как мальчишке, и сочинять разговор со старичком Марусиным, который давно уже принял легкое снотворное, и спал в своей теплой постельке, и видел тихие сны. И голос Степана Петровича звучал издалека. Он несколько раз повторил:

— А батя мой был матросом…

3

Сразу после пасхи, в начале фоминой недели в Москву приехал отставной студент Дмитрий Дмитриевич Бондарев, Митя.

В узкой поношенной железнодорожной шинельке, в суконном теплом картузике, с пледом через плечо он прошел вдоль поезда, мимо пыльных вагонов, мимо пышущего жаром локомотива, сгибаясь под тяжестью двух тяжелых чемоданов, остановился у выхода в город. Его никто не встречал.

Был яркий весенний день. На привокзальной площади, сколько хватало глаз, колыхалась и шумела голосистая толпа. Кричали извозчики — зазывали седоков. Торговки торговали теплыми сайками, квасом, котлетами, цветами. Букетиками из лиловых подснежников, перевязанными суровой ниткой. «Фиялки! Фиялки! Купите фиялки!..» На солнце горели церковные купола, окна, лужи — все казалось золотым, ярким, звонким, так что смотреть невыносимо, и смешно, и радостно.

Митя с улыбкой оглянулся по сторонам, вытянул из кармана плоский черепаховый портсигар. Подскочивший носильщик, локтем утирая пот, поинтересовался услужливо, не угодно ли будет барину поднесть чемоданчики. Митя отказался.

Его никто не встречал, хотя несомненно должны были встретить. Перед отъездом была отбита телеграмма и получен ответ, его ждут. То есть даже очень некрасиво получалось.

Солнце медленно скатывалось к вечеру, но ничего вечернего ни в освещении, ни в настроении толпы еще не чувствовалось. В московском воздухе пахло свежим хлебом и лошадьми. Солнечно было. Бодро.

Митя стоял, прислонившись к фонарному столбу, курил папироску. Папироска была дешевенькая, 6 копеек — 20 штук, называлась «Трезвон», ну да Митя в те поры был непривередлив. Большим джентльменом и ценителем комфорта он станет позже, а тогда, накурившись, он купит у разносчика пирожок с ливером (господи, бог ты мой!), потом еще один — с капустой (час от часу не легче!) и снова закурит, это уже от нечего делать, потому что хуже того нет: ждать и догонять.

Он ждал. Он был уверен, его встретят.

«Фиялки! Фиялки! Фиялки!» — кричали рядом.

Конечно, его должны встретить, а то бы он сразу же нанял извозчика и доехал бы до Тверской заставы, где в меблированных комнатах «Смоленск» — плата за проживание от 75 копеек посуточно — проживал великий человек, будущая гордость России, авиатор, спортсмен и красавец Кирюшка Мансуров.

Время тянулось медленно. Солнце грело плечи и спину, а ноги и руки стыли. Прошло часа полтора, никак не меньше, прежде чем странный звук заставил Митю насторожиться и вытянуть шею, вглядываясь в даль.

Сквозь людские голоса, весеннее звонкое шлепанье и кляпанье, сквозь мокрое цоканье копыт вдруг донесся до него шум работающего автомобильного мотора, и этот шум, сразу же внеся в уличную жизнь четкое и упорядоченное начало, приближался.

Со стороны Москвы-реки, с раскисшей набережной яростно катил к вокзалу ярко-красный автомобиль.

Кирюшка в прорезиненном параплюе, в шлеме и в перчатках с крагами сидел за шофера и, крепко вцепившись в деревянный руль, гнал к вокзалу. Толпа шарахалась в стороны. Где-то грохнулся оземь тяжелый ящик, заржала лошадь, засвистал было городовой, но все это не имело уже никакого значения. Автомобиль шикарно подкатывал к ступенькам у главных вокзальных дверей.

— Митька! — издали заорал Кирюшка. — Здорово, сибирский житель, паровозная твоя душа!

Он спрыгнул на мостовую и, широко раскинув руки, путаясь в параплюе, кинулся к Мите.

Обнялись, расцеловались.

— Ну ты хорош, Кирюшка, я уж тут решительно замерз, и путейный жандарм смотрит, чего стою. Того и гляди, чемоданы начнет проверять.

— Пускай его! Главное, встретили!

— Лучше поздно…

— Какой поздно? Зато прогресс! В двадцатом веке живем! Вот познакомься — господа инженеры, — энергичным жестом Кирюшка указал на двух молодых людей, восседавших на заднем сиденье красного автомобиля. — Потеснитесь, ребята. А чемоданищи у тебя тяжеленные. Золото, что ли, привез? Давай залазь.

Митя грохнулся на жесткую скамейку, обтянутую холодной кожей. Ребята потеснились и поулыбались для начала знакомства, как того требует приличие. «Небось Мансуров наговорил им про меня с три короба», — подумал Митя и, откинувшись, поправил свой картуз, чтоб не слетел при автомобильной-то езде.

— Нам повезло, что мы застали вас на месте, — проговорил один из инженеров.

— У нас авто не заводился. Я предлагал взять лихача, но Мансуров ваш уперся и ни в какую… — добавил второй и поправил новенькую инженерную фуражку с синим бархатным околышем и двумя скрещенными молоточками над лакированным козырьком.

Оба инженера выглядели до неприличия молодо. Одного звали Василием Ивановичем Строгановым, Базилем, другого — Сергеем Осиповичем Макаровским. Но в первый момент Митя ни имен, ни фамилий, ничего не запомнил.

Мансуров, взобравшись на шоферское место, нажал на акселератор, мотор принял обороты, загудел, и авто, рывком взяв с места, подпрыгивая, покатился.

Описали по площади широкую дугу, и дугой же поплыли купола, окна, весенние лужи. Со всех сторон ударили московские ветры. Запомнилась скорость, тряска, запах газолина, и черная старушка на углу стояла, крестилась, старая: что еще за наваждение такое, антихристов снаряд катит!

Выскочили на Садовую. Набрали скорость и через каких-нибудь полчаса ехали уже по Тверской, обгоняя желтые с красным трамваи и рессорных лихачей на дутых шинах. На дутиках. У заставы свернули на Брестскую, а там было рукой подать до меблированных комнат, именуемых «Смоленск».

Ворота стояли настежь. Не сбавляя скорости, Кирюшка круто повернул и, ворвавшись во двор, осадил машину возле экипажного сарая.

— Приехали, ваше благородие! Вылазьте.

— Ты настоящий шофер, Кирилл! Я такой езды не видывал, вот тебе честное слово! Когда только ты выучился?

— Выучился, Митрич, выучился. Нужда научит. Зайца сельтерскую заставили разливать, косой боялся: шипит. Так били промеж ушей, и вот, превозмог! И еще теперь спички зажигает.

К автомобилю между тем подскочили два дерзких лакея. Рожи мятые. Подхватили чемоданы, понесли. «Кирюша, куда это они?» — «Ничего, разберемся». И от всей этой скорости, вдруг обрушившейся на него, Митя совершенно растерялся.

Жил Мансуров в третьем этаже. В его аккуратном номере у окна, завешанного густым тюлем, в зеленой кадке стоял фикус. На стене — ковер с русалкой. Возле печки на полу — березовые дрова. На случай, если станет холодно.

Старик половой принес самовар и еще блюдо с теплыми калачами, с маслом. «Благодарю, любезный, нам нужно быстро», — распоряжался Мансуров. Надо было отметить встречу. Друзья не виделись год с лишним, а это в молодые годы — срок.

Крикнули «ура!». Затем, утолив первый голод, не сговариваясь, оба инженера — уж как им хотелось выглядеть солидно! — но поснимали-таки черные свои пиджаки, расстегнули воротнички. Разговор начался о самом главном.

Заговорили о войне, о судьбах России, и, между прочим, сказано было, что, если б у нас отношение к инженерии и технологиям было иное, мы бы не имели позора Артура и Ляояна!

— Маленькая Япония сильней нас, господа, своей технической, да, да, организованностью. Инженерным подходом к делу!

— Дудки! Духом она нас сильней! Мы не знаем, за что воюем.

— Как же… За концессии по реке Яйлу, пропади она пропадом. Своего леса у нас, вишь, мало. Нам того кедрача подавай.

— Ельника.

— Прав старик Драгомиров: эта война макак с кое-каками — наш позор. Все у нас кое-как, а двадцатый век — век инженерии! Электричество, экспресс, телеграф, телефон… Что еще назвать? Все это меняет уклад жизни, а мы не успеваем, — сказал Макаровский, вздохнув печально. Был он рассудителен и, в отличие от своего коллеги, говорил неторопливо и сдержанно. Зато его коллега Базиль Строганов обладал характером совершенно необузданным. На лекциях он спорил с профессором Бенелюбским, тихим стариком в ермолке, не слишком талантливым механиком, но, в общем-то, милым человеком, и пытался на старости лет наставить его на путь истинный, предлагая по-новому считать многопролетные балки, но при этом в весьма решительных выражениях. «Ой, боюсь!» — охал профессор, пробуя свести все к шутке. Но Строганов крыл дальше. Его тогда чуть не исключили. Обошлось как-то.

Широкоплечий, с крепким затылком, стриженный под бокс, Базиль сидел, навалившись на стол, и в его татарских глазах полыхала всеразрушающая решительность. Он рвался в бой. Он знал про Бондарева, что Митя большое дело затевает.

К слову, инженер Василий Иванович Строганов был удивительно похож на писателя Куприна. Через десять лет, когда он станет знаменитым инженером, будет служить в Питере, на Невском его остановит цирковой человек, лукавый клоун Жакомино. Жакомино поклонится жене Строганова, а его ударит дружески по плечу: «Саша, так нельзя… Я тебя давно не видел…» Строганов попытается объяснить, что его зовут Васей, а не Сашей, это Куприн — Саша, но бывалый Жакомино подмигнет хитро и скажет шепотом: «А дамочка первым сортом. Прима! Но ничего, ничего… Я — могила!»

Но это через десять лет случится, а тогда в «Смоленске» спор разгорится не на шутку.

— Вспомните меня! Дойдет наша Вторая эскадра до японских вод, — кричал Кирюшка, — и тогда посмотрим, чья взяла! Мы — великая страна!

— Я сомневаюсь в успехе, — сказал Макаровский сухо.

— А я вообще желаю, чтоб мы проиграли эту войну! — пугаясь своей смелости, воскликнул Строганов. — Посудите, господа, что может принести победа? Усиление реакции? Триумф самодержавия? Чем хуже, тем лучше!

— Ну, знаешь ли! — возмутился Кирюшка, закусывая солянкой по-бородински. — Тебя послушаешь…

— Вас всех тянет на эмоции, на романтику, а я инженер, я ищу в явлениях рациональное начало. Меня вашими красивенькими словечками не купишь! Мне дело подавай. Что даст победа? Давайте прикинем.

— Мы не победим, — кисло улыбнулся Макаровский, и черные усики над его тонкой губой дернулись брезгливо. — Эта война проиграна, но неужели там, в верхах, не сделают выводов? Еще как сделают! Будьте покойны. Трон закачается.

— Да не почешутся они. Им и так хорошо.

— Однако отношение к технике как к таковой и к инженерам должно измениться, — уверенно сказал Митя Бондарев. — Инженер у нас образованный лакей. Кушать подано — вот и вся его роль. Я знаю поручика по инженерной части, у нас же в Харькове кончил курс, сейчас служит во флоте, так он писал мне: их с доктором хоть и пускают в кают-компанию, но именуют «березовыми офицерами». Они второй класс. А первый — господа аристократы, те чумазым делом заниматься не желают. Так вот это отношение должно перемениться.

— Сто лет!

— Нет, Базиль, жизнь заставит изменить эти взгляды гораздо скорей. Только индустрия спасет нацию. Митька прав.

— Вот проиграем мы эту войну…

— Да как же тебе не стыдно, Базиль, ты ж русский человек!..

— Ребята, не устраивайте себе мозговую грыжу, — отмахнулся Мансуров. — Тут сидит перед нами наш гость Дмитрий Дмитриевич Бондарев. Спросите меня, почему он приехал в первопрестольную?

— Кирюша, зачем, право… — застеснялся Бондарев. Он еще не привык к вниманию.

— Нет, нет, задайте мне этот вопрос, — настаивал великий спортсмен, — задайте, и я вам отвечу. Одолжите меня вниманием. Он приехал… чтоб встретиться… с господином…

— Нагелем! — хором ответили инженеры.

Расхохотались. Захлопали в ладоши. Браво! Кирюшка ни капельки не смутился, только хмыкнул. Он не умел хранить тайн. Он давным-давно проболтался и сам забыл, когда и как, а господин Нагель был настолько знаменитой личностью, что одно только его имя, пусть вскользь упомянутое, не могло кануть бесследно.

Андрей Платонович Нагель, петербургский житель, издавал и редактировал журналы «Автомобиль», «Аэроавтомобильная жизнь», «Спорт» и «Двигатель». Он был членом технического комитета Императорского русского автомобильного клуба и членом правления того же клуба. Впрочем, есть мнение, что это чуть позже, году в седьмом, ввели его в тот комитет. Но уже тогда, когда Мансуров встречал в «Смоленске» Митю Бондарева, Андрей Платонович считался почетным пионером автомобилизма в России с 1897 года.

Он закончил юридический факультет Петербургского университета, работал в министерстве путей сообщения, почти сделал карьеру, но однажды в серый дождливый день, сидя у себя в присутствии, он вдруг понял, что жизнь проходит, бросил все к чертовой матери, псу под хвост — нате, давитесь! — и с должности столоначальника сел за руль автомобиля, чтоб стать профессиональным автомобилистом-гонщиком, шофером и путешественником.

Беспокойная натура Андрея Платоновича требовала непрерывного движения, смены впечатлений, быстроты реакции. Все это дал ему автомобиль, самобеглый экипаж с двигателем внутреннего сгорания. Но бывший столоначальник, юрист-расстрига был не просто экстравагантным спортсменом, сторонником автомобилизации необъятных российских пространств, Андрей Платонович одним из первых понял, что надо спешить. Нельзя терять ни минуты. Автомобиль — не просто светское баловство, но необходимость и знамение времени. «На савраске далеко не уедешь!» — гудел он своим глухим баритоном, и душа Мити Бондарева стыла в сладком восторге.

За три года до встречи в «Смоленске» Митю исключили из харьковской техноложки за участие в студенческих беспорядках. Он перевелся в Томский политехнический, но и там курса не закончил. Уволился в отпуск по семейным обстоятельствам и устроился помощником машиниста на железную дорогу. Тогда-то на каком-то из неведомых перегонов в жаркой паровозной будке ночью, а может быть, холодным синим утром, когда в окне белый пар клочьями летел под откос на мокрую зелень насыпи, зародилась у него идея создания новой дисциплины, которая может быть названа инженерной композицией, или искусством проектирования сложных машин и заводов. На этом они и сошлись с Нагелем. Оба понимали — самое главное сейчас дать ход русской промышленности. Индустрии. Машиноделанью. Создать свои машины.

— Машину нужно рисовать, я так понимаю, — говорил Митя, шагая по вытертой ковровой дорожке от фикуса до белой двери, за которой слышались звуки обычной гостиничной жизни. — Есть законы частностей, и есть законы целого. Это как в медицине, чем дальше вы отходите от общего представления об организме до отдельных его органов, а затем — до клеток, молекул и атомов, тем дальше вы уходите от живого к неживому, от чувства, от слова, от сложного прекрасного букета только к цинку, только к железу, к магнию, к элементам, растворенным в нашей крови, теряется понимание целого. Тут ведь не просто сложение частностей. Завод — не десять или двадцать мастерских, собранных вместе. Вижу прямую аналогию с искусством. Есть законы цвета, и есть законы картины в целом. А в музыке? Возьмем отдельный звук. Его можно препарировать сколько угодно. Но как бы глубоко вы ни изучили его, это не поможет и не упростит вашу задачу в написании оперы или симфонии. Или концерт вы сочиняете для фортепьяно с оркестром. В силу вступают другие законы. Законы складывания. Но не сложения!

— Любопытно, — согласился Строганов. — Завод — организм, это я понимаю, и машина — организм… Но Россия, мужицкая наша страна… Мы ведь деревенские. Оно, конечно, хорошо, но нам попроще чего. Без придури.

— Так-то все так, — заключил Макаровский, поправляя и без того аккуратный свой пробор. — При чем здесь автомобиль и уважаемый господин Нагель? Автомобиль — суровая реальность, а ваши мечты на нашей дикой почве иллюзорны.

— Автомобиль — оптимальная машина! В данный момент. Она потребует энергичных усилий, — продолжал Митя, одарив Макаровского снисходительным взглядом. — Она потребует оптимизма и большого творческого здоровья. Всего того, чего как раз нам не хватает! Автомобиль как точка приложения примет в себя массу составляющих. Металлургия, химия, электротехника… При Петре Первом такой точкой оказался флот, сегодня — автомобиль. Каждое время имеет такую индустриальную точку. Ее пропустить нельзя.

Так говорил Митя Бондарев, отставной студент, помощник паровозного машиниста Виндаво-Рыбинской железной дороги и автор журнала «Автомобиль».

Его первую статью об инженерной композиции Андрей Платонович печатать не стал. Но зачитал ее вслух своим сотрудникам и вызвал юношу к себе на Литейный, 36, оплатив дорогу за счет непредвиденных редакционных расходов. О чем уж они там говорили, вряд ли когда-нибудь удастся восстановить, но службу на железной дороге Митя оставил и опять же за счет щедрого Нагеля оказался в Бельгии на заводе «Фондю», где работал знаменитый инженер Жюльен Поттера, конструктор автомобилей. Это имя было хорошо известно и Строганову и Макаровскому.

— Если Жюльена пригласят к нам, здорово будет… Жюльен — голова!

— Так ведь кто пригласит? Кому строить русскую промышленность? Что надо, будут покупать у иностранцев…

— Господа! Господа, я не уполномочен, — сказал Митя, сдерживая радостную улыбку, — но есть предположение, что Русско-Балтийский вагонный завод в Риге собирается приступить к производству автомобилей.

— Ура! — сказал Мансуров и замахал руками, чтоб другие не начали кричать: все-таки они были не дома. Но где уж тут…

— Ура!

— Еще рано!

— Рано, поздно, но есть надежды, лед тронулся. Правление Руссо-Балта ассигнует большие суммы, — сказал Митя Бондарев.

Это было весной девятьсот пятого года в меблированных комнатах «Смоленск».

Далеко за Тверской заставой в дыму садилось желтое солнце. К ночи холодало. Из открытой форточки тянуло ледяной сыростью. «Ура!» — кричал Кирюшка Мансуров. «Ура!» — кричал инженер Строганов. Кричали от избытка молодой энергии и инженерного своего восторга, очень уж им хотелось, чтоб начали производить в родном отечестве свои автомобили, чтоб дело пошло. Стронулось. Наконец-то! И еще оттого кричали, что в душе, в самой середке, и верилось и не верилось, что так будет, так должно быть.

— Ну, наконец-то!

— Браво! Браво!

— Лед тронулся! И вот посмотрите…

— Вы не представляете себе всех последствий автомобилизации! Россия станет другой страной…

Между тем русская эскадра входила в Южно-Китайское море. Крепкий ветер поднимал тяжелую волну, черный дым из труб эскадренных броненосцев гнало в сторону, прижимало к воде. На мачтах флагманского «Князя Суворова» метались сигнальные флаги. Адмирал давал очередную взбучку.

Впереди была Цусима. Но слова этого еще никто на Руси не знал. Ни Кузяевы, ни Строгановы, ни Бондаревы… Никто. Оно еще не прозвучало во всем своем безумном ужасе. Но оно приближалось.

Цусима… Цусима… Цусима…

Старший Бондарев, тоже Дмитрий Дмитриевич, справный казак и кавалер, «Георгий» у него был и медаль за храбрость, полученная при форсировании Дуная, видел сына человеком военным. Да и как иначе.

В девяносто седьмом году в ночь на светлый день Дмитрия пресвятого князя Донского приснился ему вещий сон: возник перед ним чалый жеребец дивных статей, тонконогий англичанин, и на том на жеребце, наклонясь к луке, сидел бравый есаул. Алый башлык. Грудь в крестах. «Справа по три! Сабли — вон!»

По соннику лошадь — ко лжи. Но то в обычные дни, а в ангельские должно иначе, здраво рассудил Бондарев и обомлел, признав в том есауле своего Митьку! И все, с кем беседовал он в то утро и позже, соглашались, что сон сей вещий есть: не иначе, быть Митьке атаманцем, служить в Питере в конвое государя, те как раз в алых башлыках. И пошел, пошел!.. Только снег из-под копыт за царским возком. Хорошо бы так! Почет да и дело казацкое. Но сын определился в студенты. Это как понимать — стюдент, — маневр такой. Обидно…

— Ну, кем ты будешь, выучившись-то? — кричал Бондарев-старший, расхаживая по своему куреню. — Кем, скажи, отцеотступник! Перекати-поле… Прокляну!

— Инженером, папаня.

— Тоже дело для казака! Занятие определил. Чего гутаришь без смысла… Мань, послухай! Господи, помяни царя Давида и всю кротость его… Ласково те вопрос — зачем? — Отец щурил глаз. Золотая серьга посверкивала в ухе. — Растолкуй!

У них в станице не было еще своих инженеров. Агрономы были. Воспитанники Петровской академии. Уважали: ученые люди. Был доктор. Нужный человек. А инженер кто таков? Не казак, нет. Казак при сабле. Казак при пике… Готовьсь к атаке! Готовьсь к атаке… На конь! Казак!

Отец не одобрял этого пути. Но — отец деньги на учебу посылал регулярно. И гостинцы готовил с оказией сынку в Харьков. Все у серьезных людей выспрашивал, кто такие инженеры, чем занимаются в гражданской жизни и какой им определен оклад жалованья. Начал уж сердцем отходить, как ударил второй гром. Вот оно!

Пришел казак на побывку, Митьки Ланшина сын, и рисовал, какая жизнь в городах, какие там беспорядки чинят стюденты от себялюбия, как идут против царя, устоев, и приводил, как в той когорте родной станичник Бондарева Дмитрия Дмитриевича сынок! Так-то вот в городах учатся… Казак, сын казака против царя! Куда больше? Но своя кровь. Молодо-зелено. Конь вон о четырех ногах, да и тот… «Митя, Митя… В какую ж ты компанию попал», — только и сказал. И простил блудного сына. Развел руками: «Каково накрошишь, таково и расхлебаешь. Чего уж тут, сам виноват».

Но прощеный сын вдруг объявил о женитьбе и жену взял… хохлушку! Что хуже, выбирай? Это ж как тот басурманин, которому во сне кисель приснился, да ложки не было, а с ложкой лег — не видел киселя! Кисель бар, ложка ёк, ложка бар, кисель ёк! Но за жену особо ругать было нельзя: в свое время Дмитрий Дмитриевич-старший женился на турчанке. Привез из похода. Ничего, жизнь прожил. Но ведь то — с сиротой, а тут родственники будут. Понаедут, песни спивать начнут. Хохлы. Не дело…

Сидели ввечеру на лавочке. Весенний ветер вышибал слезу. Грачи устраивались спать, рассаживались по деревьям. Солнце падало за Дон.

Эскадра шла к Цусиме. Но про Цусиму и слова еще сказано не было. Где она Цусима, японское место, кто знал…

Эх, Митя, Митя, женитьбу тебе отец не простил! На инженера можно поучиться год там или два и бросить, если что не так, и вернуться на землю в казацкое лоно, а жена на всю жизнь. На хохлушке женился… Казак…

4

Первые трамваи появились в Москве накануне нового, двадцатого века. Века электричества, клепаной стали, новых скоростей, новых возможностей и равного комфорта для всех. Трамвай и демократия, трамвай и воспитание нового гражданина — темы газетных выступлений. Возникали надежды: трамвай научит нас, русских, бытовой культуре. Господа, трамвай — это не телега… И на банкете, устроенном городской думой в честь открытия первой трамвайной линии, говорилось много слов, поднималось много тостов. Событие требовало того.

Подавали консоме Барятинский, бафер де Педро, шофруа из перепелов, соус провансаль, осетров а-ля Рюс на Генсбергсне… А на десерт фрачные официанты с непроницаемыми лицами, в ногу вынесли на серебряном блюде торт в виде трамвая. Он был с шоколадными колесами, с шоколадной дугой, весь увитый цветами. Ура! — кричали гости и кидали салфетки. Трамвай вкатывался в московскую жизнь торжественно и солидно. Не как-нибудь.

Рельсы первой линии пролегли по булыжнику Малой Дмитровки от Страстного монастыря на Бутырки, и первый лакированный вагон, искря на стыках, посверкивая зеркальными окнами, покатил, покатил прямо в двадцатый век. Но это был паровой трамвай.

— Эко чудесно, — говорили, глядя ему вслед. — Эким фондебобером наяривает!

— Ой, господи, грех-то какой… Сказано в Святом писании, что землю железом опутают, это трамвай! И понизу и поверху потянул, змей!

— Это еще не факт. Это еще нужно подождать, — отвечали.

Так или иначе, но московский трамвай никого не оставил равнодушным. Тем более потянулись над рельсами электрические нити.

Первый всплеск трамвайного бума пришелся на начало нового столетия, когда Москва дала небывалый разворот своим фабрикам, заводам, мануфактурной, оптовой и розничной торговле. Новые отношения требовали нового транспорта. Конь медленно сдавал позиции бездушному электричеству. Приунывшие извозчики смотрели на трамвай как на врага.

— Да чего ты зубами скрипишь, Вань, девку он у тебя, что ли, увел, трамвай?

— Тьфу, срам-то какой! Едут все вместе. Испарение тел… Жмут друг друга, — отвечал Ваня и дергал вожжи.

Московские юмористы вовсю взялись за трамвай. В трамвае толкались, флиртовали, прелюбодействовали, наступали на ноги, били по зубам, делали предложения… Чего только не происходило в трамвае.

До призыва на флот Петр Кузяев был живейным извозчиком. Ванькой. Кроме ванек, были еще лихачи. Но те имели кровных лошадей и экипажи в лучшем виде, за что и цены рвали с седоков — будь здоров! А Кузяевы ездили в Москву на заработки на своих деревенских конях. Без шику.

Отец, Платон Андреевич, тоже был извозчиком. Но гужевым. Возил грузы по Рязанскому тракту и по Владимирскому и однажды на Вороньей улице во время страшного пожара, опустошившего Рогожскую заставу, сдвинул воз в триста пудов. Толпа ахнула!

Рогожская сторона лежала за Яузой, в сонном отдалении от шумного центра. Здесь жили купцы-старообрядцы, патриоты древлепреправославной веры. Не курили, не пили, боже упаси! В баню шествовали со своими медными тазами, чтоб не пользоваться общими банными шайками, те были — «никонианские». Грех какой! Но кроме купцов жили в Рогожской люди, профессия которых была ездить по дорогам. Может, из-за них главная улица слободы называлась Тележной. В торговые дни всю ее заставляли телегами, кибитками, дрожками, на столбах развешивали сбрую, хомуты, дуги, расписанные лазоревыми да золотыми цветами. С утра гудели на Тележной продавцы, покупатели. Трактиры, пивные, полпивные, штофные лавочки, портерные, питейные дома — все битком. Народу — не протолкнешься. Тут же жулье шмыгает. Карманники и по возам. «Имел бы я златые горы…»

Платон Андреевич Кузяев снимал квартиру на постоялом дворе в конце Тележной на углу Сенной. Жил там народ обстоятельный, все гужевики, а хозяева — староверы. Самого звали Иринарх Капитонович. Имя такое получил в святом крещении, и принимала его мать Пульхерия, крепчайший столп древлего благочестия, гордость Рогожского богадельного дома.

В дорогу собирались без суеты. С ночи кормили лошадей сухим овинным овсом, проверяли поклажу, увязывали возы. За стол садились затемно.

Помолившись, ели щи с солониной. Затем картофель жареный. С салом. Затем — гречневую кашу с говядиной. Не спеша. Затем за гречневой ели пшенную с медом. Отпускали кушак. Ложку облизывали с чмоком. Вообще во всем была округлость движений. Мягко вытирали волосатый рот, икали в лапу. Лишних слов не говорили. Гужевой промысел приучал мужчину к молчаливой обстоятельности.

Сколько верст прошагал Платон Андреевич один рядом со своим возом! Метет пурга, слепит, а он идет себе в валенках, голову пригнул, воротник поднял, и хоть бы хны ему. На усах, на бороде иней. Лес при дороге весь в снегу. Вдали красный морозный закат, горит окно невидимой еще деревни, а он на воз не сядет. Ни, ни… Бережет лошадь. Своя… Идет, хрупает валенками.

Скрипит под полозьями снег, звякает застуженный колокольчик. По этому колокольчику, заслышав издали, выходит на крыльцо хозяйка постоялого двора, закрывает свечу от ветра, кланяется.

А уж там одна девка щи ставит, другая — постель стелит. Бегают босые по вымытому полу. «Милости просим, сокол ясный… Заждались…»

Встречались Платону Андреевичу в его странствиях и лихие люди. Выскакивали из леса с дубьем. Глазами сверкали. «Поберегись, дядя!» Тогда брался Кузяев за рычаги. Силы был значительной, и случая такого не представилось, чтоб не довез он товара во Владимир ли, в Нижний ли Новгород на ярмарку к Макарию или в южные сытые земли на Воронеж, до Киева и до Одессы… И неведомо ему было, степенному, что по этим же трактам, только найдя новое словечко — «трасса», родной его внук поведет машину, именуемую автомобилем.

Гужевые извозчики считались в крестьянстве людьми состоятельными. Но кончили строительство Нижегородской железной дороги, поставили вокзал. На топкие яузские берега упал паровозный дым, и опустела Рогожская сторона. Гужевой промысел захирел. Какое там никонианство? Какой грех? Диавол, дыша сатанинской яростью, смотрел на мир желтыми паровозными огнями. Теперь на Тележной улице держались только ваньки живейные. А это разве извозчик в сравнении с тем, что было? Кишка тонкая, душа хлипкая…

Сын Платона Андреевича Петр Платонович пошел в живейные. Гужевых он не застал, а в лихачи не вытянул.

Лихачи, те все больше селились на Ямских, на Бронных, в Дорогомилове, ближе к богатому седоку, а на Рогожской, на Тележной улице, на соседней Вороньей и в Хиве жили ваньки. Чуть свет трогали в город на биржу. Их еще называли — иваны. «Эй, иваны, — кричал веселый лихач, — с самого ранья без почина стоите?» Ему отвечали сквозь зубы: «Вались… Эко разъелся, мурло масляное… Поганец».

Извозчичьи биржи находились у вокзалов, в торговых местах, на перекрестках шумных улиц. Стояли, ждали желающих.

— Эх, прокачу, барин! Пожалте, ваше благородие…

— Дамочки, дамочки… Поберегите ножки.

— Господин стюдент, к нам прошу!

Предложения явно превышали спрос. А тут еще трамвай. Грянул по рельсам. Не было печали. Наш трамвай, мой трамвай, кого хочешь выбирай… Быстро-то как слово привязалось! Но «трамвай» — это для бумаги, в разговоре говорили только «транвай», а молодые люди из решительных называли новый вид транспорта коротко, вполне по законам двадцатого века — «трам». Я на траме, вы на траме, мы на траме! Жизнь катилась по рельсам, звякала на стыках, стрелочники открывали стрелки. К Цусиме, к Цусиме, к Цусиме…

5

На работе и дома младший Кузяев носит линялые джинсы и кожаную куртку, прожженную аккумуляторной кислотой. «Кто хипует, тот поймет», — со вздохом говорит отец. Этот его наряд, по мнению Степана Петровича, не способствует повышению авторитета в коллективе и не соответствует общепринятым эстетическим параметрам. «Ну что у тебя за внешний вид, — сердится он. — Ты бы без предвзятого мнения в зеркало и посмотрел бы…» — «А что? Ничего», — говорит Игорь, оглядывая себя и охлопывая.

Пока я по заданию высокого начальства собираю материалы к отчету, Игорь готовится к поездке в Ленинград. Собственно, Ленинград возник в самый последний момент и назван был случайно, так же как позже — Свердловск. Дело в том, что в соседнем отделе друг Игоря и постоянный наш конкурент Евгений Васильевич испытывал некоторое приспособление, построенное по их рекомендациям, и нужна была проверка в многокилометровом пробеге. Гнать до Каракумов и назад никто не собирался, посчитали, что достаточно 700 + 700 километров. Фактор времени тоже играл свою роль, на все про все отпускалось три дня.

От Москвы до Ленинграда — 700 километров, десять часов хорошей езды, если выехать затемно и не гнать как на пожар, а ехать себе, нормально, смотреть на окружающую природу и еще — пообедать в пути в придорожном мотеле не в сухомятку, а с первым, вторым и третьим, как люди.

Друг Игоря в своем отделе занимался приблизительно тем же, чем инженер Яковлев, имя которого еще не прозвучало (идеи витают в воздухе), но не имея, в отличие от Виталия Афанасьевича, никакой плодотворной идеи, крутился на месте, что-то выяснял методом проб и ошибок явно вслепую, и все ему давали советы. Игорь тоже давал, потому его и включили в пробег. Но в последний момент он засомневался: стоит ли ехать, у него множество срочных дел начало определяться, Евгений Васильевич его уговаривал, очень верткий оказался парень, красиво говорил и убедительно. Есть такой дар!

— Ну, Женька, ты даешь! — восхищался Кузяев, и по его глазам было видно, что вся эта затея с пробегом ему не по душе. Тогда-то он и предложил съездить вместо него мне.

— А как же Сам?

— Самого беру на себя. Тебе полезно съездить. Ты там больше моего поймешь, у тебя образование будь здоров. Знаешь, — говорит он, — они там проблемой заняты, как переделать автомобиль с бензина на газ.

— За газ все обеими руками, — говорю я, — а как его сжимать до объема автомобильного бака, Евгений Васильевич додумался?

— А может, лучше из природного газа получать метиловый спирт и использовать в качестве нового горючего его производное — метанол? — показывая осведомленность в проблеме, интересуется Игорь и умно щурит глаз. Доктор технаук!

— В Мосавтолегтрансе получили несколько десятков комплектов импортного газового оборудования для установки на «Волгах», но ставить не решаются… — рассказывает Женька и возмущается. У него под рукой широкие обобщения, и, когда он начинает говорить, вам становится совершенно однозначно и радостно понятно, что повод для каких-то там семисот километров туда и семисот обратно найден удачно. Он златоуст. Он рисует, как машины несутся по городскому асфальту, буксуют на сельских проселках, поливаемые острым осенним дождем, в Антарктиде в снегах ревут автомобильные моторы, и в Африке, где-нибудь в оазисе под пальмой, стоит пыльный грузовичок, а в радиаторе кипит вода. Вода из Конго. — Автомобиль вошел в нашу жизнь так привычно, что мы даже как-то и не слишком задумываемся над тем, что наши четырехколесные друзья, где бы они ни были, — возмущается Евгений Васильевич, — новая мысль! — пожирают воздух, засоряют наши легкие грязью, пропитывают наше сердце ядом, ржавчиной, пыльным маслом…

— Есть вполне авторитетные подсчеты, согласно которым к двумтысячасемидесятому году кислород на Земле практически кончится. Человечеству нечем будет дышать, — для начала знакомства с темой начинает Игорь Кузяев. Это с Женькиных слов! Почему именно в 2070-м году, совсем неясно, но не скажешь, что слишком оптимистично.

— Ну, это все из области прогнозов, — возразил Степан Петрович. — Вон в Сан-Франциско и в Токио из-за автомобильного перенасыщения давным-давно все живое должно было подохнуть, ан, нет! Деревья растут, люди живут, дышат… В свое время и про паровоз говорили, что вот курицы из-за него не несутся и лошади нервными делаются.

— А заболеваемость раком легких? Количество инфарктов в прямой зависимости от количества автомобилей!

— Да ведь никто не знает, от чего рак! Вот и валят на что придется. Вы только подождите говорить, что я старый и в силу этого не чувствую пульса современной жизни! Он, вишь, против автомобилей, а я — за. Нельзя так огульно. Я тоже грязью дышать не хочу.

— Да не против я! Менять нужно энергетику транспорта. Бензин — яд. На дизель надо широко переходить, на газ. Разумно.

— Назад к природе, это лозунг не для нас. Сколько деревьев порубили на книги, на газеты? Жалко? Жалко. Шумели б на ветерку те рощи. Но человек не может без книгопечатания, без литературы. Иначе он червь ползучий, фашист самый натуральный. Мы окружающую среду засоряем, но в панику-то вдаваться не след. Я жил больше, мне есть с чем сравнить. Назад к природе!.. Это не для меня!

— Да никто тебя туда и не тащит назад, — отмахивается Игорь. — Кому ты там нужен в пещере. Но при всем при том нельзя не согласиться, что проблема чистого выхлопа имеет не просто огромное, а, может быть, решающее значение для миллионов людей, для биосферы, для всей окружающей среды в целом.

Степан Петрович разлапистой ладонью прикрывает лицо.

— Как на деревенском пожаре: ему — тащи воду, он мне — тащи сам! Я тебя понимаю, но только придавать этой твоей проблеме первейшее место не согласен! Автомобиль, он еще последнего слова не сказал! Еще есть резерв.

Итак, мы едем в Ленинград и по пути обсуждаем, в чем же сила бензина, почему не заменяют его на что-нибудь. На газ? На сжиженный газ? На спирт? Почему крупнейшие автомобильные фирмы, многомощные индустриальные империи так или иначе, с теми или иными оговорками, экивоками, громогласно и скромно покашливая в кулак, признают себя беспомощными. При современном развитии науки и техники такие признания звучат, по крайней мере, странно. На чем споткнулись? Как же это так? Или похож автомобиль на того сказочного джинна, которого выпустили из бутылки? Он выскочил и несется, несется в резиновых туфлях с загнутыми носами, и пылит по шоссе его седая борода. Это слишком.

Еще темно. Мы выезжаем ровно в шесть. По радио играют гимн. Женька включает приборы контроля, и на белую бумажную ленту ложатся первые кривые — показатели содержания углекислоты и окислов азота в выхлопе еще не прогретого двигателя.

Хочется спать. Сонливость проходит не сразу, а когда проходит, мы уже проезжаем по мосту через канал имени Москвы, внизу под нами дымит белая самоходная баржа, справа остаются крупнопанельные башни района Химки — Ховрино, блестят холодные стекла окон. Начинается будний, серый день. У поста ГАИ криво стоит проштрафившийся автобус с ленинградским номером, и шофер в шляпе, съехавшей на затылок, пытается переубедить пожилого инспектора. Это он зря, решаем мы. Виноват не виноват — молчи. Закон дороги. Не возникай!

Водитель автобуса между тем стоит в распахнутой куртке, в шляпе, разводит руками и со спины ни дать ни взять похож на ямщика.

Как ни странно, но на поверку оказывается, что все мы много о них знаем. Песни поем — «Степь, да степь кругом», «Вот мчится тройка почтовая…», «Ямщик, не гони лошадей…», стишки помним, картинки…

— Вы слышали анекдот про малого, который в Японию на «Запорожце» приехал? Смех… А про корову? Про корову нет? — интересуется Женька, оборачиваясь.

Есть еще песни «Черны вороны, кони мои», «Когда я на почте служил ямщиком»…

— Ну, стоит мужик с коровой, голосует до базара, — начинает он, поняв, что я не прочь послушать про корову. — «А куда буренку-то?» — «Да за веревку привяжем, и лады», — мужик отвечает, только просит быстрей ехать и все спрашивает шефа, как там в зеркале корова. Шеф: ничего, говорит, и ничего. Мужик просит скорости добавить. Под восемьдесят едут уже. «Ну, как там буренка?» Шеф отвечает, нормально, бежит, только язык на сторону вывалила. «Ой, родной, — мужик просит, — добавь газку. Это она нас обгонять намерена, указатель включила».

Женька смеется и крутит головой. А я этот анекдот, по крайней мере, раз сто слыхал да и в лучшем исполнении. Посетители нашего информационного издания чем-чем, а таким материалом снабжают нас своевременно, Я думаю, какие еще есть песни и стихи о ямщиках. Ну конечно! Эпоха целая. «Слышишь ветер в поле… Ваня громко плачет…» А дальше? Там о любви, о душевной тоске что-то. Забыл! Но ведь помнил. А часто ли мы вспоминаем о душе того парня, который, привалив к обочине, встал ногами на передний бампер, свесился в моторное нутро и возится там в спешке, до крови раздирая пальцы, испачканные машинным горелым маслом. Или стоит он сейчас у светофора, ожидая зеленого. Или гонит по трассе, современный гужевой, воспитанник автомобильной школы ДОСААФ, хозяин каких-нибудь двухсот всего-то лошадей, спрятанных под капотом его грузовика. Вот он мчит по бывшему Питерскому тракту, давно переименованному в Ленинградское шоссе, и вопрос возникает такой: похож он на того Кузяева или нет? Что у него там? В душе? Какая степь, какая метель метет, с чего надо начинать, чтоб выяснить?

Андрей Платонович Нагель, маленький лысый господин, говорил про себя, что похож на истертый дорожный чемодан. Дамы улыбались. Энглизированные петербурженки, любительницы автомобильной быстрой езды.

Весь какой-то незаметный, Нагель тем не менее был очень щеголеват и даже лих, но это замечалось не сразу.

От Андрея Платоновича пахло французским «Шипром» и бензином, усы он стриг коротко, по-фельдфебельски, а во всей его маленькой, ладной фигурке было много спокойной решительности, которая так нравится детям и воспитанным женщинам. При этом Андрей Платонович сам монтировал и менял в пути шины, находя это занятие самым приятным в автомобильной езде, потому что оно воспитывает волю и совершенно несгибаемую стойкость.

— Нет, нет, — говорил Нагель, резко отставив в сторону стакан с чаем, — автомобиль решительным образом вступает в свои права! Желание Руссо-Балта заполучить хороший заказ и начать постройку отечественных автомобилей на самом высоком уровне техники продиктовано потребностями времени. Автомобиль перевернет все и поставит на свои места.

Собрались у Цецилии Михайловны на Сретенке, в квартире, заставленной фарфором и бронзами.

Эта Цецилия Михайловна, дама-инженер, красавица с божественной грудью, кончила курс в Базеле и держала у себя дома инженерный салон. Ее супруг, всегда испуганный господин, похожий на встрепанного мокрого зайчонка, был приват-доцентом, его всерьез не принимали. Супруг, затравленный, сидел в уголке, помалкивал.

У Цецилии Михайловны Кошелевой собирался цвет инженерной Москвы. Бывали чопорные электротехники от Вестингауза, технические аристократы, шумные металлурги с «Гужона», механики с «Бромлея», сытые путейцы от фон Мекка. Она была очень хороша собой. На людях умна и воспитанна. Разбиралась в инженерных тонкостях, что, согласитесь, для женщины само по себе редкостный дар, и бредила электричеством. Химией и электричеством, потому что только химия и электричество сделают человека всесильным, а женщину освободят от унижений кухни, экономической зависимости, домашнего хозяйства и самой семьи. Но семьи в пошлом понимании отжившего девятнадцатого века. Детей будут сдавать в коммунальные интернаты, где воспитывать на казенный счет. Всех одинаково, чтоб только способности и такие ценные качества, как трудолюбие, целеустремленность, энергия, возвышали человека.

Одно время Кирюшка Мансуров был страстно, в нее влюблен. Как-то в кабинете приват-доцента среди умных книг и гравюр в модных полированных рамках они разговаривали о возможностях воздухоплавания, и Кирюшка не выдержал.

Горела настольная лампа. За окном стыла ночь. Приват-доцент позевал, позевал, извинился и отправился спать.

— Это так прелестно летать в эфире, — шептала Цецилия Михайловна и крутила на пальце золотое колечко.

Кирюшка поднялся из своего кресла, и вдруг в одно мгновение дама-инженер оказалась на ковре. Запомнились ее бедра, обтянутые тугим шелком. Кресло упало с грохотом. Задело за шнур. Лампа погасла. «Божество, волшебница…» — шептал Мансуров, целуя ее руки, плечи, волосы, пахнущие электричеством, воздухоплаванием и черт те знает чем еще.

Но не такова была Цецилия Михайловна Кошелева, дама-инженер, кончившая курс в Базеле. Она легко отстранила Кирюшку и встала во весь рост.

В окне сияла луна, качался тусклый сретенский фонарь, водянистым светом заливая комнату — потолок, белые печные изразцы. Но не долго. Цецилия Михайловна включила лампу. «Любимая…»

— Оставьте меня, — сказала она строго. — Вы любите во мне тело, — тут она дотронулась до своей божественной груди, похожей на торт, и на облако, и еще на что-то неземное. — Я знаю, что вам надо от меня, Кирилл Михайлович, но я люблю… мужа…

Во втором часу ночи вертлявая горничная, закусив губку, чтоб не засмеяться, подала Кирюшке шляпу и перчатки. «Адью», — сказал он хрипло и положил ей в кармашек три рубля. Гусар! Она сделала книксен.

С той поры хозяйка инженерного салона начала называть Кирюшку «мой друг» и при этом смотрела на него печально и нежно. Ждет второго штурма, но дудки, решил он. С нас хватит! Не по нам эти бастионы.

— Там большой изыск, — рассказывал он Мите Бондареву. — Там таких людей увидишь, Митька, что ни в сказке, ни пером…

— Ну-ну. А Нагель часто там бывает?

— Не знаю. Он ведь в столице проживает. В Москве проездом. Обещал быть непременно. Решается судьба отечества. Или мы выходим на дорогу прогресса, или погрязаем в болоте. Андрей Платонович настаивает, что не будет автомобиля — не будет России. Вот такая вот альтернатива у него.

— Решительно!

— А ты думал.

К Цецилии Михайловне прибыли вчетвером — Мансуров, Бондарев, Макаровский и Строганов — и сразу же потерялись среди блестящих взрослых инженеров. В душистом сигарном дыму. В оживленном гуле голосов. Исчез безукоризненный пробор Макаровского, нетерпеливость Строганова исчезла, а Кирюшка превратился сразу в пай-мальчика. «Здравствуйте, господин Рябушинский… Здравствуйте, ваше превосходительство. Здрасте…» Митя растерялся.

Они оказались в большой комнате с тяжелыми шторами на окнах. В центре над столом, застланном белой камчатой скатертью, парил шелковый абажур, посредством цепочек и противовесов спускаемый и поднимаемый на заданную высоту. Абажур являл собой последнее достижение в индустрии домашнего комфорта. Вокруг стола в вольных позах, нога на ногу, с сигарами и без сидели господа инженеры, удивляя сдержанностью жестов, белизной манишек и твердостью крахмальных манжетов.

Только что у Цецилии Михайловны выступал некий исследователь индийской магии и теософии профессор Эртель, а потом как раз собирались послушать про автомобиль, но Нагель запаздывал.

То, что поведал Эртель, взбудоражило инженеров. Да и как иначе! Профессор объяснял, что в санскритском языке буква «л» имеет двадцать два различных звуковых выражения, и произносил двенадцать. Получалось что-то вроде эль, ель, оль… это ж черт ногу сломит, язык не повернуть. Ну да ладно. Негодование достигло максимума, когда инженеры услышали, что в индийской арифметике не четыре простых действия, а шесть!

— Хорошо, хорошо, господа. Давайте посмотрим. Сложение, вычитание, умножение, деление… А еще?

— Возведение в степень, извлечение корня, но…

— Это, пардон, не простые действия. Их возможно подразделить на элементы…

— Разумеется, здесь что-то не так. Я не беру под сомнение выводы уважаемого профессора, но позвольте посомневаться.

У Эртеля требовали разъяснений. «Михаил Александрович, какие еще два? У индусов? Еще?» Но до подробных разъяснений Эртель не опустился. Он говорил о теософии, об астральных оболочках, которые мог видеть только посвященный, о каких-то летающих блюдцах (это еще что такое?), о жизни до появления на свет, которую, как ни странно, многие помнят. Тут хозяйка подкинула пару вопросов насчет оккультного столоверчения и высвобождения скрытой в атомах энергии. Спор разгорелся не на шутку, но к Эртелю, так же как к господину Кошелеву, всерьез, видимо, никто не относился, страсти начали стихать. Мите показалось, что все закончилось стихами поэта Андрея Белого, пытавшегося поэтическими средствами описать взрыв атомных сил. «Уйти от событий жизни в мир каких-то амеб, — тихо возмущался Кошелев. — Как жаль, что нет с нами Тимирязева! Он-то разложил бы их на все четыре корки!»

Мите запомнились странные строчки. Какие-то все издерганные, страшные. «Сплетаясь в вязи аллегорий, атомный вес, фантомный бес, горюче вспыхнувшие зори и символов дремучий лес…» О чем это? В девятьсот пятом году…

Все сошлись на том, что лес у господина Белого слишком дремучий, и начали скучать. Горничная принесла чай и бутерброды. Митя украдкой рассматривал присутствующих. «Здесь такой изыск, — шептал Кирюшка. — Весь политехнический цвет Москвы».

Наконец явился Нагель. Вошел быстрыми шагами, тонкий, гибкий, поднял руки над головой.

Его встретили улыбками и бодрой оживленностью.

— Милости просим, Андрей Платонович!

— А вот он — я, а вот он — я.

У Нагеля были совершенно сногсшибательные новости. Какой там Эртель! Какой атомный взрыв! Русско-Балтийский вагонный завод в Риге собрался приступать к производству отечественных, наших русских, — наконец-то! — автомобилей! Денег нет, кредиты не отпущены, но есть желание. И понимание важности задачи, а это не так уж мало, господа!

— И пример всему дал ваш московский трамвай, именно он! Разветвленная система усовершенствованных путей сообщения подняла ценность и доходность земельных владений. Стакан чаю, и я ваш раб. Мерси. Спрос определился. Я уж о том и не говорю, что прибыли с трамвая покрыли ряд коммунальных нужд и избавили домовладельцев от новых обложений. Ныне предсказывают уже чрезвычайный интерес к автомобильным линейкам, к автомобильным извозчикам. Будет спрос — будут заказы…

Господа инженеры встретили сообщение Нагеля с удовольствием. Было ясно, что автомобиль на пустом месте создавать невозможно. Металл потребуется, литье потребуется, станочный парк надо под него проектировать и строить. Работы хватит. С химической промышленности надо взять лаки, краски, резину; с электротехники — провода, все самого наивысшего качества, магнето, аккумуляторы… Край непочатый этот автомобиль! И как удачно, как прелестно, что объект такой нашелся, собирающий в себе, как в фокусе, все промышленные направления…

— Нас голыми руками берут. Новых гуннов и аланов не будет. Это теперь — германские паровые машины, ливерпульские да клейтоновские локомобили, молотилки, французские, американские автомобили. Свое надо строить! Свое!

— Автомобиль придется впору русскому деловому человеку. Богатому селянину. Купцу. Этого со счетов нельзя сбрасывать, — рассуждал Нагель. — Автомобиль не только спорт, но и наисовременнейшее транспортное средство, меняющее весь уклад жизни. Представьте Ивана за рулем.

Представили. Оживились.

Митя слушал Андрея Платоновича, и в Митиной душе гремела музыка. Трубы там пели, дрожали серебряные струны, и Жюльен Поттера в мятой кожаной куртке стоял перед глазами, смущенно теребя свою эспаньолку. Он был Митиным ровесником, но уже добыл себе славу выдающегося автомобильного конструктора.

— Спрос будет громадный! И, господа, как свободны будут русские люди, жизнь которых придется на автомобильные годы. Дорогу автомобилю!

— Это как решат наши бюрократы. Не подорвет ли автомобиль единства России? У них ведь вопросы в таких масштабах, — сказал Рябушинский, помешивая ложечкой в стакане. — Куда это еще вывезет.

— В Москве приказывают ногти стричь, так, кхе, кхе, на Камчатке головы рубят. Как с автомобилем получится, никто наперед не скажет, — кивнул купец Алабин, медведеподобный господин с бриллиантовой булавкой в галстуке. — Я слыхал, кхе, кхе, что наши военные произвели в Порт-Артуре испытания…

— Быть не может. Откуда? Вранье все. Враки!

Нагель вскинул голову.

— Я надеюсь, военные тоже внесут свою лепту. Хотя, конечно, испытания, ими проведенные, возмущают чувство справедливости. Все надежды сейчас обращены на Руссо-Балт.

Нагелю было известно, что в Порт-Артуре испробовали автомобиль в условиях полевой службы. Выбрали французскую модель «панар-левассор», а может, даже и не выбирали вовсе, просто подвернулся этот автомобильчик, и начали с его помощью таскать артиллерийские орудия, ничуть не задумываясь, что в каждой пушке три тонны, а в том «левассоре» всего четырнадцать тормозных сил. Он по артурским дорогам еле четырех пассажиров вез. К тому же ни путей, ни персонала не подготовили, — где уж в военных условиях! — но заключение вынесли категорическое: автомобиль — средство ненадежное и на лошадях возить артиллерию удобней во всех отношениях.

Это мнение военных испытателей Нагель сообщил инженерам для улюлюканья. И не ошибся.

— Наши могут…

— Господа, в какой стране живем.

— Вот вам — в Москве ногти стригут…

Выпорхнув из своего кресла, Цецилия Михайловна мягко подошла к Нагелю, с улыбкой благодарила за счастливое известие об инициативе Руссо-Балта. Затем разговор начался общий, стало шумно. Но каждый считал долгом вслед за хозяйкой подойти к Андрею Платоновичу, пожать ему руку, сказать несколько добрых слов или просто улыбнуться. Наконец настала Митина очередь. Нагель раскрыл объятия:

— С приездом, мой друг! Давно ли в первопрестольной?

— Только приехал, — поспешил стоявший рядом Кирюша.

— Что Поттера? Уговорили?

— Он согласен.

Как удачно начинался для Мити тот год! Это же просто страшно подумать, как удачно! Но природа требует равновесия, так же как не терпит пустоты. Радости сменяются горестями по синусоиде или по какому иному более сложному закону, у каждого по-своему. Он об этом тогда не думал, он верил, что мелькнула ему зеленая стрела удачи. Заискрило на горизонте, заискрило, и отныне жизнь засияет воплощенной мечтой. Эх, Митя, Митя, не рано ли?

Нагель спешил в Петербург. Осенью он собирался быть в Москве. За это время Андрей Платонович должен был съездить в Ригу, выхлопотать для Мити должность на Руссо-Балте в новом автомобильном отделе, где будет работать Поттера.

— Русского машиноделанья как такового — нет! Есть у нас разные — Бромлеи, Лильноны, Поле, Листы, Борман и Шведе, Репганы, а русских имен нетути. Все вот ненашенские имена.

— Не печаль… Важно, чтоб капиталы прикладывались внутри страны, а чьи они — без разницы.

— Может, оно и так, а только немцы у нас такой породы, что один с крючком, другой с петелькой. Друг дружку тянут, а русского — ату! Иностранец предприниматель выписывает к себе на завод и техников и мастеров иностранцев, а это не может не влиять на техническую образованность страны.

— Нам теперь встряхнуться. Маленькая победоносная война…

— Кстати, не поступало никаких телеграмм с эскадры? — поинтересовался Нагель.

Ему ответили:

— Плывут.

— Долго им еще плыть!

— Предчувствие у меня, — сказал Кирюшка, — все скоро кончится победой. Япония на грани. У нее ресурсы исчерпаны.

— Вашими бы устами!

— А в газетах есть какие-нибудь сообщения, я сегодняшних газет не видал?

— Нет. Все по-прежнему. Отдыхаем после Мукдена. Окопались. А в Питере бастуют. Вот и все новости.

— Как же это далеко…

— Что далеко?

— Корабли наши.

6

В человеческом смысле у машины нет индивидуальности. У машины нет личности. Она совсем как древний грек — не отвечает за свои действия и хочет только того, что так или иначе требует от нее бог. У машины нет характера. У нее есть тип, модель, год выпуска. И в принципе, если имеется один опытный образец, можно изготовить сколько угодно копий.

Однажды прочитал я рассказ. Фантастический. Рассказ о том, как электронно-счетная самоусовершенствующаяся машина седьмого поколения полюбила другую машину, подобную себе. Приятно ей было, когда рядом шелестит ее избранница, вся такая новенькая, ладная. И работалось легче, когда новенькая неслышно пощелкивала рядом своими контактами. Но возник бог. Зевс, Юпитер или просто Петя, как в данном случае. Он вел себя бесцеремонно по отношению к ней. К Данае, к Европе, к ЭВМ, так ее звали — Эва. И если всякий индивид в своем развитии повторяет историю всего вида, то машина начала с бунта. Там была какая-то любопытная интрига, и кончалось все туманной неясностью, оставляющей тягостное чувство растерянной грусти. Жалко было ту машину, и себя жалко, и хотелось не верить, что такое может быть, нелепость такая: машина машину любит и ревнует, это даже уж не фантастика, абсурд, так я решил было, но вдруг вспомнил… Однажды со мной произошел случай, совершенно не поддающийся законам здравого смысла.

На станции техобслуживания нужно было привести в порядок автомобиль. Приехал на Варшавку. Выехав из дома чуть свет, я оказался там далеко не первым. Кругом стояли такие же частники на ремонт, на кузовные работы, на техобслуживание и еще кто знает на что. И все в суете. Туда, сюда. Ничего не ясно! «Кто на мойку последний?» — «Я на мойку. Был я…» — «Вы за одиннадцать семнадцать! За зеленой!» — «Нет, я раньше! Я за корридой». Коррида — это цвет такой, раздражающий быков. Песок и кровь. «Куда прешь? Инвалид, да? Инвалидам без очереди, а ты?» — «Я — мать-героиня», — говорит бородатый дядя. И не смешно. Утро. Туман. Ревут моторы.

Наконец в синих сумерках очередь приобретает упорядоченное движение. Падает снег. Рядом по Окружной автомобильной дороге, таща за собой белые холсты, проносятся огромные грузовики «Совавтотранса». Светлеет.

И вот, помыв свою машину, я поставил ее на линию ТО.

За стеклянным барьером по этой линии медленно двигались автомобили ВАЗ. Беленькие, красненькие, зелененькие, совсем новые и уже ездившие по дорогам, с потертой эмалью и вмятинами на крыльях. Моторы их урчали, ревели, «троили», и под высокими сводами в бензиновом чаду время тянулось ужасно медленно. На желтом кафельном полу блестели пятна машинного масла и талого снега, принесенного на ногах.

Прошел час. И два часа. И три. Я ждал. И вдруг в этом сложном гуле из тысяч составляющих услышал свой автомобиль!

Это неправдоподобно!

Совершенно этого быть не может. Но это было именно так. Отгонщик только что подкатил на сдачу мою машину.

Увидеть ее я не мог.

Я услышал.

7

Старики рассказывали, в то утро в деревню Сухоносово прибег Кикимора болотная, божий человек Алексей. Про него говорили, родился он от честных родителей в Мещевском уезде, а лет имеет от рождения — триста. Неспроста такое бывает. Нечасто.

Косматый, нечесаный, немытый Кикимора, размазывая слезы и сопли, кричал в голос, что наш русский флот разбит, все корабли потоплены, а доблестный христолюбивый воин адмирал Рожественский, раненный, в крови, взят япошками в плен, было ему, Кикиморе, в ночь такое видение.

На крики сбежалась вся деревня.

Покатавшись по траве, по мокрой проплешине у колодца, пошумев, подергавшись, божий человек Алексей вскочил, крутнулся на месте и на хорошей скорости по холодку, сверкая сивыми пятками, поддал в Тарутино к чайной. К Савельичу. По раннему времени в чайной гостей не ждали. Мальчик Васька, Васята, седьмая вода на киселе, но Кузяев обломком стекла скоблил дощатый стол. Илья Савельевич, сощурив хозяйский глаз, пообещал за старание, как выйдет Ваське возраст, взять в половые. Васька не знал, что с возрастом станет доктором наук, профессором государственного права и проректором университета, поэтому старался.

Было солнечно. Пахло мытым деревом, чесноком, суточными щами. В переднем углу гудел, набирая силу, пятиведерный самовар-туляк. В простенках между окнами висели керосиновые лампы и две картины. Одна божественного, другая светского содержания, купленная хозяином исключительно по военному времени.

На первой был изображен иеромонах Серафим, совершающий молитвенный подвиг в ночное время на камне, а со второй улыбался коренастый солдатик в шинельке, перепоясанной широким ремнем, с Георгиевским крестиком на груди.

Васята как раз смотрел на солдатика, завидовал ему: вот бы с «Георгием» в деревню прийти, — когда дверь отворилась, в залу влетел божий человек и, как застопорил у порога, встал, так со всего роста и чувиснулся на пол, задергался:

— Богородица дева, спаси, помилуй!.. Пресвятая Мария!.. Тóпи японские… Бдите и молитеся, да не внидете в напасть…

Из хозяйской половины в исподней рубахе без порток, босой вышел сам Илья Савельевич Яковлев, зевнул. Подойдя ближе, слегка ткнул божьего человека:

— Ну, чего те? Ну? Дурака-то буде валять… Шатун…

Кикимора забился шибче прежнего, заголосил про морское сражение, про пленного адмирала и побитых без числа. Илья Савельевич переменился в лице.

— Баишь?

— Как бог свят!

— Откуда новость?

— Депеш давали… Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй нас, грешных…

— Убью!

С быстротой, ему несвойственной, Яковлев кинулся одеваться, сам заложил дрожки, погнал на станцию. Только успел крикнуть толстомясой дочери, выскочившей на крыльцо: «Вот те, Танька, бей япошку, бей… Шапками закидам… Эхма…»

На станции Илья Савельевич водил дружбу с телеграфистом Калашниковым, узнававшим все новости раньше губернатора, человеком ученым. К ученым людям Илья Савельевич имел интерес.

Выяснилось, что известие пришло вчера. Со всего уезда сразу набежали на станцию кликуши да юродивые, тряслись на перроне, грязные, в струпьях, как на паперти.

— Илья Савельевич, работает наш русский телеграф!

— Похоже на то.

— Жертвы большие, однако подробностей еще не давали. Официального мнения нет! Помяните, сдается мне, завоюют нас японцы. Это ж как монгольское нашествие! Не сдюжим, нет…

Они сидели вдвоем друг против друга за шатким столом, накрытым липкой клеенкой, в узкой комнатушке, с неубранной постелью. В буфете заказали водки, холодных котлет. Станционный сторож, отставной солдат, принес в деревянной миске моченых яблок, уже закисших, и квашеной капустки.

Обычно Илья Савельевич пил помалу, по чуть-чуть и в больших компаниях только, а тут в силу таких обстоятельств решился, начал. Думал, будет легче, думал успокоиться. Во 2-й Тихоокеанской эскадре служил сын Афанасий, Афоня, гордость и надежа. Служить ему оставалось всего ничего. Илья Савельевич уж размышлял о сладком покое, мечтал передать хозяйство в молодые руки, чтоб самому в тиши, в сладости радоваться закату жизни, сидеть на вымытом крылечке, щуриться на солнышко, нянчить внучат. Не дал господь, и как, значит, не выпить в таком ракурсе? Скажи, телеграфист, скажи, электрическая твоя душа…

— Это конец. Доигрались. Сомнение меня только одно берет: непонятно, что с Россией будет. Вот вопрос! Вот какая у меня к вам дилемма.

— Не горюй за нее. Квашня. Устоит. Афоньку мово жалко. Сынка…

— Вернется! Он частное лицо. А честь страны не вернется! Пей, отец, заливай горе родительское; плоть и кровь свою топи в вине за то, что царь Афанасия твоего утопил. Он не утопил Афоню, нет… Я верю. А те тысячи, что на дне морском лежат, взывают… Они взывают, Илья Савельевич, к отмщению. Пей, отец! Пей, мать! Плачь, Россия!

Телеграфист Калашников, навалившись слабой грудью на клеенку, говорил о погибели отечества, о всеобщей смуте. Илья Савельевич не слушал, жалел Афоню и пил, хотел почувствовать боль его последнего часа. Сынок… Две слезы медленно катились по корлявым щекам, стекались в одну чугунную на конце носа, Илья Савельевич, хлюпнув, оттопыривал нижнюю губу, но не успевал, слеза срывалась на клеенку. Он утирался, не выпуская вилки, а тут опять уже подкатывались две слезы, съезжались в одну.

— Зверь любит свое дитя, птица, гады ползучие. А страна Россия не любит своих детей! Так вот отдать на погибель Афанасия твоего да кузяевского сына. Кто из ваших еще на флотах служит? Да нет, Афанасий твой придет! Я диалектику знаю, в широком взгляде. Поднимись, россиянин, над своим горем, подумай о горе страны, тебя родившей, тебя научившей… Ее языком ты говоришь, ее глазами смотришь на мир, так за что ж она мордует тебя и топит на дне морском за тридевять земель?

— Ой, горе нам…

Пили, беседовали до вечера, ждали новых известий, но нового ничего не поступило.

В семь часов с грохотом и железным лязгом прошел брянский курьерский. Зазвенели стаканы, вякнула, заныла тоненько мандолина на стене.

— Балуешься?

— Балуюсь, — ответил Калашников.

Илья Савельевич шатко вышел в станционный палисадник, поикал от холода, отвязал мерина, выехал на большак.

Он ехал, плакал, и чудились ему вдали разные звуки, то детский плач, то лягушачий хохот. Судьба смеялась над ним, и родная Афонькина душа плакала рядом холодными слезами.

Не доезжая до Тарутина, он свернул влево, на Сухоносово, чтоб увидеть Кузяевых и, может, поутешаться вместе. У тех тоже небось горевали по своему матросу. И еще он подумал и испугался своей мысли, что если Петруша кузяевский вернется, а Афоня нет, то зачем же так, господи! Господи, не покарай, нечистый мутит, пожалей люди твоя… Родная кровь.

От вечернего ветра в лицо, от легкой дороги, равномерного цоканья копыт Илья Савельевич почти отрезвел и быстро нашел кузяевский дом. Подъехал. Осадил мерина: «Стой, шатун! У…»

К дороге выходила просторная кузяевская изба с сенями, чуланом, высокими воротами и омшаником, все под одной соломенной крышей.

Позади был квадратный двор, с трех остальных сторон покрытый по краям такой же соломенной крышей. Во дворе — свиная закута, конюшня, за двором — сад, огород, конопляник и пасека. Едва угадывался в темноте сарай и рядом взгорок над погребницей, куда Платон Андреевич с рождества загружал лед, и он у него держался все лето.

У Кузяевых не спали. В избе горела керосиновая лампа. Илья Савельевич кнутовищем постучал в окно. Вышел хозяин в сапогах, в картузе.

— Или куда собрался на ночь-то глядя?

— К тебе, Илья Савельевич. Слыхал, побило сынков?

— Слыхал уж.

— Может, фук все. От Кикиморы известие.

— Правда сущая. Со станции еду.

Илья Савельевич заплакал от жалости к себе за страшную свою мысль на вред Кузяевым. Обхватил голову руками. Вышла Аграфена Кондратьевна, хозяйка, начала его успокаивать:

— Ой, батюшка, не ваше это мужеское дело плакать, наше, бабское, слезки-то побереги, соленые они… Рано печаловаться.

— И море солоно, — рыдал Илья Савельевич, и от слез было ему душно.

— Не страдай, не убивайся, Илюшечка Савельевич, ой, как так можно, раньше часу времени плачешь бесцельно, а ить скоко отражений было, скоко кровушки пролито, живехоньки приходили солдатики, не было того, чтоб враз всех и побили. Сохранит Христос, и твой Афоня, и Петенька живыми придут, утри слезки…

— Ой, Графена, ой, не могу… Я ж вашу Аннушку сватать хотел. Вышел срок — за покойника…

С Ильей Савельевичем сделалось плохо. Он за грудь схватился. Его внесли в избу. Уложили на коник — лавку, ближнюю к дверям, стянули сапоги, раздели, накрыли тулупом, но он трясся, как в горячке, стучал зубами и затих только под утро, выпив липового настоя, сваренного Дуней Масленкой.

На следующий день вся губерния знала о морском сражении в далеком Цусимском проливе на рубеже азиатских тех островов, где живут японцы, сидят на рогожах враскоряку и молятся своему царю, которого зовут Микадой. В церквах поминали погибших, пока всех вместе, имен еще не знали. Тем временем вышел приказ призвать запасных. Женатых мужиков отрывали от семьи, от сенокоса. А травы шли в тот год, будто росли не на поле, на кладбище. То-то пропето было тягучих, устяжных песен, то-то выпито с горя, со злости. Старичок Ефимов, тряся куцой бороденкой, барбишкой, рассказывал запасным в Чубарове, у крыльца воинского присутствия, какие такие есть японцы. Как прыгают они по веткам вверх, вниз и зякают по-своему и хвостами, хвостами цепляются, желтыми, в щетине. Шатуны… Бабы крестились. Мужики смотрели исподлобья, дуже квелились. Печалились. Тут еще как раз пошли слухи, что в «Губернских ведомостях» начинают со дня на день печатать имена уроженцев Калужской губернии, погибших, раненых и пропавших без вести в делах с японцами, и нет им числа и счета. Аграфена Кондратьевна в те дни потеряла покой. Все вспоминала она, какой Петруша был ребеночком, какой у него был животик, как он брал грудь, и слезы сами навертывались, и ком подступал к горлу.

Утром собрала она посуду, тряпушкой вытерла стол, переоделась во все чистое, Аннушке наказала, чтоб смотрела по хозяйству, сама, мол, идет в Тарутино к сестре. Аннушка по простоте поверила: «Мам, вы б штиблеты новые обули», — но на самом деле Аграфена Кондратьевна пошла не к сестре, а к Тошке Богдановой.

Та Тошка — девка-простоволоска, колдуница и порчельница, проживала на берегу Истьвы в глухом месте у Трех камней, на топком пятаку.

Под ногами жвыкала вода, желтая жаба смотрела на Аграфену Кондратьевну дурными глазами, страху, а говоря по-калужски — зляки, она натерпелась досыта, пока подошла к Тошкиной избушке, постучала в дверь, закрытую бурой рогожей.

На стук никто не ответил, но у Аграфены Кондратьевны было такое чувство, что Тошка непременно в избе, она поддала дверь плечом и вошла, творя про себя молитву во имя отца и сына и святого духа.

У Тошки было душно, сумрачно, пахло дымом, курятником, паленым пером. Сама в белой нижней рубахе, вся бесстыдная совершенно, сидела за столом, расчесывала волосы, а в ногах у нее, свернувшись, сидела большая белая кошка.

— Доброго здоровья…

— Здравствуй, Груня, — не поднимая головы, отвечала Тошка.

— Здравствуй, голубушка.

— Какое дело ко мне? За Петрушу страдаешь?

— Ой, верно, голубушка, ой, верно. Поворожи, живой ли. Загляни туда, где он есть, сынок наш?.. Век за тебя…

Аграфена Кондратьевна полезла под паневу, достала из кармана в нижней юбке узелок с деньгами, начала развязывать, помогая себе зубами. Наконец развязала, положила на стол рубль.

— Мало, — тихим голосом сказала колдуница. — За рубль куда доедешь? Добавь трафилочку.

Трафилка по-калужски — копейка. Но Аграфена Кондратьевна рассудила по-своему и добавила двугривенный.

Тошка откинула тяжелые волосы, улыбнулась.

— А ить знала — ко мне идешь. Петушок сказал.

И тут Аграфена Кондратьевна увидела, что в ногах у Тошки совсем даже не кошка, а петух, и напала на нее настоящая зляка. У нее отнялись ноги. А колдуница хоть бы что, взяла деньги, посмотрела на Аграфену Кондратьевну беспечально зелеными глазами.

— Так что тебе узнать у нечистой-то силы?

— Живой ли? Как он там, Петрушенька, господи, грех-то какой на душу…

— И все?

— Утешь его. Скажи, отец, мать… Ждут, скажи…

— Скажу.

Колдуница зашла за печь, там раздался железный звук, будто чапельником по сковородке, на этом все смолкло, и Аграфена Кондратьевна без сил опустилась на лавку.

На стене отстукивали ходики. Из окна по полу пролегла светлая дорожка, и над ней сквозняком поднимало пыль.

Аграфена Кондратьевна приготовилась ждать долго: это ж Богдановой-то до Цусимы долететь и назад, дело не быстрое! А белый петух между тем важно прогуливался рядом, склевывал под столом крошки, тряс тяжелым гребнем. Когда он подходил близко, она отмахивалась: «Сгинь, нечистая!» — «Чо, чо, чо? — говорил петух и смотрел круглым, желтым глазом. — Чо?»

Наконец Тошка появилась, лицо мятое, на щеке сажа, не иначе через трубу летала.

— Какой? — охнула Аграфена Кондратьевна. — Живой?

— Мокрый весь.

— Но живой, да?

— Мокрый, тебе говорю. Иди, устала я.

Аграфена Кондратьевна ушла окрыленная. Она решила, Петруша непременно живой. Шла и все поправляла на себе плахту. Легче ей стало.

Вечером у Тошки Богдановой сидел полюбовник Тихон Бусюкин, стыдил ее:

— Ну, ты прямоты дождешься! Осиновый кол тебе в грудя вобьют за колдунство твое! Ей-ей! За ворожейство. В самый раз.

— А я никого не обидела, — отвечала Тошка лениво. — Я не неволю. Сами напрашиваются.

— Откуда ж ты знаешь, что мокрый он? Может, совсем даже сухой! Ну, бабы…

— Ежели побили, то я на дне его видала. На морском лежит. Мокрый. А ежели жив, получится, скажу под дождиком стоял. На часах. Дурак ты, Тихон.

— Ох, дождешься, Тошка, соберутся бабоньки…

— Заладил. На вот лучше, цалуй. Хозяин-то твой совсем плох?

— Совсем… Ох, лебедиха ты моя… белорыбица… Совсем ты меня с жизни сбила… нет мне путя другого…

— Болтай, милай, болтай… Нет ему путя. Как же! Сейчас твой помрет, ты и без гроша.

— Мне ихних хрустов без надобности, — ответил Тихон гордо и потянулся за бутылкой. Чтоб ей налить и себе.

— Оставь, — сказала Тошка, беря его за руку, — выпито, хватит. Ты лучше сообрази, что будет. Афанасий ежели вертается, проверку будут делать, куда подашься? В Сибирь, а? Где тебя, божоный, искать?

— На дне он!

— Ой ли? Мокрый, да. Хорошо бы так. Но прикинь-ка, голова ж тебе дана не только вино в нее опрокидывать, как будет? И я куда денусь?

Тихон запечалился.

— Я тебе совет дам. Ты Илью своего Савельича припугни. Дуже не надо, а так, без греха. Припугни.

— Не смогу, — всхлипнул Тихон. — Это ж грех такой, Тошенька… Грех ведь… Потом век не отмолишь.

— На себя беру. Последний, Тиша, шанец у нас. А нет, так Сибирь…

Илья Савельевич лежал не вставая. Как привезли его тогда от Кузяевых, определилась у него странная болезнь, от которой не было ни лекарства, ни лечения.

Приезжал из Боровска доктор Гринберг, не то немец, не то еврей с тонкими, мягкими, как у младенца, волосами, начесанными на раннюю розовую плешь. Выписал микстуры. Только Илья Савельевич тех микстур не пил. Не верил Гринбергу. Говорил: «Тоже мне лекарь, из-под каменного моста аптекарь».

Узнав, что больной уклоняется от лечения, доктор обиделся и укатил.

По ночам далеко за лесами мигали зарницы, шли стороной короткие летние грозы с яркими ветвистыми молниями, с теплыми дождями. В Тарутине было тихо и душно. Ветер шумел в поветях, и от этого смутного шуршания далекие зарницы казались еще тревожнее. Чудилось азиатское нашествие, будто шли на Калугу рассыпным строем с конным обозом японцы. Ветер пах гарью. По Истьве плыли горелые бревна: то у помещика Кулагина палили имение. Смута. Смута кругом.

Приходил Платон Андреевич: садился на табурет у постели, рассказывал, что объявили в уезде о повсеместном учреждении временных комиссий. Бунтовщиков начинают пороть нещадно, а то совсем народ разгулялся.

— «Указанная выше строгая мера, — читал Платон Андреевич, далеко отставив от себя печатный лист, — вызвана тем, что в некоторых местностях крестьяне, к глубокому огорчению непрестанно заботящегося о них государя императора, наслушавшись наущений злонамеренных людей, врагов российского царя, и поверив лживым их уверениям, будто земли помещиков предоставляются крестьянам… Конечно, нарушителей порядка среди крестьян немного. Громадное большинство сельского населения не верит обманным речам злонамеренных людей, хорошо понимая, что нельзя составить себе состояние посредством грабежа и насилия…»

— Это точно, сейчас не составишь, — говорил Илья Савельевич. — Коли гол как сокол, то грабь не грабь… Возиться с палачами — не торговать калачами…

Он лежал и думал о том, какие страшные настали времена.

В городах работать не хотят, бастуют. Смертоубийство кругом. В Москве великого князя, царского дядю, — бомбой! Господи, сохрани, помилуй… Не желает народ воевать, не желает жить по-старому… Того и гляди, самого вместе с чайной и магазином запалят.

Приезжали на сенокос москвичи, свои же тарутинские, кто ходил в отхожие по фабричной части, говорили — кругом в Москве забастовки да стачки… Стачкуют… Рабочие дружины создаются, и учат рабочих армейскому строю и стрельбе в цель.

На «Бромлее», на заводе «Вейхельга», в мастерских Терещенко забастовщики требуют восьмичасовой работы, а по двенадцать или даже по десять работать наотрез отказываются. Хватит, кричат, с нас пот давить! И когда такое было? Отродясь от зари до зари, иначе хозяин в банкротах, навару никак не будет, вздыхал Илья Савельевич. Никак.

Зять привез из-под Малоярославца травоведа, синего, сухонького мужичонку с трясущимися руками и кривым блудливым глазом.

— Чего лечить можешь, лох?

— Все. Все могу, ваше степенство.

— Баишь небось?

— Лихоманку могу, желтуху, бледнуху, ломовую, трясуху…

— Калякаешь все, не верю, лох.

Лох — это мужик, но есть здесь обидный оттенок. Травовед обиделся.

— Что богатому красть, то нашему лгать. Трава, она естественное произрастание. Чего хочешь, того не купишь, чего не надо, того не продашь…

— А это как понимать?

— Здоровья, говорю, не купишь, болезнь не продашь.

— Лечи, — разрешил Илья Савельевич.

Травовед начал варить свои снадобья. Попросил стакан вина и над тем вином говорил неясные слова. Затем заставил Татьяну снять с деревянного ведра обруч, наскоблил стружек. Обруч надел Илье Савельевичу на шею и все приговаривал: «Аптека, она убавит века… Чистый счет аптекарский — темные ночи осенние…» Стружку травовед поджег, принялся окуривать больного, запел тоненько:

— Тетка бабка, отойди от раба божьего Ильи… Тетка бабка…

Затем Илья Савельевич должен был выпить заговоренное вино и закрыть глазки.

Легче не стало. Травоведу заплатили, сколько просил, и выставили. «Иди, лох, гуляй…» А оставшуюся траву Илья Савельевич велел сжечь.

— Ваше степенство, — кричал травовед с улицы. — Ваше степенство, слышь меня, помрешь, говорю, к матери, ежели будешь так…

Ветер шевелил в открытом окне занавеску. На улице было пыльно. Вовсю светило солнце.

— Ой, папенька, что ж вы с собой деете, — убивалась Татьяна и дрожащей рукой утирала слезы.

— Зря вы, папаша, такое пренебрежение оказываете, — поддакивал зять.

Илья Савельевич смотрел на зятя сквозь. Голоса его не замечал. Думал, радуется небось, паршивец, полагает, ему все. В монастырь отдам! И зачем ты, господи, на все воля твоя, определил Афоне смертный час? Отец копил, дед копил, а для кого?

— Папенька, вы б медку выпили или мака пожуйте, вот он, сон-то, и сморит.

Илья Савельевич велел принести зеркало, взглянул на себя, понял: ждать осталось недолго.

— Эко согнуло. В домовину краше кладут.

Татьяна заплакала.

Дед Ильи Савельевича был прáсолом. Умнющий был человек! Это он говорил: «Возиться с палачами — не торговать калачами». Крупную вел торговлю.

Прасолы не платили ни гильдийских сборов, ни акцизов, что облегчало торговлю, хотя, конечно, ни купеческого почета, ни купеческого гонора у прасолов не было. Дед брал пеньку, сало, масло, битые стекла, тряпье, и все вроде по мелочи, курочка, она по зернышку, а капитал имел. Шестерых сыновей выделил, троим дочерям приданое отладил. Один из его внуков, двоюродный брат Ильи Савельевича, тоже Яковлев, вышел в заводчики и коммерции советники, ворочал многими миллионами, звали его Георгием Николаевичем, и про того Георгия Николаевича в Тарутине рассказывали много удивительного. Он и в заграничные страны ездил, и свои корабли имел, и конторы по многим городам поставил, и запросто беседовал с самим государем. Так-то вот Яковлевых семя взросло!

Илья Савельевич ни отцовского, ни дедовского таланта по коммерческой части не унаследовал, но и по ветру ничего не пустил. Усвоил твердо: проначишь трафилку, проначишь и хруст! Денежки берег, думал, Афанасий приторгует в Боровске Болошевский заводец, уж и о цене не раз справлялся, а вышло — зря…

Утром Васька-Васята принес шайку с водой и расшитый утиральник. Илья Савельевич побрызгал на лицо, потер глаза, махнул: «Пошел вон!» Васька попятился, прижимая шайку к животу, задом отворил дверь, а утиральник оставил, экий растеряха, право, а тоже Кузяев… Сродственничек… Затем дверь тихо приоткрылась, вошел приказчик Тихон, которого Илья Савельевич называл економом.

Последний год Яковлев совсем отошел от дел, ждал сына, а все заботы по чайной, по обоим магазинам и оптовой торговле вел Тихон. Голос у Тихона был рассудительный, неторопливый.

— Бог помощь, Илья Савельевич.

— Здравствуй, батюшка. Как насчет Болошевых? Заводец уж больно хорош. Что сказать?

Глаза у Тихона бегали. Был он весь издерганный, как с похмелья.

— Пьешь небось, Тиша?

— Никак нет! Как можно… В меру если… Знаете…

— Иди, батюшка, иди. В другой раз поговорим.

К вечеру Татьяна привела тарутинского фелшара Кольку Шершнева. Теперь он лечил Илью Савельевича.

Шершнев тяжелыми руками искал пульс, закрыв глаза, считал удары, тихо шевеля мокрыми губами. Ать, две, три, четыре…

— Ну, молодцом! Герой! Скобелев! На пузе вот те крест! Ты еще поживешь больше нашего, ты еще силу имеешь дай бог! — Татьяна между тем накрывала на угол стола, и Колька косил в ее сторону. — Я те завтра лекарствие привезу. Будешь пить и, значит, через неделю в Боровск в трактир подадимся на твой капитал… — Шершнев подошел к столу, из тонкого горластого графина налил рюмку-бухарку, подмигнул Татьяне. — Всякого вам благополучия!

Выпил, закусил студнем. Вилкой его поддевал и пальцами, чтоб на пол не спрыгнул.

— Бывало, мы с твоим папаней гуляли, ой, Тань! В молодые-то годы! Ух! Это он сейчас лежит, больным называется, вздыхает, швед, а тогда… Полштофа выквохчет, это без закуся, а с закусем кто считал! А как свое взял, глаза вытращит, опростается и сидит, как свечка перед киотом. Вот он сам! Ну, а я за него песни пой!

«Дурак, — беззлобно думал Яковлев, глядя на фелшара, — не пил я с тобой и не буду».

На ужин Татьяна покормила отца молочной кашей, как дитятю с ложки.

— Васькя! — крикнул Илья Савельевич. — Васькя, сучий потрох!

— Зачем звали?

— Утиральник возьми, раззява!

Хотел съездить Ваське по уху, не было сил дотянуться.

— Иди…

— Илья Савельевич, — захныкал Васька, — чего Тихон Прокофьевич дерутся…

— Дерутся, значит, надо! Иди, фискал малолетний!

«Зря я на него, — решил Илья Савельевич, чуть остыв. — Тихон запросто кого хошь со света сживет». Ему сделалось жалко Ваську, но никаких мер предпринимать не стал, повернулся к окну, закрыл глаза и как будто впал в забытье. Пришел к нему тихий сон. Снилась ярмарка в Петровском. Карусели. Семечки. Бабий визг. Цыган в красной рубахе продает вороного жеребца. «Купи, отец мой! Глянь, какой конь!» — кричит цыган. Глаза у цыгана блестят и зубы. Цыган — красный. Конь — черный. Толкотня. Солнце. Слепой солдат играет на скрипке, и худой паренек, сын солдата, с картузом обходит слушателей. «Когда войска Наполеона пришли из западных сторон, — играет солдат, — был авангард Багратиона судьбой на гибель обречен…» Бабы плачут, утирают слезы. Мужики смотрят мрачно.

Как же давно это было, жизнь прошла! Сколько ж лет назад? Илью Савельевича, совсем еще маленького, взял с собой отец. Мать противилась. «Не думаешь, Савеля! Все б те играться с малым!..»

Домой в Тарутино возвращались ночью. Ехали лугами. Валко катилась телега. В небесах качались августовские звезды. Илья Савельевич лежал на сене, свернувшись под отцовской поддевкой, притворялся, что спит. Отец целовал мать, шуршал сеном, говорил, тяжело глотая воздух: «Любушка моя, цветик…» Мать пугалась: «Тишь ты, тишь, малый услышит. Дай ровно сяду…»

Телегу вскидывало на колдобинах. У дороги испуганно кричали ночные птицы. Пахло сеном, дегтем. Пахло отцовской поддевкой. Отец целовал мать, прижимал к себе. «Любушка моя, цветик…»

Илью Савельевича душили во сне тихие слезы, будто в одночасье стал маленьким и теперь всю жизнь начинать наново с той ночи. Ему было покойно, тепло. Но вдруг что-то тяжелое грохнуло на лестнице. Кто-то поднимался к нему.

Он открыл глаза. За дверью слышались голоса. Кто там?

Дверь открылась. Он увидел Татьяну и белое пятно, испуганное лицо Тихона.

— Папаня! Папаня! — кричала Татьяна. — Папаня, живой Афоня! Живой! Письмо прислал!

Татьяна подняла лампу над головой. Сквозило, пламя под стеклом заметалось. Тихон стоял, привалившись к стене, держал в руках топор. Видно, так с топором и побежал наверх, как известие пришло. Новость такая!

— Письмо привезли… Живой он… Письмо…

У лестницы стоял испуганный Васька-Васята, со сна ничего не понимал, дрожал от холода.

— Читай! — хотел крикнуть Илья Савельевич, но не крикнул. Из горла вырвался хрип. Он бессильно махнул рукой и заплакал.

8

Что делать, если ребенок желает петь, но у него нет ни голоса, ни слуха? Как объяснить маленькому человеку такую нестерпимую несправедливость жизни? Как сказать ему, что он обделен? Его обошли, но это не страшно.

Как растолковать ему, семилетнему, что талант — аномалия? Редкость. П природа раздает подарки скупо, и лежат они не в пестрых пакетах, как мандарины и шоколадки на елке в Кремлевском Дворце съездов. «Я буду Эдита Пьеха», — заявила моя дочь, и я, тут надо отдать мне должное, не стал вдаваться в дебри генетики и физиологии. Я сказал: «Валяй, Катерина. Я — очень за».

И вот как-то в дождливый осенний вечер, в конце октября, пришлось мне везти дочку к Смоленской площади, где в первом переулке за гастрономом в здании какой-то школы репетировал хор, куда ее взяли исключительно из сострадания и в награду за преданность.

Ехать в тот вечер было трудно. Дождь лил не переставая. Заднее стекло запотело. Что там сзади — не видно. На мокром асфальте плыли уличные фонари. Огни в окнах, огни в витринах. А тут еще конец рабочего дня — поток машин, красный, желтый свет. Светофоры. Рекламы. Нашла время петь! Ну да ладно. Я довез дочку. Она выпрыгнула из машины, и, потянувшись закрыть дверь, я видел, как она бежит по лужам, маленькая девочка в белых колготках, решившая стать певицей. Пусть это будет ее единственным разочарованием, подумал я с нежностью и краем глаза заметил, как сзади к тротуару привалила машина, погасила огни.

Я закурил сигарету, затянулся и начал тихо отчаливать. Вниз по переулку потоком скатывалась дождевая вода, и в темноте поток был черный и густой, как смола. Впереди стоял грузовик, сзади — машина, которая только что погасила огни. Чтобы выехать, мне пришлось чуть подать назад. Я почувствовал легкое касание, понял, что слегка задел за бампер той машины, но не придал этому значения: бампер для того и сделан, чтоб его задевать. Но, отъехав от тротуара, я решил, что случилось что-то страшное. Сзади мигали в четыре фары. Дальним светом. Стой! И жали на сигнал. Уж не задавил ли я кого? Я остановился как вкопанный. Машина, которую я задел, дернулась с места и встала поперек переулка, загораживая дорогу, чтоб я не вздумал убежать. Встала криво. Как-то неловко. Загораживать дорогу тоже можно красиво.

Это был новенький ВАЗ-2103 цвета кислой вишни. Из него выскочил невысокий парень в куртке нараспашку. Его бледное, мокрое лицо нависло надо мной. Обычное, ничем не привлекательное лицо взрослого мальчика из обеспеченной семьи. (Папа — директор магазина, мама — зубной доктор. Вот так, наверное.) Его лицо показалось мне зеленым в качающемся фонарном свете. Оно было страшным. Лицо убийцы. Две руки просунулись в мое окно, задевая за стекло, и цепко впились в мой рукав. Кто учил его этой мертвой, бульдожьей хватке? Кто способствовал? Папа, мама, пережитки капитализма в нашем сознании…

— Гад, — захлебываясь, прохрипел молодой человек, непохожий на человека. — Морду тебе набью! Сволочь! — Он скрипел зубами, парень лет тридцати в модной рубашечке, в модных усах. — Сейчас дам в морду! Гад… Бежать… В морду…

При очевидной разнице весовых категорий в морду не даст, решил я, и вылез под дождь.

В машине, которую я задел, еще не сняли хлорвиниловых заводских чехлов. От нее, как от новой калоши, пахло краской и свежей резиной. Я подошел к переднему бамперу. Присел. На мокрой хромированной поверхности не было ни царапинки. Капли падали вниз. «Дурак», — сказал я тому молодому владельцу, сел и уехал. И было мне гнусно. «Вот она, морда собственника, — думал я. — Трактир бы ему свой. Елисеевский магазин. Маленький заводец мыловаренный или на худой конец — фабричонку. Вот бы тогда попробовали задеть его кровное! Вот тогда бы он себя показал. Он бы не морду, горло бы грыз!»

Вечер был испорчен. Но в семь часов приехал друг Сковородников, побеседовать о том о сем, тема у него была интересная — допустим, комплексная механизация транспортно-складских работ. А что? Долго отряхивался в передней; чертыхался: «Тьфу ты, льет, как из корыта…» Он вошел с мокрыми волосами, вытирая лицо носовым платком.

— Ох и езда сегодня… От Смоленской ехал, у туннеля разбитый «жигуль». Прямо он его, понимаешь, в автобус сунул. Ездит молодежь! В такую-то погоду…

— Вишневый? — спросил я, почему-то пугаясь. Будто что-то зависело от меня. Я не хотел мстить!

— Вроде того. Темный, — ответил Павел, приглаживая волосы. — Совсем новехонький. Еще пленку заводскую не сняли с сидений… И автобус стоит пустой.

9

Армии в строгом уставном, в привычном, общепринятом понимании не было. На мукденском заплеванном вокзале, пропахшем карболкой и мокрым паровозным дымом, в шарканье подошв по мокрому перрону, пьяный солдат бил по лицу полковника.

— У, кровосос народный! Душу вытрясу, ваше высокородие! Умою ручки кровью твоей, гад…

— Да ты чего, братец, ты чего, — лепетал полковник и беспомощно озирался по сторонам.

Рядом шли на погрузку другие солдаты и офицеры в лохматых маньчжурских папахах. Никому ни до кого не было никакого дела. Полковник плакал.

В Иркутске запасные матросы разнесли и разграбили вокзал. То же было во Владивостоке и в Красноярске. Забайкальской железной дорогой управлял стачечный комитет. Кто такой? Что такое? Ничего не понятно! Комитет.

Под Читой среди ночи в дождь солдаты с винтовками наперевес остановили экспресс, идущий в Россию. Из голубых классных вагонов прикладами выгнали под насыпь всех благородных пассажиров, сели на их места, срывали замки с чемоданов, искали выпивку и закуску. Машинисту велено было гнать куда глаза глядят. «Крути гаврилку! Давай ветра, механик!» И ехали, пока не вышли все пары.

Темная, слепая сила вышла из берегов, и теперь остановить ее не было никакой возможности. То, что столетиями сдерживалось под спудом, выплеснулось наружу. Открылись шлюзы… «Гад, ты меня уважаешь? В душу мою загляни в мозолистую, сука!» — кричал тот солдат на мукденском вокзале. Призванные в военную службу ратники второго разряда разбивали на станциях буфеты. Свобода! Свобода народу! Тиранов под откос! Драконы…

Военный пилот, авиатор и воздухоплаватель капитан Мокшин вспоминал, как на одной станции уже за Волгой с поезда сходил его денщик. Капитан вышел на платформу и, прощаясь, расцеловал денщика. «Прощай, друг. Может, свидимся». Толпившимся на перроне солдатам вся эта сцена очень понравилась. «Ваше благородие! Позвольте, мы вас на руках донесем до вашего вагона!» — «Лучше под колеса его!» — послышалось из толпы. «За что? — недоумевал Мокшин. — С какой стати, господа?» Как же нескладно вся кампания, больше — судьба складывалась! До Мукдена Мокшин не доехал: взрывом шального снаряда двуколку перевернуло, руку месяц на перевязи носил, отличиться не успел, рапорт по начальству писал, чтоб в первые цепи, чтоб под огонь… Не помогло. А теперь свои же солдаты убить хотят!

Под колеса, под колеса, под колеса…

Старый мир летел под колеса истории. За семафором вставало в дыму открытое всем ветрам утро русской свободы, и никто не знал, какая будет и какой должна быть эта долгожданная свобода.

— Народ, он силен, как вода, да глуп, как дитя, — вздыхал раненый офицер на нижней полке. — Господи, не дай видеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный…

Кузяев слушал офицера, пугался. В жизни творилось что-то неладное, и разобраться не представлялось возможным. Машинный квартирмейстер и георгиевский кавалер Петруша Кузяев, считавшийся лежачим больным, размышлял о жизни. Что ж творится на свете? Во Владивостоке, как загрузили его на носилках в санитарный вагон, так он и не вставал до самой Москвы. Две недели стучали под полом колеса, доносились с перронов голоса ораторов, гул солдатской толпы. Летели паровозные гудки, и безногий офицер на нижней полке рассуждал о русском бунте. С вечера до утра качались перед глазами желтые вагонные фонари. Три фонаря на вагон. Стонали раненые. Сердились доктора. Усталые сестры милосердия подносили воду и лекарства.

Говорили, что в Москве беспорядки, стрельба и пожары. Говорили, бастуют фабричные, побросали работу, а студенты требуют свободы, переворачивают трамваи, рушат телеграфные столбы, и, чем все это кончится, начальству неизвестно. Появилось новое слово — «граждане». Граждане матросы, граждане солдаты, граждане офицеры. Не единожды повторялось со вздохом: «Вся Россия поднялась на дыбы. Сейчас бы нам гражданина Петра Великого, много ли наш суслик может…»

Жизнь катилась в другом направлении. Позади была Цусима, морская служба, учебный отряд, школа машинных квартирмейстеров, котлы, паровые машины тройного расширения…

Петр Кузяев призывался на коронную службу в девяносто восьмом году. Во дворе Чубаровского волостного присутствия новичков построили в две неровные шеренги. «Ванька! Косачев… Люба моя…» Родственники совали лядунки с сивухой, с боровским лиловым первачом; пьяный дядя Сеня Сорокин, служивший кондитером у Филиппова, рвал гармонь: «Ах ты, так-перетак, турок трах-тах-тах вылазь в! на! так-перетак…» — и воинский начальник, торжественный, подтянутый, ходил вдоль строя, комкал за спиной белую перчатку. «Подравняйсь! Подравняйсь, братцы…»

Вокруг вкривь и вкось, как попало стояли распряженные телеги оглоблями в небо, и два солдата с унтер-офицером, из тех, которые должны были сопровождать чубаровскую команду, наблюдали, будто со сторонки, курили в кулак, посматривали со снисходительной грустью.

— Ах, д куды ж вы, миленькие… Ах, д на каку таку погибель люту гонят вас, — завопила черная старуха Абалкина, наипервейшая крикуха и плакальщица.

Мама вытягивала руку, крестила сына и все шептала вещие слова, чтоб был он цел и невредим во пути, во дороге. В чужих краях, в родных, на беседе и в пиру. Аминь!

— Ах, зачем вас гонят на туретчину… За моря, за горы, за сини воды дунайски! — надрывалась Абалкина. И хотя все знали, полное было понимание, что никуда на туретчину никого не гонят, смолкли. Это был ритуал такой, так полагалось провожать в солдаты. Лучше на проводах переплакать, чем на поминах. Мало ли оно что. Неизвестность.

Наконец воинский начальник, решив, что пора, время вышло, решительно поправил фуражку, взял руки по швам.

— Сми-рна! Шагом…

Чубаровская команда тронулась не в ногу и не разом. «Ах вы, Дуни, ах вы, Мани, ах вы, ласточки», — запел было Афонька Яковлев, но его не поддержали.

Все это было как во сне, и вспоминалось легко, сладко. А под вагоном скрежетали колеса, и паровоз пыхал в ночь снопами горячих искр, и по снегу вдоль дороги летело желтое вагонное окно.

Накануне, как сообщили газеты, «сибирским поездом Московско-Курской железной дороги проездом с Дальнего Востока в Петербург через Москву проследовал курьерской скоростью бывший командующий Тихоокеанской эскадрой вице-адмирал Рожественский со своим штабом, возвращаясь из японского плена».

Кончилась карьера бородатого адмирала. На вокзале не было высших чинов, и войск для встречи не выстроили. Не за что, решили, и не до того.

В Москве на Пресне шли уличные бои. Рабочие дружины разоружали городовых, и другой адмирал, назначенный московским генерал-губернатором, принимал в Белом зале генерал-губернаторского дома на Тверской депутацию от городской думы.

На столь важный пост был назначен тоже решительный малый, патриот отечества, адмирал Дубасов. Его с незабвенным петербургским градоначальником Федор Федоровичем Треповым сравнивали. «Один народ дубасил, другой народ трепал». Откашлявшись, адмирал заявил хорошо поставленным командирским голосом, что принял новое назначение, как принимают боевой пост. Именно так по-солдатски — как боевой пост! Может, и в самом деле имел он дипломатические способности и не зря откомандировывался в свое время для разбирательства тульского инцидента. Ну, да это уж невесть и когда было… Будто в другом столетии, столько воды утекло за полгода.

Московский обыватель, какой месяц находившийся в растерянности, на следующий день мог читать в газетах, прислушиваясь к грохоту на улицах, что «твердое, властное слово генерал-адъютанта Дубасова произвело сильное впечатление на всех присутствовавших и вызвало большой подъем духа», но газетному тексту не верил. Не чувствовал ни сильного впечатления, ни большого подъема. Света не было. Водопровод не работал. В Москве по снежным переулкам, клацая подковами по мерзлым булыгам, на рысях пролетали казачьи разъезды. Подвозили артиллерию. И артиллеристы на городских площадях заиндевелыми тесаками срывали крышки со снарядных ящиков.

…Последний раз по всему составу из конца в конец лязгнули буфера и сцепки. Состав дернулся. Раз, другой и затих. Прислушивались. Ждали выстрелов.

— Что там? Что? — спрашивал офицер с нижней полки.

— Да не видно ни хрена, ваше благородь…

Москва встречала неожиданной тишиной, морозом, снежной пылью в вагонное окно. Чадил фонарь. Откуда-то тянуло стылым холодом.

— Сестра, дверь закройте! Сестра…

— Барышня…

Медицинский персонал куда-то исчез. Началось недовольство. Началась ругань. Почему нет выгрузки? Что такое? Ничему, мать их, японцы не выучили! Продали нас…

Но тут по всему составу захлопали двери, заскрежетали под быстрыми шагами переходные площадки. Кузяев увидел, как в вагонный коридор вошли двое штатских в пальто с красными повязками на рукавах. Тот, который шел первым, поднял руку:

— Товарищи, в Москве революция! Состав окружен боевой дружиной, всякое сопротивление бессмысленно. Граждан офицеров просим сдать оружие!

Офицеры, ехавшие в трех классных вагонах, побросали оружие на заснеженный перрон, а рота солдат, размещенная в теплушках (8 лошадей, 40 человек), никаких видимых действий не предприняла. Своих винтовок не бросила, но и не выставила пулеметного рыла, чтоб разогнать гражданских.

Дружинники, собрав оружие, исчезли. А было их всего-то человек двадцать. Никак не больше. И когда те двое шли по вагонному проходу, один остановился над Кузяевым, губы его дрогнули в улыбке.

— Рабочий?

— Трюмный машинист.

— Механик, значит. Сильно тебя, брат?

— Руки, ноги целы.

— Ну и слава богу. Отлежишься, давай к нам, в депо. В самый раз и примем. К риверсу поставим и в боевики определим. Выздоравливай, брат.

Смеркалось. Ветер гнал снежную пыль, заметая пути. Хрипел паровоз, требуя разгрузки. За тонкой вагонной стеной шумели ветры, и на перроне под быстрыми шагами хрустел снег. Кузяев терялся в догадках. Он не представлял, чего ждать и как будет дальше.

— Ваше благородие, чего следует предвидеть?

— Теряюсь, — отвечал безногий офицер.

Наконец появились казаки и эскадрон драгун. Спешились, оцепили состав, кого-то искали, приседали в длинных шинелях, махали руками, трусили вдоль путей, цепляясь шпорами за шпалы. «Заходи слева!.. Станичники, сюды дуй!»

Офицеры из трех классных вагонов плохим строем и не держа ноги прошли в здание вокзала. Поздним вечером в санитарной фуре Кузяева доставили в госпиталь залечивать Цусиму. Здорово ему там досталось, русскому воину.

Его разбитый и полузатопленный крейсер вышел из боя.

С изувеченными надстройками, с сорванными трубами его корабль медленно погружался в море. Был приказ всем наверх.

— Тонем, братва! Полундра!

И, выскочив из горячего машинного отделения с ошпаренной рукой, голый по пояс, Кузяев обомлел, не узнав верхней палубы. Пропала боль. Все пропало! Все остановилось в неожиданной тишине. Отовсюду нависал изломанный, обгоревший металл; по палубному настилу, забрызганному кровью, перебегали рыжие огни. Издали доносилось глухое уханье главных калибров. Уцелевшие матросы разбирали пробковые круги и спасательные жилеты. На мостике, на правом крыле, командир при всех орденах в изодранном парадном мундире благодарил офицеров за службу. Прощался. «Имел счастье, Иван Иваныч, с вами… Имел счастье, Семен Игнатьич, с вами… Имел счастье, Илья Захарыч, с вами… Имел счастье… Имел счастье…»

В ушах звенело от неожиданной тишины. Из трех труб уцелела одна, и над ней с шипеньем поднимался жидкий угольный хвост и бессильно падал по правому борту. На верхнюю палубу выносили раненых. «Чего стоишь? — кричал санитар в окровавленной форменке. — Чего стоишь? Вниз пошел, вниз…» И плакал.

Кузяев, как во сне, пошел вниз. Первым ему достался знакомый кочегар, обваренный паром в самом начале боя, когда разворотило магистральный коллектор. Кочегар визжал по-свинячьи. А они его тащили вдвоем вверх по трапу. И надо было сунуть ему в ухо, чтоб замолчал, и рука не поднималась. По-хорошему просили и матерились сквозь зубы. «Молчи, Федька…» Федька орал. А потом Кузяев велел себе не слушать и не узнавать. И таскал безруких, безногих, безглазых, искореженных японской шимозой, незнакомых, неизвестных, не виданных ни разу. Дали команду — всем за борт! И он прыгнул со среза, но поздно. Еще б чуть-чуть, и затянуло бы его на дно вместе с кораблем в завернувшемся штопоре. Ему повезло — выплыл!

Стеной, насколько хватало глаз, стояло море. Оно поднималось и опускалось, имея в центре живую точку. Кузяева. Петра Платоновича. Машинного квартирмейстера с ошпаренной рукой. Живого человека.

От морской воды рука ныла нестерпимо. А тут еще подошли японцы. Левым бортом дали залп для острастки, и тех, кто барахтался в море, обдало шквалом. Одних легко, других до смерти. Но снова Кузяеву была удача! Его только накрыло волной, и все. Японец дал полный ход, двинулся на Кузяева, чтоб ударить форштевнем, протащить вдоль борта, изрубить винтами. Но и здесь Кузяеву повезло. Живучим родился! Он вцепился в круг, и откатило его волной в сторону.

Японский крейсер, не застопорив машины, не спустив шлюпок, чтоб подобрать русских, развернулся, с его кормы три раза крикнули: «Банзай!» — и ушел, и пропал в волнах. Японцы спешили добить остатки 2-й Тихоокеанской эскадры. Кузяев сам выплыл на берег. Подгребал одной рукой, и ребята подталкивали. А потом был Сахалин и Владивосток. Доктор в морском госпитале прикладывал к его груди ухо и слушал, слушал Кузяева и выражал удивление.

Санитарным поездом его доставили в Москву и там положили в палату, где помещались раненые по нервной части, имеющие попадания в череп и спинной мозг. Нашли у Кузяева вмятину в нервной системе. А рука у него к тому времени совсем зажила.

Русско-японская война закончилась Портсмутским мирным договором. В Москве же война продолжалась, и в той чистой офицерской палате, куда положили Кузяева как георгиевского кавалера, рядом с ним оказались жандармский подполковник, упавший с лестницы, казачий сотник, контуженный камнем в голову, два пехотных поручика Кока и Владя, сподобившиеся на Пресне, и городовой Сущевской части Перфильев Степан Тимофеевич, который о своем ранении рассказывал со слезами.

С Перфильевым вышло совсем неудачно. В турецкую под Плевну ходил — и ничего! А тут в Каретном ряду. От своих же, от православных. Не уберегся. Стоял на участке аккурат напротив дома, в котором проживал их высокопревосходительство большой генерал Акимов. Поставили специально у того дома в связи с беспорядками.

Заложив руки за широкую спину, Перфильев прохаживался по панели, шевелил пальцами в вязаных партикулярных варежках, чтобы не застыли пальцы (кума подарила. «Носи, говорит, Степан Тимофеевич. Носить тебе не переносить»), дышал крупным носом, поглядывал в окна генеральской квартиры. Под фонарем сыпал мелкий снег.

Время было позднее, у генерала давно погасили свет, только внизу, в швейцарской у Филиппыча, мерцал огонек. Как раз туда и собирался Перфильев, обогреться. Но в это время в «Аквариуме» закончился митинг, по Триумфальной к Каретному с песнями двинул внутренний враг.

На душе Перфильева сделалось нехорошо. Муторно сделалось, тускло. «Господа, — гаркнул он строго, — господа, прошу не нарушать! Р-ра-зойдись!» И так это он решительно, так раскатисто начал, что осмелел. От своего голоса осмелел, много ли старому воину надо. К тому же он заметил, как в окне на втором этаже сдвинулась тяжелая портьера с кистями и сам генерал, их высокопревосходительство, испуганно смотрел вниз. Перфильев почувствовал способность к решительным действиям. «Разойдись! Стрелять буду!» Он скинул в карман варежку, ухватился за кобуру, чтоб вытащить револьвер и выстрелить для острастки, но не успел. Народ, митинговавший в «Аквариуме», был вооружен.

Одной пулей Перфильева — в ногу, второй — в голову, еще б немного, и совсем жизни б лишили, но подоспели казачки. Взяли врага в нагайки. Отбили Перфильева, положили в сани — и в больницу, а оттуда — в Лефортово. И самое обидное состояло не в том, что отныне для Степана Тимофеевича Перфильева, не годного к службе, начиналась другая жизнь на пенсионе без приварка. (Этого он еще не почувствовал со всей очевидностью.) Он не мог взять в толк, как же так, почему их высокопревосходительство боевой генерал Акимов, видя все в окно, даже не поинтересовался: как он, Перфильев, уличный постовой, живой ли? Ни швейцара вниз не послал, Филиппыча, ни кухарки, пока он лежал в крови на затоптанном снегу. Ведь за него же человек животом рисковал! Всегда верой… всегда правдой… жена, дети… Перфильев всхлипывал. Офицеры отворачивались. Не могли видеть его слез. Жалели.

Утро в лефортовском госпитале начиналось с того, что старик служитель выносил ночной ушат и желал господам скорейшего выздоровления. Кузяев на всю жизнь запомнил лефортовские утренники. Еще не рассвело, за окнами ночь, в коридоре топят печи, и, как откроют дверь, березовое пламя высвечивает то кусок стены, то кусок казенного одеяла, красный свет ложится пятнами на сонные лица, блестит в глазах, на стеклах. Служитель тем временем вносит железный таз и кувшин с водой. Умывались пр старшинству. Первым подполковник, затем Перфильев (его жалели), затем господа офицеры, и, когда очередь доходила до Кузяева, воды в кувшине оставалось, чтоб ополоснуть глаза, и все.

Затем следовал завтрак и врачебный осмотр. Смотрели раны, назначали процедуры. И только после этого, выставив в коридор наблюдателя (все того же старика служителя), офицеры закуривали, а делать это в палате строго воспрещалось.

Курили, стряхивая пепел в судно, и рассуждали о судьбах России. Говорили о политике, о манифесте, о новом губернаторе и выборах в Думу.

— Нет прежней Москвы! Былого москвича нет, — шумел подполковник, вращая круглыми водянистыми глазами. — Что было, вышло. Ныне московский житель нечто совершенно иное, господа.

— Совершенно верно, — соглашался сотник. — Вы, Аркадий Филаретович, в корень глядите.

— Гляжу и вижу: нет уж той Москвы! А был центр сугубого нашего патриотизма, сугубого очага чисто русского направления мысли, а главным образом — чувств! Все гибнет. Мутят воду обожравшиеся купцы, эта сволочь мордастая Рябушинские, Морозовы… На их денежки все деется. И оружие покупается, и газетенки издаются. Неужто черненький пролетариат по рублю складывается? Как же… Удавятся за гривенник.

— Либералы! Сволочь…

— Царя свалить желают, чтоб самим править.

— Золотые ваши слова, Аркадий Филаретович.

— Вы мне льстите, — рокотал подполковник и рисовал страшные картины, что будет и как, когда царя скинут. У Кузяева леденело в груди. Это ж на что замах, на самого помазанника божьего!.. Господи, сохрани и дай сил!

Сколько времени прошло с тех пор, сколько воды утекло в реках, в морях, в московском водопроводе… Лежал матрос в госпитале, слушал, о чем говорят господа офицеры, и вспоминал.

Флотская служба, Петербург, Васильевский остров. Новобранцев, вымытых, остриженных, переодетых, выстроили на плацу флотского экипажа. Сыпал серый петербургский дождь. Стояли мокрые кирпичные дома. Новобранцы ежились в не пригнанных еще бушлатах, переступали с ноги на ногу, ветер с Невы приносил пароходные гудки, запахи горелого угля, манильского каната, дегтя.

Вышел боцманмат с серебряными лычками (кондриками) на погонах, поправил дудку на груди. Важный боцманмат, грудь вперед, усы закручены, пятки вместе, носочки врозь на ширину ружейного приклада, вот так. «Сми…р…на!»

Мимо по плацу проходили матросские взводы. Каждый со своей песней. И строгий лейтенант вскидывал к козырьку ладонь в белой перчатке, приветствуя строй. «А полторы копейки в день, а куды хочешь, туды день, да и на шило, и на мыло, и чтоб девочкам хватило…» Ать, два… Лейтенант опускал руку, зорким взглядом провожая последнюю шеренгу. Но тут уже подходил новый взвод, и белая ладонь снова вскидывалась к козырьку. «Ах, цумба, цумба, цумба, Мадрид и Лиссабон…» Здорово шли матросы! Рука вперед до пряжки и назад до упора. Кузяевская душа рвалась в восторге туда к ним, чтоб с песней и в ногу, но сколько еще нужно было пройти до того.

Учебный корабль, чугунные кронштадтские мостовые, дробь-атаки, дробь-тревоги, минные учения, артиллерийские учения, новый Либавский порт, балтийские штормы… «Ходи веселей! На начальство гляди смелыми глазами!» Миноносцы, броненосцы, паркетные полы в квартире кавторанга Синельникова, человека недоброго сердца, к которому попал Кузяев на втором году службы в вестовые. Все надо было пройти. И он прошел.

У того кавторанга было две страсти — море и взбалмошная женщина Людмила Павловна. Имя ее на вздохе. Царица Савская.

Сам кавторанг был давно немолод. Бороду и усы подкрашивал венгерской пастой, а на голове носил шиньончик натурального цвета и походку имел нервную.

Говорили, Синельников богат, доходные дома у него в Кинешме и в Оренбурге, а жену он, можно сказать, купил, заплатив долг за ее отца. «Вы меня полюбите, — будто бы сказал ей. — Я постараюсь заслужить ваше чувство». Людмила Павловна, откуда красота ваша?

Первый раз Кузяев увидел ее, когда, одетый во все новое, представившись ее мужу, выходил из его кабинета. Она сидела в гостиной за белым роялем. Ноты ей переворачивал племянник кавторанга, гардемарин Володя, безнадежно влюбленный высокий молодой человек с гладко приглаженными волосами и юным прыщиком над губой.

— О, какой миленький матросик. Подойди ближе. А ты, однако, бука…

Она была во всем белом. В белом платье. В белых открытых туфлях. С тонкой шеи спускалась на грудь белая жемчужная нитка. И духи ее пахли большими белыми цветами. Ее руки стекали вниз на колени. Зеленым и красным вспыхнуло колечко на пальце.

— Ты, наверное, инородец, голубчик? Неужели я такая страшная? Я — чудовище?

Она была прекрасна. Кузяев лишился речи. Кузяев никогда не видел таких женщин. Так близко.

— Людмила, стоит ли тебе смущать его, — строго сказал кавторанг. — Можешь быть свободным, голубчик. Возьми в экипаже свои вещи и возвращайся. Кухарка покажет твою постель.

Что входило в обязанности вестового? Много разного. Он должен был чистить мундир; по весне выносить в холодный каменный двор легкие шубки Людмилы Павловны, хранившие запах тех цветов, и зимние шинели ее мужа и выбивать на солнце. Слюдяным холодным светом горели окна. Каждый день полагалось ваксить башмаки, дышать на кожу — хы, хы — и тереть луком, чтоб глянец был зеркальный, ровный. Мягкой тряпкой Кузяев стирал пыль с книг в кабинете кавторанга, бегал в угловую лавочку за провизией, потому что кухарке Анюте и так хватало работы: гости, родственники, капризы Людмилы Павловны. «У меня сегодня мигрень, что ты там грохочешь, дура?» — «Простите, барыня».

Он любил, когда хозяева уезжали, Анюта уходила к своей главной товарке, служившей на той же должности у контр-адмирала Фризе. В кабинете кавторанга, усевшись на кожаный диван, Кузяев рассматривал тяжелые книги с картинками на плотных листах, переложенные папиросной бумагой.

Чего только не было в тех книгах! И пароходы, и пестрые бабочки, и листья разных растений. Первая книга, которую он прочитал, была о море, о больших парусных кораблях и английском адмирале Нельсоне.

Нельсон удивил Кузяева и внешним своим видом, и флотоводческим талантом. Он о нем думал, спускаясь с кожаным ридикюлем в лавку и натирая полы. И много лет позже вспоминал как старого знакомого. «Вот был в Британии адмирал, я тебе скажу, Иван Алексеевич…» Ну, да не надо вперед забегать.

— Доставались кудри, доставались русы старой ба-а-бушке ча-сать, — пел Кузяев, протирая хозяйские книги. Пел и сам не замечал, что поет.

— Петр, — позвала его как-то Людмила Павловна, — поговори со мной, мне скучно.

— Есть!

Он стоял перед ней в рабочей робе, в мягких домашних шлепанцах.

— Ну, так что ты молчишь?

— Виноват!

— А вот что ты сделаешь, Петр, если я возьму и поцелую тебя? Каприз у меня такой.

— Не могу знать!

Она засмеялась.

— Возьму и съем тебя. А то достанутся кудри старой бабушке чесать. Посмотри на меня. Или я не хороша?

— Есть! То есть так точно!

— Что есть, что так точно? Откуда ты такой взялся, медведь?

— Из Сухоносова…

— Ну, ладно. Иди занимайся своим делом.

Однажды он натирал пол в гостиной. Скрутил ковер, всю мебель сдвинул в угол. Старым веником разбрызгал по полу мастику, дал мастике подсохнуть и принялся растирать жесткой щеткой. Двигал ногой. Раз, два, раз, два… Людмила Павловна вышла из спальни и от нечего делать смотрела на него. Стояла с неприбранной головой, накинув в опашку мужнину летнюю шинель. Вчера поздно вернулись. «Ты вела себя как куртизанка! У тебя манеры куртизанки!» — кричал кавторанг. «Оставьте меня!» — гордо кинула Людмила Павловна и ушла в кабинет и там заснула на диване, накрывшись шинелью. Кузяев чувствовал ее взгляд, стеснялся. Штанины у него были закатаны выше колен, рубаху он скинул и старым полотенцем на ходу утирал жаркий пот с живота, со спины. Здорово работал.

— А ты чего сегодня не поешь? — полюбопытствовала Людмила Павловна. — Я велю мужу, и он прикажет тебе петь.

Кавторанг спал. По всем расчетам выходило, что должен он проснуться к обеду. Никак не раньше. Но тут почему-то он выглянул из спальни. Выглянул и взорвался. Маленький, в синем шелковом халате с кистями на поясе, кинулся по мокрому паркету прямо к Кузяеву, подлетел, сорвал с его плеча полотенце и полотенцем, полотенцем охаживать начал. С правой руки, с левой. На тебе! На!

— Обнаглел! В доме женщины! Ты как одет?

— Виноват!

— Бардак устроил! Иди в портовый бардак! Людмила! Я! Мы! Не позволю! Черт возьми…

Вечером с вещами Кузяев вернулся в экипаж.

В канцелярии дежурный фельдфебель, старый служака, встретил ухмылкой:

— Из-за барыни небось списал?

— Не могу знать!

— А чего тут знать, не ты первый, не ты последний. Их высокородие дюже ревнив. Она молодая, ей подавай да подавай, а в нем уже того пара нет… Ну ладно, иди в роту.

На следующий день Синельников отошел. Понял, погорячился, но в вестовые Кузяева не вернул, а сказал, глядя в пол:

— Ты это, значит, Петр, не держи на меня… Бывает, знаешь, в сердцах. Может, чем помочь могу? Имеешь желание? — рука кавторанга потянулась во внутренний карман к бумажнику.

— Ваше высокородие, имею желание в школу машинных квартирмейстеров! Подсобите.

Синельников остановил руку, подумал и подсобил, и стал Кузяев специалистом по корабельным машинам. С тех пор они больше не виделись. Ребята из экипажа рассказывали, будто ревнивый кавторанг после Кузяева взял к себе вестовым рябого парня, мочившегося по ночам, и тот следил за барыней, за что получал от кавторанга по рублю в месяц наградных. Гуляй, не хочу! Но Людмила Павловна тихо перекупила шпиона, положив ему трешницу. Здорово устроился салажня!

Потом, уже в двадцатые годы, Кузяев узнал от Анюты, бывшей синельниковской кухарки, разбитной бабенки, что самого шлепнули в восемнадцатом году на станции Тихорецкой. Ссадили с поезда, заставили сапоги снять. И стоял он без сапог, босой у кирпичной водокачки, у стены, и пальцы босые поджимал, мучился, что жена видит его грязные ноги, в дороге не мытые. Смерти он не боялся. Чего, чего, а умирать красиво морских офицеров учили. Это они могли. Перед женой ему опозориться стыдно было. Такой вот момент. А Людмила Павловна в самый разгар нэпа вышла вторым браком за крупье из сестрорецкого казино. Белый рояль свезли на Выборгскую сторону в пролетарский клуб, приделали к крышке проушины для висячего замка, чтоб был порядок, и, когда крутили кино, на рояле наяривал тапер. Но это вечерами. А по утрам дети рабочих разучивали на нем гаммы. Больше кухарка ничего не знала.

И опять надо поворачивать колесо назад, возвращаться в лефортовский госпиталь в девятьсот пятый год. Лежал там раненый матрос, вспоминал прожитую жизнь, и сколько бы ему лежать — совершенно неизвестно, если б вдруг в одно прекрасное утро не прикатил в Лефортово друг Афоня.

Афанасий, плечом поддав в белую дверь, вошел в офицерскую палату. «Никак, здеся, а?» — спросил, щурясь от яркого света. Следом за ним поспевала начальница над сестрами милосердия. «Ну, куда же вы… Куда? Вам же русским языком!»

— Земляк! — заорал он. — А я тебя, Петруша, почитай, ищу по всему городу! Да отстаньте вы, мадам, сродственник он мой, вам же сказано! Живой! Живой, господи… Пардон, господа, пардон… Здравия желаем!

Яковлев сразу взялся за дело. Пошел к самому главному доктору. Привратнику сунул полтинник. Подавись, крыса! Кастеляну — двугривенный. На, держи! Не обеднеем. Той самой начальнице над сестрами попробовал положить в кармашек трешницу. Пожалте, кобыла старая, нам не жалко. Начальница обиделась до обморока. «Ах, что вы… Ах, что вы…» Но Афоня ничуть не растерялся, продолжал шуметь, врал, что они с Кузяевым двоюродные братья, и добился-таки своего. Сразу после обеда старик служитель принес одежду.

Афанасий помог одеться, сбегал в кладовую за рундучном и по широкой каменной лестнице под руку вывел Кузяева к подъезду, где стояли легкие санки, и кучер в архалуке, отороченном лисьим мехом, мерз, подобрав вожжи.

Уселись, запахнули медвежью полость.

— На Якиманку, — приказал Яковлев. — Пошел, давай!

— Куда едем-то? — поинтересовался Кузяев.

— А к дяде. Дяденька тут у меня объявился. Из всех Яковлевых самый Яковлев, Георгий Николаевич — первой гильдии купец!

— А ты?

— А я? А я при его особе ныне состою для поручений, — важно сказал Афанасий и спрятал лицо в заячий воротник.

10

Или вот еще история. Сугубо автомобильная. Специально для этой книги. Ее можно пропустить, а можно и прочитать для общей автомобильной подготовки.

Был у меня один знакомый. Наглец и хвастун. Я его не уважал и не ждал от него ничего путного и терялся при встречах с ним, испытывая непонятное чувство тревоги. Но однажды настал такой день, когда многое переменилось.

Как-то, въезжая на площадь Маяковского и намереваясь делать левый поворот на стрелку, чтоб ехать по Садовой, мой коллега зазевался. Рассказывал он что-то сидевшей рядом спутнице или просто отвлекся — неизвестно. В последний момент он попытался взять руля влево и, нажав на все педали, чего делать не надо, передним бампером ударил мирно стоявший впереди новенький «жигуленок», еще без номеров.

Над площадью в жарком чаду шарахнул упругий и совершенно неповторимый звук двух соударяющихся автомобилей. На асфальт посыпались красные и желтые осколки заднего фонаря. Идущие слева и справа машины сбавили ход. Водители завертели головами. Из пострадавшего «жигуленка» выскочил танковый полковник, мужчина высокого роста, совершенно обезумевший от неожиданности. Коллега понял, дела плохи.

Он открыл дверцу. Он встал на непослушные ноги. Асфальт был мягким. Он стоял в самом центре площади. И в самом центре внимания. На него смотрели. Откуда-то уже подходил регулировщик, на его запястье болтался полосатый, черный с белым, жезл. Ну? — глазами промолвил полковник, у него еще не было слов. Ну? И тогда мой коллега открылся в совершенно неожиданном свете. Он развел руками и сказал:

— Какое счастье, товарищ полковник, что вы не на танке!

И речь идет не просто о самообладании или о какой-то натренированной автомобильной находчивости. Это шире. Это — отношение к жизни и к разным жизненным ценностям. Всякое случается на дорогах. Ну, помяли тебе автомобиль, но ведь. как извинились!

11

Сани подкатили к железной кованой ограде, за которой сквозь заснеженные деревья виднелся высокий дом с освещенным зеркальным крыльцом. От ворот к дому вела расчищенная дорожка, усаженная ровными елками.

Из дворницкой на растоптанных ногах выскочил сторож, начал отпирать ворота. Загремел железом. «Давай шевелись, — торопил Афанасий и дергал, дергал рукой в перчатке. — Давай…»

Мягко подкатили к крыльцу, и Кузяев понял, что в этом большом доме его ждут. Появились какие-то люди, без слов подхватили на руки и, тяжело дыша, понесли по лестнице наверх. Там в чистой комнате с круглой железной печью в углу его положили на кровать. На тумбочке подле зажгли электрический ночник. Смеркалось.

Появился доктор. Маленький, худенький человечек с черной бородкой клинышком, в золотом пенсне на черном шнурочке. Доктора звали Василий Васильевич.

— Вот так-так, — сказал он и посмотрел по-птичьи боком, — вот так-так…

Маленький доктор двигался рывками и говорил басом. И это было неожиданно: его голос при такой хлипкой внешности. Он потер руки и приступил к осмотру «Лежите смирно, мой герой, дышите ровно…» Афанасий стоял в дверях.

— Через месяц-другой будешь здоров, — заключил доктор.

— Крепкий у нас народ! — крякнул Афанасий.

— И не говорите! Сутки на пробковом круге пробарахтаться в море — это следует суметь!

Доктор выписал лекарства, велел пить настойку из десяти трав, которую принесла хозяйка дома Надежда Африкановна, тихая женщина, жена того неведомого Георгия Николаевича, из всех Яковлевых самого Яковлева. Дрожащей рукой перекрестила Кузяева и ушла следом за доктором, а Афоня, усевшись напротив на венский стул, начал рассказывать необычную историю своего знакомства со знаменитым дядей.

Вернувшись с Дальнего Востока, он остановился в Москве, накупил гостинцев для отца, для сестры и всех родственников, никого вроде не забыл, и в последний уже день перед самым отъездом двигался по улице Якиманке, держа курс к Москве-реке. На Кремль ему захотелось посмотреть.

Шел он себе тихо, спокойно, когда его обогнал черный лакированный автомобиль. Впереди сидел важный, усатый шофер, а за ним в стеклянном купе пожилой господин, откинувшись на кожаные подушки, курил толстую сигару и щурился.

Авто, сбавив скорость, остановился перед воротами' в железной ограде, повелительно и хрипло крякнул. Тотчас же у ворот засуетился человек. Начал отпирать. Затем, еще раз крякнув, автомобиль вздрогнул, присел на задние колеса и покатил к зеркальному крыльцу.

Афанасий остановился из любопытства. Постоял бы так и пошел, но рядом пропитой мещанин в мятом пиджачке, изжеванный весь, сказал злобно: «Чудит Яковлев… Мильонов ему некуды девать…»

— Какой такой Яковлев? — заволновался Афанасий и дернул мещанина за рукав.

— Че пристал? — возмутился тот с испугом и дыхнул устоявшимся чесночным перегаром. — Мы тя не трогаем, ты нас не трогай…

— Какой Яковлев, спрашиваю? Я тоже, может, ту же фамилию ношу.

— Ну, а я Романов! Повыше твово, отпусти руку-то! Этот Яковлев Георгий Николаевич — наипервейший мильонщик. Пусти, а то ребят крикну!

Афанасий разжал пальцы. О том, что у него есть дядя Георгий Николаевич, московский купец, он знал. Отец говорил и дед. Но никто вроде бы этого родственника в глаза не видывал, и как он выглядит, где проживает, было неизвестно. Афанасий задумался, и в тот осенний вечер вдруг осенило его, словно светлый ангел весь в одеколоне стукнул чистым перстом в лоб. На тебе!

Афанасий как ни в чем не бывало уехал домой в Тарутино. Отец на радостях устроил пропой, каких не видывали. «Сделаем кишку слепую зрячею, эх! Прикрепим к ней лампочку висячую, эх!» — орал Шершнев. А Тихон лез ко всем целоваться и все кричал, что он убивец и по этой причине на зимнего Николу в храмовой праздник при народе полезет в осел, то есть в петлю.

Афанасий тем временем обдумывал свой план. Отмылся, выспался и утром как-то за самоваром, схлебывая чай, невзначай начал намекать Илье Савельевичу, что есть-де у него в Москве дельце, оставшееся еще со службы, и коль выгорит оно, перепадут большие денежки.

Илья Савельевич сначала и слышать ничего не хотел, но, подумав, решил, что коль приступил сын с места внаскок к коммерческим делам, то останавливать его есть ли смысл? Может, в нем купеческий раж взыграл, дедовская кровь! Давай, сказал, сынок, только скорей назад ворочайся. И поехал Афоня в Москву. Там привел себя в надлежащий вид. Волосы напомадил, усы закрутил и, переодевшись во все флотское, с боцманской дудкой на груди, подкатил к знаменитому дому на Якиманке.

В воротах вышла задержка. Сторож не отворял, говорил, не велено, но Афанасий сунул дураку в зубы, просто, ясно, на флотах называлось «дать зубочистку», подъехал к крыльцу.

Старый лакей в позументах смотрел на него с удивлением. Кто такой? Откуда и зачем? «Извольте выйти вон, господин матрос»…

— Доложи хозяину, племянник из Тарутина пожаловал! — сказал Афанасий мрачно и скинул бушлат на руки тому лакею.

Старик встрепенулся, хотел что-то сказать, но Яковлев подошел к зеркалу, плюнул на ладошку, пригладил чуб, чтоб лежал волной.

— Давай двигай, кобел бесхвостый! Недосуг мне.

Лакей поспешил наверх. На каждой ступеньке останавливался, оглядывался, приседая, и делал бритым лицом гримасы. Боязно ему было.

— Давай, давай!

По причине нездоровья, выражавшегося в инфлюэнце, Георгий Николаевич находился дома, сидел у себя в кабинете и читал английского автора Макалея «Историю Англии».

— Из Тарутина? — удивился он. — Племянник, говоришь?

— Матросик. И сердитый жуть!

— Сердитый… Матросик… Из Тарутина… — Георгий Николаевич пожал плечами. — Ладно, зови. Господи, родственников только нам и не хватало…

Указал племяннику, куда сесть. Сразу же отметил про себя, что парень он не робкого десятка и глазищи наглые. Сказал с усмешкой:

— Значит, ты мой племянник? С какой стороны, объясни, только чур не врать.

И Афанасий начал рассказывать про отца, про Тарутино, где все Георгия Николаевича уважают, часто о нем говорят. Вспомнил деда-прасола.

Дядюшка слушал внимательно, не перебивал и вдруг оживился, блеснул слезой, велел жену звать и старшего приказчика Аполлона.

— Мы тарутинские, — шумел. — Мы Калужской губернии Боровского уезда. Вся наша фамилия из тех мест! Не какие-нибудь мы… Не немцы… Яковлевы Россию понимают… Дай я тебя, племяш, обниму. Африкановна, смотри, какой молодец. Люби его…

В тот же вечер Афанасий был представлен гостям как племянник из родных мест, где дед гнул спину в нужде, где отца пороли на конюшнях, чтоб Георгий Николаевич — ведь Гришкой же он был поначалу! — поднялся до таких высот.

— Господа, прошу любить да жаловать! Племянничек наш Афанасий Яковлев, матрос и кавалер. Экий герой, а!

Откуда мог знать Афоня, что прибыл на Якиманку очень кстати. Самое было время вспоминать свои народные корни, искать жилочки от земли. После Цусимы все надежды обратились к народу, к тому духу, который превратил удельное княжество Московское в великое государство. Не поднялся на войну русский народ! А поднялся бы, так от Японии и пыли бы не осталось на лоне вод!

Именитые гости оказывали Афанасию всяческое внимание и лишний раз удивлялись оборотистости Георгия Николаевича. Было ясно, по Москве пойдут разговоры о том, что Яковлев, несмотря на капитал, от родной земли не отрывается, живет ее заветами, весь плоть от плоти российский человек.

Георгий Николаевич пользовался в московских деловых сферах определенной репутацией. Он был богат, и спеси, присущей именитому московскому купечеству, было в нем предостаточно, однако не настолько, чтоб входить в первую десятку или даже в первую сотню семейств, составляющих цвет и гордость купеческой Москвы. Говорили, он масон и больших степеней. Но это не проверено. Чего не скажут…

В молодости он много путешествовал, плавал в Америку и караванным путем через Иран добирался в Индию. Там болел холерой. А может, просто расстройством желудка, иди проверь. Несколько лет жил в Англии и в Англии чуть было не женился, это точно, но вовремя представил себе на миг, как встретят его миссис в Замоскворечье. Вася Рябушинский рассказывал, что на личико была она смазлива, при этом, конечно, политес, то да се, обучена, но отличалась худосочностью корпуленции, и Георгий Николаевич понял, что из-за ее фигуры будет ему определенно конфуз в купечестве и, возможно, убытки в деле. Он попечалился, с горя запил было на британских на тех островах, но одумался и потом всю жизнь мучился, а находясь в плохом расположении, изводил свою Надежду Африкановну, урожденную Крашенинникову, вечными попреками, вспоминая ту англичанку. Она б и дом вела как следует быть, и от пирогов изжоги бы не было, и в великий пост семь недель, начиная с чистого понедельника, трескали бы не одни грибы! Прости, господи, грехи наши… Прости и помилуй.

Афанасию дали комнату во втором этаже, окружили заботой, лаской, все хорошо, но была одна непонятность. К столу не звали. Кормился он вместе с приказчиками и служащими конторы, которая помещалась во флигеле, что стоял на заднем дворе. Такая субординация могла показаться обидной, но по здравому размышлению Афанасий пришел к выводу, что дядя не иначе как имеет намерение познакомить его со своим делом, ввести в курс изнутри, и успокоился.

Главный приказчик Аполлон Сериков был косеньким, волосы расчесывал на прямой пробор, а подбородок брил до синевы, демонстрируя свою аккуратность. Он имел прозвище «Соловей-Разбойник», поскольку у того тоже, как известно, один глаз смотрел на Киев, другой — на Чернигов.

— Милостивый государь, — говорил разбойник, усевшись в Афониной комнате, — дядюшка ваш Георгий Николаевич поручили мне заниматься вами, однако поймите, сударь, беспорядки в Москве, экспроприации кругом, мы в конторе оружие держим, на полицию надежды никакой, и в этом смысле, сударь, вам не повезло, и свозить вас некуда, и показать нечего, так что не обессудьте.

В жарко натопленной конторе сидели служащие, скучно скрипели перьями, скучно стучали на счетах. Афанасий забрел туда от нечего делать. Его не выставили, но и радости особой не показали. «Смотрите, если угодно…» А чего было смотреть, все как везде, если б не одна диковина. Афоня увидел, обомлел. У окна, выходившего в закиданный снегом тихий переулок, стоял на треноге вороненый германский пулемет.

Увидев, что племянник растерялся, служащие захихикали, ощерив прокуренные зубы. «Наш своего просто так не отдаст», — пояснил Аполлон, и был в его словах и еще какой-то скрытый смысл, потому что служащие глядели на Афанасия нагло и без уважения. Потому больше в контору он и не ходил, а при первой же встрече сделал дядюшке намек относительно своего будущего.

— Человек я молодой, в деревне какая наука, борову хвост вертеть да девок щупать, а флот не в счет, там ведь чему учат, как что не так, в морду хрясть — и вся арифметика, битте дритте?

— Разумно…

— Вы бы мне какой совет дали, родная все ж таки кровь. Как дальше быть, к какому разумному делу притулиться…

— Побудь у меня, не спеши. Не чужие мы, это ты верно заметил. Время придет, я тебя пристрою. Есть тут у меня кой-какие планы.

— Хоть бы намек сделали.

— Разумно. Ну что ж. Есть у меня план, как Россию перевернуть.

Афанасий вспомнил вороненый пулемет и обомлел. Мысли закружились вихрем, сердце екнуло, обдало Афанасия холодом, он взглянул на дядю и понял, что он не шутит. С таким не шутят. Это чего ж замыслил? Россию, значит, всю переиначить, так надо понимать.

О том, что Кузяев лежит в Лефортове, он узнал случайно, встретив в Охотном ряду знакомого дальневосточника. Тот только прибыл сибирским поездом и божился, что в санитарном вагоне ехал у них Кузяев.

— Да что я, Кузяева не знаю? Его, как с поезда сгрузили, так, значит, и поволокли в госпиталь.

В тот вечер Георгий Николаевич пребывал в хорошем настроении, он столкнулся с хмельным племянником в коридоре, пожелал с ним побеседовать, и трудно сказать почему, но в разговоре упомянуто было имя Кузяева.

— А до флота кем он был? — поинтересовался дядя.

— По крестьянской части. И в Москве у вас в ямщиках.

— Бог мой, — обрадовался дядя, — из ямщиков в машинные квартирмейстеры! Вот оно знамение времени! От савраса до машины — наш русский диапазон, и все надо превозмочь.

— Петруша головастый, — подтвердил Афанасий. — Сильную имеет сообразительность по машинной части. Я тоже в квартирмейстеры вышел, но строевым. Строевые, они главней, Георгий Николаевич. Строй — главное дело. Без строя, я вам скажу, никакая машина не двинется! Военное занятие — строй.

— А ты его давно знаешь?

— Кого?

— Друга своего машинного.

— Кузяева-то? Да с мальчишества. С энтаких годов. Вместе и гуляли, и все, и играли, и вот служить пришлось от Кронштадта до Цусимы.

— Так привез бы его сюда. Вдвоем веселей будет, — сказал дядя и тут же отдал распоряжение Аполлону Серикову, чтоб встретили.

— Слушаю-с, — сказал Аполлон.

Первые дни Афанасий занимал больного друга веселыми разговорами, успокаивал: «Ты домой-то не торопь. Отец, мать здоровы, нам того же желают, слава те, господи, за месяц не проскучатся, коль семь лет ждали».

По словам Афанасия выходило, что у Кузяевых все в порядке. Как приехал он в Тарутино, то зашел в Сухоносово, со всеми покалякал, всех успокоил, не пришлось только свидеться с Аннушкой, она как раз к бабке уехала на богомолье.

На ком желает поженить сына Илья Савельевич, было хорошо известно. По этому поводу переговорили достаточно. Но при всем при том представить Афоню своим родственником, мужем Аннушки, Петр Кузяев не мог. Если отец так решил, Аннушка перечить не станет, смирится, — Платона Андреевича дети побаивались, — да и на деревне начнутся пересуды. Оборони боже, несть на себе гнев родительский. Какого тут счастья ожидать? Но только все равно не мог Петр Кузяев поверить, что и в самом деле все уже решено.

В парнях Афоня Яковлев считался вроде как непутевым. Умнел медленно, не сразу. Многие считали его скрытным. Веселый, разухабистый, свой парень нараспашку, как начнет травить, глазищи вытаращит, ну дурачок дурачком, а то вдруг умней умного. Кто с баталером в дружках? Кому лишняя чарка? Яковлеву. Кого офицеры на словесности в пример ставят? Опять его. Как повесили Афоне на погоны кондрики, драться не дрался, но с матроса драл по три шкуры. Порядок понимал.

В Москве он переоделся в черный пиджак, брюки завел, как у главного приказчика, черные в полоску с искрой, по груди пустил серебряную позолоченную цепочку с брелоками в виде дамских ножек, надел крахмальные воротнички и галстук повязал цвета персидской сирени. На улице встретишь такого, ну, барин барином. Адью и пардон, и больше ничего не скажешь. А что сказать? И разговоры у него начинались все о барских делах. «В России, — говорил, — все теперешние беды оттого проистекают, что нет у нас уважения к купечеству! Купец, он общество кормит, обувает, одевает, а его поборами морят, развороту не дают. Государь это понимает, он за нас! Ему весь ландшафт министры мутят, дворяне, стюденты…»

Но вскоре все эти разговоры Афанасию наскучили, он с утра уходил в город, там пропадал до вечера, а вернувшись на Якиманку, непременно придумывал какую-нибудь историю. То он помогал тушить пожар, то видел цыгана с медведем, и медведь тот у Рогожской заставы («Вот те крест святой!») посреди улицы задрал одинокую барышню.

— Народу… Кровищи… Мамаша ейная ревмя, жених ревмя.

— Дак ты сказал — одинокая. Откуда жених?

— Жених? — Другой бы смутился или начал вывертываться, но только не Афонька Яковлев. — Может, не жених… Может, сосед. Молоденький такой. Весь ревмя!

Так они беседовали в тот вечер, когда к ним в комнату неожиданно вошел Аполлон Сериков.

— Орлы, — сказал Сериков строго, — сам желает вас купечеству показать.

Афанасий развел руками:

— Раз приказ, так мы завсегда!

— Галстук оставьте. Велено явиться во всем флотском.

— Являются черти. В военной службе — прибывают.

— Умный…

— Так уж какой есть. По вашему приказанию прибыл квартирмейстер по строевой части, — шумел Афанасий, влезая в клеши.

Пока одевались, Аполлон цаплей ходил по комнате, сухими пальцами поглаживал синий подбородок.

— Чтоб все было в натуральном виде, как на смотру! — нашел на подоконнике огрызок сигары, понюхал. — Господи, так ить это мухобой! А я-то грешным делом думаю, чего это у вас вонь эдакая стоит, думал, портянки…

— Не держим.

— А тогда что?

— Я за нее двугривенный отдал.

— Вольнó. У нас для гостей по пяти рублев берут. Гавайские. А эти, которые вы изволите, классные надзиратели да фельдшера употребляют. В Лефортове.

— Мне они по крепости в самый раз. А от гавальских твоих в утробе першит, — не сдавался Афанасий.

Разбойник устало улыбнулся и больше не проронил ни слова. По красной лестнице спустились в парадный коридор, застланный коврами, впереди вышагивал Аполлон, величественный, как адмирал на шканцах. Афоня поддерживал Кузяева под руку, тот только начал вставать и шел нетвердо. Но зато на груди у него сияли два «Георгия».

Издали услышали шум в гостиной. Там играла музыка и кто-то не то командовал вполголоса, не то кричал с бог весть какой радости во все штатское (необветренное) горло.

Днем у Георгия Николаевича собрались какие-то господа, говорили много, шумно, обедали второпях, затем опять спорили и курили, курили. К вечеру, слава богу, разъехались. Остались только свои — доктор Василий Васильевич, Сергуня Рябушинский и Вольф. Но у Надежды Африкановны было такое предчувствие, что еще кого-то ждут.

Надежда Африкановна боялась мужа и трепетала. За тридцать лет супружества она привыкла к его причудам. И вывертам. На Ирбитской и на Нижегородской, Макарьевской ярмарке. К англичанке привыкла, которой ее попрекали всю жизнь, но последние годы стало совсем тяжело. Георгий Николаевич одним из первых в Москве устроил у себя в доме электрическое освещение, газовые трубы велел убрать, а в газовые рожки, такие уютные, ввернули лампочки. Керосиновые лампы снесли в чулан. А уж были среди них такие авантажные, с матовыми цветными колпаками, с висюльками и хрустальными резервуарами для керосина. Деспот, одно слово, пустодомник! По мнению Надежды Африкановны, Георгий Николаевич был самодуром похуже папеньки, царствие ему небесное, пухом земля. Если б не кураж, не стал бы небось за тридцать пять тысяч — это ж с ума сойти! — покупать абсолютно бесшумный автомобиль американской фирмы «Олдсмобиль». Были «олдсмобили» и русской сборки, шутники в купеческом клубе называли их «олдсмогилами», но Георгий Николаевич выписал себе настоящий, американский, обкатанный за океаном, пароходом доставленный во Владивосток, а оттуда по железной дороге под брезентом в Москву. И шофер рядом ехал грузовой скоростью.

Тогда же заказал из Питера «шофэра» француза, которого ласкал и сажал, пропахшего газолином, со всеми за стол.

Эти чудачества были неприятны, но не слишком страшны. Однако вскоре до Надежды Африкановны стали доходить слухи, что супруг затеял новое предприятие, от которого, возможно, попадет в банкроты. Уж больно, говорили, рисковая затея засветила. Чем рисковая, она не знала, — муж и в лучшие-то времена не посвящал в дела, — но догадывалась, что Георгий Николаевич потерпит банкротство на паровозах. Она сама слышала, как он сказал, транжир ненасытный, поднявшись с синим хрусталем в руке: «Паровая машина, господа, паровоз и пароход вытянут Россию из хлябей и дебрей и поставят ее, толстопятую, на столбовую дорогу прогресса!» Ну, в своем ли уме человек, на старости лет такие слова говорить…

Надежда Африкановна в байковом платье стояла у окна в своей спальне, когда к дому неслышно подъехал большой автомобиль, вот уж подлинно, как сова, свет его фонарей слепящими полосами мазанул по фасаду, попал в ее окно. Она зажмурилась. Автомобиль, сбавив ход, развернулся перед крыльцом. Из него вышли два господина, Георгий Николаевич, разгоряченный, спустился к ним с крыльца. Боже мой, зима, снег кругом, это ж государя так встречать, а он небось вылез к своим механикам! Без роду без племени, зачем…

Надежда Африкановна спустилась вниз распорядиться с ужином. А гости шумно прошли в гостиную, потирая озябшие с мороза руки.

Она не знала, что в тот день Георгий Николаевич принял окончательное решение строить первый русский автомобильный завод. Не мастерскую, нет, и не отдел при существующем машиноделательном предприятии, а именно завод.

Проект предусматривал выпуск до 10 тысяч автомобилей в год в перспективе. Вся техническая сторона рассмотрена самым тщательным образом, завод должен был иметь литейную мастерскую, кузнечную, токарную, сборочную и кузовную. По предварительным подсчетам, следовало нанять 15 тысяч работников и около 50 инженеров. Тип автомобиля еще окончательно не выбрали — по этому поводу имелись различные мнения, — но это Яковлева ничуть не волновало. Предстояло заинтересовать правительство, прозондировать почву в Петербурге в министерстве путей сообщения и, главное, привлечь солидных пайщиков. Капитал требовался немалый. Все бумаги с расчетами были переплетены в два тяжелых тома — все от альфы до омеги — и уложены в английский портфель, черной кожи «бокс». Портфель был счастливым.

Вечером того дня к Яковлеву пожаловал издатель и редактор журнала «Автомобиль» Андрей Платонович Нагель. Была договоренность побеседовать с ним весной, в прошлый его приезд, но беседы не получилось. И вот сейчас было вдвойне приятно при начале огромного дела видеть у себя дома такого признанного автомобильного авторитета.

— С добрым зажиганием, Андрей Платонович!

— С добрым зажиганием, Георгий Николаевич. Привет вам с хладных невских берегов, и вот прошу, познакомьтесь — Бондарев Дмитрий Дмитриевич. Вы его уже видели весной на Сретенке.

— Очень приятно. С добрым зажиганием… Как же, как же… У Цецилии Михайловны. Дама, согласитесь, вполне в польдекоковском вкусе. Хороша…

Георгий Николаевич окинул Бондарева быстрым взглядом. Так вот каков он, этот автомобильный вундеркинд, вокруг имени которого уже плетется столько небылиц! Юн непозволительно. Высокий, с тонкой шеей. Белозубая улыбка. Бондарев. Выглядит не старше двадцати пяти, черные, воронова крыла, волосы гладко зачесаны назад, под тонкими усами розовые губы. Совсем мальчик.

— Много о вас наслышан, любезный Дмитрий Дмитриевич. Но об этом потом. С мороза прошу рюмку водки… У нас попросту, санфасон. Аполлон!

— Слушаю-с.

— Вели, чтоб доставили из буфета все в самом лучшем виде!..

Нагель приехал в Москву на велосипедный завод «Дукс», что взялся было на свой страх и риск изготовлять автомобили. Он и весной туда приезжал по рекламным делам.

К «Дуксу» Георгий Николаевич относился без уважения. Да и в самом деле, за что? Андрей Платонович, восторженный человек, служитель муз, так сказать, мог ошибаться, а Георгий Николаевич все свои чувства проверял со счетами в руках. Ему было известно, что «Дукс» не приспособлен выпускать автомобили. И то, что за прихоть вдруг! Производство строилось на выпуск велосипедов. Затем начали делать штучно автомобили паровые, на одном из которых глава «Дукса» господин Меллер проехал по Кавказу и Крыму, преодолевая всяческие препятствия, среди которых, как отмечалось в журнале Андрея Платоновича, поездка на вершину Ай-Петри была не самая трудная. Но одно дело один автомобиль и совсем другое — два, десять, тысяча автомобилей! Это уже совсем разные задачи. Один — одно качество, два — другое. Объем проблемы иной.

— Ваше здоровье, Андрей Платонович, и всяческих вам успехов.

— Тронут и желаю вам того же.

— Дмитрий Дмитриевич, прошу…

«Неужели умный Андрей Платонович не понимает, что «Дукс» не то, — слабоват. А может, понимает? Взгляд у мужика умный и хватка, чувствуется, будь здоров», — думал Яковлев, кося глазом.

— Иван Федорович Вольф… Сергей Павлович Рябушинский, друзья нового спорта и транспорта… Василий Васильевич Каблуков, терапевт и скептик, но в высшей степени порядочный господин…

С некоторых пор «Дукс» перешел на бензиновые автомобили в 8, 12 и 16 лошадиных сил. Выпускал, как писалось в рекламе, фаэтоны, лимузины, купе и омнибусы. Много было шума, но кто-кто, а Георгий Николаевич, патриот двигателя внутреннего сгорания, отлично знал, что «Дукс» накануне финансового краха. Еле-еле сводит концы с концами.

— Ставить на автомобиль никто из серьезных людей не хочет. Опасаются всяческих неожиданностей: дело новое, непроверенное. Но, с другой стороны, опять же непонятно, почему французы и англичане так богатеют на этих самобеглых экипажах?

— И в Америке Генри Форд, еще вчера безвестный механик в промасленной блузе, говорят, будто на каждый вложенный доллар получает три доллара чистой прибыли!

— Тут ведь надо шевелиться. И смотреть в оба надо, чтоб момента не пропустить подходящего, — сказал Сергуня Рябушинский и легким жестом поправил бороду. — Пора, господа. Реформы нужны. Реформы…

Георгий Николаевич не случайно пригласил Нагеля. Этот деловой и решительный человек мог быть полезен если и не сию минуту, то в будущем. С прессой при всем при том следовало устанавливать доверительные и вполне приятельские отношения. Яковлев мог выделить на автомобильное производство весьма крупные средства, но хорошо понимал, что без всесторонней подготовки трех рублей с рубля не получишь, хоть тресни.

— От меня повар ушел, господа. Прекрасный повар! Я его у Юсуповых переманил. Спрашиваю: чего ты уходишь, Никифор Аникеевич? Мнется. Ну, скажи, чем тебе плохо было? Он руками развел. Георгий Николаевич, говорит, из двух морковок трех не сделаешь. У их сиятельства, у них легче, а у вас глаз да глаз.

— А из рубля — три?

— Можно, но тяжко… Глохнем в тине.

Вольф засмеялся. Было понятно, что он в нетерпении. Его следовало заинтересовать не в лоб, а исподволь. Не спеша дать послушать умных разговоров. Не спеша втолковать, что автомобильное производство умножит капитал. Ввести в правление. Мешать Вольф не станет, но денег даст, если выгодно.

Сергуня Рябушинский, в профиль похожий на молодого орла, сидел на Якиманке с утра. При обсуждении проекта был сдержанно-внимателен. На Сергея особых надежд не возлагалось. Но почему он не мог заинтересовать брата Степу, который хоть и был моложе, но считался оборотистым парнем и смотрел, говорили, сквозь землю, видел, где и на чем можно подзаработать? Вдвоем они вполне сумели бы расшевелить самого Павла Павловича, главу торгового дома. Тут бы дело пошло!

— Наш журнал, — говорил Нагель, подняв салфетку с колен и кладя ее перед собой на стол, — каков бы он ни был, сыграл за три года своего существования довольно крупную роль, которую мы и имели в виду, основывая его. Он распространил понятие об автомобиле.

— Мало распространил, — вздохнул Георгий Николаевич.

— Нет, почему же так, — из вежливости попробовал засомневаться Иван Федорович Вольф.

— А потому! Ты все-таки конный выезд держишь? Кучер у тебя, тройка орловских, экие павы, я видел, как ты подкатывал. Нет, чтоб автомобиль купить!

— А в самом деле, господин Вольф, почему бы вам не купить автомобиль? — оживился Нагель. — Удобно, экономично. Я понимаю, для серьезного человека в некотором смысле экстравагантно, ну да это скоро кончится. Мы отстаем даже не в производстве, а в отношении к автомобилю. Для обывателя он непонятный курьез, но почему наше мнение формируют обыватели? Опыт Англии, Франции, Соединенных Штатов Северной Америки подсказывает, что деловому человеку автомобиль необходим. Мы пытались расшевелить правительство и заинтересовать его в строительстве автомобильного завода.

— Вы имеете в виду Руссо-Балт? — показывая полную свою осведомленность, поинтересовался Яковлев.

— Руссо-Балт — особая статья. Выделены значительные суммы для развития его автоотдела, — отвечал Нагель.

— И господин Поттера, получив приглашение, прибыл в Ригу?

— О, с Жюльеном Поттера произошло много экстраординарного. Выбор пал на него потому, что он имел опыт и сотрудничал в бельгийской автомобильной фирме «Шарль Фондю, Вильворс, Брюссель». Поттера спроектировал для Фондю шасси с четырехцилиндровым двигателем, его-то и хотят взять за основу для первой модели Руссо-Балта. Ему пообещали совершенно неограниченные финансовые возможности, и было дано указание не останавливаться перед затратами для производства самого лучшего автомобиля! Но с оговоркой, что все детали, кроме магнето, свечей зажигания, шин и шарикоподшипников, должны изготовляться на заводе в Риге.

— О-ля-ля! А сам-то Поттера где?

— Лежит в постели простуженный, — ответил Бондарев.

— Это и для меня новость, — всплеснул руками Нагель. — Как так, Дмитрий Дмитриевич?

— Приезд Поттера пришелся на самый разгар политических беспорядков. Он прибыл в Ригу по двинскому льду. На железной дороге была стачка, и, ко всему, еще ходят слухи о эпидемии холеры в Прибалтийском крае.

— Сохрани Христос! Холеры нам только и не хватало. Дмитрий Дмитриевич, вы знакомы с Поттера?

— Да, мы виделись в Брюсселе. Прекрасный конструктор. Но что значит один человек?

— Моря утюгом не нагреешь, — вздохнул Рябушинский. — Вы правы.

— Надо заинтересовать правительство! — пылко воскликнул Нагель.

Георгий Николаевич хитро прищурился:

— Ну и как? Заинтересовали?

— У нас в Санкт-Петербургской управе до сих пор вырабатываются особые правила для автомобильных извозчиков и никак выработаться не могут, а вы толкуете про государственный завод, изготовляющий автомобили. Я вас правильно понял? Благодарю. До сих пор автомобили, отдающиеся напрокат, подводились под категорию обыкновенных извозчиков, и такса для «форда», к примеру, устанавливается такая же, как для сивой кобылы. Нелепость этого очевидна всем, кроме наших бюрократов. Автомобиль не может работать за шестьдесят копеек в час. Он в этот час пройдет вдвое большее расстояние, чем лошадь, да и бензин дороже сена. Но автомобиль везет вдвое больше седоков, чем извозчик. Кроме того, норма скорости в десять верст…

— Ох уж наши господа столоначальники, министры, генералы статские, не матерь, чернильница их родила!

— Моря утюгом не нагреешь…

— Днями фон Мекк заявил, что в Москве тоже появится большое число автомобильных извозчиков, — поспешил показать свою осведомленность Иван Федорович, хотя он этих слов достопочтенного председателя Московского автоклуба не слыхал. Кто-то где-то говорил, он прослышал и ввернул вроде бы кстати.

— Побольше слушай этого дурака! — рассердился Георгий Николаевич. — Сидят, заседают у себя на Новинском, думают, от их говорильни Русь автомобильной станет. Дудки! Попробовали на Тверской, у Триумфальных ворот, в доме Гиршмана, гараж сделать, цену назначили значительную, механиков выписали и все равно горят ясным пламенем. Все в трубу! Все! А вы желаете, чтоб они завод строили. Как бы не так! В «Московских ведомостях» в наших рубрика появилась — «Зверства автомобилистов». Лошадь в сторону шарахнулась. Зверства! У дамы шляпа слетела. Опять же зверства! В России в нашей или сразу всем автомобиль дай, тогда поймут, или никому, чтоб шуму не было. А то кричат, что им без интереса, а сами зверства придумывают. Вот такая ситуация. А начинать все равно надо. Как быть?

— Тяжело, — согласился Нагель, — Что было, и то заглохло. Лейтнер, Бромлей, Лесснер, Скавронский… Построили по одной, по две штучки каких-то уродов и на этом, кажется, остановились. Остался только «Дукс».

— И «Дукс» прогорит! Непременно!

— Не думаю, Георгий Николаевич, хорошо дело поставлено.

— Поживем — увидим. Попомните мои слова. И Руссо-Балт со своим Поттера тоже в убытке будут. Автоотдел — пустое. Нужен завод автомобилей, сугубо автомобильное предприятие, — заключил Георгий Николаевич и уставился на Бондарева. Ему интересно было, что скажет юное светило, гений нарождающегося российского автомобилизма. И чего он такое совершил, что о нем слава такая? Пусть откроется.

— Это верно, в наших верхах не понимают еще всех выгод автомобиля, — согласился Бондарев. — Бюрократия не может подхватить новой идеи. Им еще долго надо объяснять, что автомобиль — такое же важное и необходимое средство, как телефон, телеграф, экспресс….

— Ваша неточность, — засмеялся маленький доктор. — Телефон — это чтоб инструкции выслушивать и начальственное мнение, по телеграфу приказы передают и жандармские распоряжения, а экспресс государю необходим, чтоб за сутки из Питера в Ливадию. Найдите в этом кругу роль автомобиля, и вы со щитом!

— Главная роль автомобиля в том, чтобы ускорять движение товаров между заводом и складом, фабрикой и магазином. Труд одного шофера заменяет труд нескольких ломовых. Наступает век автомобиля, и обидно, что такой очевидный факт надо доказывать.

— Придумайте, как на автомобиле пушку возить или как с его помощью демонстрации разгонять, и вас поймут, — веселился доктор.

— Утюгом моря не нагреешь, — печально повторил Рябушинский. — Когда во всем мире лошадей на клей изведут, тогда наши встрепенутся.

— Дмитрий Дмитриевич, — Яковлев повернулся к молодому человеку и положил руку ему на плечо, — слышал я, что занимаетесь вы искусством, называемым инженерной композицией. Вами сей термин и вводится в употребление. Где намереваетесь вложить свой труд? На Руссо-Балте?

— Да он еще курса не удосужился кончить, — засмеялся Нагель. — Ему еще инженерный диплом получать. Ну а потом на Руссо-Балт, я полагаю. Они б и сейчас его взяли, но диплом необходим. В правлении могут не так понять…

— Разумно. Но мне диплома вашего не нужно. Дорогой Дмитрий Дмитриевич, приезжайте-ка ко мне на неделе. Покалякаем. О том о сем, о наших автомобильчиках. У меня, у старого, тоже кой-какие мыслишки по сусекам имеются. И вопросики к вам будут. К девочкам вместе съездим. Ха, ха, ха… Давайте, хоть завтрашнего числа… А?

— Завтра я уезжаю в Харьков защищать диплом, — отвечал Бондарев.

— Эка неудача! Однако, может, повременим с дипломом? О том, что век автомобиля наступает, вы верно поняли.

— Ой, рано еще, рано, — простонал Рябушинский и смолк.

Тут подал голос Иван Федорович Вольф, уже охмелевший и потому смелый до пронзительной дерзости.

— Я буду покупать автомобиль, — сказал он. — Я куплю хороший автомобиль, но я не знаю, какой выбирать. Я читаю рекламу, господа, — все хорошо, господа, а в жизни окажется — не все хорошо, я знаю.

— Абсолютно верно! — обрадовался Нагель. — В одной из наших газеток днями промелькнуло сообщение о том, какие иногда попадаются за границей замечательные автомобили. Будто бы недавно сооруженный автомобиль для герцога Эльского есть вершина комфорта в новомодных механических экипажах. Мотор шестидесятисильный, может развивать ход в восемьдесят верст в час — это легко и в сто двадцать пять верст при крайнем усилии.

— Возможно, — сказал Бондарев, — такие автомобили уже есть.

— Нет, Дмитрий Дмитриевич, вы извольте только послушать. Автомобиль герцога способен поднять шесть пассажиров. Двое все время будут находиться неприкрытыми на одной скамье с шофером, а для остальных четырех имеется под съемным тентом комфортабельный салончик.

— Шик-блеск!

— Пардон, это еще не все. Дозвольте закончить. В салончике легко поворачивающиеся во все стороны кресла-модерн, два столика, один откидной, другой складной и зачем-то еще, видимо, для старой бабушки герцога — кресло-качалка. Минутку внимания, это тоже не все. По желанию пассажиров салончик может быть разобран по частям, уложен и спрятан под ногами автомобилистов. Ать, два, и с этого момента все шестеро оказываются на открытом воздухе, а сама машина принимает вид торпеды.

— Я бы хотел посмотреть, что же будет с этими стеклянными стенками при скорости в сто двадцать пять верст в час? — полюбопытствовал Рябушинский. — Интересно также, куда денется кресло-качалка? И бабушка герцога в нем?

Нагель засмеялся, при этом его коротко подстриженные усы ощетинились и лицо приняло совершенно разухабистый вид.

— То-то и оно, но бог с ней, с бабушкой. У нас в верхах читают и диву даются: вот он, Запад, вот он, уровень техники! Чужая слава принимается на веру. В газетке написано: отделка всех внешних частей и корпуса представляет собой верх законченности в мельчайших деталях, а механизм мотора — последнее слово науки и опыта. Карбюраторы же, коих два, сооружены из самого упорного сплава. Побудительной силой служит бензин.

— Побудительная сила — бензин? — переспросил Вольф, придав своему лазурному взгляду умное выражение.

— Побудительная сила — пятак! — воскликнул Андрей Платонович, бывший столоначальник, бывший чиновник министерства путей сообщения, и встал. — Вот что губит нас, господа! Побудительная сила к написанию таких и подобных опусов. Автор пишет просто так, дабы заработать. Редактор печатает: надо ж что-то печатать! Читатель читает. Что еще читать? А верховные бюрократы, как вы изволили выразиться, вздыхают и разводят ручками. «Что вы хотите от отсталой страны? Мы бедны талантами во всех решительно сферах».

— И тем не менее надо начинать!

— Вот-вот!

Тут все заговорили энергично, громко. Вспомнили министра внутренних дел Плеве, который накануне Цусимы выговаривал военному министру Куропаткину, что тот не знает внутреннего положения России, из которого вытекает, что для удержания революции нужна «маленькая победоносная война». Допрыгались, умники! Вспомнили Сашку Безобразова, гвардейскую сволочь, отставного кавалерийского полковника, занявшегося коммерцией и получившего от корейцев лесную концессию по реке Ялу. Покровители выхлопотали ему субсидию в два миллиона рубликов и преобразовали концессию в «Русское лесопромышленное товарищество», куда пайщиками вошли сам государь — раз, царица Мария Федоровна — два, Плеве, адмиралы Абаза и Алексеев, стратеги морские, и другие того же ранга! Лучше бы те деньги и чины пустили бы на автомобили, глядишь, и никакой войны не было бы, да и не надо!

Вспомнили в сердцах, что наши морские силы на Тихом океане называли тихими силами, и зачем было соваться — вопрос. Не прошли мимо великого князя Николая Николаевича, который при объявлении войны собрал поставщиков армии и встретил заслуженных купцов словами: «Только не воровать, господа!» Ну где ж это видано, в какой Англии, в какой Франции…

— У нас генералы шибко умные, да и как иначе? Чтоб на должность пролезть, несомненно нужен талант. Но чтоб с должности той департаментом или армией командовать, другой талант предъяви! А его-то и нет! Откуда двум вместе взяться талантам, когда один редкость?

— Это как жена-красавица, верная мужу. Не бывает! Или — или…

— Затеяли маленькую войну…

— О, это да, — обрадовался Вольф. Будучи оптовым поставщиком интендантского ведомства, он имел крупные убытки. — Почему товар берут у Кнопфа? Почему Вольфу конфуз?

— Успокойся, Иван Федорович.

— Нет! Я хочу справедливость! Я сын отечества и слуга престола… Вольф любит Россию!

Андрей Платонович смотрел на все это с веселой улыбкой. Наконец он вынул из жилетного кармана золотые часы, подарок Петербургского автомобиль-клуба на трехлетний юбилей издаваемого им журнала, поддел золотую крышку. Часы показывали без четверти десять.

— Пора, — сказал Андрей Платонович, ни к кому в отдельности не обращаясь, и встал из-за стола. Его начали было уговаривать остаться: время беспокойное, не резон ехать на ночь глядя, кругом баррикады, боевики, казачки пьяные, подстрелить могут за здорово живешь, да и есть губернаторский запрет: нельзя частным лицам разъезжать по ночам.

Но Андрей Платонович стоял на своем, у него был какой-то пропуск, и он верил в удачу своего Билликена. Шофера его так звали или он так называл свой автомобиль, никто не понял.

— Вот вам, Иван Федорович, еще одно преимущество нового транспорта, — сказал Рябушинский, желая показать Вольфу, что он без хитрости, весел и прост, купчик-голубчик. — Покупайте автомобиль, будете ездить по ночам.

Иван Федорович не понял, смешно это или не смешно, и поэтому нахмурился.

Внизу лакей подал Андрею Платоновичу широкую шубу, а Бондареву железнодорожную шинельку. И пока Андрей Платонович, подойдя к зеркалу, заматывал кашне, Георгий Николаевич ловко подхватил Бондарева за локоть, заговорил жарко и вкрадчиво:

— Надо нам с вами потолковать. Такая задача. Очень надо! Как будете в Москве, в любое время, ночь — за полночь, милости просим…

Нагель, замотав шею, подошел к Яковлеву и вынул из кармана маленькую костяную фигурку чукотского божка.

— На память. Примите. Это родной брат нашего Билликена. Известно нам, во всех автомобильных заботах бог Билликен усердно помогает. Вильям Шекспир. Из его сочинений. Бог Билликен…

Бог Билликен сел на ладонь Георгия Николаевича. У бога был рот до ушей и маленькие веселые глазки. Две черные раскосые черточки. Азия, башкирские степи, метель.

В гостиной стоял невообразимый шум. Иван Федорович рвался петь русские народные песни. Сергей Павлович Рябушинский пытался изображать адмирала Бирилева.

— Разобьем япошек по первое число! — кричал, выпятив живот и по-адмиральски решительно двигая вытянутым указательным пальцем. — Сотрем с лица земли и с лона морей сотрем!

Тихо вокруг, сопки покрыты мглой, —

наливаясь кровью, выводил Вольф и требовал внимания.

В московском купеческом клубе Иван Федорович Вольф славился пением русских народных песен. Голос Ивана Федоровича, сильный и решительный, как гудок на его Дорогомиловском кожевенном заводе, способствовал тому, что слушателям в первый момент казалось, будто он вовсе даже и не поет, а сердится. На себя, на жизнь, на ворюгу-приказчика. Но при этом в его лазоревых глазах, опушенных рыжими ресницами, сияли такие прозрачные слезы восторга, что московское купечество могло слушать Ивана Федоровича хоть до второго пришествия, забывая его немецкое происхождение.

Вдруг из-за туч блеснула луна,

Могилы хранят покой…

Георгий Николаевич сел рядом с доктором.

— Василий Васильевич, как думаешь, лет десять еще поживу?

— Георгий Николаевич…

— Знаю, знаю… Сейчас скажешь, что я еще богатырь, что я еще дуб могучий и до ста лет мне еще… До ста мне не нужно. Я хочу русский настоящий автомобиль увидеть.

— Ну, так это как раз через сто лет. Страна наша полна бедности и предрассудков, а вы толкуете о фабрикации автомобилей. У нас в деревне лечатся у знахарей, у нас десятки миллионов неграмотных и самая высокая в Европе детская смертность. Ничего у вас не выйдет, фантазеры вы все!

— Э, нет, Василий Васильевич. Бог даст, я за три года такой заводец поставлю, что пальчики оближете. Людей деловых найду…

— Вот-вот, людей. В этом как раз проблема. Инженеров вы найдете. Бондарев не один. Таких, как он, уж много народилось, а вот попробуйте моего Игната шофером сделать. Он кобылу-то в грязи содержит, каждый день пьяный, того и гляди, опрокинет. Едешь к больным, крестишься.

— Лодырь он у вас!

— Почему лодырь? Он такой, как все. Однако при автомобильной скорости, если он погонит автомобиль на сорок верст в час, надежды никакой.

Бе-ле-ют кресты, —

выводил Вольф и мотал головой.

— А потом, где механика взять, чтоб содержать автомобиль в полном порядке? Это ж должно появиться целое гаражное сословие. Мой же Игнатушка каждый год уезжает в деревню к петровкам на сенокос, а в Москву возвращается только к успению. Это когда с посевом окончит. Право, какой из него шофер.

— Разумно. Но такие люди уже есть. Аполлон!

— Слушаю-с.

— Аполлоша, поднимись-ка к нашим героям и приведи обоих при форме там, при крестах, медалях, чтоб полный парад.

— Слушаю-с.

— Я вам, Василий Васильевич, нашел человека. Он у вас вначале кучером будет, и то, думаю, пора вам Игната уволить, пьяницу. А мой протеже будет в самый раз. Мишель его подучит, и он с облучка пересядет за руль.

— Спасибо, конечно, но верится с трудом…

— Эх, друг мой, Василий Васильевич, мне б деловых людей заинтересовать…

— Ну а Рябушинские?

— Неясно еще. Все зависит от того, как Пал Палыч. Этот гусь молодой еще, шуршать не может. Денег у него нет. А братья без твердых гарантий не дадут. Крепкие ребята. В правительстве же на автомобиль и не проси, не до того. Государь изволит манифесты подписывать, эвон какую кашу заварили.

Помню, я еще моло-душкой была… —

начал Вольф, багровея.

— Георгий Николаевич, только как на духу, растолкуйте мне, вы и в самом деле верите, что России нужен свой автомобиль?

— Он ее спасет. Только он, и никто другой! Мы завязнем в наших просторах. И уже завязли. В критическую минуту мы не сможем подвезти ни продуктов земледелия, ни предметов промышленности. У нас армейские части двигаются пешими переходами. Растут города, нужен транспорт на каждый день.

— А железные дороги? Смотрите, какое строительство железнодорожное!

— На паровозе далеко не уедешь. Это не на каждый день. Паровоз всем нам повседневных коммуникаций не сокращает.

— Извиняюсь, конечно. Но аэроплан? Или цеппелин?

— Все так. Но мы по земле ходим, не летаем, нам наземный транспорт подавай… Нация может успешно существовать только при определенном развитии транспортных средств. Знаете, в чем главная трагедия черной Африки? Коня у них не было! Зебра в упряжку не годится, а слон африканский в отличие от индийского не приручается. А потом, самое главное, — наш работник в единицу времени производит в полтора раза меньше француза и в одну целую восемь десятых раза меньше немца. Это думать надо, какие последствия возможны. Вопрос решается… существовать ли нации. И серьезно это. Неуменье работать история не прощает. И не простит.

Георгий Николаевич потянулся за лимонным кружком, посыпанным сахарным песком и молотым кофе. В честь непопулярного государя, царскосельского суслика, эта коньячная закуска называлась «Николашкой».

— Выпьем, доктор, за счастье отечества, — предложил Яковлев, но выпить не успел. Вежливо приоткрыв дверь, Аполлон Сериков вводил в гостиную двух высоких матросов.

— Прошу, господа.

— Вот они, наши герои! — Георгий Николаевич поднялся навстречу, расправил плечи. — Милости прошу к нашему шалашу. Племянник рядом со мной, а уж вы, Василий Васильевич, приласкайте своего будущего шофера.

От неожиданности Вольф перестал петь. Аккомпанировавший ему Рябушинский ничего не понял. Он резко обернулся. Он уставился сначала в широкую спину Вольфа, затем, но не сразу — на вошедших и потерял сходство с молодым орлом. Гувернантка Софья Карловна Дикгоф, добрая женщина, говорила ему в детстве, что когда он удивляется, то делается похожим на маленького воробышка.

Сергуня встал, одернул бархатный пиджачок, обшитый шелковой тесьмой, как у актера. Он был очень пластичен.

— Здравия желаем! — гаркнул Афоня раскатисто. Весело у него получилось и лихо. — С далеких морей по вашему приказанию прибыли!

И, чтоб не стоять, как дурак с мороза, сразу же потянул на себя кресло и сел рядом с дядюшкой.

12

По данным Московской городской думы, в Москве в 1905 году было 155 автомобилей. Много это или мало, трудно сказать, да и неясно, с чем сравнивать, какой масштаб выбирать.

В 1905 году родился старший брат моего отца дядя Леша. Он и сегодня молодой. Он погиб летом сорок третьего на Мурманском направлении, и, когда пришла бумага из Сокольнического райвоенкомата, наша бабушка Вера сказала, что это ошибка. «Леша такой хитрый, — сказала бабушка. Она хотела сказать «умный». — Леша такой хитрый, он еще вернется». И строго поджала губы. Кто-кто, а она-то знала, что Лешу не могли убить. Нашего Лешу? Да о чем вы! Глупости какие.

Когда звонила тетя Галя, бабушка спешила взять трубку, интересовалась, как внуки Наташа, Радик, как у них учеба, и обязательно, перейдя на шепот, рассказывала, что ночью ей опять снился он. «Он в лесу. Он в партизанах. Он еще вернется, Галя, береги детей, вот увидишь. Он был такой хитрый…»

Что отвечала тетя Галя, молодая вдова, я не знаю.

В то лето мы вернулись в Москву из эвакуации. Стояли жаркие дни. Во дворе пленные немцы в зеленых мундирах с алюминиевыми пуговицами укладывали асфальт. На пустыре, возле котельной, задрав в небо тонкий ствол, расположилась укрытая чехлом зенитка, и девушки-зенитчицы в тяжелых сапогах, в белых лифчиках, сняв гимнастерки, подшивали свежие подворотнички.

Мой приятель Левка Гуревич у себя в квартире, на антресолях, нашел пакет, в котором оказались старые, царских времен, деньги с портретами Петра, Екатерины, Александра… Были в том пакете, как я теперь понимаю, и акции разных компаний. Помню «АМО», три буквы на банковской хрустящей бумаге, и вот все это Левка щедро вытащил из своей коммуналки прямо во двор.

Мы швыряли те старые деньги в колодец, куда стекает дождевая вода, это была касса. Мы делали голубей, так чтоб царские портреты располагались на крыльях или на хвосте, мы топтали банкноты и банковские билеты босыми пятками, исполняя танец дикарей, как вдруг из Левкиного подъезда выскочила соседка. Его соседка. Высокая тощая женщина в деревянных босоножках.

Она выскочила во двор и застыла, увидев нас, и страшная гримаса исказила ее сухое бледное лицо. Взгляд сделался безумным. Она подняла руки, прижала к груди, но сказать ничего не могла, ни слова! Спазм перехватил дыхание. Она захрипела. Мы испугались.

— Отдайте! — наконец крикнула она.

Теперь я думаю: зачем она хранила мертвые деньги? Как они ей достались? Почему были дороги, давно отмененные, давно потерявшие какую-либо стоимость? Может, она надеялась? Еще верила, что придут прежние хозяева и для нее начнется все по-другому? Белые платья, кружевные зонтики. Лихачи на мягких рессорах. Царь вернется, которого двадцать пять лет до того свергли и расстреляли в Екатеринбурге, в подвале Ипатьевского дома? Дворяне вернутся, капиталисты, хозяева жизни? Мы глядели на нее и ничего не понимали. Двадцать пять лет для нее и двадцать пять лет для нас, семилетних мальчишек, были несоизмеримы. Она помнила то, чего мы не знали и не видели и знать не могли. Она, потерявшая мужа в гражданскую, а сына-студента — в сорок первом в ополчении, помнила силу этих бумаг и верила в какую-то ею же придуманную сказку, которая не могла сбыться, но в которой те бывшие ценности играли определенную роль. А мы их топтали, орали «ура!». Мы, царя не знавшие и частной собственности.

Я пытаюсь вспомнить лицо Левкиной соседки, и мне грустно, и эта грусть возникла после того, как моя жена однажды нежданно-негаданно открыла мне еще один масштаб времени. Второй масштаб. Исторический. Первый, тот измерялся двадцатью пятью годами. А второй — имел иной порядок.

Моя жена — художница, занимается народным творчеством — кружевами, вышивкой, набойкой. Самая женская работа. Ее интересуют лакированные подносы и деревянные матрешки. Она современный человек, иногда меня пугает ее прокуренная джинсовая женственность и просто-таки мужицкая резкость в суждениях. Но, если ей надо, все это отмывается, как желтые никотиновые пятна на ее пальцах. Она может быть девочкой, и мамой, и чужой тетей, когда не в настроении.

Как-то она летала на Север за рисунками старинных кружев. Старушку они какую-то на Печоре разыскали.

Я встречал ее в Быкове. Туда прибывал их самолет.

Мы вышли из здания аэровокзала. Я нес ее чемодан, а она прижимала к груди альбом. «Как поработалось?» — спросил я, отмечая, что в самолете она успела привести себя в порядок, причесалась, накрасилась. «Великолепно!»— воскликнула моя жена, не замечая моего взгляда, и тут же, раскрыв альбом (клокотало в ней все, я отметил), начала показывать рисунки кружев. Елочки, лошадки, снежинки там были. Все сохраненное в первозданном виде с языческих дохристианских времен!

Десять веков назад плели эти узоры при лучине, при коптилке. Соседка перенимала рисунок у соседки, бабушка учила внучку — и так до наших дней.

Оказывается, есть и такой вселенский масштаб — десять веков, — и это реально. Вот оно! Мне стало не по себе. Мне спорить захотелось, протестовать я хотел и восхищаться, а над Быковом, гремя турбинами, шевеля рулями, как ладонями, заходил на посадку реактивный лайнер.

Сто лет, двести, тысяча… — много это или мало? Много или мало, с чем сравнивать? Я не поверил, чем очень даже оскорбил жену, и она затаила по отношению ко мне некоторое чувство превосходства. И вот как-то вечером играю я с дочкой. К ней приятель пришел, такой же губошлеп. Во что играть? Взял их за руки, вожу вокруг стола. «Сиди, сиди, Яша, под осиновым кустом, грызи, грызи, Яша, орешки каленые…» Чем плохо? «Во-первых, тут неточность, — говорит жена, — надо не Яша, а — Ящур. Это присказка безобидная с тех времен, когда был бог Ящур, ему невесту выбирали. Вот откуда — «где твоя невеста? в чем она одета?» Понял?» Я растерялся.

Дядя Леша так и не вернулся с войны. Я его не помню. Какая-то смутная тень, выражение лица запомнилось. Его голос. И только.

У дяди был собственный автомобиль ЭМ-1, большая редкость до войны. Он носил рыжую куртку из чертовой кожи. Вспоминают, был лих, любил песню про Каховку. Пел: «Мы мирные люди, но наш бронепоезд стоит на запасном пути». И когда пел, стучал по столу.

Сохранились фотографии. В его глазах какая-то приобщенность к тайне, мне неведомой. Или это просто отражение того промелькнувшего дня? Отблеск живого потока на равнодушной фотобумаге? Одна капля времени. «Спешите жить…»

Я думаю о моем дяде и о той девушке в белом пуховом берете, сдвинутом на ухо лихо и трогательно. В одно время они жили. Одно время диктовало им свои законы.

Она сфотографировалась с четырьмя парнями на мокром перроне у вагона. В ее улыбке загадка и беззащитность, и спрашивать неудобно, кто она такая, не хочется ошибиться и быть назойливым не хочется.

13

Двумя укатанными полосами проспект вырывается на последнюю прямую, четко означенную светлыми башнями новых домов, высоких и одинаковых. Светится вдали синий указатель: как сворачивать на Окружную дорогу, мигает на железобетонной фонарной опоре под не зажженным еще фонарем желтый круг с красной окантовкой и цифрами посередке. Ограничение скорости 60… 60… 60… Там пост ГАИ и конец города. Оттуда дуют по утрам холодные ветры и приносят забытые запахи скошенной травы и проснувшегося мокрого леса. Однажды утром Игорь Кузяев услышал, как где-то далеко-далеко кричал петух. Слышал и не поверил. Подумал, по радио.

С двенадцатого этажа линия горизонта теряется за лесистыми холмами. Над ними висят серебряные самолеты, а проспект, превратившись в шоссе, пропадает из глаз, огибая земную выпуклость, и несется дальше в сизом бензиновом чаду. Город выбрасывает из себя автомобили, как ускоритель — электроны. И летят они все вместе светящимся облаком. Ближе, ближе… Совсем близко. И вот уже оказывается, что кто-то идет впереди, кто-то чуть сзади, и законы этого летящего облака сложны и неясны.

Мы живем во времени, и оно диктует нам свои законы. Время — в стиле деловых бумаг, время — в покрое наших пиджаков и брюк, время — в отношении к женщинам, к детям, к скоростям передвижения и взглядам на жизнь. Прав тот профессор, который обнаружил, что нынешние студенты гораздо проще усваивают квантовую механику, чем их ровесники двадцать или тридцать лет назад. Это тоже законы времени. Его вкусы и симпатии. Идеи охватывают нас исподволь. Идеи и скорости.

«Спешите жить! Скорость 80 верст в час!» Это заголовок из пожелтевшего журнала за 1907 или 1908 год. Он набран шрифтом, как билеты во МХАТ. Начало века… Но зачем так далеко? Игорь помнит, как ездили на дачу в сорок девятом. Как же это казалось быстро, когда стрелка спидометра подбиралась к 80! И шофер сидел, вцепившись в руль, и отец одобрительно покачивал головой, чувствовал себя лихим человеком, и мама пугалась, просила ехать медленней.

Автомобиль изменил нашу жизнь, показав новый масштаб скоростей и новый стиль жизни. Жизни в движении. Автомобильное колесо истории крутится вперед, и летят навстречу белые километровые столбы, и бьют в лицо запахи горячего шоссе. «Спешите жить! Спешите жить! Спешите, милостивые государи…»

Однажды, глядя на своего трехлетнего сына, Игорь Кузяев понял, что автомобиль, настоящий или игрушечный, для современного ребенка — лошадь и щенок, и тот Петя-Петушок, кукареканья которого он не слышит. «Ррр… р… р… р… р…» — это совсем так, как кукареку… Живая оркестровка игры, уже не вещь, не слово, а первый термин. Ритм времени.

Для Платона Андреевича, праведника, гужевого извозчика и кузнеца, живым окружением были лошади. Жизнь наполнялась связанными с ними звуками и запахами. Лошадь. Сено. Деготь… Скрип колес, бренчание мятого жестяного ведра, подвешенного над задней осью, беспокойство медного колокольчика под расписной дугой, золотой и лазоревой, — как можно без него? В далеком пути радио тоже включают не для того, чтобы слушать, вдаваясь в каждое слово, а чтоб был фон, потому что в дороге нельзя быть одиноким. Тяжело одному.

Платон Андреевич любил лошадей, тройки и троечные бега по льду Москвы-реки от Москворецкого до Большого Каменного моста. «Эх, не выдай, родные! Эх ма…» — кричали ездовые. И — пошел. И кажется, от злой судьбы сейчас улетишь, только дай крылья расправить за спиной.

Игорь Кузяев ездит неторопливо, то что шоферы называют — «с натягом», и на прямую переключает только после семидесяти. Платон Андреевич таких скоростей не знал. Но только ли в скоростях дело?

Каждый год после рождества объявляли в городе о рысистых бегах. На льду Москвы-реки загодя огораживали для бегущих лошадей круг, строили беседку, то есть трибуну, и в беговые дни с раннего утра десятки тысяч москвичей галдели на обоих берегах, ожидая начала.

— Милай! — кричали. — Милай, не выдай!

— Дави его, дави, кукиша!

— Взгляньте, взгляньте, барин, английских кровей коняги!

Славилась орловская тройка купца Караулова, бравшая призы зим пять кряду. И резвостью вышли те кони, и упряжью. А стати какие! Хороши были лошади пожарные московских частей Арбатской и Сущевской, там брандмайоры считались любители, и еще ставили на тройку отставного гвардейца ротмистра Харлампиева. Сам он сидел в беседке у барьера, слуга подносил стакан теплого рому. Снег хрустел под полозьями. Морозно золотились кремлевские купола. Оркестр военной музыки играл на льду «Камаринского мужика» — ах ты, бу-бу-бу кама-рин-ский мужик, а бу-бу-бу-бу камаринский мужик… А на Рогожской заставе, в Хиве или на Вороньей улице, жил гужевой извозчик Лаптев, крестьянин Саратовской губернии. Кузяев был с ним накоротке.

Однажды не выдержал Лаптев, стронул свою тройку на лед к пусковой черте.

— Глянь, — закричали на берегу, — это ж какого завода кони? Гы…

Кони у Лаптева были свои, домашние, а сбруя мочальная, такую в пути подвязать легче, чем ременную, и санки обычные — розвальни. В беседке смеялись. Румяные дамы закидывали головы. Лошади били копытами, просили ходу. Ударил первый звонок, второй… Тройки встали к черте. И третий прозвенел. Пошел!

Кони сорвались с места. Звери-кони! Птицы-кони! Шеи-лебеди! Только охнули оба берега в стон, и заныло сердце, и подкатило к горлу. Где вы, наши… Первой шла карауловская тройка. Потом другие, и в самом хвосте в снежной пыли мотался Лаптев. Куда ж сунулся, простофиля? Смеху-то, смеху… «Будет знать, такой немазаный!»— «Саратовский, говорят…» — «Учи его, Москва!»

Прошли половину пути — полторы версты. И тогда Лаптев, надвинув глубже свой треух, взмахнул кнутом и крикнул лошадям заветное, чтобы выносили, детки. «Не выдай!..» И никто не понял, что же произошло в следующий момент. Снежный вихрь винтом пронесся по реке, и мужицкая тройка, коренник — рысью, пристяжные — галопом, обогнав всех, пролетела призовой столб. Ударил медный колокол, дернули за веревку. Ни одной тройки не было ближе тридцати саженей от победной черты! Никого не пустил Лаптев «во флаг»! Казалось, лед обрушится от криков с берегов. Оркестр грянул туш, но слышно ничего не было. Ротмистр Харлампиев в расстегнутой шубе вздевал руки к небу, нагонный ветер-свежак рвал его белую сорочку, показывал розовую грудь. Дамы махали муфтами. На мостах кричали «ура!». И гарнизонные кремлевские солдаты на заиндевелых кремлевских стенах кидали вверх шапки.

Все это видел Платон Кузяев и рассказывал длинными зимними вечерами у себя в Сухоносове. «Да… были люди в наше время…» — приговаривал и кряхтел. А потом дядя Михаил Егорович пересказывал с его слов.

Надо было ехать в Сухоносово! Там жили родственники, бабушки, дедушки. Трудилась в колхозе внучка Дуни Масленки, и у той внучки в сундуке среди старых родственных фотографий, под картиной, писанной местным сухоносовским художником — трактористом с МТС Ваней Дроздом, среди материных юбок, вылинявших панев, плахт и каких-то суконных, ситцевых кусочков, лоскутков лежали перевязанные бечевкой письма машинного квартирмейстера Петра Кузяева. Письма из Носси-Бэ…

Благословенная калужская земля со всеми своими лесами, лугами, пахотными полями и выгонами кормила скудно. Не раз отмечалось, что по своему географическому положению, качеству почв и малоземелью сравнительно с народонаселением принадлежит она скорее к числу бедных, чем достаточных губерний России. Почвы все больше были суглинистые, «ископаемых произведений», таких, как каменный уголь, железная руда, нефть, в калужских пределах не определялось. Из промышленных занятий известно было — приготовление рогож и кулей, трепание пеньки, выделывание овчин и кож, копание колодцев (особый промысел) и делание мостовых.

Издавна крестьяне из близлежащих уездов и смежных губерний шли на заработки в Москву. У каждой местности были свои излюбленные ремесла и занятия. Так, тверские мужики занимались сапожным делом, ярославцы, бойкие на язык, торговали моченой грушей, квасом; косопузые рязанцы считались знатными портными и картузниками; владимирцы — плотниками и столярами, понимали резной узор, делали колеса. Обил, сколотил, вот колесо, сел да поехал, эх, хорошо… Это про них.

Расторопные калужане в поисках средств к существованию отправлялись пехом в самые дальние края империи. Возводили здания в Петербурге и Одессе, арендовали землю в царстве Польском, кормили Варшаву ранним огурцом и редиской «пуговкой». Жиздринский и Козельский уезды растили мужиков-рудокопов. С первым снегом, сбившись в артели, отправлялись они в темные донецкие шахты, чтоб скопить на житье и к петровкам вернуться домой. А Боровский уезд, чубаровская деревня Сухоносово гордились своими гужевиками и ваньками.

В город уходили как в рекруты. Не на радость. Город пугал многолюдьем, злым начальством — городовыми да дворниками. «Куды прешь, деревенская рожа?!» И метлой, метлой… Город пугал громадами кирпичных домов. Пугал укладом своей городской, не деревенской жизни. Пугал обманом. На фабриках обманывали сельского человека. В ночлежках обманывали. В городе ели хлеб, не снимая шапки! Шельмовали в кабаках, в чайных, в увеселительных заведениях, где красивые бабы — каждая барыня!..

Города боялись. И городу завидовали. Вздыхали, Москва стоит на болоте, ржи в ней не молотят, а лучше нашего едят. В городе проживали, не трудясь, разные мазурики, телигенты, внутренние враги. Над царем там смеялись, бога там не почитали, а жили, нам так не жить! И мужичка к себе ни-ни. Брезговали мужичком. Вот оно как: не всяк пашню пашет, а всяк хлеб ест.

Городу не верили. В городе вертелось все иначе. Жизнь была дома. Настоящая. Своя. В деревне. А здеся — сон, обман, на время забытье… Пела шарманка, на трех ногах. Глядели кухарки из открытых окон. Пресный запах вареного мяса растекался по двору. И усталая птица попугай тяжелым клювом, как нос у кавказца, доставала билетики на счастье. Сыпал реденький дождик по железным крышам, в мокрых переулках носились ветры. И, если уж на то шло, в ненавистном, страшном, каменном городе разрешалось и своровать, и пырнуть ножом в спину, не взяв на душу смертного греха. Все как во сне. На время забытье… Вернешься домой, на землю отцов, и отмолишься в родном храме. Можно ли в того бога верить, который не милует? Прости, господи, люди твоя.

Георгиевский кавалер и машинный квартирмейстер Петр Платонович Кузяев знал, что едет домой на побывку. После семилетней службы, войны и ранения вполне полагалось повидать родных, отдохнуть, а затем следовало опять собираться в город на городскую жизнь. Земля не кормила.

Имея познания в паровых машинах тройного расширения, Петр Платонович высказывал намерение устроиться механиком на завод «Бромлей» у Крымского моста, как двоюродные братья Петр и Михаил, первые сухоносовские металлисты. Однако судьба распорядилась иначе.

Доктор Василий Васильевич Каблуков, потирая сухие ладони, предложил ему в тот вечер, когда их с Афанасием представили гостям, быть у него кучером за 25 рублей в месяц, при условии, что он будет учиться на шофера и, получив диплом, отработает доктору все затраты на обучение. Кузяев согласился, да и как можно было пропустить такое?

Настал срок, Илья Савельевич прислал в Москву лошадей, четверть водки, настоянной на злом перце, чтоб сынок с другом не проскучились в пути. Выехали затемно. Улеглись в санях. Заснули, а проснулись уже за московской заставой. По укатанной дороге сытые яковлевские лошади тянули шутя, только пофыркивали да швыркали хвостами. Скоро как раз показалась вся белым-бела большая деревня Чертаново. В утреннее небо неслышно столбом валили печные дымы, скрипел под полозьями чистый снег. «Придержи, дядя, — попросили возницу. — Без спеха нам». Устроились поудобней, закусили мерзлым пирогом и, стряхнув крошки, снова прилегли. Дорога стлалась за горизонт, сани катились мягко. Светлое солнце, как моченое яблоко, схваченное первым морозом, поднималось над лесами. Ныли на ветру зубы. Проехали деревню Битцу.

Через много лет я буду ездить сюда на станцию техобслуживания. С трудом обнаружу остатки той деревни, занесенные снегом, и то лишь потому, что на Окружной дороге у моста, по которому, гремя металлом и бликуя стеклами, катит Варшавское шоссе, увижу синий указатель — «Битца». Теперь это совсем Москва.

Завтракали в Бутове, в чайной. Обедали в Подольске, а там, отмахав еще двадцать верст, решили заночевать в Лукошкине.

Настроение у Афанасия было скверное. Дядя Георгий Николаевич никаких родственных чувств не показал. Положил руку на плечо: «Ну, с богом». И вся нежность. И трость подарил. Это при таких-то капиталах!

Афанасий уже не думал вернуться в Москву, зажить у дяди, получить в его деле должность и показать старание да родственный глаз. Теперь он думал о свадьбе.

Если б с дядей повернулось иначе, он бы, пожалуй, повременил с отъездом, хоть отец и настаивал. Но поскольку Георгий Николаевич не пригрел, надо было самому определяться.

Дорогой говорили с Петрушей о женитьбе, о том, какие бывают бабы и какой когда нужен маневр.

— Мы тебе невесту из купеческих дочек поищем, — рассуждал, дыша морозным ветром. — Фигуристая будет, с приданым и чтоб осадка на корму. Хошь болошовскую Феньку?

— Да ну тебя…

— Чего ну? «Георгиев» повесишь, герой героем, кто ж откажется. В России живем. Фенька — она сладкая. Я видел… Ох, небось по любви скучает. Сохнет небось. И сны по ночам видит, куда там!

Все было решено, сто раз обсчитано, обговорено не единожды. Илья Савельевич выбрал для сына кузяевскую Аннушку. Само собой, можно было найти в окрестностях невесту богаче и паву какую-нибудь, лебедиху подлинную, но тут был особый резон. «В купечестве одним капиталом дело не пойдет», — говаривал Илья Савельевич и вспоминал деда-прасола, который учил, что надобно иметь в своей местности расположение. «Водиться с палачами — не торговать калачами…»

В каждой деревне есть свой непутевый дурачок, шут гороховый, свой пьяница, сизый, свой чудак и обязательно — свой праведник, без которого ни деревня, ни село не стоят. Таким праведником был Платон Андреевич Кузяев, отец цусимского героя. Хозяйство у него признавалось не слишком отменным, но по всем статьям крепким, семья — работящая, а самого Платона Андреевича, сухоносовского кузнеца, уважали за мудрый подход к пониманью жизни. Он не пил вина, не баловался табаком. Ни разу, на удивление общества, не выразился некрасивым словом, к черту там, к дьяволу или к матери туда-сюда. Был набожен, но в меру, не святоша какой-нибудь морда свечкой, и всегда — в пользу ли себе, во вред — за правду! Случалось, ездили к нему советоваться чужие мужики аж из Мещевска, и в кузне у Платона Андреевича собирались соседи, садились кружком, слушали.

Породниться с Кузяевыми выходило давней мечтой. Отблеск славы праведника Платона Андреевича пришелся бы Илье Савельевичу как нельзя кстати. Афонька это тоже отлично понимал. Купцом рос. Торговым человеком.

На ночлеге в Лукошкине обоих женихов заели клопы. Делать нечего, встали среди ночи, запалили лампу, переоделись во все флотское. Разнежились на коронной службе да в Москве у дядюшки. А ведь раньше ничего бывало. Решили ехать. Чего ждать? Петруша кресты повесил. Волосы тут же пригладил лампадным маслом, помокал пальцы перед образом. Усы закрутил по-боцмански, кольцом.

Сонный хозяин сидел в исподнем на лавке, подобрав под себя большие ступни, смотрел, растрепанный, кашлял. Мигала лампа. Храпел возница. Его потолкали, а он просыпаться не желал, «Вставай, дядя, царствие небесное проспишь!» Куда там! Так и просидели в избе оставшиеся полночи одетые, как на адмиральский смотр, оба в клешах, в черных бушлатах с серебряными кондриками на погонах. Хозяин их рассматривал, то на одного, то на другого косил глазом. Потом, наверняка зная, какой будет ответ, но предчувствуя завтрашние лукошкинские разговоры, спросил шепотом, кто главней… солдат или матрос.

Утром хозяйка проснулась ставить самовар и тоже таращила глаза, пятилась в сени задом.

Домой тронулись чуть свет и в Сухоносово въехали в середине дня. Заслышав их колокольчик, по белой улице понеслись навстречу мальчишки. Открывать рогатку на околице спешили. Заскрипели двери, отворялись фортки, и бабы прилипали лбами к холодным стеклам, плющили носы. Кто едет?

Подкатили к кузяевским воротам. Петр Платонович, скинув тулуп, по снегу, весь черный, гибко поднялся на крыльцо.

— Кузяев приехал! Кузяев! — кричали.

На растоптанных ногах спешил сосед дядя Иван, заткнул цигарку за ухо и крякал от радости, а жена его, оставив ведра, уже срезала путь по сугробам через улицу от колодца.

— Кузяев приехал! Кузяев!

Залаяла собака. «Полкан!» — послышался голос отца, и на крыльцо вышел сам Платон Андреевич.

Афанасий в санях смахнул набежавшую слезу. Платон Андреевич обнял сына. Но рядом уже стояли люди, и сквозь слезы Платон Андреевич видел их лица. Лица плыли и дергались. Он понимал: настает важная минута. В рассудительном крестьянстве любят торжественность. Надо было говорить нечто такое, что непременно запомнится внукам и детям и там дальше, кто пойдет, а потому, отстранив сына, праведник спросил твердо:

— Значит, побили вас японцы?

— Значит, так.

— Как полагаешь, отчего такой позор всем нам и нашему оружию?

Ответа, пожалуй, и не требовалось, но сын ответил на крыльце же:

— Я полагаю, виноваты во всем внутренние враги и наши генералы.

Соседи одобрительно загудели. Золотые слова! Брат брата умней — зависть, а сын отца умней — радость. Генералы, во, во… В самый раз генералы да внутренние враги в городах… Они! Внутренних врагов уничтожить, генералов заменить к матери! — и пошла душа в рай.

— Кузяев приехал! Кузяев! — кричали по деревне. И сухоносовский пьяница Иван Тимофеевич, по прозвищу Ермак, сизый с похмелья, уже двигал в подшитых валенках по улице, размахивая початой бутылкой.

У Яковлевых задумали гулять неделю. Тихон привел голосистых баб, пели песни. Илья Савельевич говорить уже не мог, только улыбался. Сидел, вытирал мокрые усы. Чайную закрыли. Замок повесили. Не до того. Съехались родственники. Тетки с мужьями, дядья с женами. Пели, надрывались:

Эх, Хаз Булат, да уда-а-лой,

Ох, бедна сакля тва-а-я…

Одна из тех баб, что привел Тихон, согнав старичка-родственника, села рядом с Афоней, навалилась грудью, смотрела туманно. Глаза у нее были большие, бесстыжие. Тихон на другом конце стола подмигивал, старался угодить молодому хозяину.

— Тебя как звать-то?

— В крещение Еленой, а так, как желаете, кавалер. Можно Анастасией…

— Красивая ты…

— Вы скажете…

— А муж твой где?

— Да в городе. Подался в отхожие…

— Красивая ты. — Афоня робко взял ее за руку. Ладонь у нее была жесткая, но выше запястья начиналась другая плоть, и, обнаружив это, он замер. Спросил: — Ты чья будешь, Елена?

— А зачем вам знать, кавалер?

— От мужа украду.

— Ох, чего захотел! — засмеялась. — Да я сама хочь сейчас! Ваш обычай бычий, а наш ум телячий. Женчины мы. Да помани какой дяденька, сей секунд и убегнем. Нашел от кого красть, от мужа-то… Ой, смеху с вами… Рассказали бы чего?

— Я в морях плавал, — сказал он.

Заезжий музыкант, косматый, с безумными глазами, дожевав кусок и вытерев губы, взял на колени гармошку, заиграл кадриль. Первая фигура — «Зимогорка»! Объявили. «Ходи, д-сени, ходи, д-печь, а хозяину негде д-лечь…»

— А в морях бабы есть? — спросила она.

— Не… На кораблях женщин не положено.

— Оно и видно. Боязливый вы, кавалер… Смелей надо.

Объявили вторую фигуру. «Эх, полоса ль моя, полосынька…» Дядья ударили сапогами в пол. «Эх, полоса ль моя, непаханая!» А когда стало совсем шумно и дымно и уж посуду начали бить, а Тихон кричал: «Будем танцен! Будем танцен, мадамы и господа! Танцен — приказ генерала!» — она сказала, жарко дыша ему в щеку: «Может, пойдем куда, кавалер?»

Отец слег в середине второго дня, лежал наверху, стонал. Васята в тазу мочил утиральники, клал ему на голову, чтоб не дай бог не помер.

Афанасий пошел в баню, отстегался веником, сидел пил чай и чувствовал себя необыкновенно сильным. Он был весел, решителен, перед ним открывались неясные, но заманчивые горизонты. И тепло ему было в душе. Он вспоминал ту женщину. В сером утреннем свете она одевалась в его комнате, он глядел на нее и удивлялся перемене, совершающейся перед ним. «Я тебя от мужа уведу», — сказал, еще весь во власти над ней. Просто так сказал. Она улыбнулась устало. Куда? Зачем? «Я баба рожалая, — сказал она, тихо наклоняясь над ним и целуя. — Увести меня нельзя. Поиграть можно…»

К вечеру, надев новенький полушубок, крытый зеленым сукном, он отправился в Сухоносово. Шел, не предполагая, какой ему будет конфуз. Он прихватил с собой кулек с мятными пряниками, с орехами, приготовил, что сказать Платону Андреевичу, когда высыплет на стол свой гостинец. «Откуда сладость?» — спросит сам Кузяев. «Дык ведь как положено…» — скажет Афоня, и это будет намек, что на сговоре всегда так. «По мне, и не надо бы свадьбы, да надо», — вот как он выразится, и Кузяев, понимая, что не чужой человек в дом пришел, а скоро зять, будет доволен. Усмехнется.

— Бог помощь. Хозяевам полное наше уважение, — сказал Афанасий, входя в кузяевскую горницу.

Вся семья в полном сборе сидела за столом. Обедали. Афанасий сдернул шапку, перекрестился на божницу. Друг Петруша в форменке при крестах сидел по правую руку от отца и показывал, как в Японии едят рис.

— Заходи, Афоня, гостем желанным, — засуетилась Аграфена Кондратьевна, поставила на стол чистую миску.

Афанасий скинул полушубок, сел рядом с Аннушкой.

— Здорово, — сказал ей отдельно, поудобней устраиваясь на лавке. — Здорово, красавица.

Аннушка была высокая, тоненькая, под белой кофточкой чуть угадывалась грудь. Совсем девчонка. А ну как бабой станет, глядишь, и тоже нальется, подумал Афанасий и сравнил ее с Еленой. Ну, да та была царица, и эта прутик вербный.

— Значит, жрут они ентот рис вот эдаким макаром, — продолжал Петруша.

— Господи!

— Повадно им…

— А самый ихний царь — тот ложкой, говорят, как мы. И генералы ихние и дворяне, те тоже ложками.

— Оттого имя Самамурай.

— Ага…

Афанасий взял Аннушку за локоток, чтоб побеседовать, но Аннушка нахохлилась, взглянула сердито, поднялась резко и ушла к себе за занавеску, оставив на столе, на клеенке, лужицу щей: Афанасий провел по лужице пальцем. Нескладно-то как все получилось!

Возникло некоторое замешательство, хотя, конечно, разговор не прекратился. Сделали вид, что никто ничего не заметил. Вышла девка и вышла. Приспичило сороке.

Чтоб не показать вида, Афанасий рассказал, как у них на корабле возник пожар и как он отличился. Пламя трещало, и рвались патроны на орудийной палубе. За занавеской должна была слышать его Аннушка и выйти должна была, но не вышла к герою!

Афанасия выслушали, порадовались, что все так удачно сложилось, Платон Андреевич поинтересовался, сколько команды было на корабле, и затем все начали подниматься из-за стола, крестясь. Афанасий поблагодарил за хлеб-соль, попросил Петрушу зайти в Тарутино, сказал, с утра, есть дело, будто он для этого и заходил.

— Анна! — позвал Платон Андреевич, едва дверь за гостем закрылась. — Анна, подь сюда, кошачья дочь, и сказывай, зачем грубость такая с твоей к нему стороны? Зачем в тебе наглость, они сватов засылать будут…

— Перестарок несчастная… Век те в девках! — грустно сложив губы, начала Аграфена Кондратьевна. — Чего долу смотришь? Чего смотришь? На отца смотри, он тебе отец…

— Не пойду за Яковлева! Пыткой не заставите!

— Пыткой заставим. За кого отец-мать велят, за того пойдешь. Это ж Полкану на смех. За мерина за сивого, если родительская воля! Скажи-ка, Полкан? — Кузяев потрепал пса по уху. — У, Полкаша… Полкаша… Скажи ей….

— Глупая она. Как есть наиглупейшая, — сказала Аграфена Кондратьевна.

Платон Андреевич пальцем, похожим на слегка погнутый болт, поскреб затылок:

— Хватит баить! Придет утро, как раз за мерина и выдам.

А в это время Афанасий Яковлев, доблестный моряк императорского флота, шел по сухоносовской улице и казнил себя, допытываясь, какой в нем изъян. «Ну что ж во мне такого? — шептал он. — Что я не так сказал, или морда у меня смешная, как у того жвачного верблюда?» Холодный ветер леденил его щеки. Темнело. Он вышел за деревню, чуть не увяз в снегу у пожарного сарая. Постоял, прислонившись к бревенчатой холодной стене, закурил. Отшвырнул подвернувшийся под ногу снежный ком, плюнул и пошел за рогатку в поле. Там сразу подхватил его ветер, он пригнул голову. Его понесло. Вниз, вниз. Он руки раскинул. И когда перед ним внизу у самой Истьвы возникли два окна, желтеющие в снегу, понял, попал в дурное место. Татьяна говорила о молодой колдунице Тошке Богдановой. Это как раз и была ее избушка. Он догадался.

В синем вечернем свете избушка казалась совсем маленькой. Из трубы мирно подымался дымок. Ветер шел верхом. Но уж ясно было, что нечистый расставил кругом сети. Между прочим, другой бы струсил, повернул бы назад, но только не Афоня. Доблестный матрос! Он был опечален девичьей жестокостью, но с утра смел. Решительно крякнул, плечом поддал дверь и в клубах пара, задев в сенцах звонкое ведро, ввалился в избушку.

— Хозяевам наше полное уважение! — сказал.

Колдуница в платке, накинутом на плечи, сидела за столом, ела гречневую кашу.

— Иль не рада гостю? Что молчишь, красавица?

— Зачем пришли?

— Побеседовать. Дай, думаю, приду. Скучно в сельских краях.

— Уходите, или неведомо вам, что грех?

— Ведомо. Почему нет? Нам все ведомо, давай зови своих чертей! — гаркнул. — Имею желание посмотреть! И — живо!

— А ведь могу, — влажным языком облизывая ложку, ответила колдуница. Она встала, легким движением поправила волосы.

Афанасий увидел — она молода, в теле, даром что с нечистой силой знакома, такую вполне полюбить можно. У нее был высокий лоб, на щеках ямочки, голос негромкий и глаза стыдливые. Взглянет и тут же в смущении отведет взгляд.

— Не боязно?

— Нашла чем пугать! Садись давай на помело и мигом давай поедем на Канарские на острова. Знаешь Канарские острова?

Она подняла руку, улыбнулась, и было в ее улыбке что-то зловещее, он потом это часто вспоминал, а тогда жарко ударило нестерпимым желанием, дух захватило. Он задохнулся.

— Могу и на острова…

— Напугала! Эко напугала! На меня адмирал Того, японец, шестью эскадренными броненосцами шел, там главный калибр знаешь? Двенадцать дюймов — во! И то ничего, живой, а ты помелом пугать! На помеле оно, может, и удобней.

Афанасий засмеялся, подошел к колдунице совсем близко, заглянул в ее глаза, и закачало его на волнах, и захлебнулся он, только мотнул головой, в отчаянии в каком-то ухватился за берег. Обнял за плечи. Хороша-то как девка! Выноси, океан-море, золотые облака…

— Пустите, — сказала Тошка, и не думая вырываться. — Пустите, ведь хуже ж будет, сами знаете.

Откуда-то из-под стола с кудахтаньем вырвался белый петух, метнулся в угол. Афанасий и не взглянул на него.

— Энтот, да, твой черт? Напугала…

— Пустите, вам же говорят. Щекотно, сударь, пустите… Ой, нельзя же так, право…

— Нет уж, можно.

Афанасий еще сильней прижал ее.

— Шубу бы скинули, сударь.

— Убежишь?

— Куда ж бежать в своем дому?

Не убежала.

А между тем, придя в себя, Илья Савельевич на неделе имел с Платоном Андреевичем генеральную беседу насчет понимания жизни и продолжения яковлевского рода.

Сидели в чайной, как раз в красном углу за почетным столом, где сиживало волостное начальство — исправник, писарь, ну, еще учителя пускали, — пили чай с вареньем из крыжовника и пневматическим способом выфыркивали косточки из зубов.

— Это там, в городах, смута, а в крестьянстве нельзя, — говорил Илья Савельевич, деликатно поворачивая к свадьбе, но Платон Андреевич помалкивал, будто не понимал.

— Род надо продолжать, фамилию, — внушал Яковлев, — детки пойдут, внуки, нянчить будешь заместо Полкана.

— Ладный пес. Ты только взгляни, Савельич! Полкаша, ух, Полкаша…

В округе знали меделянских собак, мордашей, овчарных, но этот Полкан, еще щенок, был много крупней! Лапы комком, грудь тугая! Молодец, Полкан!

Полкан завозился под столом.

— Пес-то ничего, — вздохнул Яковлев, глядя под ноги, — однако полагаю, есть дела поважней собачьих. Что уж так она противится? Чем ей Афанасий мой плох?

— Поневоле, как говорится, мил не будешь. Мы крестьяне, а вам купеческую дочь надобно бы.

— Поживется — слюбится, так-то оно мудрей! И опять, какая ж тут неволя, Платон Андреевич? Поучи девку вожжами. Девка что мерзлая шуба, побьешь, помнешь, она мягче.

— Небитая она у нас. Поздно. А у купеческих и стати иные, и приданое…

— В крестьянство пойдет, муж научит. Эвон Тимофей-пожарник бабу свою за стреху одной вожжой подтянет, подол задерет и отхаживает — в лучшем виде. Очень натурально!

— Как поставит себя.

— И то, конечно, верно. Жена мужа почитай, как крест на главе, муж жену береги, как трубу на бане… Эхма, грехи наши. — Яковлев шлепнул ладонью по столу. — А если сватов зашлем, как будет?

— Повремени, Илья Савельевич, — сказал Кузяев и, возвращаясь к себе в Сухоносово, всю дорогу думал, правильно ли поступает Аннушка или нет. О том, что девку не следует неволить, присоветовала ему свояченица Дуня Масленка, с мнением которой Платон Андреевич очень считался. «Она ж и под венцом отказаться может! Если в голову вобьет — не выбьешь. Окаменеет!»— «Скажешь, бабий ум… Под венцом дело решенное». — «А вот и нет!» — охнула Дуня и, прямо-таки трясясь, рассказала, как одну девку в селе Угодский Завод просватали за отставного солдата безногого. С войны пришел. Она противилась, та девка. Отец как раз вожжами отходил. Братья следили, чтоб руки на себя не наложила. Грех такой! Повезли в церковь с женихом. Он на своем костыле скрып, скрып… А как священник, отец Василий, спрашивал, согласна ли девка женой стать, она на колени грохнулась пред аналоем и на весь храм вопила: «Не хочу!»

— Господи, позор какой! — охнул Платон Андреевич и, решив, что молодые совсем разбаловались, раньше такого не было, строго-настрого приказал Аграфене Кондратьевне к Аннушке не приставать.

Умная Дуня Масленка тогда же издали и тихонечко начала намекать, что пора-де оженить Петрушку. Невеста на примете есть. Дело крестьянское, надо жизнь жить, надо детей рожать, три друга — отец, мать да верная жена, так что все обдумано, девка первый срок.

— Чья будет? — поинтересовался Платон Андреевич.

— Комаревская.

— Комаревская… А родители кто?

— Пузанова Василия Яковлевича дочь…

— О! — сказал Платон Андреевич и посмотрел на Дуню с уважением.

Село Комарево с Пятницкой церковью на холме затерялось в калужских трепетных лесах на десять верст к северу от Сухоносова. Другой уезд — другое царство, и дорога непрямая, так что сухоносовские ухажеры редко наведывались в те места. Говорили, комаревские девки чудо ядреные, на овсе вскормленные. Славилось Комарево своими ранними овсами.

Сеяли там, как только обогреется земля, чтоб воспользоваться весенней водой, в изобилии сбегавшей в овраги и озера. В поле выходили, когда трубила весенняя лягушка и зацветал дикий цикорий. Ранние овсы всегда лучше удавались что соломой, что умолотом.

Еще растили в Комареве ячмень. Ранний сеяли в первой половине мая, поздний — в начале июня, когда цвела калина. Рисковали, потому что поздний ячмень хоть и удается много лучше раннего, но должен успеть дойти зерном до первых осенних утренников, тут и полдня пропустить нельзя. Всем селом выходили в поле, смотрели, сеять, нет ли, и старый дед Тобожуев снимал портки и, не стыдясь, — такое дело! — голым задом определял готовность почвы.

— Ну? — кричали с межи.

— А леший его знает, — отвечал дед или энергично махал рукой, — пора!

Но еще отличалось Комарево от иных близлежащих местностей разными чудесами. Рассказывали, один тамошний охотник убил волка, стал шкуру снимать и увидел женщину в кичке и паневе. Он удивился, но еще больше удивилась его баба. Крестьянин бабу свою побил до смерти, а на место происшествия прибыл пристав второго стана Тарутинского уезда, он-то и подтвердил наличие нечистой силы, и никто после не усомнился. В Комареве шалил Змей летающий. Там, где-то в сарае, лежал в трухлявом сене потерянный неразменный рубль. Один комаревский парень полюбил русалку и встречался с ней с троицына дня и до петрова, пока русалки странствуют по земле, качаются на деревьях или разматывают пряжу, которую крадут у крестьянок, ложащихся спать без молитвы. Понимая, что нельзя отвлекать читателя, надо все-таки рассказать и про злого духа, по крайней мере дважды посетившего те края в девятьсот шестом году.

Одна комаревская девушка в бане за дорогой гадала о своем суженом, для чего поставила два прибора и свечу, и села ждать, громко вызывая жениха песней. В полночь явился жених, поужинал с невестой и пригласил ее ехать к венцу. Это несомненно был злой дух! Девушка, поняв, с кем имеет дело, сказала, что у нее нет подвенечного платья. Дух в одно мгновение достал платье. Тогда девушка стала находить другие препятствия, посылая жениха то за одним, то за другим, пока не настал рассветный час и не запел петух. Жених исчез, а вещи, им принесенные, остались, и находчивая девушка рассказала о случившемся своей подруге. Та тоже решила выманить у нечистого подарки, но дорого за это заплатила.

Настька Пузанова, которую собиралась сватать Дуня Масленка, была молчаливой и серьезной. Ее отец, Василий Яковлевич, служил у текстильного фабриканта Кудрявцева сначала в мальчиках, но, показав усердие, стал приказчиком, потом — старшим приказчиком и управляющим фабрикой. Его отправляли учиться не куда-нибудь, а в Берлин, и там его считали за важного господина на улице Унтер-ден-Линден. Ходил как фон-барон, и имя ему было — господин Пузаноф.

В Комарево он приезжал на своей тройке в лакированных сапогах-бутылках, в суконной тонкой поддевке поверх красной шелковой рубахи. На груди Василия Яковлевича горела фунтовая цепь червонного золота. Он всю деревню одаривал подарками, на Пятницкую церковь жертвовал без счета. Акулина Егоровна в слезах выходила навстречу, в пояс кланялась мужу, помогала выйти из рессорного экипажа, каких в Комареве не видывали, и гордилась.

Дома Василий Яковлевич отдыхал недолго. В светлом чесучовом пиджаке, в белой панаме ходил с детьми в лес по ягоды, вечерами беседовал со священником, с отцом Паисием о парламентаризме и основах банковского кредита. Злые языки настаивали, что Василий Яковлевич живет в городе как барин, давно бы мог перевести семью туда или купить все Комарево, но стесняется показать деревенскую жену в свете. Для этого-де есть у него содержанка какая-то барынька, испанка удивительной красоты. Анжела.

Может, и так, но только стряслось горе. Василий Яковлевич нежданно заболел душевной болезнью, в один год спятил, и хозяева Кудрявцевы ничего лучшего не придумали, как отправить его больного этапом, под охраной инвалидных солдат пешего в Комарево.

Его привели летним вечером… За казеновский лес садилось солнце. Гнали стадо, и мягкая пыль золотилась над дорогой. Василий Яковлевич босой, растрепанный стоял посреди улицы у своих ворот, смотрел безмятежно, кланялся прохожим, щебетал по-птичьему: «Гутен абенд… Гутен абенд». Акулина Егоровна вышла открыть ворота, чтоб впустить корову. Увидела его, закричала. «Васенька… Василий Яковлевич, что ж с вами исделали в купечестве?»

Священник, отец Паисий, в воскресенье прочитал проповедь о судьбах людских. В Комареве Пузанова уважали за прошлые дела, за' доброту, всем миром собрали деньги, и зимой по первопутку с провожатыми отправили в Калугу, в лечебницу, где он и умер.

Остались три дочери и сын Иван. Настька была старшей, а Ивану шел пятнадцатый год.

Можно было сразу слать сватов, по родительскому желанию, как женили отцов, дедов, но кто его знает, какие пошли времена, здраво рассудил Платон Андреевич. Вдруг и Петруша запротивится, возьмет пример с сестры? Начали размышлять.

Начали размышлять, и Дуня Масленка, сморщив пухлый носик, предложила такой изощренный план, что Платон Андреевич только диву дался. Ну, Кутузов одно слово, и все!

Молодые ухажеры ходили с гармошкой по соседним деревням, сами искали себе невест, какая приглянется. Родители тоже присматривали. Все просто. А для взрослого жениха надо было придумывать маневр.

Наученный Масленкой, как-то вечером Платон Андреевич повел разговор о том, что хорошо бы подстроить двор, да и печь хорошо бы переложить. То да се. Хозяйство. Опять же подходящего леса нет, тю-тю. И печного кирпича но нынешним временам дешево не возьмешь. Тпру с этим делом. Слово за слово, Дуня как раз и вспомнила, что в соседней волости есть село Комарево, туда-де и следует ехать. Будто бы там торгуют лесом и печным товаром. Чудные просторы!

Однако у Масленки были сомнения, в самом ли Комареве торговля, или в Тростье, или даже в Покрове, она посомневалась, но, поскольку это все рядом, ехать следует все-таки в Комарево, кстати, у Дуни там знакомый дом, где можно остановиться.

Чтоб не откладывать дела надолго, с утра Петрушу отправили в путь. Он нашел Акулину Егоровну, но странно, та ни про какую торговлю и слыхом не слыхивала. Моргала маленькими глазками, силилась вспомнить, раз Дуня сказывала, но ничего, хоть убей, вспомнить не могла. «Дык ить торгуют, сокол ясный, — говорила в растерянности и теребила край платка, — дык как есть без нужды, сироты, вот Василий Яковлевич помер, царство небесное…»

Начали расспрашивать соседей, совсем запутались. Кто-то что-то слыхал, кто-то говорил, будто и в самом деле, но точно никто ничего не знал. Так вот и пришлось Петру Платоновичу пробыть в чужом доме три дня. А осенью, как собрали урожай, — в тот год было двадцать копен на десятину, — Дуня поехала сватать Настьку Пузанову.

Акулина Егоровна, увидев Масленку в новых лаптях с цветными оборами, в красной плахте, сразу все поняла, засуетилась, занавески на окнах одернула, ногой выгнала в сени кота Анафему, Ванюше приказала, чтоб сидел смирно.

— Бог помощь, — сказала Дуня весело. — Спорина вам в руку, дорогие хозяева. Здрасте, батюшка Иван Васильич… Здравствуйте, матушка Акулина Егоровна, давненько я вас не видывала.

— Здравствуй. Садись, гостьей будешь, — ломающимся голосом отвечал Иван Васильевич, вынимая палец из носа. Он был единственным мужчиной в доме, ему следовало выдавать старшую сестру. Знал.

— Спасибо вам. Не знаю уж, садиться, нет ли…

— А чего ж не садиться? Садись да сказывай, чего хорошенького. Мало ли чего есть…

— Не с бездельем, с дельцем пришла. — Дуня села, сложила руки на животе, заулыбалась. Пока все шло складно, лучше не бывает. — У вас есть товарец, у меня купец, как бы нам, хозяева, поторговаться?

Настька, замешкавшись было в сладкой девичьей дреме, при этих словах мигом выпулилась из избы. Ей крикнули в спину: «Куда, девка?» — но она не ответила. Полагалось не отвечать: так бабушка учила и мама, и подруги рассказывали, как что делать, когда приедут сватать.

— Ну, матушка, какого купца сулишь нам? — усаживаясь удобнее, продолжал Иван Васильевич, совсем как мужик.

Акулина Егоровна всхлипнула. Умненький-то какой! Дуня вскинула пухлый носик, посмотрела строго, плакать еще не полагалось — рано.

— Да вот Платон Андреевич Кузяев желает посватать дочку вашу за сынка, так и просил сходить к вам. Что скажете?

— Надобно подумать об этом, — солидно ответствовал Иван Васильевич, не понимая, чего Петр Платонович, герой и квартирмейстер, нашел в Настьке, и в то же время радуясь. — Дело такое минутой не обдумаешь! Или как?

«А ведь и в самом деле умник! — восхитилась Дуня. — Вот ведь молодец! Как хорошо парня выучили». И зажурчала:

— Как не подумать? Подумать надобно, не без этого… Когда на ответ-то?

Иван Васильевич посмотрел на мать: он не знал, какие назначать сроки. Дуня ждала вежливо и покорно, наклонив прибранную голову.

— Ну… Побывай эдак денька через два-три, — неуверенно начал Иван Васильевич, но мать одобрительно закивала, и он продолжал уже с прежней уверенностью: — Подумаем, посоветуемся с родней, у девки спросим. Побывай…

На этом торжественная часть сватовства кончилась. Дуня насыпала Ивану Васильевичу пряников, он побежал на улицу сообщить ребятам, что Кузяев, георгиевский кавалер, Настьку сватает, а Акулина Егоровна, бледная, с поджатыми губами, принялась бодрить самовар.

За чаем, чтоб не ездить лишний раз, запросто договорились, какое за Настькой будет приданое и сколько клади должен дать жених. Договорились, что берут Петра Платоновича к себе в дом и назначили день. И только Дуня уехала, Настьке велено было идти в избу, садиться выть. «Вот дуре счастие-то привалило…»

Выть полагалось с причитаниями две недели каждое утро и каждый вечер до самой свадьбы. Но Настька выла плохо. Ничему не выучили! Слез мало, бабки говорили — молока не будет; сидела, улыбалась, кидала по одной слезинке в час. «Ох, девка, нет в тебе проку!»

Акулина Егоровна, отчаявшись, совсем уже без ног, вся издерганная, позвала соседку Машу Тобажуеву. Маша села рядом, прижала тоненькую Настьку к теплой груди, вздрогнула всем своим телом и завыла. Завыла так, что со всей деревни начали сбегаться посмотреть.

Баню как раз уже вытопили березовыми полешками, распарили смородиновый лист, квасом полок обдали, повели невесту с песнями отмывать в душистый пар. «Ходила я, горькая, ой да во теплу банюшку, смывала я, несчастная, девичью красоту…»

Затем полагалось отвести невесту-сироту на погост к могиле отца, но Василия Яковлевича похоронили в Калуге, поэтому решили вести невесту прямо в дом. Там Маша Тобажуева упала на пол, забилась, закричала страшным голосом: «Расступися, мать сыра земля, ты откройся, гробова доска, встрепенись, родимый батюшка, благослови свою Настасьюшку великим благословеньицем родительским во чужие людишки…» И тут Настька заревела, да так, как от нее никто не ожидал.

В это время Иван Васильевич в новой рубашке, причесанный на прямой пробор, получал последние указания от матери. За свадебным столом он должен был сидеть на месте отца и говорить Петру Платоновичу родительское слово: «Люби, как душу… тряси, как грушу… дурных речей не слушай…» Понял?

— Ага. Мам, а почто говорят — и дура жена мужу правды не скажет?

— Господи, ну и тупён! Сдам в город, сумнеешь.

— И Настька врать будет?

— А чего ей врать? Честная небось.

— А я видел, она с Филькой целовалась, вот Петр Платонович от нее и откажется.

— Молчал бы, глупый! Ой, тупён! Запомни: люби, как душу… тряси, как грушу… дурных речей не слушай…

У Кузяевых тем временем зарезали кабанчика, двух баранов. В погребнице на розовом льду лежали обезглавленные куры, печь топили с утра до ночи, Аграфена Кондратьевна с двумя соседками варила, жарила, мяла свадебную снедь. Уж две недели как был расставлен реестр, кого приглашать. Отписали в Москву всем родным, братьям, дядьям и племянникам. В первую голову — металлистам Петру Егоровичу и Михаилу Егоровичу, хранителю кузяевской родословной. (Это он много лет спустя будет рассказывать в Малаховке внуку Игорю о доблести дедов и прадедов.) Отписали их отцу Егору Андреевичу, обер-кондуктору Московско-Брянской железной дороги. Крестный невесты дядя Устин Копейкин, двоюродный брат Акулины Егоровны, не поленился, сходил в Макарово, предупредил тетку Дарью Егоровну, чтоб сама прибыла и отписала мужу.

Платон Андреевич сидел с реестром в руке и со стороны видел себя как бы военачальником.

— А Константина Иваныча не забыли? — спрашивал голосом, каким должен был справляться фельдмаршал Кутузов о прибытии резервов. — Одним словом, так… А кто ж дружкой будет?

Ему ответили: конечно, Афонька Яковлев! Кто лучше скажет гостям, за что пить и чего желать молодым? А кто лучше проедет впереди свадебного поезда рядом с женихом?

Петр Платонович пошел в Тарутино, но Афанасия там не оказалось. Говорили, будто он оставил отцу какую-то записку и уехал. Некоторую ясность внес пьяный Тихон. Тихон плакал, рассказывал, что днями вызвал его молодой хозяин, сказал, давай, Тихон Прокофьевич, посчитаем, как у нас что. Тихон достал свою тетрадочку, но Афанасий Ильич в записи вникать не стал, взял Тихона за грудки и прошипел, прямо-таки как змий: «Милый мой, хотишь, засужу?» — «Это в каких смыслах изволите?» — «На каторгу желаешь? Ныне прихоть у меня такая. И?» Тихон начал вырываться, но Афанасий Ильич, подумав, сказал: «Вот что, гони-ка пять тыщ! Это меньше будет, чем ты тут нароскошничал, и катись с богом на все три-четыре стороны. А если нет…»

Тихон жмурился и пьяным голосом повторял те слова: «Знаешь, как Балтика шумит? Могу спустить…» Он поторопился, принес деньги, сколько говорил. Молодой хозяин сунул их в карман не считая и, оставив отцу записку, исчез. «Вот те раз, я ж ему из уважения…» — скулил Тихон и бил кулаком по столешнице. Прислуга прятала усмешки. Похихикивали. Вот оно как повернулось. Не все коту масленица.

— Васька, скажи буфетчику, пусть сам придет! Тихон, скажи, Прокофьич зовут! Ух, гадюка, как же ты меня продала… — стонал Тихон, и горькие слезы текли по его щекам.

Свадьбу праздновали без Афанасия. Уехал друг. А Илья Савельевич пришел. Грустный и торжественный сидел одесную с Платоном Андреевичем, из строя вышел с седьмого стакана, и в общем-то неожиданный отъезд молодого Яковлева никого не удивил. Куда как больше разговоров вызвало другое событие, совпавшее с кузяевской свадьбой: из Сухоносова исчезла, как сквозь землю провалилась, колдуница, простоволоска Тошка Богданова.

14

16 июля 1907 года автомобильная Москва встречала князя Боргезе.

Итальянский князь мечтал на автомобиле за шестьдесят дней совершить путь в 13 тысяч верст по бездорожью от Пекина до Парижа, или, как писалось в газетах, «соединить столицу небесной империи с современным Вавилоном».

«Автомобиль князя до осей увязал в мягкой китайской грязи, — сообщали репортеры, — и, чтобы его вытаскивать, приходилось впрягать в него целые полчища кули (китайских носильщиков). Однако князь, несмотря на все препятствия, продвигался очень быстро, так как, выезжая часа в четыре утра, останавливался на ночлег не ранее 7–8 часов вечера, выгадывая таким образом если и не скоростью, то продолжительностью хода».

На 47-й день своего путешествия князь, в прорезиненном параплюе, по пыльной дороге, сбавляя скорость на поворотах и разгоняя ленивых кур, подъезжал к Москве. В Богородском знаменитого путешественника ждали члены Московского автоклуба, все в ботинках с крагами и в клетчатых кепи.

Наблюдатели на колокольне крикнули: «Едет!» Толпа подалась вперед. «Едет! Едет!» — замахали с ближнего поворота потные махальщики. «Ура!» — грянули члены Московского автоклуба. Ярко светило июльское солнце, в пыльной траве по обочинам тихо качались желтые придорожные цветы. Оркестр, доставленный к месту встречи на автомобилях, вскинул трубы. Блеснули медные тарелки, капельмейстер, нагло улыбаясь Цецилии Михайловне, взмахнул левой рукой.

Она стояла нарядная, торжественная, в узком кружевном платье, подчеркивающем изыски ее фигуры, и прижимала к груди букет дивных цветов, задернутых от солнца белым тиком.

Георгий Николаевич в слезах, локтями распихивая любопытных, добрался до автомобиля князя и, вскочив на пыльную подножку, так что автомобиль перекосило, обхватил князя за шею. Князь продолжал раскланиваться. «Ура! — кричали кругом. — Ура и виват!» Яковлев расцеловал Боргезе троекратно и, стоя на подножке, кинул вверх свой кепи.

— Ура, господа, знаменитому путешественнику! Может, его приезд даст понять власть держащим, что автомобиль не иллюзия…

Яковлеву не дали говорить. Ура! Виват! Польщенный князь прижимал руку к груди и кланялся. На его обветренном грязном лице сверкали глаза.

Вечером автоклуб давал банкет в «Славянском базаре». Перед каждым прибором к салфетке был приколот серебряный автомобильчик, милый сувенир, приготовленный специально к этой встрече. Георгий Николаевич говорил речь. Помня свою неудачу в Богородском, он начал проще:

— Дорогой князь! Дорогие гости! Дамы и господа! Несколько коротких минут внимания. Мне, и не только мне, хочется сказать, что герой московского дня — автомобиль. От стен недвижного Китая до потрясенного Кремля он промчался вестником грядущей новой эры в области передвижения. Сказочный колобок, который и от дедушки ушел, и от бабушки ушел, воплотился в хитрую машину из железа, стали и меди. Замешав на бензине, спек его заморский мастер, посыпал, как солью, винтами, полил маслом — и новый колобок покатился по горам, по долам, на край света, и при виде его гневно заржала сивка-бурка, вещая каурка, почуяв в нем опасного соперника. Покамест автомобиль не очень страшен лошади, но дело это ведь молодое, а автомобилизм быстро развивается, растет не по дням, а по часам, и, пожалуй, не особенно далеко то время, когда самодвижущийся экипаж завоюет мир, как завоевала его швейная машина. Достоинство этого способа передвижения достаточно выяснилось. С легким зажиганием, господа!

Так, торжественно встречая князя, Московский автоклуб преследовал определенные цели. В конце концов надо было расшевелить правительство, обратить внимание верховных бюрократов на то, что автомобиль превратился в надежное транспортное средство. Вон итальянцы по 13 тысяч верст отмахивают за 60 дней, и хоть бы хны. А мы не чешемся, не создаем заинтересованности в деловых кругах, не направляем автомобильного мнения в обществе. Налоги на автомобили ввели, дышать нечем, а в газетах — «зверства автомобилистов». 1907 год во дворе!

Между тем плохо ли, хорошо ли, энтузиасты в Риге, заручившись поддержкой членов правления и директоров Русско-Балтийского вагонного завода, внушали конструктору Поттера не останавливаться ни перед какими финансовыми затратами для производства самого наилучшего автомобиля.

Однако Руссо-Балт не мог считаться даже отдаленно автомобильным заводом. Это огромное предприятие выпускало железнодорожные вагоны, трамваи, сеялки, стационарные двигатели, артиллерийские передки и готово было взяться за многое под гарантированный, серьезный заказ. На автомобили заказов не поступало, но время, время, которое страшно пропустить, заставляло заглядывать далеко вперед. И там, в тумане, возникало видение.

Стояла сложная задача определения и подбора необходимых станков, обеспечения сырьем, разработки технологии для производства шестерен, алюминиевых отливок для картеров двигателя и коробки передач, поковок шатунов, осей, рам. В Риге готовились изготовлять автомобильные кузова высшего качества, создавалась медницкая мастерская для производства фонарей и радиаторов. В автомобиль-клубе говорили, что морем завезли туда какие-то неведомые станки для изготовления автомобильных колес. Это ж на какую скорость расчет! Ежели на 80 верст в час пустить, рассуждали, качество потребуется не тележное! Однако все эти новости вселяли в душу Георгия Николаевича чувство чего-то поспешного, к чему хоть и следует относиться серьезно, но ревновать не стоит. Автомобиль для Руссо-Балта был одним из многих направлений, в будущем, возможно, одним из тех китов, на которых стоял Руссо-Балт — железнодорожный вагон, сельскохозяйственный инвентарь и, может быть… автомобиль. Может быть, потому что еще не определился спрос и не было крупных государственных заказов. Впрочем, и малых тоже не было.

Базовой моделью, которую сконструировал Поттера, была машина с четырехцилиндровым двигателем, рабочим объемом в 4,5 литра, с двусторонним расположением клапанов, трехступенчатой трансмиссией, карданной передачей и толкающими штангами у заднего моста. От этой модели ждали многого. Но автомобильный отдел не автомобильный завод. Сколько машин собирался изготовлять Руссо-Балт? Сто, двести, тысячу штук в год? На какие объемы рассчитывались его мощности, это было тайной.

Так или иначе, но к предложениям Бондарева, приехавшего в Ригу уже с инженерным дипломом и самыми лучшими рекомендательными письмами, отнеслись не то чтобы равнодушно, скажем — осторожно. Директора и устроители Русско-Балтийского вагонного завода понимали, что автомобиль — дело новое, возможно, с будущим, но кидать деньги на ветер не собирались. Сейчас их вполне устраивал отдел по производству штучных автомобилей, а все эти планы строительства целого завода, разговоры о массовом производстве, о создании сотен и тысяч автомобилей казались преждевременными.

Для начала Бондареву поручили заняться конструированием и изготовлением опытного образца сноповязалки по идее изобретателя Джунковского. «Вы родились в станице, — сказал усталый директор, их превосходительство, ведавший производством работ. — Вы как сельский житель понимаете всю важность и возможный спрос на такую и подобные машины. Отнеситесь к предложенному вам заданию как к экзамену. Знаете ли, все эти ваши инженерные композиции… — директор сделал элегантный жест, одновременно плавный и порхающий, — все это крем-брюле, блан-манже, а вы нам покажите для начала, как инженерный хлебушек собирают».

Известия о том, что русско-балтийцы начали серьезные автомобильные дела, просочились в московские сферы. А тут еще Боргезе прикатил. 13 тысяч верст — цифра впечатляющая! Совершенно неожиданно Георгий Николаевич получил письменное приглашение от Павла Павловича Рябушинского, предлагавшего встретиться и обсудить возможные варианты.

Яковлев понял, о чем речь. Ох, как не давали покою те три доллара чистой прибыли, которые получал Генри Форд на каждый вложенный доллар! И нашему теляте так же бы, а…

Утром на Якиманку приехал Сергей Павлович, подвижный, веселый, подмигивал цыганским глазом, но никаких намеков про автомобиль не делал. Поехали за город. Рябушинские решили провести деловую встречу по-тихому, не у вас, не у нас, а на нейтральной территории, и это было существенным предзнаменованием: случайные свидетели в больших начинаниях всегда ни к чему.

Ехали поездом в жарком купе, обитом красным плюшем, пили теплую сельтерскую — гадость! — говорили о всяких мелочах, о певичке мадмуазель Нана, утонувшей в шампанском. Нижегородские купцы купали. Вспомнили Максима Горького, мировую знаменитость. «Ах, не верю я ему, босяк — всегда босяк». Об автомобилях ни слова, хотя Георгий Николаевич взял с собой черный портфель кожи «бокс», в котором хранились все автомобильные расчеты. Сидел и поглаживал портфель горячей рукой.

На сонной станции у выхода с перрона их ждала тройка орловских рысаков, и кучер с интеллигентным лицом скучал на козлах.

Покатили лесом, наполненным птичьим гомоном и запахами горячих сосен, выехали на крутой берег Москвы-реки. Стороной шла гроза, и вдали клубились густые темные облака. Выехали на песчаную дорогу и увидели идущих навстречу энергичного Павла Павловича и большого рыхлого Степу, младшего из трех братьев.

Будущий председатель Всероссийского союза торговли и промышленности, директор-распорядитель товарищества «Рябушинский и сыновья», председатель совета Московского и председатель правления Харьковского земельного банка Павел Павлович в чесучовом пиджаке, как у доктора, и в соломенной шляпе шел, прутиком сбивая цветы. На солнце сверкало его пенсне. Степа тяжело следовал чуть сзади.

Расцеловались. Павел Павлович поинтересовался, как здоровье Надежды Африкановны, как дела, и, взяв Георгия Николаевича под руку, повел в лес. Кучеру он сказал: «Можете быть свободны, Альберт Захарович». И добавил довольно длинную французскую фразу. «Мерси», — сказал кучер Альберт.

— Это студент из Петровской академии, у нас летом служит, — пояснил Павел Павлович. — Жара какая, сил нет…

— Барометр на бурю показывает, — сказал Степа, вытирая лоб большим белым платком. — Хоть бы дождиком прыснуло, дышать нечем… Желаете ополоснуться с дороги?

Георгий Николаевич и Сергей отказались, а Степа ушел и вернулся через некоторое время в полотняных брюках, в белой рубашке «апаш», сел в плетеное кресло, сидел и приглаживал мокрые волосы.

Вначале говорили о жизни вообще. О том, что все государственные средства идут на строительство флота и этих безумных чудовищ дредноутов.

— Стоимость каждого порядка 30 миллионов золотом, — сказал Сергей.

— Заказы попадут казенным заводам.

— Или уйдут за рубежи!

— Или уйдут за рубежи… Но великая держава существовать без флота не может. Да и с этими дредноутами Россия приобретает больший вес как союзник. Военные считают, что судьбы мира будут решаться на море. — Павел Павлович поманил к себе незаметного человека, все время державшегося в стороне, и прошептал ему что-то. Незаметный человек тут же задвигал короткими своими ножками и исчез. — Видите ли, это логика экстремальных ситуаций, — продолжал он. — Но перед Россией стоят повседневные задачи. Боюсь только, дорогой Георгий Николаевич, что вашим начинаниям в правительстве одобрения не предвидится.

Нет, автомобиль еще не был назван! Речь шла о некоем абстрактном начинании. Но все понимали друг друга, да и как иначе! Встретились, чтоб обсудить важные вопросы, а то стали бы терять время, прогнозируя, на что пойдут казенные деньги: на флот, на дредноуты или на черта лысого, не все ли равно.

Вошел незаметный человек. Он был серый, как пыль. Как ненастный день. Как настроение в понедельник после праздничной недели. Он был абсолютно серым! Положил на стол перед Павлом Павловичем тетрадку в красном сафьяновом переплете, Павел Павлович отпустил его едва заметным взмахом ладони и он снова исчез. Дематериализовался.

— Россия — удивительная страна. Или всем все, или никому — ничего! Дорогие варяги, приходите нами княжить, а то передеремся. Все желаем в цари! Петька Ваське ни в жизнь не уступит! Так и в этом вопросе. Вы правы, в России или сразу всем подавай автомобиль или никому!

Тема была названа.

— Я давно слежу за вашими автомобильными начинаниями, дорогой Георгий Николаевич. — Павел Павлович снял пенсне, подышал на стекла, протер замшей. — Если начинать большое дело, то нужно заранее знать емкость рынка. Будет ли на автомобили спрос в населении — вот вопрос.

— Будет! И несомненно. По всей вероятности…

— Вот видите, «несомненно», «по всей вероятности», а мы с вами люди деловые, мы не в Сенате и не в Синоде, нам не к лицу словеса пустые разводить. Давайте прикинем, что почем…

Павел Павлович открыл сафьяновую тетрадку, Яковлев увидел черные столбики цифр — рубли, копейки, тысячи, миллионы, но, вместо того чтоб начать о деле, Рябушинский опять же ушел в сторону.

— Идеи витают в эфире. Идеи вокруг нас. Россия всегда мечтала о самодвижущемся транспорте. Кому из вас известно о самобеглой коляске Леонтия Шамшуренкова?

— Очередная новация русского новаторства?

— И да и нет.

— Не знаю, — честно признался Георгий Николаевич, сразу же поняв, что старший Рябушинский навел уже кой-какие справки о печальном опыте русского автостроения.

— Так вот, этот самый Шамшуренков более десяти лет сидел в тюрьме. Жену он свою порешил или просто был уездным разбойником, нам неведомо. Но, очевидно, своим изобретением он надеялся заслужить помилование. Тоже чисто русский ход — баш на баш. Я вам штуку хитрую исделаю, а вы мне — свободу выправите. И что вы думаете? Коляска была построена в остроге, там же испробована. Изобретатель получил награду пятьдесят рублей и… снова отправлен в каземат.

— Похоже на правду, — улыбнулся Степан и пухлой ладонью пригладил волосы.

— А я б его отпустил! — загорелся Сергей. — В самом деле, при такой бедности талантами…

Павел Павлович остановил его.

— Леонтий Шамшуренков был типичным механиком-самоучкой. Крестьянином, отнюдь не инженером, но крестьянином, наделенным характерными свойствами многих наших русских изобретателей. Часто и в большинстве своем все они люди выдающейся фантазии и инициативы при полном, подчеркиваю — полном, незнакомстве с предметом. Полной неосведомленностью о том, что было сделано ранее и что свершается их современниками.

— Осмелюсь акцентировать ваше внимание на другом, — оживился Яковлев. — Из вашего рассказа следует, что в острог он попал до изобретения самобеглой коляски, а не наоборот.

— Все так. Но автомобиль потребует целого сословия шоферов, вот я к чему клоню. Сословия механиков, дорожных мастеров и прочих специалистов. Где вы их возьмете, когда менее прихотливая в этом смысле железная дорога бедствует?

— Мне это кажется второстепенным.

— Не знаете вы своего народа, милостивые государи! Не знаете! Мужик наш темный, забитый. Мужик эгоист, весь в себе. Широта души, размах — это все протест. Это не каждодневно. Это как всплеск, а потом опять — в болото. Сидит себе на печи, пускает ветры в потолок, и ему необходимо, чтобы все любили его за душу, за помыслы, за благие намерения… Очень нужен ему ваш автомобиль!

— Очень!

— Не уверен. В простом народе нет у нас тех людей, которые смогли бы принять вашу идею на свои плечи.

— Надо начинать!

— А кто спорит, что не надо? Надо, но автомобильное предприятие будет убыточным. Наши министры ни субсидий, ни заказов от казны не дадут, а состоятельные люди предпочтут покупать иностранные марки. И я их понимаю. У них машины красивей и лучше качеством. У меня все данные по автоделу Руссо-Балта… — Павел Павлович погладил раскрытую тетрадь, кисло улыбнулся. — И что вы полагаете? Работают в убыток.

«Ну и хват, — подумал Георгий Николаевич, — откуда ж он данные по Руссо-Балту достал, ведь берегут же как зеницу ока! Ловок…»

— Если начинать автомобильное предприятие, надо создать акционерный капитал. И капитал значительный. Кто рискнет, назовите солидные имена.

Тут, пожалуй, Павел Павлович был прав. Яковлев начал говорить об энтузиазме, о распространении мелких акций, но на значительные суммы, однако, слова его не получили конструктивного воплощения, тем более что серый человек позвал к столу.

— Самое важное сейчас не пропустить время! А время, оно эвон как подпирает! — волновался Яковлев. — Итальяшки да французики двигают автодело вовсю… Про Америку молчу.

Степан одобрительно кивал головой. Говорили, что из всех братьев он самый рисковый. Поняв, что Павел Павлович осторожничает, Яковлев обращался теперь к нему.

— Военные дадут заказы. Куда они денутся? Их списывать не резон. Есть данные, что вот-вот начнется формирование двух автомобильных рот. Да и то надо учитывать, автомобиль придется впору деловому человеку — промышленнику, инженеру, доктору… В сельской местности богатые селяне… Я говорил. Я повторяюсь.

— Полноте, свет мой, у нас в городах-то дорог нет. Царь-колокол есть, Царь-пушка есть, а дорог нет!

— Автомобиль пробьет себе дорогу стальной грудью! Все увидят его выгодность, начнется прокладывание автомобильных путей сообщения.

— И в этом вопросе тоже нельзя терять времени, — вставил Степа.

— На Руссо-Балте в Риге достигнуты определенные успехи, и списывать их нельзя. Но Руссо-Балт нацелен и на то, и на другое, и на третье, вот почему он не может быть серьезным конкурентом для тех, кто широко подойдет к этому вопросу! Возьмет свою линию.

— Хорошо. — Павел Павлович кивнул. — Я обязуюсь рассмотреть все без предвзятого мнения. Сергей не раз говорил нам, что у вас имеется полный проект со всеми техническими и финансовыми обоснованиями. Ознакомьте нас, и не будем пороть горячки. Время еще есть. Материалы при вас?

— К вашим услугам.

— Вот и лады. Не обязуюсь управиться за день, два, но через неделю, полагаю, мы сформулируем наш ответ. Сегодня лишний раз я убедился, что вы из всех торговых людей наших наипервейший патриот техники.

— Скромно соглашаюсь. А слова ваши, Павел Павлович, то, что вы сказали в адрес русских механиков, когда вспоминали этого Леонтия Шамшуренкова, обидные слова меня покоробили.

— Извольте миловать, если так. Виноват.

— Помнится, батюшка ваш Павел Михайлович был со мной по делам в Петербурге и там рассказывал нам притчу про крестьянина и камень. Припоминаете? Если нет, я напомню, не боясь отнять времени. Значит, случилось это в Санкт-Петербурге при сооружении памятника Петру Великому, что в Александровском саду. Будто бы от подножного камня, в силу неосторожности или по какой иной причине, был отколот огромный кусок. Его следовало убрать, но недоумевали как. Немцы разные, большие искусники да инженеры ученые предлагали всевозможные проекты, но выговаривали значительные суммы, коих в смете не предусматривалось. Допустим, до двух тысяч просили.

— По тем деньгам…

— Камень тяжелый, надо погрузить, вывезти, платформу надо изготовить, лебедки подъемные.

— Взорвать надо было, — посоветовал Степа.

— Так это ж известная история, — усмехнулся Павел Павлович, — припоминаю чего-то…

— Обломок следовало раскаливать на огне и поливать ледяной водой, — заволновался Сергей. — От разности температур в монолите образуются трещины.

— Видимо, предлагались и такие решения. Но опять же затраты: калить его, воду студить. А тут случился проезжий мужик, дурак дураком. Послушал, что умные люди говорят, какие планы строят, и предложил свои услуги. Взялся убрать камень не за две тысячи, а за двести рублей.

— И убрал, — подтвердил Павел Павлович.

— И убрал, — согласился Яковлев. — Боюсь соврать, но, кажется, в одну ночь. Сродственника вызвал, вдвоем работали.

— Прелестно!

— Не иначе распилили, а?

— Это пускай немцы пилят, они кропотливые. А наши те шапки скинули, на руки плюнули, выкопали ямку. Камушек туда скатили. Сверху засыпали, ну, а лишнюю землю, надо думать, увезли. Вот русский подход!

— А ведь ловко! Насмешили вы, Георгий Николаевич.

— Я не смешить хотел. Притча эта нравится мне за то, что отражает чисто русский подход к делу. Нам придется создавать автомобиль по-своему. И люди найдутся, и сила, уверяю вас. А нам автомобиль этот нужен, как никому другому. У нас необозримые пространства, нам транспорт нужон, иначе задохнемся. Снабдите автомобилями Сибирь, Украину, центр наш, дороги пробейте до Урала, на север, на юг — и перед вами другая страна.

— Это интересно, — ласково перебил Павел Павлович и взял гостя за локоть.

Больше об автомобилях не говорили. Погуляли по саду, вспомнили общих знакомых, пили на террасе чай, а когда начало смеркаться, Сергей проводил Яковлева до станции, но в Москву вместе не поехал.

В поезде, откинувшись на мягком диване, Георгий Николаевич перебирал события дня, усмехался. Проводник принес керосиновый фонарь. Светлый мазок отразился в вагонном стекле и поплыл, поплыл покачиваясь. Далеко в полях еще светилась на закате желтая полоса, гудел паровоз, вагон скрипел натяжно. Георгий Николаевич усмехался. Особенно веселила его изысканность Павла Павловича, вкрадчивость голоса и манер. Он вспоминал белый соус в соусниках с неведомыми гербами, упругую крахмальность салфеток в вензелях и стол «по-простому» на пять хрусталей. Избаловались парни, думал, и намеревался как-нибудь при встрече рассказать, как обедал основатель дома Рябушинских дедушка Михаил Яковлевич, торговавший в холщовом ряду. Тот копейку берег, не выжмешь. Идти в трактир дорого и в деле заминка, ждал разносчика. Разносчик пробирался вдоль ряда, тащил в корзинке под ватным, обсаленным одеялом, чтоб не застыли, щи с требухой и кашу. А под мышкой у него зажаты были деревянные миски. «Обед горячий… Горяченький… Ка-а-му обед, степенные»… Брал первый Рябушинский на гривенник щей, хлебал с присвистом. Пустую чашку ставил на пол, ее облизывали рядские собаки. К слову, чашек тех вроде бы и не мыли вовсе. Только вытирали полотенцем, которое лежало поверх одеяла. А серебро, гербы, хрустали — все это потом появилось. Не сразу.

Сын Михаила Яковлевича Павел Михайлович тоже не с серебра ел, хотя капитал имел миллионный. Устраивал ткацкую фабрику, мануфактуры скупал, вместе с братом Васей, тем «самым пронзительным Рябушинским», которого уважал Яковлев за коммерческий талант, получил первую гильдию, поставил дом на загляденье всей Москве и строго блюл древлеправославное благочестие. Никонианской веры не признавал. Не пил, не курил, осетрину на пару и соусов разных не кушал. От первого брака имел шестерых дочерей, всех их поместил в Благородный пансион, потому что на пятидесятом году добился развода, женился второй раз на восемнадцатилетней красавице Александре Степановне Овсянниковой, дочери того петербургского мукомола, которого известный судебный деятель Кони назвал самодуром-миллионщиком. Мельницу он там свою поджег из каких-то коммерческих соображений, ну, да не о том речь. Выйдя за Рябушинского, Александра Степановна родила ему десять сыновей и шесть дочек:

17 июня 71 года — Павла,

3 июня 72 года — Сергея,

1 июля 73 года — Владимира,

5 июня 74 года — Степана,

19 марта 76 года — Бориса,

12 мая 77 года — Николая,

7 мая 78 года — Елизавету,

12 мая 79 года — Александра,

15 июня 80 года — Михаила,

8 августа 81 года — Евфимию,

18 октября 82 года — Дмитрия,

17 декабря 83 года — Евгению,

12 апреля 85 года — Федора,

29 июля 86 года — Надежду,

22 сентября 87 года — Александру,

14 января 93 года — Анну.

Четверо детей умерли во младенчестве.

Они уже совсем не походили на деда и прадеда Яшку Рябушинского, монастырского крестьянина Калужской губернии, начавшего мелочную торговлю. К тому времени, когда Яковлев собирался соблазнить братьев автомобильными горизонтами, Рябушинские владели банками, газетами, фабриками, лесными угодьями на севере России, издавали журналы, у них был многотысячный штат служащих — в конторах, правлениях, лабазах и редакциях. Был строжайший бухгалтерский учет, конторские книги, векселя, руководящие пакеты акций, а восемь родных братьев — Павел, Сергей, Владимир, Степан, Борис, Николай, Михаил и Дмитрий — считались в обществе людьми образованными. И светскими. Куда больше, издавали декадентский журнал «Золотое руно», заявляя в полный голос: «Мы сочувствуем всем, кто работает для обновления жизни, мы не отрицаем ни одной из задач современности, но мы твердо верим, что жить без Красоты нельзя…» Рябушинские объездили весь свет. Дмитрий исследовал Камчатку, Николай был у людоедов Новой Гвинеи, где ему, — он рассказывал, — дали вина не в кубке, а в черепе врага того племени, гостем вождя которого оказался Николай Павлович, купчик-голубчик.

Летом пятого года на квартире старшего Рябушинского собирался торгово-промышленный съезд. Павел Павлович представлял «либеральную группу», добивавшуюся активного вмешательства в политическую жизнь страны. Говорил речи, поднимал глаза к небу, призывая в свидетели всевышнего, и, по мнению собравшихся, несомненно был златоустом торговой и финансовой Москвы. Красиво говорил. Красиво! Может быть, именно репутация «современного человека», держащего руку на пульсе событий, заставляла Георгия Николаевича искать поддержки старшего. Ведь стоило Павлу Павловичу только пальчиком, мизинчиком пошевелить! И деньги бы нашлись, и пайщики. Георгий Николаевич уповал на убедительность своих материалов. Недели было вполне достаточно, чтоб Рябушинские прозрели. Но события развивались гораздо быстрей.

Дня через два или три Георгий Николаевич случайно встретил Павла Павловича после заседания совета директоров банкирского дома братьев Рябушинских. Павел Павлович был возбужден.

— Нами командуют феодалы. Все их ухватки абсолютно феодальные! Можем ли мы в таких условиях проявить творческую и созидательную работу? — спрашивал он и сам же отвечал: — Нет и еще раз нет! Мы купчишки, торгаши, мы люди второй сорт. А элита — они, бездельники петербургские, титулованные хамы…

Георгий Николаевич позволил себе поинтересоваться, как Павел Павлович нашел предложенные ему материалы. Начал ли знакомиться?

— А… Вы про автомобили, — вздохнул Рябушинский. — Всему свое время, дорогой Георгий Николаевич.

Это еще был не отказ и даже не намек на то, что отказ вот-вот последует, но Яковлев понял, Павел Павлович не загорается и никогда не загорится идеей автомобилизации России, поэтому ничуть не удивился, когда на Якиманку приехал Сергей и привез все документы в черном портфеле кожи «бокс».

— Не убедил?

— Да ведь как сказать, Георгий Николаевич… И хочется, и колется, и папа с мамой не велят. Вот… Попробовали выяснить обстановку, и получается, что автомобили гораздо дешевле покупать за границами, чем изготовлять самим. Вся таможенная политика ориентирует нас на это…

— При связях Павла Павловича!

— Нет, таможенные тарифы никто пересматривать не будет. И какую-нибудь августейшую особу получить в правление не удастся: новое дело. Сегодня в моде, а завтра?

— Вот и надо начинать!

— Да я-то понимаю, — вздохнул Сергей. — Мне-то вы чего доказываете? Но разве можно забывать, в какой мы стране живем? Ах, да что я вам талдычу! Павел Павлович сказал, пусть он, то есть вы, ищет единомышленников, которые согласятся сорить деньгами. Только это расточительство, так он сказал, а расточителей следует не поощрять, а брать под опеку! Передай ему, велел, что наше мнение окончательно.

— Ну, спасибо, утешил ты меня, старого, утешил, слов нет.

— Да не я это, Георгий Николаевич! И Степа тоже считает — пора. Но процент прибыли низкий!

Домашние решили, что Георгий Николаевич заболел. После отъезда Сергея Рябушинского он заперся у себя в кабинете, приказал никого к себе не пускать. Аполлон сидел на стуле у дверей и, тревожно закатывая глаза, прислушивался, что там за дверью.

Позвонили доктору Василию Васильевичу, сообщили, что с самим плохо, доктор приехал, подошел к дверям.

Яковлев открыл, и удивленный доктор нашел его вполне бодрым.

— Так-с, так-с… Как спали?

— Да ничего, спасибо. Спал.

— Жара сегодня в городе невыносимая. Печет с утра, ну, вот и думаю, дай-ка я к вам заеду.

— Хитришь, Василий Васильевич.

— Ну, хитрю, — сразу же признался доктор. — Может, случилось что?

— И не знаю, как сказать. Видимо, этого и следовало ожидать, я, дурак старый, в грезах жил. Процент прибыли низкий! Вот диагноз, доктор. Заплати на рубль больше — и все тебе будет. А с низким процентом не суйся… Это ж до чего мы доживем при таком подходе! Не хотят вперед глядеть.

— Нет, что-то случилось!

— Случилось не случилось, Рябушинские отказались в доле участвовать!

— Тю-тю-тю… Неужто и в самом деле? Господи, вот бы никогда не подумал! Вот сюрприз! Сторонники прогресса…

— Рано, говорят.

— Совершенно верно. Не созрели… — Доктор покачал головой, пощелкал ногтями, что свидетельствовало о некоторой растерянности, подошел к окну, открыл настежь. — Георгий Николаевич, извините меня, — сказал решительно, — но я в чем-то с ними согласен! Формулировка точная…

— В чем? С Рябушинскими?

— Да, да, да… Сто раз да! Георгий Николаевич, вы и в самом деле полагаете, что автомобиль изменит Россию? Сделает людей богатыми и счастливыми? Бьюсь об заклад, это не так! Помню, вы доказывали мне, что Крымскую войну…

— Ну, доказывал!

— Позвольте, позвольте, я не кончил. Крымскую войну мы проиграли, потому что не строили паровых кораблей. Или строили, но мало. А парусный флот к тому времени отжил свое. Вы полагаете, что имей мы тогда достаточно этих пароходов, так Севастополя мы б не отдали. Это при государе Николае Павловиче? А ну-ка, подумайте хорошенечко.

— Сто раз думано-передумано.

— Нет, нет, у меня еще вопрос. И вы стоите на этом мнении после Мукдена и Артура? После Цусимы? Неужели вы и ныне возьметесь доказывать, что беда, дескать, в том, что мы опять чего-то не строили или строили, но опять же не так, как следует строить?

— Разумно.

— Разумно, да ведь не слишком! Машина сама по себе — ни паровая, ни электрическая, ни бензиновая, никакая другая — дела не изменит. Где вы найдете на Руси нашенских мужиков, московских, тамбовских, саратовских, а не из Парижа выписанных, влюбленных, как выражается ваш Бондарев, в двигатель внутреннего сгорания? Таких нет. Мы страна, нищая талантами, мы отстали от цивилизованного мира, и виновато в этом самодержавие. С него надо начинать, а не с машины!

— Браво, доктор! Но с машины тоже надо начинать. Спохватятся, когда время выдвинет другую задачу, и тогда кого винить будут? Царя, поляков, извечные козни коварной англичанки или свою тупость, свое тупорылие?

— Людей где возьмете? Нет их! Людей нет!

— А ваш Кузяев?

— Кузяев исключение из правила!

— Вот видите, исключение. Вы как те наши сановники, которые твердят, что нельзя мужику свободы давать, иначе порежут друг дружку. А вы попробуйте. Как же так можно заранее говорить, что будет в будущем, ничего для будущего не делая?

— С революции надо начинать!

— Живите сто лет, доктор! Но пусть на вашем прекрасном памятнике выбьют золотыми буквами: «Кроме своего, других мнений для него не существовало».

Доктор нахохлился, он знал за собой такой грех, но грехом не считал, а напротив — добродетелью.

— Нет, — сказал он раскатистым своим басом, не подходящим к его щуплой фигуре. — По-настоящему великой державой мы станем только тогда, когда научимся любить не машину, но человека! Уважать личность, считаться с ней, с ее мнением и правами…

— Так ведь я не спорю, доктор. Вы ж в распахнутые ворота ломитесь. Машина — это машина, а человек — это человек. Кстати, ваш Кузяев выдержал шоферский экзамен?

— Да, и уже диплом получил.

— Вот видите! А как ваш ландолет?

— Еще не прибыл, но ждем со дня на день. И все-таки я резервирую свое мнение. У нас не может быть своих автомобилей, — сказал доктор устало и был очень доволен, что последнее слово осталось за ним.

15

Наконец позвонили со станции — доктор совсем извелся, — сообщили, что автомобиль прибыл и надо его забирать поскорей: нарастают пени.

Наняли две парные подводы. Автомобиль был запечатан в Огромный деревянный ящик. С платформы его стаскивала артель грузчиков. «Раз, два, взяли! Еще взяли…» — орал красный артельщик.

Доктор, приладив пенсне, проверил по дубликату номера в накладной и номера на ящике. Все совпадало. Возникло желание распечатать автомобиль тут же на станции и домой приехать своим ходом, но мотор был в разобранном состоянии, да к тому же ни масла, ни бензина под рукой не оказалось.

Погрузили ящик на две подводы поперек, медленно поехали на Самотеку, к Цветному бульвару. Каждый встречный считал долгом поинтересоваться, что за диковинный груз.

— Что везете? — кричали.

— Цианину!

— Ну, дела! Слона везут. Наш подох!

— Убили нашего.

Ящик сгрузили во дворе у конюшенного сарая, в котором отныне должен был размещаться гараж. Начали распечатывать вдвоем, Кузяев и дворник Федулков. Доктора, чтоб не мешался, отослали в дом. Некоторое время он сидел там тихо, потом не выдержал, открыл окно, начал давать советы.

— Петр, да не бей же ты так! Ведь помнется.

— Василий Васильевич, я обучился, с какой же стати так, — возражал Кузяев.

— Федулков, нельзя так доски отрывать! Дорогая ж вещь! В самом деле…

Наконец автомобиль распечатали, доски, из которых был сколочен ящик, убрали. Оберточную ткань разрезали по швам. Автомобиль предстал во всем своем великолепии. Синего цвета, с зеркальными стеклами, отражавшими летнее московское небо. Обитый внутри серой замшей и отделанный грушевым деревом, автомобиль выглядел великолепно. Ни у кого в округе такого не было!

Это был городской автомобиль, известной французской фирмы «Морс» в 50 тормозных сил с шестицилиндровым двигателем и карданом.

Петр Платонович накачал шины, промыл резервуары — водяной и бензиновый. Пока разбирал принадлежности и запасные части, дворника сгоняли в аптеку к Ферейну за бензином. Бензин процедили через замшу. Смазали все трущиеся части. К тому времени сдержать доктора уже не представлялось возможным. Поехали и поехали! Он вышел из дома, ходил вокруг автомобиля, гладил его, восхищался качеством окраски, открывал дверцы, садился в салон и проверял, как пружинят сиденья.

— Как ты думаешь, Петр, это долговечная модель?

— Поживем — увидим. Так-то вроде с запасцем сделан. Есть резерв.

— Мне тоже кажется, с резервом.

Автомобиль достался доктору случайно. Он присматривал себе машину поскромней, но так случилось, что господин Крюммель, владелец фабрики экипажей и автомобильных кузовов, представитель фирмы «Морс» в Петербурге, устроил выставку. Все экспонаты были распроданы, кроме этого. В этом был дефект: не хватало летнего кузова. Конечно, к машине такого класса непременно полагался сменный кузов, но Георгий Николаевич, приметив этот недочет, смекнул, что Крюммель уступит «морса» за полцены. Так оно и вышло.

Доктор выложил пятнадцать тысяч, сколько-то добавил Яковлев в счет будущих докторских гонораров, и вот автомобиль стоял на Цветном бульваре. По высокому забору висели соседские мальчишки, во все глаза наблюдали за диковинной машиной, канючили:

— Дядь, а дядь, ну погуди… Дядь…

Доктор в который раз нажимал на резиновую грушу сигнального рожка, автомобиль рявкал, и странный незнакомый звук вспарывал дворовую тишину. Прохожие у ворот оборачивались… Удивлялись.

К вечеру все было готово, ток соединен, педаль отжата, Кузяев повернул ручку пуска, и мотор ожил. Захлебнулся поначалу, но откашлялся и заурчал. Техника.

Доктор пожелал ехать кататься по вечернему городу, настаивал, но Кузяев его отговорил, сославшись на то, что мотор должен некоторое время проработать вхолостую.

Доктор неохотно, но согласился. В ту ночь он, кажется, не спал. А на следующий день слух о новом автомобиле докатился до Божедомки, до Селезневки и Долгоруковской улицы, приходили оттуда любопытные дворники и трактирные служащие, сторожа, санитары Мариинской больницы для бедных, просили Федулкова впустить глянуть одним глазком на чуду-юду.

— Барин не велит, — сурово отвечал дворник, вдруг проникшийся уважением к своему барину, которого раньше ни во что не ставил. И сам Федулков как-то даже в плечах распрямился, возрос в собственных глазах. — Куда прешь? Ведь не велено ж, говорят! Полицию звать буду. Назад!

Доктор жил на бойком месте. Дом его стоял в глубине зеленого двора, спрятавшись за другие строения. Из окон второго этажа виден был Цветной бульвар. Два раза в неделю на бульваре играл военный оркестр, по вечерам гуляла чистая публика. Справа, на Садовой, гудел неугомонный, толкучий Сухаревский рынок, слева была Труба, Трубная площадь, где по воскресеньям устраивали охотничий торг, торговали собаками, золотыми рыбками, голубями, петухами, курами. Весной продавали рассаду, саженцы диковинных произрастаний и семена. Сюда ездили за живым товаром любители природы со всей Москвы. Весной в праздник благовещенья, когда принято было выпускать птиц на волю, случалось видеть в трубной толпе суеверных грабителей, раскаявшихся карманников, горьких пьяниц, решивших бросить все в этот день, протискивающегося купца можно было увидеть. Задабривали бога, смиренно выворачивали карманы, цену давали не торгуясь и тут же выпускали купленных птиц. Надеялись, что грехи так же улетят, в щебете, в запахах весеннего бульвара и гомоне шумной толпы. То-то бы хорошо!

В день благовещенья в утреннем радостном беспокойстве доктор, позавтракав и кинув салфетку, выносил на балкон клетку с зябликом. С утра дворник специально отдирал с балконной двери замазку и бумагу, выдергивал из щелей вату, напиханную на зиму. «Лети, птица, — ласково говорил доктор. — Лети…» — И верил…

Как и договаривались, сначала служил Кузяев у доктора в кучерах, яковлевский механик, француз Мишель, учил управлять автомобилем. Через полтора года Петр Платонович сдал экзамены при Московском автомобиль-клубе, получил шоферский диплом, представил в городскую управу две фотографические карточки при медицинском свидетельстве, подписанном Василием Васильевичем и удостоверяющем, что Кузяев обладает нормальным зрением, таким же слухом и крепкой нервной системой. На автомобиль выдали номерной знак.

Было это жарким летом 1907 года. Палило солнце. По бульвару летел тополиный пух. В кинематографе на углу звонили к началу сеанса. Шумела Сухаревка.

Первая неделя ушла на показ автомобиля. Доктор без устали ездил по знакомым. Выходили на улицу. Смотрели. Шумно удивлялись все вместе. В который раз! Возили дам на пикник в Сокольники. Дамы восхищались быстрой ездой и пели песни. «Из-за острова на стрежень… На пра-а-стор речной валны…» Петр Платонович объяснял господам устройство автомобиля.

Через неделю решено было достроить гараж, выкопать рядом кладовую для бензина. Пришлось вызывать братьев. Они все так же служили на «Бромлее», старший Петр Егорович — кузовщиком, средний Михаил Егорович — маляром, младший Вася-Васятка учился на обойщика.

Братья снимали комнату в переулке на Шаболовке. Окно выходило в огород. Картошка там дивная росла и выпас был, коз шаболовских выгоняли. На подоконнике стояла банка, куда сливали спитой чай. Там лениво покачивался толстый чайный гриб.

Хозяйственный Петр Егорович выращивал под окном ранние огурцы и все уговаривал квартирную хозяйку завести корову. Та сомневалась. Сошлись на козе.

Братья жили дружно, по праздникам навещали Петра Платоновича и непременно приносили с собой гостинца. То лукошко клюквы, то кувшин козьего молока, то морского жителя, стеклянную игрушку в виде чертика, на голове которого была пипетка. Когда на пипетку нажимали, морской житель не стыдясь пускал из себя струйку, за что его еще называли банкир Зингер. Оно понятно, при таких деньгах банкир мог позволить…

Братья обещали быть к семи. Петр Платонович вымыл автомобиль, протер замшей и, ожидая родных, сидел рядом с дворником на бревнышке у ворот. Курили, беседовали.

— Это что ж за времена пошли, — жаловался дворник. — На Божедомке Фильку Косого ножичком пырнули. Татаре, сказано, деньги не поделили. Крали, крали, и на вот. — Дворник высморкался, приложив палец к ноздре. — Полиции нет. Навалилось времечко… Вот оно подоспело.

— А чего Филька говорил?

— А чего говорить, мертвый, сказано. Отошел в царствие небесное.

— Вот те на! Тревожный момент.

— Ворона кума. Тревожный… Теперя, как в темный час на бульварде караул кричат, я с места не стронусь, вот те крест! Фортку, значит, отворю, рыло высуну, кричу: «Иду!» Вот он я, а сам еле жив. Жутко дело.

Дворник был мал ростом, конопат. Зимой и летом носил валенки и теплые портки, жаловался на простуду в костях. Доктор его лечил, но войти в сторожку не мог, уж очень там был дворницкий дух.

У соседей за забором вовсю дымил самовар. Дым стлался смолистый, шишечный.

— Откель столько шишек Маркеловы берут, ума не приложу.

— Воруют в окружающем пространстве.

— Ой, правда? — Глаза дворника блеснули. — Шуткуешь? Все бы шутить молодым. Пойду, что ли, ворота замкну. Ох, лень наша матушка… — Дворник покряхтел, кивнул на автомобиль, торжественно блестевший в закатном свете. — Вот они живут… Деньгу некуда девать. Это ж мужику всю жизню работать да работать. А наш-то тьфу — и вот! Оно бы барином родиться… В других странах не так.

— Он доктор. Считай, сколько лет учился.

— Учился, — передразнил дворник. — А ты что, не учился?

Кузяеву такая постановка вопроса была приятна.

— Ну, учился…

— А сколько жалованья тебе?

— Для начала семьдесят пять рублей на каждый месяц.

— А ему?

— Я не знаю, — уклончиво отвечал Кузяев.

Некоторое время посидели молча. Пахло самоварным дымом. На бульваре играла военная музыка. Была суббота.

— Чего ж ты с такими деньжищами делать будешь? Запьешь? Ну, житуха! Слушай, Петр Платонович, а сынка моего можешь в ученики взять?

— Если парень с головой, так и поучу. Отчего ж не поучить, — солидно отвечал Петр Платонович. — Это можно.

Тут как раз появились братья.

Шли по старшинству, первый Петр Егорович, крепкий, рослый, служить ему пришлось в крепостной артиллерии, за ним вышагивал шустрый Михаил Егорович, шел и все крутил головой, косил по сторонам, а уж сзади вприпрыжку поспевал Вася-Васятка в новом темно-синем картузе с лакированным козырьком.

— Привет, православные!

— Бог помощь!

— А ты смотри, Василий, автомобиль какой красивый, точно архиерейская карета!

— Дядь Петь, прокатишь?

— Прокачу.

Дворник со всеми поздоровался за руку, Петр Платонович расцеловался.

В гостинец братья принесли три фунта ореховой халвы. Федулков, оглядываясь, поспешил ставить самовар.

Осмотрели гараж. Не спеша все измерили. Прикинули, где рыть яму для газолиновой кладовки, посмотрели заготовленные материалы.

— В самый раз, — заключил Петр Егорович.

— А вот и не, — заспорил брат Михаил, шмыгая носом. — Связку как иделать? Стреха поверху-то пойдет, долбежки много, эвон глянь… а тут о… тама нет и айн, цвай, драй… распор куда иденем… в карман, а?

Ему попробовали объяснить, потом плюнули, пусть говорит, и он начал растолковывать свою точку зрения дворнику. Дворник его сразу же поддержал, они стояли вдвоем в сторонке, махали руками:

— Ну вот ведь, все загубят…

— Рази так?!

— Ох, люди, сказано… Лю-ди! Загубят!

Между тем два Петра — Петр Платонович и Петр Егорович — все вымерили еще раз, решили субботы не портить, а начинать с утречка. Сложили принесенный инструмент в гараж, на руках вкатили туда автомобиль и отправились на Трубу «в низок», был там такой трактир под названием «Встреча веселых друзей».

По дороге Петр Егорович не спеша рассказывал, как меняют артиллерийские стволы и какие отдают команды, когда неприятель тут он, рукой подать, а времени в обрез.

— Пер…р…вая орудия! — Петр Егорович поднимал тяжелую руку. — Паа… врагам отечества…

Васятка смотрел на него, открыв рот, а Михаил шел сумрачный, делал вид, что сердится и не слушает.

В трактире мест свободных почти что и не было. Дым стоял коромыслом. У буфетной стойки усталый хозяин подсчитывал выручку и зорко взглядывал из-под тяжелых век на гостей: как, что? Носились половые точно угорелые. Кипел засаленный самовар и вдалеке в чаду красной точкой теплилась лампадка перед образом в золоченом окладе.

Братья остановились на ступеньках, сверху прикидывая, куда можно пристроиться. Их заметил хозяин, определил, что люди самостоятельные, мигнул подвернувшемуся половому. Пальцем ткнул — гляди! Тот мигом согнал пьяненького дедушку, грустившего у окна, сорвал с руки полотенце, обмахнул стол. «Пожалте, любезные. Что прикажете?»

День был жаркий, устали. Решили взять сразу пива. Три графина, на закуску — рубца и свиного студня с хреном.

— Горошку моченого не забудь, — капризничал Михаил Егорович, — и энтих, как их… Сушечек с сольцой, о!

— Будет исполнено.

— Давай двигай!

Не успели осмотреться, как половой появился с нагруженным подносом, расставил все на столе и пожелал кушать с аппетитом.

— Может, пригубишь с нами? — предложил Петр Егорович.

— Не имеем права-с, — отвечал половой, пятясь. — В добрый час!

Наполнили кружки, сдули пену, Васятке посоветовали:

— Не учись, гренадер, на старших глядя!

— Ну, начали с богом!

— Рассыпчатая, мамочка…

— Пошла душа в рай…

Рядом в зале играли в биллиард, резали со всего плеча от двух бортов в лузу, и гул стоял и грохот, как в машинном отделении на крейсере первого ранга, когда давление пара двести пятьдесят фунтов, никак не меньше, и гудят поддувала, и дрожат мелкой дрожью пароприемные коллекторы, а наверху, над броневой палубой, вроде бы уже началась пристрелка и показали калибр.

— А у нас, братья, сегодня в мастерской человека в самый раз арестовали, — сказал Михаил Егорович. — Мастер говорил, пропагатор. Я не знаю, мое дело сторона, а чудно!

— Не ори. Такие дела. Тихо давай: политическая креда.

— Да я и даю тихо, — оглядываясь, продолжал Михаил Егорович. — Сказывают, против царя, вот и креда.

— Вот те фунт!

— Шуму… Ну, маляры промеж себя дают объяснение: в пятом годе на баррикадах выступал. Боевик. Чтоб свобода всем, требует.

— Один был?

— С сотоварищами, ясно. Одному на такое куража не хватит.

— А чего им нужно? Чего недостает в жизненных стремлениях?

— А чего, а того, хотят они всю землю, значит, крестьянству, фабрики, заводы — это цеховым, царя скинуть, заместо его правительство исделать и, значит, новую жизнь начать.

— Ну, затеяли!

— Не выйдет! Без царя нам нельзя: смута подымется. Как же так: на Руси-то да без царя? Конфуз весьма крупный, — вздохнул Петр Платонович.

И тут в разговор вмешался меньший Вася.

— А я слышал, у нас говорили, есть государства, где царя выбирают. Там поцарствовал три года или сколько, слазь. Другого сажают.

На Васятку цыкнули. «Сиди тихо. Хуже того нет с малолетками в трактир ходить».

— Половой! — крикнул Михаил Егорович. — Половой, принеси нам для мальца чая. И сладкого чего.

Тему переменили, и, как всегда шумный, брат Михаил Егорович начал рисовать, как было бы хорошо, скопив денег, открыть свою мастерскую по ремонту экипажей.

— Петя отрихтует, я покрашу. Васята, бог даст, на обойщика выучится, обобьем. Возьмем учеников. В подмастерья из своих сухоносовских определим старательных, ну и жизнь пойдет!

Петр Платонович сомневался в реальности этого плана, но поддержал брата добрым словом.

— А чего, — сказал, — подумать надо. Я заказчиков наберу, знаешь сколько? Сколько хотишь. Доктор мой не шибко важная птица, но знакомств, считай, пол-Москвы.

— На тебя, Петруша, надежда, — польстил брату Михаил Егорович.

— Не подведем! За нами не станет. Командуй! — приосанился Петр Платонович.

— Уши б мои не слушали, глаза б не видели, — засмеялся Петр Егорович. — Да вы что, братцы, в своем уме? — Он вынул из кармана серебряные часы, взглянул, сколько времени, для верности поднес часы к уху, идут ли? — Что вы раскудахтались? Спой нам, Васятка, так-то лучше будет. Видал, хозяева выискались, капитала на трафилку, а понта на косуху. Повадно им с пива. Давай «Шумел, горел пожар московский…» Как там дальше-то?

Дым рассти…и…лался да по земле…

Афанасий Яковлев, так неожиданно исчезнувший из родных мест, поселился в Марьиной роще. Сначала снимал этаж — комнату и кухоньку у «отставной камелии» Елизаветы Филаретовны Грибенбах, а после смерти отца купил домик поблизости от Марьинского рынка и завел, по общему мнению, жизнь бомонтную. Говорил, желает открыть мануфактурную торговлю, а пока присматривается, что почем в этом мире и стоит ли начинать дело на Москве.

Иногда ездил он по разным адресам, играл на биллиарде в знаменитом марьинском трактире «Золотое место» и мучился от любви к невенчанной своей жене Тошке Богдановой, сухоносовской колдунице и порчельнице. Другой раз до того доходило, что пугался: а может, она в самом деле заворожила меня? Колдуница не колдуница, а вполне могла от нечистой силы чего перенять. И леденело в груди. Тошка была загадкой. Вроде все так и все не так. Вчера одна, сегодня другая, а какая будет завтра — полная неясность.

В округе жила публика разношерстная, заношенная. Были мещане, мастеровые, лавочные приказчики, говорили, обитают рядом фальшивомонетчики, делают бумажные деньги, склеивают из двух половинок так, что видны все водяные знаки и достоинства, торгуют видами на жительство. Сдружился Афанасий с приказчиком Яковом по фамилии Жмыхов, тот снимал квартиру через улицу. Был высок, худ, зубы имел лошадиные, и, когда ел, на скулах у него ходили тугие желваки. При этом Яков прилично играл на гитаре и пел жестокие романсы, закатывал глаза. Милое дело смотреть!

— Хо, хо, — говорил Афанасий, — ты как тот японский бог.

— Яков Наумыч молодцом, — объяснила Тошка и потупила взгляд.

При этих словах Яшка тут же дернул струну и выдохнул теплый воздух. Ху… «Мой костер в тумане светит…»

В тот вечер сидели, играли в лото. А когда разошлись, Афанасий набросился на сожительницу, — сразу накаляясь до верхних пределов.

— Ты чего перед Яшкой вертишься? Ведь честной женщине так совестно! «Яков Наумыч молодцом…»

— Так то — честной.

— Во ведь что говорит! Я что, по-твоему, кутенок незрячий? Что я?

— Глупый.

Она сняла платье, кинула в угол. Зевнула. И уже он понимал, сейчас они помирятся, что бы ни кричал, и эта зависимость от нее злила до невыносимости. До удушья.

— Стерва! Убью!

— Не убьешь, не жена.

— Чего, спрашиваю, на Яшку пялишься?

— Ласковое слово и кошке приятно.

Она сидела на кровати, стягивала чулки, медленно и лениво, чтобы он смотрел на нее и кипел.

— Змея! — и еще он назвал ее козюлей, это тоже змея, но сильно ядовитая. По-калужски: — Стерва!

И почему эта девка, эта дешевка имела такую власть над ним, почему он зависел от ее рук, ног, от ее розового тела. Он привез ее в Москву, устроил на житье, как барыне, накупил всего, одних платьев сколько! Семь штук!

— Стерва!

Он боднул головой и, со всей силы грохнув дверью, сбежал вниз. Нет, он выкинет ее завтра же. Утро вечера мудренее. Даст двести рублей или даже хватит полтораста, скажет: катись куда знаешь. Все! Больше нет сил! Спалила ты меня всего, Тошка, скажет он. Пепел во мне. Не могу. Давай порознь, так лучше.

Ночевал он во дворе в сарае. Гремела цепью соседская собака. С живодерни тянуло кислыми шкурами. Далеко в переулке вякнула гармошка и затихла. В черном дверном проеме высоко-высоко качались холодные марьинские звезды, там где-то была написана его судьба. И откуда он мог знать, бывший матрос, строевой квартирмейстер, купеческий сын и внук, что все сложится неведомо, — будет он офицером, сапожником, миллионщиком, первейшим в Москве богатеем. Но сколько всякого случится до того! Мог ли он знать, заглядывая наперед, что жизнь приведет его к автомобилю, к машине, — это ж курам на смех! — и такие превратности выпадут на его долю, что марьинское житье покажется тихим всплеском в бархатном пруду, утренним ветром, сдобным блинным чадом на масленицу.

— У зараза! Зверюга. — Афанасий скрипел зубами и грозил кулаком.

Проснувшись, он выпил чаю в «Золотом месте» у Бориса Ильича, взял рюмку горькой английской водки, чтоб взбодриться, а потом вдруг пришла ему мысль поехать к Петруше Кузяеву, проведать. Он тут же, у «Золотого места», нанял лихача, покатил на Самотеку к Цветному бульвару.

Косматый дворник в валенках сказал, что Петра Платоновича нет.

— Барина повез к больным.

— Эх ты, — сказал Яковлев, — неудача-то какая! Ну, передай ему: Афанасий Ильич заезжал, велел кланяться. — И сунул дворнику двугривенный. — Может, заеду еще ввечеру.

Домой он вернулся — уже вовсю сиял день. На рынке рядом заканчивали мясную торговлю, а что осталось разрубленного, выносили в ледник. Начинался обед. Солнце стояло высоко.

Надо было подняться наверх, к Тошке, к козюле ядовитой, сказать спокойно, так, как он и надумал, ворочаясь в сарае без сна. Давай по-хорошему… Решительно проскрипели ступеньки под его ногами. Распахнул дверь. И застыл.

В комнате стоял полумрак. Из-под сдвинутой занавески от окна до двери легла золотая полоса, и в этой полосе светилась ее рука. От плеча до локтя. Она лежала в постели под атласным голубым одеялом, вся в тепле. В жаре даже. Перед ней на венском стуле блестела круглая жестянка с цветным монпасье. Она протягивала руку, брала по конфетке, кидала в рот.

— Ну вот, — начал он захлебываясь, чтобы сразу выложить все. — Дело решенное. Давай, Тошка…

Она посмотрела испуганно. И такой неподдельный был ее испуг, что он осекся на чуть-чуть. И почувствовал, что пар-то весь и вышел!

— Афонюшка… Прилетел, сокол? Что ж ты себя мучаешь, божоный мой, лапа ненаглядная…

— Змея, — сказал он, не трогаясь с места. — Козюля ты подлая.

— Сам не веришь, что баишь. Иль не уважила тебя? Любила не так? Бедненький ты мой. Совсем извелся, лапа. Подь, подь ближе… И сядь, не съем…

— Ну…

Афоня подошел, сел, а после того ввечеру ехать к Кузяеву раздумал. С того дня начался у него новый медовый месяц. Укатил он с Тошкой на гуляние в Нижний Новгород, там у еврея купил ей за три тысячи браслет червонного золота с зелеными камнями, как раз ей под глаза. Они любили смотреть на эти камни при свече, и он просил ее не снимать его на ночь.

Осенью к Петру Платоновичу приехала погостить жена.

Он встретил ее на Брянском вокзале у вагона. Настя была одета по-деревенски, но нарядно. В новой кофте, Дуня Масленка сшила, в новом цветном платке, купленном на ярмарке в Угодском Заводе. Сразу начала рассказывать деревенские новости. Шла по перрону, держась за локоть мужа, и говорила, говорила. Петр Платонович подхватил Настин мешок, и еще был у нее деревенский сундучок с висячим замком.

— Ох, и набрала…

— Мать тебе припасов наготовила, проскучился небось в городе, ой, Петруша, народу-то сколько, вон, гляди, барин какой важный… Генерал.

— Кондуктор.

— Петруша, ты не спеши, а то затеряюсь, не сыщешь.

— С полицией сыщем.

— Что говоришь… Мама велела: деньги спрячь, а то как поедешь, не спеши, Петь…

Он вывел Настю на площадь, мощенную крупным булыжником. Усатый городовой у вокзальных дверей с удивлением смотрел, округлив глаз, как он подсаживает ее в шикарный ландолет. На Насте была длинная, цветастая юбка, на ногах черные сапожки с резинками. Чулки она надела вязаные, домашние, чтоб не застудиться в дороге. Ей говорили, в вагоне ветер гуляет по полу.

И хоть езда быстрей 25-ти верст в Москве была запрещена, Петр Платонович решил показать Насте настоящую скорость, нажал на тугой акселератор. Ландолет загудел во все свои пятьдесят сил, вздрогнул и покатил, дымя газолином и подпрыгивая на неровностях. Заныли рессоры. Настя, бледная, сидела сзади, забившись в угол барского дивана, смотрела затравленно. На Садовой Петр Платонович сбавил ход и помахал Насте рукой в черной перчатке с жесткой крагой, но Настя ничего не видела.

— Напужалась небось? — спросил, когда приехали, и пожаловался, чтоб жена знала: — Вот такая жизнь городская. Несешься, сам куда не зная. Угар нетерпения кругом.

Первым делом жена навела в комнате порядок. Федулков притащил ей кипятку из докторской ванной. Тряпок принес для протирки. Вечером сели пить чай за выскобленный чистый стол. На окне уже висела занавесочка, в шкафчике стояла вымытая посуда — сковородка, кастрюля и две миски.

Пили чай с домашним вареньем. Закусывали поросячьей жареной колбасой, попробовали браги, сваренной сухоносовским соседом дядей Иваном, большим мастером. Акулина Егоровна отправила зятю пирогов и двух запеченных кур.

Дворник пил шестую чашку. Совсем расслабился. Обмяк. Пот с него катил жемчужный, как в бане.

— Кушайте, кушайте на здоровье, — приглашала Настя, — вот ветчина домашняя, Платон Андреевич послал. Своего приготовления.

— Да… — наконец вымолвил дворник: нашел силы, — женщина в дому радость! — И на этом отключился. Его под руки проводили во двор, положили на лавочку.

Мысль свою Федулков закончил только на следующее утро.

— Жена в дому — радость, — сказал. — И счастье жизни мужчины. Про это нам очень надо понимать, а мы — отнюдь. Я вот как супругу-покойницу схоронил, пухом ей земля, — дворник перекрестился мелким крестом, — так и прозрел. А до того жил без понятия, как царь Саул.

Слова эти очень понравились Насте.

— Ты с ним дружбу води, — говорила она, лежа рядом с мужем на узкой его койке. — Он самостоятельный и с понятием. Не его ж вина, что жену схоронил? Один мужчина жалкий будет. Ни постирать, ни прибрать некому. Я больше всего старичков одиноких жалею. Знаешь, Петруша, лучше, когда муж сначала умрет, а жена потом…

Настя гостила в Москве две недели. Петр Платонович сводил ее в цирк, показал воскресный торг на Сухаревке. Насте понравилась Сухаревская башня, которую почему-то все москвичи называли Сухаревской барышней и шутили, что пора ее обвенчать с Иваном Великим. Еще Насте понравилось гуляние в Сокольниках: люди все такие чистые и, видно, верующие в бога, прилично себя ведут, никто не дерется и пьяных почти не видно. Жизнь в городе приглянулась Насте обхождением и тем, что соседей много, есть на кого посмотреть и поговорить.

— Но я б здесь, Петруша, не жила, — сказала. — Все дома лучше, и ты, как хозяйство поставим, вертайся сразу.

— Деньги большие шоферам дают.

— А что в тех деньгах? Счастье в тех деньгах?

— Ну, не скажи. Счастье…

И наверное, тогда подумал Петр Платонович и решил, что с женой ему повезло: душевная. И, готовя гостинцы для деревенских родственников, купил для сватьи, Дуни Масленки, часы с кошкой. Когда пускали маятник, та кошка вертела глазами туда-сюда. Много лет спустя я видел эти часы в Сухоносове. Они еще ходили. Только кошка глазами уже не двигала, что-то там сломалось у нее внутри.

Когда стали провожать Настю на вокзал, оказалось, что придется ей везти два мешка и тот деревянный чемодан. Стояли во дворе, обсуждали, как половчей все увязать, мешки на плечо, один спереди, другой сзади, чемодан в руки. Тут как раз и случился доктор. Он вышел из дома проводить гостя — важного господина — и, увидев нагруженную Настю, сказал тому господину:

— Вот она, участь русской женщины! «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет…»

— И не говорите, — сказал господин, окидывая Настю быстрым вороватым взглядом, очень обидевшим Петра Платоновича и заставившим Настю покраснеть.

— Вот что, Петр, — встрепенулся доктор. — Возьмешь автомобиль и довезешь жену. Что за азиатство, в самом деле…

— Городская машина, — возразил Петр Платонович, — она по проселку абсолютно не приспособленная.

— А ей как, жене твоей, по проселку? — вскипел доктор. — Ты о том подумал?

— Ой, да не труд совсем, я ж и тяжельше носила, — еще пуще зарделась Настя.

— Где уж! — Доктор сделал строгое лицо. — Бери автомобиль, я тебе решительно приказываю!

Надо было отказаться наотрез, но Петр Платонович представил, как подъедет на ландолете к отцовскому дому. Шикарно-то как подъедет! И попутал его лукавый, хоть заупрямился бы он, прошло время, да ушел бы гость, Василий Васильевич, пожалуй, и остыл бы. А тут стал в позу, вези, и никаких! Петр Платонович крякнул, пошел отмыкать гараж. Осень стояла тихая, по утрам дороги еще не подмораживало и дождей не предвиделось.

— Я тебя на весь завтрашний день отпускаю, — уже в воротах крикнул доктор и вышел со своим важным гостем на улицу.

Выехали ночью, Петр Платонович запустил ацетиленовый генератор, по Москве ехали с зажженными фарами, а как добрались до Битцы, стало светать и можно было убирать огни.

Ландолет «морс» напоминал карету, тем более кузов на нем стоял зимний. Пассажиры ехали в салоне, а шофер восседал впереди, как кучер на облучке, с обоих боков открытый. Сзади было опускающееся окно, чтоб хозяин мог на ходу дать шоферу распоряжение, куда ехать, и впереди тоже было стекло от ветра и от дождя.

Как выбрались из Москвы, Петр Платонович посадил жену рядом с собой. Утро стояло тихое, желтые березы вдоль дороги качались под ветром. Так ехали они, объезжая колдобины и ямы. От деревни к деревне недобрым лаем встречали их ошалелые спросонья деревенские псы, в неистовстве вывертывали наизнанку слюнявое нутро, передавали дальше, как эстафету.

У Подольска обогнали они зеленый почтовый фургон. Форейтор протрубил вслед — лечу! ле-чу-ууу…

— Поспевай, почтовые… Держись, Настя!

Уже свернули на Тарутинский большак; Петр Платонович зазевался, колесо хряпнуло в яму, в автомобиле что-то лязгнуло, загремело, Кузяев убрал газ и, выжав тормоз, соскочил на дорогу.

Французская техника не выдержала. Как оказалось, лопнула муфта, которой кардан кренится к остову машины. Петр Платонович как был, ничего не подстелив, не скинув кожаной шоферской куртки, полез под автомобиль. Кардан безвольно свисал вниз, и ехать дальше не представлялось возможным. Но все-таки он достал из инструментального ящика молоток и два болта со съемной скобой, попробовал приспособить, но тут же и вылез, отряхиваясь. Испуганная Настя сидела на обочине, прижав к груди руки.

— Отъездились.

— Ништо, Петруша, ништо… В деревню вернешься… Проживем, — лепетала жена. — Люди живут… Дом продадим, корову, мама разрешит, заплатим твоему все… Не горе, Петруша, не горе…

— Ладно! — Он сел рядом, закурил, и надо ж такое, из-за поворота появился дядя Иван, сухоносовский пьяница и винокур.

Случалось, он неделями не просыхал, бузотерил, со всеми драться лез, рвал на груди рубаху: «Смотри, туркестанский покрой!» — но отличался живостью ума и безграничной доброжелательностью, когда бывал трезв.

— Здравствуйте… Здравствуйте… — запел он, раскидывая короткие руки. — Здрасте вам, Кузяевы! Чего сидим? Смотрим?

Долго объяснять не пришлось, Иван был мужик артельный. Тут же распряг, телегу откатили на обочину. Настя помогла.

— А кому нужна, ежели мне без нужды? Вернусь, цела будет. А то на том свете в лазарете сочтемся.

Подцепили автомобиль за постромки, покатили. Всю дорогу Иван держал под уздцы, шагал важный, строгий.

Выручил отец Платон Андреевич. Слазил под машину, все осмотрел и, подумав, пошел искать подходящую железяку.

За огородом был у него сенной сарай, пуня, а рядом сарайчик поменьше, куда он складывал разные железные предметы, которые ему попадались и, насколько позволяла фантазия, могли пригодиться в кузнечном деле. Через некоторое время он вернулся, снова кряхтя слазил под «морса», поерзал на боку, почмокал и велел разжигать в кузне огонь.

К обеду все было готово. Тем более поломка оказалась пустячной, но Петр Платонович, ясно, об этом и не заикнулся, поскольку отец очень расшумелся.

— Кто есть наипервейший мастер? — веселился, сверкая глазами. — Заводи! Едет! От так! Кто покойному Ивану Семеновичу гамбургскую молотилку до ума довел? Мы. Кто Липутину, барину, коляску выправил? Скажи, Полкан? Счастью не верь, беды не пужайся, сынок! Выручим. А барину своему ничего не говори, нипочем не узнает! Кузнецу что козлу — везде огород, скажи Иван, а?

— Скажу.

Хоть и время оставалось, но везти Настю в Комарево Петр Платонович уже не решился. Там дорога была неровная. Там могли быть сюрпризы. Тот же дядя Иван, вернувшись с телегой, потоптавшись на месте, согласился за рубль доставить Настю в лучшем виде. А Петр Платонович, отобедав с родными, тронулся в Москву.

Он выехал на большак, когда уже начинались тихие сумерки, по-калужски — сутески. На полях еще кое-где шли работы. На закате разливалось печальное осеннее золото, было тихо, но Петр Платонович боялся дождя, знал, что если польет, то застрянет он надолго. Ему же не терпелось скорей добраться до Самотеки, вымыть автомобиль, протереть полировочной пастой «Афродита» и загнать в гараж. Он знал, что доктор сейчас места себе не находит, простить не может, своего куража перед гостем. Не было б гостя, Настя поездом бы уехала! И все бы хорошо.

Странный был человек доктор Каблуков. С одной стороны, Петр Платонович его уважал — доктор, а с другой, — можно сказать, относился с улыбочкой: при всем при том был хозяин какой-то несамостоятельный. Все это осложнялось еще и тем, что доктор любил спорить и спорил что с генералом, что с дворником Федулковым насмерть. Спорил, как под Плевной стоял! Ему свое надо было доказать. Вынь и положь! А как на самом деле было, его не интересовало. Главное, отспорить. Будто от этого все будет так, как ему хочется.

Петр Платонович спешил в Москву, но гнал нешибко и уже понимал, что будет скучать по Насте, по всему тому уюту, что она навела в его комнатенке, по стиранным рубашкам, по чистому исподнему. (Прачкам не наотдаешься.) Настькиного супа ему будет не хватать. Привык за две недели. И по ее голосу будет скучать, и робким ее ласкам. Она верила, что, скопив денег, муж вернется в деревню, а Петр Платонович уже догадывался, что обратной дороги нет и написано ему на роду до гробовой доски возиться с железными механизмами. И не сейчас это началось, так что уж поздно. Был флот, учебный отряд, и первое утро на кронштадтском рейде. Солнце. Крепкий ветер. Море играло и было зеленым, как бутылочное стекло. Паровой катер с медным ободом на высокой черной трубе зарывался носом в белую пену и лез, упрямо лез вперед, раскачиваясь на волне и стуча машиной.

Кузяев стоял, обеими руками ухватившись за качающийся леер, смотрел во все глаза на черные броненосцы, застывшие на якорях, и удивлялся новому открывающемуся ему масштабу. Их борта были тяжелы, надежны. На мачтах, трепеща, взлетали флаги. Шла какая-то своя, непонятная жизнь. Ветер рвал брезенты на мостиках и рострах. И в тот миг, когда катер, сбавив ход, подваливал к флагманскому «Князю Суворову», крестьянская кузяевская душа охнула и обмерла в сладостном восторге на всю жизнь.

Скатившись по гулкому трапу в горячее и душное корабельное нутро, он увидел, как в полутьме, пропахшей горячим машинным маслом, ходят вверх-вниз, матово поблескивая, поршни главной машины, и остановился пораженный. По пояс голый матрос, трюмный машинист, с жестяной носатой масленкой в руке, показался ему, всегда смотревшему в корень, главней господа бога! «И я таким могу!..» Не было на том матросе ни мундира, ни крестов. И пусть! Не ваше благородие он был и не ваше превосходительство. Так-то вот! Спрятанный от всех за многопудовой сталью, он работал, и от его работы зависело самое главное: ход корабля, движение во времени и в пространстве. С того все и началось. Он тоже захотел быть самым главным. Поверил вдруг, что такого можно достичь.

16

Как-то на четвертом этаже остановил меня старичок Марусин.

— Извините, — сказал тихим своим голосом. — Добрый день, Геннадий Сергеевич. Очень рад вас видеть. Имею смелость отвлечь вас. Понимаю, но мне кажется, что могу быть полезен. Вы слышали такое имя — Нагель?

— Нет, — ответил я. — Нагель? Кто такой? Откуда?

— Мне говорили, что вы собираете материалы… Извините… Уж и не помню, кто говорил, и в вашем этом труде так или иначе, я понимаю, будет отражен опыт еще дореволюционного автостроения.

— Я ж вам и рассказывал! Но я не совсем про технику… Как бы вам сказать…

— Пардон, пардон… — Он прикрыл глаза.

Надо сказать, что в тот день я надел новый кожаный пиджак, еще не обмятый и нестерпимо пахнущий кожевенной промышленностью. В моих движениях была скованная сдержанность, и самому мне казалось, что я смотрю на себя будто чуть со стороны, иду пиджаком вперед, и было мне от этого неловко, но я никак не мог управиться с собой и мучился.

— Мой папа, — продолжал Марусин, пристраиваясь ко мне и глядя на меня так, будто видел меня первый раз, — мой папа был инженером-технологом. У нас на входных квартирных дверях, милая деталь тех лет, была прибита медная дощечка «Инженер Марусин». С твердым знаком, разумеется. Тогда инженер был большой редкостью. Начало века, надежды, мечты… Инженеры — жрецы технологий, вершители судеб, кудесники! На инженеров взирали снизу вверх, от них ждали нового слова. И вера, конечно, была, вера, что авиация, электричество, химия — все это сделает человечество счастливым, здоровым, бодрым. Гигиена — это тоже инженерия и медицина, если разобраться, тоже не совсем наука. Но это так. Никто не представлял, что возникнут новые проблемы, что техника и ее развитие — как цепная реакция. Одна проблема порождает минимум две новые! Я отвлекся. Прошу простить. Так, значит, о Нагеле Андрее Платоновиче вы ничего не слышали?

— Нет. Ничего не могут припомнить… Нагель? — слукавил я.

— Прелестно! Я вам завидую, молодой человек. Сколько радостей, Геннадий Сергеевич, сколько чудесных мгновений предстоит вам испытать, когда вы будете знакомиться с его одиссеей! Интересное время. Людям казалось, что миром управляют законы классической механики. Все ясно, все доказуемо, и никакой абстракции.

Странный он, старичок Марусин, подумал я, и повторил это имя — Нагель Андрей Платонович.

17

Жюльен Поттера, инженер, конструктор автомобилей, следил за своей внешностью, как какой-нибудь мичман с флагманского корабля. Еще в студенчестве отпустил себе аккуратную эспаньолку, холил французскими одеколонами, справедливо считая, что борода придает мужчине загадочность и спортивную решительность в стиле времени. Его черная шоферская куртка сверху всегда была расстегнута, так чтоб выглядывал наружу тугой воротничок белоснежной сорочки и небрежно повязанный бантик фасона «Риголетто». Жюльен был нервным молодым человеком, решительным и скорым в оценках. Он полагал, что Россия, по-видимому, не имеет своего автомобильного будущего. «Русский гражданин неверно ориентирован, — рассуждал он, вертя папироску. — У вас только царь и Лев Толстой, а все остальные виды деятельности в глазах общества не заслуживают ни малейшего внимания».

Бондарев не пытался как-то переубеждать коллегу. У Поттера имелось достаточно оснований сердиться и на правление Руссо-Балта, и на самого себя за неосторожное решение приехать в чужую страну, и на саму эту бескрайнюю страну, которую он, в общем-то, не понимал и не хотел понять. Ему обещали — как это у русских — «золотые горы», да? Ему обещали и полную свободу в конструкторских решениях для создания наилучшего автомобиля, а как дошло до изготовления первых моделей, оказалось, что в правлении Руссо-Балта сидят скряжистые господа, «мужики», крестьяне «а-ля рюс», хитрые, тупые, и на новое дело рубля из них не выжмешь, боятся обмана, как на ярмарке.

В период становления автоотдела, естественно, многое приходилось покупать за границей — магнето, шестерни, шарикоподшипники, которых Россия не изготовляла, а таможенные тарифы на все эти детали были так высоки, что даже при беглом подсчете получалось, что много выгодней покупать за границей сразу готовые автомобили. «Мужики» выжидали.

Уже складывалось мнение, что на русском бездорожье хорош «опель», очень солидно иметь «олдсмобиль», богатые люди в обеих столицах, в Питере и в Москве, катались на «олдсмобилях». Государь император из высших государственных соображений, подчеркивая нерушимость союза с Францией, ездил на французских «делонэ-бельвиллях», огромных машинах с хрустальными стеклами и золочеными отражателями фар. В царском гараже было таких лакированных гиппопотамов что-то около дюжины, и члены правления Руссо-Балта делали выводы.

После Петербургской автомобильной выставки, на которой были представлены первые «руссо-балтики», государь пожаловал Рижскому заводу величайшую честь («авансом, господа, авансом…») — впредь и во веки веков носить на радиаторах государственный российский герб, двуглавого орла. Но конструктор Поттера был честолюбив и энергичен. Он жаждал больших почестей себе и своим конструкциям. Слава итальянского князя, так радушно встреченного московскими автомобилистами, тоже имела значение. В конце концов, стояла задача удивить, ошеломить, завоевать эту непонятную страну, и он, Жюльен Поттера, должен был сделать это! Он решился.

30 мая 1909 года на двухместном «руссо-балте» Поттера принял старт в гонке Рига — Петербург, покрыв расстояние в 600 верст не просто по плохой, а по очень плохой дороге за 9 часов, показав среднюю скорость без малого 70 верст в час! И что? Были короткие сообщения в петербургских газетах, победителя снимали фотографы, дамы на Невском, приличные дамы, хлопали в ладоши и посылали воздушные поцелуи. Новых заказов Руссо-Балт не получил.

— Вашим бонзам совершенно безразлично, будет иметь Россия свой автомобиль или не будет! — кричал Поттера. — Я выиграл гонку на русской машине, оставив позади и немцев и французов! Я дал России модель для ее дорог! Но Россия не хочет! Не желает поддержать меня. Я не нужен…

Требовалась выдержка и, по крайней мере, деликатность, чтоб его не обидеть.

— Жюльенчик, — сказал Митя Бондарев, кладя руку на его куриное плечо. — Ты Россию не отождествляй с теми, кого назвал бонзами. Они сами по себе, Россия сама по себе. Надо выбить от правительства деньги на расширение дела. Нужна еще одна победа. И, может быть, еще одна. Надо, чтоб о нас заговорили.

— На это время требуется, — поддержал Строганов. — У нас медленно запрягают, но быстро едут.

— О чем ты, Базиль! Кто запрягает, кто едет? — обиделся Макаровский.

— О том же я, о чем и Митька! Одной победы мало! Надо что-нибудь эдакое вывернуть… ну, я даже не знаю что, но надо!

Им стоило большого труда уговорить Поттера принять участие в гонке Рига — Петербург — Рига и организовать эту гонку, пригласив знатных иностранцев.

Старт давали ранним утром. Ночью прошелестел за окнами короткий дождь, прибил пыль, зелень в полях выглядела по-весеннему свежей.

Рядом с 24-сильным «руссо-балтиком» с синим двуглавым орлом на радиаторе у стартовой черты стояли громадный 70-сильный «опель» и 50-сильный «мерседес». Механики с воспаленными глазами последний раз проверяли моторы. Моторы ревели во всю мощь, сизый дым из выхлопных труб стлался по мокрой земле, тяжело стекая к обочине.

— Звери, — сказал Строганов и поднял воротник макинтоша, прикрывая от ветра свою борцовскую шею. — Форменные зверюги, Митька!

— Ничего, ничего…

— Только чтоб Жюльенчик не растерялся…

— Совершенно не понимаю, к чему все это, господа, — сердился Макаровский. — Пустое.

Утренний ветер шумел в придорожных деревьях. Судьи сверяли хронометры. Поттера был бледней обычного, но держался молодцом. Далеко за поворотом шоссе высоко в небо поднимались дымы невидимой деревни. До старта оставалось меньше минуты. Решалась их судьба. Они действительно верили, что надо обратить на себя внимание в верхах, надо привлечь пристальный взгляд государя, и все изменится. Дадут деньги. Дадут заказы. Автоотдел из пасынка превратится в большой завод по производству русских автомобилей. Как же медленно двигалось время! Сколько ж можно было ждать, пока раскошелятся в правлении! До чего ж осторожные тупицы там заседали! Почему свое нужно брать с бою! Свое принадлежит тебе — и дело, и успех, и слава. Ан нет!

По всем предположениям его должны были встретить если и не с радостью, то, по крайней мере, доброжелательно. Как бы не так! «Инженерная композиция… проекты автомобильного завода, все это интересно весьма и очень, но нам нужны конструкторы на повседневное дело. Нам хлеб нужен, — так ему заявили. — Хлеб, мякина, а не пирожные». И его определили рядовым конструктором, даже не в автоотдел, куда он так рвался. Для начала дали задание спроектировать и построить сноповязалку, идею которой предложил изобретатель Джунковский, однофамилец или даже родственник того Джунковского, который руководил русской тайной полицией.

Надо было проявить понимание авторского замысла, силу воображения, реализм, предусмотрительность, чувство материала, пространства, тяжести, скорости, инерции, ощущение конструкции в целом. Требовалось доказать господам членам правления, мужикам «а-ля рюс», что он не просто инженер по диплому, а инженер божьей милостью. Попробуй-ка докажи! И он доказал! Сноповязалка оказалась настолько удачной и выгодной в производстве и такой был на нее спрос, что его имя запомнили. Он попросил о переводе в автоотдел. Его поддержал Поттера, юный гений. Автомобильный Моцарт. И к тому дню в то утро, когда двухместный «руссо-балтик» ждал старта у белой черты, он, Дмитрий Дмитриевич Бондарев, был руководителем автоотдела и первым кандидатом в вице-директоры Русско-Балтийского вагонного завода, крупнейшего машиностроительного предприятия России.

— Господа, господа…

Стартер с белым флагом занял свое место.

Первым шел «опель». Он был иссиня-черный с широким отвислым задом ломовой лошади, и шофер был под стать своей машине, такой же иссиня-черный с боевыми прусскими усами, единение их было очевидным и являло собой мощь тех семидесяти сил, помноженных на непреклонную германскую волю к победе.

— Здоров паразит!

Мелькнул белый флаг. «Опель», качнув задним фонарем, чуть споткнувшись, рывком взял с места и будто в мгновение скрылся из глаз. Потом пошли нестрашные участники. Разная европейская мелкота с претензией на оригинальность. Они не могли конкурировать с «руссо-балтиком». Наконец подошла очередь Поттера. Он принял старт с достоинством, без ухарства и без видимого напряжения. Поднял руку в лосиной перчатке, рапортуя о своей готовности, и опустил защитные очки. Бондареву показалось, что он кивнул в их сторону. Мелькнул флаг. Пошел!

Они вернулись в Ригу. Сидели в пустой кондитерской. Пили кофе с тягучим розовым ликером. Вставало дымное утро. Пахло каминным дымом и бисквитами.

— Прав Жюльенчик, как никто. У нас царь и Лев Толстой. Герой генерал, герой писатель, а на самом-то деле настоящий герой — инженер! С тех еще демидовских времен надо было трубить! И не Онегина, не Печорина героями выставлять. Амосова, да Черепановых, да Кулибина-механика. Митя, это мы сделаем Россию счастливой. Наше дело. А не словеса, какими бы красивыми они ни были, и не мундиры… Мы подопрем серое наше русское небушко заводскими кирпичными трубами, сравняем горы, высушим болота, всю страну соединим дорогами…

— Водки хочешь?

— Ты меня не слушаешь, Митя! А я те дело говорю! Мы еще дождемся с тобой, когда мужик на омнибусе повезет с базара Белинского и Гоголя! Омнибусы будут рейсировать между городом и селом, между деревней и ярмаркой. Вот точно! Это мы, инженеры, сделаем!

— Базиль, а ведь ты поэт, елки-моталки, — усмехнулся Макаровский.

— Следи за жестом, — сказал Базиль и показал кукиш. — Я инженер! И, между прочим, не Белинского и не Гоголя мужик повезет с базара на автомобиле. Это я просто так сказал. Он повезет справочник, как управлять машиной. Он ему нужней. Машина будет и пахать, и сеять, и собирать урожай. Человеческие руки — слишком дорогой инструмент.

— Я тебе забыл сказать, — перебил Бондарев, — от Кирюшки пришло письмо из Киева. Они с Игорем Сикорским строят вертикально взлетающий аппарат, хотят приспособить на него пятнадцатисильный мотор «Анзани».

— Митька, ты только задумайся, в какое мы время живем!

— Я задумываюсь. Нам бы на автоотдел хорошую субсидию от казны. Вот тогда другие песни.

— Крестись на Домский собор, чтоб Жюльенчик время хорошее показал. Главное, Митька, сейчас победить, чтоб на нас с вниманием взглянули и поняли, что наш автомобилька вышел из младенческого возраста.

Им так нужна была победа! И они ее дождались. Поттера покрыл расстояние в 1200 верст за 16 часов 7 минут, показав среднюю скорость 75 верст в час! И снова фотографии в газетах. Цветы, цветы… Шампанское, серебряный кубок дивной работы победителю. Ура! Ура! И снова ничего!

Поттера уехал из России. «А нам куда уехать?! — кричал Васька. — Куда податься? Сей секунд! К чертовой матери! Куда глаза глядят!» Поттера оставил Руссо-Балт. Его место не сразу, но, видимо, по давнишней договоренности занял доктор, инженер Отто Валентин. Плотный немец с толстой сигарой в зубах. Пфуй… пфуй… пф…

Отто Валентин был конструктором на разных автомобильных заводах, работал и в «Дойче аутомобиль индустри Геринг унд Рихард» в Роннебурге. Ему предложили сконструировать «руссо-балтик» с 3,5-литровым двигателем. «Это можно, пфуй, пфуй, пф…» — сказал Отто, обсыпаясь пеплом. И чтоб этот автомобиль был простым в производстве. «Это не можно, пфуй… Из ничего нельзя сделать что-то».

Работать с Отто Валентином было нелегко, но интересно. Перебравшись в Ригу, он начал работать над моделью «15–35», конечно, с четырехцилиндровым крепким мотором. Начали строить. Но участвовать в гонках Отто Валентин не намеревался. «Это не можно…» Спортивная слава, цветы, кубки, улыбки дам его — как бы это сказать? — не слишком интересовали. И вот тогда вспомнили Андрея Платоновича Нагеля.

В автоспорте он не был новичком. На автомобиле рижского производства он исколесил Россию и Европу. Но теперь от него требовалось нечто большее.

Он приехал вечерним поездом. Легкий, в широком клетчатом пальто, в свежих гамашах, с бутоньеркой в петлице, несмотря на будний день. Кожаный сак в руке. Трость. Изящный, выпорхнул из вагона. «С добрым зажиганьем, господа!» Следом за Нагелем тяжело шагал Георгий Николаевич Яковлев.

Бондарев повез гостей к себе на Гертрудинскую улицу. Собралось все руководство автоотдела — Макаровский, Строганов, Отто Валентин… Сидели за полночь в густом табачном дыму. Надежда Николаевна трудилась на кухне, готовила гостям кофе, жарила котлеты. Была суббота, кухарку отпустили в деревню. Дверь в детскую занавесили одеялом, чтоб не разбудить детей.

— Андрей Платонович, теперь на вас все надежды! — говорил Бондарев.

— Надежды юношей питают…

— Васька, помолчи! Трепло ты, честное слово.

— И тем не менее, господа инженеры, есть прекрасный план. Надо привлечь военных, — гремел Георгий Николаевич. — Надо, чтоб устроили они там от себя крупный автомобильный заказ для нужд армии. Пусть закажут для начала тысячу автомобилей, и лед тронется! А тебя, Дмитрий Дмитриевич, я на неделю забираю с собой в столицу, так что с женой попрощайся, деток благослови, и двинули в добрый путь! Как говорят братья масоны: «Полночь наступила, и час настал». Есть предложеньице. Я представляю себя, господа, средневековым звездочетом, который спокойно идет по улице, когда все готовятся к концу света. Столпотворение. Бардак. Но я-то знаю: все нормально, я понимаю — никакого конца быть не может, в чьих-то расчетах ошибка. Надо ставить на автомобиль, он, потребовав определенных усилий с разных сторон, вернет сторицей, дав новый толчок буквально всем сферам нашей личной жизни, а значит, и жизни вообще. Я попа на автомобиле вижу! Пылит по проселку в черной шляпе. Я вижу крестьянские автомобильные обозы, спешащие на рынок. В город. И армия с мотором — другая армия! Вот с этого и начнем.

Выехали в воскресенье, вечерним курьерским. В правление пришлось сообщить запиской, что в столице определились срочные дела, сулящие выгоды. Но какие — молчок. Ни слова, потому что и сам не знал, зачем едет.

Только в поезде, уже порядочно отъехав от Риги, выпив три стакана чая и посокрушавшись на ломоту в костях, на отсутствие здоровья, Георгий Николаевич открыл карты, сказав: «Надо бить по верхам». Он надеялся на знакомство с военным министром Владимиром Александровичем Сухомлиновым и его молодой женой. «Катька, она баба ух!» В поезде же Бондарев узнал, что, еще будучи командующим Киевским военным округом, генерал от кавалерии Сухомлинов, светский человек, муж молоденькой красавицы, принял неосторожно или осторожно почетный пост председателя Киевского автомобиль-клуба. Это было необременительно и все-таки — спорт. Модно. По автомобильным делам Георгий Николаевич встречался с будущим министром. Тогда крыли они в хвост и в гриву столичных судьбовершителей отечества и сходились на том, что не видят те заплывшими очами, что, в частности, пора давать ход своему автомобилю. Время пропустим — не наверстаем! «За булку мы машину купим» — глупые слова! Машина — оружие. А новое оружие кто продает? «Назовите мне того дурака!» — гремел будущий министр. «Да, да, да, как раз, при семи пудах с десятины много можно всякого купить! — вторил ему Яковлев. — Будто там дураки и на своих землях ничего выращивать не умеют. Тьфу ты, вот она глупость окаянная!»

Георгий Николаевич имел намерение встретиться с киевском своим знакомым и напомнить ему о бедственном положении родного автодела. Встреча была назначена на вторник. День — дорога, день — на приготовления. «Спешить надо, Дмитрий Дмитриевич!» Министр принял Яковлева в своей петербургской квартире, в военном министерстве.

Только вошли, в ноги бросился лохматый пес, завилял хвостом. «Азор! Азор, ко мне…» — послышался приятный женский голос, отворилась дверь, и в прихожую вошла Екатерина Викторовна Сухомлинова, молодая женщина, свежая, ловкая. Смотрела строго и весело.

— Мы рады вам, Георгий Николаевич.

Помнит, ласточка! Помнит! Лицо Яковлева расплылось в улыбке.

— Цветете, красавица моя, цветете, — целуя руки, басил он. — Рекомендую, мой дорогой друг, Дмитрий Дмитриевич Бондарев, вице-директор Руссо-Балта. Будущий. Вчера из Риги прикатили. На вас взглянуть, себя показать.

Появился Сухомлинов. Он был по-домашнему. Мягкая венгерка, седые усы вразлет, волосы начесаны на лоб в продуманном беспорядке, скрывающем лысину. Глаза — бесовские, шальные.

— А, Георгий Николаевич… С добрым зажиганием!

— С добрым, господин министр!

Сухомлинов надул пунцовые губы.

— Этот мой путь от Владимира Александровича, с вашего позволения, до господина министра не дает права старым друзьям офицьяльничать! Мы не на смотру. Ать, два! Или в военном ведомстве решились служить? Вольноопределяющимся впору. Прекрасно смотритесь. Не правда ли, Катенька?

Сухомлинов сгреб Яковлева в охапку, прижал к широкой груди, расшитой бранденбурами. Расцеловались.

Кажется, к тому времени брак Сухомлинова с Екатериной Викторовной был признан юридически. Там вышла какая-то длинная, очень путаная история. Бондарев слышал, будто шестидесятилетний Сухомлинов увел Катеньку от молодого мужа. Киевского помещика. Красавца, гулены. Грянул скандал. Муж отказался давать развод. Его упекли в сумасшедший дом, до того дошло, продержали на цепи сколько-то, а затем представили в суд документ, что застала Катенька своего нервного за прелюбодеянием с гувернанткой-француженкой. Француженка… Гувернантка… Это сыграло свою роль. Брак расторгли. Но та девица, гувернантка, к тому времени уже уехавшая домой, прислала из Парижа в министерство юстиции официальную бумагу с гербом французской республики и сургучной печатью, утверждающую, что она… невинна. Все это попало в газеты, но не имело никакого значения. Владимир Александрович любил и, вне сомнения, был любим.

Противник огневой тактики, любитель удовольствий, как говорили о новом министре, знал о плачевном положении автоотдела Руссо-Балта, а может, и не знал, но догадывался. По крайней мере, жалобы Георгия Николаевича он принял с полным пониманием. Слушал, кивал седой головой, не перебивал.

— Надо создать мнение в обществе! Надо привлечь все возможные средства! И если военное министерство в вашем лице даст заказ…

— Заказов не будет, — мягко остановил Владимир Александрович. — Увы, сие от меня в данный момент не зависит. Нет свободных средств. Все сжирает флот.

— Это какое-то чудовище, — ужаснулась Екатерина Викторовна, показывая полную осведомленность. — Они замыслили строить для Балтики еще девять дредноутов, не считая тех четырех типа «Севастополь», которые уже заложены. Это потребует от казны больше миллиарда! А Извольский[3] заявляет, что флот — весьма важный фактор при решении дипломатических вопросов, и он необходим России вне всякой зависимости от забот по обороне наших берегов (c’est incroyable!)[4]. Надо думать об участии в решении предстоящих мировых вопросов, в которых Россия отсутствовать не может!

— Втолкуйте им, что вся история учит нас: флот играет вспомогательную роль рядом с сухопутной армией! Charmant, n’est-ce-pas?[5]

— Времена меняются. Автомобиль возник. Однако…

— Однако, — Сухомлинов понизил голос, — чего-либо сделать не могу! Совершенно! Я заикнулся на докладе у государя, да, он в тот день как раз был в морской форме. Ваше величество, не след обижать верную вашу армию за счет флота! Так он ответил: «Разрешите уж нам, морякам, самим принимать решения по тем вопросам, которые касаются флота». Я сухопутный генерал, я молчу… Потомки будут считать меня дуралеем. Большим дуралеем. Сатиром и солдафоном. Но что я могу поделать? Это, разумеется, между нами…

— Сатир и солдафон — это плохо. Фи. Предлагаю кентавра: драгунский конь, а сверху — что-нибудь седое и мудрое, — мягко сказала Екатерина Викторовна.

— Прошу прощения. Неудачно пошутил.

— Помилуйте, Владимир Александрович, — весело засмеялась Сухомлинова.

— Да, да, я понимаю, но так уж. Знаете ли, в сердцах…

Так вот они разговаривали о строительстве флота, о мнении потомков, и тем не менее от министра удалось добиться важного решения. В тот же вечер. Он согласился устроить испытательный пробег для определения штабного типа автомобиля, годного к полевой службе, и провести этот пробег под эгидой военного ведомства с участием самых знаменитых автомобильных марок и «руссо-балтиков». «Пусть все увидят качество наших машин, а мы, военные, в свою очередь, широко оповестим общественность о результатах». Затем военный министр, смеясь, сказал, что сейчас покажет нечто занимательное, и повел гостей в библиотеку, где на ломберном столике у каминной ширмы, расписанной золотыми и зелеными павлинами, стоял огромный граммофон знаменитой французской фирмы «Пате».

— Вот это качество, господа! Смотрите, как все сделано! Смотрите, какие ручечки и какая игла, как она крепится, извольте взглянуть… А звук какой! Французский агент[6] уверял меня, что это рядовая модель. Попрошу внимания! Георгий Николаевич, это специально для вас, вот если Руссо-Балт даст подобное качество…

При этих словах министр, изобразив благородную раздосадованность, достал с полки черный диск, до отказа закрутил граммофонную ручку и опустил трубу. «Шоффэр мой милый, как ты хорош… — заревел граммофон. — Твоя машина бросает в дрожь…»

— Ха, ха, ха…

— Господи, до чего дело дошло! Кошмар какой…

— Ну, расшалились, расшалились господа, — строгим голосом говорила Екатерина Викторовна и трепала Азора за ухо. Ее глаза смеялись.

Поздним вечером в гостиничном номере, облачившись в мягкий халат, Георгий Николаевич курил сигару, фантазировал:

— Я не такой уж добрый… Это я вам не просто эдакий куш кидаю. Дело стронется, я автоотдел к своим рукам приберу. Только будет это не отдел, а завод! Настоящий автомобильный завод. По твоей композиции построенный. Завтра к старцу поедем… У него почву позондируем. Выход на самые верха получим… Заинтересуем… Есть некая неравная нулю вероятность.

Бондарев верил и не верил.

За окнами лил дождь. Плыли огни. В промежутках между домами небо отливало аспидно-черной тьмой, блестели мокрые крыши. Внизу в ресторане пел цыганский хор. Дико гремели бубны. Бледные петербургские женщины пили шампанское из высоких бокалов, щурились от яркого света. Жизнь проходила. Жизнь летела по своим каким-то законам. Мимо. Кто-то жил легко, просто. Без лишних забот, по крайней мере. А он ждал своей зеленой стрелы удачи. Когда же мелькнет наконец! Ведь надо, как надо, чтоб хоть раз повезло, а там пойдет. Не может не пойти.

Утром Георгий Николаевич выглядел взволнованно и суетливо.

— Кто такой старец? — спросил Бондарев.

— Много будешь знать — сам скоро состаришься, — буркнул Яковлев и, садясь в автомобиль, кряхтя, приказал шоферу: «На Гороховую!» Только уже когда въехали под арку высокого дома и развернулись у подъезда в полукруглом дворике, разъяснил: — К богатею идем, так не скажу. Денег за ним нет. Но многое может. Ты особо не шуми. Слушай больше. — Георгий Николаевич взглянул в зашторенные окна третьего этажа. — У себя… С богом! Ты, главное, не дрейфь. Ой, грехи наши… Ведь черт его знает, что у него на уме.

Вошли в подъезд. На лестнице с подоконника поднялись два господина и, пряча папироски в ладонь, загородили было дорогу, но, узнав Георгия Николаевича, пропустили. Видимо, был он здесь своим человеком.

В квартире пахло рогожами, кислым вином. В прихожей стоял нераспечатанный ящик, обвязанный веревками. Старец сидел за широким обеденным столом, окруженный гостями, в прокуренной комнате с зашторенными окнами и внушал что-то. Увидев Яковлева, поднял руку:

— Ох, ха… Тезка пожаловал. Заждались уж. А этот, что за парень за тобой тащится?

— Молоденький, но разумный, — ловко подхватив предложенный тон, объяснил Яковлев. — Пущай посидит, думаю.

— Пущай, — разрешил хозяин. — А ты, Яковка, все небось по своим машинным делам? Ой, таракан железный.

— По ним. Таракан как есть.

— Ну и лады. Побеседуем, почему нет. Чего надобно-то?

На нем был русский костюм: красная рубаха из тяжелого шелка, белый кушак, бархатные синие шаровары, вправленные в лакированные сапоги. Черная его борода с проседью ниспадала на грудь. Волосы были взлохмачены, глаза горели. А большие руки лежали при этом покойно, и было это странно.

Старец опрокинул стопку. Генерал, сидящий рядом, протянул ему соленого огурчика. Он клацнул крепкими зубами, зажмурился.

— Ох-хо-хо!.. Мерси.

— На здоровье.

— А ты чего не пьешь, Яковка? И пареньку свому налей рюмаху. Пущай пропустит в пузцо. А? Тепленького-то?

— Помнишь, разговаривали мы насчет автомобильного производства, волнуюсь шибко.

— И зря. Машина — дело не русское. Это у немца в каменных городах нужна машина. А у русского в полях, в лесах привольных что? Душа! Надо в душу смотреть. Такой нам завет. Зачем нам машина?

— Так-то оно, да не так… Машина прет. Надо, чтоб понимали. Время пропустим…

— И хотелось бы через улицу перейтить, да боязно, ножки промочу… — отвечал хозяин.

— Защити. С твоими-то силами. Повлияй на маму.

— Орел летает, да кто скажет, какую овечку выберет, — со вздохом продолжал старец, и из этого разговора Бондарев ровным счетом ничего не понял: какая улица? почему перейти боязно? кто такая мама?

Гости пили водку, закусывали огурцами и пирогом с мясом. Хозяин ломал пирог большими, по-мужицки темными руками, совал в распахнутый рот, и борода его при этом ходила ходуном.

Чуть погодя неугомонный Георгий Николаевич снова начал про свое:

— Обидно мне, ведь ежели взглянуть, давят немцы. Это ж наш вечный с ними спор. Не сдюжим — сотрут.

— Пущай, пущай иностранцы. Немцы, турки… Все едино! Время придет — от русских, от нас, ничего и не останется. Как-нибудь потом вспомнят, что были-де такие, а их уже и не будет. Тю-тю… На немца равняться надо. В рот ему смотреть. Немец — сила. Купец евойный — сила. Немец умеет работать. Немец молодец.

— А мы что, не умеем? И мы умеем. Обстоятельства нужны. Предоставь русскому человеку возможности.

— «Умеем…» — передразнил старец. — Нам сидеть любовно и тихо и в самих себя смотреть перед прущей той машиной…

На этом все кончилось. Больше Георгий Николаевич никаких вопросов не задавал, поерзал на стуле и вышел, мигнув Бондареву.

— Привлечь хотел к автомобильным делам. Не выходит ни черта! Темнит. Большую силу имеет, подлец, — уже на лестнице сказал Яковлев, и больше о старце они не говорили.

Легкомысленный министр слово свое сдержал. Устроили пробег в 2840 верст, и два «руссо-балта» должны были конкурировать с такими марками, так «заурер», «воксхолл», «форд». Предъявляли качества для полевой службы.

Дмитрий Дмитриевич так передергался с этим пробегом, столько было разговоров, что младший Бондарев, тоже Митя, гимназист-приготовишка, запомнил все технические данные основных конкурентов. Разбуди ночью, спроси: «Митя, а у «форда» какие показатели?» Тут же без запинки рапортовал: «У «форда»? У «форда», папа, мощность двигателя шестьдесят лошадиных сил, число скоростей — четыре, передача — цепная, колеса — деревянные, емкость бака — четыре пуда и семнадцать фунтов. Так. Высота нижней точки над землей — двадцать восемь сантиметров, пневматики — фирма «Проводник» тип «Колумб усиленный», кузов — торпедо, металлический, число мест — шесть, освещение — три фонаря керосиновых и три ацетиленовых…»

В Новом Петергофе участников пробега встретил сам государь. Решил поблагодарить людей. Это после 2840 верст пути в награду. У монарха в то утро было прекрасное настроение. Он хорошо спал. Позавтракал с аппетитом. Вышел на крыльцо в мундире казачьего полковника, в синих лампасных шароварах, вправленных в скрипучие шевровые сапоги.

«…Поздоровавшись с командой нижних чинов и обойдя фронт автомобилей, — как было отражено в отчете военного министерства, изданном шикарным фолиантом с золотым образом, — его величество изволили пропустить их мимо себя, после чего последовали в собственную его величества дачу «Александрия»… Осчастливленные столь высокой милостью обожаемого монарха, участники пробега, радостные и довольные, забыв перенесенные невзгоды, продолжали путь в С.-Петербург».

«Руссо-балтики» показали себя с наилучшей стороны. Они были неприхотливы, просты в управлении. Обе машины пришли к финишу без единой поломки. Следовало ожидать, что выделят средства на расширение автоотдела. Или последует заказ. Как бы не так! Никаких выводов не последовало. Разве что высочайший приказ: «…Объявляем свое царское спасибо и жалуем как строевым, так и нестроевым, имеющим шевроны, по 3 рубля, прочим — по 1 рублю на каждого». И все.

Но министр Сухомлинов благосклонно согласился лично посетить Руссо-Балт. Теперь с его визитом уже не связывали ничего значительного. Все надежды обратились к Андрею Платоновичу. Нужна была крупнейшая мировая гонка и обязательно победа. Решили, что известие о триумфе «руссо-балтиков» должно прийти из-за границы. После успешного пробега, проведенного военным министерством, этого будет достаточно. Лед тронется. Рассуждали: неужели чувство национальной гордости, самое культивируемое и уважаемое из общественных чувств, не заставит пристально взглянуть на новое дело, так успешно развивающееся в родной стране? Пусть первыми начнут рукоплескать господа иностранцы и сообщения последуют из иностранных газет. А наши подхватят: «Мы знаем. Как же, как же…»

Итак, начали решать, где может сразиться «руссо-балтик», чтоб победа была триумфом. Нагель попросил тогда неделю на размышления, через неделю телеграфировал в Ригу молнией, что готов принять участие в ралли Монте-Карло.

— Это он просто так, — решил Строганов, — это несерьезно. Игрок он, Андрей Платонович.

— О-о… — сказал Отто Валентин и вроде как бы лишился дара речи, выронил сигару.

— Он с ума сошел!

Ралли Монте-Карло считалось самым представительным мировым автомобильным состязанием. Оно проводилось в январе на Французской Ривьере, когда там наслаждались тишиной и покоем и видом зимнего моря усталые светские львы со всей Европы. Усталые женщины в мехах и каратах. Стареющие миллионеры, еще не все взявшие от жизни, а потому спешащие. Автомобиль считался респектабельным спортом, и президент автомобильного клуба Монако, господин Антони Ногес, подчеркивая главным образом именно этот аспект, сумел убедить правящего монарха княжества князя Луи, что автомобильные соревнования привлекут на Ривьеру большое число богатых туристов.

В ралли 1912 года на Монте-Карло стартовало 88 машин — из Парижа, Женевы, Берлина, Амстердама, Брюсселя, Гавра, Турина и один экипаж был заявлен из Санкт-Петербурга.

Это был самый отдаленный пункт. Нагелю предстояло пройти в морозы 3200 километров, большую часть пути по заснеженным санным русским дорогам. Нет, положа руку на сердце, Дмитрий Дмитриевич не верил в успех. Задумано все было здорово. Те светские бездельники, как сороки на хвостах, разнесли бы по Европе весть о победе русской машины. Но 3200 километров в январскую стужу, заносы на дорогах, необходимость везти с собой черт знает сколько всего, начиная от запасных шин и цепей на них, чтоб как-то взбираться на обледенелые возвышенности. Были еще ацетиленовый генератор, который каждую ночь и на любом, даже коротком привале следовало снимать с машины и, прижав к пузу, тащить куда-то в тепло, чтоб в нем не замерзла вода, затем — электрический генератор с ременным приводом, заграничная новость, последнее достижение прикладной электротехники, но не слишком надежный, запасные бензиновые баки, масло, не густеющее на морозе…

Андрей Платонович выбрал «руссо-балтик» модели С-24/40. На шасси поставили специальный кузов «торпедо-родстер» с брезентовым тентом. Лобового стекла не было. Нагель боялся уменьшения видимости из-за намерзания льда, да и вообще лобовые стекла как таковые в те времена являлись необязательной принадлежностью автомобиля. Шофер сидел в авиаторских очках, а под известный уже параплюй надевали «барана», или, говоря попросту, тулуп. («Баран» в кругу других автомобильных терминов, коротких и точных, как-то лучше воспринимался по своему звучанию.) Вместо стекла Андрей Платонович заказал брезентовую шторку с целлулоидным окошком. Шторку в любое время при желании можно было поднять и закрепить между щитком приборов и дугой тента.

С самого начала все складывалось неудачно, да и как иначе: старт дали 13-го числа! День выдался вьюжный. С ночи морозило до 30-ти. Утром спало, термометр показывал минус 22 градуса. Провожающие прятали лица в воротники. У фотографа закоченели пальцы. Нагель и его напарник Михайлов, с которым они собирались вести автомобиль поочередно, заняли свои места. Тент был опущен. На капоте, подставив ветру вислое пузо, сидел бог Билликен, костяная фигурка, на которую никто, кроме разве посвященных, не обратил внимания. «Руссо-балтик», газанув на месте, тронулся с белого, заснеженного Литейного прямо на Монте-Карло. Было ровно 8 утра. Снежно и пасмурно.

После первой ночевки под Псковом машина попала в буран. Вторая неудача! Первую Нагель скрыл. Оказывается, еще в Петербурге, заводя мотор, Михайлов заводной рукояткой сломал руку. Ему наложили лубок, но Дмитрий Дмитриевич ничего не заметил. Михайлов сел в машину молодцом. Разве что бледней обычного, ну да это от волнения, решили.

Тот январский буран под Псковом превратил весь белый свет в снежное крошево. Ни солнца, ни дороги. Снег залеплял глаза. Ветер валил с ног. Они стояли вдвоем, насквозь продрогшие у крыла своей машины, ждали чуда. На что еще можно было надеяться? Мотор работал на малых оборотах, чтоб не застыл. Вдруг из снега возле самой машины вылезла заиндевелая лошадиная морда. На них наткнулся обоз. Это мужички возвращались из города в деревню. Сугробы на шапках, на плечах, под носом сосульки.

— Ой, — завопил первый возница. — Кто такие? Иван! Самойла!

Выяснилось, что мужики тоже не видели пути, давно побросали вожжи, доверились лошадям. Ничего другого не оставалось, тронулись за тем обозом и проехали 90 верст на первой передаче! В радиаторе кипела вода. И пар валил, как из трактирного шестиведерного самовара.

Дмитрий Дмитриевич если и не называл всю эту затею с Монте-Карло авантюрой, то только из уважения к Нагелю. Другие, не менее драматические события разворачивались на его глазах. Он ездил в столицу в министерство торговли и промышленности. «Видите ли, — говорил ему важный чиновник с Владимиром на сухой шее, — мы не можем поставить вопрос о предоставлении вам заказов или вспомоществовании от казны. — Доверительно наклонялся, дышал в ухо. — А что касаемо таможенных тарифов, то мой вам совет: и не заикайтесь! Это отчень ба-а-льшая политика, молодой ч-че-ловек». И все-таки написали бумагу на имя председателя совета министров графа Коковцова. Ходили слухи, что тот где-то когда-то приватно настаивал-таки на развитии отечественного автостроения и даже назвал кого-то сомневающегося ретроградом. А вдруг? Утопающий хватается за соломинку. Он переписывал ту бумагу раз десять. Никак не меньше! Хотелось, чтоб убедительно звучало и чтоб коротко получилось, ведь министры, как известно, докладные свыше скольких-то там страниц, двух или трех, никогда не читают. Решалась судьба не автомобиля, но страны, он так считал, и это заставляло действовать. «…Гораздо выгоднее ввозить в Россию готовые автомобили, чем изготовлять их у нас… — писал он. — Несмотря на все усилия поставить автомобильное производство в масштабе, отвечающем положению единственного в многомиллионном государстве автомобильного завода, сделать это до сих пор не удалось…»

Бумага пошла по инстанциям, а в Ригу тем временем приехал Сухомлинов. Адъютанты, помощники, надраенные сапоги, шпоры, аксельбанты… «Сми…и…рна! Равнение напра…»

Накануне стало известно, что в модельной мастерской недовольство. Могут возникнуть беспорядки, и Бондарев лично решил посмотреть, что и как там у модельщиков, чтоб гром не грянул над головой министра, от которого так много зависело. Этого только не хватало!

Он прошел вдоль длинного ряда верстаков. Поговорил со старшим мастером.

— Неспокойно у нас, — твердил тот, почтительно прикрывая рот ладонью. — И зачинщики есть. Да вот, извольте взглянуть, — столяр Смирнов.

— Что требуют?

— Смешно сказать. Восьмичасового рабочего дня и… политических свобод.

— Это не от меня зависит. Увы.

— Да вот он, — еще раз кивнул мастер.

Бондарев увидел сухого человека в синей залатанной блузе. Стоял острый, угловатый, демонстративно скрестив руки на груди и смотрел на вице-директора горящим, немигающим взглядом. Другие хоть делали вид, что работают, а этот, один за всех, выражал протест.

— Уволим, Дмитрий Дмитриевич, с волчьим билетом…

— Оставьте его, — тихо сказал Бондарев, смущаясь направленного на него взгляда и мучаясь неразрешимым вопросом: почему он меня так ненавидит? За что?

Министр соизволил лично осмотреть автоотдел. Осмотрел. Прошел не просто небрежной, а именно ноншалантной походкой по цехам. Делал вид, что слушает даваемые объяснения. Снимал фуражку. Не разворачивая плитка, вытирал лоб. Как промокашку прикладывал. Остался весьма доволен, посулил наградить за старания золотой медалью военного министерства и отбыл, игриво взяв под козырек. «Молодцы, гренадеры!» Кто гренадеры? Почему гренадеры? Пошутил, наверное…

Сторонник технического развития, патриот родной промышленности, Коковцов тем временем отправил военному министру официальное письмо. Разумеется, не сам он его писал, был у него чиновник для особых поручений Семен Антонович, желтая канцелярская особь с цепкими пальцами и всегда бегающими глазами неопределенного сизого цвета.

«Милостивый государь Владимир Александрович, правление акционерного общества Русско-Балтийского вагонного завода возбудило ряд ходатайств, без удовлетворения коих, как объясняет названное правление, не может упрочиться и получить должное развитие установленное названным заводом производство автомобилей. Долгом считаю покорнейше просить Ваше превосходительство не отказать сообщить мне Ваше по существу настоящего вопроса заключение. Прошу Вас, милостивый государь, принять уверения в отличном моем уважении и совершенной преданности.

Коковцов».

В одно прекрасное утро это письмо легло на стол Сухомлинова.

— Любопытно, — сказал Владимир Александрович, теребя седой ус, — нам он каждую копейку считает и от нас же требует…

Дежурному адъютанту велено было немедленно вызвать генерала Эйхгольца, спокойного, рассудительного немца, а также генерала Добровольского, знавшего многие стилистические тонкости в сановной переписке. Оба генерала явились незамедлительно, вытянулись в почтительном отдалении, демонстрируя хорошую выправку и одновременно — всепонимающую, пусть даже чуть усталую светскость.

— Вот, — сказал Владимир Александрович, брезгливо протягивая только что полученное письмо премьера. — Рассмотреть и отписать. Сделайте ему намек, что сам и виноват. Ж… думают! Можете быть свободны, господа.

А те двое, один с поломанной, опухшей рукой, второй с кровавыми от напряжения глазами лезли вперед, чтобы добыть славу своей стране и ее автомобилю. На контрольный пункт в Кенигсберге они пришли вовремя. Минута в минуту.

Получив телеграмму от Нагеля, Отто Валентин не переменился в лице. «Это хорошо…» — только и сказал. Доктор, инженер, он приехал в Россию, зная наперед, что страна эта вроде Турции, но есть еще здесь болота и — как ее, «степ», о! Русские никогда не знали ни недр своих, ни вод, в учении были ленивые, боронились ближним боем и всегда много пили «шнапс», что отчасти объясняется морозами, но очень отчасти, а вообще-то зависит от национального характера. Через год работы на Руссо-Балте Отто Валентин взгляды свои пересмотрел. Как-то сказал: «У вас золотые механики, прекрасные инженеры, хорошие заводы и совершенно отвратительные министры». И сам испугался своей смелости, добропорядочный немец.

Между тем из Берлина на Монте-Карло стартовал капитан фон Эсмарк. Он шел на 35-сильном «дюркоппе» размером под стать государевым любимцам «бельвиллям», на таком же стальном гиппопотамчике тонны в четыре. Победа была у него в кармане. Капитан шутить не любил. Орднунг ист орднунг.[7]

Ответ военного министра Сухомлинова генералы переписывали несколько раз. То одно не нравилось Владимиру Александровичу, то другое. Наконец окончательный вариант со всеми поправками и замечаниями лег на зеленое сукно между чернильным прибором, над которым распростер крылья серебряный орел, и тяжелым пресс-папье.

«Милостивый государь Владимир Николаевич! Русско-Балтийский завод в Риге недавно был осмотрен мною лично. Поэтому я могу с полной уверенностью просить Ваше превосходительство отнестись сочувственно к ходатайству правления Русско-Балтийского завода…»

— Очень тонко! Именно «сочувственно». Да, да… У нас на крепостную артиллерию денег нет. Нет достаточного запаса гимнастерок и шаровар цвета хаки. Будто он не знает. Гусь!.. Ищет у нас, с нашей стороны проявления бессмысленного ретроградства и обскурантизма. Право-таки: не лучше ль на себя, кума, оборотиться?

«Переходя к частностям вышеупомянутого ходатайства, я обойду вопрос о таможенных тарифах и возмещении стоимости оборудования автоотдела, так как это ближе касается министров финансов и торговли и промышленности».

— Добровольский, вы молодец! Ловко завернули. У нас полевых телефонов не хватает. У нас в артиллерийском управлении каждый гривенник… Ну да ладно…

«Останавливаясь только на тех пожеланиях, которые имеют отношение к военному ведомству, необходимо отметить следующее: в отношении грузовиков и тракторов нужно признать, что без субсидирования определенного числа их Россия обойтись не может. Соответствующий законопроект должен быть выработан, но такой законопроект может быть представлен на утверждение законодательных учреждений лишь тогда, когда уже возникнет производство этих машин. Между тем Русско-Балтийский завод выпустил только три легких грузовика (в 1,5 тонны), грузовозов и грузовиков (в 3 тонны) завод еще не представлял.

В заключение я не могу не отметить, что заказы ведомств, как бы они велики ни были, не могут обеспечить отечественного автомобильного производства. Фабриканты русских автомобильных заводов должны себе найти сбыт в населении.

Прошу принять уверения в совершенном моем почтении и таковой же преданности».

— Я доволен, — сказал министр и, обмакнув перо, поставил подпись.

Дорога оказалась скользкой. Снега почти не было. Лед и цепи, надетые на шины фирмы «Проводник», отчаянно скрежетали по германской брусчатке. В придорожных пивных тихие бюргеры с трубочками в зубах провожали невиданную колесницу изумленным взглядом. Прохожие шарахались в стороны, испуганно озирались. За тысячу с лишним верст цепи здорово поизносились и грохотали неистово. У Гейдельберга их просто пришлось выкинуть. Выкинули, а выехав за город, попали на сплошной лед. Машина не брала подъем. Падал мягкий снег.

Из пастерского дома тихая служанка принесла два совка золы. Насыпали под задние колеса. Данке шен.[8] Но это нисколько не помогло. Михайлов уперся плечом в задний борт. Нагель пытался стронуться со второй передачи. Из-под колес летели острые ледяные брызги.

— Приехали, — сказал Андрей Платонович и сел на обочину.

— Давай крестьян попросим…

— Ну, на эту гору бауэры нас вытащат, а дальше? Теперь по всей трассе лед. Лед, солнышко мое.

В придорожной харчевне решили отогреться. Зашли, попросили поесть и с горя — вина. Семь бед — один ответ.

Толстый хозяин, розовый, услужливый и чистый, вынес из кухни две тарелки жареной свинины, слазил в погреб за вином, вежливо присел рядом с приезжими господами выпить глоток. Для беседы. «Третий день нет гостей. Лед, господа. Холодно. Кругом лед».

Вино было густым, душистым. В камине, потрескивая, горел хворост, тянуло сухим дымом, хотелось спать. Все!

— Прекрасное вино, хозяин, — сказал Андрей Платонович, не предполагая, что повлечет за собой его похвала. — Тонкий букет… А теперь — спать.

— Не желаете ли посмотреть мой погреб? Там кое-что есть. Кое-что для шалунов… А?

Михайлов мрачно отказался, но Нагель, чтоб не обидеть хозяина, махнул рукой. Пошли! К тому же он еще и любопытным был.

— Еще мой батюшка, виноградный король его звали соседи, очень понимал толк в вине… — держа в вытянутой руке фонарь и светя под ноги, говорил хозяин. — Мой батюшка…

Нагель слушал рассеянно, и то лишь потому, что нужно было думать о ночлеге и ацетиленовом генераторе, который следовало тащить в тепло.

— Взгляните на эту бочку. Когда я был совсем маленьким. Три года мне было… Драй яре альт…

Нагель взглянул и увидел цепи. Цепи! Самые настоящие цепи, ими крепят бочки, когда грузят на повозку.

— Я умоляю вас, — воскликнул он, хватая хозяина за руку. — Продайте их мне! Нет, не бочки! Цепи мне нужны! Вот эти цепи!

Надо так надо… Почему нет? Для начала хозяин заломил самую, на его взгляд, невероятную цену. Ведь торговля — это еще и повод для беседы. Сидят два достойных господина и торгуются. Третий дремлет… Можно что-то вспомнить, можно о чем-то поговорить. Лед кругом, а жизнь продолжается.

— Это прекрасные старые цепи. Их делал кузнец Ганс. Я б их не продал никогда. Но вам… У Ганса была жена…

— Сколько? Скорей!

— Такое железо теперь…

Приезжий господин ничего не вспоминал и не желал ни о чем говорить. Он тут же выложил растерявшемуся хозяину деньги. А через полчаса его автомобиль с цепями на всех четырех колесах, бодро дымя, взбирался на ледяную гору в конце деревни.

— Auf Wiedersehen, Herr Nagel![9]

Владимир Николаевич Коковцов был мал ростом, видимо поэтому воспитал в себе, во всех своих движениях и жестах, во всех душевных порывах медлительную торжественность. «Да», — говорил, и в его голосе слышалось еще что-то, неясно что, но значительное. «Нет», — и опять тот же симфонический эффект.

Получив письмо Сухомлинова и прочитав первые строчки, как раз до слова «сочувственно», Владимир Николаевич вспомнил, что с утра у него болела печень. Он позвонил в колокольчик и возникшему в дверях чиновнику приказал вызвать Семена Антоновича.

— Голубчик мой, я, право, не знаю, с чего и начать… Однако полагаю, вы сами поймете. Расшатались наши военные.

Семен Антонович выразил на желтом лице полное согласие и вот ведь как здорово все понимал! На следующий же день представил ответ. Коковцов нашел его вполне удовлетворительным, сказал: «Мда…»

«Милостивый государь Владимир Александрович! — писал Семен Антонович. — Долгом считаю уведомить Вас, милостивый государь, что представление Русско-Балтийскому заводу денежной из казны помощи могло бы быть осуществлено не иначе, как в законодательном порядке. Между тем для меня представляется сомнительным, чтобы Государственная дума охотно согласилась на воспособление частных предприятий в форме прямых выдач из государственного казначейства. Я не могу, однако, не признать, что скорейшее насаждение производства в России автомобилей имеет весьма серьезное государственное значение. С этой точки зрения Русско-Балтийский завод заслуживает всяческой поддержки, которая может быть ему оказана каким-либо иным способом. Существенное в этом отношении значение могла бы иметь выдача заводу значительных правительственных заказов. Надлежит ожидать возникновения в недалеком будущем потребности в снабжении армии новыми автомобилями…

Прошу Вас, милостивый государь, принять уверения в совершенном моем почтении и искренней преданности.

Коковцов».

Милостивый государь Владимир Александрович возмутился.

— Сколько можно! — сказал он, кидая перо. И еще сказал: — Черт возьми, трах, бах, бах, бах! Пошел он… Потребность, видите ли, у него возникает! Пусть — …! Автомобиль — сегодня автомобиль, завтра о нем забудут. Бензин, гарь, дурь…

Сухомлинов покрутил в воздухе указательным пальцем, написал на полях энергичным почерком: «Потребность, конечно,  в о з н и к а е т,  и надо надеяться, что министерство финансов нам не откажет в кредите на это». Выругался и дописал там же: «В канцелярию».

На этом элегантная переписка двух сановников закончилась, а «руссо-балтик» прибыл в Авиньон.

Там на контрольном пункте Нагель и Михайлов узнали, что капитан фон Эсмарх сидит на хвосте. От усталости они валились с ног и внешне никак не отреагировали на это сообщение. Спортивный комиссар предложил Нагелю глазных капель, тот отказался, попросил тертой моркови. И когда принесли с умилением «ох уж эти автомобилисты», налепил себе на глаза морковный компресс, объяснив, что есть в России такое народное средство.

Спали четыре часа и выехали в ночь, освещая дорогу тремя ацетиленовыми фонарями.

Ветер хлопал брезентовым тентом. Они неслись по пустынным улицам, белым светом зажигая стекла в окнах авиньонских домов. Город спал, только гул их мотора нарушал ночную тишину, но им слышался за спиной ритм другого двигателя — 6 цилиндров, 35 тормозных сил, — следом шел эсмарховский «дюркопп», и железный капитан ногой в жесткой краге давил на акселератор.

18

Бесцветная, без запаха, в высшей степени ядовитая окись углерода стекает из выхлопных труб.

Их четыреста миллионов. Много? Мало? Неизвестно, сколько добавится еще. Через год. Через два…

Гудят автомобильные моторы, и в повседневном этом реве, на который уж и внимания никто не обращает, не слышно надсадного человеческого кашля. Человек мчится по дорогам и выхаркивает кровавые свои легкие. Привалившись в обочине, глотает сердечные пилюли, и снова гудящий поток подхватывает его, как перышко, как тополиную пушинку, и он несется, чтобы не потерять времени, догнать, не отстать, успеть…

Когда-то Игорю Кузяеву казалось, что для уменьшения в выхлопе окиси углерода достаточно придумать какое-то более эффективное приспособление для смеси бензин-воздух. Но все, что способствует уменьшению окиси углерода, влечет за собой увеличение выброса окислов азота, а это тоже не мармелад. Он упрямо поджимает губы, и в глазах его строгость. Выбора нет.

Я ему про Витасика рассказываю. Он слушает, кивает головой.

Проблема чистого выхлопа завернулась в неразрешимое кольцо, и неизвестно еще, не знаем мы, какие потребуются для решения компромиссы.

Испытатель Манучер Иноземцев считает, что надо сажать сады. Чтоб деревья стояли по обочинам всех дорог, общесоюзного, республиканского, — областного значения. Чтобы чистый воздух шел со всех сторон в открытые окна. Озон. К тому же это и эстетически очень симпатично, когда кругом деревья.

Игорь понимает, не так все просто: деревья кислорода не добавляют. За всю свою долгую жизнь любое земное произрастание, и дерево тоже, дает столько кислорода, сколько потом потребует на свою кремацию. Гореть ли оно будет в печке, в костре или гнить под грудой прошлогодних листьев. Баланс точный. Умирающая древесина пожирает весь тот кислород, который дает живая. Зеленый друг не такой уж бескорыстный добряк.

Человечество живет в долг. Человек транжирит то, что природа создавала тысячелетиями, складывая молекулу к молекуле, песчинку к песчинке, как монетку к монетке. Всегда ли мы помним об этом?.. Когда Станислав Антонович, консультант по топливу, говорил, что за последние сто лет человечество в рьяном инженерном восторге сожгло больше кислорода, чем предки наши и предки наших предков — за миллион, то ведь ужас не сжал моего сердца. Ну и что? Костры жгли, факелы палили, сжигали города и еретиков сжигали, и все это как вздох один. То ли дело четыреста миллионов выхлопных труб!

Однажды инженер Яковлев проснулся ночью. Над Апрелевкой низко пролетал самолет. «Ты что?» — спросила жена. «Ты знаешь, — сказал он, — самолет выжигает за собой целый тоннель, в котором нет кислорода. А сколько сейчас летит самолетов, если на целый мир взгляд кинуть… Над нами весь воздушный океан, как муравейник, изъеден ходами. Один над одним… Влево, вправо… И вот как рухнет все…» — «Спи», — сказала жена, отворачиваясь. Но он не спал. Была весна. Таяли сосульки, и капли стучали по железному карнизу за окном. А потом вдруг с тихим шуршаньем медленно отвалился снежный козырек с наличника и рассыпался с мокрым хрустом. «Вот так», — сказал Яковлев и заплакал. — Он тревогу почувствовал, а я живу себе — и ничего.

Как-то одна знакомая сказала Игорю: «Тебе многое дано, Игорек, но ты ничего не свершишь. В тебе нет упорства». Это было на катке. На Патриарших прудах. Игорь писал ей стихи.

И вот через много лет в автобусе по пути на завод к отцу однажды ему нестерпимо захотелось стать лауреатом Государственной премии, чтоб в газетах был помещен его портрет и чтоб она увидела его и прочитала о нем. Девочка с косичками, торчащими из-под вязаного капора, а не та усталая женщина в белом халате под пальто, которую он встретил в метро в подземном переходе в толчее. И узнал. И она его узнала. И не поздоровались они. Ему не нужна была эта встреча. И ей не нужна. Но он помнил… Каток на Патриарших. Снег под фонарями. Музыка из двух динамиков над зеленой раздевалкой. Бодрая лирика тех лет. Бодрые песни. «Ходили мы походами в далекие края…» И горькую обиду за те слова он не забыл, помнил. «Разве во мне нет упорства? Во мне есть упорство! Я докажу!» Ничего не кончилось! Звенят коньки, ветер обжигает щеки, гремит музыка. Наверху проносятся машины, горят фонари, искрит трамвай… И рядом, не где-то за тридевять земель, в Москве же, горит в ночи окнами своих корпусов Московский автомобильный. В газетах печатают трудовые рапорты автозаводцев, Игорь помнит колонну новых машин в день празднования 800-летия Москвы и как они с отцом ходили на просмотр нового кинофильма «Сказание о земле сибирской» во Дворец культуры ЗИСа помнит. Он хотел работать на этом заводе, как отец, но не знал, есть ли у него упорство или нет. И зачем он узнал про Яковлева? Вот у кого было упорство! Работал человек.

Автобус, гремя изношенной трансмиссией, выворачивал на Автозаводскую. Игорь стоял на задней площадке, одной рукой держался за поручень, в другой — раскрытая газета, и надо было, чтоб на первой странице в газете был его портрет. Его фотография.

Мы все мечтаем о славе. Наверное, все. Мечтаем, не думая, что победа требует всего тебя, твоей судьбы, твоей жизни. Все придет, ты добьешься, но не будет уже главных действующих лиц. И доказывать будет некому — вот он я какой! Время… Ты забыл о девочке, в которую был влюблен. Ты сам от нее отказался. Отступил. Но иногда — теперь уже реже — тебе еще кажется, она узнает, крикнет: «Мама, смотри, Игорь!» — и будет читать о тебе, забравшись с ногами на диван, та девочка, и жалеть о своих жестоких словах. Пусть все начнется снова? Я остановлю время! Я, я, я… Для нее. Из-за тех ее слов. Из-за музыки на катке. Снега под фонарями. И мчащихся мимо цветных теней…

— Вы сходите на следующей? — спросили.

— Следующая?

— Первая проходная.

— Да, конечно, схожу… — сказал он.

Был холодный январский день. Дворник Федулков колол дрова, чертыхался.

В тот день поездок не предвиделось. Петр Платонович спустил из радиатора воду, смешанную со спиртом. Подошел к Федулкову, предложил:

— Давай топор. Поразмахнусь хоть… Значительное понижение температуры.

— Не, — сказал дворник, вцепившись в топорище, — вам нельзя. Вы шофер, науки учили, мы понимаем…

— Ты чего «завыкал»? Я не генерал.

— Еще, может быть, и будете, Петр Платоныч. Генерал не генерал, а, говорят, царя полковник возит.

— Так то ж царя! Давай топор.

— Не дам.

На следующий день, отпирая ворота, дворник вытянулся во фрунт, взял метлу по-ефрейторски на караул и все серьезно, без смеха. Вечером он долго стучал на пороге валенками, стряхивая снег, и, войдя, стянул шапку, сказал улыбчиво:

— Молодой вы мужчина, Петр Платоныч, а живете один, как, извиняюсь, сыч. Жена в деревне, вы — здеся. Желаете, я вам мещаночку одну приведу. Бабу, одним словом.

— Да без нужды.

— Как знаете. А только мещаночка чистая. Вдова. Мужа, значит, схоронила. На Неглинке рядом проживает. Приберет, сготовит. То, другое постирать, а ей одна награда, кхе, кхе…

— Да ладно уж, — сказал Петр Платонович в некотором смущении. — Садись чай пить.

На неделе дворник привел мещаночку. Засуетился, поставил самовар. Раздувал пламя, стоя на коленях.

— Ето щас цвай, драй будем соображать, чем его закусим… поговорим… я давно, Пелагея Иванна, имел намерение с Петром Платоновичем вас отзнакомить. Они шофер, машиной управляя…

Пелагея Ивановна смотрела тепло и вполне доброжелательно. Села на табуретку, наполнив комнату шуршаньем женских одежд, развязала шаль.

— Ох, уж и не знаю, — сказала, — об чем сейчас люди говорят.

Петр Платонович достал из-за окна ветчинки, дворник принес хозяйской квашеной капусты.

— А помещение ваше холодное, — голубыми глазами зорко оглядывая комнату, говорила Пелагея Ивановна.

Петр Платонович сидел напротив, и на душе у него скребли кошки: очень уж эта Пелагея была ничего. Руки белые, на локтях ямочки, и все формы без обмана.

Пошумев, похвалив Петра Платоновича, раза три сказав, что получает он жалованье аж по семьдесят пять рублев на месяц, дворник тихо ушел. Стало совсем тяжело. Петра Платоновича пробил холодный пот. А женщина смотрела на него, не отводя взгляда, как он курит одну папироску за одной и прячет глаза.

— Ай долго так сидеть будем? — спросила.

— Да нет, мне мотор прогреть надо, застынет…

Петр Платонович накинул бушлат, пошел в гараж. Походил вокруг автомобиля, вернулся.

Пелагея сидела на его кровати, по-новому застеленной.

— Все работа, работа…

— Бывает и свободное время.

— Да вы рядом садитесь, Петр Платоныч, так и разговаривать-то легче.

Петр Платонович сел рядом. Она взяла его за руку. Совсем не так, как Настька. И пахло от нее иначе. Морозным бельем пахло и чаем.

— Сиротинушка вы мой, — шептала Пелагея Ивановна, опуская голову ему на грудь. Петр Платонович отстранялся. — Один-одинешенек… Человек не человек… Вот тучки небесные плывуть, плывуть, им что…

— А у меня автомобиль… Я не… Я это… При деле я…

— Шея-то крепкая какая у тебя, — вдруг сказала она, темнея глазами.

— Чего шея? Это борцам вон в цирке шея, а у нас руки, у шоферов. Конечно, ручной завод, если по пять раз на дню намотаешься, как тот поп…

Петр Платонович отодвинулся от Пелагеи Ивановны, начал рассказывать устройство двигателя внутреннего сгорания. В общих чертах, как происходит всасывание топлива, потом — второй такт, сжатие, затем, уже когда смесь уплотнилась, то будет вспышка и рабочий ход шатуна на коленвал, который, значит, возвратно-поступательное движение преобразует во вращательное… И руками он ей это все показывал. Долго говорил. А очнулся будто от холода. Как будто холодом подуло.

— Ну и скушный же вы… — сказала женщина и зевнула.

— Ай не пондравилась? — удивлялся потом дворник, но мысли своей услужить Кузяеву не оставил и как-то, без всякой видимой причины, завел разговор о приработках, о том, что рублики идут к рубликам и лишние никогда не помешают.

— Петр Платонович, хочу я вас с одним человеком познакомить.

И точно, дня через три явился господин в длинном черном пальто, в шляпе, в белом бумажном кашне, сел, как дома, шляпу кинул на кровать.

— Здравствуй, Петр.

— Здравия вам, извините, не знаю имени-отчества…

— Это не важно. Вот какое будет у меня к тебе дельце, Кузяев… Рядом никого нет? И хорошо. Значит, поскольку ты всегда был верный слуга престолу и отечеству, георгиевский кавалер, то поймешь, полагаю… — гость открыл в улыбке прокуренные зубы, — есть интересы государственные. Надо потолковать.

— Времени нет.

— Найдешь. Бед будет много иначе. Вот полагаю… Сегодня какое число? Двадцатое? Значит, завтра, чего нам откладывать, подгребай в низок к Титову. Ровно к двум часам пополудни. Хозяина твоего не будет, уехал. Вот и потолкуем. Или деньги тебе не нужны? — Сощурился доверительно. — Ведь нужны ж? Хозяйство, одно, другое, только давай.

— У меня дела.

— Отложи.

И кто такой, чтоб так мне приказывать, терзался Петр Платонович, когда господин ушел. И все знает, и про «Георгиев», и про то, что доктора не будет. Чего они с Федулковым затеяли? Не иначе «морса» хотят со двора свезти, а деньги разделить.

Федулков ходил надутый, молча, и Петр Платонович никаких вопросов ему не задавал. В полвторого на следующий день сунул в голенище железяку приличных размеров — бей не глядя, не промахнешься — и отправился на Трубу в низок, где, помнится, гулял он как-то с братьями.

Половой принес пару чаю. Гостей почти не было, и того господина не видно. Петр Платонович схлебывал чай из блюдца, посматривал по сторонам. Подлетел хозяин.

— Прошу со мной пойдемте.

— Сколько тут с меня-то?

— Ой, ладно! Ждут вас. Потом, потом…

Хозяин провел в маленькую комнатку за биллиардный зал. Там сидели двое. Тот самый, что приходил, и еще один, весь наглухо застегнутый.

— Садись, Петр, господин ротмистр будет с тобой беседовать.

— Здравия желаем!

— Здравствуй, садись. Понимаешь, откуда мы?

— Никак нет, ваше высокородие!

Ротмистр расстегнул пальто, покрутил шеей, туда, сюда, чтоб видно было обитый серебром воротник жандармского мундира.

— Так вот. Решили мы тут помощи твоей просить. Помоги. Враги мутят Россию. Хотят причинить ей беды. Смотри, что кругом? Все чужим трудом хотят жить. Почитания начальства нет. Им что генерал, что… георгиевский кавалер, им никакого уважения!

— Извести хотят Россию, — поддакнул зубастый.

— Да. Это так, — продолжал ротмистр. — Мы этих псов замечаем. Карманы их германскими да японскими деньгами набиты. Мильонами! А к тебе такой вопрос, не в службу, в дружбу, прямо-таки. Вот хозяин твой, доктор. Ездит по всей Москве. Большую практику имеет. Разные люди. Мы тебе верим, поприсмотри, кто чем дышит. Надо. Какие разговоры ведут? О чем? И задание тебе: все, что, понимаешь, заметишь предосудительное, докладывай вот ему. А он уж мне. Что особо интересное, запиши.

— Мы, ваше высокородие, деревенские. Мы к письменным выражениям особо не приученные!

— Особо и не нужно. Ты ведь в деревню письма пишешь?

— Так то в деревню.

— Разницы не вижу. Нам приветов не надо, нам отпиши, к кому барин ездил, какие вели разговоры…

— К их превосходительству генералу Ипатьеву заезжали. Могу написать, о чем говорили.

— Забавно. Но это… лучше не надо.

— К полковнику Галактионову, вашего же ведомства офицер. К нему. Могу описать. А если что в другой раз акустически не донесется, его и переспрошу. Он же понимает службу.

Ротмистр взглянул на Кузяева: не дурак ли? Чего несет? Но тут Петр Платонович понял, что надо валять ваньку, иначе бед не оберешься. Еще с флотской службы было ему известно, что больше всего начальство опасается не дураков даже, а вот таких слишком услужливых дураков.

— Нас эти господа не интересуют.

— Ну, вот городской голова. Еще там член Государственной думы…

— Ладно, — сказал ротмистр устало. — Можешь быть свободен. Иди. Но все, о чем мы говорили, есть тайна. Откроешь — в Сибирь пойдешь.

— Ну, так это нам ясно. А как же…

— Можешь быть свободен!

— Рад стараться, ваше высокородие!

Кузяев повернулся налево кругом, и, поскольку была инерция, так он в роль старательного служаки вошел, что до двери, сколько там, шага три было, отчеканил строевым ать, два, рады стараться! Все остались довольны.

Петра Платоновича подмывало рассказать обо всем доктору, но он сдерживался до поры. А братьев сразу же поставил в известность, чтоб при дворнике языков не распускали.

— Ну и паскуда!

— Дракон!

— От ить пакостник-то, — возмущался Михаил Егорович, — от ить хнида… через таких люди страдают… нашел, значит, кого в компанию брать… рублики лишние… Кузяевы, они это не одобряют! Не было средь нас фискалов… — И пообещал, выпив свой стакан: — Я его, братцы, поучу. Поучу…

Зная отходчивый характер брата, Петр Платонович ничего на это не сказал, а Михаил Егорович расхрабрился не на шутку и, выйдя во двор, начал придираться к дворнику, имея явное намерение поколотить. Он и посматривал на Федулкова оценяюще, и так подходил, чтобы сразу было с руки, но дворник был вежлив и даже ласков. Улыбался. Тогда Михаилу Егоровичу пришел на ум совершенно безошибочный план. Он вышел за ворота и сделал вид, что собирается ломать соседский забор.

— Прекрати, — зашипел дворник. — Э, э…

Но Михаил Егорович, явно имея намерение, тех слов не слушал.

— Ребяты! — крикнул Федулков. — Ребяты, уберите его… — И тут же смолк, сбитый с ног. Рука у маляра была крепкая. Он поднял дворника, отряхнул, взял за грудки и двинул еще раз. Дворник влетел в ворота, рухнул мешком.

— О!

Михаил Егорович еще слегка его поучил и, очень собой довольный, вернулся к братьям.

— Нашел, с кем связываться! — рассердился Петр Платонович. — Старику морду набил, эка заслуга… — И утром, чуть свет, наведался в дворницкую.

Федулков лежал на лавке, накрывшись тулупом, стонал: «Я ему покажу… Попляшет, гад! В Бутырки пойдет… Сгною…»

— Лежи. И забудь. Он, если что, своим фабричным свистнет, набегут с Шаболовки и прирежут, — пригрозил Петр Платонович. — Им это просто. Лучше помалкивай.

Дворник так и сделал. Что же касается доктора, то все-таки пришлось ему открыть глаза и вот в связи с какими обстоятельствами.

23 января 1912 года автомобиль «руссо-балтик» модели С-24/40, пройдя расстояние в 3257 километров, первым финишировал в Монте-Карло, опередив 87 своих соперников.

Андрею Платоновичу Нагелю был вручен «Первый приз маршрутов», награда за самый длинный путь, пройденный без штрафных очков. Князь Луи вручил русскому экипажу бронзовую скульптуру работы Вольтона и еще севрскую вазу удивительной красоты, которую Нагель пообещал выставить в витрине Императорского петербургского автоклуба. Триумф был полный.

— Ничего подобного! — размахивая газетой, басил доктор Василий Васильевич. — Никто, ни один человек, искушенный в автомобильных вопросах, предсказать этого не мог! Но эта победа не даст желаемых результатов! Попомните мои слова, господин Мансуров.

— Почему? — возражал его собеседник, высокий господин, приехавший к доктору на мотоциклетке. Кузяев его запомнил, потому что он в прошлом году на Настю уж очень откровенно взглянул.

— Эта победа не организована правительством. Ни государь, ни иже с ним не имеют к ней ровно никакого касательства. А у нас празднуются только те достижения, кои благословлены свыше.

— Нет, но… — пытался вставить слово высокий, и ему это не удавалось.

— Поймите, Кирилл Николаевич, дорогой мой, — наступал доктор, — да вы хоть сто, хоть тысячу побед таких одержите, ничего не изменится! И почему Нагель? Кто такой? Каков чин? Бывший чиновник министерства путей сообщений? Ату его! Вот ежели б по личному распоряжению государя… Флигель-адъютант Кутайсов… Иной разговор! И деньги бы нашлись, и заказы определились. А так подозрение: не заграничные ли это происки, автомобиль, чтоб казну нашу по ветру пустить? И фамилия «Нагель» к столбовому российскому дворянству не подходит. И вообще…

Пока они спорили в доме, ничего страшного не предвиделось. Петр Платонович стоял во дворе, рассматривал мотоциклетку и хмыкал. Жидкая конструкция. Но день был солнечный. Вышли на улицу, сели на лавочку, доктора понесло:

— Технические свершения сами по себе ничего не дают. Нужны социальные преобразования! Вы говорите — паровоз, вы говорите — автомобиль, а я говорю — долой деспотизм!..

— Василий Васильевич, вы — доктор, я — инженер. Будем каждый заниматься своим делом. Оставим политику политикам.

— А это непростительно! Совершенно! Честно говоря, господин Мансуров, я не ожидал услышать от вас такое. Когда вся страна, вся Россия стонет под ярмом царизма…

Тут Петр Платонович понял, что ну ее мотоциклетку к шутам, надо уводить дворника, и куда подальше, а то крутится рядом. И увел.

Вечером, узнав, что с Федулковым надо быть осторожным, доктор ничуть не удивился. «Они давно за мной следят, — сказал, гордо сверкнув глазами. — Я готов! Пусть себе. А тварь эту я выкину за ворота завтра же!» Но завтра, подойдя к сторожке, доктор передумал выгонять Федулкова. Все-таки Федулков был жертвой. Не сам по себе он стал доносчиком. Таким его сделали обстоятельства. Вся мерзость самодержавия и социальной несправедливости. Ну, а что касается Петра Платоновича, то он с дворником ухо держал востро. Теперь он не за себя дрожал: боялся за семью. Осенью подарила ему Настька первого сына.

Новорожденного приняли в отцовскую рубаху, чтоб любил отец, и положили на лохматый тулуп, чтоб жизнь была богатой. Назвали Степаном. Был он крепенький, с синими глазками, с лысой макушкой. Платон Андреевич первый раз за много лет нарушил свой обычай, выпил кружку Ивановой браги с изюмом, охмелел и поучал счастливую Настьку, бледную и гордую: «Один сын — не сын! Два сына — полсына. Три сына — сын!» А уж когда прощались и Акулина Егоровна, улыбаясь и кланяясь, усаживала его, размякшего, в телегу, он шутейно погрозил молодым родителям: «Рожать вам да рожать и людям угрожать…»

Дядя Иван весело дернул вожжи: «Ну, пошла, застылая!» — и телега тронулась.

Через год Настька родила девчонку. Потом сына Яшку. Потом еще одного — Фильку и расцвела. В движениях появилась медлительность, угловатость вся пропала, и в Настькиных глазах со дна всплыло чего-то такое, что Петр Платонович глянул однажды и растерялся. И откуда что взялось, ничего не ясно!

19

Уже грохнул сараевский выстрел, и германский посол Фридрих фон Пурталес вручил русскому министру иностранных дел ноту с объявлением войны. За день до того из далекой сибирской глухомани пришло известие, что старец, через которого Яковлев пытался соблазнить царскую семью идеей строительства автомобильного завода, смертельно ранен ножом в живот. Он выходил из церкви, и бросилась на него какая-то кликушка, некая Феония Гусева, кричала: «Убью антихриста!» Мужики бегали за ней по всему селу, связали. С удивлением Бондарев узнал, что в родных местах, куда поехал старец на богомолье, держали его за конокрада. Считали нечистым на руку. Темной ночью был он схвачен с поличным при попытке свести со двора лошадей односельчанина Картавцева. Тогда избили его до полусмерти. Били дрекольем, ногами били в морду бородатую и куда попадет. Но царица Александра Федоровна, дочь великого герцога Гессенского Людвига IV, бакалавр по курсу философских наук, прослушанных в Гейдельбергском университете, видела в старце Григории мудреца, разделившего мир с его заботами и противоречиями на душевное и на машинное, всецело ему доверяла, и то известие, пришедшее почти одновременно с объявлением военных действий, наводило ее на печальные размышления. Внушил-таки ей, что, пока он жив, жива династия!

Уже объявили по волостям и уездам царский манифест…

Война, война…

В Сухоносове под бабий плач снаряжали своих солдатиков. Пехоту и драгун.

В Комареве звонили в Пятницкой церкви. Дни стояли жаркие. Пахло пыльной травой, и в летнем застылом воздухе далеко за поля разносилось на разные голоса: «Последний нонешний дене… о… о… о… чек».

Калужским трактом с полной выкладкой в 72 фунта, с котелками и скатками шли к железной дороге солдаты из летних лагерей. Приказ был — грузиться!

Двум смертям не бывать… Шагали по обочинам подтянутые господа офицеры, курили папироски, сплевывали табачную горечь. Пыль на лицах, на сапогах, на фуражках. Песенники, пригибаясь, рукой поддерживая приклады, перебегали вперед строя. Выводили молодо и бодро: «Заполз, заполз к Ду… у… не… в сарафан таракан…»

А в столице… В столице шли с молитвами к Зимнему дворцу. Несли иконы, клялись сокрушить подлого неприятеля, зарвавшегося в своем желаний покорить Русь.

Ждали сообщений с театра военных действий.

Готовились к походам и битвам.

Гремели пушечные салюты, звенела оркестровая медь. «Боже, царя храни!» По петербургским проспектам шли на погрузку полки и батальоны. Шла русская гвардия, чтоб бесславно погибнуть в Мазурских болотах, и августовский ветер четырнадцатого года трепал свышевековые знамена, пожалованные за Измаил, за Бородино, за Берлин, за Париж… Под колеса гвардейской пешей артиллерии кидали цветы. «Победу России и славянству! — кричали. — Вильгельму — на Святую Елену!»

К западным границам, где уже начались военные действия, двигалась огромная сила, полная решимости сокрушить вероломного врага, вымуштрованная, обученная, воспитанная в понимании того, что смерть за родину есть величайшая честь для солдата. Двум не бывать, одной не миновать…

Сколько раз потом повторялось это! И безвестные русские командиры, штабс-капитаны и полковники, поднимая своих солдат на германские пулеметы, не царя поминали, не веру. Рукой — на бруствер, ногу — на приступочек в скат траншеи, чтоб одним движением выбросить тело наверх. «Передать по ротам (это если полковник): я иду в первой цепи! Двум смертям не бывать, одной не миновать… Ваш командир с вами, ребята! Вперед!»

— Приготовьсь к атаке! — кричали взводные унтер-офицеры, и свистели свистки. — К атаке…

Шла мобилизация. Прощались с женами, с родителями. Роты пополнялись до составов военного времени: 100 рядов, 200 рядовых. Возвращались в свои полки фельдфебели и унтер-офицеры в шевронах, с «Георгиями», с медалями, что еще вчера висели в избе под иконами, а сегодня — на грудь, честно заработанные под Мукденом, под Ляояном, в Порт-Артуре в ту японскую войну.

Старших унтер-офицеров вместо взвода ставили на отделение, просто унтер-офицеров — рядовыми. Владимир Александрович, военный министр, что ж вы делали, выдающийся вы стратег? Кто ж должен был оставаться в тылу, обучать резервы? Тех зеленых деревенских новобранцев? Как можно было бросить все разом? Золото армии. Ну да, надеялись на скоротечность действий. Доктрина такая выдвигалась. И союзники на том стояли, и противники. Перспектива позиционной многолетней войны в окопной склизлой грязи, в дерьме по пуп, в тифозных, белесых вшах не снилась и в кошмарном сне!

По планам генерального штаба Россия должна была развернуть сколько-то там сот батальонов первого эшелона против Германии, сколько-то — против Австрии. Но из-за просчетов в подготовке, а главным образом из-за медлительности сосредоточения — транспорта-то не хватало, железнодорожная сеть была недостаточно развита, про автомобили в свое время не думали или думали, но ведь известно как, — с самого начала планы рушились. Россия вступала в войну — много раз об этом говорилось и тогда и позже — с прекрасными ротами, отличными полками, хорошими дивизиями и никуда не годными корпусами и армиями. Ах, Отто Валентин, Отто Валентин, доктор, инженер, какой закон вы поняли тогда в Риге! Ясно вам стало, и слава богу, что не на русского мужика надо все валить, не на серость его, пьянство и лень. В самодержавной стране все совершалось отрицательным отбором. Чтоб достичь званий и чинов, добраться до верхних ступеней той лестницы, нужны были способности. Таланты даже! Но, увы, не те, которые нужны для дела. И в военном ведомстве все тот же закон выдвигал на первые роли не самых знающих, энергичных и решительных, а тех, кто ловчее льстил военному министру. Нравилось это Владимиру Александровичу. Ну, что уж здесь поделаешь, — нравилось! (Любил.) От дивизии же до армии поднимался лишь тот генерал, который был симпатичен лично царю. А вкусы у самодержца какие? Вся страна считала, что Сухомлинов из начальников генерального штаба в министры попал потому исключительно, что умел за столом забавлять царицу своим остроумием. Анекдоты рассказывал. В меру, разумеется. Был лих и обходителен. Ну, настоящий душка военный! Канашка кавалерист.

В мирное время надеялись на кавалерию. Сильный был род войск. Уланы, драгуны, гусары в красных рейтузах, казаки… Донские, кубанские, терские… А еще были кирасиры и кавалергарды, тяжелая кавалерия, их никто не отменял. Но первые же, еще припограничные, бои заставили подумать об автомобилях, и всерьез.

В начале сентября доктор Каблуков получил бумагу, подписанную военным комендантом, из которой следовало, что принадлежащий ему автомобиль «ландоле морс» должен быть незамедлительно сдан для военной службы.

— Приведи все в порядок, — сказал доктор Петру Платоновичу, — вымой, вычисти, чтоб не стыдно было…

Вечером попрощались. Доктор спустился во двор, обошел машину, хлопнул дверцей.

— И вот что, — сказал, оглядывая гараж, — все запасные части, шины — все погрузи в него. Им сейчас это важней. А на неделе, когда торг будет, присмотри на Конной площади лошаденку, ездить-то все равно надо.

В той бумаге, полученной доктором, указывался адрес сборного пункта, и ранним утром Петр Платонович покатил сдавать машину.

За стеной кирпичного дома в переулке за Смоленским рынком выстроилась вереница автомобилей. Штук сто, не меньше. Шума не было. Настроение кладбищенское. Подъезжали, выстраивались в хвост без расспросов. Солдаты вынесли в переулок стол и малиновое кресло, поставили возле железной ограды, помнится, садик там был, падали желтые листья. Появились подполковник и два капитана.

— Нумер сто двадцать девять! Автомобиль «воксхол», владелец… Владелец Капитонов!

Синий «воксхол» рыкнул и выкатился из ряда. Возле него тут же оказались фельдфебель и двое солдат. Начали принимать. А шофер стоял рядом, тыкал пальцем туда, сюда, что-то объяснял. Часа через полтора настала очередь Петра Платоновича, и тот же фельдфебель, махрой прокуренный, глаза цвета хаки, похвалил:

— Хорошо содержишь…

— Стараемся, чтоб от и до!

— Иди к нам, на него и посадим…

— Я уж погожу.

— Вольному воля.

Фельдфебель сел за руль, привычно включил мотор, а скорость сразу воткнуть не смог, поерзал на месте.

— Следующий номер… сто девяносто три! Машина «форд», владелец Розенквист!

Петр Платонович получил удостоверение, что машину он сдал в полной исправности, двинул к трамвайной остановке. Шел не оглядываясь, и уж к площади почти поднялся в горку, оглянулся.

Принятые автомобили стояли, выстроенные в линию, возле каждого суетились солдаты автороты, механики в блузах, шоферы в кожаных куртках. «Морс» стоял с краю, самый нарядный, издали видно. Петр Платонович не выдержал, вернулся.

— Куда его определите?

— Я не знаю, дяденька.

Новый шофер улыбнулся виновато, будто девку увел, подумал Кузяев.

— Генерального штаба главного генерала катать будем! Легче тебе с того? — гаркнул фельдфебель. — Говорю, иди к нам, на него и посадим в самый раз! Не желаешь, жди — запасных призовут. Натопаешься в пехоте.

— Мы флотские.

— Тогда наплаваешься.

— Очень вами довольны.

— Иди давай, а то как раз офицер смотрит.

На той же неделе на Конной площади за Калужской заставой Петр Платонович купил лошадку Маруську — животное доброе, безотказное, и снова стал кучером.

Пока все было хорошо: с войны приходили победные известия и призыв был — «На Берлин!». Петр Платонович и в мыслях не имел, — не было того! — что придется ему снова воевать. Но к пятнадцатому году подкатили времена, о которых политический златоуст господин Милюков на заседании Государственной думы сказал, что патриотический подъем сменился «патриотической тревогой». Заговорили в народе, а за что воюем, и получалось, за то, что какой-то там эрц-герц-перц, мать его, убит! Ну, выстрелили в человека в Сараеве, город такой вроде Саратова, не у нас, ну, плохо, конечно, в живого человека стрелять, но мы-то тут при чем? Пущай сами и разбираются, оно ведь кому война радость, а кому и слезы. Ну ее к лешему! Вон уж всю молодежь в деревнях, пишут, позабирали, до взрослых мужиков добираются… Дело ли?

Поползли слухи о сепаратном мире. Будто в Питере какой-то князь говорил, что не след забывать пятый год и уж пусть лучше немцы нам, князьям, хвост отрубят, чем свои же мужики — голову.

Петр Платонович возил доктора на дрожках и разговоров таких наслушался, о чем доктор с разными господами говорил, досыта вполне. В автомобиле все тихо: ты сам по себе, они сзади сами по себе, а тут за одну ездку такого подкинут, что неделю потом мозги в работе, крутят кривошип то в холод, то в жар.

Говорили, в самых государственных верхах существует мнение, какой-то чин, генерал или выше бери, в ноги царю чувиснулся и докладывал, так и так, ваше величество, союз с Францией — несчастная наша ошибка, дружба ястреба с медведем: один в леса, другой в небеса, и обоим друг на дружку плевать. То-то французы нам снарядов не дают, у самих завались, хоть дороги ими мости шоссейные, а нам выкуси, так клади Иванов, бабы еще нарожают! Зато, если б с Германией мы дружили, это была бы дружба каменная! И того забывать нельзя: в Германии-то царь, а во Франции что? Бардак! И англичанка, если пристально посмотреть, она всегда цели имела унизить Россию, козни подстроить. Там господа хитрые…

— Там министры эти английские жуть проныры, — делился Петр Платонович с братьями. — У них на уме, как нашим задом ежа раздавить.

— Васятку уж забрали, в маршевой роте топает, скоро наша очередь подойдет.

— Подойдет, подойдет, думать надо.

— Я с германским рабочим разногласиев не имею! — шарахнул Михаил Егорович. — Я за отечество, Христос спаси, завсегда! Готов! А за Бромлея да за наших буржуев нанося!

— Худой мир лучше доброй войны. Замирятся к осени, так хорошо, — сказал Петр Егорович мрачно.

— А нет?

— А нет, думать надо.

— Я с германским рабочим, я сказал, разногласиев не имею!

— Слышали. Вот что, братцы, — предложил Петр Егорович, — есть в Сокольниках снарядный завод, кто там, работает, там всем броню дают. Подадимся?

— Или вот патронная фабрика, я знаю… Тоже освобождают! Я воевать не хочу! — горячился Михаил Егорович и все вскакивал с табуретки. — Мне ни аннексий, ни контрибуциев, мне вот руки оставь, я кисточкой вверх-вниз заработаю.

Поговорили еще и решили предпринимать меры, тем более грянуло по всей Москве с оркестрами, с попами и песнями — «Война до победного конца!». В газетах писали: «Кто сказал немцу, что мы навоз? Откуда он взял, что мы вроде желатина, бульона, который приготовлен в лаборатории веков, чтобы в нем развивался мощный и стойкий микроб — Германия?» Петр Платонович обратился за разъяснением к доктору: как так, с одной стороны, говорят, мир, с другой — война.

— Это, Петя, наши толстосумы лозунг выкинули, — объяснил Василий Васильевич. — Тем, кто в Питере, царю и окружению его, безразлично, кто их кормить, одевать, катать будет. Кто лечить, кто учить. А нашим Морозовым, да Гучковым, да Рябушинским братьям ах как не все равно! Немец-купец их раздавит. Он качество выше дает. Он цену назначит ниже. Он лучше работает. Не ленится. Будет мир, приедет немец. Немец-доктор, немец-инженер… Они этого нашествия боятся: не сдюжат. Все во лжи погрязло! Отечество тут ни при чем. В себе уверенности нет. Работать не умеем.

Михаил Егорович отправился в Сокольники, узнавать, как там на снарядном заводе, кого берут, какие условия, а Петра Егоровича откомандировали в Сухоносово с заданием посмотреть, не готовятся ли там призывать их возраст. Он уехал и скоро вернулся, но не один, а с Платоном Андреевичем.

Отец привез на Самотеку свежую солонину и материных пирогов, от всех приветы передал, но ясно было, прибыл не просто так, находится в волнении.

Целый день он помалкивал, посиживал на бульваре на лавочке, а вечером, как собрались братья, завели разговор насчет войны, двинул кулаком по столу:

— Выродки вы! Шкуру спасаете. Грешно, сказано, чужою кровью откупаться! Греш-но! Вы что, самоеды Архангельской губернии, от воинской повинности освобожденные?

— Мы хуже, — попробовал отшутиться Михаил Егорович, стаскивая с вилки соленый огурчик и укладывая его на тарелку Платону Андреевичу.

— Оторвались от земли, пуповину отгрызли, болтаетесь в проруби. Повадна городская жизнь? Не сеять, не жать. А за вас мальцы кровю будут лить? Что с Расеей станет? Что? Я вас спрашиваю?

— Ой, господи…

— А я за царя воевать не буду, — сказал Петр Егорович. И то, что сказал это он, всегда такой рассудительный, обескуражило старшего Кузяева. Если б Мишка шелапутный, он бы на эти слова и не обернулся. А тут на тебе!

— Ладно! Как знаете… Мы в турецкую живота не жалели, всю кампанию в крови! Через Дунай переправу ставили…

— А мы, отец, в японскую!

— Я «Георгиев» с тебя сорву! Своей рукой.

— Так я их и не ношу.

— Совесть ты где носишь? Не сын ты мне! Прокляну! Немец землю хочет взять, баб ваших попортить…

— Ну, как заговорил! Баба не захочет, так никто ее не попортит.

— Ой, горе. Выродков народили!

— Вот царю и доложите. А только что нам от войны будет, — вскипел Михаил Егорович. — Земли добавят или чего? Капитал дадут? В купцы выбьемся, деньгу гресть будем? Буржуям надо, пущай воюют. С нашей стороны — хрен им в глаз по самое пенсне!

— Мы не за деньгу воевали! Ни моря без воды, ни войны без крови…

— Так то ж вы! Вы и при крепостном праве жили. А нам хватит. Мы городские, машиной обученные, это пущай деревне мозги крутят! А мы металлисты первостатейные, мы понятие имеем… Хошь при наших, хошь при немцах кусок хлеба.

Отец не проклял, но уехал, не попрощавшись, пошел до вокзала пешком. Петр Платонович как был босиком, по-домашнему, так и кинулся за ним: «Да брось ты, отец… Прям-таки не дело…» — и до угла почти, до Садовой дошлепал босой. Но не остановил. Махнул рукой, вернулся к братьям.

Теперь оставалось попросить у доктора расчет и устраиваться в Сокольники на броню. Но, зная характер Василия Васильевича и не жалая его обидеть, Петр Платонович повел разговор издали, доктор, однако, сразу же все понял, закивал:

— Вполне разумно! Оставим в стороне чувства, приличествующие русскому воину. Нечего тебе вшей в окопах кормить. Эта война позорная. Но только не надо спешить. Сокольники? Чего ты забыл в Сокольниках? Сейчас в Симоновской слободе Рябушинские автомобильный завод начинают.

— А шофера им нужны?

— Да им сейчас все нужны! Такой разворот делу дают, что куда там, пыль столбом. Война до победного конца! Ты не спеши, я все узнаю, — пообещал доктор и поехал на Якиманку.

Он был неудачником, оттого, что родился раньше времени, или оттого, что ставил перед собой большие задачи, кто знает. Он должен был проиграть, и это было очевидно с самого начала. Кого интересовали его инженерные композиции? Какая сила могла подхватить его идеи, понести в жизнь? Одеть в плоть. Сделать реальностью. «Вы витаете в облаках», — говорили одни. «Вы не видите всех сложностей, надо начинать с малого. Учитывайте силу малых дел», — советовали другие. А он знал, огромная его страна, в которой он родился, с которой связал свою судьбу — прошлое, настоящее, будущее, все, — задыхается без транспорта.

В развитии человечества, в его поступательном движении, это уж если в глобальных масштабах смотреть, самое большое значение после изобретения книгопечатания сыграло развитие транспорта. И даже не просто транспорта, а тех средств, которые сократили повседневные коммуникации. Так он говорил. Оседлав лошадь, первобытный человек перестал быть первобытным. На каравеллах открыли Америку. Паровозом начали новую эру после скрипучих дилижансов, бесконечных путешествий на перекладных, недель, месяцев, годов, потерянных в пути в проселочной пыли, по зимним дорогам от ямской станции со сменой лошадей. Стальные рельсы стянули земной шар, увязали, как ремни дорожный чемодан, определив основные направления движения, став теми железными реками, по которой, гремя, понесся денно и нощно ритм нового, XX века. Но железная дорога не сделала человека участником движения. Она сделала его пассажиром. А он мечтал о том времени, когда русский мужик сядет за руль автомобиля. Станет машинистом автомобиля. Шофером. И в мечтах его открывались другие масштабы. Холодело в груди в предчувствии счастья. Вот оно! Зажмурься и открой глаза. Летела, летела его зеленая стрела удачи. Неужели он не чувствовал времени? Мимо летела. Кому все это нужно? Знал ли он, Дмитрий Дмитриевич Бондарев, блестящий русский инженер, что много лет спустя другой инженер, внук его шофера, будет восхищаться смелостью его решений и находить в его проектах великие инженерные откровения? Да нет, конечно. Вопрос поставлен риторически. Кому и что дано знать наперед? Он еще и не слышал фамилии — Кузяев, и с Петром Платоновичем не был еще знаком, и внука у того еще не было, когда синий курьерский поезд Петроград — Москва, тихо качнувшись, отчалил от перрона Николаевского вокзала.

По вагонному окну растекался дождем март шестнадцатого года. Начало весны, слякоть, усталость. Ореолы вокруг фонарей. Мокрые носильщики. Мокрые провожающие. На соседнем пути из санитарного поезда сгружали носилки с ранеными. И сестры милосердия в коротких шубках следили за порядком.

Как много изменилось. Он дождался, что про автомобиль вспомнили в самых верхах. Но для этого понадобилось, чтоб русские полки дрогнули на Висле и в Галиции. Ни снарядов не подвезти, ни хлеба. И тяжелые орудия, оказалось, надо таскать на машинах, как у немцев. А не на лошадях. Искали виноватых. Кого-то стреляли. Кого-то отдавали под суд. Владимир Александрович Сухомлинов, обвиненный в преступной неоперативности, во взяточничестве и шпионаже в пользу Германии, оказался со споротыми погонами в Петропавловской крепости, но автомобилей от этого не прибавилось. Правительство спешно выделило 100 миллионов золотом на покупку машин за границей. И деньги нашлись. Вот бы в свое время их да в автоотдел! Тут же Руссо-Балт получил крупные заказы. Начали строить военные автомобили с броневой защитой, полугусеничные вездеходы, грузовики для перевозки пехоты. В авиационном отделе Игорь Иванович Сикорский строил четырехмоторные самолеты «Илья Муромец». Их тоже решили изготовлять крупными партиями. Пришлось из автомобилиста переквалифицироваться в авиатора.

На него надели военную форму. Из Дмитрия Дмитриевича он превратился в господина капитана. Денщик жаловался: не везет — у ветеринара служил, теперь — у инженера. То ли дело строевой барин! И выправка, и в зубы может дать.

«Илья Муромец» — отличная была машина. Четыре мотора, по 150 сил каждый, восемь человек экипажа, восемь пулеметов, 37-миллиметровая пушка и полторы тонны бомб! Никто в мире таких самолетов не строил. Игорь приглаживал поредевшие волосы, вздыхал: «Мне б года три назад эти деньги отпустили б!»

Они собирали самолеты под Варшавой. И как-то прикатил к ним на дрожках корреспондент «Биржевых ведомостей», любопытный господин прапорщик с вечным пером.

Военный пилот капитан Мокшин накинулся на него: «Читать не могу, что в газетах пишут! Брехня сплошная. Кошмар!» Корреспондент повел взглядом по стене ангара.

— Вы строили?

— Ну? Не мы конкретно, не пилоты, но наши — военные.

— Чего ж это у вас ни одного угла прямого нет?

— Так спешка какая! И цемента нам тех марок не дают, и кирпич бракованный…

— Вот и у нас так же, — перебил корреспондент, и потом они очень смеялись, лишний раз задумавшись над тем, что развитие общества идет широким фронтом, а не отдельными всплесками в той или иной сфере.

— Мне б такой аппарат да в Порт-Артуре! — бывало, говорил пилот Мокшин, возвращаясь из очередного полета и расстегивая авиаторский шлем. — Уверяю вас, господа, вся кампания, вся имела бы другое окончание. Игорь Иванович, представь, что ты свой «Муромец» в пятом году построил. Что бы было?

Сикорский махнул рукой:

— Это все астрология и искусство толкования снов. Оставим халдейским магам. Ежели да кабы… Мечтателями, дерзателями, а то просто — шутами гороховыми нас называли. «Муромца» мы б тогда не построили. Лбом бились, никто и слушать не хотел. Но скромный, надежный аппарат вполне могли бы поднять. Только сомнение берет: не может страна быть отличницей по одному предмету и двоечницей по всем остальным. Всю линию надо вытягивать. А то как та птичка: нос вытащит, хвост увязнет… Многое менять нужно.

— Иногда мне кажется, иногда, — суетился Мокшин (он мукденский вокзал помнил и плачущего полковника. «Братец, ты чего… Братец…» Он таких разговоров не поддерживал. Избегал), — кажется, что у меня в руках винтовка, патронов завались и лежу я на мокрых бревнах на стене осажденной Рязани. Хан Батый наступает. Скачет. Нуккеры вокруг. А я тихонько совмещаю мушку с прорезью прицела…

— Вы фантазер, капитан.

— Я авиатор, — отвечал Мокшин, поднимая два пальца к шлему. — Солдат, с вашего разрешения.

Когда началось немецкое наступление, Руссо-Балт эвакуировали, Бондарев попал в Питер директором завода «Промет». Оттуда и сманили его к себе братья Рябушинские.

В конце пятнадцатого года военное министерство решило выдать заказ частным предпринимателям на строительство автомобильных заводов. Стоимость каждого определялась в 11 миллионов. Вот тогда-то на автомобильном горизонте и возник торговый дом братьев Рябушинских, фирма вполне солидная, судебными приговорами не опороченная и торговой несостоятельности не подпадавшая. Уломал-таки Степа осторожного Пал Палыча!

Купили земельный участок, начали подбирать инженеров. В Питер прикатил крепко надушенный Сергей Павлович, щурил цыганский глаз.

— А не переманить ли нам кого-нибудь от Форда? Как вы считаете? Сколько платили Отто Валентину?

— Сорок тысяч в год.

— Да, сумма немалая… — потер пальцем по кончику носа. — Господин Бондарев, я предлагаю вам сорок тысяч в год плюс сто рублей премии за каждый выпущенный автомобиль. Вам предоставляется при этом полная свобода в выборе инженерного персонала. Завод будет строиться так, как вы пожелаете. По рукам?

Он попросил три дня на размышления и уже в конце первого не выдержал, сам позвонил.

К телефону долго не подходили. Наконец в трубке раздался щелчок. «Да», — сказал Сергей Павлович раскатисто. — «Сергей Павлович, вы что делаете?» — «Не знаю, что получится. Мальчика или девочку…» — «Мне нужно вас видеть!» Нельзя было терять времени. Он должен был строить свой завод. Свою мечту.

Он отказался от руссо-балтовской модели, да и в правлении ни за какие деньги не выдали бы документации. Решено было купить лицензию в Турине, выпускать полуторку «фиат». Легкая, маневренная, сконструированная специально для войны в степях Триполитании, такая машина была наиболее подходящей для русского бездорожья. Если, конечно, не принимать во внимание «руссо-балтики».

Он оставил службу в «Промете», вызвал к себе Строганова, Макаровского. Кирюшку хотел позвать. И даже имел с ним беседу. Встретились в маленьком ресторанчике с претензией на модерн. Кельнер в черном фраке, в малиновой бабочке принял заказ. Развернули салфетки.

— Кирюшка, такое дело начинается! Давай греби к нам!

— Устал я, Дим Димыч, — сказал Мансуров. — Уж как-нибудь без меня. Мы с Игорем тоже строили проекты, собак в воздух подымали, мировые рекорды устанавливали…

— Так летает же «Муромец»!

— Это без меня. Видишь ли, Митя, человеку отпущен определенный объем сюжетности. Я свои варианты исчерпал. Тоже, как вы, хотели мы внимание власть держащих обратить. Летели на огонь. Сгорел я. Пепел. Сижу в министерстве путей сообщения, езжу с инспекторскими поездками. Взяток не беру. Пока. Да и не дают. Это — служба. Для души — оперетка и кордебалет. Девочки в газовом тю-тю. Вполне достойное увлечение для русского инженера.

— Ой, Кирюшка, трепло ты несчастное! Послушай, что говоришь. Я отдаю тебе на откуп, тебе — всю механическую часть. Станки будем покупать самые современные. Весь производственный цикл построим так, что на сборку будут поступать крупные агрегаты, не по мелочам складывать…

Кирюшка поднял взгляд, приводивший в смятение столько женских сердец, потянулся, мягко взял Бондарева за руку.

— Я серьезно, Митя. Я устал. Для жизни человеку нужно пять условий: хлеб, жилище, одежда, работа и… сказка. Про Аленушку, которая ждет, про Ивана-царевича, которому серый волк помогает и мне поможет. Так вот, я в сказку не верю. Со мной все кончено. Устал.

Певичка в серебряном платье пела французскую песенку про маленького влюбленного зуава.

Перед Бондаревым сидел усталый человек, по виду гораздо старше своих лет, и по всему — и как он был одет, и как держал вилку — было понятно, он много видел и ничем его уже не удивишь.

— Ты меня, конечно, извини, но я не слишком верю, что у вас что-то получится. Мы мужицкая страна. У нас склад ума мужицкий. Общинный, не индустриальный. Нам сегодня пятак урвать, а что завтра — гори ясным огнем! Мы не готовы. У нас не любят, когда кто-то хочет выделиться. Жить надо со всеми рядышком, изба к избе, а то спалят. И дорогу в свою деревню мы не строим: ордынцы наедут, разорят. Зачем? Надо быть как все. Или никого не трогать, как я. А вы задумали удивлять. Идеи генерируете. Того еще не хватало! Подрежут вам крылья. Хрясь, хрясь и пополам. Идеи могут давать пришлые варяги… А нам нельзя-с. Нет пророков в своем отечестве. Нет и не может быть пророков на Руси.

— Кирюшка, а ведь знаешь, в чем дело? Тебя женить надо! Дети пойдут, — сам не веря в то, что говорит, начал Бондарев, оживляясь. — Семья делает человека взрослым. Самостоятельным. Не чины, не дело — семья! Папа, мама не в счет.

— О чем ты, Митя? Самые преданные существа на белом свете — девочки из балета. Пролетарии чувств. Целый день у станка. Годами, Митя. Аскетизм во всем. Того не ешь, того не пей. А деньги? Какие деньги — их нет! Она молода, она мечтает блистать. Театр. Огни рампы. И если ты, добрый человек, подаришь ей немного счастья, она тебе отдаст всю душу. Самые верные жены, между прочим, из балетных. Бюргеры вы толстокожие, вы считаете, раз она на театре ноги свои в трико показывает, то она и падшая. Верх добродетели ваши бабы, которые варят вам «шти», никому ничего не показывают, в чем я, поверь мне, имею основания глубоко сомневаться. И вы считаете это семейным счастьем. Древнегреческая трагедия, рассказанная плебейским языком…

Вот на этом разговоре о балетных девочках и кончилась их встреча. Правда, они еще о чем-то говорили, но несвязно. И то, другое, не запомнилось.

Эта встреча в маленьком ресторанчике оставила после себя ощущение тоски и горькой безысходности, и тогда уже вкралось какое-то чувство, что прав Кирюшка, что ничего не получится. Но разве он имел право бросить все, если был хоть один шанс из тысячи. Один. А вдруг? Как строить завод? Какие методологические предпосылки положить в основу проекта, чтоб увязать топографию с функциями всех служб? Завод — живой организм. Двух одинаковых заводов не может быть, не бывает. Как нет одинаковых судеб. И строить его сразу, то, что потом стали называть «под ключ», или — поочередно: сдать первую очередь, затем — вторую, пестуя заводские свои кадры? Опыта никто не имел. Да и не было его, того опыта. Они шли первыми. Весной шестнадцатого.

Можно считать, закладывая цифры в проверенные формулы, и получать ответы. Но нет формулы на будущее. Формула — прошлый опыт. А будущее — это интуиция, мышление второго рода, умение взглянуть на привычные вещи с неожиданной стороны, искусство и все те огромные знания, которые спрятаны до поры, до своего часа, чтоб выплеснуться в единственно правильное решение, которое подтвердит только время. Опыт — главный судия.

Свою квартиру на Большом проспекте на Петроградской стороне Бондарев превратил в бюро по проектированию нового завода.

Методика работы была проста: собирались утром к девяти часам. Пили чай. Строганова тут же отпускали гулять. «Иди, Васька, с глаз, не мешай!» Затем рассаживались по своим местам и работали.

Васька приходил часа через два румяный, взволнованный. У него наверняка возникла уже какая-нибудь новая идея, которую он тут же незамедлительно должен был сообщить.

— Господа инженеры, — кричал, разматывая кашне, — а вот как вам понравится такой вариант: если весь заводец, душу из него вон, строить одним объемом. Стремиться к этому. Все заготовительные отделы по периферии, механические наверху, а сборка — внизу. А?

— Боже ты мой, — стонал Макаровский, и его тонкие ноздри трепетали от негодования. — У него зайчик в голове! Дима, он меня сведет с ума.

— Ан, нет, — возражал Строганов. — Я тут кое-что набросал. В булочной бумажку попросил, а карандашик был… Ха, ха…

— Тебе не автомобилями заниматься!

— Правильно. Я разве спорю? Мы уже запоздали. Я давно говорю, что происходит перетекание интеллектуальных ценностей в иные области. В радиотехнику, в электромеханику… Да, а вот предложеньице мое, Дмитрий Дмитриевич, посмотрите со всем вниманием.

Бондарев смотрел на Васькин эскиз, находил в нем интересные решения. Начинался спор. Что-то принимали, что-то отвергали. На следующий день все повторялось сначала, С той только разницей, что какое-нибудь предложение возникало у Макаровского, а на него набрасывался Строганов, вернувшийся с набережной. Бондарев отбирал варианты. Работали всю зиму. А в марте курьерский поезд увозил Дмитрия Дмитриевича в Москву. С ним были проекты основных цехов в общая компоновка всего завода.

С утра в окнах горел свет, и настроение было вечернее. Он ехал не один. Вдруг, совершенно неожиданно, еще зимой, прикатил в Питер незаметный человек, доверенное лицо Рябушинских, некто Семен Семенович. Он привез в подарок осетра, которого, к слову сказать, все вместе и съели и потом мучились животами: здоров оказался. Этот Семен Семенович не был ни инженером, ни техником, вообще его функции вначале были непонятны. Он тоже приходил с утра на Большой проспект, садился в сторонке, помалкивал, а представлялась возможность услужить — за сигарами сбегать на угол или в аптеку, — сразу же срывался с места. Серый, незаметный, он не вызывал к себе никакого любопытства, и скоро к нему привыкли, будто так вот он и сидел всю жизнь перед глазами, но не запомнился, хозяйский соглядатай, в честь Сикофанта, профессионального доносчика и шпиона в древних Афинах, Васька предложил назвать его — Сикофантом Семеновичем.

В последний момент выяснилось, что Сикофант Семенович тоже едет в Москву. Он помог внести в купе чемоданы Бондарева, метнул взгляд туда-сюда, все ли в порядке, и сразу же пропал, проследовав в свой вагон. Он ехал вторым классом, поскольку, видимо, не занимал в деле Рябушинских значительной должности. Или выпендривался, демонстрируя хозяевам свою скромность.

Перед самым отправлением в купе к Бондареву вошла юная женщина в серой шляпке с зеленой вуалью. Следом шел носильщик с чемоданами, один в руках, другой на плече. За ним жарко дышал толстый господин в мягкой шляпе, с огромным камнем на мизинце.

— Сюда. Сюда… Пардон…

Поезд тронулся, господин скинул пальто, достал из саквояжа свиную ножку, жестянку с сардинками. Затем на столике оказался калачик, завернутый в салфетку, сахар, лимон…

— Дожили! — воскликнул и вытер лоб. — Из-за военного времени нарушено расписание! Высший класс, отдельного купе не достать! А мы так спешим. Прошу разделить с нами… Пардон… Еле успели. Вина нет: сухой закон. Предлагаю всухомятку.

— Благодарю вас.

— Стоит ли благодарить! Глупости. Лизонька, сядь ближе. Тебе чуть-чуть. А уж мы — с соседом погорюем над чаем.

— Я не пью…

— Фють, фють… Ай, яй, яй! Вот они, последствия сухого закона! Такой молодой человек. Мы в ваши годы глотали эту влагу бочками. Пинтами! Галлонами! Прошу лимончика к чайку.

Вздохнув, шумный господин принялся рассказывать анекдоты и был в этом занятии неутомим, как Скобелев — в бою. Тип малоприятный. Зато дама, ехавшая с ним, показалась Бондареву совершенной красавицей. Неужели жена, подумал он с огорчением, с болью даже. Чем взял ее этот боров? Вот несправедливость жизни!

Серое дорожное платье сидело на ней как влитое, без единой морщинки. За теплой тканью угадывалась округлость ее колен, и линия ее бедра поразила его совершенством. Вылепила же природа! Она сидела совершенно прямо, ничуть не сутулясь, и волосы, убранные на затылке в тугой пучок, подчеркивали нежность и бесконечную беззащитность ее шеи. Проходит жизнь, скоро тридцать пять, думал он, боясь лишний раз взглянуть на нее. Если б эта прекрасная женщина знала, что вся его жизнь прошла на колесах. Почему ему так нестерпимо хочется рассказать ей про свою жизнь. Именно ей? У него семья. Жена. Но почему это так нестерпимо, желание все рассказать ей? И, конечно, про то, как на вокзале в Новочеркасске в зале ожидания во втором классе на фисташковой стене висела картина, исполненная масляными красками. Там был изображен вечерний вокзал, часы на кронштейне у выхода в город, перрон, переходный мост над путями. Пыхал паром локомотив с зажженными белыми фонарями, вдали — толпа встречающих, а впереди уверенной походкой двигался господин в коротком пальто, обнимая за плечи молодую женщину с ярким ртом, открытым в счастливой улыбке, они только что встретились, так надо было понимать. И в годы своих студенческих странствий он очень завидовал тому господину. Его уверенности. Его счастью. Он был одинок. У него не было таких встреч — на вокзале, в толпе, с нетерпением, с цветами. Потом он женился. Все хорошо. Он любил жену. Но не было того восторга, о котором мечтал. Что ж это за безобразие такое? Чего ж ему еще не хватает? Нет, нет. Почему он, женатый человек, отец двух детей, снова охвачен тем же чувством безумной весенней тоски по какой-то неведомой, несбыточной любви, и боится показаться смешным или дерзким, и так это прекрасно смотреть на женщину, сидящую напротив, смотреть, и не надо ничего больше!

Полночи он не спал. Лежал с закрытыми глазами, молился горячо и искренне, как только в детстве. Молился, чтоб она была счастлива, чтоб бог сделал чудо. Ведь никогда еще ничего такого не возникало у него наяву!

Утром все началось сначала. Толстяк рассказывал анекдоты и разные смешные, на его взгляд, истории, с ним случавшиеся. Потом он вдруг полюбопытствовал:

— А вы, собственно, да, да, да, чем изволите заниматься? Я физиономист, мне кажется, вы инженер?

— Совершенно верно.

— Вот видите! Что я тебе говорил, Лизонька. Я еду в первопрестольную по коммерческим делам. Ну, а Лиза, она балетные классы закончила.

Час от часу не легче! Балерина, значит. Что ему Кирюшка рассказывал тогда? Балетные девочки. Подруги русского инженера.

Поезд подходил к Москве. Уже мелькали за окном дачные подмосковные станции. Дверь отворилась, на пороге возник Сикофант. Увидев его, толстый сосед сделал глотательное движение, взглянул ошалело. Семен Семенович не удостоил его вниманием, подхватил бондаревские чемоданы, потащил в тамбур..

— Извините, — тихим голосом сказал сосед, — откуда он? Вы знаете Семена Семеновича? Пардон, вы…

— Нет, я не Рябушинский.

— Я понимаю, вы простите, мы не представились. Вы?

— Бондарев Дмитрий Дмитриевич.

— Так, так… Бондарев? Не имею чести… но поскольку, могу надеяться, мы уже знакомы. В некотором смысле. Право, я как-то фраппирован. Еду в Москву… Племянница. Не предполагал… Лизонька, это господин Бондарев.

Она протянула руку.

— Лиза.

Поезд подкатывал к перрону, в окне появились лица встречающих. Третий класс. Картузы, платки. Второй. Шляпки, муфты. Носильщики в холщовых передниках. Медные бляхи. А вон, прислонившись к чугунному столбу, в макинтоше цвета портландцемента, всем своим видом внушая абсолютный решпект, стоит Сергей Павлович Рябушинский с лицом, свежим от ветра, теребит перчатку, всматривается в окна проезжающих вагонов.

«Очень был рад с вами познакомиться». Надел пальто в рукава. В коридоре было тесно. Все спешили. Тамбур заставили чемоданами, тюками, картонками. Туда подтягивалась генеральская семья с детьми, бонной и кормилицей. Генеральша надушенным платочком растирала виски, а сам генерал, раскачиваясь на носках, поправлял фуражку. Бондарева прижали к стене. Лиза оказалась рядом. Он обернулся, почувствовал на лице ее дыхание.

— Ничего страшного, — сказал. — Надо немного потерпеть. Это сейчас кончится. Господа, скоро вы там?

— Скоро, наверно, — сказала она и посмотрела ему в глаза. И взгляд ее был спокойным и добрым. Она уже все знала. И про его скитания, и про того господина на фисташковой стене, и про то, как он мечтал о встрече.

— Скоро, — повторила твердо и со значением, им двоим только понятным. Бесстыдно положила руку в серой перчатке на ворот его пальто. — Бондарев… — и задохнулась в смятении, — Бондарев, я хочу вас… видеть.

— Я…

— Я найду вас. Не надо, Дмитрий Дмитриевич…

Он хотел достать визитную карточку, старую, еще с «Промета». Но со всех сторон наседали на них люди с чемоданами, и дядя, вытягивая красную шею, искал их выпученными глазами.

20

У Рябушинских Кузяева посадили на «протос». Была такая автомобильная марка. Машина вполне надежная, помощней «морса» и посовременней, но Петр Платонович долго не мог к ней привыкнуть. Тупая она была какая-то, в поворот входит медленно, правого габарита не чувствуешь. Ко всему еще «протос» этот имел скрипучие рессоры, на всех неровностях кряхтел пружинно, ни дать ни взять «купеческая постеля». Так его и прозвали в гараже.

Братья устроились в Симоновскую слободу, на строительство завода. По механической части дел еще никаких не начали. Строили навесы для оборудования, временную контору, огораживали территорию. Рубили лес.

Для механиков и техников, которых переманили с Руссо-Балта, сняли у домовладельца Бурова восьмиэтажный дом. Инженеры жили в городе. А прочие все снимали в слободе углы.

Братья поселились у даниловского огородника, шустрого такого мужичонки, носик востренький, кукишем, глазки, как костяшки на счетах. Туда-сюда. Звали его Трепьев, а прозвище — Редькин-пашá. Редьку растил. Кроме Кузяевых квартировали у паши еще пять душ. Сарай в дело пустил!

Петру Платоновичу с самого начала сказали, будет он возить директора Бондарева. Но Бондарев сидел в Петрограде, и первое время приходилось возить кого придется. То Степана Павловича, то хмурого генерала Кривошеина, потом Сергея Павловича — его шофер заболел желтухой.

Платили Рябушинские вдвое больше, чем Каблуков, но уж и цены кругом были не те. Что на рублик, что на копейку подорожало, идешь на базар — и на пятерку уже не полную корзинку тащишь, а половинку дай бог.

Наконец как-то в марте предупредили, чтоб с вечера готовил авто: утренним поездом приезжает директор. Петр Платонович заехал за Сергеем Павловичем на Никитскую, оттуда поспешили на вокзал. Он ожидал увидеть мужчину пожилого, многоопытного. Живот должен был быть у директора, шея, голос басовитый, прокуренный. Руки пухлые в перстнях, во рту сигара. Полковником выглядеть должен был! Все как полагается. А Бондарев оказался совсем молоденьким. Чуть выше среднего роста, тонкий, глаза острые. Черная бородка, но не клинышком, как у доктора, — «каклетой», усы над губой подстрижены.

Господа не позавтракали, ничего, сразу приказали ехать на завод. «Á toute allure» — во весь дух, — сказал Сергей Павлович. Ну и ну, удивился Кузяев, краем глаза наблюдая за директором.

День начинался серый. Мокропогодило, но уж пахло весной.

— Вот и посмотрите Тюфелеву нашу рощу, — говорил Сергей Павлович, усаживаясь удобней. — Мы уж тут без вас проскучились. Томимся. Доехали хорошо?

— Вполне.

— Как в Питере погода? Как проэкт?

— Все то же самое. А проект готов. В основном.

— Я интересовался автомобильным делом на Руссо-Балте, оказывается, ваши блиндированные автомобили хорошо себя показали в военных условиях?

— Жалоб не поступало.

— Ныне Путиловский завод взялся изготовлять броневые корпуса и ставит их на шасси «остин».

— Да, «остин», «ланчестер», «шеффильд-симплекс»… но все они имеют слабое бронирование, низкую проходимость и надежность.

— И вы предлагаете?

— Приобретать только «остин» и «фиат» и ставить на них бронекузова Путиловского завода с двумя башнями, расположенными по диагонали, в которые устанавливать пулеметы.

— Хорошая машина?

— Что значит «хорошая»? Мощность — пятьдесят сил, вес — пять целых две десятых тонны, скорость до пятидесяти километров в час.

— Вы только подумайте! А вам сборку сериями в свое время наладить не удалось?

— К сожалению.

— Азия! Стамбул и Тьмутаракань. Но вы ведь перешли на метрическую систему и ввели строгий контроль?

— Не вполне, Сергей Павлович. Стремились к этому.

— Понимаю вас. Кругом трудности.

— Надо было раньше начинать. Запоздали мы, а за опоздание дорого платить приходится.

— Как раньше? Это легко сказать! Теперь мы все умные, Дмитрий Дмитриевич, — обиделся Рябушинский. — Я помню, еще лет семь назад, вы не поверите, доказывать приходилось, что автомобиль необходим России! Что он ее жизнь изменит. О чем вы! Бывало, у Яковлева-старика за полночь спорили.

— Георгий Николаевич предупреждал.

— Ну, не совсем, не совсем так, друг мой. Между нами, старикан выжил из ума. Когда правительство предложило займ на строительство автозавода, он отказался! Столько было разговоров, столько слов красивых. А как дело началось, где он, Яковлев? И нет его. Типичный сплав европейского прагматизма и нашего азиатского хамства. Сдвинуть Россию на дорогу прогресса посредством автомобиля — мечта неосуществимая. Много другого еще потребуется.

— Кто спорит? Конечно, автомобиль не единственный рычаг, но он чрезвычайно двигает вперед технику.

— Да, да, но моря утюгом… В каменном веке живем.

Ехали по Садовой к Таганке. Колыхались рядом конские морды, трамваи скрежетали на поворотах. Чем дальше от центра, тем больше было снега, а как въехали в Симоновскую слободу, то показалось, что совсем — зима, кругом снег. Заледенелые сугробы тянулись вдоль домов, не белые, а будто приперченные угольным дымом. Слобода была фабричная. За деревянными домишками вставали кирпичные красные корпуса с пыльными квадратами окон. Дымили трубы. Завод «Динамо». Фабрика Цинделя. Нефтесклады Нобеля. Кольцо заводов смыкалось вокруг Москвы. Кольцо сжимало горло города. Рябушинский зябко повел плечами. Все здесь было какое-то замусоленное — и свет не такой, и запах слюнявый. В узкой небесной просини показалось солнце, но без радости, брызнуло на слободской снег спитым трактирным чаем, и опять потемнело.

Въехали в Тюфелеву рощу. Вековые сосны стояли в снегу. Дальше пути не было. Из деревянной крашеной будки выскочил сторож, но, узнав Рябушинского, ближе подойти не решился. Стоял в стороне, таращился, скинув шапку. Ветер с Москвы-реки трепал его редкие, слипшиеся волосы. Человек каменного века.

— Вот, — сказал Сергей Павлович, — здесь и будет наш город заложен.

— Место вполне подходящее, — оживленно отозвался Бондарев. — В натуре даже лучше, чем на планшетах. Прекрасно!

— Старались, Дмитрий Дмитриевич.

Вечером Петр Платонович рассказывал братьям о новом директоре и сам удивлялся:

— Совсем молоденький! Ну, что наш Васька! Мальчонка, форменно.

— Выучилси…

— Сродственник, может, — вставил Трепьев. Он очень любил разговоры о начальстве, сидел у двери, ждал подробностей. Изнывал весь. — Племяш, может, дилехторский доверенный? А сам дилехтор позже пожалует?

— Место, говорит, отличное. Строиться будет хорошо, окружная железка рядом, подъездные, значит, путя, как надо.

— Ага…

— Ну и намеревается сразу же, как снег сойдет, земля подсохнет, давать полный разворот. Народу пригонят много.

Редькин-пашá просветлел лицом. Защелкал глазами, соображая, сколько можно еще пустить постояльцев.

— А насчет платить говорили чего? — поинтересовался Михаил Егорович. — Жизнь ныне не в пример.

— Карасин подорожал!

— Сиди уж! Ты сейчас богатым станешь.

— Да уж… — застонал Редькин. — В чужих руках огурец…

— И вот, забыл, будут броневые машины строить. О том, как разговор вели, но не то чтобы завтра, а с прицелом.

— Ну-ну…

— Немцу-то надо отпор давать, — вставил Трепьев.

— Поди-ка ты, хозяин, к бабе своей, а? — посоветовали ему.

— Пускай сидит.

— Однако, скажу, Бондарев головастый, видать. Сергей Павлович перед ним ластится, все — вежливо! А он зря слово не обронит. Бубнит свое и в лице строгий. Цену себе понимает!

— Небось на жалованье брали в сорок тыщ! — вставил столяр Смирнов, до этого тихо сидевший в сторонке.

— В сто!

— Иди ты в… Сорок тысяч и сто рублей за каждый готовый автомобиль! Это потом.

Все согласно закивали, но никто не представлял, какое затеяно дело и какие силы уже сдвинуты к рубежу, чтоб в один момент сразу же прийти в движение и начать.

Еще не успели сойти снега, еще лед на Москве-реке не сдвинулся, не поплыл вниз, по зимнику, по рыжей тропке на льду ходили в слободу молочницы с Большой Тульской, звенели мятыми ведрами, а уж в Тюфелевой роще ударили первые топоры. Застонали пилы, приезжий люд с утра толпился у конторы. Нанимались. Показывали, кто что умеет, во что горазд, получали задаток, устраивались с жильем.

Об официальной закладке сообщили только летом. Там были какие-то свои соображения. Не шибко спешили. Но в четверг 21 июля в газете «Русские ведомости» поместили известие о том, что в Тюфелевой роще за Симоновским монастырем при большом стечении публики произошла закладка первого в России автомобильного завода.

Накануне в солнечный ветреный день у деревянного барака, обшитого вагонкой, где размещалась заводская контора, собрались приглашенные на торжественный молебен господа акционеры, крупные пайщики, цвет московского купечества, должностные лица.

К моменту официальной закладки строительство шло уже полным ходом. Тянули стены основных цехов. Вверху, на лесах, матерились бородатые каменщики. «Лябастру давай, сучий род!» — кричали. Жилистые плотники в пропотелых рубахах, раскорячась, обтесывали сосновые стволы, сбивали опалубку; взблескивали на солнце затертые до серебряного лоска лопаты, артели грабарей и землекопов корчевали пни, грузили на подводы бурый московский суглинок, и господа десятники в сапогах, в жилетках поучали: «Хватай больше, кидай дальше, пока летит — отдыхай!»

Стройка не затихала ни днем ни ночью. Военному министерству торжественно было обещано, что первые автомобили завод АМО выпустит ровно через год, к июлю семнадцатого…

Директора правления Сергей Павлович и Степан Павлович принимали поздравления по случаю торжественной закладки. Должны были подъехать московский градоначальник, свиты его императорского величества генерал-майор Шебеко, губернатор камер-юнкер Татищев, городской голова Чесноков, сосед Бондарева. (Такой чести удостоился: с самим городским головой в одном парадном на Поварской жил!) По окружной железной дороге тащился маневровый паровозик «кукушка». У заводского причала на Москве-реке покачивались баржи с песком. Из Симоновского монастыря, приглушенный расстоянием, доносился колокольный звон. Звонили по поводу ильина дня. Под ногами путался Семен Семенович — Сикофант. И чего это ему взбрело вперед лезть, всегда такой тихий, незаметный, а тут подменили.

— Дмитрий Дмитриевич, я торжественное слово хочу сказать. Русский автомобилизм — это как тот богатырь, который тридцать лет и три года на печи сидел сиднем, понимаете ли…

— Он что, дебилом был?

— Нет, но…

— Я не любитель торжественных речей. И особенно аналогии мне не нравятся.

Нервный выдался денек! Ничего не скажешь. Работа не прекращалась. Пришла телеграмма из Дании. Там заказывали прессовое оборудование, и не все получалось, как хотели. Надо было готовить ответ, а тут привезли кирпич, и много оказалось битого. Груженые подводы стояли у ворот. Принимать отказались. Послали за поставщиком, пусть сам своими глазами посмотрит. «Не брать ни под каким видом», — приказал. Утром звонила Лиза. «Митя, ты только не волнуйся». И обещала приехать. Глазами он искал ее среди гостей и не находил. Его волновали результаты переговоров с английской фирмой «Де-Джерси» на поставку оборудования. Представитель фирмы стоял рядом со Степаном Павловичем, оба в равной степени толстые, оба в смокингах.

За казенный счет Рябушинские совсем не прочь были тряхнуть мошной. За океаном покупали зуборезные станки «Глиссон», которых в Старом Свете еще не знали. АМО должен был стать первым европейским автомобильным заводом по уровню своей станочной оснащенности. И корпуса строили с небывалыми новшествами, предусматривали стеклянные фонари на крышах, непересекаемые внутризаводские пути, целую систему подземных коммуникаций. Ни на «Бромлее», ни на «Гужоне» такого и в помине еще не было. Их называли американцами.

Строганов в новой инженерной фуражке, в строгом костюме по случаю праздника, слонялся среди знатных гостей, руки в карманы, бормотал под нос: «Один американец та-та, тара-та-та…» Пробрался к нему. «Митя, там тебя дама спрашивает. С цветами».

— Лиза, зачем цветы? С какой стати, я ж не актер… В самом деле…

— У тебя такой праздник! Ты такой счастливый, Митя. — Лбом коснулась его плеча. Ресницы. Запах духов. Так вот все сразу! Зачем, господи! Зачем? Ему половины хватило бы. Четверти даже. — Я смотрю на тебя, ты такой счастливый…

Наверное, он и в самом деле выглядел счастливым в тот день. Ведь что такое счастье? Это то, что было, или то, что будет? А то, что есть, — это что? Это — жизнь. Так он думал тогда. Его мечта сбывалась! Он свой завод строил. Но уже через полгода стало ясно, что не совсем то получится.

В русские порты, в таможни шли грузы для АМО. Шли дальним кружным путем через нейтральные страны в Архангельск, во Владивосток, в Колу. Железные дороги были забиты первоочередными военными грузами, не хватало вагонов, не хватало паровозов. Станки, за которые платили золотом, прибывали в Симоновскую слободу с опозданием, а зачастую терялись в пути. Где, что, на какой станции, поди разберись! Стройка, так бурно начавшаяся, вдруг споткнулась, перешла совсем в иной ритм. Четко налаженный механизм проворачивал свои шестерни вхолостую.

— Полета не вижу, — говорил Степан Павлович. Он только что вернулся со стройки, галоши в грязи. — Я не понимаю, почему все глохнет. Мы платим вдвое больше, чем кто бы то ни было. И у нас не хватает ни рабочих рук, ни материалов.

— Еще есть время. Пока последовательность этапов не нарушается.

— Я о другом, Дмитрий Дмитриевич. Можете поверить мне, что такой апатии я еще не видел. Всем на все наплевать!

— Война.

— Оставьте. Война войной. Наши союзники работают по десять часов, приближая победу. А русский работник производит гораздо меньше, чем француз или англичанин. Мы должны работать по двенадцать часов! Но попробуйте заикнуться об этом. «Война до победного конца!»

— Я бы не рискнул. Народ не хочет сражаться за интересы, выдвинутые сложными мотивами международной политики. Это для него непонятно. Это ему чуждое. Нужны идеи более близкие, доступные пониманию каждого солдата. Зачем ему победа? Что ему принесет «победный конец»?

— Мне говорили, в молодости кто-то был социаль-демократом, марксистом, — ладонью прикрывая глаза, вздохнул Сергей Павлович. — Мы не придали этому значения. В свое время.

— Социаль-демократ… Это общественное учение. Я о том, Сергей Павлович, о том только, что нельзя требовать жертву просто так. Задаром. Человек должен знать, ради чего все. И выбирать.

— А трудности военного времени?! А рост цен на кирпич, на цемент, на железо!

— Хлеб тоже подорожал.

— Распустили народ! Все подорожало! Попробуйте, однако, заикнуться правительству, что его одиннадцать миллионов не стоят теперь и половины. До каких времен дожили…

На бумаге и в мечтах все выглядело гладко. А наяву выходило все не так. В России шестнадцатого года можно было подобрать специалистов мирового класса, искушенных теоретиков, хитроумных изобретателей, металлистов таких, что лучше не бывает, а дело уже не клеилось.

…Февральскую революцию встретили как праздник. Как избавление. Летели в затоптанный снег царские портреты. Гремела «Марсельеза». Городовых били. Жандармов били. Сбивали с полицейских участков двуглавых орлов. И с орденов их спиливали, и с радиаторов «руссо-балтиков», чтоб ничто не напоминало о прошлом! «Долой царя! Свобода! Да здравствует Временное правительство!»

Кончалась зима, в морозном воздухе пахло весной, солнце сияло в сосульках, и на бульварах на припеке таял снег. Студенты ходили с красными бантами на груди, офицеры — с красными бантами. «От-речем-ся-от-ста-ра-ва-ми-и-ра…» — пел Сергей Павлович, шагая на демонстрацию в засаленном кожушке. (У шофера, у своего, что ли, одолжил?) И все погрязло в пустозвонстве, в безответственности, в говорильне. Слова, слова… И ничего, кроме слов!

Англичане задерживали выплату по займу. Военное министерство торопило с окончанием строительства. Генерал Кривошеин обиженно поджимал тонкие губы: «Дмитрий Дмитриевич, вы директор, и я вправе спросить вас со всей строгостью…» С ним первый раз и сорвался. «А идите вы, господин генерал, к чертовой матери! Вы что, не видите, что творится!» Тут еще Семен Семенович добавил вдруг: «Вам сорок тысяч платят. Немалые деньги…» Выгнал его. Вон пошел, гнида!

Летом «Русские ведомости», солидная газета, сообщили: «Машины для оборудования завода АМО уже прибыли в Россию». А 30 сентября немецкая субмарина потопила пароход «Тургай» с этими будто уже прибывшими машинами. Через месяц та же участь постигла другой пароход — «Барон Дризен».

Наступила осень, грязь и распутица. Не хватало ни кирпича, ни цемента. Теперь и битый и любой брали почем зря! Генерал-майора Кривошеина срочно ввели в правление. Купили с потрохами. Генерал должен был оповестить военное министерство, что работы ведутся в блестящем порядке. Прочно, красиво, чрезвычайно быстро, однако в срок завод пущен быть не может. Требуются отсрочка в полгода и новые кредиты, потому что в кузнице, прессовой, рессорной, отжигательной и литейной еще идет внутренняя отделка, кроме того, слишком много средств пошло на строительство домов для рабочих. Чур, чур, в те 11 миллионов эти траты не входили! Генерал все от него зависящее выполнил. И никому в голову не пришло проверить почему.

Зато директор Бондарев сидел в новом шикарном кабинете за столом из черного мореного дуба. Перед ним стояли глубокие кресла шевровой кожи, скрипучие, как новые сапоги. У стены — диван, не диван даже, а целое учреждение, с полочками, с зеркалами, все по вкусу Семена Семеновича. Уж не для себя ли Сикофант, серый человек, этот кабинет готовил? Ждал небось, когда наладится производство и посадят его на директорское место. А то с какой стати днем, ночью тихой сапой шастал по заводу, везде завел своих шпионов, за всеми присматривал, подслушивал. Но что можно было наладить? На АМО шли митинги. «Долой войну!» — кричали ораторы, и фабричные гудки со всей слободы покрывали их голоса сиплым, восторженным ревом. «Кончай работу! Все на митинг!»

В директорском кабинете пахло масляной краской. Каждое утро Дмитрий Дмитриевич первым делом открывал форточку. И тот, последний его директорский день начался с этого. Повесил пальто, подошел к окну, открыл форточку.

Внизу на каменном заводском дворе митинговали. Опять! Человек в распахнутом пиджаке, взобравшись на ящик, зажигал толпу. Вскидывал руки. То одну, то другую. Грозил кулаком. «Товарищи!» И тяжелое колыханье толпы заглушало его слова. Только — товарищи…

— Семен Семенович, что происходит сегодня?

— Как всегда, господин директор. — И ухмыльнулся. — Новостей никаких. Однако узнаю сейчас.

Что за времена навалились! Надо было сдавать первую партию в 150 автомобилей. Военные грозили судом и следствием. Положение исправил Степан Павлович. Сообразил, что можно покупать комплекты фиатовских грузовиков в Италии, цена была 11 тысяч за штуку, привозить в Москву, собирать и продавать по 14 тысяч. Выгода не слишком большая, транспортные расходы, сборка, но можно оттянуть время.

— Ловко, Степан Павлович, но…

— Никаких но. Я подписывал контракт. Юридически к нам не придраться. Пятьсот машин мы выпустим.

— Собирать — не строить, — поддакнул Сергей Павлович, любуясь братом.

— В добрый час.

На АМО пригнали автороту, двести с лишним солдат-механиков, распределили по заводу, на рабочих никаких надежд не возлагали.

— Надо закрыть ворота.

— Как это, Степан Павлович?

— Очень просто. Мы рассчитаем всех недовольных. В первую голову говорунов. Семен Семенович, есть такие? Говоруны?

Семен Семенович кивнул.

— Подготовьте списки. И уверяю, когда мы наберем новых, никаких «товарищей» уже не будет.

— Мы потеряем хороших работников!

— Не потеряем, Дмитрий Дмитриевич! Ничего мы не потеряем.

Толпа тяжело гудела внизу. Бондарев глядел в окно. Лицо оратора показалось знакомым. Где ж он его мог видеть? На заводе, нет? Где ж он его видел? (А то, что видел, уже не сомневался.) В Риге? «Пущай Бондарев сюды выйдет!» — донеслось со двора.

От него все чего-то требовали! Рабочие — повышения расценок и восьмичасового рабочего дня, военные — готовых автомобилей, правление — скорейшего окончания работ и строжайшей экономии во всем, как будто он всесилен и все зависит только от его желания. «Бондарева сюды!» Закрыл форточку. Терпи, казак. «Вам же сорок тысяч платят, Дмитрий Дмитриевич…» Сел за стол, ближе подвинув тяжелое кресло, начал готовить расчет на установку двух молотов. Бетонировать надо было фундаменты, и как назло крутилась в голове неизвестно откуда взявшаяся строка: «Не повезут поэта лошади… Не повезут поэта лошади… Не повезут поэта лошади, век даст авто для катафалка». Вспомнил, это ж Северянин, поэт, эго-футурист. Бог мой, что за придурь! Только задумался, влетел Семен Семенович.

— Господин Бондарев… Скорей, скорей!

— Что скорей? Семен Семенович, успокойтесь.

— Бунт будет! Бунт!

— Какой бунт, что вы?

— Дмитрий Дмитриевич? Не ровен час. Может, уедете, а? Макаровского… Сергея Осиповича… только что… на тачке вывезли. На берег и — скинули там!

— За что они Сергея Осиповича? Нелепость какая.

— Скорей! Скорей! Дмитрий Дмитриевич! Он им сказал, — что они, видите ли, господи, не умеют мыслить! Грозят по отношению к вам применить силу! Ну, давайте же! Выйдем отсюда…

— Это еще зачем?

— Дмитрий Дмитриевич… Господин Бондарев! Я не могу гарантировать вам неприкосновенность! Я…

— Идите занимайтесь своими делами.

— Идут! — охнул Семен Семенович и выскользнул из кабинета.

В директорском кабинете было две двери. Одна в приемную в коридор, другая — на черную лестницу, спускавшуюся на заводской двор. Он редко пользовался черной лестницей, ему удобней было ходить на завод через проходную. Как и все.

От неожиданного шума он вздрогнул. К нему поднимались по черной лестнице. Идут! Он понял.

Еще можно было убежать вслед за Семеном Семеновичем, выскочить в приемную и закрыть тяжелую дверь на ключ. Пусть ломают! Можно было выхватить из ящика в столе револьвер, выстрелить для острастки. Это их остановило бы на время. А он тем временем ушел бы. Убежал. Спрятался куда-нибудь в коридоре, сжался в комочек. Он бы успел! Но вдруг наступила какая-то немощь. Как во сне. Нет ничего, а руки ватные и ноги ватные, и мыслей никаких, только свинцовый ужас. Идут! А ведь не верил. Его? За что?

Наверное, он плохо закрыл дверь на черную лестницу. Она открылась сразу. Поддали плечом, и она открылась, сама. Он встал. Его окружили.

— Гражданин директор, потрудитесь спуститься к рабочим! Народ говорить с вами хотит! — крикнул тот самый оратор, лицо которого показалось ему знакомым. — Масса желает с вами беседовать и получать разъясненья!

Теперь он точно вспомнил, что видел его в Риге. Накануне приезда Сухомлинова. Те же узкие горящие глаза. Обветренные, резко выступающие скулы. Он вспомнил! И улыбнулся, как знакомому. Улыбка получилась жалкая, не к месту. Зачем он улыбнулся?

— Я спущусь, — сказал. — Я спущусь, господа. Но только в том случае, если мне будет гарантирована неприкосновенность.

Оратор смотрел исподлобья недобрым, тяжелым взглядом, толкнул плечом.

— Ладно! Будет тебе. Двигай давай вниз!

Его вывели на заводской двор, поставили на ящик.

— Пущай говорит!

— Крути мозги, поломой буржуйский!

— Давай его…

— Чего молчишь, кровосос? Как штрафы, дык не молчишь. Как что, не молчишь!

Поднял руку. Сделалось тихо. Со стены сборочного корпуса свисал кабель, Почему не закрепили, ведь под напряжением…

— Господа рабочие! Граждане демократической России, — и откуда только слова взялись, — поймите, что ни я, ни администрация не всесильны. Давайте вместе проанализируем сложившуюся ситуацию…

— Ситуация… Видал, куда гнет!

— Тащи его, ребя! Улю-лю…

— Бей его!

Ему не дали договорить. Десятки рук, будто по команде, рванулись к нему, подняли, как пушинку, понесли. Подкатили тачку, усадили с ногами, накрыли рогожей извазюканной, забрызганной известью. И повезли с гиканьем, с руганью до трамвайной остановки. Там скинули.

Он поднялся, растрепанный, мятый. Озирался по сторонам, грязный и жалкий.

— Прихвость! Буржуйский подпевала.

— А ну, вались! А ну, пшел!

Какой-то дядечка, хихикая и кривляясь, сунул ему в руки пятак.

— На дорожку — на! На дорожку… Хе, хе, на дороженьку…

Надо было швырнуть ему в поганую рожу этот пятак! В морду, растянутую в щучьей улыбке. Чтоб знал, ублюдок. А он не швырнул. Не смог и не посмел. И табу: это ж простой народ — нельзя.

Позванивая, подкатил трамвай, шагнул на подножку. В окне увидел свой «протос», Кузяев спешил на завод. Хотел крикнуть, заколотить кулаками по стеклу. Кузяев! Но не крикнул, не заколотил, ничего. Трамвай тронулся, мотаясь. Подошел кондуктор, издали уже смотрел с любопытством. «Ваш билет? — Он разжал ладонь, протянул пятак. — Грязным в транвай неззя, обтерлись бы, барин, раз вы пассажир». — «Оботрусь», — сказал и заплакал, закрыв лицо руками.

Вечером у Трепьева в хозяйской половине, где жил сам огородник и его жена Дуся, собрались все постояльцы. Такое дело, слухи пошли, завод закрывают! Паша заволновался.

— Выходит, зря царя скинули! Хоть какой, а все ж порядок был, не сравнить… Дилехтора, понимашь, на тачке… Дилехтора!

— Анархизма, — соглашался Петр Егорович, — анархизма, да. Настоящий рабочий такого сделать не мог. Это сезонники.

— Так и что же будет теперя-то? А? Керенского ругают.

— Иди ты со своим Херенским. Найдут на собаку удавку!

— Не дело, конечно, — продолжал Петр Егорович. — Мы резолюцию приняли, чтобы извинились перед Бондаревым, написали, что насилие, допущенное рабочими в пылу невероятного раздражения и озлобления, считать грубой ошибкой и впредь явлением совершенно недопустимым. И домой к нему направили с делегацией. Это ты зря, Смирнов, народ поднял.

— Чего зря?! — вскрикнул Смирнов, и волосы упали ему на костистый лоб. — Чего зря? Кто кровь рабочую пьет? Что хотишь с нами делают.

— Бондарев-то тут как оказался? Он науки изучал.

— Мы свои науки на медные гроши получали! Это они, белая кость, ручки чистые… В пятом годе мы паровозы студили, на баррикады шли, но мало нас было и цацкались! Того не тронь, этого не обидь. Это так очень даже чисто у вас получается.

— Ох, Смирнов, тебе бы волюшку, Емелька Пугачев в гробу перевернется.

— За нами не простынет. Так-то. Мне Бондарев что? Не кум, не сват, а подвинься, пролетария, сказано, уважай!

— От ить гордыня!

— Я безработный был! Я голод видел! Я вот этими руками кормлюсь и не позволю.

— На завод возвращаться отказался категорически. Я, говорит…

— Видал, образованный! Видал! Насилия, кричат, насилия! Да мы так кулаком грохнем, что весь мир содрогнется!

— Она и есть насилия, — подтвердил Редькин, моргая. — Как же так можно, ученого человека, науки превзошел. Служащие забастовку объявили, жалованье не плачено.

— Неладно получилось, — согласился Михаил Егорович.

Помолчали. На столе тускло горела керосиновая лампа, чадила, высвечивая лица собравшихся. Тикали ходики с бумажными розами на гирях. Тик-такс, тик-такс… Время было давно за полночь. Жена огородника прикорнула в уголку, и ее плоское лицо белело в темноте.

— Ох, дела…

— Дела ох, — уточнил Михаил Егорович, сверкая глазами. Полез за пазуху, достал мятую бумагу, разгладил на колене. — Лампу-то подвинь! — приказал. — Небось воду в керосин льешь, света нет. Ох, грехи наши, жадность наша. Читать вам буду. — И начал: — «Нам в бой иттить приказано: «За землю сгиньте честно!» За землю? Чью? Не сказано. Помещичью, известно. Нам в бой иттить приказано: «Да здравствует свобода!» Свобода? Чья? Не сказано. Но только не… народа».

— Во здорово!

— Тише ты! Дай дослушать. Читай, Миша.

— Ну, значит… Ага. Вот… «Нам в бой иттить приказано: «Союзных ради наций». А главного не сказано: чьих ради асси… асси-гнаций? Кому война — заплатушки, кому — мильон прибытку. Доколе ж нам, ребятушки, терпеть такую пытку?»

— Здорово!

— От и до!

— Лихо!

— Надо с немцами замиряться!

— Да при чем тут немец! — возмутился Пашá. — Немец-то тебе что? Дилехтора на завод вертайте!

— Сказывают тебе, Смирнов, на вид поставили. Зря, мол, народ относительно Бондарева воспламенял. Я б тебе сопатку почистил бы за хорошего человека. Чего он тебе сделал? Ну? Только и этот зря в анбицию уперся. Бычок. Бумагу ему из Московского Совета прислали с печатью, все чин чином, извиняемся. Ведь в пылу невероятного раздражения…

— Я его уломаю, — сказал Петр Платонович, вынимая изо рта козью ножку. — Поговорю с ним. От нашего имени.

— За всех! Союзных, понял, ради наций…

— Объясни ты ему… Чего ж, право дело, в такое-то время? Ой, не думает о слезах сиротских. Казацкая кровь.

— Сделаем, — пообещал Петр Платонович.

— Ты ж шофер, ты ж его права рука!

— Петя, в святцы запишем.

— Я тебя год за полцены держать буду! — пообещал Редькин.

И только Смирнов стоял на своем:

— Нечего перед ним ходить! Обойдемся… Из своих дилехтора выберем.

— Тебя, что ли?

— А если и меня? Я своих не продам.

На следующий же день, напутствуемый добрыми пожеланиями гаражных механиков, Петр Платонович поехал к своему директору, имея намерение вернуть его на завод.

Начиналось тихое солнечное утро. В Крутицких казармах, за Спасской заставой, играли развод караулов, бодрые звуки горна резали утро. Петр Платонович приосанился.

Директор жил на Поварской, в большом сером доме, напротив особняка князя Святополка-Мирского. У того князя были лошади удивительных статей. Петр Платонович часто на них заглядывался. Царские кони!

В одном парадном с директором квартировали важные особы: городской голова, генералы. Внизу стоял швейцар в золотых позументах, требовал, чтоб снимали галоши. На Петра Платоновича первое время смотрел косо, принюхивался. «Ну и несет же, парень, от тебя твоей машиной. Неудобно — господа…»

Петр Платонович поднялся на четвертый этаж. Открыла горничная.

— У себя?

— У себя, Петр Платонович. — Оглянулась, зашептала: — Вчерашнего дня бумагу с завода привозили, делегаты были, не вышел… Ой, Петр Платонович, что будет…

Кузяев глубоко уважал Бондарева. В автомобилях тот разбирался. И хоть не любил ездить на машине, предпочитал дрожки (был у него и конный выезд), виделись они каждый день полтора года. Срок немалый.

Дмитрий Дмитриевич оказался человеком деликатным, слова обидного не скажет, всегда спокойный, сдержанный. «Здравствуйте, Петр Платонович». А не — Петя, не Петр, только по отчеству! Уважал рабочего человека. Здоровался за руку, садился рядом на переднее сиденье, чего другие в его чинах никогда не делали. Никогда! Непременно сзади садились и шофера, который везет, не видели. Тот же кучер, только при машине. «Пошел, Иван…»

В директорской квартире стояла мрачная тишина. Пахло душистым табаком. На вешалке в передней висело чужое пальто. У директора был гость. В другое время Петр Платонович и повременил бы, но тут была такая уверенность, и он растерять ее боялся, что прямо двинул по коридору на звук голосов. Стукнул в приоткрытую дверь: «Разрешите…»

Дмитрий Дмитриевич сидел в качалке, прикрыв колени пледом. Лицо его выглядело усталым, бледным. Переживает, понял Кузяев.

У окна стоял высокий господин с сигарой, костюм на нем был отглаженный, как у Сергея Павловича. От и до! Кузяев видел его у доктора на Самотеке. На Настю глаз кинул, потом на мотоциклетке приезжал.

— Здравствуйте, Петр Платонович.

— Здравствуйте, господин директор.

— Кирилл, это мой шофер. Спасибо, что приехали, Петр Платонович, садитесь.

— Дмитрий Дмитриевич, заводские наши все просят в один голос. Ревмя прямо-таки ревут. Нельзя, понимаете, так, люди ж. Опять извиняются. В пылу раздражения вышло. Уважают вас шибко. А то, что было, вы из головы своей выкиньте. Обо всех не судите, массу не смогли сдержать.

— Массу? — переспросил Бондарев.

— Массу, — кивнул господин у окна и улыбнулся невесело, показав зубы. Резкость была в этой неожиданной улыбке, брезгливость. (А может, испуг?) — Любопытная формулировка, Дим Димыч. Известно определение массы, как количества вещества, как меры инерции, но в данном случае…

— И вы предлагаете, Петр Платонович?

— Вертайтесь! Плевали вы на них. Вас вывели, а вы б их в оборот! Дали б кому в ухо, и ничего! Кричать надо было! Одним словом — скандалить. По матушке крыть. Ваше дело правое, и кулаком хряснули б кого, а вы… «ситуация»… Ну как же так? Неясное слово-то. Кислое.

— При чем тут слова?

— Да при том! Он — по матери, вы — по матери, и на равных! Вертайтесь, смысла нет. Забудьте обиду. Сейчас и отвезу.

— Как меня на поганой тачке, под рогожей — это забыть?

— Митя!

— Нет, нет, этого нельзя забыть. Я не могу. За что мне отомстили? Что я сделал для них плохого?

— Масса не мстит!

— Ты смотри, Дим Димыч.

— Прекрати, Кирилл!

— Виноват…

— Один, два могут мстить, — продолжал Кузяев рассудительно, — когда в злобе там, когда нечистый попутал, всяко бывает, а масса — другое дело! Стихия, Дмитрий Дмитриевич. Шторм на море какие броненосцы швыряет, что щепки, что вас на той тачке. Извините. А только в здравом уме разве придет на ум на бурю сердиться!

— Сядьте, Петр Платонович.

— Страшная мы страна стадной своей любовью, стадной своей ненавистью, — господин, которого Бондарев называл Кириллом, отложил сигару, — и смех, и грех.

— Возвращайтесь. А смеяться — это как себя поставишь, — вздохнул Петр Платонович, сын сухоносовского праведника.

— Нет, Петр Платонович, я вернуться не могу. Никак. АМО без меня. Все. Пусть будет конец. Не могу… Сил нет.

— Митя! Митя, перестань!

Нет, он не мог вернуться на завод. Кузяев этого не понимал или делал вид, что не понимает. А Степан Павлович тот понял и переубеждать не стал. Без слов подписал его прошение об отставке. Потер ладони.

— О времена, о нравы…

Надо было уезжать из Москвы куда-то далеко и начинать все сначала. Он решил ехать в Харьков, в город своей юности.

Упаковывали чемоданы, посуду, подушки. Под ногами шуршали газеты. С Лизой он простился в жалкой гостинице где-то на Бронной в красном кирпичном дворе. Вырвался на час. Многого он ей не сказал. Скрыл, что на тачке его везли под рогожей. Гремело колесо. Его подбрасывало на неровностях. Он тяжелое дыхание слышал, возбужденные голоса рядом. Молчал. Кончалась жизнь, кончалась судьба, все кончалось! И сытый господин с вокзальной стены с новочеркасских времен нагло щурился ему в лицо. Кривил губы в презрительной усмешке — позавидовал, да? Позавидовал? Ну зачем так, господин Бондарев…

Время, время. Следы орнаментов на обугленных черепках, следы автомобильных протекторов на обочинах дорог — суть следы одной цивилизации от гончарного круга до рулевого колеса.

Павел Павлович, самый из всех Рябушинских философ и стратег, выступал на Всероссийском торгово-промышленном съезде. Председатель звонил в медный колокольчик, оглядывая алые ряды кресел.

— Господа, позвольте предложить избрать президиум съезда. Кого угодно будет наметить? Рябушинский…

— Просим!

— …Третьяков, Смирнов, Бубликов, Дитмар…

Павел Платонович читал свою знаменитую речь, поправляя пенсне, грозил революции костлявой рукой голода.

Он закончил в высоком стиле, таком же изысканном, как его особняк на Малой Никитской, построенный архитектором Шехтелем.

— Пусть развернется на всю ширь стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую!

Он говорил, что в стране прекрасный урожай, есть хлеб, но нет транспорта, чтоб подвести его в промышленные центры. Вот если б были автомобили. Если б в свое время дали развиваться промышленности и торговле…

— Да нам бы сейчас автомобильчиков своих тысчонку, две, — поддакнул Георгий Николаевич, находившийся в зале. Председатель потянулся к колокольчику.

Потом рассказывали, что, вернувшись на Якиманку, Георгий Николаевич сказал Аполлону, доверенному своему человеку: «Это конец. Теперь все. Доигрались!»

Через два дня его уже не было в Москве. Куда-то он исчез вместе с семьей, и никто точно не знал куда. Затем уже, много позже, стало известно, и многие умы пришли в смятение, что Георгий Николаевич Яковлев успел-таки перевести немалые суммы в швейцарский банк. Аполлон же оставался в Москве при доме.

Рябушинские выплатили Бондареву единовременное пособие в размере 20 тысяч рублей золотом, а не в «керенках», потому что к тому времени вовсю уже ходили «керенки», не деньги — простыни прямо, сам бери, сам режь. Кусок мыла — миллион. А завтра — полтора!

Директором АМО назначили инженера Клейна, литейщика, заведовавшего литейным отделом. Служащие прекратили забастовку. Приступили к сборке автомобилей, но события разворачивались так, что ни от Рябушинских, ни от нового директора, ни от заметно приосанившегося генерала Кривошеина, успевшего еще раз успокоить военное ведомство, ничего уже не зависело. Ровным счетом — ничего.

Накатывал шквалом Октябрь семнадцатого, время небывалых перемен.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПРОБЕГ

1

Самолет выруливает на взлет. Внизу, под фюзеляжем, тяжело и мягко подпрыгивают колеса. В багажном отсеке сотрясаются наши сданные чемоданы, приборы в деревянных сундуках, окантованных зеленым дюралем, ходит ходуном фотопленка в жестяных кассетах, похожих на плоские консервные банки из-под салаки, трясется Левина фотоаппаратура, которую ему не разрешили взять с собой в кабину. В оконце — синие рулежные огни но кромке бетонных плит, электрические, прожекторные отсветы на холодных самолетных плоскостях, фигуры бессонных техников, тяжелые автозаправщики с включенными подфарниками, а там, дальше — тускло горящие в ночи стеклянные плоскости ночного аэропорта.

Мы летим ночным рейсом. Вот уже взревели турбины, ощущение такое, точно экипаж из последних сил на вожжах сдерживает самолет на месте. Присмиревшие пассажиры все пристегнуты ремнями. Все в себе. Ждут. Даже бойкий дядечка, одним из первых поднявшийся по самолетному трапу и доказывавший соседке, что в авиации все это сразу, до земли никто не долетает, — «Будьте спокойны, голубонька, вы и не взбрыкнете», — утвердился в кресле, сидит смирно, на его курносом лице выражение тревожного блаженства, застывшая маска не очень убежденного фаталиста. Ждет. Наконец откуда-то сквозь грохот будто доносятся какие-то сигналы — командные повелительные голоса, радиопиликанье, и самолет срывается по полосе, бежит, бежит, огни остаются на земле, а мы — в воздухе, делаем разворот над лесом, слева — Москва и справа — Москва, огни, сверху кажется, будто вдоль дорог развесили елочные шары и выпал снег, ночные улицы, крыши, шоссе лентой уходит вверх, по нему вверх же бегут редкие машины, автобусы. Ночь. Под крылом качаются какие-то тени, потом они исчезают.

В Свердловске нас должны встретить. Гостиница заказана. Нас туда отвезут на «уазике». Все в порядке.

Днем Арнольд Суренович вручил мне последние указания. Все точно. На двух листках из перекидного календаря последовательность работ — первое, второе, третье и телефоны должностных лиц, к кому я могу обратиться в тех или иных пожарных случаях, потому что до поры в свои дела не следует посвящать посторонних: Сам ревниво относится к институтской марке. Мы если и не все, то многое умеем делать первыми и не должны забывать об этом.

Меня клонит ко сну. Наверное, я закрываю глаза, засыпаю на какое-то время, точно проваливаюсь, а проснувшись, обнаруживаю в окне едва пробивающийся за дальней дымкой зеленый рассвет. Холодный, ясный. Ощущение раннего утра: во рту сухо и как-то непонятно зябко здесь, на высоте, в самолетном замкнутом пространстве, нагретом электричеством и ровным дыханием пассажиров. Все спят. Я гляжу на своих лаборантов, на Леву, прикорнувшего рядом, вспоминаю день перед отлетом, суету, беготню по каменным институтским лестницам, звонки, разговоры и неожиданную встречу с дядей Толей Кауровым, выходящим из кабинета Арнольда Суреновича.

Он плотно прикрыл за собой дверь. Провел ладонью по лицу, сказал: «Фу…» — что несомненно должно было выражать высшую степень облегчения после только что закончившегося разговора, он не мог сдержаться, вздохнул и улыбнулся широко и рассеянно. Улыбнулся себе самому.

— Рисковый хлопчик, — сказала Юля, провожая его долгим неодобрительным взглядом.

— Нервы, — сказал я и открыл дверь, обитую черной синтетической кожей на латунных кнопках, ромбами. Ромбическую дверь.

Арнольд Суренович пребывал явно в раздражении. Он точно и не заметил меня, убрал со стола какие-то бумаги. Долго смотрел в окно, повернув ко мне царственный профиль, сидел, сцепив толстые пальцы замком, скрипнул зубами, весь еще явно не остывший, мотнул головой и, обернувшись, наконец-то увидел меня. «Ах да…» — сказал, сощурился строго и вырвал из перекидного календаря первый листок.

Вернувшись к Игорю, я само собой поинтересовался, что у них там могло произойти, у дяди Толи и Арнольда Суреновича, и Игорь сообщил мне, что утром к нему явился Яхневич, точней сказать, ворвался вихрем, потребовал, чтоб разговор был с глазу на глаз, официально, а затем шарахнул на стол письмо о четырнадцати машинописных страниц, сопроводив его сообщением от себя, дескать, нахожусь в нервозном состоянии и, понимая всю опасность, нависшую над Булыковым, которого ни за что ни про что обвиняют во всех тяжких, а потому должен заявить, что, сопоставив некоторые факты и на свой страх и риск самолично проведя расследование, за что готов понести наказание, выяснил, что в Апрелевку к родственникам Яковлева ездил… Кауров! Дядя Толя! Да, да, он сам! И представился профессором или не представился, они сами так решили, увидев солидного человека, но главное, он посоветовал написать на имя директора то, второе письмо.

— Ну и ну, — сказал я. — А за «группу товарищей» кто написал? Сам Булыков?

— А черт его знает! Ну, если два письма сопоставить, такая глупость получается. Ничего понять не могу! Кто это все затеял? Кому нужно?

В другое время мы бы обсудили сложившуюся ситуацию, взвесили все варианты, поспорили, но пора было отвозить на аэродром наш багаж, я только руками развел — разбирайся сам, Игорь Степанович. До скорой встречи.

И вот летит наш самолет, надсадно ревя четырьмя турбинами. Глубоко внизу расстилаются свинцовые облака, зеленеет на востоке. Я представляю себе тоннель выжженного кислорода, мертвый тоннель, который тянется за нами. Он чем-то похож на ход в муравейнике, на путь жука-короеда в живом теле дерева, но здесь он меньше заметен, потому что образовался и возник в газовой среде, его тут же сносит в сторону холодными ветрами высоты, размывает, но он и в самом деле существует какую-то долю секунды, чтоб потом зарубцеваться, исчезнуть. Он был, и его нет. Я думаю о человечестве, которое не догадывается об этом. Я на страже, один за всех, а человечество спит себе, откинувшись в кресле, посапывает, вытягивая ноги, успокаивает захныкавшего ребенка, покачиваясь, как по дну лодки, идет перекурить в одиночестве, тихо глазеет вниз, пытаясь сквозь разрывы в облаках увидеть землю, ночные города, поезда, везущие спящих пассажиров по железным дорогам в притихших лесах. Я вспоминаю другое путешествие из той поры, когда я только еще выяснял, как же он выглядит, автомобильный человек, чем живет, что там у него в душе. И мне спокойно и торжественно.

Совсем так же начиналось серое слякотное утро. Ночью выпал снег, но раскис и поплыл, закатанный и затоптанный. Только крыши вдоль Пролетарского проспекта белели кое-где, да во дворах стояла более-менее зима.

Еще не открывались магазины, воскресная утренняя тишина напоминала о домашнем покое и тепле. Москвичи вставали, позевывая. Лилась вода из кранов, по радио транслировали бодрую утреннюю музыку, на кухнях над газовыми конфорками полыхали синие короны.

В пригород мы въезжали, как в другое время года, из сырой осени — в белую зиму. Деревья были в снегу, и шоссе, насколько хватало глаз, слепило хрусткой, крахмальной белизной. Тем не менее наш Семен Ильич посчитал нужным заметить, что теперешние зимы все равно не имеют ничего общего с теми прошлыми, настоящими зимами в силу сменившихся природных обстоятельств и совершенно дезориентируют современного человека.

— Земная ось в результате магнитных бурь, — вздохнул он, ладонями поглаживая руль, — периодически меняет свое положение в пространстве, и это влияет на смену сезонов. Возникает перепад температур.

— Все от атомных взрывов, — хмыкнул Степан Петрович. — Бабка моя настаивает, от них. — И засмеялся, заерзал на месте. — Вот оно, от всех бед объяснение! Гонка вооружений.

Мы спешили в Сухоносово, в заповедные места, где под снегом на тихих проселках желтели примороженные листья, плакали, текли слезами запотелые за ночь деревенские окна, и бойкие петухи с утра, ломая горло, трубили перемену погоды.

— Сеня, включил бы ты печку, что ли, — попросил Степан Петрович.

— Так включена.

— Добавь накала.

— Имеем полное римское право! Добавим. А климат похудшал. Теплеет в Северном полушарии…

За окнами проносились тихие подмосковные деревушки. В белых полях гуляли неприкаянные, незимние еще ветры. Нахохлившиеся птицы сидели на деревьях и проводах.

Когда-то по этой дороге ездили Платон Андреевич и сын его Петр Платонович, и Афоня Яковлев, и Яковлев Илья Савельевич. Живые люди. Останавливались на водопой, поили лошадей, с неспешными разговорами устраивались на ночлег. Сто верст — путь не короткий. А теперь те же сто километров — мероприятие на полдня, как определил Степан Петрович и, сняв кепку, молча уставился в лобовое стекло. Собственно, в родные места он ехал не вспоминать прошлое и не встречаться со стариками, знавшими стародавние времена. Он вез в портфеле полиэтиленовый пакет с черной шерстью, из которой Ванька Кулевич, дружок детства и розовой юности деревенской, ныне пенсионер по старости, обещал свалять валенки для внука Димки. «Они, деревенские валенки, теплые. С магазинными не сравнять. Ребенку тепло и сухо, — рассуждал Семен Ильич. — Легкость в них. Галошики надел, так совсем сервис». Степан Петрович имел намерение погулять по родным местам, но недолго, затем отобедать у Кулевича, а затем уехать, оставив меня для отдыха. Так уж получилось, что у меня неделя набралась отгульная, и Павел убедил мою супругу, что лучший отдых в деревне. «Ты устал, — кричал Павел, — ты мышей перестал ловить! — И, обернувшись к Татьяне: — Он у вас мышей перестал ловить! Уездили вы его!» — «Это он сам себя уездил», — огрызнулась моя супруга. Но Павел настаивал. Иногда он бывал очень убедителен, строил фразу пружинисто и кругло. Он нас убедил, что по-настоящему надо отдыхать в деревне, и я поехал. Какие-то неясные цели мне грезились.

— Фамилия странная для калужских мест — Кулевич. Ванька сам с Белоруссии, — объяснял Степан Петрович. — Еще в первую мировую, когда кайзер наступал, его семья, тогда «эвакуировалась» слова не было, откочевала, что ли, из родных мест и осела у нас в Комареве.

— Все равно «эвакуировалась», — уточнил Семен Ильич, — но, надо сказать, в пешем порядке.

— У них лошадь была.

— Ну, значит, гужевым транспортом. Но «эвакуировались». Нельзя сказать «откочевали»: люди от врагов уходили.

Проехав Лукошкино, свернули на белый сухоносовский большак. Проглянуло солнце, леса вокруг стояли зеленые и белые, усыпанные снегом, как на цветных японских гравюрах.

— Странный климат сделался, — все еще сокрушался Семен Ильич. — Ни лета тебе, ни зимы, все, понимаете, переходный период. Межсезонье сплошное!

— Да растает оно еще все сто раз! Первый снег несерьезно, — успокаивал его Кузяев.

С разговорами о погоде так и въехали мы в деревню Комарево и остановились у крайнего дома. На крыльцо тут же вышел небритый мужчина в лыжных байковых шароварах, в гимнастерке навыпуск, прищурился.

— Ванька! — охнул Кузяев, бледнея.

— Степан Петрович, — заголосил Кулевич (а это был именно он) и, раскинув руки с кривыми, негнущимися пальцами, моргая, двинулся навстречу в валенках, латанных рыжей кожей.

Друзья обнялись. Я и Семен Ильич, испытывая чувство умиления, издали понаблюдали, как они целуются и разлаписто хлопают друг друга по спинам.

— Живой, старый черт! Иванушко, пуп земли…

— А чего станется? У нас здеся воздух. Атмосфера, а…

— Супруга как?

— А чего ей…

— Дети как? Володя, Борик…

— А чего им…

— Давай выгрузку! Сеня, глуши мотор!

Я следом за Кузяевым вытер на крыльце ноги и вошел в дом Кулевичей.

Степан Петрович в расстегнутом пальто уже сидел за столом. У печи, согнувшись, хлопотала пожилая женщина, возбужденная и радостная. Улыбнулась мне.

— Проходите, гости дорогие. Милости просим…

Дом Кулевичей состоял из двух жилых помещений. Маленькой кухни, заполненной беленой печью, и большой комнаты, где в красном углу под божницей стоял телевизор и рядом — стиральная машина. Широкая кровать была застелена стеганым самодельным одеялом, над кроватью висел на плечиках, рукавом задевая за зеркало, черный шевиотовый пиджак с приколотой к лацкану медалью «За боевые заслуги».

Пахло древесным дымом и яблоками. Яблоки лежали большой горой в углу у телевизора. Звонко тикали старые ходики. За вышитыми занавесочками, за двойными рамами, переложенными ватой, посыпанной серебряными фантиками от конфет, лежала безлюдная комаревская улица, белая и спокойная, как хороший сон.

Конечно, никуда прогуливаться не пошли. Начались разговоры. Хозяин курил, стряхивая пепел в цветочный горшок. Хозяйка время от времени охала, прикрывая глаза платочком. Вспоминали. Ели куриный суп с серыми макаронами из сельпо, на второе — вареную курицу, все это закусывали грибками — солеными груздями, рыжиками с луком, с чесноком и резным черносмородиновым листом. Затем мои спутники уехали, и потянулись тихие дни. С утра мы уходили бродить по окрестностям, встречались со стариками, я курил самосад, так, для баловства, и слушал разные истории.

Кулевич помалкивал, он был со всеми неразговорчивым, много говорить не любил, любил слушать и улыбаться.

— А за что у вас медаль «За боевые заслуги»? — полюбопытствовал я. — Вы воевали?

— Не-а. На заводе работал, у нас вся деревня за Кузяевым.

— Так за что ж медаль?

— За заслуги… Это долго объяснять. За боевые заслуги.

— Ну, так объясните.

— В другой раз уж. А с завода ушел: дети. Вернулся домой.

После завтрака как-то мы шли в деревню Тростьё. Промерзлая тропинка тянулась по взгорку вдоль полей. Снег сдуло книзу. Ноги в тяжелых сапогах скользили по льду.

— Вот здесь, — сказал Кулевич, останавливаясь и поворачиваясь спиной к ветру. — Вот здеся фашист всех их и положил, да.

— Кого? — не понял я. Дорога была знакомой.

— Красноармейцев тех. Восьмерых.

— Когда?

— Дома расскажу. Вернемся, расскажу. Об эту ж пору. Тоже снег еще не лег. Поставили одного, второго… Я только выстрелы в избе слыхал, хорошо слышно было, а потом могилы мы им копали, да. Рубили, точней. Я ж при фашистах старостой был.

— Серьезно?

— Какие шутки. В больших чинах ходил.

Вечером, усталые, мы сидели в кухне. Мокрые портянки сушились на печи, сапоги хозяин вынес в сени, чтоб оттаяли.

Ужинали, шевеля под столом босыми ногами. Не закурили еще, но уже собирались закурить.

— Одним словом, как вспыхнула война, — начал Кулевич вдруг, — всех наших мужиков комаревских позабирали в Красную Армию. Меня тоже вызывали на призывной пункт, да, но нашли болезнь, дали отсрочку на выздоровление, и то, наверное, учитывалось, что шестеро детей в семье при одном кормильце.

В октябре боевые действия начали подкатывать к столице, самолеты с черными крестами каждую ночь летали на Москву, а возвращались уж не в том строю и не все. Иван смотрел на них, задрав голову. Вспоминал воздушные парады в Тушине.

Боев в окрестностях крупных не происходило. Наши отходили, минуя Комарево. Несколько дней стояла в округе похоронная тишина. Жители прятали на огородах съестное. Крупу, муку, картошку. Зарывали в землю, хоронясь от чужого взгляда.

Вот тут и вышли из лесов те красноармейцы. То ли у партизанов такой расчет был, чтоб по деревням своих людей разместить — у нас в Угодском Заводе большой отряд чекистский действовал, — то ли от части они от своей отстали, а может, шли с маршевой ротой на подкрепление, но оружия у них ни у кого не было. Молодые ребята по двадцать лет, под нулевку стриженные, уши топориком, москвичи.

— Ну, бабы наши ясно, да, в рев: жалко. Зляка такая берет, молоденькие, измученные. Разобрали по домам. Начали тех ребяток выхаживать, а тут как раз он и въехал на мотоциклах…

— Немец?

— Он самый. Гермáн. В касках. Очень солидно, скажу. Разместили у нас гарнизон, телефон протянули, выставили часовых. В военном смысле, ничего не критикую, грамотно все, да. А затем велели выбирать старосту, и все наши деревенские решили тогда, что лучше всего старостой быть мене. «Шестеро детей у тя, Иван. Уважаем». — «Просим за всех». — «Да я ж председателем сельсовета был!» — «Да то давно было! Кулевича просим!» Орут, да… Хотят, чтоб банально было. Не просто так. Ну, банально, значит, банально… Даю согласие — баллотируйте!

Немецкий комендант, большая стерва, жестокий человек, посмотрел на Ивана бесцветным глазом, и в башке у него под пилоткой как арифмометр крутнулся, решил, что кандидатура Ивана подходящая. «Гут, гут…»

— А какой «гут», Геннадий Сергеевич? Свои придут, рассуждаю, повесят и будут правы, честное слово, да.

Дом Кулевичей в деревне крайний. За городом ровное поле, слева — дорога, прямо — лес, самое место для партизан, а потом хоть и староста, но поставили у него в избе военную команду, десять солдат с фельдфебелем Зигфридом.

Те солдаты расположились в большой комнате, для тепла засыпав пол соломой, а Иван с женой и детками устроился в углу за печкой, нары в три ряда учредил и полог повесил.

Тем временем собрал комендант всех жителей, и те красноармейцы пришли, уж по-деревенски приодетые, во всем мужнином, чистые, отмытые. Кто-то донес коменданту, что это люди пришлые, не свои. «Партизанен! — начал орать комендант. — Партизанен!»

— В тот день их всех и расстреляли, как я вам рассказал. Вывели за дорогу и вот таким манером… И тогда я подумал, хотите — верьте, Геннадий Сергеевич, хотите — нет, что никогда в жизни нас фашист победить не сможет… — Кулевич развел руками. В большой комнате жена смотрела телевизор. Кипел чайник, горячие брызги падали на стол, накрытый клеенкой. — С нашим народом так нельзя! Нас не запугаешь. Пуганые. Мы этой крови и в империалистическую и в гражданскую повидали, а злость поднялась лютая, да… Чужому у нас такого не простят. Будут биться.

Вскоре установил Иван связь с партизанами. Ясно, детей было жалко, как им без отца, если фашист расстреляет, но ведь если и свои папку шлепнут, не легче. Передавал Иван в партизанский отряд продовольствие. Картошку пек и лепешки — партизанский харч. Сведения о гарнизоне собирал, предупреждал о всех намерениях коменданта.

Немцы выставили у избы два пулемета, один в сарае, дулом в поле, другой в бане — на лес. И каждую ночь лежали у тех пулеметов солдаты в тулупах и валенках. Морозило в ту зиму, как никогда.

Однажды ночью проснулся Иван от возни в сенях. Вылез из-под нар, припустил фитиля в лампе, глядь, а входная-то дверь настежь, солдаты втаскивают в избу корову и ногами ее в дверь просовывают. «Господа, господа, это унмоглих[10], — начал Иван. Глядит, а это совсем даже и не корова, замерзший солдат это.

Он как у пулемета в сарае лежал, так и окоченел до смерти.

— Во, думаю, дисциплина дисциплиной, а дурь человеческая безграничная! Тань, — крикнул он жене, — помнишь, как немец у пулемета замерз?

— Помню, — ответила жена, не отрываясь от телевизора.

— Геннадий Сергеевич, ведь до сараюшки рукой подать! Вон он. Крикни — сменят, если замерзаешь, а энтот как вцепился в пулемет, да так-от и лежал до своего часа.

— Может, он заснул?

— Заснул? Вы немцев не знаете. Не может немец у пулемета заснуть, у него бефель[11], в этом, заверяю вас с трибуны, его сила, но и его же слабина. Ведь крикни же товарищу, комераду, сменит на полчаса, отогреешься. Но нет…

В ту ночь, когда замерз германский пулеметчик, Иван Кулевич решил, что с такой тупой дисциплиной против русского духа идти нельзя совершенно.

— Иньциатива, она необходима, — говорил он, заваривая чай и негнущимися пальцами собирая чаинки, рассыпавшиеся на ладони. — На русскую нашу смекалку смекалка же и нужна, а они, фашисты, муштрой да злобой. Не тот, скажу, подход, да. От этого они войну и проиграли. Конечно, в стратегическом плане надо было нам с самого начала бронетанковые части применять. Клиньями его брать в окруженья. Но опыту не было… Между прочим, маршал Жуков из наших мест, да. Как раз с Угодского Завода. В Москве скорняком в молодые годы начинал и вот в маршала шагнул. Выучился. Отчаянной храбрости человек. Читали генерала Штеменко про генеральный штаб? Так он вспоминает, как Жуков в полный рост по передовой шел. Ему командир дивизии: «Пригнитесь, товарищ маршал». А он: «В ваших советах не нуждаюсь». Да. Решительный… Нашенский, дервинь, дервинь Калуга! Но с другой стороны, думаю, зачем он генерала обидел? Он ведь за маршала отвечает. Да еще младшие по званию тут.

В декабре началось контрнаступление. Выбили немцев из крупных населенных пунктов, а из Комарева они сами откатились и напоследок, уходя уж, подожгли Пятницкую церковь, где у них размещалась конюшня. Старинная была церковь, не так чтоб красивая, но памятник.

В тот день или на следующий рубил Иван дровишки в лесу, возвращается домой, глядь, а по зимнику два красноармейца идут, разрумянились на морозе, руками дают отмашку.

— Куда спешите, ребяты? — он их спрашивает.

— Да в деревню, — они отвечают. — Старосту ихнего идем вешать.

Тут с Иваном сделалось легкое помрачение взора, но хорошо, солдатики не заметили. А как в Комарево пришли, там партизаны. Красные флаги кругом, посреди улицы митинг, и партизанский командир говорит, что старосту Ивана Кулевича за его работу в тылу врага представляют к правительственной награде.

— В самый раз поспел.

— А то б повесили, — заметил я.

— Ну да, повесили! Я б дался, как же! Я ж не тот немец, что у пулемета рядом с домом замерз. Нашел бы выход.

Всего пробыл я в Комареве неделю, сходил в Сухоносово, с внучкой Дуни Масленки познакомился, получил от нее в полное свое пользование ворох старых писем, выцветших фотографий с облупленными краями, видел у нее те самые часы с кошкой. Про местных колдунов она мне рассказывала, про порчельников. Домой я вернулся возбужденный. Рассказал жене про Кулевича, про Комарево, про династию Кузяевых, как они от земли шли к заводу.

— Представляешь, как интересно! — говорил я. — История одной семьи за семьдесят лет. Или даже за сто! Люди, события, прошлое, будущее, переплетение времен. И современный завод — цель!

Теперь я вспоминаю, жена слушала меня внимательно, с доброй, вполне материнской улыбкой, но у нее на уме были другие дела.

— Знаешь, — сказала она, — я совсем забыла, Савичи приглашают нас к себе на дачу. На субботу и на воскресенье в Абрамцево, давай, Гена, а?

— Я не могу, — сказал я голосом обиженного гения. Я немножко уже в роль вошел и даже вроде бы начал капризничать, и, наверное, со стороны все это выглядело малосимпатично. И я сам понимал, что делаю что-то не то, но не мог остановиться. Меня несло по инерции. Как Игоря Степановича. И я попался!

Дело кончилось легким скандалом. Я хлопнул входной дверью и, слетая вниз по лестнице, застегивая пальто, решил, что домой больше не вернусь. Хватит с меня! В конце концов, сколько можно жить с женщиной, которая совершенно тебя не понимает!

Над универсамом на углу разгоралось синее неоновое зарево. Начинался тихий московский вечер. Я шел, нахлобучив шапку. Хрустел лед на лужах.

Откуда в ней эта жестокость, думал я, вспоминая усмешку жены и злые морщинки в углах ее подведенных глаз. Ну почему она такая? Почему? Я делаю великое дело. Мне интересно разобраться, передо мной человеческие судьбы, трагедии, комедии, коллизии передо мной. Может, я один на всем белом свете собираю следы этих прошедших жизней. Разве это не интересно? Разве это не достойно уважения? Или никому это не нужно?

— Здравствуйте, Геннадий Сергеевич.

— Здравствуйте… Алевтина Николаевна. — Я поздоровался с соседкой и улыбнулся, и сам удивился, как это я, такой расстроенный, такой весь не в себе, нашел силы улыбнуться. Мне стало неловко. А чего, собственно говоря, я взорвался? Переплетение времен… Тоже мне, возомнил себя главным судьей. Это все Павел! Все он… Я дошел до метро, постоял на ярко освещенной площадке у стеклянных дверей. Двери то и дело открывались, пропуская людей, очень одинаковых в слепящем свете. Меня обдавало теплыми ветрами московской подземки. Часы над кассами в вестибюле показывали без четверти семь. Надо было что-то решать.

В конце концов я мог поехать к кому-нибудь из друзей. Это имело свои плюсы, но имело и очевидные минусы. Придется объяснить, почему ушел из дому, наверняка я не выдержу, начну рассказывать подробности, а потом буду казнить себя за малодушие. Нет, к друзьям решил не ехать.

Был еще один вариант. На улице Красина рядом с Домом кино жила моя старинная знакомая, рассудительная женщина, кандидат экономических наук Регина.

С мужем она развелась и хотела выйти второй раз, так что попусту отнимать у нее время было нечестно, но мне некуда было деваться. Я вернулся к дому и открыл дверцу своей машины.

С первого нажатия ключа мотор взял обороты, что показалось мне хорошим предзнаменованием и обрадовало. Все-таки стоял автомобилька целую неделю под снегом, под открытым небом, и вот на тебе! Молодец! Я погладил рукой по черной поверхности над щитком приборов. Умница… Была у меня такая автомобильная ласка. Отпустил педаль сцепления. Прислушался. Мотор работал ровно. Вышел, предварительно чуть притопив ручку воздушной заслонки, щеткой стряхнул снег с крыши, с крыльев, с заднего стекла, надел дворники. Стрелка указателя температуры чуть сдвинулась с нуля, можно было трогаться в путь. Но, подъезжая к площади Маяковского, я понял, что не хочу никого видеть и говорить ни с кем не хочу. И вообще, с самого начала было очевидно, что мне просто необходимо побыть одному за рулем.

Я дождался зеленого света, выехал из ряда. Выехал и покатил по вечерней улице Горького к Белорусскому на мост, а там по Ленинградскому свернул на Волоколамку. Ехал без цели. Ехал просто так, куда глаза мои глядели, и остановился уже в Архангельском от удивительно четкой и щемящей мысли. Я еще не знал тогда Людмилы Ивановны Горбуновой, но у меня было так же. Вспышкой — Евгений Онегин в такси!

Я причалил к обочине, выключил мотор. Высоко над головой над пустынным шоссе тихо шумели сосны. Сквозь деревья смутно светилось желтое здание крепостного театра.

Я почему-то подумал о том, как естественно вошел в нашу жизнь автомобильный этот не единожды обруганный, прославленный, хороший, плохой, такой-сякой транспорт. Вот мне нехорошо — и я за рулем. Почему?

В каретах ездили, и на лошадях ездили, и линейки расхлябанные громыхали по булыгам, заросшим травой, и казалось, навечно. Быть другого не может. Какой поэт сказал, что железные дороги изменили весь строй и ритм русской прозы? А что сделал автомобиль, хотим мы того или не хотим? Что навязал нам, такой привычный, и, в общем-то, новый. Какие ритмы открыл? По каким дорогам двинулось слово живой, настоящей жизни? Сократив повседневные коммуникации, автомобиль упростил встречи. «Здравствуй, я приехал!» Он сделал невероятное простым, превратил символ в повседневность, а неожиданное совпадение — в закон. Он потребовал четкого чертежа в сюжетной схеме событий. Иначе ничего не сойдется. Не сдвинется с места. Не откликнется. «80 верст в час! Спешите жить! Спешите жить! Спешите, милостивые государи…»

Гости князя Юсупова подъезжали к театру в каретах. И скрипела подножка под ногой в белом плотном чулке, под тяжелой туфлей с алмазной пряжкой, и сытые кони косили надменным глазом, и радушный хозяин стоял на ступеньках в красном камзоле, расшитом золотом. Вот бы на автомобиль ему взглянуть! Нелепость какая! На автомобиле бы ему подъехать, на роскошном лимузине — все-таки князь! — и встать из-за руля, поправляя букли напудренного парика. А крепостные актеры, те на маленьких «жигуленках» к служебному входу. Шварк, шварк, и тихо! Бургомистр со свистком. Тррр… «Куды прешь, Федька, на красный!» И какие бы достались нам «Записки ружейного охотника». Записки шофера бы читали. Как они ездили по размытым дорогам, как чинились в пути, пили чай в колхозных чайных, подвозили говорливых девок, и те зубами развязывали узелки, доставали рубли за проезд.

Так ли уж все просто: металл приучает человека к твердости, скорость — к жестокости. Кто это говорил? Было такое, говорили, и не поймешь сейчас, всерьез или так, для словца. Сколько ж лет прошло с тех слов? Как это все далеко от нас. Начало века. Испуг и восторг.

Я стоял под архангельскими соснами. Шумел ветер. Проносились мимо черные «Волги», и, натужно завывая, наплывали из-под поворота автобусные морды. Мне показалось вдруг, что я поймал ритм. Я увидел осень двадцать четвертого. Конец октября. Сырое московское небо. Грязь на трамвайных остановках и шуршанье бумажного мусора в подворотнях. Управляющий Первым Государственным автозаводом… бывшим АМО, а с апреля 1923 года… имени коммуниста Ферреро, итальянского рабочего, погибшего на баррикадах классовых боев в далеком Турине… Георгий Никитич Королев спешил в ЦУГАЗ.

Как, а? В ЦУГАЗ? В Центральное управление государственных автозаводов…

2

Управляющий Первым Государственным автозаводом, бывшим АМО, а с апреля прошлого, 1923 года — имени коммуниста Ферреро, итальянского рабочего, погибшего на баррикадах классовых боев в далеком Турине, — Георгий Никитич Королев, усталый, ехал домой. Ехал спать.

Холодный ветер громыхал штопаным брезентовым тентом, лобовое стекло забрызгивало грязью, и шофер управляющего Петр Платонович Кузяев то и дело вылезал из машины, протирал стекло старым полотенцем и чертыхался.

— Что хотишь, Никитич, а так, как ты, нельзя эксплуатировать свой организм. Совершенно нельзя! Так только одни верблюды.

— В Сахаре.

— Ну, это верблюды. Там тепло. Человек должен отдыхать, иначе нет в нем свежести.

— Это я все без тебя знаю, — огрызался управляющий, втянув голову в плечи. — Время такое. Видишь, мировой рабочий класс отстает, смотрит на нас, прикидывает, а что они, то есть мы, без хозяев могут? Соображаешь?

— Соображаю. Колено убери, за кулису взяться не могу.

— Такая, понимаешь, дислокация, — продолжал Королев, кашляя. — Наши автомобили сейчас факт не просто промышленный, но очень даже политический! Дадим автомобиль — будет Советская власть, не дадим… Туго придется.

— И все одно отдыхать всем надо. Что ж это за дело, если тебя постановлением ячейки домой заставляют везти к тете.

— К жене.

— Я так, чтоб складно. К тете — к Моте.

— И опять смотри, Петя, — управляющий полез за папиросой, — мировой революции нет как нет. Наша задача на текущий момент окопаться. Траншеи в полный профиль отрыть, часовых выставить, подчасков тож. И в республике нашей заняться работой вовсю, чтоб видно было всем, что без хозяев можем работать. И будем! Огня дай.

— Хватит тебе. Накурился. Ты этот табак жрешь буквально. Как верблюд.

На душе управляющего было скверно. Королев не спал третью ночь.

— Хвост вытащим, нос увязнет, — жаловался, — нос вытащим, опять не легче. Я тебе правду скажу, паровоз, громаду эдакую, проще сделать, чем автомобиль!

До назначения в автопромышленность Георгий Никитич служил кузнецом на Коломенском паровозостроительном заводе, оттого и сравнивал все: легче паровоза, значит, ерунда, тяжелей, значит, серьезное дело.

В начале 24-го года было принято решение начать на красном АМО выпуск грузовых автомобилей типа Ф-15, хотя вся Москва от Каланчевки до Симоновки доподлинно знала, что у Ферреро занимаются только ремонтом. Примусы делают да зажигалки под названием «Спалим старый мир». Отличные очень были зажигалки.

Со всей страны, со всех фронтов гражданской войны доставляли на АМО разбитые грузовики, броневики, простреленные аэросани с поломанными винтами, глиссеры и даже легкие танки без гусениц. Под окнами директорского кабинета на каменном дворе валялись горы искореженного металла, ржавые шестерни, валы, маховики, лонжероны, разбитые мятые картеры. Весь этот хлам шел на запдетали, а счет был вполне революционный, определенный: из десяти разбитых автомобилей получался один вполне годный монстр. «Шасси от «форда», от «морса» морда… Ах, шарабан мой, американка…» — пели амовские автомеханики. Но невесело пели. Зато управляющий Георгий Никитич твердо верил в инициативу масс и в то, что в скором времени многое должно перемениться. Мотаясь на жестком сиденье персонального своего «протоса», латаного-перелатаного, он об этом как раз и говорил Кузяеву. Но, кроме веры, надо сказать, была у Никитича железная хватка и жизненная сила на четыре взвода у одного. Крыл он инженеров почем зря, называл предельщиками, предельные у них теории! Народу не верят! Верят слепо в запас прочности! Шумел, кричал, но мужик был добрейший. И честный от и до. И старый мир ненавидел лютой ненавистью. Неугомонный управляющий добился от транспортного управления Красной Армии крупного заказа на восстановительный ремонт грузовиков «уайт», а весной вырвал прямо-таки полтора миллиона на расширение завода. «Петя, я тебя целую!» — кричал. «А чего ты меня целуешь?» — «Радость какая!» — «Ну, тогда понятно. Тогда целуй… Дай рожу утру».

Уткнувшись в плечо Кузяева, управляющий спал мертвецким сном, только широкий его каменный подбородок подрагивал. Уездили парня, думал Кузяев и боялся пошевелиться. Шебутной управляющий! Весной решил выпустить к седьмой годовщине Октября двадцать грузовиков. Его поддержал инженер Ципулин, человек мрачный, молчаливый, но много понимающий по шоферской части. Говорили, у инженера больная печень и острые камни в желчном пузыре, оттого всегда такое настроение и решительность во взоре. Однако, несмотря на состояние здоровья, Ципулин всю империалистическую в автороте отслужил — дурных туда не брали, — он-то и доказал Георгию Никитичу, что на АМО пора строить свои автомобили, и для начала наладил литье блоков цилиндров. Очень хорошо все у него получалось поначалу.

Когда подъехали к дому, Королев вдруг встрепенулся.

— Петя, — сказал, — завтрева с утречка в шесть ноль-ноль подъедешь, отправимся к профессору Шергину.

— Рановато будет в шесть-то?

— Ничего, в коммуне отоспимся. Он ждет.

Профессор Шергин был специалистом по электропечам. В кузовном отделе уже собирали кабины, платформы и оперение первых автомобилей, а своего металла не было, печь барахлила, и заводская кузница, стыдно сказать, не имея штамповочных молотов, не могла штамповать ни передних осей, ни коленчатых валов. Вот и делай автомобиль! «Мать его в ружье! — рычал Никитич и шлепал портфелем по хромовому сапогу. — Если так дальше пойдет, сгорим!»

Выручил кузнец Воскресенский. Решил на пробу отковать переднюю ось свободной ковкой. Георгий Никитич, сам бывший кузнец, подал Воскресенскому рукавицы и фартук, как облачение архиерею. Встал рядышком.

Самую первую ось Воскресенский пустил в брак, но потом изловчился и с подручным своим отковал десять осей высшего класса. Управляющий взасос расцеловал обоих, велел выдать премию в дензнаках, а в приказе по заводу объявил благодарность от лица трудового народа всех стран! Теперь дело стояло за электропечью. В шесть поехали домой к профессору Шергину. Подняли ученого человека с теплой постели.

— Ничего, папаша, ничего, — успокаивал Королев сонного профессора, — в машине подремите. Вот и хорошо будет.

В окне появилось встревоженное лицо профессорской жены. Кузяев поднял глаза, ему показалось, где-то он видел профессоршу. Но где? Знакомое было лицо.

Шергин, в мягкой фетровой шляпе, в перчатках, обошел печь со всех сторон, тихим голосом рассказал, какое она имеет устройство. Поднялся в кабинет управляющего, осмотрелся, повздыхал, двигая взглядом по стенам, по черной дубовой мебели, по дивану и креслам, и на листке начертил график, показывающий, как должен идти процесс.

Петр Платонович отвез его домой, на Мясницкую. Профессор сел не впереди, с шофером, а по-старорежимному сзади. Побрезговал рабочим человеком.

По науке все получалось просто, но печь жрала столько электричества, что в Мосэнерго запротестовали. Начальник там был парень решительный, из Первой Конной. Кулаком по столу хвать: «Не разрешу!»

— Ты рот-то закрой, — сказал ему Георгий Никитич ласково. — И кулаком не греми. Лампочки разобьешь, как раз света не будет. Я ж не для себя, а для таких, как ты, дурачков автомобиль делаю. Не будет мотора, пропадем, Вася. Как американский индеец в резервации жить будешь. Вот тогда мажь ж… чернилами.

Начальника звали Колей. Начальник не сразу, но смилостивился, посоветовался со своими спецами, разрешил пустить печь ночью, когда нагрузка на электростанции наименьшая.

Печь пустили, а беды не ждали. Профессор Шергин в печах разбирался. Но в третьем часу ночи с грохотом, как от шрапнельного разрыва, двинуло по цеху и понеслось: «Ложись, ребята!» Произошло короткое замыкание. Чего-то там недосмотрели, пришлось начинать все сызнова.

Вторая плавка затянулась. Сталь сварили только к четырем утра, и вдруг… Вот уж в самом деле, если нет удачи, иди разбирайся почему! Все было проверено, но бригадир Ельцов — управляющий тряс его за грудки, душу хотел вытрясти, называл Врангелем и Махной — не закрепил ползун стопора, и сталь ушла в яму. «Я тебе, парень, в другой раз руки вырву!» — грозил Королев. Но в другой раз все обошлось, сталь сварили, разлили по формам и качество признали наивысшим. Не случайно та электропечь называлась «Мечта»!

Теперь всю свою энергию управляющий направил на производство пружин. Новое слово у него в лексиконе появилось — «ре-лак-са-ция». Поди выговори! Тут еще начался монтаж станков «леблонд» для обточки шеек коленвала и «рецнекер» для фрезеровки контура кулачков распределительного валика. Георгий Никитич как-то сразу сник, поняв, что с его тремя ступенями церковноприходской школы разобраться с этими станками будет труднехонько. Доверился Ципулину. Станки смонтировали и пустили.

Первый автомобиль должна была довести бригада сборщиков, где бригадиром был однофамилец управляющего Николай Королев.

— Коля, Коля, — говорил управляющий, — я тебя… Коля… заклинаю. Неужто большевики не могут творить тех чудес, что творил рыжий хлопец с горы Сион? Могут! И больше того!

Георгий Никитич не отходил от сборщиков. На него не обращали внимания, только иногда советовали:

— Шел бы ты, Никитич, право дело, отсюда. Ведь под руку ж лезешь!

Технический директор ЦУГАЗа Сергей Осипович Макаровский, вторые сутки не уходивший с завода, посоветовал Королеву выпить сердечных капель с мятой.

— А это потом привычки не дает?

— Дает, наверное.

— Не буду, Сергей Осипович. Дальше тишины не жду.

Макаровский в пальто нараспашку пожал плечами, отошел в сторону, махнул рукой. Заводи! Повернули заводную рукоятку, мотор дал вспышку, охнул и чуть было не завелся. Георгий Никитич вытер холодный лоб. В сборочном стыла тишина. Ветер гнал по крыше сухие листья, швырял в остекление осенний мусор. «Заводи!» До седьмого ноября оставалось пять дней.

Инженер Ципулин, бледней обычного, рванул рукоятку. Кепка слетела у него с головы, упала засаленной подкладкой вверх. По инженерской щеке, поросшей острой щетиной, катились капли пота. «Заводи!» И вдруг мотор зарычал, кожух над мотором затрясся. Первый АМО-Ф-15 гудел, набирал обороты. Макаровский вынул золотые часы. Было без пяти два.

На собранное шасси установили кабину, платформу и оперение. Закрепили по-быстрому. Залили бензина, масла.

— Ой вы, молодцы мои, — стонал управляющий, и взгляд его туманился слезами. — Алмазные вы мои, драгоценные… Солнышки, золотцы…

Уже начинало рассветать. Первые гудки нестройно плыли над слободой. Не терпелось испытать первый автомобиль. Ципулин сел за руль, слесари-сборщики всей бригадой забрались в кузов. Решили сгонять к Спасской заставе и назад.

Ципулин включил первую передачу, отпустил конус и медленно выехал из корпуса. В заводских воротах грузовик фыркнул раз, другой, выпустил из-под себя сизый махорочный дым, пружинно присел на выбоине и, крутнувшись вправо, покатил, покатил вдоль Тюфелева проезда… Управляющий махал ему вслед портфелем и шевелил губами.

Первого гудка Степа Кузяев никогда не слышал. Только сквозь сон.

Первым обычно гудели на «Динамо» за полчаса до восьми. Начинали коротко, сипло, так, будто закопченная динамовская труба со сна прочищала горло, першило у нее, она откашливалась кое-как, чтоб через пятнадцать минут зареветь по-настоящему. От живота. У-у-у-у… пу…

Самый паровитый гудок во всей слободе был, пожалуй, на фабрике Цинделя, на кобыльем дворе. Так эту фабрику называли, потому что работали там одни бабы. Шили «шинеля». У Цинделя гудошные машинисты гудели от души. Следили. И на «Динамо» следили, а на АМО всегда запаздывали, и гудок получался писклявый, тонкий, было в нем стрекотанье, будто битые стекла сыпали на мостовую. В котельной не торопились, тянули за реверс нетвердой рукой, позевывали. Ох, ох, ох… Грехи наши…

За дощатой стеной соседка тетя Маня уже пела песню. Как обычно с утра. «Ах, приведи мне, маменька, а писаря хорошего, — пела соседка, — а писаря хорошего, голова расчесана…»

Гудел примус, и соседи, которым пора было в утреннюю, кашляли и шваркали по полу сапогами.

Второй гудок поплыл над слободой. Опять на разные голоса, сипло, нестройно: начали все вместе, а кончили вразнобой.

— «Голова расчесана, помадами мазана, помадами мазана, а цаловать приказано», — пела тетя Маня. Потом замолчала, стукнула в стену. — Степа! Давай просыпайся! Пора уже.

— Слышу.

— Чего ты слышишь, вставай!

Степа вылез из-под одеяла, опустил ноги на холодный пол.

— Спишь?

— Да не сплю уж! Сапог вон закатился.

Соседка за стеной засмеялась. Посоветовала:

— Ищи, как хлеб ищут.

Стены в бараке были тонкие, все слышно. Когда муж тети Мани, черный, нахохлившийся человек, приходил выпивши, он ругал ее в полный голос.

— Ты фастом перед ним не крути! — кричал.

— Да отстань ты, — говорила тетя Маня, и голос ее при этом был какой-то праздничный.

— Я, Манька, тя учить буду!

— Дык твоя воля… хозяин.

— Что промеж вас было? Сама скажи!

— Не кричи, — говорила тетя Маня ясным шепотом, — люди услышат.

— Я те за Кузяева холку намну!

— Выдь на улицу, — приказал Степе отец. Он был дома. Степа вышел и так до конца и не дослушал в тот раз: почему за него сосед хочет наказать тетю Маню или это так трудно будить его по утрам?

Барак, в котором они жили, был крайним, стоял у самого уреза Москвы-реки, весной вода разливалась под самые окна, на две недели, а то и на месяц затопляло дрова в сараюшках и уборные. Все плыло.

На том берегу высились каменные облезлые лабазы, сараи, церкви, катила Саратовская железная дорога, к ней подступали станционные паровозные задворки, лепились красные фабричные стены с закопченными трубами, а выше шла мощенная булыжником Большая Тульская улица, уставленная домами даниловских зажиточных ломовиков и огородников. Вниз спускались баньки, петлял к наплавному мосту пыльный проселок, осенью и весной раскисавший до полной неузнаваемости.

Снега еще не выпало. Но с утра было свежо. На лужах хрустел лед. В промерзлом воздухе далеко и ясно слышалось, как на том берегу на высоте бьют кувалдой по рельсу.

Степа поднял воротник, шапку нахлобучил поглубже и вприпрыжку побежал в заводскую столовку. Они с отцом имели уговор на утро ничего не варить, не жарить. А когда решали, что надо бы, то все равно съедали все с вечера. К тому же отец третью ночь дома не ночевал. В гараже Степе объяснили, что на заводе аврал, готовят к седьмому ноября подарок трудящимся.

Отец заехал как-то днем, но не к самому бараку, потому что путь к нему имелся только по мосткам, остановил машину на дороге, сам, проваливаясь в грязи, двинул напрямую, передал деньги.

— Кормись, пока меня нет, — сказал. — И гляди, на баловство не траться. — Двинул Степу по плечу. — Твердо стоишь!

— Пап! — крикнул Степа — А ты скоро?

— А вот устроим мировую революцию, тогда вернусь, — засмеялся отец.

И тетя Маня, оказавшаяся на крыльце, тоже засмеялась. Потрепала Степу по голове, предложила:

— Давай, парень, собери, что у вас грязное есть. Я стирку устраиваю.

Степа учился в опытно-показательной школе при заводе «Динамо», учился на слесаря. В нечетные дни занимались в школе теорией, в четные — практикой.

День начинался нечетный, это он вспомнил уже в столовке, допивая третий стакан киселя, а потому можно было не спешить, занятия начинались с девяти.

Слесарная школа, в которой он учился, занимала два помещения. Одно находилось в гулкой трапезной Симоновского монастыря, там вдоль сводчатых стен стояли верстаки. Монахов давно уже выселили, иконы поснимали, росписи разные закрасили, а какие не сумели, завесили плакатами по технике безопасности, но только машинное масло никак не могло перебить запаха ладана и кислых монастырских щей.

Теорию изучали в маленьком домике на Восточной улице, в ветхом помещении с прогнившими стенами и полами, к тому же отчасти еще и разобранном. Это в топливный голод в двадцать первом году, когда нечем было топить, принялись растаскивать школу на дрова. Как-то ночью нагрянула конная милиция, глядь, а под крышей мужичок сидит, стреху пилит. Ему милиционер с коня: «Слазь, это народное достояние!» А мужичок, шапкой утирая пот: «Я тоже народ…» — «Пилить-то хоть прекрати!» Еле стащили.

Перед началом занятий Степа успел заскочить в гараж. В гараже кипела гаражная суета. Бегали механики, шоферы курили в сторонке, о чем-то хмуро переговариваясь.

— А батя где? — спросил Степа, подлетая к слесарю Абрамову.

— Нет бати. За Ципулиным поехал. Авария там. Сейчас на буксире притащит…

— Подожду.

— Нет уж, давай иди учись. Без сопливых обойдемся, — сказал Абрамов и, сплюнув на пол между ног, выругался. — Это ж надо — выругался, — чтоб так не везло! Кругом двадцать два…

3

В той неведомой книге судеб, на неразрезанных страницах на небеси, где записано, что будет до последнего часа, этому человеку назначалось быть шофером. Шоферюгой. Автомобильным извозчиком. Но он не знал. Другие горизонты открывались перед ним, лучезарные возникали видения, так что он все равно бы не поверил, если б в свое время сказали, как оно будет наперед, как сложится.

Московский бакалейщик Афанасий Ильич Яковлев, по-воскресному нарядный, в брюках «Оксфорд», в лакированных малиновых штиблетах «шимми» стоял у окна и, покачиваясь на носках, через плечо смотрел, как Аглая Федоровна, самая интересная женщина его жизни, острыми маникюрными ножничками срезает с пальца случайную заусеницу.

Он не видел ее целую вечность, соскучился и теперь радовался, что весь день они проведут вместе, а если не возникнет срочных дел — надо позвонить Жмыхову, — он останется у нее еще и на понедельник.

Со времен октябрьского переворота прошло семь лет. Непримиримая решительность семнадцатого года сменилась нэпом, вполне разумной новой экономической политикой. Появился «частный сектор». Кончился военный коммунизм, и, будто по волшебству, по мановению волшебной палочки, пооткрывались мясные, бакалейные, кондитерские лавки. Появились «культурные пивные», где отставные актрисы бывших императорских театров пели под баян заграничные песни о тавернах в шумных портах, о любви миллионеров и апашей, о роковых женщинах с глазами, усталыми от грима и кокаина. «У маленького Джонни холодные ладони и зубы, как миндаль… Та, та, та, та…» Понаехали в Москву колбасники, распахнули двери шляпные ателье и меховые салоны.

В «Аквариуме» и в «Эрмитаже» по вечерам культурно отдыхали москательщики и керосинщики с шумной Сухаревки, бакалейщики с Зацепы, охотнорядские мясники, столешниковские ювелиры, арбатские антиквары и дорогие портнихи французских мод. «Гоп ца-ца, волнует всем сердца… да, да, да…» — пели. Вышли на улицу культурные женщины в мехах, в бриллиантах. Слава тебе, господи, большевики взялись за ум! Да уж и пора.

Официально Афанасий Ильич занимался бакалейной торговлей. Имел патент, платил налоги, но было у него еще одно дело. Основное. Хотя кто знал о том основном? Никто! Никто, кроме него самого и Аглаи Федоровны.

Аглая Федоровна Крафт, бывшая полковничиха, бывшая столбовая дворянка, урожденная Собакина, жила в Сокольниках, он называл ее «ваше сиятельство». Она смеялась, показывая мелкие белые зубы, похожие на речной жемчуг. Одна золотая коронка у нее была и смотрелась очень пикантно.

Каждое воскресенье Афанасий Ильич ездил в Сокольники с шоколадом, с цветами, летом — с портвейном и кахетинским, зимой — с коньяком и водочкой.

Аглае Федоровне исполнилось тридцать пять. Она была еще очень свежа, коротко стригла волосы, ярко красила губы, курила длинные папиросы «Сафо» и, когда прогуливалась в котиковом манто под руку с Афанасием Ильичом по дорожкам «Эрмитажа» или по Петровке вниз до Рахмановского, на нее заглядывались стоящие мужчины.

Аглая Федоровна в синем шелковом халате с кистью на поясе сидела на диване в гостиной и улыбалась.

— Эгля, — сказал Яковлев, — наш грек ни мычит ни телится. Он просто исчез. И те пятнадцать тысяч тоже исчезли.

— Припугни его, — посоветовала она. — Ты много о нем знаешь. Зачем ему надо, чтоб все это стало известно фининспектору Миронову?

— Темнит он. Надо его культурно попросить.

— Попроси.

Ювелир Константин Папаянаки как-то предложил, Яковлеву совершенно неожиданно и весьма по сходной цене кой-какие золотые вещички. Взял задаток пятнадцать тысяч и растворился в неизвестности. Сгинул, как сквозь землю.

В его мастерской в Столешникове на дверях висел замок, а дома мадам Папаянаки, перепуганная бледная брюнетка с тяжелым пористым носом, отказывалась понимать, что происходит. «Месье Яковлев, уверяю вас, я персонально ничего не знаю. Месье Яковлев…»

Аглая Федоровна полагала, что Папаянаки, коварный грек, выжидает. Судя по всему, меняется политика, большевики должны пойти на уступки частному сектору, деловые люди желают иметь надежные ценности, стоимость которых непрерывно растет. Камни поднялись в цене вдвое, золото тоже. Грек боится продешевить, потому темнит.

Афанасий Ильич не спорил, он верил ей беспредельно. Благодаря ее уму, выдержке, такту и настоящей коммерческой хватке он много раз выходил сухим из сложнейших ситуаций. Нет, Эгля разбиралась в подобных вопросах. Эгля знала, что говорит.

Когда Афанасий Ильич, потеряв всякий интерес к бакалейной своей лавке, занялся другими делами, Эгля решила, что им нужно разъехаться. «Зачем дразнить гусей?»— сказала она. Он согласился. Он сменил квартиру. Жил в перегороженной комнатушке, как скромный совслужащий, счетовод из табачного треста, бухгалтер из конторы губернского пожарного инспектора — смотреть грустно, и опять же, чтоб не дразнить гусей, продал свой авто. «Пежо» у него имелся, славный серый малыш. Не совсем серый, а скорей благородного мышиного цвета, мягкого, как шляпа у английского лорда.

Что взять со скромного частника, бакалейщика с Николо-Песковского переулка? Макаронами он торгует, налогом его задавили. Пожалуйста, пусть агенты МУРа, мало — пусть из ГПУ нагрянут и простукивают стены в засаленных обоях, загаженных клопами еще довоенными. Они ничего не найдут. Он разведет руками и скажет при понятых: «Я чист перед трудовым народом всех стран. Я сам труженик». Сколько раз он мысленно представлял эту сцену.

Это все Эгля! Это она научила его, чем следует заниматься. С некоторых пор Афанасий Ильич скупал бриллианты, золото, старые книги, картины знаменитых мастеров, фарфор, бронзу. Он не собирался заставлять всем этим свое будущее жилище. Дворец на Английской набережной в Питере или особняк на Малой Никитской в Москве. Он реализовывал ценности. Аглая Федоровна свела его с концессионером Уилсом, собирателем русского серебра, орденов и юбилейных медалей. Был еще немец Курт Карлович, будто бы инженер из Бремена. Брал иконы, монастырские книги, любил Серова и Левитана. «Это немного скучно, но добропорядочно», — говорил. Был еще швед, господин Ериксон, англичанин Брейд и мистер Туллер, шотландский лорд, трясущийся над всем этим антиквариатом, как сухоносовский дядя Иван с похмелья. Платил в любой валюте, но всучить ему восемнадцатый век за шестнадцатый бывало почти безнадежно.

Семьдесят тысяч английских фунтов Афанасий Ильич хранил совсем даже не под полом и не в стене своей комнатушки. Доллары, франки, золото царской чеканки — все это лежало до поры в надежном месте, а где именно, знали только он и Аглая Федоровна.

Изменилась бы политика! Дали б послабления и твердые гарантии, он завел бы для начала мелкую фабричонку, заводец скромненький, что-нибудь вроде АМО, не Путиловский, нет. Начал бы по зернышку, как та курочка, а там, глядишь, и другой кус к рукам прибрал. И третий. Он мечтал развернуться, расправить плечи, когда большевики пойдут на уступки. Перед ним возникали неясные воспоминания юности, нечеткие забытые тени. Белый нарядный дом на Якиманке, широкая лестница, застланная красным бобриком, продетым сквозь латунные прутья, скрип перьев в жарко натопленной конторе, германский пулемет на треноге у окна, и женщина из того рассыпавшегося мира гладила теплой рукой его поредевшие, ох, как поредевшие волосы, говорила ласково: «Не волнуйся. Не волнуйся, родной. Ждать недолго. Многое должно измениться». И он верил этой женщине, сделавшей его деловым человеком, пусть тайным, но миллионером, пусть непризнанным, но богатейшим человеком Москвы!

Он готов был подождать год, другой. Ведь он не для того капитал собирал, чтоб в кабаках его тратить и певичек в шампанском купать. Он хотел уважения! Силу свою почувствовать хотел! Чтоб лакеи у дверей. Чтоб в конторе служащие вставали, когда входишь. Чтоб заводы дымили, чтоб паровозы… Его заводы, его паровозы! Эхма… Чтоб ходил к нему в дом певец, крупный талант, бас. И чтоб пел за столом, когда он попросит. «Спой, Феденька». А почему нет? Разве не было в его жизни перемен? Думал ли он в голодном девятнадцатом году, что судьба так щедро наградит его, когда спасал Эглю? Иногда ему казалось, по крайней мере он говорил так, что все это было предначертано и определено свыше. В бога он верил? Нет — в судьбу.

Он рассказывал ей о деревне, о колдунице Тошке, об отце, о морской службе. Вспоминал Цусиму, это совсем не страшно, в его жизни была другая война. И про то он ей рассказывал, как мерз в окопах, как немцы травили его газами, как тяжелая артиллерия его обстреливала. Она слушала, жалела и плакала.

Он был прапорщиком военного времени. Про таких, как он, сложили веселую песенку и распевали повсеместно. Особенно старались господа доподлинные офицеры. Выводили душевно:

А был он раньше дворником, звать его Вало-дья!

А теперь он пра-а-парщик, ваше блага-родье!

В восемнадцатом году вступил в добровольческую армию под белые знамена. На Москву наступал. Отступал потом. Болел тифом, валялся на деревянном диване в гулком вокзальном зале. Терял сознание. Снова приходил в себя. А рядом толкались солдаты, бабы с мешками. Винтовки, чайники, вши… Все в бреду.

Выжил. Опять воевал. Зачем? Почему? «Был он раньше дворником, звать его Вало-дья…» Потом его ранили. Вынесли на руках к своим ночью в дождь. Везли на телеге какие-то мужики. Сдали в лазарет.

Он уже начал выздоравливать, ходил на костылях, поскрипывал тыр-пыр, тыр-пыр, как медведь, ворвалась к ним, — село это было или местечко, он сразу запамятовал, — банда атамана Сковородкина, который со всеми воевал — и с красными, и с белыми, и с немцами. Все живое имел желание под корень порубать. И чтоб она, трава, не росла. Знай наших! Вот он — я, тварь, про себя знаю, но ты у меня пощады в ногах просить будешь. Кровью умоешься.

В малиновых бриджах, в серой смушковой папахе атаман скакал впереди, размахивая кривой саблей. За ним с гиканьем, со свистом неслась братва, кто в чем. «Сдавайси!..»

Первым делом разнесли винный склад. Пустили в расход всех жидов. Обезумевший от страха обыватель попрятался в подвалы. Били стекла, грузили на подводы награбленное, икали с перепоя, стреляли из маузеров в белый свет как в копеечку.

К вечеру добрались до лазарета. С незнакомым офицером, совсем мальчиком, Яковлев спрятался под лестницей в закутке, заставленном госпитальной рухлядью — тюками с бельем, окровавленными матрацами, одеялами, кроватными сетками. Лежал ни жив ни мертв, а наверху, в коридорах и палатах, господ офицеров рубили, как капусту, закалывали штыками, выбрасывали в окна, и на земле добивали ногами. Били сапогами за то, что в гимназиях учился, по утрам ватрушки теплые ел, за то, что с чистыми бабами спал, за то, что лучше нашего думаешь? — выкуси! На тебе, штыком тебе в рот! Давись, гад!

Яковлеву казалось, что он должен сойти с ума, и это просто, и так надо: все кончится. Сейчас он выйдет навстречу смерти, кривляясь и хихикая. И не будет ни боли, ни страха. Берите — и конец! Но обошлось. Ночью банда снялась и в тележном скрипе, с пьяными песнями ушла в степь. «Эх, воля, д-неволя, чужа-а-я судьба…»

В больничных халатах, без документов, без ничего тогда же тронулись они с тем мальчиком на Дон. Офицером он был, драгунским подпоручиком. От усталости, от боли, от страха плакал драгун навзрыд. Афанасий Ильич его успокаивал, перевязывал ему раненую руку и, снимая со зловонной дыры белых червей, успокаивал: «Это до свадьбы заживет. Кость у тебя цела, драгун».

Им повезло. Они наткнулись на казачий разъезд. Утром цокали в мокром тумане копыта, голоса совсем далеко слышались, и вдруг выплыла на них лошадиная морда. И — надо ж такому! Офицер наклонился в высоком седле, признал: «Карташев, да это, никак, ты!»

Их тут же доставили в штаб. Толстый генерал в мятом английском френче без орденов, с золотой часовой цепочкой из кармана в карман, приказал прежде всего накормить. И вышел, чтоб не видеть, как они едят, как рвут хлеб, как спазм сжимает голодное горло.

Их обули, одели, выписали документы. Оружие дали. Офицеры устроили им ужин с самогоном тут же в штабе, размещавшемся в галантерейной разоренной лавке.

Хозяева, наверное, жили наверху, а внизу на пыльных полках валялись пустые коробки, пахло мылом и калошами. Сбежали хозяева. Пока накрывали, Афанасий Ильич постоял у конторки, за которой в торговые дни старший приказчик вел записи, и заметил в стене медную пластинку с двумя крючками, будто для того сделанными, чтоб зонтики на них вешать или трости. Усмехнулся невесело. Вспомнил: точно такая же хитрая штука была у воровского купца Болотова, хвастался, когда отец торговал у него мыловаренный заводец.

— Господа! Господа, — кричал юный подпоручик, уже здорово охмелевший. — Господа, мы еще вступим в Москву! Всех большевиков на фонари!

— На фонари! — гудели офицеры.

— Морем крови зальем!

— Нет, господа, всех вешать стоит ли? Пусть вину определяют военно-полевые суды.

— Гражданская война и суд? Да вы о чем, штаб-ротмистр?

— Зачем бояться крови? Зачем, господа? Я, право, в затруднении, но мы офицеры, здесь нет дам. Мужчина рождается в крови. С кровью к нему приходит любовь. В поту и в крови находит он хлеб насущный для себя, для своей женщины и своих детей. В крови нынче встает слава отечества поруганного и проданного. Так нам ли бояться крови?

«Устал я от крови», — думал Афанасий Ильич, а друг подпоручик, мальчишка, плакса, пьяненький совсем, веселился. Он уже все забыл. Банду и белых червей, жравших его живое мясо. Вот она, молодость, все забыл! Он уже был доволен собой и жизнью, данной до без конца. Офицеры смотрели на него как на героя, и он, картинно подбоченясь, поднимал граненый стакан с желтым самогоном.

«Глупый мальчик. Совсем дурачок», — думал Яковлев, и в мыслях был уже возле конторки, возле той медной пластинки с двумя крючками. Скорей бы спать легли! Скорей уж…

Карташев, охмелев, запел срывающимся тенорком марш драгунского Каргопольского полка, драгуны и господа офицеры подтянули:

Когда войска Наполеона

Пришли из западных сторон, — раз, два! —

Был авангард Багратиона

Судьбой на гибель обречен. Обречен!

Был, был… Все было. И Яковлев начал подпевать, хмель ему в голову ударил или просто слова знакомые… Отца вспомнил, Тарутино, застолья отцовские.

Бой закипал и продолжался

Все горячей и горячей. Горячей!

Людскою кровью напитался,

— Раз, два! сомкни ряды! —

Краснел шенграбенский ручей.

И ручей был, и Багратион был. Все было. Все было, и кончилось все… А жить надо.

Спать легли поздно. Афанасий Ильич дождался, когда все заснут, оделся и с сапогами в руках, чтоб не греметь, босиком тихонечко спустился вниз.

В пыльном окне желтым светом наливалась луна, качались мокрые тополиные ветки. На крыльце зевал часовой, постукивал прикладом по деревяшке. Тишина стояла. бесконечная, до рассвета далеко.

Он подошел к стене, взялся за крючки на медной пластинке, нажал. Не сразу, но пластинка поддалась, без скрипа отошла в сторону. Оглянулся, сунул трясущуюся руку в открывавшуюся нишу и обомлел. Он не ожидал, что найдет так много! На ощупь много!

Деньги там же, в лавке, рассовал по карманам. Ассигнации отдельно, золото отдельно. Все колечки, сережки, перстенечки ссыпал в кисет. Странный тот был хозяин, если держал в лавке такое. Чудак. Ну да, может, просто убрать не успел…

Надо было решаться. Афанасий Ильич прислушался. Офицеры спали. Было тихо. Лестница, ведущая наверх, лунно светилась резким изломом. Обулся. Распахнул окно. Решил, если что — скажу упился.

Утром он уже был далеко. Он шел на Москву.

В неведомой закопченной деревне на золото — это кому ж сказать! — купил армяк и валенки: зима приближалась, пока он шел. И чем ближе было до Москвы, тем холодней становилось в природе и теплей на душе. Все чаще и чаще вспоминал Тошку, думал, мотая головой, ждет небось, проскучилась, теплая.

Ему хотелось тихой жизни, детей. В бане попариться хотелось до жути и, завернувшись в простыню, выпростав босые ноги, пить пиво. Утирать губы. Он ведь о том не знал, что в Москве его не ждут. И другой там утешитель в его доме, младший сынок Бориса Ильича, хозяина трактира «Золотое место».

Всего тех братьев было четверо. Все вчетвером и навалились на него. А она стояла в двери, как в раме, далекая, безучастная, только с постели поднятая. Уж к ночи время поворачивало, когда он пришел. Собаки по дворам лаяли. Ветер гулял по крышам.

С ног свалили сразу. Здоровые ребята. Тут же на крыльце порешить хотели. Шипели: «У, гад! У, сука! Убью, гада…» А ведь он же не в чужой, в свой дом вернулся.

Били его, а он боли не чувствовал. Смотрел на нее. И мысль была, что ж ты за сволочь такая, Тоша, что ж ты за подлая тварь, если рукой не двинешь. Не крикнешь?

Младшенький Сеня, тупой битюжок, особо расхрабрился при братьях и, подрожав в возбужденье, ногой ему сунул. Ногой. На вот! Это его и отрезвило. Вскочил, выдернул из-за пазухи браунинг. Хоть и военного времени, но прапорщик, научили кой-чему! Хороший был у него шпалер, перекинул в руке.

Братья попятились.

— Стой, — прохрипел, — стрелять по одному буду.

И перестрелял бы всех! Но она не попятилась, не охнула, не вздрогнула даже, когда блеснула в его руке вороненая сталь. Она как стояла, так и продолжала стоять в дверях. И не было у нее ни испуга, ни удивления. Какую же силу она имела над ним и как была уверена в этой своей силе!

Младшенького очень хотелось порешить. За ножонку за его. Еле сдержался. Но поставил на колени и валенок ему к морде: «Лижи!» И тот лизнул раз, другой. И зализал быстро, быстро, как кутенок. Жить хотел. «А ну давай живей, гаденыш!» Чтоб в жизни ты разбирался, тварь тупая! Ну да радости от того лизанья не вышло никакой. Ни тогда, ни после, в утешенье. Отпихнул в сторону, как куль с дерьмом. «Эх, Тоша, Тоша…» — только и сказал. И ушел.

Устроился у Яшки Жмыхова. Тот встретил как отца родного. Бельишко свое кинул стираное, баретки, чаек сахарином подсластил, на следующий же день привел старого марьинского печатника, рисовальщика фальшивых паспортов и видов на жительство, тот сделал Афанасию Ильичу все высшим сортом, от денег отказался. «Чего с тебя взять, живи на здоровьице. Все мы ныне пролетарии. Да здравствует товарищ Калинин! Хотишь, за него распишусь?» Научился уже!

Новую жизнь начинал Афанасий Ильич, гражданин Яковлев на Марьинском рынке. Начинал как надо.

Весь рынок был обнесен деревянным забором, и ворота стояли. Сторож их на ночь замыкал. Так вот в одну ночь весь забор тот исчез до последнего столбика, точно не было вовсе. В МУРе только диву давались: ну шалят же в Марьиной роще!

Из ворованных досок сколотил себе будку, окантовал железом. Что осталось, обменял на кожевенный товар — тогда лес в цене был — и начал заниматься сапожным ремеслом. Сапожники всегда нужны, что в царское, что в советское время, — начистим, наблистим, затянем, подтянем, подметки оторвем. Песенка.

На рынке и встретил он Аглаю Федоровну. Зимой это было. Затемно, рынок уже гудел. Прибывали хлебные торгаши, и в мясных рядах, откуда несло, как из нужника, начинали торговать студнем из костей.

Появился контуженый телефонист Федя. Мотался сонный между рядами в рваной шинели, без шапки.

— Федь! — кричали ему торговки-сахаринщицы. — Федь, колбаски хотишь?

— Колбаски? — вздрагивал Федя, замирая, подносил к уху кулак. — Живот! — кричал. — Живот, колбаски хотишь? Кто говорит? Федя говорит… Даю отбой! — и вешал трубку.

Сахаринщицы хохотали, стучали по прилавку.

Он никогда над Федей не смеялся. Думал, и я таким мог бы в самый раз, если б тогда из-под лестницы в лазарете вылез на ватных ногах.

Светало. Падал снежок. У новых некрашеных ворот ходил взад-вперед дежурный милиционер. И вдруг услышал Яковлев совсем рядом тонкий голосок:

— Лориган, Коти… Лориган, Коти…

Оглянулся, увидел женщину явно из бывших. Шубка на ней была поношенная и серый крестьянский платок.

— Лориган, Коти…

— Чего меняешь? — спросил. Тогда не продавали, меняли.

— Духи.

— Нам не надо. Нашла товар, барыня.

— Лориган, Коти…

Афанасий Ильич сидел на порожке своей будки, не спеша сучил дратву, подшивал заказчику валенки. Жизнь у него почти что наладилась. Он уже и знакомства нужные завел, и краденое потихоньку скупал, жратва появилась, начал подкармливать голодных Яшкиных детишек.

Вечером закрывал будку, а та в вытертой шубке все еще ходила по рынку.

— Лориган, Коти…

— Тебя как зовут? — спросил, откидывая пальто и надежно укладывая ключ в карман.

— Аглая Федоровна.

— Выходит, весь день без почина.

— Выходит, так.

— Кушать хочешь?

— Хочу, — сказала и глаз не подняла,

— Идем со мной. Чего так мерзнуть…

Он привел ее к себе, поставил вареной картошки и хлеба. Сам отвернулся, вспомнил того толстого генерала. Вышел. В дверях сказал:

— Давай наворачивай. Я сейчас… — И, когда вернулся, она уже прибрала на столе, сидела, грела над печкой озябшие руки. Пальцы у нее были длинные, гонкие. Сразу видно, дворянские пальчики, голубая кровь. Бриллиантики да изумрудики растеряли, а жрать-то оно всем хочется, что белая кость, что черная…

— Спасибо.

— Пожалуйста вам.

Уходить из тепла на мороз она не спешила, но и не заискивала перед ним и расплачиваться никак не собиралась, сидела молча, смотрела на него без страха, будто он и должен был ее кормить так вот за спасибо.

— Где живешь, Аглая?

— Где придется. У знакомых живу. Когда у кого.

— Не сладко.

Ее мужа, полковника, убили еще в шестнадцатом в Карпатах, она рассказала. Сама жила в Петрограде. В Москве задержалась случайно, приехала с подругой, тоже офицерской вдовой, вместе хотели пробираться на юг — к своим. Подруга заболела тифом.

Он постелил ей у печки. Отдал свою подушку, одеяло, сказал: «Стелись», — и вышел помыть посуду.

Когда вернулся, она рванула одеяло на плечи, охнула.

— Ну, Аглая, это ты очень зря… Я других апартаментов не имею. А что касаемо тебя, приставать не буду. Лягу вон в сторонку, шутки с вашей стороны…

Лег в углу на пол. Задул лампу. Тук, тук, тук стучали часы. И сердце вдруг застучало. Тук, тук, тук…

— Спите, Аглая, я ведь не из тех, знаете, кто за котлету под юбку лезет.

Она ответила не сразу. Он уже засыпал, когда услышал:

— Дома меня называли Эглей.

Так вот и стали они жить вместе. И было им хорошо. Она все умела. Топить печку, «буржуйка» у него стояла, в самом деле буржуйская роскошь, железный бак с дверцей для дров и труба в окно, три колена для тепла.

Дрова все попадались сырые, промерзлые, ни огня, ни тепла. Дым глаза ест. Утро серое встает над Москвой. Снега на весь мир. Холодно. Неприютно. Из всех щелей сквозит. Поди-ка растопи. А она умела. Раз, два — и готово. Золотые руки у женщины. Быстрые, ловкие. Кто научил ее варить суп из селедки, жарить картошку на воде? Он спрашивал:

— Где сподобилась?

Она отвечала:

— В пансионе.

Другая бы рыдала неутешно денно и нощно навзрыд, вспоминая через слово прежнюю жизнь, а эта хоть бы что. Стирает, шьет, пол скребет, стены белит, травит клопов почем зря. Не маменька же ей все это показала, не муж полковник приучал.

— Ваше сиятельство, откуда это в тебе?

Она мыла пол, поправила мокрой рукой волосы, чтоб в глаза не лезли.

— Афанасий Ильич, русские бабы везде одинаковые. Что в дворянстве, что в крестьянстве. На женщинах Россия держится. Мужчины у нас, не в обиду вам сказано, по большей части непутевые.

— Ловко руки у тебя пришиты, а говоришь — благородная.

— Обманываю, Афанасий Ильич. Лгу за кусок хлеба.

— Ну зачем так, — он растрогался, — кто ж попрекает…

И вот теперь она жила в Сокольниках, в собственном домике, учила детей ответственных работников музыке и хорошим манерам, а он приезжал к ней по выходным на трамвае. Опять же, чтоб не травить гусей. В будни они встречались в других местах.

— Сдается мне, грек Папаянаки таким же макаром, как у меня, взял деньги у Федюшова и у Киссельгофов и хочет, подлец, слинять. Как сон, как утренний туман, чтоб, значит, с концами.

— Главное, ты не нервничай, давай подумаем, что можно предпринять. Это ведь как на войне. Купец тот же воин.

Вспомнили о прошлогоднем деле со взятками в Моссельпроме. Там Папаянаки проходил свидетелем. Свидетелем и только, но если бы следствие получило кой-какие материалы, которыми располагал Афанасий Ильич, коварный грек незамедлительно загремел бы на Соловки. Это в лучшем случае.

— Объясни его супруге, что, обидевшись, ты не совладаешь с собой и сможешь поставить в известность заинтересованную сторону, — посоветовала Аглая Федоровна. — Это, конечно, не симпатично, но пятнадцать тысяч — достаточная сумма, чтоб пойти на такой шаг.

— Подлый мужик!

— Коммерция. Свои законы. Но ты не нервничай. Многое должно измениться. Ты еще меня вспомнишь, быть тебе, Афоня, директором-распорядителем Ново-Московского купеческого банка. Хочешь? Дарю. Большевики должны пойти на уступки.

— Когда, Глаш? Когда? Твоими бы устами.

— Может, уже в этом году, — сказала она весело. — Возьмут да объявят новый декрет к седьмому ноября. Четыре дня осталось. Сегодня какое? У них все разваливается. А людей кормить, одевать, обувать надо, возить, лечить…

— Ты ведь, как оно по логике смотришь.

— А почему нет? Восстановить ничего не могут.

— Если так, четыре дня осталось…

— Больше ждали.

4

Если бы за рулем сидел не Ципулин, а другой кто-нибудь, получилось бы гораздо хуже. Но Ципулин, бывший начтех автороты, несмотря на усталость, за какую-то секунду, до того, как понять, почувствовал инженерным нутром, что с машиной неладное, и инстинктивно, не убирая скорости, — на нейтраль ни-ни! — мягонько нажал на тормоза. А как нажал, тут его и понесло.

Лопнул шаровой палец рулевого управления, грузовик вильнул в сторону. Сборщиков, стоявших в кузове, свалило с ног. Никто не пострадал. Схватили оказавшегося рядом сонного извозчика, велели гнать на завод. «Выручай, дядя!»

Управляющий Георгий Никитич в это время спал в своем кабинете. Лежал на диване, накрывшись драповым пальто, и посапывал, как маневровый на малых парах.

Сапоги он стянул, байковые портяночки навернул по-солдатски на голенища, чтоб просохли, только прилег, подоткнув пальто, тут-то и началось:

— Георгий Никитич! Товарищ управляющий, авария!

— Авария!

Королев сел, скинул на пол босые ноги, глядел ошалело.

— Георгий Никитич, все живы, но вот автомобиль…

— Макаровский уехал? — спросил управляющий.

— В заводе.

— Сюда его ко мне. Машину на буксире доставить. — И встал. — Где машина?

— Уже везут. Кузяев поехал. У Спасской…

Водой из графина Георгий Никитич сполоснул лицо, вытер носовым платком, лужу на полу растер ногой, черным хромовым сапогом, сел за стол. Готов.

Стол был широкий, черного дерева, не стол — плацкарта. Георгий Никитич давно собирался его сменить, но все руки не доходили до стола. Он завхозу жаловался, вся обстановка в кабинете сильно его раздражала. Диван, обшитый черной кожей, кресла тоже кожаные — и сидеть-то в них холодно, и смотреть-то нерадостно. Шкафы, стулья — все черного колера. На столе пудовый бронзовый прибор, из него при хозяйском подходе вкладыши под коленвал точить. С жиру бесились, буржуи, мать их в ружье!

Вошел Макаровский с глазами, красными от бессонницы.

— Сергей Осипович, чего там? Как понимать?

— Глупости, шаровой палец. Всю партию сейчас переделаем. Это не составит труда.

— Сколько ж можно, то нос, то фост!

— А вы как хотели?

— А я порядка хочу!

И тут сдали нервы у Георгия Никитича, шарахнул на стол револьвер. Не надо бы, конечно, грозить Макаровскому, но уж так получилось. Под горячую руку.

— Я тя научу свободу любить! Это не на Рябушинских работать!

Макаровский и бровью не повел. Сел в кресло. Закинул ногу на ногу.

— Георгий Никитич, вы эту игрушку уберите. Человек я нервный и очень сильно пуганный. И мой вам совет, бросьте свои партизанские привычки.

— Я те брошу! Я тебе так брошу! Я вам покажу…

— На «вы» перешли, это уже хорошо. Вот так и надо, — продолжал Макаровский как ни в чем не бывало. — Автомобиль — сложная машина, его мало построить, его еще надо довести до кондиции.

Управляющий двинул кулаком по столу. Раз, другой. Но уже ясно было, что остывает.

— Ладно, — сказал, — вы меня, одним словом, Сергей Осипович, простите, я ведь тоже, как это сказать, человек. Ну, что ж это происходит! Ну, что ж это такое! Сколько ждать еще можно?

— Все готово. Теперь только терпение.

В механосборочном на козлах уже собирали вторую машину, а рядом с ней третью. До седьмого ноября оставалось четыре дня. Четыре.

Десятый грузовик закончили шестого ночью. Окрасили в красный цвет революции, поставили сушить. К утру он обсох, но был липким, когда до него дотрагивались, на красной эмали оставались следы.

Все десять машин выстроили в ряд. Гудели моторы, из выхлопных труб вырывались клубы серого дыма. Пели шестерни в коробках передач. Шоферы ходили вокруг машин. Подкачивали баллоны, ставили зажигание.

— Ну, тронулись! — распорядился управляющий. — По машинам! Давай, давай!

Колонна двинулась. Соблюдая дистанцию, выкатились из заводских ворот. За рулем головного грузовика сидел инженер Ципулин — гордый, красивый, в черных перчатках с крагами. Куртка на нем была кожаная, блестящая, а брючки старенькие, но кто заметит, когда сидишь. Встречный ветер рвал кумачовое полотнище, прикрепленное по борту толевыми гвоздочками: «Рабочий-хозяин строит автопромышленность, которой не было у капиталиста-хозяина!» Ципулин! Эх, Ципулин, красный герой, сердце сейчас вырвется из груди.

Когда въезжали на Красную площадь, оркестр в длинных кавалерийских шинелях, блеснув медью, заиграл было «Встречный марш», но звуки марша тут же и потонули в рокоте моторов, в нескончаемом «ура!» и «даешь!».

Грузовики были красные, как знамя. И даже еще красней. Наши грузовики.

— Да здравствуют советские рабочие!

— Ура!!!

— Да здравствует товарищ Ципулин!

Вся амовская колонна, все те слесаря, токаря, литейщики, кузнецы, обойщики, сверловщики, инженеры и служащие конторы: счетоводы, бухгалтеры, курьеры — все, кто гордо ехал на десяти красных грузовиках, и те, кто поспевал следом, потому что на всех — куда там! — места не хватило, запели «Вихри враждебные».

Вихри враждебные веют над нами,

Темные силы нас злобно гнетут…

Управляющий Георгий Никитич с глазами, полными слез, с учащенным сердцебиением от восторга и радости, его охвативших, пел вместе со всеми, и ему казалось, что над площадью из всех голосов громче всех поднимается его голос, забирает вверх к куполам Василия Блаженного и скачет в четком ритме по зубцам кремлевской стены, как по клавишам.

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело…

Расцеловав всех, кто оказался рядом, Георгий Никитич уже за Каменным мостом сел в свой «протос» и разрыдался. Сдали нервы. Кузяев опустил боковое стекло.

— Никитич, ты это… ну… успокойся… Никитич… Ладно.

— Ой, Петя, сил нет… До какого же счастья дожил…

А между тем в заводской столовой, украшенной флагами и портретами вождей мирового пролетариата, готовились к торжественному собранию и ждали гостей из ВСНХ, Моссовета, ЦУГАЗа, Металлургтреста, Госбанка… Ждали делегаций от «Динамо», «Серпа и молота», «Красного пролетария».

Пусть буржуй пузырится.

Коминтерн все ширится,

СССР крепчает и к борьбе зовет, —

пели заводские синеблузники, маршируя по сцене под баян. И весь зал подпевал:

Покраснел китаец, покраснел индус,

Я, говорит, хозяина эх больше не боюсь!

У заводской проходной возле десяти красных грузовиков шумела, двигалась толпа, и в ртутной глубине автомобильных фонарей отражались возбужденные лица, головы, спины.

Вспоминали события дня. На Театральной площади, возле здания Автоклуба, когда колонна остановилась, чтобы проверить моторы и подождать отставшую машину, к ним вышли работники клуба и его старые члены, еще с дореволюционным стажем. Начались вопросы, и удивление было чрезвычайное.

— Один дядёк грузовик наш со всех сторон обошел, все клейма осмотрел, ажно под картер заднего моста подлец, гриб старый, и все не верит, что наши машины! «Какого, — спрашивает, — завода?» — «С АМО!» — «АМО, — твердит, — машин не выпускает». А вот и ваша ошибочка в полном понимании проблемы, чтобы в другой раз не допытывался, неужто сами сделали. Сами!

— Чего один! Считай, каждый спрашивал!

— Шоферам почет! Товарищ Ципулин, сядьте за штурвал, покрасуйтесь, а мы поглядим. «Ура!» крикнем.

— Да здравствует товарищ Ципулин!

— Ура! Ура!..

5

В судьбе не всякого инженера бывает свой звездный час. Это даже и непонятно, где отмеряется, кому, за заслуги, за услуги, за выслугу лет, трудом, восторгом, интуицией зарабатывается? А разве не важно еще и вовремя поспеть, когда притихло все в смиренном ожидании, а ты вот он я!

Олег Николаевич Булыков считал себя удачливым человеком, у него все хорошо в общем-то складывалось, но звездного часа, так, чтоб потом всю жизнь взахлеб, будто крылья за спиной и хруст перьев и непроходящее ощущение, что не зря прожито, у него не было, он это про себя знал и, надо сказать, не очень огорчался: современный человек, на кого жаловаться? кого винить? На общем фоне он был из молодых, да ранний, лучше многих, а то мы про других не знаем, кто чего стоит. Он делал свое дело и старался думать, что хорошо.

Однажды попался ему в руки иностранный журнал на английском языке, и он, забравшись в холодную постель, углубился в чтение. Было это в Японии, куда ездил он по своим автомобильным делам, в гостиничном номере, наполненном неживым кондиционированным воздухом и запахом лимонного (грейпфрутового?) аэрозоля, которым, он видел, две горничные в цветных кимоно фукали на стены и в потолок. Он шел по длинному коридору и видел, как работали эти две трудящиеся японки, обычные женщины, только обе в кимоно. Одна катила пылесос, включала в штепсель у двери и начинала швабрить пол, вторая, которая толкала следом тележку с бельем, стелила постель, вытирала пыль с подоконника, со стола, ставила на место пуфик, — в каждом номере один и тот же пуфик, — затем обе разом кончали свое дело и, выходя, фукали из пластмассовых баллончиков одна влево вниз, другая вправо вверх — и пошли дальше. Работали, как на конвейере. Красиво работали, но это так, к слову.

Булыков погасил верхний свет, включил настенную лампочку, освещавшую ровно журнальную страницу и больше ничего, и принялся читать. У него была многолетняя привычка читать на ночь. Каждый вечер сорок пять английских минут перед сном, чтоб не забывать язык англосаксов. В этом плане он держал себя в строгости, никаких поблажек не допускал, литературу выбирал подходящую, и журнал, разумеется, был технический, посвященный общим проблемам машиностроения. Но редакция наряду с серьезными статьями посчитала возможным поместить тест, для того, чтобы каждый читатель при желании мог бы выяснить иерархию своих потребностей. Вот так. Булыков потянулся, взял с пуфика шариковую ручку, приступил к выяснению. Там был ряд вопросов, и за каждый ответ полагалось то или иное количество очков. Все они складывались, и по сумме на следующей странице можно было получить ответ.

Олег Николаевич узнал, что его физиологические потребности — пища, отдых и так далее удовлетворяются на 85 процентов. Потребность в сопричастности, то есть в привязанности и любви, стыдно сказать, — на 50, это его в первый момент обескуражило; потребность в уважении, которая складывается из самоуважения и знаков внимания со стороны окружающих, — на 45 процентов, потребность же в самоосуществлении — на 15 процентов. Ему стало обидно. Он было даже к словарю потянулся, потому что подумал, что не так что-то перевел, столь низкий показатель его не устраивал, но нет, все точно. Он самоосуществился только на 15 процентов, однако, окончательно сложив все показатели, Олег Николаевич узнал, что относится к разряду людей в высшей степени благополучных. Все у него хорошо. Все в порядке, обычная норма осуществления — 5 процентов. Он превышал средний уровень втрое!

Вот так вот, неожиданно узнав про себя столь сокровенные вещи, Булыков посчитал возможным дать себе поблажку: там еще пятнадцать английских минут оставалось, позевал, развел руками и, кинув журнал на пол, выключил свет. В конце концов гениальные люди иногда могут позволить себе маленькие слабости. Журнал так и остался валяться на полу, наверное, те японки подняли его утром, но Булыков, вернувшись домой, помнил, что по тесту у него все благополучно. У него все хорошо. Умный ему попался тест, строго научный, сразу и видно.

Самолет прилетел в Москву поздно ночью, а потому, проснувшись в двенадцатом часу дня в пустой квартире, наполненной ярким солнечным светом и тишиной: дети в школе, жена на службе, Олег Николаевич разрешил себе не пойти в институт. Нет, он, конечно, позвонил Каурову, еле его нашел, поинтересовался, как обстановка, какие новости, рассказал, что полет прошел вполне благополучно, он, чертовски усталый, сейчас будет принимать душ, бриться, чиститься, затем пожрет чего-нибудь по-русски, но обязательно без риса и без рыбы.

— Надоело? — спросил Кауров.

— Да нет. За десять-то дней? Ничего. Я из принципа.

— Принципы у вас любопытные.

— А как же! Я вам, дядя Толя, такого порасскажу! Я «дайхатсушараду» видел. Рабочий объем девятьсот восемьдесят шесть кубиков, трехцилиндровый. Самый маленький серийно выпускаемый дизель.

— Отдыхайте. Потом расскажете. Интересная штука. Я читал.

— Тридцать семь лошадок.

— Двадцать семь киловатт, — тут же уточнил Кауров.

Булыков залез под душ. У него метода была: минуту вода ледяная, потом две минуты — почти кипяток, потом снова — ледяная, потом снова — кипяток, и так десять минут, после чего холодный пол в ванной кажется раскаленным. Он растерся жестким махровым полотенцем с изображением красномордого человечка в морской фуражке. Полотенце называлось — боцман Боб в память о незабываемой песне молодости: «В дверях стояла вся в смущенье Мэри, а рядом с ней — пузатый боцман Боб». Полотенце выдавалось в исключительных случаях, потому что жена Булыкова Лена любила порядок в танковых войсках, она родилась и выросла в семье военнослужащего и говорила мужу: «Я сегодня, Олежек, вышла на улицу без головного убора, и в самый раз дождь!» С Леной было легко и надежно.

Заглянул в холодильник. Там в большой эмалированной кастрюле стыл рыбный суп из консервированной сайры и на сковородке рядом — котлеты, двенадцать штук на пуд, с рисовой, круто сваренной кашей. Олег Николаевич принципиально ни к чему этому не притронулся. Хмыкнул. Заварил себе черного кофе, сготовил яичницу с помидорами. Позавтракал. Затем, воровато оглянувшись, набрал номер своей приятельницы, пианистки Наташи, женщины нервной, непростой. Когда-то что-то у них было, все на нерве, со слезами, с истериками, с телефонными звонками среди ночи, но тому много лет прошло, так что Олегу Николаевичу самому было неясно — то ли он хочет продолжения прежних отношений, то ли его устраивает то, что есть: понимание права каждого на свою, личную жизнь, уважение друг к другу и подчеркнутая корректность с глубоким мучительным подтекстом. Все осложнялось тем, что Наташа была интересной женщиной — тонкая брюнетка, вся на винте, чужая, красивая, именно такая, какую и положено иметь в приятельницах молодому, преуспевающему мужчине, — это Булыков четко разложил на составляющие. К тому же Наташа часто меняла место работы и мужей, и Булыков чувствовал свою ответственность. «Я тебя в хорошие руки должен передать», — говорил строго. Такой еще был аргумент.

Наташа оказалась дома.

— Добрый день, — сказал Булыков вкрадчиво, — я вернулся, солнышко мое.

— Здравствуй, месяц ясный. Как съездилось?

— Слеталось, уточняю. Отлично. Ты меня ждешь?

— Разумеется.

— Я приду, ожидай. Мне не терпится обнять тебя.

— У меня сейчас урок, ученик. Это час. Затем дай приготовиться, я давно тебя не видела. Ты, наверное, похудел? Тебя кормить?

— Похудел не очень. Но красив по-прежнему и элегантен, как… ну я не знаю кто. Да, про ученика твоего я слышал? Сколько ему? Сорок, пятьдесят? Женат? Дети?

— Оставь, это мальчик из Гнесинского.

— Будь осторожна. Особенно с мальчиками сейчас надо быть осторожней: знаешь какие оболтусы. Ты сказала: мальчик, у меня сердце оборвалось.

— Значит, я жду, — засмеялась Наташа. — Но ты еще позвони, когда будешь выходить. Или внизу, из будки.

— Вас понял.

— Чао, милый.

День выдался теплый, солнечный. Уже чувствовалось приближение осени, какая-то завороженная тишина возникала на каждом шагу, то деревом, вовсю желтевшей во дворе, то стриженым газоном у Никитских, заметно повытершимся, полысевшим, и вроде бы холодно было в тени, зябко по-осеннему, но глаза слепли, а на душе поднималась тихая благодать. Очень, между прочим, самодовольная, умиротворяющая. Опасная. Булыков в японском сногсшибательном костюме двигался неспешной походкой в сторону площади Восстания, где за высотным домом в старинном белом особнячке, давно предназначенном на слом, жила Наташа. У нее была уютная двухкомнатная квартирка, чистенькая, спокойная. В одной комнате стоял большой черный рояль, два кресла, старинный, красного дерева секретерчик с перекошенными от времени ящиками и ящичками, набитыми какими-то записками, старыми письмами, чулками, нотными страницами, пуговками, пуговицами, моточками цветной шерсти. Наташа все собиралась навести порядок, но руки у нее никак не доходили. Наташа устраивала личную жизнь, концертировала, выходила замуж, всякий раз за необыкновенных людей, меняла место работы и два раза в день, утром и вечером, прогуливала мерзкую собачонку, пуделя Артемона, к которому Булыков ревновал Наташу.

Солнце сияло совсем по-летнему, но не было ни изнуряющей летней духоты, ни сизого летнего чада над асфальтом. Дышалось легко, бодро. Булыков замечал на себе взгляды девушек и молодых женщин, улица Герцена лежала перед ним, вся ослепшая от осеннего золота. Все вокруг спешили, только он один достойно и не спеша совершал прогулку и как будто даже наблюдал за собой со стороны, как он двигается, элегантный, удачливый доктор наук, позволивший себе (имеющий право позволить) эдакое, почти пустое фланирование. «И праздность вольная, подруга размышлений», — такая при этом стихотворная строчка у него вертелась, забытая и вдруг всплывшая. «Праздность вольная…»

«Все-таки как интересно все устроено в этой жизни, — благодушно думал Булыков. — Главное, иметь в себе бойцовские качества. К этому — трудолюбие и целеустремленность и умение поставить перед собой цель, чтоб двигаться. Да, да, двигаться, не стоять на месте. Главная составляющая в параллелограмме жизненных сил — движение, а все остальное — благополучие, женщины, костюмы и галстуки приходит само собой. Бери, не надо! Делай дело, и все придет».

Он поднял голову, увидел впереди человека, явно лишенного бойцовских качеств. Тот шел вприпрыжку, широко размахивая длинными руками. На нем были обтрепанные брюки и сандалии из кожзаменителя с жестяными пряжками. В руке он держал старый портфель, а на голове у бедолаги боком держалась как-то деформированная летняя шляпа, какие надевают в июле многоопытные корявые в словесности агрономы, дающие интервью корреспондентам телевизионной программы «Время». При всем при том неуклюжий малый, судя по всему, был вполне доволен самим собой. Он даже будто бы что-то напевал под нос. И вдруг Булыкову показалось, что он его знает, где-то видел. В походке возникло что-то знакомое. И едва он подумал об этом, прохожий с портфелем обернулся, Булыков понял, надо немедленно исчезнуть, раствориться: такие встречи не входили в его планы. Внутренне он заметался, но поздно!

— Олежек, — растягивая в улыбке большой прокуренный рот, обрадовался прохожий. — Вот ведь встреча!

— Здорово, Яковлев, — как можно веселей отвечал Булыков, — давненько, давненько я тебя не видел. Как жизнь молодая? Куда пропал? Отчего не зайдешь, не позвонишь?

— Некогда, — просто отвечал Яковлев. — Дела все. Дела.

«Это ж какие у тебя дела?» — подумал Булыков, пожимая твердую руку сокурсника и вовсю стараясь придать своему лицу выражение дружеской оживленности.

— Знаешь, — сказал Яковлев, — я сейчас эксперименты провожу. Из автохозяйства иду, тут рядом. Там у них главный инженер в подлинном смысле слова новатор! Сейчас хотим эксперимент перевести в повседневную практику.

«Еще один рационализатор», — почему-то со злостью подумал Булыков. Небось в карбюраторе одну гайку заменяли и теперь смотрят и друг перед дружкой делают вид, что понимают нечто, над чем другие безуспешно ломают голову.

— Что ж вы там замышляете? — пряча взгляд в сторону, скороговоркой поинтересовался Булыков, чтоб на этом закруглить беседу, хлопнуть друга Витасика по плечу и продолжать движение в заданном направлении. — Революцию в автотранспорте готовите? Бунт машин и шоферов?

— Бунт не бунт, но последствия видятся большие.

Последствия. Провинциальная потребность произносить высокие слова! Ну-ну… Последствия. Уже пора было сказать: «Желаю успеха». Какая-то подспудная неловкость возникала, да и на тротуаре они стояли в узком месте у мастерской по ремонту пишущих машинок, мешая прохожим.

— Топливо меняем, — весело сказал Яковлев. — У нас вместо бензина — водород.

— Это как понимать?

— Буквально. Акт о проведенных испытаниях имеем.

Яковлев пошевелил портфелем.

— Ну вы даете! — сказал Булыков.

Нет, задерживаться надолго не входило в его планы! Стоять на улице с кудлатым чудаком и с серьезным видом беседовать о делах научных — что может быть смешней? Нелепей даже. Он уже должен был приближаться к Наташиному дому. Там, на углу, криво стояла телефонная будка, он всегда звонил оттуда. «Привет, солнышко, с гитарой и в шляпе я здесь на углу». Он две копейки одной монеткой приготовил, положил в пиджак, в набедренный карман рядом с японской забавной штучкой, — белым колечком с круглой жемчужиной, которую он собирался подарить Наташе, и еще в Токио, в отеле, укладывая вещи, отложил в сторону, чтоб Ленка не увидела и не возникло бы лишних разговоров — что такое? кому? — когда она с детьми начнут терзать его багаж, рассматривая, что же привез наш милый папочка.

Странное дело, но Яковлева ничуть не смущало, что рядом с Булыковым выглядит он нелепо, смешно. Он не замечал его костюма, изящно завязанного галстука, брючного ремня с перламутровой пряжкой, шелковых белых носков, зеркальных башмаков. Он забыл, что Булыков доктор наук, диссертацию написал, защитил, Булыков с некоторых пор заведует лабораторией, член ученого совета, специалист, елки-палки, если и не с мировым именем, то все-таки известный. А ты кто, Витасик? Ты хоть объективно можешь себе оценку дать, соразмерить масштабы, признать, что жизнь не сложилась? Пока. Ладно, потом тебе повезет, и если ты этого хочешь — учись! Смотри на некоторых. Я не требую холуйства, но уважай… Признай, что я кое-чего добился. А ты стоишь, улыбаешься во весь рот. Улыбку спрячь, чучело гороховое!

— Значит, вы испытания провели?

— Испытательный пробег, — уточнил Яковлев. — В общем, все удачно, но знаешь, большего хочется, Олежек. Пока это у нас самодеятельность.

— Идем! — сказал Булыков и решительно взял Яковлева за локоть. — Идем, поговорим. Надо!

Через десять минут они сидели в полумраке кафе Дома архитектора. Булыков был завсегдатаем этого учреждения, лицо его примелькалось, и дежурные пропускали молодого доктора наук, видимо, принимая его за преуспевающего архитектора. Он говорил раскатистым своим баритоном: «Добрый вам день». Или: «Добрый вам вечер». Ему улыбались и пропускали.

Яковлев сидел, положив локти на стол и, вертя головой, осматривал помещение. Булыков взял заливного мяса, салат, набрал бутербродов. Ему совсем не хотелось есть, но он был уверен, что Яковлев голоден.

— Ешь, — сказал Булыков. — Жуй давай.

— Я не хочу, — сказал Яковлев.

— Это еще почему? Давай не капризничай. Пей кофе — тонизирует.

— Кофе выпью. Ты прямо как моя жена. Она тоже — ешь да ешь! Спасибо. А мяса не хочу, я тут сыроеденьем начал было заниматься, разумная вещь, Олег, но трудно выдерживается в наших условиях: дома надо сидеть. Ешь морковку, капусту, чувствовать себя будешь прекрасно, голова светлая. Но тогда дома надо сидеть, понимая, какая незадача! Или с собой еду таскать в портфеле.

— Ладно, это все от лукавого, давай про ваши испытания, — поторопил Булыков и с грустью подумал, что Наташа сейчас, одетая, надушенная, ходит по комнате, нетерпеливо поглядывает на часы. Ученик уже давно ушел, Артемон спит, тихо потявкивая во сне, на лестнице чьи-то шаги, и опять не Олег. Может, случилось что, думает она и нервничает.

Яковлев полез под стол, расстегнул свой портфель, вытащил папку с тесемочными завязочками. «Нет, он меня убить хочет!» — подумал Булыков, — принялся сортировать бумаги, чтоб начать по порядку, и, едва войдя в курс дела, едва поняв, о чем идет речь, Олег Николаевич забыл, что опаздывает и совсем недавно были у него другие планы, а Наташа ждет и, наверное, сейчас звонит по всем телефонам, выясняя, не случилось ли с ним чего. Нервная она, конечно. Нервная.

— Собственно, у нас рассматриваются три направления: водородное топливо, топливная аппаратура и вот турбодетандер, который бы можно было установить на какое-то шасси, брать водород из воздуха и за счет скрытой в нем энергии обеспечивать движение. Скажем так.

— Это что, вечный двигатель у вас, что ли?

— Зачем же? Энергия берется со стороны, причем практически в любых количествах. Вот смотри, это я материалы к авторскому свидетельству подготовил. Идею защитить надо. Не в этом дело, разумеется, но и в этом тоже. Мы решаем одну из основных проблем. А может, важнейшую.

— Фантастика!

— Транспорт, Олег, это буквально и фигурально область, без которой нет движения.

«Любопытно. И что же вкладывает в это понятие наш косматый друг», — снисходительно подумал Булыков.

Яковлев между тем, откинувшись на спинку стула, вытянул свои длинные ноги, обутые в коричневый кожзаменитель, улыбался легко, безмятежно. И самое удивительное состояло еще и в том, что он ничего не скрывал! Булыков рассматривал фотографии каких-то непонятных конструкций, грузовиков с газовыми баллонами вместо бензиновых баков, разворачивал сводные таблицы с бесконечными колонками цифр..

— Мне бы второй цикл закончить, а там все ясно будет. Меня дома за чернокнижника какого-то считают, за алхимика, честное слово. Соседи косо глядят.

— Трудно?

— Нелегко. Но интересно, знаешь, у меня жена — тетка мировая, другая бы не вытерпела, а она верит. Она — подруга, и мне с ней легко. Я тебя познакомлю.

— Слушай, Виталька, иди ко мне! Я тему через ученый совет проведу, вставлю в перспективный план, и начнем. Защитишься. Мощное КБ подключим, общественность взбудоражим, нелишнее совсем, три твоих направления сохраним… Три в одном, это ты хорошо разделил.

Яковлев глотнул кофе, улыбнулся.

— Пустое, Олег. Во имя чего и с какой стати я, инженер, начну ломать комедию, кому-то доказывать, что я из себя ученый — кандидат, доктор? Я инженер, я конструктор и этим горжусь. У нас с научными званиями, в инженерной нашей сфере, считаю, не все нормально. Ты на меня не сердись. Ты делом занимаешься, я знаю, — сказал Яковлев, и эта скромная похвала была приятна настолько, что Булыков потупился. Чудеса, и только! — Ну, согласись, во имя чего классный инженер должен доказывать своим коллегам свою классность? Защищаться от кого, от чего? Обеспечивать себе безбедную старость? Просто почетную приставку к имени? Так ведь уже и непочетную, все всё понимают. Знаешь, чтоб другие тебя уважали, надо, чтоб ты сам себя уважал. У меня приятель есть, доцент один, Горкин, слышал? Так вот ты с ним на эту тему поговори. Очень, я скажу, толково выступает. Дело, кричит, надо двигать, а не степени получать. Я этому завету и следую, мне время некогда терять.

— Витаська, один ты этой горы не сдвинешь. И мы не сдвинем. И если еще двадцать институтов приплюсовать — тоже мало будет. Это задача, ну, как бы это выразиться…

— Эпохальная, я понимаю, — как ни в чем не бывало шарахнул Яковлев, закурил едкую сигарету, выпустил дым, при этом довольно долгим взглядом провожая проходящую мимо официантку. Хват! — Это работа для всего человечества.

— Ну, если ты понимаешь, что для всего человечества, двигай к нам! Сейчас у меня места нет, но как выживем бездельника одного…

— Кто ж меня возьмет, простого инженера с улицы? У меня ни степени, ни имени, ведь тот, от кого ты избавиться хочешь, небось ученый. Доктор технаук. Или на худой конец кандидат? Так-то, а? Чего сказать можешь, попал в точку? Нет?

— Это частности, я о другом. Ты понимаешь про себя, что важным делом занят, но ведь те, кто рядом, могут и не понять. Человеческая природа сама по себе мало изменилась с тех пор, когда таких, как ты, признав чернокнижниками или там колдунами, сжигали. Или совсем из современной истории примерчик возьмем — фашизм. Это когда миллионы людей сгоняли в концлагеря — и в крематорий. И кто-то верил, что так надо. Высшая, низшая раса.

— Ты о чем?

— Подожди! Ты вот куришь, хотя знаешь, что никотин — яд, капля никотина убивает лошадь и так далее. Как бороться? Один в поле не воин. Это дружиной надо идтить, армией, широким фронтом. Рассекаешь? Надо союзниками обзапастись, сподвижниками, соратниками. Широкую кампанию готовить. В голос орать и в рельсу бить. Мы сейчас самое ценное, что у нас есть, кислород, жжем, вот ты тут верно пишешь, и подсчет у тебя серьезный, я прикидываю, а мыслишь, как дитя. Нельзя так! Поэт прав, единица — ноль! Единица, понимаешь ли, — вздор. Закон больших цифр — закон времени.

— Я инженер, Олежек, я идею в металл одеваю, это моя задача. А что там вокруг навертят, накрутят философы, то — другая сторона. Давай каждый своим делом заниматься. Я тебе расскажу, мне иногда горько бывает до слез. Я, может, даже плакал, когда идея газового дозатора мне засветила.

— То невидимые миру слезы.

— И ладно. Я идею до реального завершения хочу довести. Я как та кошка, которая ходила сама по себе, я сам по себе, понимаешь? Я работаю один, меня не устраивает, когда от звонка и до звонка. Почему я табель должен вешать, сидеть за столом или за кульманом стоять, когда мне лучше всего думать лежа, такая у меня конституция? Прихоть такая, если хочешь, в данный момент! В рабочее время я предпочитаю размышлять. Вся моя жизнь — рабочее время, верно? Почему меня с бездельником равняют, который рядом, не вставая, сидит. Знаешь, есть задумчивые дураки. Но он на задницу плечист. Так мне его в пример!

— Кто спорит?

— Никто не спорит, а мое начальство этого никак не понимало. Мне замечания делались, что много курю, хожу по коридору. Работать надо! Это меня оскорбляет. Не хочу! Мне надо, чтоб меня уважали.

— Я дам тебе свободное посещение.

— Ты дашь! А потом кто-нибудь найдется, выяснять начнет… Меня тринадцатой зарплаты лишали: я два дня к себе в КБ не показывался, и в приказе пропечатали, что, мол, прогульщик, а то, что я за эти два дня у себя форкамерный двигатель скомпоновал, такая ляля получилась, то как-то в тени осталось. Поди дяде Кирюше объясни, он у нас кадрами ведал, что я один это сделал! В сарае у себя, в Апрелевке.

— Ну, это ты в сердцах. Страшнее зверя нет. Дядя Кирюша… Всегда можно договориться. Это мальчишество с твоей стороны.

— Может, ты и прав, — не сразу согласился Яковлев, он вообще как-то легко соглашался с Булыковым, не сразу, но легко, и Булыков понял, что они дополняют друг друга и вместе им надо работать. Вдвоем!

— Иди ко мне! Я лабораторию получил, я мечтаю, понимаешь, дело поставить как надо. Лентяев хочу вышибить, есть у меня двое. Людку Горбунову взял, она девушка из нашего садика.

— Она девушка толковая, — со вздохом согласился Яковлев и бросил взгляд на Булыкова, а тот, загоревшись, разворачивал широкие планы:

— Каурова Толю переманил. Теперь вот тебя возьму. Везде пишем, от кругозора, от эрудиции и таланта конструкторов, инженеров-машиностроителей зависит уровень создаваемой в стране техники. Наше призвание, высокое призвание — добиваться, чтобы новые машины превосходили лучшие мировые образцы. А какой кругозор, какая эрудиция у Фертикова, сидит у меня такой тип — кандидат, докторскую хотит защищать, зубами клацает. Туп, как грабли, но владеет тремя языками: русским — слабо, иностранным, поскольку кандидатский минимум сдал и справка есть — «хорошо» и блестяще — своим шершавым, которым предыдущему заву все, что можно вылизать, вылизал до полного блеска. Он и мне попробовал было… Теперь бросил, анонимки на меня пишет, а то, думает, я не знаю! Знаю. Видно птицу по полету, молодца — по соплям.

Так они и беседовали в Доме архитектора, сначала позавтракав, потом пообедав, и обоим им было интересно, и оба они понимали, что очень вовремя нашли друг друга. Неожиданно Булыков спохватился, позвонил Наташе.

— Что-нибудь случилось? — шепотом спросила она.

— Переворот.

— Какой переворот?

— Такой вот махонький переворотик в мозгах. Завтра постараюсь объяснить, а сегодня извини, солнышко, полный провал всех планов и светлых надежд.

Потом, много раз возвращаясь к своей этой неожиданной встрече с Яковлевым в светлый день московской осени, такой щедрой на краски, на запахи, на неожиданную, почти застывшую тишину в старинных переулках, по которым шли они к Патриаршим, Булыков вспоминал, что Яковлев рассказывал о своей работе, о своих конструкциях, ничего не скрывая. Он доверял. И это доверие должно было стать главным в их отношениях.

Сели на лавочку. Яковлев расстегнул портфель, дал Булыкову копии чертежей своего дозатора.

— Я его испытывал, мне, вот тут, я пишу в записке, модельные топлива требовались, я их сам изготовлял, марганцовку в аптеке покупал, она годится, так сосед-таксист все допытывался — зачем? И легенды по Апрелевке пошли — мужик-де живет, из семьдесят шестого сам девяносто третий делает. Колонка во дворе.

А потом наступил вечер, и опять они где-то ходили, где-то сидели. Над ними горели окна. Тихо шумели осенние деревья. Проезжали мимо машины, потом они оказались вдруг на трамвайном перекрестке, выяснилось, что они шагают к Марьиной роще, оба этому поудивлялись. Расстались они совсем поздно, расцеловались, это уже на Киевском вокзале, на платформе перед совсем пустой электричкой с окнами, горящими вполнакала.

— Значит, ты дашь знать?

— Все спокойно, старичок. Дыши носом.

— Бумаги мои не потерял?

— С какой стати? Мы это все у тебя слямзим, — неловко пошутил Булыков, и как-то даже гнусно ему стало, но сам виноват. Развел руками.

— Это невозможно. Все со мной, Олежек, — сказал Яковлев.

— Договорильник! Сейчас порядок наведу, и вместе этим самым делом и займемся. Всю лабораторию на твою тему посажу.

Электричка тронулась. Красные кольцевые огни отплыли в темноту, электрический свет ударил на рельсы, на которых только что стоял состав. Булыкова обдало теплым ветром. Ладонью он провел по лицу, и какое-то мерзкое чувство зависти возникло. Засосало. Вот Витаська тихо, спокойно, без суеты настоящую золотую жилу открыл, хорошо ему: живет сам по себе и ни в какие игры не играет, но Олег Николаевич это чувство тогда переборол. Отбросил решительно. Сказал себе — молчать! — и зашагал к выходу в город, где у ступенек на освещенном пятачке у пригородных касс продавали цветы.

На следующий день состоялся разговор с Кауровым. Дядя Толя слушал молча, сопел, при этом на его лице не отразилось никакой тени поспешности, или сомнения, или просто заинтересованности. Он сказал: «Хорошо. Надо посмотреть». И забрал с собой все бумаги, которые передал ему Булыков.

Каурова никак нельзя было назвать торопливым. Он хранил молчание неделю. Затем вдруг его словно прорвало. Это утром случилось. Он поднялся к Булыкову, тяжело опустился в кресло.

— Если мы не возьмем этого парня к себе, оправдания нам не будет! — сказал Кауров, и его всегда спокойное лицо дрогнуло. — Олег Николаевич, вы меня знаете, я просто так слов не кидаю. Так вот, я его расчеты, как мог, проверил, так у него допуски мне не всегда ясные, можно согласиться, можно поспорить, но конструкция его дозатора изумительна! Это ж надо, хитрец какой: хочешь бензин, хочешь газ, система питания одна, и только этот прибор… Немыслимо! Возможны разве что технологические трудности.

— Причем автомобиль запросто работает на бензине, на газе, на любом топливе! И переключение с режима на режим элементарно!

— Все понял. Понял, но не сразу, вначале сомневался. Надо тему через ученый совет провести.

— Тяжелехонько. Предварительно все уже утверждено. Пустых позиций нет.

— А если?

— Вот я тоже думаю: «А если?» Вы меня поддержите?

— Да, — сказал Кауров и пожал Булыкову руку, что показалось им обоим старомодным, но соответствовало величию момента. Они и приблизительно даже не представляли, какие неожиданные трудности, и совсем не технологического характера, возникнут перед ними.

Кауров ушел в лабораторный корпус, а Булыков долго ходил по кабинету, наконец решительно поднял трубку своего кнопочного телефона с памятью на сто номеров, позвонил Самому. Вот так вот сразу!

— Арнольд Суренович, вы бы могли принять меня по весьма важному вопросу?

— Вам немедленно или чуть погодя?

— Немедленно! — сказал Булыков. Конечно, немедленно! Он ничего не хотел откладывать. Он боялся растерять запал. Только немедленно, и никак не иначе! Нельзя терять времени. Он мечтал быть счастливым, как был счастлив инженер Ципулин. Такое бывает раз в жизни, это он чувствовал.

— Хорошо. Очень рад буду вас видеть у себя сегодня ровно в три часа пополудни, — устало сказал Сам и мягко повесил трубку.

6

— Да здравствует товарищ Ципулин! — неслось со всех сторон.

— Ура! Ура…

— Подсади, братва, героя труда!

— Да что вы, что вы, товарищи, — смущенно отнекивался Ципулин, и розовая краска заливала его прекрасное лицо. — Я, я, право… Я понимаю… Но не я один машины строил.

Парень в морском бушлате, шумный, веселый по поводу пролетарского праздника, ударил чечеткой: «Эх, яблочко, да на тарелочке, два матроса подрались за одной девочки…» Ему замахали: «Давай другую».

А в столовой на только что сколоченной деревянной сцене синеблузники маршировали, размахивая красным флагом.

Нет войны, но враг живет,

Значит, передышка,

Коль опять за пулемет,

То буржуям крышка!

— Хорошая песня, — сказал Петр Платонович Кузяев и, наклонившись к сыну, сидящему рядом, зашептал: — Надо тебе, Степка, гармоню купить. Куда как хорошо! Я тебе гармоню куплю…

На него зацыкали:

— Дайте слушать! В самом деле, Петр Платонович, как несознательный.

— Виноват, виноват… — и прошептал совсем тихо в Степино ухо: — Я тебе куплю. Вспомни мои слова!

Когда выходили из столовой, задержались у новых грузовиков. Толпа вокруг не редела. Все свои, автомобильщики. Интересно. Степа подобрался совсем близко к первому грузовику, чуть было даже на подножку не прыгнул. Грузовик ему понравился. Высокий, со срезанным вперед капотом, с запасным колесом на боку кабины, АМО-Ф-15 выглядел солидно, мощно. От него пахло бензином, свежей резиной, краской, и было обидно, почему тот дядька на Театральной площади не поверил, что эти грузовики сделаны на АМО. Думал, заграничные. Привезли.

Сразу после праздников у себя в опытно-показательной школе при заводе «Динамо» Степа рассказывал дружкам о новых автомобилях.

Дружков у него было два, Дениска Шелапут и Витька Оголец.

— Теперь мировая буржуазия присмиреет, будет ждать весны, — сказал Дениска, а Витька ничего не сказал, потому что приближались морозы, вот-вот должна была стать Москва-река, и, значит, пора наступала готовиться к кулачным боям. Эти два события — новые автомобили и начало кулачных боев — наложились вместе. И этого было многовато.

Зимой каждый выходной с утра дрались на льду симоновские с даниловскими, первых морозов ждали с нетерпением. Оттачивали мастерство, чтоб не осрамиться. Учились бить «с бацу».

В тот день была теория. Сидели на Восточной улице, и школьный работник, шкраб Семин, долговязый, в сатиновой толстовке, объяснял, что такое электричество.

— Спросим себя, — объяснял Семин, — что такое электричество? И чтоб ответить на этот вопрос, мы должны вернуться в древние времена, когда первобытные люди в своих пещерах замечали, что ежели один предмет потереть о другой предмет…

— Слушай, Кузяев. — Витька ткнул Степу локтем. — Пощупай мускул. Я гири поднимаю. Чтоб шофером быть, сила нужна.

— Здоров!

— Стенкой пойдем, я закоперщиком стану.

— Товарищи! Товарищи будущие рабочие. — Семин постучал по столу сухим пальцем. — Прошу тишины. Я вам даю знания!

Витька заерзал на лавке, глаза его выражали полное внимание к словам учителя. ,

— Товарищи, ежели потереть один предмет о другой, вот я беру расческу, — продолжал Семин, — мы имеем явление электрического притягивания.

— Э, Кузяев, — шепнул Дениска, глядя на Семина, — как думаешь, а можно на новый грузовик броневой корпус поставить?

— Ясно, можно. О том и речь.

— А в башню пушку или пулемет. Ды, ды, ды, ды…

— Тише ты, шкраб смотрит!

Еле дождались конца занятий и, как прозвенел звонок, дообсудили все проблемы на улице. Но Степа задерживаться не мог, надо было сбегать за мясом в кооператив и еще купить гречневой крупы, отец собирался варить кашу. Утром Петр Платонович вымыл большую кастрюлю. Мыл, удивлялся:

— Хороший анкерок. На полведра будет, а чего мы в нем варили, Степан, последний раз?

— Щи, папа.

— Щи-то щи, да отчего запах рыбный?

— Так ты в нем тельник свой стирал!

— Не, Степа, тельник я в другой кастрюле…

Степа купил мяса, крупы и уже к бараку своему подходил, как вдруг возник перед ним кулачный боец Федор Кириллович Чичков.

Чичков работал мозольным оператором в банях на Даниловской стороне, но был за симоновцев. Когда-то еще в царские времена он и сам дрался. Про него говорили, был знатным бойцом, крепким рукосуем. За удар «с бацу» платили ему большие деньги. Тешил он душу у Бабьегородской плотины, у Пресненской заставы, за Лефортовом, на Ключиках. Тогда кулачные бои в Москве очень любили. Загодя в трактирах обсуждали, какого бойца куда поставить и как начинать.

К тридцати годам Федору Кирилловичу выбили все зубы, нос свернули на сторону. «У меня сикилет аш в семи местах переломанный», — рассказывал он ребятам, и переломы давал щупать сквозь рубаху. А к Степе имел особое расположение.

— Ну что, Кузяев, скоро в бой подем? Размахнись, рука…

— Да надо бы. Пора уж, — солидно отвечал Степа. Ему нравилось, что Чичков разговаривает с ним, как со взрослым.

— Лед-то уже хороший. Ты, Степа, сегодня с ребятами ко мне подбегай, я вас поучу, как бить надо. В дыхало бей! Э, Э…

Кулачный боец принимал боевую стойку и резко двигал правой снизу.

— О! Эх! Усек?

— Усек.

— Приходи. А то у даниловских Кузьма-то твой шею разъел, сегодня встретил, ушей со спины вовсе и не видать. Какавом кормят. Одолеют вас, всему заводу позор и принижение.

А познакомился Степа с Федором Кирилловичем прошлой осенью. Ходил Чичков по дворам, искал работу. «Стрижем, — кричал, — бреем… Поросят… котов… скопим… Мозоли, потертости кожи… сничтожаем, лечим…»

У тети Мани был кот Салават, красавец с раскосыми татарскими глазами и розовым атласным носом. Соседка боялась, что кот пойдет однажды на свидание и его украдут, лапочку. Она выглянула в окно, крикнула Чичкову, чтоб зашел.

Федор Кириллович зашел, открыл свой походный чемоданчик, выложил на стол чистое вафельное полотенце, разложил железные инструменты, зажег спиртовку. «Красавчик, гусар у вас…» — похвалил Салавата. Достал старый подшитый валенок и в одно мгновение сунул кота мордой и передними лапами в широкое голенище. «От оно!» Мелькнула в ловких пальцах холодная сталь, кот засучил лапами, Федор Кириллович прижег ранку ваткой, смоченной в спирте, дал Салавату возможность задним ходом рвануть из валенка, тот ядром шарахнул в угол над комодом, издав при этом рычащий звук. Шерсть на морде стояла дыбом. Федор Кириллович смотрел ласково, вытирал ваткой руки.

— Не ндравится… Видал, не ндравится!

Тут он заметил Степу и, вдруг посерьезнев, спросил:

— Тебе сколько годов набежало?

— Четырнадцать.

— Будет, — уточнила тетя Маня, смотревшая на Чичкова все еще с ужасом.

— Хорошая у тебя комплектура! Слушай, хотишь я тебя драться выучу? — спросил Федор Кириллович. И они познакомились.

Степе очень хотелось помериться силой с даниловским Кузьмой. В прошлом году они оказывались в разных концах стенки, но ребята говорили, что бьет Кузьма первым и сразу в глаз. Ты еще только думаешь, размышляешь, а он уже — хрясь! И редко кто на ногах удерживается. Сразу валятся от Кузькиного кулака. Это Витька прав, шофер сильным должен быть.

Обычно сражение начиналось с того, что на оба берега высыпала мелюзга. Клопы с семи до двенадцати. Начинали дразниться, языки показывали, фиги. «Твой папка дурак!» — кричали. Потом скатывались на середину, пробовали себя. Кто как мог. Кому-нибудь в одночасье квасили нос, начинался рев.

«Петька! — кричали на берегу. — Ванька! Братана твово побили! Малолетку…»

Тут же вступали в бой кузяевские ровесники, пацаны лет до шестнадцати. Мстили за своих. Взрослые бойцы еще сидели по домам, ели щи, беседовали о том, о другом, однако, фортки совсем не прикрывали, краем уха прислушивались: как там на берегу, что? Старый кулачный боец Чичков, выбритый и трезвый, бегал взад-вперед, кричал:

«Эй, конопатый, ну, ну, вдарь с правой! В дыхлó бей! Эх ты, мазила… Слабак, мама…»

Если кто из врагов покидал поле боя, кричал радостно:

«К покрову побег! К покрову! — Или совсем радостно: — Здорово тебя допросили!»

Чичков учил ребят, как драться, стыдил, если кто плакал: «Какой же ты русский солдат? Баба ты, сударь!» Показывал, как незаметно сунуть в руку закладку или старый пятак. Но за обман, когда открывался, били свои и чужие без жалости, без милосердия, и сам же Федор Кириллович громче всех орал с берега: «Так ему, Иуде искариотской! Чтоб до смертного часу помнил!» В перчатках тоже драться не разрешалось. Только голым кулаком. Говорили, один даниловский чудак надел варежку и перед боем опустил в воду. На морозе вода застыла, и пошел он крушить врагов, орудуя ледяным кулаком. Но обман открылся. Били одного обе стенки и, хоть правило было всегда — до первой крови и лежачих не трогать, этому сделали исключение. С тех пор на льду он больше не появлялся.

Когда симоновские возвращались с победой, то пели боевую песню кулачных бойцов:

За Москвою, за рекою

Там народ стоит толпою.

В Москве кула-ки-и,

В Москве кулаки.

Стоит Чохов да Горохов,

Еще Лосев да Аросев,

Чичков Федюшка…

Кулачный боец Федор Кириллович смущенно крутил головой, шмыгал кривым носом.

В тот раз мелюзга начала бой лениво. Симоновских погнали.

— Бей их, ребя! Бей автомобильщиков!

— Кузяев, — сказал Витька Оголец, скидывая пальто, — пойдем, что ли? Дениска, ты вперед не лезь. Силы в тебе нет, в тебе злость. Ты на потом!

Сбежали на лед. Ветром ударило в лицо. Из-под того берега мело колючим снегом. С ходу подвернулся какой-то даниловский, уложили отдыхать.

Степе нравились кулачные бои. Любил подраться. Случалось ему прикладывать парней и выше и старше себя. Отец этого не понимал, сердился: «Я тебя, Степка, честное слово, выпорю! Тебе глаз выбьют, тем кончится!» А он не боялся. Чего бояться, ведь все по-честному.

Он не уходил с реки, когда, побросав «польты» на руки перепуганным женам, враскорячку спускались вниз на подмогу своим жилистые даниловские ломовики. Они не сразу выступали. Подолгу ждали, когда подойдут к рубежу призывные возраста. Жены кричали, не без гордости, однако, но для пущего порядка, так принято было: «Лешка, Вась! Куды ж вы, господи… Кончайте драку… Что ж это…»

— Наших бьют! — неслось над рекой. — На-а-ших!

— Браты! — кричал кулачный боец Чичков. — Браты, навались!

В тот раз они врезались втроем в даниловскую стенку впереди всех. Уж и Кузьму, на кáкаве вскормленного, увидели. Страшный был тот Кузьма, шапку сбросил, глаза горят, кулачище будь здоров. И вдруг раздалось с берега:

— Тикайте, ребята! Атас! Комсомольцы!

— Вассер!

Даниловские, им видней было, к себе побежали, а симоновские оглянулись и поняли, поздно: с двух сторон окружали их амовские комсомольцы.

Степа в пылу хотел было вырваться, но взяли его крепко.

— Давай, разбойник, двигай в ячейку, шагай…

— Я не разбойник…

— Шагай, шагай. Вышагивай. Сейчас выясним, что ты за элемент.

Их отвели в ячейку комсомола. Секретарь говорил, что нельзя бить по морде будущих товарищей по классу, на сознательность нажимал, и прямо в ячейке записали всех в секцию бокса при клубе «Пролетарская кузница», а в следующий выходной устроили на Москве-реке физкультурный праздник и выставили плакат: «Старому быту — гроб, даешь физкультуру и спорт!»

Так вот и кончились кулачные бои в Симоновке. Было это в ноябре 24-го года.

7

Все Кузяевы жили дружно. Виделись на заводе каждый день. Раз в неделю, как минимум, собирались по-родственному попить чайку, обсудить текущий момент, поиграть в лото, в картишки перекинуться по носам. Били всей колодой, но не сильно и хохотали до слез.

Проигравший кричал в окно с седьмого этажа: «Мозгов козлиных можно прислать?» Шутка была такая. Прохожие внизу задирали головы. Не сразу понимали, в чем дело, а поняв, махали рукой, понимали, заводские отдыхают.

Старший, дядя Петя, был молчалив. Степа его уважал и побаивался. При дяде Пете хотелось говорить умно или совсем не говорить. Зато с дядей Мишей было легко, весело. Степа любил ходить с ним на базар покупать квашеную капусту.

Дядя пробовал капусту на зуб, проверял на цвет, спрашивал:

— А кочерыжку в нее покрошил? То-то и оно… Без кочерыжки не капуста, бумазея. Не скрипит и крепости нет. Меленько, меленько поруби. Ну, до следующего года, хозяин. Бывай здоров!

И в сале дядя Миша разбирался до тонкостей. Пробовал кусочек, интересовался:

— Кабанчик, свинка? Покрытая, непокрытая? Да… в следующий раз щетинку палить будешь, мучкой потри.

— Так тер!

Дядя щурил хитрый глаз:

— Тер, говоришь? Ай, яй, яй…

— Ну, мука не та! Ну…

— Вот… Надо с сольцей, чтоб малосол был в копоти.

Дядя Петя жил в огромном восьмиэтажном доме, принадлежавшем когда-то домовладельцу Бурову. Так его и называли — буровский дом. Рябушинские арендовали у Бурова для заводских служащих и мастеров.

Дядя Петя имел комнату на седьмом этаже в большой квартире, где жили еще три семьи. Там всегда шумно, интересно. Там ванная, уборная, в коридоре на стене велосипед висит, упирается педалью в стену.

Отец с дядей Мишей стояли внизу, ждали лифта, когда спустится, а Степа что есть духу бежал вверх по лестнице, всегда их опережал, звонил в дверь четыре звонка.

У дяди Пети была семья. От отца Степа знал, что женился Петр Егорович поздно. Его жена, тетя Соня, первого мужа похоронила, и девочка Клава, которая всегда называла дядю Петю папой, совсем даже не его дочка.

Дверь открыла тетя Соня.

— Милости просим. Отдышись, Степа, вот ведь сердечко выпрыгнет. Снегирь, раскраснелся весь.

— Я ничего… Я бежал…

— Вижу, что бежал.

Из коридора выглянул дядя Петя.

— Привет Кузяевым. Отец иде?

— Едет…

В комнате у дяди Пети пахло пирогами с вареньем, жареным мясом, чистотой и одеколоном.

— Садитесь, гости дорогие. Обедать будем.

Девочка Клава, причесанная, с бантиками в косичках, сидела на диване, делала уроки.

В комнате стоял круглый стол, накрытый белой скатертью, а не клеенкой. Был дубовый буфет с посудой. На стене висела фотография Сакко и Ванцетти и зеркало там блестело, украшенное двумя крахмальными расшитыми полотенцами.

Всю мебель — и буфет, и стол, и стулья — дядя Петя сделал сам. Отец всегда им восхищался, говорил: «Человек он технически грамотный». Таким же был младший брат, Вася, Васятка, но сгорел в гражданскую в Крыму. О нем вспоминали со вздохами и часто, чтоб пухом была ему сухая перекопская земля.

Сели обедать, ели бульон с гренками, хвалили тетю Соню. Потом поставили мясо в соусе, а потом — чай с пирогом.

Взрослые говорили о заводских делах. О встречном плане и кадровых вопросах.

— Я б на твоем месте, — доказывал отцу дядя Миша, — давно бы пошел на повышение! Уж и в партячейке неоднократно и давно говорят, вырос, партиец, рабочий человек, пора в выдвиженцы. Пора, Петруша. Я те говорю… Коллектив ждет!

— Я командовать не умею, — оправдывался отец. — За штурвалом ничего, а как психану, с тормозов меня сносит.

— Ты ж самоотвод себе в прошлый раз дал по совокупности нервной системы. Так и в протокол занесли!

Отец смущенно улыбался. Он боялся ответственной работы, потому что не умел командовать. Ему не нравилось повелевать и не умел он этого. Он лучше сам готов был все сделать тихо, спокойно, чем просить кого-то.

— Я понимаю, такой подход, верно, для партийца негодный, но ничего с собой поделать не могу. Да и шоферскую работу люблю. Сказано, дорога, она и есть дорога, путь следования…

— Ничего, Петруша, главным быть не главное, — кивнул дядя Петя. — Делай, как душа велит. А что дорога — главное, ты правильно видишь. Теперь рабочего человека уважают.

— Глупости! Старорежимное выискали название — душа. А я б на твоем месте пошел, — шумел дядя Миша. — Пошел!

— Ничего, ничего…

— Во тетери, во тетери! Соня, ты бы им втолковала.

— А может, ему от высока поста радости нет?

— Радости… Будет радость. Оно как про яблоко говорить — сладкое, нет, если не попробовать?

— Совсем забыл! — обрадовался дядя Петя. — Вы Фильку Беспалова помните? Ну, того, который в Сухоносове всю жизню коров пас, ну хвосты им оченно даже здорово крутил? Так вот, Филька теперя кондуктор! На транвае катается. Встретишь, не узнаешь. Он свою силу почувствовал, показалось, он ныне после пастухов-то очень главный. Выбился, значит, ага. Остановки объявляет, на пассажиров покрикивает. Ему оттого возвышение еще больше. И радость. Отца, помнит, пороли, деда пороли, сам, бывало, портки на миру сымал, только улыбался. А теперь Филька кто? — начальник. Дай ему трехлинейку, так он тех, которые безбилетные, на Сокольническом кругу кончать будет.

— Ну, это вы бросьте, — вставил дядя Миша. — И все равно Петруша не прав! Вон смотри, Сеньку Малочаева из кузовного на дилехтора банка выдвигают. В царское время вашим превосходительством именовался бы!

— Да и сымут его! Ведь в нем одна видимость. Он же считать не умеет. Трем свиням щей не разольет. Со свинями запутается, а тут банк! Говори…

— Может, и управляющего нашего сымут?

— Сам уйдет. Считай, со дня на день.

— Это почему? Ты скажешь, Петруша. Однако тихо давайте. Говори, Петя.

— Хороший Никитич мужик. Но не тянет. Нет в нем инженерной грамоты. Не разбирается в делах, как надо из всей конъюнктуры, абстракции…

Дядья притихли. Ужас как любили ученые слова. Смотрели на брата с уважением: директорский шофер.

А Степа ел пирог, варенье текло по щекам и к разговорам взрослых прислушивался вполуха. Ему нравилось в гостях у дяди Пети. Нравилась тетя Соня, ее белые руки, нравились цветные стеклышки в буфете — и то, что в чистой их комнате все стоит по местам аккуратно, уютно. Только девочка Клава смущала Степу. Она вырезала салфеточки из бумаги.

— Хотите, я вас выучу?

— Спасибо.

Еще у нее была тетрадка, в которую она записывала песни и стихи.

— Желаете почитать, я новые достала.

Он сидел на диване с Клавиной тетрадкой в руках, стеснялся, что занят таким девчачьим делом: стихи читает. Было ему не по себе, интересно и неловко. Вдруг как-то само это пришло, что среди девчонок есть некоторые очень даже ничего. Раньше он этого не замечал. Что ребята, что девчонки, разве что не дерутся те да ябедничают Семину. «Товарищ Семин, а чего это меня Огольцов за волосы дергает…» Шкраб стучал линейкой по столу: «Огольцов, прекратите ваше безобразие!» А тут начал замечать Степа, краснея и чувствуя, как сердце замирает и перестает биться, что говорят девчонки иначе, и походка у них другая, не такая, как у ребят, и красивые они, и пахнет от них вкусно.

Степе захотелось любви. Смутное какое-то чувство захлестнуло. Начал он представлять себя взрослым, женатым человеком, и получалось, что жену он возьмет с ребенком, это вроде обидно, но тут какая-то тайна, отец скажет: «Ребенок не его, но он ему родной», и жена у него будет такая же, как тетя Соня. Тем же движением станет поправлять волосы. Такой же будет стоять в их комнате буфет. И тоже будут в выходные дни пироги с вареньем, и придут к ним в гости Витька и Дениска и рассказывать будут заводские новости. Степа еле дождался лета. В деревню ехал в предчувствии необыкновенной встречи. Там уже водили хороводы, играли в горелки, в жгуты, в оленя и еще — в фанты.

Он приехал на самый сенокос. Косили всей деревней, звенели косами по трухачевским, по никитинским лугам, добирались до самых дальних углов.

В первое же утро разбудил его Ванька Кулевич, худой, загорелый: «Вставай, Степка, косить идем!»

Отбил косу, мать завтрак приготовила. Дни стояли жаркие. С утра теплынь. В траве гудели пчелы. Пахло медом, кашкой. Бабы в ярких платьях сгребали сено граблями. Пот струился по спине и высыхал на солнце.

— Это тебе не то что в городе на всем готовом, — смеялся Иван.

Работу кончали с вечерней росой. Дома ужинали. Косцов плотно кормили, да и как иначе: за день намахаешься, руки-ноги гудят, глаза сами закрываются. Сало ели на сенокос.

Взрослые мужики ложились спать, а молодежь одевалась, ребята накидывали пиджаки, брали гармошку, гармониста — наперед, шли гулять по соседним деревням — в Тростье, в Трояново, в Грибовку… Чем дальше, тем девки лучше. Закон Архимеда.

Степа рассказал Ивану о городском житье, об автомобилях, о кулачных боях, и деревенский друг все понял. Голубые Ванькины глаза, всегда смешливые, сделались серьезными. Он наморщил лоб, вспомнил почему-то, что за селом Угодский Завод стоит в лесах деревня Усадьбы, а в тех Усадьбах живет Анька, первая красавица-раскрасавица, краше которой нет, верно сказать, во всей волости. Ее заготовитель из Калуги украсть хотел. О том разговоры шли.

— Кралечка собой натурально первый сорт!

— Видел, что ли? Да ну ее…

— Один раз. Я тебе говорю, Степа, лучше не бывает. Очень, очень…

Решили наведаться в Усадьбы. Далековато, конечно, но Иван уговорил всю компанию, пошли вечером. Степа взял с собой новую гармошку, отец слово сдержал, купил! И хоть играл он только «Дунайские волны» да еще две песни, но ради той Аньки решился. Шел не просто так. Иван придумал хитрость для проверки Анькиных чувств. Городского парня просто полюбить, а вот пусть пастуха полюбит. Обул Степа лапти, надел старенькую рубашку, штаны не новые. Мать только охнула: «Куда ж это ты?» Но, видимо, догадалась обо всем, расспрашивать не стала.

Картуз надел Степа новенький, такой хороший картузик у него был, касторовый, а козырек лаковый. Но это он решил — можно. Скажет Аньке, одолжил у приятеля вместе с гармошкой, пофорсить, мол, дело молодое.

В Усадьбах комаревских ухажеров встретили весело. Летом в лесах хорошо слышно. Шли, пели:

А как ра-адная миня мать

А права-жа-ла-а…

Ух, ах…

Невесты успели приодеться, расселись на бревнышках у пруда. Сидели, хихикали.

Степа сразу увидел Аньку. Не спрашивая, понял, это она и есть. Анька та устроилась с двумя подружками чуть в сторонке от всех. Над лесом вставала луна. В темноте сияли большие Анькины глаза. Светлая полоса легла на ее колени и лениво сложенные руки. Она сидела молча, но по тому, как наклонялись к ней подружки, как она выслушивала их шепот, сразу ясно было, цену себе Анька хорошо понимает, первая девка — чин!

Степу усадили в самый центр. Для гармониста всегда лучшее место. Заказали кадриль.

Как только начались танцы, подошли молодые бабы и женатые парни. Сами не танцевали, если только шутя, баба с бабой и в сторонке. Стояли тихо, посмеивались, лузгали семечки. Хорошо играет пастушок, старается.

Натанцевавшись, начали расходиться парочками. Накрывали девушек пиджаками, рассаживались по крылечкам, кто где. Беседовали. Прутиком чертили землю.

Красавицу Аньку никто не выбрал. Наверное, Иван большую работу провел. Подруг увели, а она осталась одна и как-то даже забеспокоилась: что случилось? Они оказались вдвоем, Анька и Степа.

— Хотите, я вам вальс сыграю? — предложил он, подсаживаясь поближе.

— Ну, сыграй. Послушаю.

Голос у Аньки был грустный, и Степа, кроме «Дунайских волн», сыграл еще «Цыпленка жареного»: «Цыпленок жареный, цыпленок пареный пошел по Невскому гулять» — но без аккомпанемента, потому что еще как следует не разучил.

— Нравится?

— Как вам сказать… Музыка…

Рядом в пруду ходила большая сонная рыба. Все никак не могла успокоиться, плюхала хвостом, ныряла на глубину в холод и снова поднималась наверх. В Усадьбах давно спали. Шумели леса кругом, ворочались на насестах куры, все никак не могли успокоиться, покудахтывали, вроде как пререкались.

Степа проводил первую красавицу до крыльца, предложил посидеть на лавочке.

— А зачем? — спросила она, очень даже бесстыже глядя ему в глаза. Красавица.

— Как знаете.

В лунном свете деревня стояла вся белая, крыши белые, трубы, деревья…

— Вы лунатиков боитеся?

— Это почему?

— Отец говорит, есть такие, по крышам ходют. Смешно.

— Придумают пастухи. — Анька повела плечами. — Тоже пастух?

— Отец-то? А мы вместе пасем.

Анька вздохнула.

— До свиданья вам. Я пойду.

Не хочет со мной дружить, понял Степа. Не нравится, что пастух. И заныло под ложечкой — как же так? И захотелось сказать Аньке что-нибудь обидное, открыться, что живет он в городе, что видел разных, которых с ней не сравнить. И про заготовителя калужского вспомнить, про дурака. Но он ничего не сказал. Свистнул в два пальца, чтоб ребята слышали: пора, мол, домой собираться. Больше в Усадьбы он не заглядывал. А много лет спустя рассказал ему Иван Кулевич, партизанский староста, что в сорок первом году зимой нагрянули в ту лесную деревню немецкие каратели. Все избы подожгли, жителей вывели к пруду, начали стрелять. Анька та стояла с дочками. Двоих она родила.

Расстреливали из пулемета. Как дали первый залп, Анька упала на свою младшенькую и, истекая кровью, теряя сознание, все гладила и гладила девочку по головке, чтоб та не испугалась, не закричала… «Все хорошо, все хорошо, доченька, лежи тихо». И когда узнал об этом Степан Петрович Кузяев, далекий летний вечер вспомнился ему, преисполненный тепла, радости жизни, восторга юности. Захотелось плакать, как маленькому, долго, навзрыд. Захотелось повернуть все назад, начать сначала, так же неколебимо веря, что жизнь дана для счастья, для песен, для любви.

Из Усадеб он вернулся расстроенный. Три вечера не ходил гулять, бабушка Акулина Егоровна, совсем старенькая, спекла ему пирожков с изюмом, чтоб не переживал, объясняла: «У девки ум, как у телки… А мужчина, он хозяин».

Лето в тот год стояло душное. Горели леса, пыль на дорогах поднимало до небес. Как кончился сенокос, начал Степа проситься в Сухоносово, к дедушке. В другое время мать не отпустила бы, она свекра недолюбливала. Но тут, поскольку дошло до ее материнского сердца, что сыночка обидели, без всяких уговоров разрешила. И еще велела передавать приветы родне, кланяться бабе Дуне Масленке.

Оба брата, курносая команда, Филька и Колька, старшему — десять, младшему — семь, ударили в рев. «И мы к дедушке хотим! И мы! Возьми, Степа, с собой…» Ладно, сказал, в другой раз. Взял гармонь на ремень через плечо и пошел.

На старости лет сделался Платон Андреевич совершенным книгочеем. Раньше тоже почитывал «Битву русских с кабардинцами», «Прения живота со смертью» про злоключения Аники-воина, а тут начал читать «Правду» и крестьянскую газету «Беднота», спорил с дедом Иваном, обсуждая международное положение, и предложил устроить в Сухоносове избу-читальню.

— Не, — говорил дед Иван, — я германца знаю! Германец на революцию не готов! Другой народ.

При этих словах Степа как раз и ввалился в избу.

— Степушка!

— Вспомнил, сокол…

Заворочался у печки старый пес, тяжело поднялся, завилял хвостом, узнал Степу.

— Деда, смотри, какая гармонь!

— Ну, сыграй нам чего-нибудь, — засмеялся дед Иван, совсем белый старик с веселыми глазами и большим носом, густо иссеченным красными жилками. Говорили, дед Иван когда-то очень любил пображничать.

— Давай, давай, Степан, порадуй песней.

— Отец учил. Но я не все еще умею… А так могу.

— Садись.

Доставались ку-у-дри, доставались русы

Ста-рой ба-а-бушке чесать… —

запел Степа и раздвинул мехи.

— Э, нет, — остановил его дедушка. — Нам про бабушку не надо.

— «Дунайские волны» могу.

— «Дунайские волны» давай. Вот дедушка Иван тоже послушает.

Кончилось тем, что Степа сыграл все, что знал. Слушали его внимательно. Затем Степу заставили поужинать, а Платон Андреевич возобновил прерванный разговор.

— Дело не в немце, а в том, что Россия была, значит, — доведена до революционной ситуации общим недовольством.

— Я у немца в плену жил, там народ другой. У него механизмов больше…

— А мы тоже машины строим вовсю! — вставил Степа. — Уж и план на завод спустили, и фонды, отец говорит, дали.

— Ты того, Иван, не понимаешь, русский человек всегда честности хотел, справедливости, — не слушая Степу, продолжал дедушка. — У нас душа, а у немца арифметика.

— А бога зачем отменили?

— Его никто не отменял, его от государства отлучили! Я вот как держал иконы в дому, так и держу. И крест нательный на мне. И в церковь хожу, знаешь.

— Отец говорит, бога нет, — сказал Степа.

— Ты слушай его больше! Ты меня слушай! Что по-старому, что по-новому, отец главней сына!

— Старше, — поправил дед Иван со вздохом. — Старше, Платон Андреич.

— Отец что, разве глупый? — обиделся Степа. — Глупей тебя, деда?

— Дожили!

— Да не глупей, нет, — отмахнулся дед. — Разные мы с ним. Я в дело каждую железку тащил, а он — слово. Словечко услыхал и уж вертит его и так и эдак… И понес.

— Эх, Платон Андреич, ни сеялка, ни веялка живых рук заменить не может, а помощь большая. У немцев механизмы кругом… На каждое дело свой инструмент.

Когда-то, давным-давно это было, все Кузяевы, сыновья и дочери, жили у дедушки, в большом его доме, но поженились все, повыходили замуж, разъехались по другим деревням, жили своими семьями. Аграфена Кондратьевна умерла, Степа ее не помнил, считал, что больше всех на свете дедушка всегда любил его и Полкана. Но ему хотелось, чтоб дедушка любил и отца, поэтому еще раз похвастался гармонью, сказал:

— Смотри какая! Отец купил. Восьмипланка. Двухрядка. Русский строй. Дедушка, а ты умеешь на гармони?

— Не.

— Хочешь, научу?

— Поздно, — засмеялся дедушка. — Поздно. Мы с Иваном уже старички. И Полкаша наш старичок. А ты-то ученье мое помнишь?

— Помню.

— Ну-ка? Всем рекам река?

— Е… Евфрат! — выпалил Степа.

— Всем горам гора?

— Фавор.

— Всем древам древо?

— Кипарис, деда! Лев — зверь всем зверям, царь!

— А всем птицам птица?

— Орел!

— Помнишь. Молодец!

— Дедушка, давай завтра в лес! Гармонь возьмем. Отец говорит, в лесу резонанс.

— Ну, что ж, давай. Только гармонь зачем? По грибы пойдем. Ивана вот возьмем.

Дед Иван идти в лес отказался. Еще посидел, поспорил с Платоном Андреевичем насчет аграрной политики и механизации крестьянских работ и, зевая, почесывая бока, отправился спать.

Утром, едва рассвело, Степа вместе с дедушкой тронулись по грибы. Ничего не набрали почти. Рано. Но находились досыта! Выбрали полянку покрасивей, сели передохнуть, и дедушка Платон Андреевич, щурясь на раннее солнце, сказал, покашливая: «Может, и не свидимся больше, срок мой подходит…» Просто сказал, тихо. Над его головой лопотали березки. Плыли белые облака, дедушка сидел весь в солнечных пятнах, положив руку на плетеную корзинку. «Когда я твоего отца в Москву провожал, я ему то же сказал, что и тебе скажу: держи по Ивану Великому! Как все, так и ты».

Поляна покато спускалась к оврагу. Там лежало поваленное дерево. Трепетали над ним кусты бузины. Фиолетовые и красные цветы горели. «Держи по Ивану Великому!» Что хотел этим сказать дедушка, какой давал совет? Степа не понял, но запомнил.

8

Всякий раз, попадая в Москву, инженер Бондарев испытывал странное чувство тоски и радости бытия. Хотелось жить, хотелось плакать, хотелось курить в какой-нибудь студенческой комнатушке на Козихе или на Бронной и чтоб было открыто окно и там вовсю светило солнце и доносились оттуда уличный гул, скрип колес, шум толпы, московские, ни с чем не сравнимые запахи.

Он дал себе зарок: никогда не возвращаться в этот город. Но… «Не вольны мы в самих себе и в молодые наши лета даем поспешные обеты…» Все верно! Именно так. Слишком поспешные и «смешные, может быть, всевидящей судьбе».

В семнадцатом году он уехал в Харьков, устроился на тихую должность в кооперативный банк. Как-то попросил Надю сшить синие сатиновые нарукавники, чтоб не лоснились рукава, а еще — подушечку на стул. Хорошо бы из войлока.

— Уходя со службы, я буду прятать ее в стол. И запирать ящик на ключик.

— Зачем тебе, Дима, подушечка?

— Очень от геморроя помогает, Надя.

— Фи, — сказала жена, — ты еще не так стар.

Он сказал:

— Я устал.

Она не поняла. День был выходной, как он мог устать?

Усталость — не просто состояние. Усталость — отношение к жизни. Кто ж ему про усталость в свое время рассказывал? Вспоминал он друга своей инженерной юности Кирюшку Мансурова, его показавшиеся ему когда-то такими странными слова: «Я устал, Митя!» И подумал, вот и мой срок пришел.

Можно лечь и заснуть, и отдохнуть, и проснуться свежим, радостным, но, что, например, делать с металлом, если есть такой не слишком специальный, но достаточно строгий термин — «усталость металлов, изменение свойств от воздействия испытываемых нагрузок». «Я стал другим», — решил он, и это как будто ничуть его не расстроило. Другим, и ладно.

По стране, по бескрайним степям разливалась, неслась яростным аллюром, тяжело катила бронепоездами гражданская война. За землю. За светлую долю… Это потом пели. А тогда что он видел, отставной инженер? О каком социальном устройстве мечтал? Он видел и красных, и белых; и конников батьки Махно на тачанках, и самого батьку — издали с длинными космами из-под смушковой папахи. Как-то недели две висело возле его дома через тихую улицу ситцевое полотнище, белые буквы: «Анархия — мать порядка!» В городском саду военный мятый оркестр играл марши, мазурки, дирижер в английском френче дирижировал, размахивая маузером, братва, раскинув ноги, сидела на клумбах, резались в карты, баловались самогоном, постреливали в бутылочку. Оркестр замолкал, а затем начинал снова. «А девочка Надя, а что тебе надо…»

Молчаливый инженер, проектировавший автомобильные заводы, автор науки, которая могла бы называться «инженерной композицией», кого мог интересовать он в такое беспокойное время? О нем забыли. Он канул в Лету. И слава богу, что забыли, что канул…

Есть тихая радость в незаметном существовании. Это даже интересно — стоять навытяжку перед своим управляющим (сесть он никогда не предложит: знай свое место), стоять и слушать его благоглупости, а тупица и неуч, наблюдая, как ты внимательно слушаешь, начинает думать, вот ведь 40 тысяч ему жалованья Рябушинские платили, а сколько б мне вышло? Эх, в свое время не повезло, не подфартило! Пути не пересеклись, а то бы…

Жизнь шла медленно, лениво. Просыпался рано утром, ел пшенную кашу. Шел на службу. В обед ел пшенный суп. Ужинал опять же пшенной кашей. Пил морковный чай. Носил полотняные туфли, чистил зубным порошком, на ночь выставлял за окно, чтоб высохли. Такая жизнь его вроде бы вполне устраивала. Без удобств, но и без особых хлопот. Настоящего дела не возникало. Зато можно было долгими вечерами сидеть во дворе под старым каштаном, думать о чем-нибудь совершенно несбыточном, ну, о полетах на Марс, например, или беседовать с соседом старичком Александром Ксенофонтовичем о смысле жизни, читать вслух при керосиновой лампе великомудрого дьякона Тимофеева о бедах и напастях русским людям в Смутное время. «Многие славные страны враждебно завидовали стране нашей, ибо многие годы изобиловала она всякими благами. Обратимся же к себе и в самих себе постараемся найти грехи, за которые наказана земля наша. Не за бессловесное ли наше молчание? Ибо согрешили мы от головы до ног, от великих и до малых, то есть от святителей и царя, иноков, и святых…» — читал сосед и утирал слезы.

— Ужасные чудища хаоса и зла борются ныне с силами порядка и созидания, — вкрадчиво пояснял затем Александр Ксенофонтович, почесывая поясницу. — И это до конца века нашего с вами. Уже не дождемся тепла. Смирись, гордыня, смирись…

Однажды, в самый разгар гражданской, встретил Бондарев Мокшина, летавшего когда-то на «Илье Муромце». Случайно на улице произошла их встреча. Бондарева обогнал тяжелый черный лимузин, замедлил ход, остановился. Из машины поспешно вышел вислоусый генерал, раскинул руки.

— Дмитрий Дмитриевич, голубчик! Я вас узнал! Димочка…

Сидели в гостинице, в неухоженном, когда-то шикарном номере, пропахшем сигарным дымом, кислым вином. Света не было. В бутылочном горле, потрескивая, горела свеча, воск падал на тяжелую, бархатную скатерть.

— Инородцы сгубили Россию! Черненькие, носатенькие, — захлебываясь, говорил Мокшин. — Они нам в спину — нож. Кавказцы, да жиды, да латыши с туркестанцами, все квоты превышены, допустили себе на радость. Но ничего, придем в Москву, вернемся, восстановим порядок, займемся устройством государственных дел, землю будете жрать, товарищи! Выше голову, Дмитрий Дмитриевич, дождемся светлого дня!

Вот оно и другое мнение!

— Ну, придете вы в Москву, а дальше что? Учредительное собрание? Восстановление монархии? Парламентарная республика в стране без каких-либо парламентских традиций? Вы чего хотите?

— Нет, но… — Внезапный промельк неуверенности под весьма уверенным фасадом. Мокшин расстегнул френч, — Разные есть аспекты и параболы. Вы меня простите, я — за монархию. Оно естественно русскому духу — царь, царица, цесаревич… Традиционно, тепло. Я в президенты республики как-то не мечу, мне семью верни, жену, детей, с шестнадцатого года ни одного известия от них не имею, семью мне, дом и на скатерти, пусть не первой чистоты, пристойный генеральский обед. О большем не мечтаем.

Немного погодя Мокшин начал снова:

— Инородцы, инородцы русскому человеку у себя дома уже и дохнуть не дают. Дожили! Россия — русским! Да, я националист. Да! Но я здоровый националист!

Опасная тема. Тут ведь только начни. Здоровый, нездоровый. Когда у тебя ничего не получается, когда ты бездарен и туп или надеваешь генеральские погоны, когда они мало чего стоят, и другие (доподлинные) генералы брезгливо кривят рот: «Кто таков? Мокшин? Я такого генерала не знаю», — легче всего, быстрей, по крайней мере, придумать, что тебя угнетали, ходу не было. Мешали. Кто? Инородцы! Не свое же тупоумие винить.

— Национализм — явление малосимпатичное, а в великой стране — смешное, — сказал Бондарев. — Национализм не то знамя, которое может у нас привести к победе. Это еще Герцен отмечал как-то, любого русского поскреби, он татарином и окажется. Или немцы обрусевшие у него в предках, аптекари да пушкари, а то — служивые люди из Литвы или еще откуда. Все это на вид не выставляется, но если желание есть копнуть… Вы своих предков, всю их подноготную до какого колена знаете? И как быть всем тем, кто мордвин, башкирец, якут… Их кровью и потом тоже слава России приумножалась. «Блажен, кто свой челнок привяжет к корме большого корабля». Я на великую Россию работал, а та Россия, о которой вы мечтаете, мне и даром не нужна!

— Дмитрий Дмитриевич, оставьте антимонии. Вы же русский человек. Это же в вас турецкая кровушка говорит, играет, поскольку, — хитрый прищур глаза, — мамаша ваша или бабушка из тех краев, я краем уха слышал, ну так забыли. Тишина. И неведомо никому. Молчок!

— Вы мне разрешаете быть русским? И на том спасибо, генерал. Но с вашим знаменем в России вы погибнете. У вас нет идеи, а у тех она есть. — Усмехнулся невесело. — Национализм возникает исключительно в те минуты, когда две конфетки на троих надо разделить. Механика простая. Это не идея, это инстинкт зеленой жабы: хватать все, что движется и помещается в рот. Надо уметь видеть перспективу и на нее работать. Умеешь работать — будешь жить, не умеешь — уступи дорогу, посторонись, а там уже и не ты свою судьбу решаешь. Это и одного отдельно взятого человека, и целых народов касается. Сколько их ушло с исторической сцены, не имея ни свежих идей, ни уменья.

— Что вы хотите сказать?

— Я ничего не хочу. Я сказал только то, что сказал.

— Вы пессимист, Дмитрий Дмитриевич. Вы всегда этим отличались. Но ничего, ничего, восстановим статус кво, мы вас вспомним…

О нем вспомнили в 21-м году, в самый разгар топливного голода. Он не ожидал.

Вдруг в банк пришла правительственная телеграмма. Его срочно пригласил управляющий и, волнуясь, зачитал, что его вызывают в Москву в Главсельмаш при ВСНХ. «Дмитрию Дмитриевичу Бондареву нужен ваш опыт ждем Москве срочно». Кому нужен? Какой опыт? Зачем нужен? Всю ночь Надя приводила в порядок его пальто, зашивала воротник.

Вдоль железнодорожных путей от Харькова до Москвы по откосам валялись разбитые паровозы, искромсанные остовы вагонов, прошитые пулеметным огнем. Ветер скрежетал ржавым железом, раскачивал оборванные провода. Стояли мертвые заводы, фабрики, сожженные дома, взорванные мосты, кое-как залатанные по металлу деревом. За пыльным вагонным окном бескрайней картиной вставала разруха. Разруха, разруха… Страшное русское слово! Кручина, старуха, краюха… Что можно сделать?

Его встречал Строганов. Бежал по перрону, раскинув руки.

— Васька! Базиль!

Старый паровоз отдувался жарким, сухим паром. Из обшарпанных вагонов высыпали на перрон красноармейцы в серых краснозвездных шлемах.

— Дим Димыч! Мы тебя… Истосковались, понимаешь… Как господа бога, дожидаемся! Тут такие планы, такие планы… Дай я тебя обниму.

— О чем ты? Какие планы? Васька, ты понимаешь?

В ВСНХ сказали, готовится решение строить заводы по производству сельскохозяйственных машин. Тракторы. Комбайны. Массовое производство. Инженерная композиция.

— Вы оторваны от реальности. В стране нет хлеба, нет топлива… А вы фантазируете… Вы — фантазеры.

— Будет! И хлеб будет, и топливо.

— Нет денег.

— Для вашего завода найдем. Вопрос решается.

И снова: «Какие методологические предпосылки, какие технологические и строительные принципы положить в основу проекта нового, самого нужного стране завода?» И снова: «Митя, ты нужен! Тебя помнят, Митя! Страна в руинах, твоя страна, голодная, промерзшая, ждет твоего решения, инженер Бондарев, и светит тебе зеленая стрела инженерной удачи…» И встает откуда-то со дна золотым колечком ощущение счастья. Предчувствие. Лиза! Где она?

«Это зов моей родины! — писал он в Харьков соседу Александру Ксенофонтовичу. — Я построю этот завод, Саша, не приглашая со стороны никого. Достаточно будет только молодых инженеров своей, отечественной школы».

И еще одно письмо, это уже ему: «Дорогой Дмитрий Дмитриевич! — писали из ВСНХ. — Назначение Вас главным инженером Сельмашстроя не случайно. Необходимо, чтобы во время проектирования и организации работ во главе стало лицо, совмещающее в себе ряд качеств, которыми и в одиночку, право, гордился бы человек. Тончайший техник и всесторонний эрудит в Вас сочетается с талантом энергичного организатора производства; большой опыт по сооружению и реконструкции заводов и всевидящая осмотрительность при постановке и решении проблем у Вас соединяется со смелым новаторством и техническим риском…»

Он помолодел. Однажды проснулся утром и увидел, что помолодел. Он снова стал Митей, седой сухощавый инженер с прямым пробором и аккуратной бородкой. Теперь вся его жизнь целиком, без остатка посвящалась новому заводу. Встречи, новые лица, дела выше головы, и как-то среди дня к нему в кабинет войдет иностранец, господин Курт Корбе, инженер из Бремена. Иностранец вежливо поклонится, заговорит на хорошем русском языке.

— Господин Бондарев, моя фирма предлагает вам на ваше усмотрение по весьма скромным ценам прессовое оборудование, металлорежущие станки…

Немец выглядел моложаво, спортивно. Его розовые щеки, аккуратно выбритые, туго подрагивали, светлые глаза смотрели вполне жизнерадостно, голос звучал лениво, сыто, как и положено звучать голосу змея-искусителя.

— Я осмелюсь оставить вам проспекты.

— Благодарю. Я ознакомлюсь.

— Вот вам моя карточка. Адрес, и телефон. Можете телефонировать в любое время.

— Благодарю.

Гость встал и уже в дверях обернулся.

— Да… Дмитрий Дмитриевич. У меня к вам кой-какие письма. Я не захватил, они дома. Игорь Иванович Сикорский, ваш друг Мансуров…

— Где они? Живы?

— Каждый вечер я дома и к вашим услугам. Хоть сегодня. Милости прошу к нашему шалашу. А друзья ваши живут и процветают.

Корбе поклонился и прикрыл за собой дверь.

Игорь? Где он, создатель «Ильи Муромца»? Кирюшка Мансуров? Что с ними? Нет, он не мог ждать и в тот же вечер сломя голову отправился по указанному адресу. Хотя, конечно, можно было позвонить. Телефон в квартире, которую ему предоставили, не работал. Висел в общем коридоре мертвый, пыльный. Но он с работы мог позвонить. Растерялся. Плутая в заснеженных переулках. Было темно, безлюдно. Наконец нашел нужный дом, прочитал на заиндевелой медной дощечке: «К. Корбе, инженер, г. Бремен. Поставка и монтаж землеройных и подъемных механизмов». Звонок замерз. Пришлось постучать. Открыл сам Корбе.

— А… Дмитрий Дмитриевич! Я заждался. Я так и знал, что вы придете.

Помог снять пальто.

— Милости прошу. Уж не окоченели ли вы? Мороз буквально рождественский, костолом. Все живое попряталось… Называйте меня просто, запросто Курт Карлович.

Корбе говорил по-русски прекрасно, но не настолько хорошо, чтоб говорить просто. Он явно щеголял знанием чужого языка, любовался собой. Пожалуй, только это любование и выдавало в нем иностранца. А так все повадки у Курта Карловича были самые что ни на есть наши, расейские.

Бондарев вошел в ярко освещенную комнату с высоким лепным потолком. По стенам висели картины в рамах, без рам, матово светился за стеклами стеллажей и горок фарфор, сверкал оправленный в серебро хрусталь. Все как в лавке у богатого антиквара, стояли тяжелые бронзы.

— Моя коллекция, — поймав взгляд Бондарева, пояснил хозяин.

Перво-наперво пригласил к столу. Из хрустального графинчика налил стопку.

— Сейчас накроем и — для сугрева души, — рассмеялся.

Стол накрыли тет-а-тет. В комнате было тепло. В мраморном камине за черной чугунной решеткой весело потрескивало желтое пламя. Наверное, еще минуту назад Курт Карлович сидел в репсовом кресле у камина, листал книгу в старинном переплете с зазеленелыми застежками. Книга лежала раскрытой рядом с пепельницей, где еще дымился нервно изжеванный огрызок сигары. Дмитрий Дмитриевич заметил это и сделал вывод, что Корбе заинтересован в их встрече гораздо больше, чем он, ждал и нервничал. Но что гость сегодня придет — не ожидал.

— Мы можем говорить откровенно. Поросеночка берите. Совсем молоденький. Подсосочек. У, мордашка розовая. Розан эдакий.

— Благодарю.

— Ваши друзья вас помнят. Помнят старые гвардейцы. О, эти прошедшие годы. Промелькнувшие. Жюльен Поттера, Отто Валентин, вам о чем-нибудь говорят эти имена? Я немножко в курсе. Мне рассказывали о вашей службе на Руссо-Балте. Позвольте ваше здоровье!

— Вы мне льстите.

— О чем вы, Дмитрий Дмитриевич. О чем, душа моя? Друзья ждут вас с распростертыми объятиями. Господин Мур предлагает вам место технического директора фирмы.

— Любопытно, но как рисуется господину Муру мой отъезд из России?

— Нет ничего проще! — быстрые глаза Курта Карловича вспыхнули веселым огнем. — Все продумано в деталях. Как это по-русски? От головы до пяток…

— Допустим.

— Я не змей-искуситель, а вы не прародительница Ева. Вы скорей то яблоко, которое хочется сорвать многим. Предлагайте любые условия. Я уполномочен господином Муром заключить с вами контракт здесь же в Москве. Раз и два! Поймите, кому вы нужны в этой стране! Да, да, я все понимаю: родина, отечество, воспоминания милой юности, дорогие могилы, серые кресты под дождиком осенним. Все так. Но вы великий человек. Есть долг перед своим призванием, перед той божьей искрой, которая разгорелась в вас. Спросите меня: где инженер Ломоносов? Отвечу — в Берлине. Мансуров, который велел вам кланяться, — в Берлине. Игорь Иванович Сикорский работает в Америке. Он считает, что за океаном встретят вас с колокольным звоном! Но мой вам совет, ответьте согласием на предложение господина Мура.

— Любопытно. Я думал, обо мне уже все забыли.

— О вас? Зачем так… В ближайшее время вам предоставляется командировка в Европу по линии Главсельмаша.

— Это еще не решено.

— Вы не знаете, уже все подписано. Еще вчера. У нас есть свои люди, и, как видите, нам кое-что бывает известно заранее. Вы получаете все документы и через Польшу поездом или через Ревель пароходом отбываете к друзьям.

— У меня семья.

— Проще простого! Командировка длительная, вы ставите условием, чтобы с вами ехала мадам Бондарева и дети. Вам ведь не с кем их оставить? Не так ли? Кто может вам отказать? Сейчас они зависят от вас. Семья приедет из Харькова в Москву, у вас стесненные квартирные условия.

— Не так все просто.

— Вы о чем, Дмитрий Дмитриевич? Господин Мур говорил мне, что готов вывезти вас нелегальным путем. Если что.

— Он прав, — Бондарев усмехнулся, — я прекрасный конспиратор. Меня на воздушном шаре…

— Достаточно, что вы прекрасный инженер! Если ничего не получится с командировкой, почему бы вам не поехать с семьей отдохнуть куда-нибудь к морю. А? Там будет стоять в порту пароход. У капитана определенные инструкции. А потом, я открываю вам карты, последний раз Мур решал на совете директоров такой вопрос, как возможность вывезти вас на субмарине.

— Совсем весело! Значит, воздушный шар — не так уж далеко от истины?

— Если вы позволите, сегодня же вечером я буду телеграфировать в правление, что имел с вами предварительную беседу, достигнуты определенные результаты, но…

— Нет, это, пожалуй, преждевременно. Я тронут вниманием своих коллег.

— О да! Вы хотите сказать, вы еще и русский инженер. Сын отечества. Игорь Иванович — тоже русский инженер. Он готов строить аэропланы в Америке. Юрий Владимирович Ломоносов — тоже русский, но в Германии ему создали лучшие условия, чем дома, и он строит в Германии новые локомотивы. Им совсем неплохо, хотя они и не имеют таких влиятельных друзей, как Фердинанд Мур! Как Отто Валентин, как Жюльен Поттера! И нет в их биографиях таких успехов, которые связаны с вашим именем.

— Я начинаю верить, что я знаменит.

Курт Карлович смотрел настороженно. Он ждал. Он явно нервничал. Комиссионные ему, что ли, полагались при успешном окончании дела.

— Поймите меня, — сказал он, прикладывая обе руки к груди, — где могут воплотиться ваши идеи? В нищей стране, где нет ни промышленности, ни инженерной настоящей школы, ни грамотного подхода к вопросам техники. Все потеряно! Я понимаю, я хорошо понимаю, что вы заранее тоскуете по вашей оставленной родине. Я сам люблю Россию искренне и нежно. Русскую душу, русское искусство я люблю. Русский надрыв. Но, сатана меня забодай, сколько еще продержатся большевики? Нэп — это их закат. Все! Они сами расписались в своей беспомощности. Если вам будет угодно, вы вернетесь через три, через пять лет. Это если вам захочется. Но я полагаю, вы будете наезжать домой в гости. Настоящий ваш дом там, где ваша работа. В данное время и в ближайшее обозримое у России нет своего технического лица. Все потеряно. И чтоб это наверстать, нужны годы и годы и, между прочим, другой режим. Свои автомобили Россия начнет строить уже не при большевиках.

— Тем не менее АМО работает, Курт Карлович.

— На АМО... Это на том заводе, откуда вывезли вас на тачке? Извините, понимаю, вам больно. Но вывезли. Хотите вы повторения случившегося? Где гарантии, что этого не произойдет впредь? Нет гарантий. То-то и оно! Между прочим, я видел эти автомобили, эти четырехколесные ублюдки, собранные на колене при помощи исключительно только молотка и русского ключа кувалдометра.

— Главное — начать.

— О-ля-ля… Вы романтик! Романтик автомобильных дорог. Русские проселки… Русский транспорт — телега да саврас и пьяный мужик, свой пуп изучающий в пути.

И почему он сразу не остановил! Не сказал, чтоб замолчал. Слаб человек. Приятно сидеть за хорошо накрытым столом, приятно, что помнят. И этот скряга Мур готов на любые условия. Какому инженеру это бы не польстило? Он сказал:

— Я подумаю. — И встал, повел плечами, вспомнив холодный ветер на улицах, снег, беспризорников, гревшихся на углу под котлом, в котором когда-то варили асфальт. — Я подумаю, господин Корбе…

А собственно, о чем он должен был думать? Все уже было решено! Ему светила его зеленая стрела инженерной удачи, и жизнь открывалась, преисполненная огромным смыслом. Что выше этого смысла? Сытность? Спокойствие? Глупости все…

— Вы говорили о письмах?

— О да, Дмитрий Дмитриевич. Вот, пожалуйста. От Мансурова одно. И почтовая карточка от Сикорского… Пожалуйста.

— Я прочитаю дома.

— Разрешите проводить вас?

По снежным кривым переулкам вышли к Тверской. Корбе говорил о погибели России, о всемирном хаосе разрушения, который несут большевики, об ужасе и оцепенении, охвативших цивилизованный мир. Вот он, приход Антихриста в самом своем реальном виде. Ветер бил в лицо колючим, снежным ветром. Мотался впереди тусклый фонарь, и казалось, что вся снежная круговерть вокруг сыплется из того фонаря, будто из разверзнутого жерла с безумным напором и непостижимой скоростью. Скрипела на ветру дверь. Где-то дребезжало стекло. Снег скреб по промерзлым стенам, точно наждак. С тем же звуком. Надо было скорей добраться до дома, вытянуть озябшие руки над горячей железной печкой у себя в комнате и, едва начнут сгибаться пальцы, достать из кармана письма от Игоря и от Кирюшки. Он все-таки нашел в себе силы не читать письма друзей при Корбе. Ведь нашел же! Это правильно. За это он себя уважал. Ничего! Вспомнил теплую комнату, в которой они сидели. Картины, тусклое сияние бронзы, в передней, возле вешалки, мраморного императора Павла в треугольной шляпе с тростью. Из музея небось спер. Разворовывают Россию, сволочи…

— Благодарю вас.

— Стоит ли? Господин Бондарев, я…

— Не надо хлопот. Дальше я доберусь сам.

Корбе приподнял бобровую шапку. Адью. Но он еще не все сказал. Он не думал так быстро расстаться. В самом деле. И с какой стати. «Ох уж, эти гении! Ох уж, эти фанатики, одержимые идеей, как же с ними трудно, знал бы господин Мур!..» — думал он, глядя вслед быстро удаляющейся от него тени. Сыпал снег. Корбе отпахнул шубу, достал носовой платок, вытер лицо. Бондарев был уже далеко. «Дмитрий Дмитриевич!» — хотелось крикнуть в голос. Но сдержался. Он решил не торопить события. У него оставался еще один козырь, до поры не открытый.

9

Разговоры о том, что Королева снимают с должности, ходили давно. Георгий Никитич и сам разговоры эти не пресекал, не хотел быть управляющим. В Автотресте его обвиняли в том, что он допускает сепаратизм, не занимается вопросами реорганизации, усложняет трудности, нет у него технического взгляда, нет зрелости в решениях, того, сего нет, короче, крыли его по всем статьям. Он только отругивался.

— Мать их в ружье! Это я-то не большевик? Я?

— Да большевик ты, большевик, но в автомобилях ни хрена не петришь! — кричал на него руководитель Автотреста товарищ Урываев, тоже в прошлом кузнец, но не с Коломенского, а с Брянского завода.

Георгий Никитич считал товарища Урываева мировым парнем, а потому, не соглашаясь с его критикой или отвергая отдельные детали, выработал особую манеру разговора.

— Урывай, да пойми ж ты, — рычал, — это ж они под меня копают! Спецы гады, контра среди них недобитая есть, кость я им поперек горла! Видал, «сепаратизьм» слово придумали! Трудности усложняют… Это жизнь я им усложняю! Чтоб их всех…

— Да это не они, это я считаю, что не на месте ты, Никитич, — доказывал Урываев. — Давай возьмем режим экономии…

— Да сдался им тот режим!

— Мне он сдался.

— Я их насквозь вижу, Урывай, а ты можешь пойти в поводу. Я тебя предупредил!

— Ты меня не предупреждай, а давай-ка по-тихому, без шума уходи с завода.

— Я?

Круглое решительное лицо Георгия Никитича сделалось бледным. Четче проступили тугие желваки на скулах, черные усы ощетинились. Нет, он за место свое не держался! Он в революцию шел не за тем, чтоб в директорском мягком кресле сидеть — сто раз об этом говорил на многих собраниях, — но услышать такое от своего же товарища, от друга Урывая не ожидал.

— Видишь ли, Никитич. — Урываев остановился посреди своего кабинета. Ладный, подтянутый, в зеркально начищенных высоких сапогах, стоял, смотрел ласково. — Никитич, тяжело тебе на этой должности. Устал.

— Устал, — согласился Королев. — Но где вы найдете…

— Нашли уже.

Догадка блеснула в глазах Георгия Никитича.

— Никак, Бондарева хотите снова?.. Того, который при Рябушинских? Народ спросили? Народ-то, он не захотит к старому вертаться. Большевичок нужен! Рабочий человек!

— Нашли такого. А Бондарев другим делом занят. Ты его не трогай, обидели человека, он у Рябушинских тоже ведь по найму работал, служащий, но квалифицированный, инженерная, так сказать, аристократия, а на АМО не то что на должность — заглянуть не желает.

— Как знаешь, Урывай. А если меня спросишь, скажу, тут нужен титан! Форменный, говорю, богатырь! Какую махину нужно поднять!

Урываев улыбнулся. Человек, которого хотел он рекомендовать на должность управляющего заводом АМО, меньше всего походил на богатыря. И пришлось его почти год ждать…

— Двигай, Никитич, учиться. Без инженерной грамоты в нашу эпоху далеко ли уйдешь?

— Поздно мне букварь листать! — буркнул Королев и, выходя из кабинета Урываева, тряхнул головой: дескать, сплеча рубишь, друг, негоже так.

Урываев не стал его задерживать. Может, и следовало остановить Георгия Никитича, поговорить по душам, но управляющий Автотрестом был человеком нежным и, зная за собой такую слабость или даже недостаток руководителя периода реконструкции и становления советской промышленности, решил обойтись без лишних слов. Жалко, конечно, Никитича, но ничего не попишешь. Хороший он малый, свой до мозгла костей, жизнь правильно понимает, если начистоту поговорить, но дела не тянет!

На АМО сменилось слишком много директоров. Заводские шутники придумали, что директорская должность на «Ферреро» временная. Все остальные постоянные, а вот эта, одна, директорская, вроде как сезонная. Сегодня — Королев, завтра — Холодилин. Чехардят директора. Непорядок.

Георгий Никитич старался все сделать сам. Сам и разом. Не выработалось у него четкой линии. Вначале развел такую, с позволения сказать, демократию, что на его решения поплевывали с высокой водокачки. Он — слово, ему станочники — десять. Там ведь мужички разговорчивые. Он десять — ему сто! Вот и блюди давай свой директорский авторитет. То он свой в доску, душа нараспашку, пупок видно, то вдруг надуется, как инкубаторский петушок, нервные они без матери. «Я, — кричит, — управляющий! А ты свое место знай!» И по матери послать мог запросто. На техсоветах револьвер на стол клал, когда со спецами спорил. На Королева обижались, обвиняли в сухом администрировании, в панибратстве. Любимчиков на заводе завел. Подхалимами себя окружил. Нравилось, когда теплые слова говорили. На него жаловались в ЦК. Писали, что вот он перерожденец, пышет комчванством, хотя Урываев, справедливый человек, понимал, что никакого барства или перерождения как такового нет. Просто не было у Георгия Никитича понимания, как руководить заводом. Ни опыта, ни знаний, ни правильного подхода. Сам догадывался, что не справляется с должностью, но очень боялся, что это другие поймут. Обидно: как же так — рабочая власть, вот он я, рабочий, самый от станка, управляющим стал и не справляюсь. Не должно быть! Справляюсь.

Урываев открыл дверь в приемную. Секретарша, не вынимая изо рта мокрой папиросы, стучала на ундервуде, щурилась от дыма.

— Фира Наумовна, Лихачев приходил?

— Нет. Не было.

— Как придет, так сразу ко мне.

Высокие напольные часы медленно отсчитывали время. Холодное декабрьское солнце светилось в медной тарелке маятника. За окном, по Мясницкой, со снежным скрипом проносились санные извозчики, нэпманов везли, посмотришь, все как в старые времена! Автомобилей не видно. Трамвай есть, а где они, советские автомобили, десятый годик Советской власти идет!

На заседании техсовета треста профессор Брилинг Николай Романович, крупнейший спец по автомобильному транспорту сказал, что автомобилей у нас нет, если не считать тех двух тысяч иномарок, кои были завезены в республику за период с 1922 по 1925 год. По мощности автомобильного парка мы уступаем таким своим соседям, как Польша и Румыния. Но подходит время давать широкий разворот автомобильному производству. Из барского баловства, из престижного аксессуара автомобиль превращается в объективную необходимость, говорил Николай Романович. Нет автомобильных заводов, нет автомобильного производства, но есть люди, которым предстоит проектировать и строить грузовики, тягачи, автобусы пассажирские для города и автобусы для сельской местности, почтовые, санитарные, пожарные линейки, специальные моторы для севера и для южных районов. Урываев далеко вперед смотрел и верил Брилингу и понимал, что задача его на данном историческом этапе именно в том и заключается, чтобы выдвигать таких людей на переднюю линию. Богатырей, титанов!

По всем параметрам Иван Лихачев подходил для АМО, и управляющий Автотрестом собирался к двум часам везти его собственной персоной на завод, чтоб представить амовским партийцам как кандидата на директорскую должность. Они договорились встретиться в двенадцать. Было без десяти, но Урываев полагал, что на месте Лихачева сам приехал бы в Автотрест задолго до назначенного срока. Часа за полтора. И сидел бы в приемной, и руки бы теребил. Ведь в директора ж прочат! В тридцать-то лет на такую должность!

— Фира Наумовна, Лихачев не объявлялся?

— Да нет, товарищ Урываев. Нет его. Скажу, если придет.

— И не звонил?

— Нет, никто не звонил, — отвечала Фира Наумовна басом, чмокала, пытаясь раскурить свою папироску.

— Значит, как придет, сразу ко мне.

— Конечно, конечно… Поняла.

Лихачев пришел ровно в двенадцать. Вот ведь часы по нему проверяй! Нашел время, понимаешь ли, когда выдержку свою показывать… Буквоед!

— Иван Алексеевич, давай заходи. Заждался.

Невысокий, большеголовый, с румянцем во всю щеку, Лихачев выглядел гораздо моложе своих тридцати. «Может, дату в документах подправил, — подумал управляющий. — Вот ведь и я, когда мальчишкой на войну стремился, подкинул себе два годика».

— Садись, Иван, закуривай.

— Я не курю.

— Может, ты еще и не пьешь? — засмеялся Урываев.

— Не пью. У меня с сосудами плохо чего-то после контузии.

— Дело мужское. Сосуды-то у тебя где?

— Не знаю. Доктор сказал, и ладно.

— Верь ты им больше, докторам! — Урываев широко махнул рукой. — Ну, как, подготовился к встрече? Там мужички зубастые, палец им в рот не клади, по локоть отхватят. Положение тебе с заводской программой известно? Вот и хорошо. Собирались в прошлом году выпустить четыреста автомобилей, взяли обязательства, финплан обсудили, отрапортовали, обнадежили трест и выпустили… сто!

— Сто три, за прошлый год — сто три, — поправил Лихачев, глядя на управляющего большими круглыми глазами.

— Все знаешь! Но тут ошибочка твоя, там перерасчет был. Я ориентирую тебя на то, что положение у нас сложилось ненормальное. Автомобили покупаем за границей вместо того, чтоб делать у себя. Наш.

— Сложное положение. Наш в три разá тяжелей и в четыре хуже.

— Курс взят на индустриализацию страны, а социалистическая индустриализация должна будет обеспечить ведущую роль промышленности решительно во всем народном хозяйстве. И для Москвы, в частности, путь определен, Иван Алексеевич, окончательный. Превратим Москву ситцевую в Москву металлическую, в Москву автомобильную! Это к твоей будущей деятельности имеет прямое отношение…

— Я постановление ЦК ВКП(б) от двадцать девятого июля сего года не хуже тебя знаю, — сказал Лихачев строго и сложил руки на груди. Наполеон!

— Ясное дело… Не хуже… Само собой… — заволновался Урываев. — А только я тебя без напутствия, согласись, отпустить от себя не могу. Как хозяйственник и как партиец… Ты, Иван Алексеевич, в своей работе должен повседневно исходить из того, что классовые враги и капитулянты внутри партии используют сложную внутреннюю и международную обстановку и борьба эта идет не на жизнь, а на смерть. Опять же безработица, оппозиция в партии, анархосиндикализм и полуменьшевизм… Троцкий воду мутит… Ты парень молодой, юный, можно сказать, в автомобильных вопросах в ротных масштабах кумекаешь. Никак не больше, прости. А теперь потребуется тебе не батальонный даже, а государственный взгляд. Авто — это сейчас главная область приложения основной индустриальной силы. Летом восемнадцатого кто про автомобили думал? А Ленин на АМО приезжал и выступал перед коллективом. Владимир Ильич нашел время, потому что роль автомобильного транспорта хорошо понимал. Тут тебе гражданская полыхает, тут тебе эсеры мятеж готовят, а он рабочим о производстве автомобильном говорил. О той важности, которую имеет современный авто для пролетарского государства. Для нашей с тобой республики. Вот теперь давай, Ваня, и подумаем, как же быть тебе, директору, как вести свою линию в луче, так сказать, тех заветов Ленина. Или будешь ты просто совслужащим, или весь твой жизненный смысл сойдется на твоей заводской продукции.

«А зачем я это ему говорю, — вдруг спохватился Урываев. — Он ведь и в самом деле не хуже меня все знает». Смутился. Нашел время поучать! Но нежная урываевская душа была в беспокойстве: как-то встретят Лихачева на заводе. Хотелось ободрить его, сказать что-нибудь к месту, вроде того, что не боги горшки обжигают, двигай в добрый час. Но Урываев сдержался. «В пансионе благородных девиц следовало бы мне служить», — подумал. И выругался, вспомнив душу, бога и большой загиб Петра Великого. Для разрядки.

На завод они поехали вместе. Трестовский автомобиль находился в ремонте, кучер Филиппыч, наследие проклятого прошлого, по данным секретарши Фиры Наумовны, пил вторую неделю по-черному. Лошадь стояла некормленая в конюшне. Так что пришлось ехать на трамвае.

День стоял морозный. Кондукторша, необхватная в овчинном тулупе, дремала. На остановках лезли с задней площадки как в атаку озябшие пассажиры. Кондукторша дергала за шнур. Звякал застуженный звонок. Под полом, ребристым, как дно лодки, скрежетали колеса, трамвай дергал с места.

— Вот наладим производство автобусов и транвай сымем окончательно, — сказал Урываев, шевеля пальцами в тонких своих сапогах. — Морозильня это и Сухаревская толкотня кажинный раз!

— Другие трамваи надо строить. Экономичный транспорт.

— Это все старый быт. Главное транспортное направление — автомобиль.

Красное кирпичное здание заводоуправления, начатое еще Рябушинскими, стояло недостроенное. Амовские партийцы собрались в помещении, где когда-то размещалась кубовая для строителей. Куб там стоял перегонный, грели воду.

В незаклеенные окна дуло со двора. В железной печке, раскаленной докрасна, горели сырые дрова, облитые мазутом. Шипели, постреливали.

— Товарищи, — сказал Урываев, зорко оглядывая собравшихся, — четырнадцатого декабря в президиуме Московского комитета профсоюза металлистов обсуждался вопрос о новом директоре вашего завода и тогда же в протоколе за номером сто шестнадцать записали: «Поддержать кандидатуру товарища Лихачева И. А. на должность директора АМО». Вот он, товарищ Лихачев, привез я его, давайте обсудим, может ли он принять такой пост.

— Какие будут предложения к ведению? — спросил секретарь партячейки, поднимаясь над столом и складывая руки за спиной. — Товарищи партийцы, обеспокоенные непрерывной сменой своего руководства, мы потребовали, чтобы все мероприятия, связанные с заводом, в том числе и пересмотр технического персонала, предварительно согласовывался с бюро ячейки РКП (б). Вот перед нами товарищ Лихачев, давайте обсудим его. Разложим, так сказать, на четыре корки и сделаем выводы.

— Правильно, — зашумели партийцы, задвигали стульями. — Разложим!

— Пусть без регламента чешет.

— Выкладывай, Лихачев, биографию!

— Непорядок! С вопросов начнем… — запротестовал маляр Михаил Егорович Кузяев. — Ежели выдвиженец…

Его остановили.

— Давай, товарищ Лихачев, двигай со второй передачи, — сказал отсекр и, наливаясь суровостью от осознанного чувства ответственности, твердо сел на свой стул. — Просим.

В тот день 28 декабря 1926 года, когда управляющий Автотрестом представлял партийцам нового директора, Петра Платоновича на заводе не было. Накануне он уехал в Подольск за компрессором. Хороший там такой компрессорок без дела стоял, ребята присмотрели, решили его к себе в гараж перевезти, явочным, так сказать, порядком. Был ваш, стал наш: нам больше нужен.

Вернулся Кузяев только поздним вечером, въехал в завод, сторож ему и сказал, что новый директор ходит по цехам. И зовут нового — Лихачев Иван Алексеевич.

Невысокий, плотный, с белозубой деревенской улыбкой, новый директор произвел на своего шофера приятное впечатление. Скромный парень, видно сразу, деловой.

— Отвезите товарища Урываева домой, — сказал. — А с завтрева начнем работать.

— Есть! — по-флотски ответил Кузяев.

Лихачев проводил управляющего до машины, на ходу они обсуждали положение дел в автопромышленности, и уже короткого этого разговора было достаточно, чтоб понять пролетарское происхождение директора. Говорил «шешнадцать» и «не ндравится». «Ну, да это не самое страшное, — решил Петр Платонович. — Если корень у него настоящий, культуре обучим. — И вежливо, с шиком, будто за кем из Рябушинских подъехал, открыл управляющему дверцу. — Прошу». И защелкнул, будто курок взвел.

Дома Петра Платоновича уже ждали оба брата. Мишка делал вид, что сердится, что заводские дела его расстраивают до чрезвычайности, стучал кулаком.

— Молоденький слишком! Кавалера прислали. Ну, прямо как Степка наш. Чуть всего и старше.

— Бондарев тоже молоденький был.

— А этот, говорят, шоферское дело понимает.

— Увидим. Недолго ждать-то. Рыба, она с головы…

— Ждать недолго, — согласился Петр Платонович, но, поскольку мнения своего о новом директоре еще не составил, говорить просто так для колебания воздуха не стал. Сел хлебать суп.

— Нам строгого парня надо, — размышлял Михаил Егорович, кося в тарелку к брату. — Чтоб дисциплинку подтянул, чтоб в тресте к нему прислушивались.

— Новая метла всегда чище метет, надолго ли?

Тут дверь слегка приоткрылась, и в комнату робко вошел сосед Игнатенков, муж тети Мани, медленно подошел к столу и шлепнул рыбиной, перевязанной шпагатом.

— Слыхали, пролетарии, новый директор у нас?

Игнатенков тихонечко присел на край табуретки. Вообще-то в гости к Кузяеву он не ходил, но тут любопытство пересилило все остальные чувства. Он полагал, что директорский шофер уже много знает. Однако Петр Платонович молчал. Говорил Михаил Егорович, обнимая Игнатенкова за плечи и похлопывая по колену.

— Не тех… Не-а… Не тех, Игнатенков, у нас в директора выдвигают. Петь, дай я говорить буду. Рази в заводе нет своих кандидатур? Рази не найти? Вот ты, Игнатенков…

— Я чего?

— А ничего! К тому говорю, каких людей можно подыскать!

— Я ничего, — робко сказал сосед, я смоленский.

— Ну, а он тульский!

— Степа, — приказал отец, — достань из-за окна холодца, гостей угощать. И чайник взбодри.

Говорили много, шумно, накурили — не продохнуть. Лампочка светила, как луна в тумане. Сосед Игнатенков все порывался что-то сказать, но дядя Миша хватал его за колено и говорил сам. Наконец сосед прорвался, это когда уже оба дяди ушли и отец открыл окно, чтоб проветрить помещение.

— Вот шахматы, — без всякого вступления начал Игнатенков, глядя в угол печальными прокуренными глазами. — Есть там в них сицильянская защита. Что за Сицилия? Где она? На хрен кому нужна. Остров. Но есть! А я сам смоленский. И вот смоленской защиты нет! Некому нас, смоленских, защитить. Эх, Петр Платонович, Петр Платонович…

Петр Платонович покачал головой, сказал соседу:

— Иван, зря ты мысли на меня держишь. Не враг я тебе.

— Да ведь, Петр Платонович, что такое враг?

Новый директор сразу же поставил перед Петром Платоновичем ряд вопросов, ответить на которые тот не смог. Непонятный возникал человек! Вроде бы совсем простой, а вот поди ж ты, ехали утром на завод, возле Симоновского монастыря на трамвайной остановке толпились рабочие. «Тормози!» — приказал, открыл дверцу, закричал: «Ребята! Я фамилий ваших не знаю, кто с АМО, залазьте! Всех не возьму, а четверых как раз…»

Не дело, решил Петр Платонович. Таким макаром авторитет не наживешь. Хмыкнул в усы. Сзади ерзали рабочие, тоже весьма неловко себя чувствовали. Бодрились и на вопросы отвечали как-то слишком весело. Чересчур. Директор заметил. Вечером возвращался домой, обернулся, спросил:

— Дмитрий Дмитриевич так не делал?

— Как так?

— Ну, подвозил он рабочих?

— Да ведь и не припомню, Иван Алексеевич, — слукавил Кузяев. — Много лет прошло.

— Хороший был?

— Что значит хороший… Толковый был. Свое дело крепко понимал. Здорово даже, а насчет подвозить, скажу, вроде не случалось… Опять же времена другие, субординация и…

— Вот что, — нетерпеливо перебил директор, — у меня мысль есть — снова его на завод переманить.

— Не пойдет! Нет!

— Ты послушай, Петр Платонович. Я тут прикидывал, и выходит, надо мне с ним встренуться в домашнем каком-нибудь кругу, не иначе. Ну, приду я к нему в кабинет, секретарша доложит: Лихачев, разговора не станет. А надо бы сесть тихо, спокойно, здрасте, здрасте, то-другое, тары-бары, глядишь, и до дела доберемся. У тебя выход на него есть? Возил куда? Адреса помнишь? Друзья, подружки были?

Петр Платонович задумался. Пожалуй, следовало прежде всего расспросить доктора Каблукова. Но Василий Васильевич находился в сложных обстоятельствах. Перед самой революцией он женился на милой барышне, сестре милосердия Клавдии Петровне. Года полтора как жена ушла от доктора, и Василий Васильевич опустился вконец. К тому же был еще и второй момент. Дворник Федулков сделался управдомом, ходил с парусиновым портфелем, называл себя комендантом и изгилялся над бедным доктором, как хотел. То, видишь ли, квартплата у того не плачена, то в комнате антисанитарные условия: тараканы лезут из всех щелей, разносчики дифтерита. Требовалось поставить Федулкова на место, поговорить с доктором, тот мог вести дружбу с Бондаревым. Но вряд ли. И вдруг светлая догадка блеснула.

— Был у него один предмет… — сказал раздумчиво, — был.

— Хороший предмет? — встрепенувшись, полюбопытствовал Лихачев.

— Дай бог всякому под пасху и под рождество. Елизаветой Кирилловной звали. Женщина элегических статей.

— Где она?

— В Москве. Замужем. Супруг профессор по электропечам. Шергин фамилия, я их в завод возил. А сама, рассказывают, предпочитает жить на даче в Пушкине.

— Откуда знаешь?

— Знаю. Так вот, видели у нее Бондарева. Чего там не знаю, зря не скажу, но видели. И если так, там на даче и встретитесь. Устрою, пожалуй. Это дело — на завод его вернуть. Разумный будет шаг.

— Ведь при таком спеце во всех технических задачах нипочем не запутаешься, — вслух размышлял Лихачев. — Чего сразу не поймешь — объяснит, где она — остережет. Проблемы немалые встают. Мужик-то он капитальный?

— Это есть, — поддакнул Кузяев. — Твердо стоит.

— Как при хорошем начальнике штаба, Петр Платонович, полный порядок в боевых делах обеспечен. Вот такая у меня мечта, чтоб к делам его нашим лицом повернуть. Чтоб опять за свое взялся. И пошел.

— Душой прикипел.

— Такое ж дело сейчас начнем! Пора за работу всерьез! Хватит разводить антимонии. Правильно говорю?

Директор возбужденно засопел. Очень уж ему хотелось встретиться с Дмитрием Дмитриевичем, большие он возлагал на эту встречу надежды. И, по разумению Петра Платоновича, был прав.

10

Машина движется или стоит. Она живая. Она — машина только тогда, когда она движется. Когда она стоит, она статуя, грузовая платформа, будка на колесах, дорожное купе, в лучшем случае комфортабельное, и это уже не она. Машину нужно видеть в движении. Движение — ее красота. Наш практичный век приучил нас к тому, что бесполезное никогда, ни при каких условиях не может быть красивым. И тем не менее только полезностью ничего не объяснишь. Автомобиль — это большая любовь, механизм, послушный твоей воле, верная собака, мечта о любви, которой не было почему-то, но которая обязательно будет. Надо верить, что будет. Иначе тяжело.

Однажды ехал Степан Петрович Кузяев на новом ЗИСе, сам сел за руль, чтоб посмотреть, хорошо ли бежит аппарат, рулил и никак не мог отделаться от ощущения, что танцует с одной красивой женщиной. Татьяной Борисовной ее звали. Танцевал он с ней один раз в заводском доме отдыха «Васькино». Играла музыка. Татьяна Борисовна смотрела рассеянно, и легкая ее рука лежала у него на плече.

Если и в самом деле железные дороги изменили весь строй и ритм русской прозы, то что сделал автомобиль? Что внес он в нашу жизнь, какими изменениями обязаны мы ему?

Дует мокрый ветер с Балтики. На Невском падает, крутит и несется снег, слепящий, розовый и желтый в свете магазинных и ресторанных заглавий. Скромный экономист ленинградского НИИ Акакий Акакиевич покупает себе «Запорожца» и едет первый раз по Невскому… Какая буря бушует в его душе, как он посматривает по сторонам, с кем сравнивает себя? Дальше сюжет можно разворачивать по классической схеме, чтоб проследить, какая получится «Шинель», если, проснувшись утром в щемящем желании немедленного движения, прошлепает Акакий Акакиевич босиком к окну и, встав на цыцочки, в белом своем дворе, в каменном колодце, залитом утренним снежным сумраком, не обнаружит своей машины. Увели!

«Спешите жить! Спешите жить! Спешите, милостивые государи…»

Перечисляя путь условий жизни — хлеб, одежда, работа, дом, — пятым условием когда-то давно инженер Мансуров назвал сказку. Человеку нужна сказка. Мечта. Чудо. Взрослый человек — все равно ребенок. Взрослость — продолжение детства. Не может человек без сказки. Не получается. Так вот автомобиль как раз и есть сказка. Машина времени, приспособление для фантазирования, иллюзия своей защищенности в бушующем океане, скорлупка, наполненная человеческим теплом, и кем бы ни был автомобильный человек, его образ становится яснее и глубже, приобретая общепринятую, но несформулированную четкость от одного только определения «автомобильный».

В журнале «За рулем» была как-то опубликована крохотная заметка о том, что в мае 1953 года в автобазу Минтяжпрома в Донецкой области пришел водитель первого класса Михайлов Григорий Григорьевич, бывший фронтовик. Его посадили на новенький самосвал ЗИС-585. И вот на этом автомобиле работал Михайлов больше двадцати лет и намотал 928 513 километров. Без малого миллион! И без капитального ремонта.

Можно говорить про надежность конструкции — «автомобильная селекция», термин есть такой общепринятый: удачный попался Григорию Григорьевичу аппарат, славно потрудились московские автозаводцы, можно и так написать, но ничем, кроме огромной любви, этот миллион километров не объяснишь. Как же должен был любить свой автомобиль шофер Михайлов! Как он холил его, как берег, как лелеял на пыльных донбасских дорогах, если и на половину миллионного пробега он не рассчитан. Чем, какой чертой характера — трудолюбием ли, осмотрительностью, осторожностью, технической грамотностью — факт этот объяснишь? Ничего не получается! Есть большое чувство, включающее в себя все перечисленное, и еще много другого, неназванного, неуловимого, исчезающего от неосторожного прикосновения и наивных попыток анализа с конструктивными выводами, и называется оно, это большое чувство, — любовью к машине. Однако… Любовь, как всякая любовь, слепа. Специалиста не очень эта история умиляет. Кто подсчитывал, скажет он голосом моего начальника, сколько запасных частей пошло на машину Михайлова, вместо того чтоб отправить ее, старушку, под пресс, когда выработала она свой ресурс, сколько лишнего металла было съедено, сколько перерасходовано бензина? Все это тоже ценности, их тратить с умом надобно, может, те кирпичи того бензина не стоили? Что дороже, иди считай. Вот она, экстенсивность, в чистом виде.

— Знаешь, — говорит Игорь, — любим мы, ох любим превышать все показатели! Хлебом нас не корми, женщинов нам не давай… Как тот район, который кажинный год на три дня ранее сев завершает. Ну, молодцы! Герои, понимаешь ли. Но ведь есть законы, их и богам нарушать нельзя. В снег зерно не кинешь, скорости выше скорости света нет. Объективные законы. Тяни руку вверх — сдаюсь. Нет к. п. д. стопроцентного, не бывает, так почему, ты мне растолкуй, мы при поточно-массовом производстве хотим, кровь из носа, отрапортовать и выполнить план на сто три процента. Ведь на конвейере все до секунд рассчитано, откуда лишние набежали? Ошибочка, значит, была с самого начала, значит, надо их всех, специалистов, гнать и новый план верстать.

— Ладно уж, подожди, — я его пыл попытался остудить, но куда там!

— Понимаю, у шахтеров, у текстильщиков такое может. Экскаваторщик на мягкую породу попал, но на конвейере, Генка, куда убежишь? Там все тютелька в тютельку, если с умом парни считали. Миллион километров машина линейная прошла — это ж плакать горько нужно. Я б из трех таких одну новую собрал, и скважину нефтяную в Сибири закрыл, и цистерны бы с бензином впустую по железной дороге туда-сюда не гонял. Люблю безобразья!

— Это не просто так, это чувство, — сказал я.

Он пожал плечами.

— Если чувство, я свои претензии снимаю. Там цифрой ничего не проверишь. Но когда чувства идут вразрез с логикой, пороть надобно. Это, знаешь, девичий довод: «А я люблю!» Кого ты любишь? «Люблю Петю!» А Петя дурак. Любить надо достойного, дурака любить смешно. Качества в человеке требуются, в Пете, в Сереже…

— Качество как обобщающий показатель — это по моей части. Растревожил ты меня: дочь растет, выберет какого-нибудь, — говорю я серьезно, но Игоря уже не остановить. Он на своем коньке. Одном из трех.

— Вот! Когда у волнения точный адрес, есть с кого спрашивать, — почти кричит он, — а когда ежегодно восемь миллионов тонн бензина сжигается из-за того только, что дизель никак не могут на грузовик поставить, так для чего мы с тобой сидим, отраслевой, автомобильной наукой занимаемся? Плохо, значит, занимаемся! В набат надо бить и в рельсу стучать!

В подтверждение того, что мы лодыри и недальновидные, равнодушные спецы, он начинает о заводской реконструкции, когда для увеличения выпуска — да, хороших, да, экономичных — грузовиков требуют увеличить численность работающих аж на двадцать пять тысяч!

— Это и так в Москве народу сколько! Разгружать ее пора, вон уж за Кольцевую дорогу вышли, а тут на тебе еще! Считай, жены, дети, бабушки понаедут, сестры, братья несовершеннолетние, школы дополнительные строй, поликлиники, я уж о жилищном строительстве и не заикаюсь, пока в общежитиях с детьми, в комнатах, где-то изысканных, будут перебиваться, вот и скинь с того экономического эффекта, который обещают, все эти горечи.

— Кто виноват?

— Тебе имя назвать?

— Желательно.

— Метод не тот. Сам подход к решению не годится. Техническое решение не завязывается с социальным, они как два луча сами по себе идут параллельно, не пересекаясь, а почему? Скажу! Мы богатства, которым цены нет, транжирим, достигая скромного эффекта. Это просто. Это и я умею. А вот давай-ка на тех же площадях, с тем же числом работающих увеличь производство, вот это грамотный подход к решению задачи, достойной времени НТР. Мне интересно. Я озадачен. Я при деле. Я горжусь, что я инженер. Интенсификация производства — иного пути нет.

О чем он написал, мой начальник, я не знаю. Но могу не волноваться: он покажет очередную статью и подарит с нежной надписью, предварительно прочитав ее вслух, чтоб я мог оценить. Он будет читать, следить за моей реакцией — нравится мне или нет. А потом мы начнем спорить и вернемся к своему времени, в которое живем, будем говорить о научно-технической революции, о движении науки по экспоненциальным законам и о том, что объем знаний удваивается в течение каждых неполных десяти лет. Мы вспомним, что каждые двадцать секунд в мире делается научное открытие или изобретение. Это можно представить, если задуматься: мир большой. Но то, что в нашем большом мире работает два миллиона ученых, а это 90 процентов всех деятелей науки, когда-либо известных истории, у меня не укладывается. Это значит, Пифагор, Спиноза, Сенека, Дедал, Герон Александрийский, Ломоносов, Менделеев, Резерфорд, все вместе — только десять процентов, если как-то суммировать, а остальные девяносто — ученые наших дней, специалисты по ядерной энергетике, филологии, автоматизации, кибернетическому управлению, географии, химии, биологии, электротехнике… Такой счет. Уже поэтому, одними только цифрами, время учит скромности. И мужеству, когда вступаешь на дорогу, где нет движения назад и в сторону и скорость задана. Я должен! Я смогу! Но можно ли стремиться только вперед без оглядки, без плана, сломя голову? Время требует мудрой осмотрительности. «Спешите жить! Спешите, спешите!..» Но зарубите себе, запомните, время учит мужеству, время учит скромности, время учит мудрости.

11

Раз в неделю, обычно по выходным дням, на Мясницкой, в большом сером доме, облицованном изразцами и лепниной, украшенной пикантными извивами в стиле модерн, в просторной квартире профессора Шергина собирались гости.

Гости пили чай с бутербродами, играли в преферанс по копеечке и до трех беседовали на разные технические темы и слушали Рахманинова в исполнении одного музыканта-любителя, служившего инженером в Мосэнерго. Все это в шутку называлось политехническим салоном или малым инженерным Совнаркомом. В шутку, поскольку большие там собирались спецы.

Жена профессора Елизавета Кирилловна Шергина любила гостей, и это казалось совершенно понятным: профессор был много ее старше и, хотя шил себе костюмы у знаменитого Шнейдера, зимой в вязаном костюме ходил с коньками под мышкой на Чистые пруды, вернуть молодость не мог. Увы, этого никому не дано.

По слухам, Елизавета Кирилловна мужа не любила, вышла по расчету, но такая жизнь его вполне устраивала: честолюбивому профессору нужна красивая женщина в доме как подтверждение достигнутых жизненных успехов, показатель некоего уровня. Как мебель времен Александра Первого, как павловская люстра в гостиной и молодой барбизонец над камином, огонь в котором зажигали, когда приходили гости.

Говорили, в юности Лизонька безумно любила инженера Мансурова, красавца и кутилу, большой был шармер и чаровник. Авиатор, шофер. Очень хорош собой! Там дело дошло до больших страстей: к цыганам ездили на тройках и к лешему на кулички, только, бывало, поманит Мансуров пальчиком. Известный был губитель женских репутаций. Рассказывали, будто бы, когда Мансуров уехал за границу, бедняжка Елизавета Кирилловна вешаться собралась (в молодости подобные вещи остро воспринимаются), и Дмитрий Дмитриевич Бондарев, тогда Митя, но уже вице-директор Руссо-Балта и директор АМО, вынимал ее из петли. Она на груди у него рыдала в отчаянии. Кто-то видел. На вокзале, что ли. В семнадцатом году.

Так ли все было на самом деле, нет ли, но Елизавета Кирилловна несла в себе тайну. Мужчины находили ее загадочной, женщины — сделанной: и ходит-де она по дому, как на сцене, и говорит «сделанным» голосом, и движения у нее все заученные. Наверное, ей завидовали, но при этом и друзья и недоброжелатели признавали, что у нее есть редчайший для женщины дар — Елизавета Кирилловна умела слушать.

Все это, конечно, не совсем достоверно, но уж что точно, так это точно, знающие люди настаивали, что вся ее затея с политехническим салоном жалкая тень и плагиат действительно шикарного салона, который держала в свое время некая Цецилия Михайловна Кошелева, дама-инженер, кончившая курс в Базеле. У нее собирались профессора Высшего технического училища, металлурги с «Гужона», электротехники с «Динамо», бывал там энтузиаст естественных знаний, популяризатор и патриот Климент Аркадьевич Тимирязев, поэт Андрей Белый читал там свои стихи. Ходили слухи, что в годы гражданской войны Цецилия Михайловна служила в броневых частях у барона Врангеля, имела чин штабс-капитана и золотое оружие «За храбрость», и вроде бы именно с нее граф Алексей Николаевич Толстой — а вообще-то он никакой не граф, а если и граф, то под большим сомнением — писал образ авантюристки Зои Монроз, подруги и сподвижницы безумного инженера Гарина. Вот у нее был салон, так это салон. Но ведь и то понять надо, другие времена, господа.

За Шергина, она сама говорила, Елизавета Кирилловна вышла в безысходном положении, одна-одинешенька, без средств к существованию, приспособиться к новой жизни не смогла, не в состоянии заняться общественно полезным трудом. Просто женщина, красивая женщина, кто осудит. А у Шергина как раз умерла мама, и он был остро одинок. «Я остро одинок», — сказал он, входя к ней в комнату. Протянул из-за спины букет смятых роз и снял мягкую фетровую шляпу с широкой лентой.

По Мясницкой гремел двадцатый век. Скрежетали трамваи, скатываясь на Лубянскую площадь, ревели клаксоны автомобилей. По ночам Елизавета Кирилловна просыпалась, когда к почтамту подкатывала, тарахтя и задыхаясь от горячего своего неистовства, служебная мотоциклетка, на которой развозили по Москве телеграммы-«молнии». Как изменилась жизнь! На Арбате в кинотеатре «Арс» шла американская кинокартина самого последнего выпуска «В тени небоскреба». В «Совкино» на Тверской показывали «Катьку — бумажный ранет» и «Индийскую гробницу». В «Правде» из номера в номер на последней странице печатали, что объявления для ищущих труда стоят по 50 копеек строка, и у Столешникова, в Рахмановском переулке, на бирже труда, рядом с гостиницей «Ампир», стояли в унылых очередях за пособиями безработные, которым не было ни числа, ни счета. Усталые лица. Выцветшие глаза.

Елизавета Кирилловна не любила город. Городская жизнь утомляла ее, нервировала по пустякам. Она предпочитала жить на даче в Пушкине по Ярославской дороге. Супруг-профессор, занятый своими лекциями и монографиями, за город выезжал редко и, когда ему необходимо было появиться на людях с женой, звонил по телефону, предупреждая заранее. Отношения супругов Шергиных предполагали, что каждый имеет право на свою собственную жизнь, мелочная опека никому не нужна. Все это было притчей во языцех.

В тот день, о котором пойдет речь, Елизавета Кирилловна ждала гостей.

— Диапазон ваших знакомств, право, приводит меня в смятение, — сказал муж. — О чем вы будете с ними беседовать?

— О тайнах мироздания, — ответила Елизавета Кирилловна довольно резко и повесила трубку.

За окном, за белыми березками по снежной укатанной дороге катил черный «протос», и усатый шофер, притормаживая, высматривал, куда сворачивать.

— Они едут! — воскликнула Елизавета Кирилловна, и только что пришедший со станции Дмитрий Дмитриевич Бондарев шагнул к окну, отдернул занавеску.

— Быстро, однако.

— Смотри, машина та же самая и Кузяев за рулем! Петр Платонович!

Елизавета Кирилловна вышла на крыльцо, стояла, высокая, пластичная, как цапля, на ней была беличья шубка и алый шарф, как у танцовщицы Айседоры Дункан. Сияло мартовское солнце. Слепила снежная даль. Из соседней дачи вылезли любопытные поглазеть, кто приехал.

— Добрый день, Петр Платонович. Я вас помню. А вы меня?

— Как можно… Елизавета Кирилловна, — Кузяев зашмыгал носом, — как можно… Годы для вас — ничего. Цветете.

— Здравствуйте, товарищ Лихачев.

— Здравия желаем!

В прихожей, вешая пальто, новый директор АМО локтем ткнул Кузяева: «А предмет ничего…» — и, смущенно потирая руки, сутулясь, прошел в большую светлую комнату, обставленную легкой дачной мебелью.

— Здравствуйте, Дмитрий Дмитриевич.

— Добрый день.

До этого Лихачев видел Бондарева только один раз на совещании в ВСНХ, и то издали. Тогда Бондарев показался ему строгим, на все пуговицы застегнутым, совершенно недоступным. На нем был темный галстук, запомнились строгие глаза и строгая седая бородка клинышком. В Пушкине Бондарев выглядел совсем иначе. По-домашнему. И перемена была неясной. Вроде бы все то же самое: тот же костюм, тот же галстук, только брюки вправлены в черные деревенские валенки и узел галстука чуть опущен, так что видно запонку на вороте, и это как-то сразу — валенки, запонка — все меняло, доступность какая-то возникала, простота в суровом инженере.

Начались объятия, всхлипывания. «Дмитрий Дмитриевич!» — «Петр Платонович…» — «Сколько лет, сколько зим…» Лихачев вежливо отошел в сторону, Елизавета Кирилловна не оставила его вниманием.

— А я вас другим представляла, — сказала ласково. — По словам, вы иначе должны выглядеть. Накануне Нового года, в декабре, Дмитрий Дмитриевич с одним германским специалистом встречался, и тот описал вас как эдакого медведя, и голос у вас рычащий, и ручища страшная…

— Да нет, у меня рука небольшая, — смутился Лихачев, — а голос вот — баритон.

— Я бы сказала — тенор.

— Это он Дмитрия Дмитриевича обидеть хотел, что, мол, на директорскую должность медведей назначают. Дураков неотесанных. Дмитрий Дмитриевич, вы не обижайтесь…

— Я не обиделся, — ответил Бондарев, — с какой стати… — И сколько раз потом, в тот вечер, через год, через десять лет, возвращаясь к первой встрече с Лихачевым, задавая себе этот вопрос, мог ли он обидеться и на кого, отвечал: нет, нет и еще раз — нет!..

Господин Корбе известие о назначении нового директора посчитал тем последним аргументом, тем припрятанным до поры козырем, который враз все изменит. Сказал, вежливо усмехаясь в последнюю их встречу: «Господин Бондарев, можно подумать, что великая цель русской революции только в том и состояла, чтобы на место грамотных чиновников поставить чиновников неграмотных. О-ля-ля, директором вашего завода отныне будет безграмотный мальчишка, деревенский свинопас».

Корбе предполагал, что удар придется в самое сердце, наотмашь и так, что не встать. Выразил на лице скорбящее всепонимание. «Что делать, увы, такие времена…» С этого начал. А Бондарев и бровью не повел. Решительный Курт Карлович не принимал во внимание, что русский интеллигент не мог презирать «свинопаса», его из поколения в поколение воспитывали в уважении к народу, простому народу, угнетенному народу, родному народу, за счет которого избранные счастливчики и он сам получали образование, дипломы, сытую жизнь. Желябов, Перовская, безвестные герои «Народной воли», те мальчики и девочки, прокламаторы, револьверщики и бомбисты, шли на эшафот и в бессмертие, чтоб «свинопас» мог стать директором! Великие тени осеняли русского интеллигента — Белинский, Чернышевский, Добролюбов… Великие учителя той нравственности, которая не позволяла относиться к простому человеку ни с усмешкой, пи с пренебрежением.

Они знали: рухнет самодержавие, к власти придет народ. И вместе с самодержавием рухнет страшное зло, губившее Россию. Зло, которое друзья Мити Бондарева называли «отрицательным отбором». Этот отбор выбрасывал наверх к государственному рулю не лучших, а худших. Ловкачей, интриганов, придворных блюдолизов, чиновную серость. Вот придет к власти народ… Мечта. Цель жизни. Так мечтой ли пугать русского интеллигента? «Курт Карлович, вы чудак».

Курт Карлович смотрел на него совершенно осоловевшим взглядом. Удар не попал в цель. Как так? Почему? И, забыв о том, что два дня до того пророчил гибель большевикам, кинул последний козырь: «Вы надеетесь на интервенцию, но ее не будет! Я вас уверяю, не будет! Есть огромные силы, которым выгодно, чтоб Россия отныне и во веки веков находилась в том положении, в каком она находится. Разрушенная, нищая страна — это не та Россия, перед которой мир трепетал! Пусть она вечно находится в хаосе и запущении — вот мечта сильных политиков, и они ее осуществят».

Что еще говорил Курт Карлович, какие комиссионные платил ему старик Мур, сильный политик, неизвестно. Бондарев вежливо распрощался, но руки немцу не подал. Нельзя было смеяться над «свинопасом». Подлец!

И вот новый директор его завода стоял рядом, смущенно переступая с ноги на ногу. У него было круглое лицо, лобастый он был, одет по-солдатски, сапоги начищены. За грубым сукном гимнастерки проступали широкие плечи, и во всей его коренастой фигуре чувствовалась сила, нетерпение и безбрежная, радостная напористость. Но сразу же начинать разговор о заводских делах молодой директор посчитал, видимо, неудобным, уселся на краешек стула, положил руки на колени, сидел, выжидал время.

Елизавета Кирилловна пригласила к столу, он и за столом сидел молча, ел бульон, заедал слоеными пирожками, одобрительно покачивая головой, чтоб красивой хозяйке было видно, что едой он вполне доволен: женщинам это всегда приятно, а сам все присматривался к Бондареву то с одного, то с другого ракурса.

— Вы, Иван Алексеевич, спаржу хотите? — спросила Елизавета Кирилловна.

— Да я ее отродясь не ел, — сказал директор и смутился.

— Будто я ее ел, — разрядил обстановку Петр Платонович. — По мне, трава травой и сытости от нее не может быть.

К концу обеда Лихачев почувствовал себя спокойней: Бондарев казался простым человеком, гонора не показывал, и все разговоры относительно его строгости и недоступности следовало считать сильным преувеличением заинтересованных лиц.

— Дмитрий Дмитриевич, я ведь к вам по делу приехал, — глухо проговорил Лихачев, дотягивая кисель из запрокинутого стакана.

— Понимаю, по делу. Так просто вы, пожалуй, бы не приехали.

— И так просто приехал бы, если б был знаком. Давайте на завод съездим! О вас все довольно-таки тепло вспоминают. Бондарев, говорят в коллективе, Бондарев…

— Сукин сын.

— Нет, ну зачем же так? Сукин сын… С какой стати? Николай Романович тут про вас в Автотресте чудеса рассказывает. Самый знаток, про вас говорит. Вы ж, можно сказать, с богатым, даже богатейшим опытом автомобилист и в то же время в этом смысле остаетесь не охвачены. Страна цель ставит свои автомобили выпускать, а вы на отлете. Неужто сердце ваше не щемит?

Бондарев промолчал.

— И вот я, — продолжал Лихачев, облизывая губы, — имею решительную мысль вернуть вас на ваше детище. Радость будет и вам и нам всем вместе.

— Нет, на завод я не поеду. Брилинг знает. Спасибо ему на добром слове, но я не вернусь.

«Вот ведь упрямый, — подумал Лихачев, — козел самый настоящий, заладил! Но я тебя упрямей, я тебе докажу, я тебе…»

— Дмитрий Дмитриевич, ну что ж вы говорите! Возьмите, знаете ли, глаза свои в руки, снимите с сердца тяжелую калошу предвзятых мнений. Если мы не дадим автомобиль, что ж выйдет? Раздавят нас, как малолеток. Что с новой Россией станет? Что с первой страной трудящихся людей, скинувших ярмо, а?

— Я вас понимаю. Но вы о деле приехали говорить или агитировать меня?

Кузяев зажмурился. Нехорошо что-то получалось. Зачем так.

— А разве агитировать не дело? — выпалил Лихачев и обвел присутствующих простодушным взглядом.

Во ведь как вывернул молодой директор! Ловко! Кузяеву такой поворот понравился, даже на стуле заерзал. От и до!

Бондарев кивнул, на щеке его дрогнула тонкая морщинка.

— Если у вас есть ко мне вопросы, то давайте пройдем в другую комнату, там удобней разговаривать. Спасибо, Лиза, обед был превосходный.

Прошли в кабинет профессора Шергина, сели в плетеные кресла друг против друга. Обстановка в кабинете была самая профессорская: книги по стенам, над рабочим столом портрет Ломоносова, в окне сияло мартовское солнце, и небо казалось синим-пресиним на всю глубину до астрономической бесконечности.

— Сколько вам лет, Иван Алексеевич?

— Уже тридцать, Дмитрий Дмитриевич. С ярмарки едем…

— Только тридцать. Вся жизнь впереди, ярмарка не кончилась. Вы много должны успеть. Расскажите мне, как обстоят дела на заводе.

— Честно? Честно скажу — хреново. — И опустил голову. — Извините, конечно.

Лихачев, волнуясь, поведал, что АМО — предприятие дефицитное, то есть получающее дотацию от Госплана, — со всеми вытекающими отсюда последствиями: расценками, премиальным фондом и просто отношением. Не даешь прибыли, какое к тебе отношение? Плохое. Первые грузовики обходились заводу по 18 тысяч каждый. Такую дорогую машину, пусть нашенскую, советскую, но никто просто из патриотических чувств брать не хотел. За те же 18 тысяч у того же Опеля два грузовика можно было оторвать. Да и получше качеством. Государство назначило цену в 8850 рублей, предоставив заводу возможность расширить производство.

— Нам бы такой подарок пятнадцать лет назад, — вздохнул Бондарев.

— Так Госплана ж не было! Царь был. Вот увеличим производство…

— Надо менять модель. АМО-Ф-15 безнадежно устарел. Тяжелый он, цветных металлов на него много идет, маломощный, центр тяжести высоковат. И хоть конструкция отработанная, частности дела не спасут. В каждой конструкции, Иван Алексеевич, как в рассказе, как в картине, есть свой сюжет. Сюжет может быть на пять страниц, может — на десять. Есть сюжеты на одну мелодию, есть на целую симфонию. Так вот, сюжет АМО-Ф-15 себя исчерпал. Дальше начинается пачкотня. Топтанье на месте. А это значит, мы еще сильней отстаем от тех, кто начал раньше.

— Ни людям ни медведю… Понимаю… А что делать? Чего спасет? Вы широко взгляните, Дмитрий Дмитриевич.

— Учиться, Иван Алексеевич. И без торопливости. Сразу беритесь за главное, на детали не разбрасывайтесь, иначе время потеряете. Соперники не стоят. Вы постигнете все премудрости инженерные, по глазам вижу, но ведь постичь надо в минимальный срок. Такая учеба дорого стоит. Автомобиль — продукт массового производства, а вы свои грузовики по старинке на козлах собираете. Коленчатые валы как делаете? Оси как? Штучные вещи. Время штучных автомобилей давным-давно прошло. Кануло в историю. Теперь одно направление — конвейер. Вот на него и ориентируйтесь в своей работе. Двадцать седьмой год катит. Время надо почувствовать, его главную задачу. А насчет того, что вопрос стоит, кто кого, вы правы. Давно этот вопрос стоит. И не только войной он решается. Законы индустриального общества диктуют нам свои неумолимые условия. Научимся работать — будет Россия, не научимся — сомнут нас со всеми милыми нашему сердцу онучами, овинами, хлябями да зябями, как паровоз — рогожских староверов с их тетками Пульхерьями, Дарьями да Марьями, крепчайшими столпами благочестия. Я всегда говорил: только индустрия спасет нацию! Качество, количество, цена — вот объективные показатели производства. Это объективно. А все остальное — от лукавого.

— Не верили?

— А зачем? Хотели как спокойней.

Бондарев говорил тихим голосом, будто старый дедушка с внучиком разговаривал: и я таким, дескать, был, как ты, а времечко придет — ты будешь, как я, слушай поэтому, набирайся ума-разума, чтоб шишек не наросло. Но в спокойной бондаревской интонации будто пружинка спрятана какая-то, сжата, и сила в ней скрывалась, и он сам эту силу чувствовал, знал за собой и не хотел показывать, даже как будто стеснялся.

— Дмитрий Дмитриевич, мы думаем долизать машину! Чтоб конфеткой была! А то стыдно бывает временами. И ничего, пойдет на первое время. Чистенькая, надежная.

— Не разбрасывайтесь. Частные переделки никогда ничего не изменяли. Надо менять задачу. Всю сразу. В конструкцию должна быть заложена новая идея, новые возможности жизни в будущем. Свой сюжет. Старый исчерпан! Все. Его нет. Забудьте о нем.

— А Ципулин наш говорит, нам подвеску, говорит, переделать, цилиндры там расточить, ход поршня увеличить…

— Ципулин — хороший эксплуатационник, он чувствует машину. Но он не конструктор. Вот в музыке есть композиторы. Верно? И есть исполнители. Блестящие исполнители, гениальные даже, но качественно у них работа разная, у композитора и у пианиста. Так и в нашем вопросе, Иван Алексеевич…

Над дачным поселком Пушкино, над заснеженными березами, над белыми крышами сияло солнце. Горели стекла в соседней даче. По укатанной лыжне возвращались из леса лыжники в байковых костюмах, и женщина в красной вязаной шапочке, смеясь, закидывала голову.

«Э, нет, — подумал Лихачев, — вот тут ты мудришь, Дмитрий Дмитриевич, вот тут у тебя узкий взгляд на вещи. Диалектику не учитываешь. Нам сейчас любая машина подойдет, любая сгодится, только чтоб больше их было». Улыбнулся.

— Дмитрий Дмитриевич, может, вернетесь, а?

— Нет. — И так это «нет» прозвучало твердо и сдержанно, что Лихачев не решился уговаривать упрямого Бондарева. Подумал: на сегодня хватит, а там снова атаку начнем.

— На нет и суда нет, — сказал и развел руками, будто для того только, чтоб последнее слово осталось за ним. — Хозяин — барин, было бы предложено.

Внизу в той же светлой комнате пили чай с испеченным в чудо-печи круглым кексом, пахнувшим ванильной пудрой и керосином. Вспоминали разные автомобильные события. Бондарев рассказывал о Нагеле, о сен-себастьянской гонке, Лихачев — о том, как ездил на английском броневике «остин», разговорился. Елизавета Кирилловна разрумянилась, слушала, наклонив русую голову, тонкая прядка падала ей на щеку, и она поправляла ее неуловимым, девчачьим движением. Не заметили за разговором, как начало смеркаться. Еще посидели при зажженной лампе. Светлый круг лег на голубую скатерть, и хорошо было, и никуда не хотелось уходить. Первым поднялся Лихачев, перевернул стакан донышком кверху, поправил ворот гимнастерки, прошелся пальцами по пуговицам.

— Очень вами довольны, — сказал весело и всю дорогу в машине кряхтел и терзался, что вот Дмитрий Дмитриевич, такой корифей, погряз в инженерных тонкостях и не видит потребностей жизни, ведь на 1927 год планируется увеличить выпуск аж за 500 грузовиков, а к тридцатому году, не меняя модели, Ципулин предлагает достичь цифры — 1100! И даже проект разрабатывает на выпуск четырех тысяч грузовиков в год. Время-то не ждет!

Молодой директор начал с небольших дел. Хотел потихоньку в полный порядок привести наследство Рябушинских, здание заводоуправления достроить, проходную сделать приличную, чтоб не стыдно гостей встретить, чтоб завод выглядел опрятно и даже щеголевато, это от директора зависит в первую голову.

Он был энергичен, нетерпелив. Молод он был, и стране десятый годик шел, и жизнь свою всю до капли, до последней черточки хотелось выстрелить, не хранить до старых лет, а отдать. Делу отдать. Народу отдать. Стране своей. На, бери! Ведь не просто ж так, елки зеленые, ведь не за-ради денег там, славы там личной или чего такого, а ради великой идеи освобождения трудового парода всех стран и континентов! Новый мир вставал над вековечным болотом эксплуатации человека человеком, и новому миру нужен был новый автомобиль!

— Ты меня, Петр Платонович, понимаешь? — спрашивал директор, сверкая глазами.

— Я тебя, Иван Алексеевич, не только понимаю, — шепотом отвечал директорский шофер и слышал за гулом автомобильного своего двигателя яростный ритм новой жизни. — Ты, Иван Алексеевич, кругом прав!

Как-то сидели в кабинете у Ципулина. Серый рассвет поднимался над Симоновкой. На столе горела лампа, Ципулин грел над абажуром руки, потом раскурил трубку, сел.

В новой ковбойке, при галстуке, в довоенном добротном пиджачке выглядел Ципулин вполне авантажно, но его не за это уважали. Он машину водил лучше любого шофера, он на токарном станке такое вытворял, что токаря с тридцатилетним стажем диву давались. Фрезеровал Ципулин лучше любого фрезеровщика, красил лучше маляра, а когда брал в руки топор и хотел показать работу, с четырех махов играючи кол затесывал: хрясь — тес, хрясь — тес, ых, ых — и бревно в карандаш заточено! Такому инженеру Лихачев не мог не доверять! Он, можно сказать, перед ним преклонялся.

— Я предлагаю, — сказал Ципулин, решительно поднимаясь над столом, — реконструировать завод на выпуск четырех тысяч грузовиков в год!

Эко куда замахнулся! Правильно! Лихачев одобрительно кивнул, оглядел присутствующих, а Ципулин продолжил бы дальше, но его перебил Макаровский.

— Я ознакомился с вашим проектом, — сказал Сергей Осипович, усмехаясь жалостливо, — и должен заявить со всей ответственностью и сразу же, чтоб не тратить времени попусту: это чушь! Бред сивой кобылы.

Ципулин взглянул на Макаровского с недоумением и хотел продолжать дальше, но Макаровский остановил его брезгливым всплеском ладони. Встал.

— Поймите, начинать большие работы, ориентируясь на выпуск четырех тысяч автомобилей, не следует. Завод такой мощности будет заведомо выпускать дорогую машину. Тем более модель вы не меняете! Производство не сможет быть рентабельным. И потом есть какие-то оптимальные решения. Почему именно четыре тысячи? Не десять и не три? Мне неясно…

— Ознакомьтесь с расчетами, — сухо предложил Ципулин и тоже усмехнулся.

— И этот дилетантский бред вы расчетом именуете? Да полноте, батенька мой, полноте… Вы провинциал, честное слово…

— Весьма вероятно, провинциал. Весьма. Может, я и провинциал, — отвечал Ципулин, глядя на Макаровского строго и снисходительно, — но я понимаю заводскую организацию, а вы ее не понимаете, как следует понимать на данном этапе. Вы в облаках витаете.

— Какую организацию? Как? Вы о чем, окститесь, Ципулин! Ваш проект безграмотный…

И что бы еще мог сказать никогда не стеснявшийся в выражениях язвительный Макаровский, если б не Лихачев. Молодого директора прямо-таки сорвало с места. Он вскочил.

— Что такое невозможно? В гражданскую за полгода полстраны освободили! Царя скинуть было невозможно, Антанту победить невозможно. Но скинули и победили! Промышленность свою создаем!

Перед Сергеем Осиповичем Макаровским стоял молодой человек, его пухлые розовые губы кривились презрительно, нет, не Макаровского он презирал, он его вроде и не видел в упор, он презирал тех, кто не верил в его веру. И, встретившись с его взглядом, Сергей Осипович увидел в его глазах отсветы такого пожара, огни такой непоколебимой правоты, что стало пожилому, опытному, многоопытному, очень бывалому инженеру не по себе. Но все-таки он сказал:

— Я остаюсь при своем мнении, — и тяжело опустился на стул, а мог бы и промолчать, его слова не имели решительно никакого значения, будто и не говорил он ничего. Лихачев поддерживал Ципулина.

— Хватит, понимаешь, турусы на колесах разводить. Работать надо!. А то, понимаешь, не завод, контора «Дутый товар».

Лихачев хотел большого дела. Страна хотела большого дела! Царя скинули, Антанту победили… Умен Бондарев, умен, и Макаровский не глуп, но не глядят в корень. Сюжеты у них, жоржеты… Работать надо! А Макаровский растерялся. «Я прав, — думал он. — Ципулинский проект — бред». Но потом он усомнился с испугом: «Может, не бред? Может, это я бесконечно отстал от жизни? Я чего-то не понимаю. Я постарел. Я времени не чувствую, оно само по себе, а я сам по себе, стою на обочине, на пыльной полосе отчуждения, и экспресс жизни несется мимо. Гремят железом колеса, сцепки, тормозные площадки. Другие едут люди, а я стою. Почему все они хвалят Ципулина и его наивный план? Старость, старость пришла, старость… Ничего не понимаю!»

Вечером, надвинув на лоб высокую фетровую шляпу, он шел к трамвайной остановке, заложив руки в карманы, думал о жизни, о старости, о том, что другое пришло поколение и видит истину, ему, Макаровскому, недоступную.

К вечеру размокропогодилось, зябко стало, сыро, толкались прохожие, на остановке штурмом брали трамвай, висели на подножках. Горели кислые фонари в лиловой и серой мути, мелкими брызгами секло углы домов. Он убедил себя, что постарел и не чувствует жизни. Все в прошлом. Все было — и светлый дождь с небес, и твердый шаг. Надо куда-то уехать далеко, чтоб начать все с начала и понять и разобраться.

Он действительно уедет, а вернется в Москву через три года очень заслуженным человеком, героем Сталинградского тракторостроя, орденоносцем. Нарком Орджоникидзе наградит его автомашиной марки «линкольн», и как-то весенним утром порулит Сергей Осипович в Серебряный бор, на дачу, а по пути захватит двух друзей — Митю Бондарева и Ваську Строганова, уже профессора, заведующего кафедрой сельскохозяйственных машин.

— И почему ж ты ему не растолковал, что прав! — будет кричать Васька и дергать Макаровского за руку, мешая вести машину. А в ногах у него в плетеной сумке звякали бутылки с пивом.

— Ципулина очень все уважали, я же был чужим. Народ его любил. На все руки мастер, свой человек, — отвечал Макаровский.

— Вы с Митькой чудаки! Альтернативность вашего мышления меня потрясает! По-вашему, царь плохой только потому, что он царь, а мужик хороший только потому, что он мужик. Царь был дураком, мужики есть разные. Двух точек недостаточно, чтоб проложить кривую, отражающую закон. Зависимость явно не линейна. Но вы форменные народники, все хорошее по-вашему свершается людьми простыми, серыми, а все плохое — грамотными, от лукавства. Ципулин прост, а вы, пожалуйста, готовы ждать, что он по простоте своей свершит чудо. Дудки, дорогие мои!

— Вася, перестань передергивать.

— Это он все из присущего ему принципа противоречия, не обращай на него внимания. Но я, — твердо сказал Бондарев, — дрался бы до конца. Мудрец ты, Сергей Осипович, что отошел. Я б на Ципулине живого места не оставил.

— Мудрец не мудрец, так получилось…

Им уже было известно, что вышло из ципулинского проекта. На АМО создали тогда свое конструкторское бюро. Столы двигали, чертежные доски ставили. Стенгазету выпускали. Запроектировали без малого четыре тысячи новых станков. Начались строительные работы, чтоб как-то разместить весь этот станочный парк. Сделали из красного кирпича так называемую ципулинскую пристройку к механическому отделу и под крышу еще не подвели ее, а поняли все, от разнорабочего до директора, что концы с концами чего-то не сходятся. Инженерная несостоятельность лихой, едином махом перестройки стала совершенно очевидной. «Сергей Осипович предупреждал», — вспомнит Лихачев и поймет раз и навсегда, что Ципулин хоть и считался великим универсалом — шофером, токарем, плотником, а вот инженером не тянул. Если только в самом первом приближении. Бондарев же, Дим Димыч, ни машины не умел водить (зачем?), ни кола затесать (о чем вы?), но был инженером! Большим инженером, видевшим всю сложность проблемы и пути ее решения. Ципулин разбрасывался на частности, мелочи его интересовали, кусочки, но не мог он построить своей линии, не выработалось у него взгляда на задачу в целом. И когда три друга ехали в Серебряный бор, Лихачев составлял заявление о необходимости командировки за границу для ознакомления с зарубежным опытом строительства автомобилей. За столом на директорском месте сидел помощник, задумчиво макал перо в чернила. Лихачев, скрипя сапогами, ходил по кабинету.

— Надо написать, что, это я серьезно заявляю, Форда на фук не возьмешь! Учиться будем у капиталистов и модель менять к чертовой матери! Сюжета в ней нет!

— Сюжета? — переспросил помощник.

— Его самого!

Через неделю командировка была подписана. Лихачев ехал в Германию.

12

Еще до своего отъезда в деревню Комарево, когда я только начал выяснять, как же он выглядит, автомобильный человек, какие черты меняет повседневное общение с машиной, что добавляет, чего лишает, поскольку всемирный закон равновесия всеобъемлющ: выигрываешь в скорости, в чем-то теряешь, собрались мы у Игоря Кузяева и вели неспешный разговор о человеке, имя которого на каждом автомобиле, сходящем с конвейеров ЗИЛа.

Перед заводской проходной в цветах его бронзовый бюст. На нем гимнастерка с отложным воротником, на груди накладные карманы. Такую гимнастерку носил директор нашей школы и директор табачной фабрики «Дукат» — они были нашими шефами. Это был костюм руководящих хозяйственников всех степеней.

— Директор одевался просто, — сказал Степан Петрович.

Директор смотрит из-под насупленных бровей пристально и добродушно. Его имя — над стеклянными заводскими корпусами за его широкой спиной и на каждом автомобиле, выезжающем отсюда в большую автомобильную жизнь.

— Он был честолюбив?

— Сложный вопрос, так просто на него не ответишь.

Сотни тысяч грузовиков — мощность завода. Это много. ЗИЛ один из крупнейших мировых автомобильных гигантов. Мы просто не задумываемся над этим: привыкли, есть в Москве автомобильный завод и станция метро «Автозаводская».

Основная продукция — ЗИЛ-130, двухосный автомобиль грузоподъемностью в 5 тонн; ЗИЛ-131, трехосный тягач грузоподъемностью в 3, 5 тонны, это при эксплуатации «вне дорог», способный проходить полутораметровый брод; ЗИЛ-133, ЗИЛ-157К, хорошо известные и знакомые.

— Иван Алексеевич мог только мечтать о таких моделях. Они рождались уже без него, — сказал Степан Петрович.

Кроме грузовиков, объединение «АвтоЗИЛ» выпускает легковые автомобили высшего класса, «представительские» лимузины — ЗИЛ-114 и ЗИЛ-117; автомобильные прицепы; V-образные двигатели, устанавливаемые на автомобилях Кутаисского и Уральского заводов, на автобусах из Львова и Ликино; производят здесь запасные части, рядные двигатели, различные изделия и полуфабрикаты для поставок по кооперации более чем на 100 предприятий, а также выпускают доброй славы домашние холодильники, которые все зиловцы, да и не только зиловцы, считают наилучшими и самыми наидолговечными, может, даже на всем белом свете от Гренландии до Австралии. Мне рассказывали, что один серийный зиловский холодильник простоял в запертой квартире что-то лет двадцать включенный. Продукты в нем стояли, а хозяева срочно уехали, и, как выяснилось, надолго. И вот, когда они приехали, холодильник стоял, работал хоть бы хны.

— И продукты свежие были, — сказал Игорь.

— Продукты не знаю, — серьезно отвечал Степан Петрович, — но все прокладочки, вся система, все — в полном ажуре.

— И запаха в холодильнике не было?

— Чего тебя мелочи интересуют?

— Буквоед.

— Лечись тогда.

Объединение «АвтоЗИЛ» — шестнадцать заводов по всей стране. Сто с лишним тысяч работающих! И все это завод имени Лихачева. Большой завод. По современным масштабам — огромный. Но когда речь не про автомобиль, не про холодильник, а про живого человека, давшего имя заводу, надо отрешиться от сегодняшнего дня и начать с самого начала пути.

Его село называлось Озерёнцы. Уезд был Веневский, а губерния Тульская.

Уездный город Венев, безмятежно дремавший в самоварном дыму, в черемуховом, в сиреневом цветенье, торговал овсом, говядиной.

Будущий красный директор Московского автомобильного своего имени завода Иван Алексеевич Лихачев первый солидный автомобиль увидел на Знаменской площади. в Санкт-Петербурге, куда его отправили учиться ремеслу. Автомобиль, чадя сизым дымом, чавкая резиновыми шинами, гремя железом, катил по торцовой питерской мостовой. Накрапывал дождь. Над крышами тянулись бесконечные серые тучи. Шофер в кожаном кепи с прямым козырьком, в очках от ветра, как у авиатора, в черных перчатках с жесткими крагами, энергично нажимал на красную резиновую грушу. Автомобиль сипло крякал, прокладывая себе путь среди извозчиков, пешеходов, снующих по площади перед Московским вокзалом императорской Николаевской железной дороги. Император в центре площади, сидящий верхом на каменном битюге, грозно смотрел на оробевшего паренька. Автомобиль крякнул, растворился в сетке дождя и врезался в память, а рокот его бензинового двигателя застыл во времени. Стоило задуматься, прикрыть глаза, он возникал: сначала звук, а потом сам «авто» на заезженном снегу, пожелтевшем, как старая страница.

В Соединенных Штатах Лихачев встречался с Генри Фордом-старшим. Старик, создатель крупнейшей автомобильной империи, пригласил его к себе отобедать. За столом вели разговоры на разные темы вообще. Об автомобилях ни слова. А затем, когда принесли сигары и кофе, Форд наклонился, сказал доверительно:

— Вы родились под автомобильной звездой. Вас поили не молоком матери, а бензином, черт возьми.

— Это вы мне комплимент… Бензином…

Форд засмеялся. Его бритая сухая щека яхтсмена и автомеханика дрогнула.

— Дорогой мистер Лихачев, — сказал он, улыбаясь, — теперь вы убедились, что все дороги ведут в Америку. Меня ругали, что я веду дела с большевиками. А я говорю: сев за руль своего автомобиля, большевик перестает быть большевиком. Вы, крупный советский промышленник, многому научились у нас. Ведите хозяйство у себя по-нашему, и вы добьетесь успеха.

Переводчика звали Любомир Шпирович Голо. Когда-то он работал на заводах Форда, затем вернулся в Москву и слесарил на Московском автомобильном имени Ферреро. По национальности был сербом. Английский знал не слишком, но в Детройте автомобильщики его понимали: крыл хорошим станочным жаргоном, очень у него вкусно получалось, так что сразу возникало взаимопонимание.

— Скажи ему только вежливо, во-первых, я не промышленник. — Лихачев повернулся к переводчику. — Я слуга народа. Директорская должность мною получена не по наследству, а по воле моей партии. Что касаемо путей-дорог, тут ты, Любомир Шпирович, не ошибись, они, скажи ему, временно ведут в Америку. Придет день, и им у нас можно будет многое подзанять…

Форд кивнул: может быть, может быть… Спорить ему не хотелось. На дворе стоял 1930 год.

— Нам нужны такие люди, как вы. Вы бы и у нас далеко пошли. По всему видно, — сказал Форд.

— Сомневаюсь, — сказал Лихачев.

Когда садились в машину, вежливый хозяин упругой походкой вышел на крыльцо. На нем был спортивный костюм. Ветер забрасывал галстук на плечо. Любомир Шпирович охнул: «Иван Алексеевич, уважение-то какое. Сам Форд! Это ж надо… Генри Форд!..»

— Деловой парень, — согласился Лихачев и приложил правую руку к шляпе. Пришлось ему купить в Штатах серую шляпу с черной лентой, век бы ее не видеть, здорово она мешала с непривычки. Фасон назывался «молодой конгрессмен».

— Будьте здоровы, мистер Форд! Милости просим в Москву на АМО, к нам в Симоновскую слободу.

Форд кивнул. Но всего, наверное, не понял: Любомир Шпирович не знал, как по-английски «слобода».

Встреча эта произошла накануне пуска завода. Завершалась первая реконструкция…

Нет, он родился совсем не под автомобильной звездой и не в семье блестящего русского инженера, как сообщила одна американская газета. Или итальянская. Теперь поди установи какая, но было такое сообщение.

Автомобиль выворачивал на Невский. Черный, блестящий. Сыпал дождь. То затихал, то припускал с новой силой.

— Что варежку разинул? Закрой, просквозит, — сказал дядя. — Город наш морской. Окно в Европу.

А приехал в Питер Лихачев потому, что надо было зарабатывать на жизнь. Отец болел, на руках у матери Евдокии Николаевны осталось восемь детей — две девочки и шестеро мальчишек. Он старший. Дяде написали письмо. Дядя слесарил за Нарвской заставой на Путиловском заводе, говорил, допивая шестую чашку чая: «Слесарь — это тебе, племяш, то же, что столяр, только по металлу. Дело в руках. Всегда сыт и нос в табаке».

Будущего директора взяли учеником в мастерскую, потом — учеником слесаря на Путиловский, а когда началась первая мировая война, призвали в армию, и по существующему тогда положению призывался он не в столице, а в том же Веневе. Призывался в пехоту и военным моряком не был. В плавсостав не попал. А в 1917 году по болезни был освобожден от военной службы подчистую.

Про корабли, про крутые соленые штормы, про лихих братишек в бескозырках он любил рассказывать, потому что море осталось несбывшейся мечтой. Такой желанной, острой, солнечной, что до последних дней директор завода, депутат Верховного Совета страны, министр Иван Алексеевич, любил и светлел лицом, когда его называли моряком или просили рассказать про море. «Я старый матрос, — смеялся, — грудь в ракушках, качай, Степа, стол!»

В анкете он писал: «…год рождения — 1896, образование — 4 класса и курсы шоферов в 14-м году, член партии большевиков — с июня 17-го года». Это Степан Петрович сам читал.

После Февральской революции был он опять взят на военную службу. Но на флот не попал. Служил в 192-м запасном пехотном полку и с 1-й маршевой ротой пошагал на Западный фронт во Вторую армию. В том же июне был тяжело ранен, лежал в лазарете, и вот, выйдя из него, большевик Ваня Лихачев надел матросский бушлатик — форму революции. Бескозырка на нем, и на поясе маузер в деревянной полированной кобуре. Социальные штормы кидают его по всей стране. Яростные норд-осты рвут якоря, зюйд-весты будят авралами. И — свистать всех наверх! Гремят поезда. Пылит конница. Полундра! Он перепоясан пулеметными лентами, на груди красный бант, на поясе с медной бляхой висят, как гири у часов, гранаты-лимонки. Он формирует отряды Красной гвардии в Гельсингфорсе, в Москве, потом работает в ВЧК.

— Наверное, смысл человеческой жизни здесь, на земле, — сказал Игорь, — состоит именно в том, чтобы развивать свое «я», лучше быть голодным генералом, чем сытым солдатом, смысл — вершить то, к чему чувствуешь свое призвание, свою годность. Это и есть основной закон нашего существования, и, чтобы решить вопрос о честолюбии, мы тут это слово всуе употребили, понять, низменное ли честолюбие говорит в человеке или совсем напротив, надо принять к сведению, по крайней мере, два условия: ведь не только тщеславие, жажда каких-то благ подталкивает стремиться к известному положению, но и способности — действительно положение это занимать. Человек стремится к вершинам, и, может быть, он вправе стремиться, больше того — обязан, потому что они принадлежат ему! Лихачев был достоин своей должности — вот вопрос. Да или нет?

— Да, — сказал Степан Петрович. — Он титан был, это я серьезно. Может, грамоты ему вначале не хватало, но это только вначале, потом он очень в нашем деле разбирался. А диплом, Гена, это ведь бумажка. В корочках, но бумажка. Там не написано, готов ли человек жизнь за свое дело отдать, нет такой графы. А дело требует. За успех-то жизнью платят.

— А что, Геннадий Сергеевич, дед наш отлично выступил. Все верно.

У молодого Лихачева было две мечты. Море и автомобиль.

Он был удачливым человеком, лихим, смелым. С Алексашкой Меншиковым его сравнивали, называли Чапаевым нашей промышленности.

Он обладал удивительным человеческим обаянием, открывавшим все сердца и двери. Но был в его личности и еще один дар. Дар удивительный и ни с чем несравнимый. Любая задача, которую он решал, соизмерима с масштабами времени. Он историчен. Его жизнь — приобщение к чуду. До каких высот он взлетел! И от этого чуда сам отделаться не мог. Сколько раз спрашивал с трибуны: «Кем бы я был без Советской власти? — И отвечал: — Нулем без палочки!» И зал гремел аплодисментами.

Говоря громко, когда знакомишься с его жизнью, история накрывает тебя крылом. Все события, волновавшие страну, не проходили мимо его судьбы. Они с ним. Он строит Советскую власть в Москве, работает в ВЧК.

О чекисте Лихачеве заводские ветераны рассказывают много, все вроде бы с его слов: однажды Иван Алексеевич сказал на активе, как-то шел по цеху и вспомнил… Есть легенды, но документально установлено, что бронепоездом он не командовал, агентов иностранных разведок не выслеживал и в конной атаке не рубил до седла усатого есаула, самого что ни на есть контру, любимчика атамана Краснова.

После ранения по состоянию здоровья из ВЧК его перевели на хозяйственную работу в 1921 году, а через пять лет, 30 декабря 1926 года, он пришел на АМО.

Автомобилей было еще очень мало. Меньше 10 тысяч на всю страну. По московским улицам, скрепя рессорами, катили «золотые» автобусы Рено и Ланчия, иностранные грузовики «форды» и «опели» пугали хриплыми клаксонами горластых замоскворецких ломовиков и наглых лихачей, не признававших никаких правил движения.

Жизнь налаживалась, стране требовался транспорт, и к двадцать шестому году уже стояла задача: посадить крестьянина на трактор, а рабочего — на автомобиль, чтоб быть непобедимыми. Николай Романович Брилинг был не один.

Иван Лихачев разбирался в автомобилях и мог как шофер сравнивать продукцию своего завода с мировым уровнем. Инженером, тактиком, стратегом автомобильного производства он станет позже. А тогда, в 26-м году, он скажет:

— Братишки, да неужто мы грузовика как надо сделать не сможем Стране Советов!

Он был подвижен, нетерпелив. Свою директорскую биографию начал не с заседаний, не с совещаний и даже пошел не от консультаций с многоопытными инженерами, служившими еще при Рябушинских. Прежде всего он двинул по цехам. Этот красный директор начал знакомиться с заводом не с производства, не с технологии, не с того, как делается «машина времени — советский авто», братья наши четырехколесные, начал с биографии, с судеб тех, кто стоял у станков и разметочных плит. Кто сверлил, точил, шабрил, выбирая люфт… Подходил, протягивал руку лодочкой, знакомился. «Иван Алексеевич. Очень приятно». И не спешил уйти. И не говорил просто так, абы слово сказать, он понимал: завод — не станки, не цехи, не подъездные железнодорожные пути, не территория, огороженная крашеным, во многих местах покосившимся забором. Завод — люди, которые делают с тобой одно дело. Завод вечен. Мы уходим, а он — вечен.

Новый директор был молодым человеком и по возрасту и по темпераменту. Его тянуло к молодежи. Звук гармошки его волновал. На танцы любил смотреть. А приглашать девушек стеснялся. Инженеры в фуражках с перекрещенными молоточками на черных бархатных околышах, те мыслили высокими техническими категориями, блюли свое инженерное достоинство, а он начинал с малого. С режима экономии. Тогда в стране впервые началось это движение. Выступал перед заводской комсомолией с докладами о бережливости. Все заводские неурядицы изображал доходчиво и в лицах. И как у деревообделочного цеха мокнут под дождем неубранные доски, а спецы на это смотрят, и как работают вхолостую станки. Директор все замечал! Очень скоро по заводу пошла молва, что Иван Алексеевич знает, где какой болт лежит. Старые кадровики за глаза стали называть его — хозяин.

— Пришлось перестроить всю работу завода, дисциплинку поднять, — вспоминал он те дни. — Пришлось разобраться в самой гуще заводской нашей жизни, чтоб знать, с кого на заводе что требовать и кто на каком участке будет лучше отвечать поставленным задачам. Надо было вытащить завод из прорыва. Ведь не была даже установлена мощность завода: кто говорил — сто автомобилей в год, кто — восемьсот, а кто — тысячу двести…

Завод, завода, заводу… Он сам был заводом. Он был как завод.

Думал ли он, приступая к новой своей должности, что маленький АМО, выпустивший в 1926 году почти 300 автомобилей, при нем, на его глазах превратится в крупнейший автомобильный завод Европы и здесь, на этом заводе, он, Иван Алексеевич Лихачев, проработает 25 лет! Четверть века. И какого века…

— Ясное дело, вопрос риторический, но правомочный, — говорит Игорь. — Человек должен задумываться, для чего он трудится. Тут свои минимумы и максимумы есть, которые он может и не может переступить. И время надо понимать.

— А вы можете то время понять? — спрашивает Степан Петрович, гордо откинувшись в кресле. Он смотрит строго, с любопытством. Мы вспоминаем: конец нэпа, первая пятилетка, первая реконструкция на выпуск 25 тысяч автомобилей в год. Потом вторая реконструкция — 50 тысяч. Потом — 100 тысяч! «Круглая цифра, считать легче», — говорил он. События на КВЖД, озеро Хасан. «На Хасане наломали мы бока» — песня была такая, и пели ее красноармейцы в кузовах лихачевских автомобилей. Он был директором. Во время гражданской войны в Испании — он. Его автомобили возили продовольствие и снаряды испанским республиканцам под Мадридом и на подступах к Овьедо. Халхин-Гол, линию Маннергейма, Великую Отечественную — все это он прошел вместе с заводом в должности — директор с зарплатой по штатному расписанию.

Его автомобиль колесил по дорогам Отечественной войны, на его шасси монтировали первые гвардейские минометы «катюши», счетверенные зенитные пулеметы, защищавшие небо Москвы. Все так.

— В двадцать шестом году никаких специальных знаний, кроме тех, что были приобретены на курсах шоферов, у него не имелось. Я так полагаю, — говорит Игорь. — Он начал со здравого смысла. Здравый смысл подсказывал, что прежде всего требуется решить, какой строить автомобиль. По данному вопросу имелись весьма существенные разногласия.

— Точно! А он понял, что для создания автомобиля нужны качественные стали, резина, электрооборудование, лаки, краски, текстиль, стекла… Откуда их взять в достаточном количестве в стране, только вышедшей из разрухи? Как быть? — Степан Петрович выдерживает паузу. — Для развития промышленности требуется надежный грузовик, а для того, чтобы этот грузовик, душу из него вон, появился, нужна промышленность. Круг замыкается.

Все верно. Инженерия — конкретная область деятельности. Инженер повязан законами времени, тем более организатор производства. Директор может и не быть инженером, но он обязан быть политиком, понимающим и чувствующим конъюнктуру сегодняшнего и завтрашнего дня. Лихачеву надо было строить надежный и крепкий грузовик. Чтоб ездил долго, стоил недорого. Чтоб управлялся легко, а чинился еще легче, потому что за руль этого грузовика должен был сесть конопатый деревенский парень, вчерашний хлебопашец, управлявший тихим савраской. И самое главное — этот советский грузовик обязан был существовать не в единственном выставочном экземпляре напоказ, а в сотнях тысяч и миллионах качественных рабочих образцов. Заводские трубы пели в его душе.

— Все мы по земле ходим, — говорил директор, — а автомобиль катится, вот и давайте от земли не отрываться. В облаках аэропланы витают, это другое ведомство.

И еще он говорил:

— Я считаю, что машину не должны лизать там, где не нужно. Я требую, чтобы машина была рабочей, прочной и дешевой.

Лихачев понимал, что строить новый завод надо с заделом, с мечтой на будущее, а всякие там цветные фары, подфарнички, хромированные бляшечки — это все для пижонов. Завод должен работать, и весь заводской организм обязан быть гибким: появилась новая сталь — тут же ее в дело. «Красный пролетарий» выпустил станки мирового класса — сейчас же их у себя на АМО и поставим. Вот таким манером, считал директор, постепенно, но верно автомобиль будет улучшаться, а завод становиться сверхсовременным. Вот его подход! Он был самоучкой в том прекрасном значении, которое может вызывать только уважение. У него была цель. Всю жизнь он стремился воплотить идею в металл, этой цели подчинялись все его планы, он видел ее на бумаге, на синьках и планшетах в своем директорском кабинете.

Тот автомобиль выкатился откуда-то справа, будто из-под руки. Шофер был в кепи с прямым козырьком и в очках… «Варежку-то закрой, просквозит, — говорил дядя. — Город наш морской».

С вокзала на трамвае ехали за Нарвскую заставу. Тетя поила чаем с вареньем и все расспрашивала, как в деревне, жив ли дед Котомкин, звонят ли в Ильинской церкви — уж такие там звоны, такие звоны… — и как там новый батюшка Филарет, молоденький, с аккуратной бородкой. Он отвечал, а сам думал про чудо, проехавшее мимо него на вокзальной площади.

— А у вас на заводе это делают?

— Про что говоришь, племяш? Ну, и сдался тебе энтот примус! Нет, авто у нас не производят, — сказал дядя и запел: «Вдоль над Невой летит стрелою авто вечернею порою».

Когда Лихачев пришел на свой завод, вспоминал Кузяев, конвейера еще не было. Автомобиль собирали на деревянных козлах. Ставили раму и постепенно прикрепляли к ней все необходимые автомобильные детали и агрегаты. Но вот новая модель АМО-3, пришедшая на смену АМО-Ф-15, потребовала конвейера. Она состояла из четырех с половиной тысяч деталей, и весь технологический процесс завода должен был быть рассчитан так, что, подчиняясь потоку, каждая деталь, все детали на малых конвейерах из заготовительных цехов ручейками подавались бы на главный конвейер, где стекались в единое целое — в автомобиль. Если завод — организм, то отныне менялись законы его жизни. По мнению Лихачева, конвейерный ритм обязывал человека чувствовать значимость своей работы. Четыре с половиной тысячи основных деталей — это много, но если хоть одна из них, пусть самая скромная, будет подана на главный конвейер не вовремя, общий ритм потерян, весь завод работает вхолостую. Каждые 4 минуты 12 секунд с главного конвейера должен был сходить готовый грузовик мощностью в 66 лошадиных сил.

Когда до этого не завод, Россия мерила время на секунды?

И в самом деле, куда больше — возникли новые жизненные масштабы! Мы ведь об этом не задумываемся, что в промышленности свершаются свои революции, меняющие уклад нашей жизни, и есть точные даты — первый АМО-3 родился в час ночи 21 октября 1931 года. Лихачев, по-бычьи пригнув голову, уже не видя никого рядом, влез в кабину.

— Давай по старой памяти поведу ее, — буркнул. Резко взял с места. — Нервничаю, что ли?.. — усмехнулся, переключил на вторую передачу.

Он всегда сам испытывал новые модели своего завода, участвовал в испытательных пробегах. Первое шасси легкового автомобиля ЗИС-101 было собрано в марте 1936 года. Для обкатки его оборудовали деревянным сиденьем, ни крыльев, ни ветрового стекла еще не поставили. Николай Трофимович Осипов, заводской автомеханик, припарковал машину у ворот, а сам пошел пальто и шапку надеть. И шарф повязать. Без лобового стекла насквозь просквозит.

— Ну, значит, Николай Трофимович вышел утепленный. Так. А машины-то и нет! Он, ясно, заволновался, — рассказывал Степан Петрович. — Дело подсудное. Кинулся туда, сюда, нет! Вот ведь неудача! Однако автомобиль через некоторое время появляется. За рулем Иван Алексеевич собственной персоной. «Прости, — прости, — друг любезный, душа горит. Садись на ящик рядом, поедем вместе». Поехали.

Директор не вытерпел, сделал круг по территории завода. Но этого ему показалось мало. Вдвоем с Осиповым они решили махнуть в Подольск и обратно. Мокрый снег бил в лицо, засыпал колени, ветер пронизывал до костей, но Иван Алексеевич веселился, всю дорогу, все 70 километров — 35 туда и 35 обратно, — шутил:

— Николай Трофимович, похожи мы на авиаторов?

— Да как сказать, Иван Алексеевич, и да и нет.

— Мы на моржей полярных похожи, на усах сосульки, — радовался директор, хотел вспомнить слова старой песни про молодого шофера, который держал руль твердой рукой. Мотив-то он помнил, а вот слова забыл.

— Хороший он был человек, интересно с ним было, — рассказывал Степан Петрович. — В нем детства много играло, это я только теперь стал как-то соображать, что это и есть счастье, когда мы посолиднели все, важными стали… Он не пыжился, зажигался легко, шутку любил. И фантазер, конечно, был отчаянный, куда там!.. Едем как-то в Васькино, в заводской наш дом отдыха, машина ЗИС-101, я — за рулем, Лихачев — рядом и сзади — пять человек, машина большая, два места откидных, и, между прочим, едут с нами две дамочки, и очень Иван Алексеевич перед ними выступает: разные истории из жизни рассказывает, то, се, а потом вспомнил, как служил на флоте, на линкоре, и топили они английскую подводную лодку, и эскадрой командовал как раз адмирал Ушаков. Понятно, образование-то — четыре класса, а я уже техникум закончил, шибко ученый. Я говорю, Иван Алексеевич, — тогда отношения много проще теперешних были, — Иван Алексеевич, так ты до того договоришься, что с Александром Македонским, понял, в одном полку! Он усмехнулся. Нет, говорит, с Александром Македонским не скажу. Врать надо круглó.

В феврале 1939 года Ивана Алексеевича назначили наркомом среднего машиностроения. На этой должности он проработал чуть больше года и в ноябре 1940-го вернулся на завод, заявив почти во всеуслышание, что наркома из него не получилось по причине полного отсутствия дипломатических талантов и способностей.

Может быть, он был не совсем прав, когда говорил, что «товарищем директором интересней, чем товарищем наркомом, меня от бумаг в цех тянет», но ему можно поверить. Он мыслил конкретно, должен был видеть свое дело каждый день, трогать его руками, дышать воздухом литейки и кузницы, брать за горло прорывы, не спать по ночам, спорить, сердиться, радоваться каждому успеху.

— Если складывается впечатление, что он был только производственником, а вопросы большой автомобильной политики его мало интересовали, это неверно, — поспешил разубедить меня старший Кузяев и привел в пример, что в 1934 году, прогнозируя завтрашний день, Лихачев настаивал на производстве массового малолитражного автомобиля. Это когда все восхищались американским опытом и автомобильные специалисты гремели с трибун: «Мы не нищая Европа. В автомобильном вопросе пойдем американским путем. Будем строить, как Форд…» Лихачев считал, что грузовые автомобили и автобусы должны быть дизельными, хотя дискуссий и решений о защите окружающей среды тогда не было. Разрабатывая перспективную карту шоссейных дорог страны, настаивал, чтобы дорожное строительство велось капитально, ибо нет ничего постоянней временных решений.

— А Бондарева он на завод переманил. Как же… Помню, они с батькой часто встречались, — вспоминал Кузяев и рассказывал, как однажды обидели Дмитрия Дмитриевича. «Расскажите, как вы к Каледину на юг спешили?» — один к нему на собрании обратился. Лихачев отбил.

А потом шел Бондарев по заводу. Траншею копали, он по мосткам переходил, и вдруг будто обожгло его, взгляд на себе почувствовал. Плотник доски сбивал, стоял на коленях, во рту гвозди, шляпки торчат, отвернулся уже, но глаза его так и полосанули. «Кто такой? Где ж я его видел? — вздрогнул Бондарев. — Чем обидел?» А потом вспомнил Руссо-Балт, столярную мастерскую и АМО, как его этот плотник из кабинета на двор выводил, когда ему показали, что тот на трех листках корявой рукой написал. Зависть человеческая, злоба или просто — непонимание? Как отличить: кто друг, кто враг? Рябушинским завод строил, 40 тысяч получал…

Когда говорят, что Иван Лихачев был просто выдвиженцем, только энергичным человеком, но не тем специалистом, который двигает свое дело на новые профессиональные рубежи, — это та альтернативность мышления, которая не дает понимания сложных законов, мне так кажется. Он был крупнейшим организатором автомобильного производства, директором, менеджером мирового класса. Ему нравилось руководить. Быть командиром нравилось. Но громить неприятеля малой кровью он тоже не сразу научился и в танковые клещи брал врага не с первых дней. Он ошибался, да и не мог не ошибаться, но в его положении его ошибки были минимальны. Вот что надо ему в заслугу ставить!

Революция подняла на гребень новый человеческий характер. Рябушинские торговали люстрином и кокетоном по полтора рубля за аршин — для дела; выпускали на своих текстильных фабриках ситец и начали собирать на АМО полуторки «фиат» — тоже для дела. Никто из них, из восьми братьев, не смог бы сказать: «для людей». А сказали, так прозвучало бы это слишком странно. Что значит «для людей»? А для господ? Были люди, были господа. И каждый жил для себя и понимал, что закон этот всеобъемлющ. Каждый живет для себя! Дело было личным, а для Лихачева — нашим, общим, одним для всех, при полной уверенности, что страна идет единственно правильным путем и «ветер века, он в наши дует паруса». Он в чудо верил. В необходимое составляющее жизни.

Другие автомобили сходят с главного конвейера, другие люди спешат в утренних сумерках к заводской проходной, перед которой стоит бронзовый бюст того, чье имя носит завод.

Говорят, бронзовый Иван Алексеевич мало похож на живого. В живом в нем как раз меньше всего было монументальной бронзовости. Если только иногда, когда заносило и, надувшись, начинал он играть роль лихого директора — любимца масс. Но, по воспоминаниям, он всегда оставался прост, доступен. Ходил в гимнастерке, перепоясанной широким командирским ремнем, сверкал высокими хромовыми сапогами. Летом любил ситцевые рубашки в полоску и всем доказывал, что мастеровые, уважающие себя мужчины, настоящие металлисты и механики должны одеваться просто.

Внешне он ничем не отличался от тех, кто стоял у станков и конвейеров его завода. Потом стал чуть элегантней. Алексей Васильевич Кузнецов, кадровый зиловец, ветеран, рассказывал Кузяеву, что однажды собрались на совещание у директора, глядь, а на Иване-то Алексеевиче шелковая бабочка цвета крем-брюле и одеколоном от него пахнет «Красный мак». Все очень удивились, и Лихачеву пришлось рассказать историю своей обновки.

Оказалось, накануне в Кремле на Ивановской площади правительству показывали новый автомобиль. Все шло хорошо. Но вдруг Сталин оборачивается к Орджоникидзе, говорит: «Товарищ Серго, купи Лихачеву полдюжины хороших рубашек, а то ему, по-видимому, жалованья не хватает на приличные рубашки». Вот и пришлось директору изменить своей привычке, но не слишком. Шелков и бархатов директор не любил.

Ему нравилось донашивать старые вещи. Он любил частушки, но не любил анекдотов. Был человеком продолжительных привязанностей. Заказывал на воскресенье пироги с капустой. Обожал париться в бане. С квасом, с веничком, с разговорами в хорошей компании. И очень ему нравилось нянчиться с внучкой. При всем при том он оставался деревенским жителем, любил, чтоб все было с запасцем, свое мнение не сразу высказывал. Уважал людей пишущих, всю жизнь мечтал уехать на месяц-другой куда-нибудь в тихие места и там засесть писать толстенную книгу, может, даже роман. «Войну и мир» про дизельные автобусы.

Когда немцы подходили к Москве, Иван Алексеевич руководил эвакуацией своего завода, выдавал удостоверения начальникам цехов и служб. И тогда старый амовец Михаил Абрамович Фильцер не выдержал.

— Иван Алексеевич! — гаркнул, сверкая глазами. — Куда ж мы поедем в такое время! Давай лучше в лес тронем! Ведь за тобой тысяч двадцать заводских пойдет. Партизанить станем. Ты у нас за командира! Мы ж такое тут устроим…

Лицо Лихачева дрогнуло. Это предложение очень импонировало его чапаевской натуре. А что, если и в самом деле? А что, если собрать своих ребяток симоновских и ударить? Ведь драться ж будут до последнего! В кабинете сделалось тихо. Директор стоял над столом из черного мореного дуба, молчал, закрыв глаза. Видел ли он в ту минуту всех тех заводских ребят, настоящих парней, которые пойдут за ним в бой? Или он представлял, как его армия гонит немцев на запад?

— Бери удостоверение, — сказал устало и дернул ладонью. — Тоже выдумал. Выполняй приказ! На востоке заводы будем строить. Фронту автомобили не меньше солдат нужны. Голыми руками Гитлера не возьмешь. Затяжная война…

Фронт требовал автомобилей, и гражданский ЗИС-5 превратился в ЗИС-5В — грузовик военного времени.

В мирном исполнении производство его было невозможно. Заводские конструкторы заново спроектировали кабину. Теперь она была деревянной и фанерной. Надколесные крылья сделали гнутыми из листового проката. Штампованные с глубокой вытяжкой, довоенные крылья оказались слишком дороги.

ЗИС-5В был сделан без фар: ночью на фронте в целях маскировки света и не зажигали. Кузова не имели петель, так что боковые борта не откидывались, но зато мощность двигателя увеличена на 11 лошадиных сил. Повысили степень сжатия и перешли на алюминиевые поршни. В военном варианте этот грузовик снискал себе добрую славу на дорогах Отечественной войны. Это был вполне надежный грузовик. «Зисуха не подведет», — говорили фронтовые шоферы, и есть данные, что немцы охотно и без снисходительной улыбки пересаживались из своих «бенцев» и «опелей» на скромные ЗИСы.

— Это Ивана Алексеевича заслуга, — сказал Степан Петрович. — Ну, не его только, однако он большое дело делал молодцом.

Как-то возвращался я с главного конвейера и ко мне подошел паренек, эдакий грибочек, плотный, ладный, в аккуратном пиджачке с серебряным самолетиком на лацкане, первым протянул руку:

— Виктор. Тарасенков. Будем знакомы. Я ваши статьи в «Четырех колесах», извините, не читал, но интересуюсь. Ребята рассказывали, учено очень, но толково.

Неплохо для начала. Я улыбнулся.

— Спасибо.

— И насчет Лихачева Ивана Алексеевича интересуюсь.

Настырный малый. Интересуется, и все! Я про Лихачева писал, каким он представлял себе массовый автомобиль. С завода шли вместе, и по пути Виктор Тарасенков делился жизненными планами на ближайшее обозримое будущее. Он недавно закончил службу в армии, был старшим сержантом в роте аэродромного обслуживания, за Полярным кругом служил. На сверхсрочную ему предлагали, давали прапорщика, но Виктор по лимиту приехал на ЗИЛ, потому что твердо решил связать свою жизнь с автомобильным производством, и вообще хотелось ему в большой город, где много людей, заводов, театров, библиотек и вообще очагов культурной жизни.

— Вот у ребят свои, можно сказать, герои, — говорил он, энергично вскидывая руку. — У кого кто. У кого Есенин, у кого Курчатов-академик, если человек задумал в науку двигать, а у меня, я вам откровенно, у меня — Лихачев…

Молодой еще, решил я, и сделалось мне слегка неловко. Подумал: а что он знает о Лихачеве? Фильм смотрел «Директор»?

Мы шли к первой проходной. Пахло литейкой, по брусчатке впереди медленно катился, лавируя в заводских узкостях, новый грузовик, еще без платформы, без номеров, куда-то на исследования, видимо, лежал его путь, так мы решили.

— Я его, естественно, не видел, — говорил Виктор, — но уважаю. И с детства, мне когда о нем рассказывали, я хотел подражать. Веселый он…

У Виктора ясные планы. Он работает, недавно его выбрали в комсомольское бюро, он хочет поступать в заводской втуз, хочет конструировать новые модели автомобилей. Во втузе есть такой факультет.

— Там у них неделя рабочая, неделя учебная. Удобно, честное слово, и в материальном смысле, и в смысле усвоения учебной программы. А на втором курсе, как сопромат сдадим, можно жениться!

Есть у него знакомые девушки, но это так, танцы там, в кино сходить, несерьезно. А жениться он еще не знает на ком, но ему кажется, что она непременно будет медсестрой.

— Сдал сопромат — можешь жениться! — это так наши студенты говорят. Головастая наука — сопротивление материалов…

Сначала Виктор будет жить с будущей своей женой в общежитии, а потом завод предоставит ему жилплощадь.

— Или кооператив купим. Уж там как-нибудь наскребем. Выкрутимся. И прописку дадут.

И так все это у него точно было расписано и разложено по чистым полочкам, что мне стало не по себе, я решил, что надо переменить тему, спросил:

— А родители живы? Папа, мама?

— Живут! Чего с ними… Пенсионеры оба. Ну, по дому дел у них хватает, да и сад еще. Навалом дел, честное слово. Навалом, Геннадий Сергеевич, дорогой вы мой! — так он сказал, а затем вкратце весело и доверчиво поведал, какой у них сад, сколько яблонь, сколько кустов смородины, черной, красной, белой, сколько крыжовника усатого, сколько корней клубники, «ананасовой» и «виктории».

— А место-то ваше как называется?

— Да веневский я! Я с Иваном Алексеевичем, можно сказать, да так оно и есть, земляк! — заявил он, весело глядя на меня большими чистыми глазами, и тут я поймал себя на том, что ведь сбудутся его мечты. Для таких-то молодых и упрямых, веселых, твердошагающих и горит зеленая стрела удачи. Звенит в полете, летит, и все ясно впереди. И никаких сомнений нет!

«Спешите жить!»

— Интересно, — сказал Степан Петрович, — очень даже. Это вы мне интересную мысль подкинули о преемственности.

— Пользуйся, — сказал Игорь.

— А что? Самое главное в человеке — энергия! — взорвался Кузяев. — А как он ложку, вилку держит, это вы с матерью дурака валяете, двадцать третье дело. Глупости! Иван Алексеевич тоже Шатобрианом не был.

— А ты знаешь, кто такой Шатобриан?

Степан Петрович от ответа уклонился.

— Кто, кто… — проговорил нараспев, — кто надо!

И пошел смотреть на внука.

13

Закончив опытно-показательную школу при заводе «Динамо», Степа Кузяев вместе с Дениской Шлыковым и Витькой Огольцом поступил в амосовское ФЗУ в ученики к Павлу Александровичу Пырину, философу слесарных наук.

— Однако откеда вас таких пригнали? — спросил философ, поверх тонких очков глядя на новое пополнение.

— Откуда все, оттуда и мы! — крикнул Витька, вытягивая худую шею.

— Грамотный шибко. Как звать?

— Виктор.

— Ну вот, скажи нам, Виктор, что такое есть упорный заводской организатор? Не знаешь. Кто знает? Никто. Значит, будем работать с металлом… — Павел Александрович поставил всех к верстакам. Вытянул из жилетного кармана серебряные часы-луковицу. Засек время. — Пили!

Через десять минут, когда взмокли все и запахло потом, вздохнул протяжно, сел на скрипучий табурет.

— Шабаш! Что скажу? Плохо, скажу, ребяты… некультурно.

— Так оборудование у вас стародедовское! Напильники вон лысые… — зашумели фабзайцы.

Павел Александрович пригладил седую бороденку, запахнул суконный свой пиджак.

— Барчук-белоручка склонен бесконечно болтать, — изрек строго. — Упорный же заводской организатор — тот даже при бедном оборудовании победит своей организационной сноровкой. Ясно, что сказал? Нет. Значит, буду воспитывать, пока не поймете.

Воспитывал Павел Андреевич толково, весело. Все с шутками, прибаутками, которых знал бессчетное количество и был большой любитель. «Хило, Вавила, — кричал с утра. — Плохо, Тереха! За виски да в тиски! Вот бы у немца ты поработал, он бы задал тебе пфефферу». — «А я советский пролетарий!» — смеялся Дениска. «Ну, так пусть тебе Чичков на грудях разводной ключ нарисует».

За глаза все ученики называли Пырина дедушкой или с гордостью — наш мастер, потому что «наш мастер» был наипервейший в заводе умелец. Это без дураков. Каждому фабзайцу внушал: «Не спеши. Сила есть — ума не надо, то верно, но лишь отчасти и не в полном понимании. Металл — он все равно тебя сильней, и силой его не возьмешь, с ним нужно упорно, деликатно, как, все одно, с женщиной… ну, с мамой, с бабушкой… Ласково. Подошел к верстаку — подумал. Приготовился, приладился. Глядишь. Работай ровно, не рви. Изготовил, прибери за собой, вычисти». Это он каждое утро повторял, как «Отче наш», так что Степе Кузяеву врезались его слова на всю жизнь, он вспоминал, улыбался, а однажды вдруг вспомнил, уже став Степаном Петровичем, и удивился: до чего ж умен был мастер Пырин! И захотелось низко поклониться светлой его памяти. И сказать о нем что-то теплое, статью написать в газету, тем более движение наставников на заводе, ребят мастерству учат и жизни, тут ведь одно от другого неотделимо. Но статью Степан Петрович так и не написал, и стыдно было перед дедушкой, и ощущение однажды вечером возникло, будто смотрит Пырин из коридора, прищурившись, качает седой головой. «И то спасибо, Степа, что вспомнил… А газета, бог с ней, с газетой-то. Я же тебя не для славы своей учил».

Преподавателем по станочной части был серб Любомир Шпирович Голо, реэмигрант. Когда-то уплыл он из царской России, тюрьмы народов, за океан, работал в Детройте, на заводах Форда, рассказывал о конвейере, о массовом производстве автомобилей, по-русски говорил не очень хорошо, но слушали его всегда рты раскрыв: интересно. «Товарищи автомобильные ученики», — говорил Любомир Шпирович. Невозмутимый, тихий, он потом ездил с директором Лихачевым в Детройт, был у него переводчиком, показывал столицу мирового автомобилизма изнутри, чтоб видеть, что там есть хорошего, что там есть плохого, а то ведь туристы что видят? Фасад. А Лихачев хотел видеть всю кухню.

Закончив фабзауч, зимой 27-го года Степа Кузяев попал в отдел шасси, в бригаду на сборку моторов и в первый же день, только начал шабрить шейку под коренной подшипник коленвала, подошел бригадир дядя Кулагин Василий Федорович в новых, негнущихся валенках, посмотрел через плечо, определил: «Пыринский выученик». И отошел спокойно.

Шабровка — занятие кропотливое. С почти готовой детали снимают тонкие стружки металла, чтоб было полное прилегание. За раз ничего не сделаешь. Пошабрил — давай поверку. Потом опять пришабривай. Опять проверяй, иначе загубишь деталь. И так хоть до ста раз, пока не будет полного порядка. Тот слесарь, который сказал в людном месте при барышнях, что шабровка — работа ювелирная, был кругом прав, не хвастал.

Степа старался не спешить, шабер смачивал в скипидаре, поверочную плитку покрывал тонким слоем берлинской лазури, растертой на льняном масле, и двигал ее по отшабренному месту, чтоб на выступах оставались пятна и выступало, где еще снимать металл. Шабровка очень подходящее занятие для нетерпеливых людей. Вроде рыбной ловли. Нервы успокаивает, сон. Хотя, конечно, в молодости с этим вопросом полный порядок.

Наконец, коленвал ложился на отшабренную постель, надевали шатуны, поршни с компрессионными кольцами, собирали все в картер, ставили литой блок цилиндров, перекуривали, на этом тонкая слесарная работа кончалась, начиналась следующая операция — «погода шепчет: бери расчет».

— Ну, крути, Гаврила! — приказывал бригадир нервным голосом. — Отойдите, товарищи! Лишние которые — отойдите!

Надевали на храповик заводную ручку, и Степа Кузяев, поплевав на ладони, начинал проворачивать весь кривошипношатунный механизм, чтоб было движение вверх, вниз, чтоб нигде затяжки не оказалось и срезало все заусенцы. Охотников крутить коленвал находилось мало. Можно было в один момент схлопотать грыжу, да и бывали такие случаи — тоже, между прочим, болезнь металлистов, — но Степа все-таки считал себя кулачным бойцом, силачом, это ему разминка была. «Старому быту гроб! Даешь физкультуру и спорт!»

Посмотреть, как молодой Кузяев крутит коленвалы, приходили любители тяжелой атлетики из других пролетов, останавливались в проходе, спрашивали в легком недоумении:

— Парень, а ты это того, с быком бороться не пробовал?

— С быком не пробовал. А вот одного осла я сейчас прибью, — мрачно огрызался Кулагин и замахивался чем-нибудь тяжелым. Но на него внимания не обращали: при деле человек.

— Смотри, Кузяев, пупок развяжется! Потекет водичка по копытечку…

— Мамку будем с деревни вызывать. Ой ли…

Денис смотрел на Степу с восторгом, и на Денискином курносом носу блестели мелкие капельки пота.

— Твой опыт, — говорил, — надо отразить в газете! Я б сам написал, но есть профессиональная этика. Вон доктора ни родных, ни знакомых не лечат.

— То медики…

— А перо — острейшее оружие. — Дениска начинал рабкором в заводской газете и очень газету уважал. — Я про тебя написал бы, но ты какой-то обыкновенный, тебя трудно отразить.

В бригаде Кулагина они с Дениской были самые молодые, и отношение к ним было как к малолеткам. «Комсомолия вы моя ненаглядная, передовой отряд будущего», — говорил Кулагин, рукавом вытирая губы, и это выходило обидно. Вскоре бригадир пошел на выдвижение, уехал в Ленинград управлять крупным заводом, и решили они с Денисом создать свою молодежную бригаду. Пригласили Нюрку Точилкину, Петю Слободкина, Кольку Пугачева, сели в красном уголке, прикинули, как что.

— А, — сказала Нюрка, — и чего с вами работать, никаких прелестей не вижу. Ни танцевать никто из вас не умеет, ни за девушкой поухаживать, как полагается. Я вчера в «Пролетарской кузнице» с одним военлетом фокстрот танцевала. Это партнер. Вот в воздушный флот я б пошла!

— Нюрка, ты свои анархистские настроения оставь! — разозлился Колька Пугачев, фасонистый парень, всегда причесанный, пахнущий одеколоном. — Ты это, Нюрка, перед Денисом крутишься, как какая-нибудь старорежимная барыня перед графом в Зимнем дворце. Так комсомолке нельзя.

— Очень надо, — Нюрка дернула плечом. — Сдался мне ваш Денис. Я к нему отношусь как к товарищу. Ни больше ни меньше.

— Кончайте базарить, — не выдержал высокий Петя Слободкин, басовитый малый в очках. — Вы с личных рельсов сойдите, давайте думать, как одной бригадой работать. Не маленькие.

И они все вместе придумали великолепный план. Решили, что Пугачев будет шабрить среднюю шейку, навертывать шпильки под блок цилиндров, и на этом для него — точка. И хватит. Слободкин возьмется за разборку моторов после первого испытания, промывать их станет керосинчиком, продувать сжатым воздухом. Пусть помогает ставить коленчатый вал, здесь сила нужна. И ладно, а то очки разобьет. Интеллипуп… Денису вменялось в обязанность одевать картер, шабрить по мелочи, ну а Нюрке Точилкиной оставались толкатели, болты, шплинты, общая чистота.

— Ну, так я всегда у себя в бригаде этим и занималась, — заявила Нюрка со вздохом, она не верила в успех. — Ничего из этого не выйдет.

Ее пристыдили:

— Племянница Каутского!

— Не надо так, — обиделся Денис и покраснел.

Нюрка смерила его долгим женским взглядом, сморщила лобик.

— Заступничек мой…

— Все будет хорошо, — заключил Петя Слободкин, поправляя очки. — В таком подходе есть зерно. Только давайте сначала начнем скромненько. Без шума.

— Само собой, — заволновалась Нюрка. — Как только бригаду нашу сформируют, так с утречка и начнем. Утро вечера мудренее, это не я сказала.

— Пушкин!

— Пушкин не Пушкин, а на нас другие равнение держать начнут.

Их предложение поддержали. Выделили бригаде место, свой план, стали они работать — Денис, Колька, Петя, Нюрка и Степа-бригадир.

С первых же дней четкое распределение обязанностей дало свои результаты, и на неделе заглянул к ним старый кадровик Капитон Карпович, постоял, почесал за ухом, посопел в усы.

— Ребята, — сказал, — вы не дурите, думайте, что делаете. Вы нам расценки сбиваете. Кончайте так, ребяты. Атас.

И ушел вразвалочку, заложив руки за широкую спину, туго обтянутую черной спецовкой.

— Вот аспид, — прошипела ему вслед Нюрка. — Совершенно не понимает текущего момента! Мы ж вкалываем…

Первая смена только еще разошлась по рабочим местам. Утреннее солнце полосами легло по всему пролету от стеклянных фонарей в крыше до полу, почерневшего от отработанного масла, керосина, въевшейся металлической пыли. Уже вертелись вовсю трансмиссии и от быстрого перевода с холостого хода на рабочий ерзали тяжелые приводные ремни, сползали со шкивов, шлепали. Все помещение наполнялось ровным станочным гулом, слесарным скрежетом. У испытательной станции к Степе подошел Витька Оголец. Степа только откатил на станцию собранный мотор.

— Привет! Приветик! Ударникам наше почтение с кисточкой.

— Здорово, Витька. Давно не видать.

— Может, покурим вместе? Потолковать надо. В простуде был.

— Давай, если коротко.

— Как получится, Степан. Тебе что, больше всех надо? — сразу же заволновался Витька. — Больше всех, да? Слыхал, с твоей бригады хронометраж будут сымать? Вот, не слыхал! А это так. Будут сымать по часам. Одна секунда, две секунды, трали-вали… Шурупишь? Айн, цвай, драй…

— Пусть снимают.

— Тебе легко «пусть», ангел ты светлокрылый, а старички, между прочим, обижаются. Капитон Карпович тебя не глупей и бригадиром не первый год, а вперед не лезет. Тише едешь — дальше будешь.

— От того места, куда едешь!

— Это трудно понять, — отмахнулся Витька. — Ты ведь штрейбрехер. Раньше так называлось. Они за хлеб, а ты славы захотел? За чужой счет в ударники лезешь?

— Почему за чужой?

— А потому! Только вот смотри, — Витька оглянулся по сторонам, — я тебя по-дружески предупреждаю, свалится тебе на кумпол, на темечко в самый раз железная в четыреста грамм чушка или поболе, что делать будем? Доктор не соберет. Сложный выйдет, твое-мое, чертеж. Его с бригадно-цеховой выучки не прочитай…

— А ты не грози.

— А я и не грожу, душа моя. Я предупреждаю, это две большие разницы. Знай, лучше я тебе скажу, чем кто-то другой. Общество все целиком — против! Говорят, штрейбрехеры так не поступали, стыдились этого, а вы гордитесь. Первые, первые…

— Да что они, не знают, что ли, что по всей стране идет движение ударников! У нас реконструкция со дня на день начнется.

— Не хуже тебя знают. Знают… Но это, так сказать, в больших масштабах, нас не касаемо. А вот наш отдел ты не трогай. Общество противится.

— Им что же, хочется, чтоб хозяева снова были? По Рябушинским проскучились? — возмутился комсомолец Степа и даже ногой пнул подвернувшийся синий обломок стружки.

— А им все едино, что Советы, что кадеты. Допустим.

— А мне вот не едино! Мне не едино! — хотел крикнуть Степа, но злости в нем не было, и он это сказал обычным голосом.

— Видал ты тех хозяев… Сознательный очень. Но про четыреста грамм помни! — Витька сунул кулаки в карманы и, покачиваясь, пошел к себе на участок. А Степа остался стоять у дверей испытательной станции, и не возникло у него убедительных слов, чтоб крикнуть вдогонку Витьке. Да и что можно было крикнуть? Нужные слова пришли позже, когда Витька со всей батареей стоял под Сталинградом. Пушки стояли на пологом холмике, выжженном солнцем. За спиной была Волга, а впереди — плавилась бескрайняя синь неба и дымно стекала вниз. Их просили: «Артиллеристы, подкиньте огонька!» А у них не оставалось снарядов. В пыльной, выжженной степи в мареве за разбитыми хуторами ревели моторами немецкие танки, и каждый день начинался с того, что в слепящем небе кружил над их позициями немецкий самолет-разведчик. Рама. Прибегал потный пехотный комиссар в ремне, съехавшем набок, кричал запекшимся ртом: «Наши советские люди гибнут! Поддержи, артиллерист! Из последнего держимся!»— «А ты их марксизмом! — крикнул Витька. — У меня снарядов нет! Рукопашный приму, орудия буду защищать! Ребята, видал, саперные лопатки отточили! Нет снарядов! Нет!»

…Летом сорок третьего года капитан-артиллерист вошел в кабинет Кузяева. Следом едва поспевала секретарша. «Он без разрешения, Степан Петрович!..» Обнялись, расцеловались, а ночью сидели на кухне, двое взрослых мужчин, пили жидкий чай, то ли морковный, то ли из сушеных листьев, закусили американской тушенкой, именуемой «второй фронт», и Витька рассказывал:

— Понимаешь, Степан, прут они, а стрелять нечем! Подвоза нет! И пацан я, пацан, о смерти пора думать, а я думаю, не поверишь, мне жалко, что по Андронниковке в форме не пройду. У меня уж «Красного Знамени» и «За отвагу», девчонкам-то, в самый раз оно, раз показаться. А немец прет, гад, сила у него. Бьет по нам напрямую. Снарядов нет, впору с голыми руками на танки. И тут пробились к нам по балочке, тихо-тихо, три ЗИСа. Родные наши! Сгрузили ящики и уж потешили душу! Били гадов за все! Хорошо горели, гады. Я ими степь подукрасил.

Далеко за полночь, укладывая гостя, матрас ему принес, простыни, светало над Москвой, утренний ветер врывался в открытую форточку, услышал Кузяев:

— Я тогда, Степа, тебя вспомнил. Помнишь, беседовали у испытательной станции? В двадцать девятом или в тридцатом было, а?

— Запамятовал, — ответил Степан Петрович, — спи давай, капитан, утро вечера мудренее…

И, следуя невыдуманным законам подлинной жизни, как не упомянуть, что тем же летом сорок третьего года, в такое же раннее росное утро в Москву приехал другой капитан. Его часть стояла на переформировании во Владимире, а он отпросился на сутки в Москву, приехал в Марьину рощу в Александровский переулок, постучал в дверь с медной дощечкой, на которой было написано: «Профессор В. И. Строганов». Ему открыла Ксения Петровна, седая строгая старушка, которая когда-то на Невском понравилась клоуну Жакомино и вспоминала об этом всю жизнь. Знаменитый был клоун.

— Митя! — воскликнула она, узнав в подтянутом капитане того мальчика, что знал наизусть характеристики всех автомобилей, участвовавших в испытательном пробеге 1912 года. — Митя!

Это был сын Дмитрия Дмитриевича Бондарева, Митя Бондарев, студент Василия Ивановича.

— Митенька, ты, я вижу, на фронте был… Как там? Ты Колю не встречал? Второй месяц писем нет.

— Ленится, Ксения Петровна. Жив, здоров… Ленится. Знаете, после боя…

В то утро Митя повез своего профессора и его жену на дачу в Кубинку. Василий Иванович был очень болен, сидел рядом с шофером, а они с Ксенией Петровной — в кузове, Ксения Петровна все заглядывала в кабину, волновалась за мужа.

— Митя, он совсем стал стареньким… Совсем…

Капитан помог сгрузить тюки с бельем, матрасы, подушки, дачные керосинки. Все внес в дом, и, глядя на него, профессор Строганов разрыдался.

— Какая ж это несправедливость, что отец твой не дожил… Ему бы тебя увидеть таким, Митя… Дай я поцелую тебя. Подойди, Митя. Сикорский Игорь в Америке — гордость американской авиации, Юркевич с Аршауновым «Нормандию» сделали, винты тоже там Харкевич, наш человек, считал. Тимошенко Степан Прокофьевич на компанию «Вестингауз» работает. Пригодились русские инженеры. Наша школа! А папа твой однажды выбор сделал, где ему быть и работать. «Я — у себя нужен». Россия помнит твоего отца, она не забудет. Он был великим русским человеком! Она вспомнит… Народ вспомнит… Митьку Бондарева, Дим Димыча. Сына верного…

И опять же законы хроники заставляют сказать несколько слов еще об одном офицере, танкисте, лейтенанте Коле Строганове. Может быть, в то утро накануне грандиозного танкового сражения под Прохоровкой он лежал на траве возле своей «тридцатьчетверки», молодой, нетерпеливый, читал стихи. Блока он любил. И был у него с собой маленький томик из дома.

О, весна без конца и без краю —

Без конца и без краю мечта!

Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!

И приветствую звоном щита!

Он читал стихи накануне своего последнего боя. Летом сорок третьего в душный день родителям в Кубинку привезут похоронку. А потом придет сразу несколько писем, которые он написал раньше, и Ксения Петровна будет сопоставлять даты и верить, что Коля жив.

14

Итак, в 1929 году, в один из тех зимних непонятных дней, когда с утра тает, а к вечеру морозит, бессменный директорский шофер Петр Кузяев пользовался заслуженным отгулом за прошлый месяц, отдыхал — высыпался, брился, ставил самоварчик, сдерживая нетерпение, заваривал чаек, ждал когда кипяток окрасится в густой цвет, доставал с полки любимую свою кружечку весом в четыре фунта, никак не меньше, насыпал в сахарницу колотый сахарок, открывал клетку, в которой жил кенарь по прозвищу Дядя Гоша, и усаживался не спеша, решив чаевничать капитально.

Птицами шофер Кузяев занялся случайно. Заехал как-то на Самотеку, на старые места, попал на птичий торг на Трубе и домой вернулся с чижом и со скворцом. Привез пернатых. Затем подкупил двух синичек, щегла, зеленого попугайчика Феньку и кенаря Дядю Гошу, которого полюбил необычайно. Кенарь был желтый, как желток, и умный жуть! Дядя Гоша сидел в своей клетке, помалкивал, но стоило Петру Платоновичу выставить на стол самовар, начинал заметно волноваться, косил глазом. Петр Платонович как ни в чем не бывало схлебывал из блюдца чай, а сам тихонечко свободной рукой пощелкивал сахарными щипчиками. Давал звук. Дядя Гоша пулей вылетал из клетки, садился на стол, на перевернутый стакан или на сахарницу, и, отряхнувшись, начинал петь.

Темнело за окном, паровозно пыхтел самовар, с завода возвращались соседи, а желтый кенарь без устали выводил звонкие рулады, вспоминая Канарские острова, далекую свою родину, где на песчаных пляжах на берегу растут пальмы и голубые волны выносят в белой пене перламутровые раковины, из которых потом делают пуговицы и продают в галантерейных лавках. Под веселый птичий щебет вспоминалась морская служба, Бискайский залив, дымы английской эскадры, растаявшей на траверзе Канарских островов, поход вокруг Африки, Мадагаскар, стоянка в Носси-Бэ…

Осенью, приехала погостить Настя, посмотрела на птиц, послушала кенаря, сказала:

— Живешь, отец, как оно в раю! Кажинный день ангельско тебе пенье. Херувимти…

— А то!

— В уголке вон свободное место у тебя, можно еще одну клетку ставить.

— Чего ж… Можно, пожалуй.

— Поспеши, отец. Все птички у тебя уже есть, одной только и не хватает. Вороны. Грязи мало.

Петр Платонович обиделся, но дня через два Насте понравились и Дядя Гоша, и Фенька, она и в деревне собралась таких птичек завести, и Петр Платонович забыл ее обидные слова насчет вороны. Глупые, между прочим, слова.

Кузяев пил чай, слушал кенаря, гостей не ждал. В дверь постучали.

— А и кто? — спросил Петр Платонович, ставя блюдце на стол. — Не замкнуто!

Дверь открылась, и в комнату шагнул высокий мужчина в бекеше и смушковой шапке.

— Не признаешь, Кузяев?

— Виноват буду…

— Как же так, Петруша, флотских своих забывать. Дело разве?

— Афонька! Никак, ты! Живой! Смотри, господи, какими путями, садись давай, гостем, вот чай пью. Ну, и раздался ж ты… — Петр Платонович помог гостю раздеться, дал веничек отряхнуть снег с фасонистых фетровых бурок. — Присаживайся, Афанасий Ильич, прополощем кишочки наши старые.

— Дело у меня к тебе.

— Жизнь такая. Ясно, дела. А поматерел ты, поматерел, полковником выглядывать. У всех дела. Садись, присаживайся. Чаю попьем. Хоть вприкуску, хоть внакладку. Если шамать хочешь, сейчас сообразим. Сало есть, братан выбирал. Мишку помнишь? Картошки отварю…

Постарел Афоня, пообрюзг! Волос убавилось, а зубы хоть и золотые, но ведь не свои.

— Чай попивай, пока горячий, и о деле давай, если приперло. Вот уж не думал свидеться в момент… Очень рад видеть.

— Трудно о деле под такую бурду говорить, — Афанасий Ильич наклонился, достал из-под стола сверток, и это ж как он его успел туда незаметно сунуть! Ловок! Всегда ловок был! — Со встречей, Петр Платонович. Аш два о, воду то есть, из чашки выплесни, я лимончиком запасся, заваривай по новой, погреем пузцо, побеседуем о том, о другом.

Петр Платонович был человек хваткий, насчет таких дел соображал легко. Убрал лишнее. Раз-два. Постелил на стол чистую газетку, чтоб все как у людей, культурно. Вынул острый ножичек — к слову, сам его и точил из напильника, знатный получился инструмент — порезал лимон. Достал из-за окна вареной колбаски, тоже порезал. Васькиного сала положил. Хорошая была свинка, непокрытая. Но как сверток, который Яковлев принес, развернул, диву дался: там и рыба разных сортов диковинных была, и колбасы, и даже пирожные, будто к барышне пришел. Ай ну…

— Это ты расщедрился. Кучеряво живешь.

— Чай цейлонский, его и наркомы пьют, — объяснял Яковлев, — самое подходящее питье для нашего возраста, состарились мы, вот ведь годы летят, не воротишь назад.

— По тебе не скажешь.

— Ну, ну… Вся жизнь прошла, куда не знаю. Как не жил.

Петр Платонович попробовал усомниться:

— Брось, зачем так. Глупости. В природе все по естеству. Детки-то у тебя есть?

— Сынок.

— Как назвали?

— Афанасием. Афанасий Афанасьевич Яковлев, познакомлю, уж под стол ходит, четвертый годок парню. Давай лососинку бери на булочку. Рыбка знатная.

— Диетическая вполне.

— Жена говорит, много жидкости нельзя. Не могу. За беседой шесть кружек — самая купеческая норма. Вот так, квартирмейстер Кузяев.

«А какое же у него ко мне дело, — мучился Петр Платонович, ерзал на табуретке. — С какой стати приехал? Не иначе, случилось что-то…» Решил поторопить гостя:

— Слыхал, у тебя лавка бакалейная была. Торговлю вел, да?

— В прошлом. Картина знаменитого художника, называется «Бабушкин сад». Было, не скрываю, однако все завязано, добровольно бросил. Хочу на завод к вам. Возьмешь?

— А ведь можно, — развеселился Петр Платонович, предполагая, что Яковлев шутит. — Тебя, главное, к делу приставить, там ты сам пойдешь. У нас директор вроде тебя, тоже ни минуты себе спокойствия не позволяет. Вылитый ты! Как зацепится, так, значит, уж не выпустит.

— Выходит, договорились? — Афанасий Ильич сощурился, и тут Кузяев понял, что Яковлев не шутит, заволновался:

— Ты что, и вправду собрался? К нам?

— Вправду. Я ведь к верстаку готов. Впору уже.

— Тогда давай думать, на что ты годный. Кем тебя на завод определять? Торговли у нас нет, если только в столовую, но там партийный парень сидит, краснознаменец, дело ответственное. И доверия тебе не будет, даже если и порекомендовать, сам пойми. Заработать надо, это сложности.

Афанасий Ильич достал тяжелый портсигар, расщелкнул.

— Закуривай, Петруша. Я в столовую не хочу. Какой я общепит? Хочу в гараж. Шофером возьмешь? За штурвал.

— Если шофером… Но тут, пойми, диплом нужен как раз.

— А есть. Вот документы могу показать. Курсы кончал. Лавочку бросил, хватит. Товарищи твои, они на частный сектор косо смотрят. Но я сам, сам добровольно из частников вышел. На Соловках не был, административными мерами не опорочен, вполне, понимаешь ли, созрел для занятий общественно полезным трудом. Вот он, паспорт мой, вот справка из ЖАКТа, домоуправом подписанная. Вот еще один документ…

— Ладно уж, — не выдержал Кузяев. Было что-то обидное в этом перебирании бумаг. — Потом покажешь. — И решил, что, пожалуй, можно взять Афанасия экспедитором или грузчиком в гараж по мелочи на черную работу. Должность тяжелая, но исправляется человек, на переходном этапе, всем понятно, от кадровиков неприятностей не будет. Грузчиков не хватает, пусть будет грузчиком! И, поймав себя на том, что большой по деревне шум пойдет, как узнают, что Яковлева Ильи Савельевича сынок у Кузяева под началом в грузчиках, Петр Платонович даже как-то расправил плечи, посмотрел на Афанасия Ильича как начальник оценивающе и вроде даже капризничать начал: — А что, возьму, пожалуй! Не скажу, у меня работать надо… Я дома один, на службе другой.

— Кончили нэп, — перебирая документы, продолжал Яковлев, — считай, что навсегда. Частник не нужен. С частником трудно, и ненадежный он элемент, частник. В двадцать четвертом году грек у меня один знакомец был, деньги взял, вроде как задаток, кой-чего купить у него хотел. Жду — не возвращает. Жду и в самый раз узнаю, что он, гусь лапчатый, тем же макаром у многих разжился. Разжился и канул. А почему, спросишь, скажу: он, считай, в двадцать четвертом году уже понял, что при большевиках в Ротшильды не пробьешься. Не дадут. Так мне и сказал.

— А задаток-то вернул? — укладывая лососину на кусок хлеба и не отрывая от этого занятия глаз, поинтересовался Кузяев. — Раз взял, то возвращай…

— Грек-то? У меня на него материалы вполне судебные были. Пригрозил. Встретились, он мне и вскрыл перспективы, как в воду глядел. А наши, сказал, с вами деньжатки — это, сказал, капля в море воды, сейчас другим делом надо заниматься. Спасибо за урок. Уроки тоже денег стоят. Надо было к тебе раньше прийти, да жена не пускала. Хотел в музей хранителем устроиться, не взяли. Так что теперь на тебя вся надежда, Петруша. Бери.

Петр Платонович уже решил брать Афанасия к себе грузчиком, но для порядка решил подчеркнуть сложность положения, будто не так все просто: пятилетний план, реорганизация на заводе, то, се, и почувствовал свою значимость.

— Кем брать? Я с тобой битый час выясняю — кем? Квартирмейстером по строевой части? По штатному расписанию заводскому нет у нас такой должности и пятилеткой не предусмотрено. А если, скажешь, есть, спорить не стану, но заняты они без тебя! Локтями не пробьешься, кумекаешь?

— Я в гараж хочу.

— Кем, садовая голова? Кем тебя брать в гараж, соображай!

— Шофером, — сказал Афанасий Ильич. — Ты ж моих документов не желаешь глядеть. А ты полюбопытствуй для интереса, у меня шоферский диплом. Печать, подписи, все культурно, интеллигентно, хоть завтра за штурвал.

Петр Платонович от неожиданности чуть было не привстал. Ничего себе известие. Но все точно, шоферские документы у Яковлева были подлинные, он их получил в двадцать третьем году, потому что купил тогда «рено». Знакомый механик привел машину в порядок, но катался Афанасий Ильич недолго.

— В связи с изменением положения внутри страны, — объяснил, — пришлось продать. Милиция косо смотрела, и фининспектор интересовался, на какие средства сделано дорогое приобретение.

Шоферы на АМО всегда были позарез. Петр Платонович сразу рассказал не мешкая, локтем отодвинув от себя посуду, какие у них для шоферов порядки, какая работа, но Афанасий Ильич неожиданно погрустнел, перешел на высокие сферы, начал о политике, главным образом о текущем моменте.

— Зря нэп кончили! Зря. Разве частный сектор мешает страну поднять? Разве частник в поте свой пуп рвет без пользы? Он сам имеет, верно, в загашнике хранит на расширение капитала, не спорю, но ведь и другим от того польза! Разве государство с экономической стороной вопроса справится? С торговлей, с фабриками, с заводами без хозяев-то? Кругом хозяйский глаз нужен. Что не свое, все по ветру пойдет. С голоду пухнуть начнем, к военному коммунизму вертаемся. Не в обиду тебе, Петруша, большевики твои не подымут Россию! На счетах считать надо. Подвижность нужна. Чтоб в струе. Это ж не армиями командовать.

— Справимся! Нет тут никакого сомнения. Вопрос снят. Частник — лишний элемент.

— Ой ли?

— Да… Выдалось нам в интересное времечко жить…

— Все нормально. Наш путь ясный. Индустриализацию начали, колхозные артели в деревне нарождаются, это тебе не кредитные товарищества, тут сила будет. А если каждый в своем огороде, как тот хряк, то мне такую Россию весьма жалко!

Афанасий Ильич покачал головой:

— По Марксу чешешь? Или по-своему? Эх, Петруша, ты не ерзай. Я тебе говорю, вспомнишь рано или поздно, к нэпу опять повернем, голод, он научит и преподаст.

— А насчет голода не надо бы! Не надо. Не к вечеру будь помянут Пал Палыч, старший Рябушинский, какой головастый парень был. Про голод много понимал, надежды на нем строил, всю доктрину, так сказать, а где сейчас? Сам скажу. В Париже. Говорят, помер. Не знаю, верно ли. А братья живы и слезки небось на кулак мотают, Россию во снах видят. Я об этом размышлял, мозги мял и скажу: знаешь, почему мы здесь, а они там, и так получилось, что в России самое слабое звено цепи империалистической лопнуло?

— Мы войну проиграли!

— Народ войны проиграть не может! Войну проиграло правительство.

— Говорят, каждый народ достоин своего правительства.

— Это говорят. Оно само оказалось недостойным, поэтому-то его и свергнули. Скинули его! Рухнуло все: проторговались.

— В каком смысле? — не понял Афанасий Ильич. — Купечество виновато, это факт, но ты выше смотри, да и хватит: старое вспоминать — костьми греметь.

— Выше, ниже, не о том речь! Каждый к себе тянул, для себя жил, о том, кто рядом, не помышлял. Каждый свой пятак выторговывал, делиться не хотел. Никто ни с кем! И заварилось. Русский маховик тяжелехонек. Товарищ Ленин дал искру, вот и понимай. В грязи да в униженье, когда рядом с жиру бесятся, кому жить охота? Ты же на своей шкуре того не видывал?

— Не видывал, пожалуй. Не спорю. Маркса я не изучал. Ульянова-Ленина, как можешь догадаться, тоже. Не мой это маршрут. Я иначе разумею. В России у нас всего вперебор. И народ у нас решительный, смелый, огня не боится. Мудрые есть, работящие есть, красивые. Леса у нас, земли, реки любые, всякие богатства есть. Места благодатные — живи, радуйся. Вот оно от чего — от радости все и происходит. От нашего от богатства. Были бы мы, как немцы или как французы, в бедных природных условиях, сидели бы тихо. А русский человек, он от счастья бесится, всего у него слишком, всего вперебор.

— Это ты о чем? — бледнея, удивился Петр Платонович. — О чем говоришь? Или не помнишь, что хлеба до нового года не хватало у мужика? Как в город шли, с голодухи пухли, знаешь?

Афанасий Ильич махнул рукой.

— Помню. Только я о другом. Не понял ты. А вот Платон Андреевич, папаша твой, тот бы сообразил. Не о той я сытости толкую. — И чтоб совсем переменить тему, сказал неожиданно: — А кенарь у тебя ничего. Я тоже птиц уважаю.

15

Уже вовсю гремела в славе и юной доблести первая наша пятилетка. Стучала перфораторами, вбивая срезные заклепки в стальные пролетные балки будущих цехов, пылила серым цементом по симоновским кривым переулкам, вздыхала, умываясь по утрам тугим паровозным паром, шла в красной косыночке по склизким мосткам вдоль разверзнутых котлованов, пилила, рубила, слепила электросваркой, и такого на памяти поколения еще не было. Желая восславить свою эпоху, рабкор Денис Шлыков писал, что жизнь принимает одно направление — рабочее. Один смысл. Одну цель ставит перед собой. Работа, работа… Даешь советский наш автомобиль! Телегу на свалку! Он писал, что на заводе создали отдел по реконструкции и расширению и директор Лихачев держит прямой курс на большой конвейер. На смену старому должен прийти новый грузовик американского типа «автокар», и собирать его должны с четким ритмом — один автомобиль за 4 минуты 12 секунд.

Как-то утром Денис прибежал к себе в цех запыхавшийся, счастливый, крикнул Нюрке:

— Анюта, у меня новость для тебя!

— И что? — Нюрка взглянула пренебрежительно. — Ириску, что ли, принес?

— Хочешь «автокар» увидеть?

— Не-а, не хочу. У меня на вечер свиданье назначенное.

— Это в обеденный перерыв будет. Ребята, машину новую из Америки доставили! Айда, взглянем!

У Дениса было задание написать об «автокаре» в «Вагранку», и редактор обещал дать под статьей подпись, а то до этого Дениса печатали без подписи или под псевдонимом — Глаз, Зубило, Прожекторный луч.

— Эх ты, писака-бумагомарака, так бы и сказал: днем показ будет. Я, пожалуй, взгляну, — заявила Нюрка и обернулась к ребятам: — А вы как? Молчите? Молчание — знак согласия. Мы все пойдем, а ты, Колька, сбегай в буфет, ты верткий, и возьми на всех шамовки. Я за тебя жиклеры продую. Иди, бригадир приказывает. Верно, Степа?

— Ладно, — сказал Степа в задумчивости, почесывая переносицу. — Надо машину посмотреть. Это важно.

— Ой, господи, и что бы мы без тебя, Денисушка, делали…

Нюрка растопырила пальцы, испачканные машинным маслом, и сделала Денису «смазь»: провела по кончику носа.

В обеденный перерыв, едва прогудел гудок, побежали в Тюфелеву рощу к беседке. Там уже народу собралось порядком, все места на лавочках заняли, но Нюрка в синем своем халатике всех растолкала, пролезла вперед, таща за руку Петю Слободкина. Скромный Петя извинялся на все стороны: «Простите… Виноват… Простите». Очки у него запотели. А Нюрка лезла, как броневик, добралась до первой скамейки, согнала с нее пожилых кадровиков.

— А ну, слазьте, отцы, это место для прессы. Редакция здесь сидеть будет. Я кому сказала? Покажь давай, Денис, удостоверение свое. Да где ж ты запропастился? Пропустите его, товарищи! Он лично будет отражать наше собрание на страницах газеты.

— А ты кто такая? — спросили ее недовольные металлисты.

— Я? Сейчас я тебе докладывать буду. Подвинься! Мы его ассистенты, — выпалила Нюрка, садясь на скамейку и расставляя руки так, чтоб успели сесть рядом и Колька и Петя. Денис со Степкой отстали. — Пропустите их! Я кому говорю! Господи, отсталость какая… Привыкли, понимаешь… Отец, ты от скамейки филейную часть приподыми, видишь, корреспондент идет, у него работа, а ты отдыхаешь. Товарищ Прожекторный луч, сюда двигайте…

— Ой, Нюрка, как тебе не стыдно, — прошептал Степа.

— Давай садись скорей, тоже нашелся архангел Михаил… Благородный. Они на травке посидят, а я женщина, мне на землю садиться нельзя. Я, может, детей рожать хочу.

— Едут! Едут! — закричали из задних рядов. Из-за поворота появились две машины. За рулем первого грузовика сидел директор. По-директорски грузно он вылез из кабины, с кем-то поздоровался за руку, кому-то кивнул, помог опустить борта, встал на платформе, как на трибуне.

— Слышно меня, товарищи?

— Слышно, директор! Давай говори!

Лихачев начал с того, что новый грузовик, который будет выпускать завод после реконструкции, «вот этот самый аппарат, на котором я стою и который вы все видите», имеет мотор в 66 лошадей и состоит из четырех с половиной тысяч деталей. Такую машину можно собирать только на конвейере, и, значит, весь завод должен быть подготовлен к тому, чтоб каждая деталь, все детали начиная от копеечной крепежной шпильки, подчиняясь потоку, подавались на главный конвейер, где соединятся в единое целое — в автомобиль.

— Конвейерный ритм обяжет нашего, прямо-таки скажем, анархически настроенного человека чувствовать значимость своей работы, — говорил Лихачев. — Значимость своей рабочей персоны, иначе хорошей машины не получится! Четыре с половиной тысячи деталей, может, и не так уж много с современной точки зрения, но если хоть одна из них, пусть болтик пустячный, пусть что, попадет на главный конвейер не вовремя — потеряется общий ритм! Затор возникнет. Огромный завод, товарищи, сложнейший организм, вот он за вашей спиной, будет крутиться вхолостую. Задача, стоящая перед нами, перерастает в задачу государственную. Каждые четыре минуты двенадцать секунд с конвейера будет сходить готовый грузовик. Когда до этого, кто вспомнит, я вас спрашиваю, Россия мерила время на секунды?

— Здорово сказал, — заволновался Денис. — Я эти слова отражу!

— Отразишь, отразишь… А пока помалкивай, — цыкнула Нюрка, щурясь на солнце. Ветер трепал рыжие ее волосы. В задних рядах голос директора слышно было плохо. «Громче, Иван Алексеевич! — кричали оттуда. — Тише вы, ребята, дай слушать…»

— Товарищи! Сроки перед нами сжатые. Бешеные перед нами сроки! За какие-нибудь два года мы должны сделать то, на что другим странам понадобились многие десятилетия. У нас нет времени ждать. Вся надежда на нас самих. Или мы построим автомобиль, или нас сотрут с лица земли! Ясно я говорю!

— Ясно, директор!

— Крой дальше!

— Мы первые должны научиться мерить время на секунды. Никогда до этого Россия не мерила время секундами. Другие были масштабы. Триста лет дома Романовых, триста лет ордынского ига, пуды, аршины, сажени, версты, ваше благородие было, ваше степенство сколько хочешь, а секунды не было! Во всех стихах поэта Пушкина, вон сколько книг написал, я сам проверил, нет секунды. Есть «миг», но это другое измерение…

— Ты смотри, как чешет, — охнул Денис, — я это отражу!

И вечером, сочиняя статью для «Вагранки», так и написал, добавив от себя: «Пусть мечтает Пуанкаре — о лакомом русском куске, — плохо разве? — пусть подсчитывают Рябушинские проценты убыточности коммунизма для России, — пусть! — пусть шамкает прославленный вождь социал-интервентов старичок Карлуша Каутский — о «большевистском тупике», пусть хныкают слепые оппортунисты, не видящие активности рабочих масс, — но ведь как завернул! — пусть петушатся леваки, трогательно обнявшись с правыми нытиками. Пусть! Амовцы делают свое верное пролетарское дело — дерутся за выполнение пятилетки…»

— Пишешь ты в общем и целом гладко, — сказал Лихачев, прочитав Денискину статью в черновике, потому что редактор велел показать директору: может, у того будут какие предложения. — Хорошо пишешь. Язык у тебя грамотный, образный. С чувством пишешь.

— Вам понравилось?

— Вполне! Чего уж тут. Если ты, братишка, на газетчика хочешь учиться, так направление дадим, от завода. Прямо на факультет. Нужное дело. Хочешь? Слово к слову приставлять — это, я тебе скажу, труд!

— Я, Иван Алексеевич, писателем хочу, — отвечал Денис, смутившись.

— Писателем! — круглые глаза Лихачева сделались строгими, он сдержал улыбку. — Писатель — это, считай, высоко! «Мои университеты» Максима Горького читал? Писатель… Жизнь надо знать, как господь бог, писателю-то. У меня отец печатником был, на первом месте у него небесные житии помещались, а сразу ниже — писатели. Там сюжет. Образ. Метафора, эпитет, так, а? Тоже кое-что знаю. Это тебе не на строгальном станке. Слово положить надо, так-сяк примерить, чтоб одно к одному строгать.

Лихачев пребывал в бодром настроений, и паренек-рабкор ему нравился. Лопоухий, застенчивый, на юнг-штурмовке — кимовский значок, в кармане — вечное перо. «Собранный паренек, а что видел в жизни? — подумал Лихачев. — Какие планы строит на будущее? Быть писателем? «Пусть петушатся леваки, трогательно обнявшись с правыми нытиками…» Верно, но ведь он не от себя пишет. Ни леваков он тех не встречал, ни нытиков».

— А почему ты статью все-таки псевдонимом подписал? — спросил Лихачев, подходя к окну и отдергивая занавеску.

— Эдиссон, Иван Алексеевич, на газетной полосе лучше смотрится, чем Шлыков. Д. Эдиссон — броско.

— Век живи, век учись! А мне-то и невдомек. Эдиссон — красиво. — Лихачев взглянул во двор. — Чего это там привезли? Трансформатор? Точно! — Обернулся к Денису. — Ну, вот что, Маркони, если ты всерьез решил в писатели двигать, я тебе подсоблю. — Прошелся по кабинету, паузой, подчеркнув значимость своего предложения, спросил: — Хочешь в деревню на коллективизацию? Трудно, непросто, но кое-что поймешь и про нытиков и про леваков. Надо крестьянство на колхозные рельсы ставить, иначе пятилетку не сдюжим. Будешь выступать от заводского нашего имени, что машину мы дадим, трактор дадим, инвентарем поможем… Но это, конечно, не сразу все будет, а ждать нельзя. Порохом пахнет.

Денис смотрел на директора робко, доверчиво. Он верил Лихачеву, и Лихачев понял, что надо найти какие-то очень правильные, нужные слова, и еще он подумал, а что, если бы этот паренек был его сыном или младшим братом, послал бы он его в деревню или нет, и ответил себе: да! Да, да, да! Сто раз да! И даже зубы сжал. Да! Он на сегодняшний день работал. О завтрашнем будем думать завтра. Сегодня надо ехать в деревню — едем!

— Мы сейчас проводим небывалый эксперимент. Я, Денис, в Германии был, в Америке. Там богаче живут, верно, но у нас силы есть и возможности сделать свою страну самой богатой и счастливой — вот такая задача стоит в пятилетием плане. Все это понимать должны.

— Я понимаю, — сказал Денис, серьезно насупив брови. И опять Лихачев подумал о тех словах, которые звенят, но никак не могут выплеснуться, ведь как же это важно сейчас понять задачу момента с перекидкой на будущее! Хоть бы засомневался этот паренек, что ли, слабинку бы дал, чтоб спор загорелся, и он тут как тут нарисовал бы ему про тех американских безработных, что толпами стоят у заводских ворот, о бездомных стариках, ночующих под мостами, сказал бы о неграх бесправных, о германских фашистах, это форменная банда, чистой воды уголовники! Пиво лакают и песни орут страшные.

— Тихо жить нам не позволят. Мы капиталистическому окружению кость поперек горла. Они войну развяжут, иного мнения быть не может. И вот до войны надо нам многое успеть.

— Это я понимаю, товарищ директор.

— Ну, а раз понимаешь, решай сам.

Сияла весна. В тихих симоновских палисадниках дымила черемуха. Фыркали мокрые извозчичьи лошади, шлепали копытами по лужам. Захлебывались в синей весенней стылости заводские гудки, и ветер пах горелым углем и молодой травой.

Дениса провожали всей бригадой. Он уезжал с Казанского вместе с другими амовскими партийцами, мобилизованными на работу в деревню. На вокзал приехали к девяти. Поезд уходил в девять двадцать. На мокром перроне играл духовой оркестр. «Эх, комроты, даешь пулеметы! Даешь батареи, чтоб было веселее!» По перрону ходил заводской фотограф, делал снимки. Петя Слободкин в галстуке, в галошах, стоял у самого вагона, давал Денису последние советы:

— Ты, Дениска, этого, ну, из себя при деревенских-то не строй директора, а то, глядишь, парни и поколотят. А то, думаешь, нет?

— Пиши, если что, мы тебе посылку пришлем, — сказал Степа. — Масла там, консерву какую пошамать найдем.

Нюрка прибежала перед самым отправлением и разревелась. Степа очень удивился, когда они с Денисом обнялись при всех, расцеловались, как невеста с женихом. Вот ведь бригадир всегда все последним узнает!

— Он, Денисушка, я ж тебя ждать буду, — ревела Нюрка. Беретка у нее сбилась на сторону, волосы растрепались. И другие девчонки слезы утирали рядом. На перроне блестели лужи, и получалось, будто все это они и наревели, женский пол.

— Денисушка, миленький, я на танцы ходить не буду, пока не возвратишься. Сразу с завода домой буду… Ой…

Звенел звонок к отправлению. «…За трудящийся народ да, да, да, да», — гремели трубы, и веселые голоса подхватывали слова припева: «Эх, комроты, даешь пулеметы…»

Поезд медленно тронулся, Нюрка пошла, а потом побежала за вагоном по лужам. Денис стоял на подножке, — там еще ребята стояли, — высовывал лицо из-за чужих плеч, махал рукой и чего-то кричал, кричал, но уже слов нельзя было разобрать. Играл оркестр, гудел паровоз.

16

Бригада сфотографировалась рядом с новым мотором, только что привезенным с испытания. Так получилось, что в июне тридцатого года в самый разгар первой летней жары подводили итоги конкурса молодых ударников, и комсомольская бригада Степы Кузяева получила — бывает же такое — первую премию.

В цех явился хромой фотограф, тот, что и на вокзале снимал, молча установил деревянную треногу с аппаратом, накрылся черной тряпкой, чтоб не отсвечивало, всем велел улыбаться. «Спокойно… Снимаю…»

— Товарищ фотокор, разрешите, я его вытру, — предложила Нюрка смущенно и кокетливо, будто это не мотор, а самовар и все собрались у нее дома пить чай с ватрушками.

— Так даже лучше, — подумав, ответил фотограф. — Сразу видно, на рабочем месте, не надо, барышня. — И посмотрел на Нюрку с многозначительной грустью. Тоже еще ухажер!

В тот же день назначено было собрание в Зале ударника, Степе как бригадиру полагалось говорить речь, а времени для подготовки дали один день, и Степа хотел начать с международной обстановки, рассказать кратко о значении грузового автомобиля для развития промышленности и смычки города с деревней. Затем хотел перейти непосредственно к задачам реконструкции, рассказать, как поднялось ударничество на АМО вообще и в отделе шасси в частности и как была достигнута высокая производительность на сборке моторов. Сидел за столом, писал. Отец, убирая ужин, посоветовал:

— Ты особенно о себе не помышляй, мой тебе совет — не надо этого. Твой номер крайний, ты понимать должен. Давай скромно, от и до. Расскажи про бригаду, похвали Кольку, Нюрку Точилкину, Петьку… Про Дениса скажи теплые слова, их внимание и тебе уважение. Я тут Ваську сухоносовского встретил, племянничка троюродного, — вздыхал отец. — В чайной мальчиком у Яковлевых служил, а теперь — доцент! Преподаватель. Так-то! Пойдем, говорит, дядя Петь, со мной на первую лекцию. Пошел. Все точно! Зал полнехонек, а Васька наш — на трибуну. Он науку читает, государственное право. Ну, права государств, как кому двигаться, правила движения. На юридическом факультете. И наш Васька превозмог! Товарищи студенты, говорит, давайте знакомиться, моё фамилие Кузяев…

Утром Степа переписал речь начисто. Писал, взмок. Вот когда Дениса не хватало! Получилось две страницы, и первому показал Кольке. У Кольки брат в парткоме работал. Колька прочитал, сдвинув к переносице лохматые бровки, определил:

— Десять минут.

— Десять много, — засомневался Степа, — меньше.

— Это ж только тезисы. Там разовьешь. Реакцию зала учитывай. Аплодисменты, бурные аплодисменты, вопросы, реплики…

Нюрка удивилась:

— Неужто сам писал?

— Нет, мамка помогала, — сострил Степа.

В назначенный час Зал ударника гудел, как электромотор с новыми коллекторами. На одной ноте тянул, ровно, без всплесков. Свободных мест не было. В полукруглом торце за-над столом президиума на алом полотнище было написано, что коллектив поздравляет молодых ударников.

Степе дали слово. Это была его первая речь. Сколько потом пришлось выступать Степану Петровичу и на заводских активах, и на коллегиях в министерстве, и в Госплане, и в Госснабе… В Японии он выступал, когда ездил туда с профсоюзной делегацией, в Чехословакии речь говорил на заводе «Шкода». Давно легко это у него получается, а тогда вошел на трибуну, достал свои два листочка, откашлялся. Яркая лампа жарко светила прямо в лицо. Зал застыл в ожидании. Кто-то покашливал. Кто-то поскрипывал стулом. Степа взглянул на свои листки, буквы поплыли перед глазами, ни одного слова прочесть невозможно, а зал ждал, и в президиуме повернули к нему лицо. Сделалось совсем тихо, тревожно сделалось. «Не оправдаю доверия», — подумал.

— Товарищи! — крикнул Степа и обомлел, первый раз услышав свой голос, усиленный микрофоном. — Товарищи!.. Да здравствует Советская власть! — И ушел с трибуны.

Ему долго хлопали, но он страшно расстроился, Нюрка долго его успокаивала, гладила по плечу: «Ничего, ничего, — шептала в ухо. — Все очень оптимальненько! Ну, нет у тебя ораторского таланта, ну, нет, и лады. Ты ж не Цицерон греческий, ты ж советский человек, и дело у тебя не словесное, а моторное… Дай пять, я тебя поздравляю, Кузяев».

Тогда же в Зале ударника они узнали, что премию можно выбирать на свое личное усмотрение. Им предложили или идти в техникум: будут предоставлены места, или, пожалуйста, есть в парткоме для ударников пятилетки билеты на шикарный пароход, совершающий рейсы вокруг Европы из Ленинграда в Одессу. Раньше дворяне на нем плавали. Князья, графы.

— Я б, конечно, на пароходе… — размечталась Нюрка. — Ах, помотали б у меня некоторые слезки на кулак… Портвейны бы пила, фисташками закусывала. Фокстроты бы танцевала до упаду, но не могу. Денис ревнивый.

— Вспомнила, — ухмыльнулся Колька.

— Хочешь, я тебе сейчас бледный вид сделаю? — предложила Нюрка, и глаза у нее стали, как у злой кошки. — Бледный вид и королевскую походку?

— Завтрева.

— Завтрева дома сиди, гробовщик придет мерку сымать!

— Перестаньте, хватит уже…

— Кончайте. Сколько можно.

Думали, решали, два дня спорили и в конце концов решили, что надо подаваться всей бригадой на учебу. Время такое. «Европа от нас не уйдет», — сказал Петя Слободкин. Он много не говорил, разумный был парень.

17

Я лечу в Свердловск. В командировку, и, конечно, я не знаю, какие события происходят, когда я бегаю по институтским лестницам, звоню в справочную аэропорта, домой, в отдел кадров и снова — домой, короче, совершаю множество предотъездных неотложных дел.

В самолете, наполненном спокойным дыханием спящих пассажиров, я прихожу в себя и начинаю размышлять, но все не так просто: у меня нет информации. И только по возвращении, через двадцать дней я узнаю, что, поговорив с Кауровым, а затем дав мне указания на двух листках из перекидного календаря, Сам погрузится в размышления, из глубинных недр своего стола вынет синюю папку, долго будет искать в ней необходимый документ, найдет, прочитает, подчеркнет красным фломастером то, что считает самым важным, и вызовет для объяснения Игоря Кузяева.

— Игорек, — скажет он ласково и обхватит моего шефа за плечи, — давайте посмотрим, что ж это у нас получается. Кто таков Яковлев, чем знаменит? Что он там такого выдумал и почему, растолкуйте вы мне, старому человеку, столько волнений вокруг его имени, которое, я вам честное слово даю, моему слуху ничего не сообщает. Садитесь. — Нажав клавишу переговорного устройства, он вызвал секретаршу. — Юля, ко мне никого. И отключите мои телефоны. Спасибо. Скажите, Игорь, что происходит?

Игорь, продолжая стоять, потому что на важную тему так ему удобней было выступать, рассказал про опыты в Апрелевке, про анонимные письма, авторское свидетельство, статью в научном журнале, испытания в автохозяйстве, закончив такими словами:

— Арнольд Суренович, этот человек был подвижником. Вся его деятельность освещена вот этим, что ли, светом полной отрешенности от всех жизненных благ, удобств, всяких карьерных соображений. Ему идея засветила, и он ей жизнь отдал.

— Ох, боюсь я таких представителей. Жизнь — это жизнь.

— Он изобретатель в чистом виде.

— Понимаю, изобретатель — это не профессия, это — диагноз. То, что он делал, профессионально находится на должном уровне?

— На самом высоком! Логика совершенно железная. И конструктор, я вам скажу, — от бога.

— Эмоции. Какой вуз кончал?

— МВТУ. Но вроде как с приветом был, не мог работать в коллективе, у него все время свои идеи, планы его обуревали, внутренний распорядок совершенно не признавал. Ни рабочую дисциплину, ничего, с начальством на ножах.

— На что жил?

— По договору с автохозяйством работал.

— Не густо.

— А ему большего и не нужно было.

— Жена мирилась? Приятно в наше время встречать такое единение супругов. Я серьезно. Интересная женщина?

— Геннадий говорит, так себе. Но он ее любил.

— Это главное.

— Булыков его однокашник, дружок по училищу. Яковлев его в курс дела ввел, думаю, не полностью, но как-то ввел частично, и тот загорелся. А после его смерти, есть такое мнение, решил, всеми этими работами по своему усмотрению распорядясь, выдать под своим именем, а что? У нас за такие дела в сельской местности по челу били, а в ученом мире, пожалуй, и сойдет!

— Так-так-так. — Сам потер лоб, жестом еще раз пригласил Игоря сесть. — Не маячь! Странная какая-то ситуация сложилась, — проговорил тихим голосом. — За полгода до кончины нашего изобретателя ко мне буквально ворвался Олег Николаевич и рассказывал про какие-то дозаторы, турбодетандеры, возможности сжимать газ в объемах, не превышающих объем бензобака… Вещи сказочные. Тема поисковая, гарантий никаких. План работ сверстан, утвержден, а Булыков просит еще одну штатную единицу, как я теперь понимаю, для своего изобретателя и пишет докладную, так что не все вяжется с вашим предположением.

Сам положил перед Игорем листок, вынутый из синей папки. Игорь прочитал, поморщился.

— Может, тогда у него и были благие намерения. Почему нет? И привлечь хотел, и работать вместе, потом прикинул что к чему, до нас сказано, аппетит приходит во время еды. Вот и пришел! Понял, жила-то и в самом деле золотая и никто за руку не схватит, вор! — не крикнут. Мне Яхневич рассказал, какие у них в лаборатории порядки, порядочки. Атмосфера просто невыносимая: подглядыванье, наушничанье, анонимки, смотрите, потоком идут. Неспроста это! Симптом.

— Атмосфера отвратительная, согласен. За это Булыков понесет наказание в административном порядке, надо уметь руководить коллективом, но Каурову я верю, он мне вот что сообщил…

И Игорь услышал такое, что совершенно изменило его представления по данному вопросу, он даже как-то шумно засомневался вначале: «Не может быть!» — очень уж резко все становилось с ног на голову.

Оказывается, от темы, которую Сам отклонил исключительно из соображений сверстанного и утвержденного плана, Булыков совсем не отказался и в Каурове нашел верного помощника. После смерти Яковлева, собирая все документы, относящиеся к его работам, Булыков будто бы сказал: «Дядя Толя, а может, у него в Апрелевке чего интересного осталось?..» Сказано — сделано, и они решили, что надобно туда съездить. Вдова непременно помнила Булыкова в лицо, и неожиданный его приезд мог вызвать настороженность. «Вдовы изобретателей — это как солдатские матери, они верят до конца», — сказал Кауров.

— Правильно сказал, — подтвердил Сам, зорко наблюдая за Игорем.

— Понимаю, — ответил тот, — поехал Кауров. Булыков небось в машине ждал, но письмо о том, что он украл изобретение, было написано по совету Каурова? Так я понимаю. Он там вдове да теще советы давал, верный друг. Но зачем?

— В этом как раз разобраться детально следует. Мы графическую экспертизу попытались провести, я устал от всех этих кляуз, я изнемогаю, хватит уже, в конце концов, надо с этим кончить раз и навсегда! Так вот: первое письмо вдова написала, а второе сработал сам Булыков. Сам на себя!

— Зачем? Ну, это совсем уже непонятно…

— Зачем? Задайте чего-нибудь полегче. Я административное расследование буду вести, с меня хватит, а уж вы, Игорь Степаныч, коль задание вам было по партийной линии, разбирайтесь в моралью-нравственном аспекте, как вы любите выражаться.

— При чем тут — я люблю! Я, конечно, попытаюсь. Но с какой стати, Арнольд Суренович, зачем все это было затеяно с его стороны? Афера такая малосимпатичная…

— Не знаю. Не знаю, — сказал Арнольд Суренович. — Увольте!

На этом они и расстались.

Игорю понадобилось несколько дней, чтоб выяснить все обстоятельства, затем прямо из кабинета он позвонил мне в гостиницу, в Свердловск. Но, набирая номер по автомату, — по рассеянности, наверное, не учел разницу во времени между Москвой и Свердловском в два часа. Меня на месте не оказалось.

В тот же вечер, то есть по-свердловски уже в начале ночи, мне в «Большой Урал» позвонила Татьяна, ни здрасте, ни как себя чувствуешь, а сразу:

— Тебя очень твой Кузяев разыскивает. Срочно, говорит. Сиди с утра на телефоне, он звонить будет. На новой квартире у него телефона нет, опять небось развелся очередной раз. Жди…

Топливо, понял я. Первые анализы пришли.

Зашел Лева, пригласил на чай, они с женой каждый вечер устраивали чаи с местной выпечкой, я отказался, ходил по своему номеру и никак не мог успокоиться. Пели трубы отопления. Снизу, из ресторана, доносился приглушенный шум голосов: расходилась свадьба. Вдоль проспекта с плавным набором скорости пронесся пустой трамвай. Квадратные окна типографии «Уральский рабочий» неярким белым светом горели напротив. Погасли фонари за оперным театром, и какая-то парочка, тесно прижавшись, все сидела на скамейке под ветром.

Значит, Игорь уже кое-что выяснил! Потом нам очень пригодится рецепт «модельного» топлива, если зачем-то оно понадобилось Яковлеву. Наверное, Игорь имеет уже какие-то результаты. Надо Самому позвонить. И что же там получится, когда мы сопоставим все данные, думал я, и ходил, ходил по своему номеру, и на душе было тревожно, беспокойно, передо мной возникали разные варианты — один неожиданней другого, и все это до такой степени меня разбудоражило, что заснул я после того только, как выпил снотворного. И, по-моему, много. Все какие-то картины возникали передо мной, я прошлое ворошил, с настоящим сравнивал, думал о той роли, которую мы сейчас все выполняем — я, Игорь, Яковлев, Булыков и, конечно, Кузяевы. Игорь небось вовсю старается, он-то понимает, о чем речь.

18

В те дни, когда решался вопрос, учиться кузяевской бригаде или плыть на белом пароходе под красным флагом, нервируя европейских капиталистов, на заводе произошло событие совершенно неожиданное.

Строители-сезонники потребовали расчета, побросали инструмент и шумной толпой двинулись к директору. На каменной площади перед первой проходной под окнами заводоуправления устроили митинг, выбрали делегатов, бородатых мужиков в расхлыстанных рубахах, те прямым ходом, сметая заслоны, двинули к директору, оттеснили всех, кто был в приемной. «Посторонись!» И, оставляя на полу следы известки, окружили директора.

— А ну, глянь в окно, того-этого, начальник, народ ждет! Расчета не дают!

— Слушайся на низ, Иван Алексеев…

— Не пойдешь, силой выпихнем! Это так.

Лихачев побледнел. Уперся руками в стол, набычил спину.

— Бунтовать, да? Контрреволюцию разводите?

— На сенокос пора! Деревенские мы, хозяйство у всех.

— А это не хозяйство? — Лихачев мотнул головой. — Завод строим!

— Иди к народу! — приказали делегаты. Глаза их горели решимостью.

— Ну, ладно… Ладно… Иду.

Лихачев спускался во двор. Толпа расступилась, пропуская его, и тут же сомкнулась. К Лихачеву шагнул парень в застиранной рубахе без ремня. Волосы цвета лежалой соломы падали на его костистый лоб, парень дергал головой, будто сплевывал, смотрел не мигая бесцветными, горящими глазами.

— Не отпустишь? Смотришь, ирод…

— Тише, Федь… — загудели артельщики одобрительно — за народ мазу держит, за общество. Уважаем. Давай!

Парень рванул рубаху, охнул и что есть силы кулаком шарахнул себя в грудь. Кулак у него был мужицкий, плотницкий, а кожа на груди ниже четкой линии загара белая, ребячья, все жилочки видно и родинку под ключицей.

— Не отпустишь? Не отпустишь? Убью!.. — Федя задохнулся, на его губах выступила пена, он рухнул на камни, затрясся, захрипел. Лихачева поставили на ящик. Директор стоял в синих галифе, в гимнастерке, перепоясанной широким ремнем. Молчал, сжав зубы. Что он мог сказать этим людям, торопящимся домой, к земле? Какие должен был найти слова, чтоб убедить их остаться до окончания строительства, сам крестьянский сын, директор красного АМО, ударного завода, будущего советского Детройта? Он поднял руку.

— Продали нас! — раздалось истошное. — Продали!..

— Чтоб продать, покупателя нужно найти, а кто тебя купит, крикуна? Кому ты нужен? Папке с мамкой?

Стало тихо.

— Спокойствия прошу. Говорить сейчас буду… Тиха! — крикнул директор.

Артельщики переступили с ноги на ногу, приготовились слушать.

— Давайте посмотрим на страну нашу, — продолжал Лихачев ломким тенорком, — как она лежит разутая, раздетая, в смысле механизмов обеспечения совершенно недостаточно. Любая развитая держава запросто может сделать нас колонией, сырьевым придатком, жалким аппендиксом своего технического развития. Вы что же, дети малые или не слышите, как клацают зубами хищники? Англичане Баку хотят отцапать, немцы — Украину, японцы вон претензии до Урала предъявляют. Сибирь им отдай. Оч-чень хорошо!

Лихачев прищурился, увидел впереди косматого дядьку в холщовой рубахе, растоптанные сапоги и бесформенный картуз, сдвинутый на затылок, придавали его фигуре каменную монументальность.

— А ну, — крикнул директор, обращаясь к косматому дядьке, — сымай портки! Сымай, кому говорю! Показывать сейчас начну, что они с тобой делать будут, немцы те и японцы и в праздники, и в будни, мать твою и бабушку твою и тетку конопатую в загробное рыданье! Кругом заворот кишок!

— Товарищ директор…

— Какой я тебе товарищ? Я третьи сутки с завода не вылезаю, а ты работать не хочешь! — Сел на ящик, пригладил волосы. — Закурить дайте. Разнервничался.

— У нас заработок небось меньше твоего.

— На табак не хватает.

— Это как не хватает, вы много получаете.

— Это вы получаете, а мы зарабатываем.

Не дали.

— Не хватает! — вспыхнул Лихачев. — А мне хватает! Я очень много получаю. И все, значит, это в парижский банк отправляю немедленно. Перевод делаю. На вчерашний день ровно у меня три мильона было. И еще я дочке своей Вальке особняк в Ницце построил и дом купил, где вот только, не знаю. В Берлине, по-моему…

— Крестьяне мы, уговор был, директор, до сенокоса…

— Давай по-хорошему, Иван Алексеев, детки у всех, семейные мы, хозяйство.

— Что хотите, — сказал тихим голосом, — согласья моего нет, ребята. Я б на вашем месте, как хотите, завода не бросил бы. Потерпел бы год-другой. Поймите: автомобиля не будет, будет помещик. Вернутся сукины коты. Теперь идите и думайте, это не от меня зависит. Не директор законы издает. История. — Указал рукой на лежащего Федю, тот все еще хрипел, пена стекала изо рта. — Уберите его. И в медпункт. Кто бросит работу, судить буду без пощады, расценивая как саботаж…

Прошел сквозь толпу решительный походкой с кожаным хрустом. Сапоги на нем были новые и тугой ремень. Обернулся. Махнул рукой: «Расходись! Кончай митинг!»

Вставало над Симоновкой дымное фабричное солнце. Сияли церковные купола на зеленом даниловском берегу, гудели заводы, фабрики, и странно было, что не нужно никуда спешить. Занятия на подготовительных курсах при техникуме начинались в два часа дня.

Степа Кузяев завтракал, прибирал постель, садился чертить гаечный ключ, первое задание по черчению. Посматривал в окно.

К восьми часам валила в завод утренняя смена. Надрывались трамвайные звонки, хлопали в бараке двери, сквозняки пахли утренним табачным дымом, жареным постным маслом. За последним гудком наступала тишина, которой, кажется, никогда раньше Степа не слыхал. Во дворе трепыхали на веревках одеяла и простыни, вывешенные на утреннюю просушку, мирно позванивали бидонами молочницы, возвращавшиеся в деревню Кожухово. К девяти выползали на улицу детишки, бегали под окнами, играли в красных и белых. Шаркал по мосткам татарин-старьевщик, тянул глухим голосом: «Старье, берем! Старье…»

Отец уходил чуть свет. Став начальником гаража, он дома почти не бывал, и дядя Михаил Егорович жалел отца: «Вот она, руководящая работа, — говорил, поджимая губы. — Сам вызвался, терпи, казак».

На заводе вовсю уже развернулась реконструкция, поднялись краснокирпичные коробки новых корпусов. На помощь строителям приезжали с песнями красноармейцы городского гарнизона, счетоводы, артисты, работники советской торговли, а Степа учился, делал задания по черчению, учил металловедение.

День пуска завода несколько раз переносили. Сначала говорили, будут пускать в августе, потом — в сентябре. Но в основном все уже было закончено, справились без Степы.

Утром проходил по мосткам вдоль барака стекольщик, нес на плече плоский ящик со стеклами, в стеклах горело солнце. Регулярно наведывался слесарь по кастрюлям, по металлу и по салу — так его звали. Орал дурным голосом: «Лудим, паяем… Кастрюли, чайники, самоварные трубы…» Частым гостем бывал точильщик. Пристраивался со своим станком где-нибудь в тенечке, кричал, как петух, задрав голову: «Ножи, ножницы точим… Мясорубки… Бритвы правим…» Его окружала ребятня, стояли кружком, смотрели, как летят из-под вертящегося наждачного колеса желтые, красные искры. Проходила мимо, всегда мимо, толстая почтальонша в суконном форменном бушлате, несла тяжелую сумку. Однажды остановилась, постучала в дверь: «Вам письмо». Тихое утро плыло над Симоновкой.

— Спасибо. Чаю не хотите?

— Не за что. Служба такая.

— А нам письма есть? — поинтересовалась тетя Маня Игнатенкова и глазом скосила, чтоб адрес прочитать, кто это Кузяевым пишет.

— А вам пока нету, — ответила почтальонша и, рывком подтянув на плечо сумку, пошла дальше.

Письмо пришло из деревни Макаровки, пришло с большим опозданием. Писал незнакомый Степе секретарь деревенской ячейки, у которого жил Денис, просил подготовить его родственников к тяжелому известию. Из того письма узнал Степа, что Дениски уже нет в живых, и не будет для него ни тихого утра, ни стекольщика, ни искр из-под наждачного колеса. Как приехал Денис, вывесили у сельсовета объявление, что рабкор Д. Эдиссон будет разъяснять молодежи деревни Макаровки задачи коллективизации, затем агитбригада исполнит спектакль о крушении старого мира, о том, как «нечистые» у «чистых» власть отобрали. Теплынь стояла, черемуха цвела, и макаровский милиционер накануне поехал в район за зарплатой. Денис проходил мимо пожарного сарая. Выстрел раздался оттуда, и белый дымок поплыл на солнце. Денис обернулся, постоял, качаясь, и рухнул лицом в дорожную пыль. Стреляли в упор из обреза, потом нашли в том сарае стреляную гильзу, а тех, кто стрелял, не нашли. Нюрке решили сказать, что никакой боли Денис не почувствовал. Не успел.

И дальше летит история без имени Дениски Шлыкова, симоновского паренька, слесаря и рабкора, мечтавшего воспеть свою эпоху для будущих счастливых поколений.

В то лето газеты писали: «Автомобиль побеждает время. Автомобиль ускоряет движение промышленности и сельского хозяйства. Он позволяет нам эксплуатировать часы и минуты».

«Стрелка часов — вот главный директор завода!»

«Автомобиль сделает человека счастливым!»

«Мы посадим крестьянина на трактор, рабочего — на автомобиль, чтоб быть непобедимыми!»

— Разве такое можно забыть, — вздыхает Степан Петрович. — Биография поколения.

Он пребывает в таком настроении, что ему хочется порассуждать о времени как о дистанции жизни и вообще как о категории, которую нужно беречь. Он палец поднимает в потолок.

— Это ж кто такой, какой ученый, уважаемый академик, биолог или врач сказал, что время есть функция обмена веществ? Странно звучит, а если задуматься, то не так уж и странно, — вслух размышляет он. — Раньше, бывало, лето тянется, тянется и конца-края совсем не видно. За три месяца в деревне по городу соскучишься, по школе. Год пройдет, так ведь как век, сколько всего увидишь, сколько узнаешь! И то верно, в восемнадцать  лет один год — одна восемнадцатая, а в шестьдесят — другая дробь, одна шестидесятая, вот и сравнивай, что больше.

Степан Петрович сидел у себя дома в большой комнате, крашенной «под шелк». Он только что пришел с завода, поужинать еще не успел, но переобулся. Сидел в тапочках.

— Помните того генерала, рассказ я читал, название забыл. Его спрашивают, генерала, ваше высокоблагородие или как там, желали бы вы снова сделаться молодым, а он, генерал, отвечает басом: нет, не желаю! В молодости я прапорщиком ходил, младшим лейтенантом, значит. А вот я скажу, явился бы ко мне какой Мефистофель, в окно влетел, предложил: будь Кузяев снова молодым, я б крепко задумался. Ох, крепко! Маргарит там всяких, Тань, Мань мне не надо. Геннадий Сергеевич, здоровья попрошу, и все. Честно говорю, мне мой возраст нравится!

Он улыбнулся, рукой разгладил плюшевую скатерть.

— Для меня завод был праздником. И до сих пор он для меня праздник. Я своего достиг. Ведь на моих глазах все это двигалось. А вы Игоря спросите. Для него автомобиль — просто машина, посложней швейной, полегче какой другой, для него все сложности и самый интерес вокруг автомобиля. Начнет вам про загрязнение окружающей среды, про надежность, про безопасность — вот, скажет, настоящие проблемы. И прав. Другое время, другой поворот диалектической спирали, и другой подход, Я его слушаю, и мне иногда смешно. Годы — это опыт. С годами просто на моду уже не клюнешь. Я видел и широкие брюки, и, узкие дудочками, и опять широкие, и опять узкие… То драповые пальто самый шик, то кожаные. Так и в инженерных проблемах. То вдруг автомобиль, автомобиль, он человека счастливым сделает. Перехлест! Теперь опять автомобиль, автомобиль, он человека погубит. Опять перехлест.

Жена Анна Сергеевна смотрит на мужа строго. Она всегда считала, что дома нельзя говорить о работе, дома надо отдыхать. Лицо у нее серьезное, при новом человеке хочется ей быть у себя дома строгой хозяйкой.

— Другой темы у тебя нет, да? Нет другой темы?

— А чего? Мы ж в литературном плане беседуем, а не в техническом.

— В литературном… Ты хоть одну книгу-то читал? Геннадий Сергеевич, сколько живем, а только одно и слышу: моторы, лонжероны, эти — как их? — картеры то бишь… Я молодая была, меня к культуре тянуло, в кино, на танцы во Дворец, интересно, а он — бу, бу, бу… Техническое совершенство.

Анна Сергеевна сидит напротив в кресле под торшером, завешенным японской косынкой, руки положила на колени, седые волосы у нее гладко зачесаны назад и собраны в тонкую косичку. Она говорит строго, но в ее строгости — гордость за мужа, за его преданность семье и делу, за то, что жизнь вот так удачно сложилась. Она волнуется и в волнении все время ввертывает в свою речь неуклюже, как лампочку в патрон, «то бишь». Все у нее то бишь и то бишь.

— Ох, Нюрка, — насмешливо вздыхает Степан Петрович, — мадам Кузяева! До старости лет дожила, а все одно на уме. У тебя ж в глазах танцплощадка, не женщина— буги-вуги. Тебе не на завод, а в эстрадный ансамбль надо было идти в свое время, к Утесову Леониду Осиповичу.

— Насмешил… Слава богу, Геннадий Сергеевич, телевизор умные люди изобрели. Он хоть иногда у ящика этого посидит, посмотрит, к культуре приобщится.

— Вы тоже на заводе работали, Анна Сергеевна?

— Работала, как же. Вместе со Степаном Петровичем в одной бригаде. Потом училась. Я всегда книги собирала. Пушкина, Толстого, Бальзака… Островского собрание сочинений, то бишь пьесы, комедии, их у нас томов двадцать, а он, вы думаете, хоть однажды в тот шкаф заглянул? Он статьи технические смотрит да мемуары. Маршала Жукова пятым разом читает, то бишь про войну.

— Ладно. — Степан Петрович шлепает ладонью по столу. — Хватит, Нюра. А Жуков, между прочим, мой землячок. Калужский, наш парень.

— Мне Кулевич рассказывал, — сказал я.

Уже давно стемнело. За балконной стеклянной дверью мигал окнами соседский дом. Качались деревья в дворовом сквере, горели фонари, и дом напротив казался большим пароходом. Сейчас он сдвинется и поплывет. За стеной с тихим масленым хрустом поднимался лифт.

У нас был вечер воспоминаний. Мы сидели и вспоминали. Вспоминали, как учил старичок Марусин, наш внештатный консультант, сухонький русский интеллигент, хранитель древностей, доцент педагогического института. Надо расслабиться, он учил, раскинуть руки, чуть прикрыть глаза или вырубить верхний свет, чтоб не слепил, и вот она подкатывает на волне, машина времени, невидимый, неслышный аппарат — то ли лодка, то ли большой пароход. Звеньями якорной цепи щелкают цифры в окошечке — годы, годы, годы, и щемит сердце, будто и вправду отплытие и неслышно ударил уже медный колокол.

…Только что перепал короткий нерешительный дождик, ветер унес облака за Окружную дорогу. Просветлело. Пахло жженым мусором, мокрой пылью, мокрыми рогожами и цементом. На повороте скрежетали трамваи, откуда-то из поселка сквозь заводской гул, в короткие интервалы, когда на заводе вроде бы чуть смолкало, доносилась патефонная музыка, неясный мотив. «Марфушу» играли. «Марфуша, как березонька, стройна…»

К красному кирпичному зданию заводоуправления, чавкая мокрыми шинами, валко подкатил наркомовский «линкольн», развернулся, блеснув стеклами и черным холеным лаком. Шофер шикарно посадил тяжелую машину на тормоза, что и было сразу же замечено и оценено двумя металлистами, стоявшими у проходной.

— Хват, — сказал один, гася папиросу о каблук. — Осадил-то, ажно присело.

— Знатно, — сказал второй.

Из «линкольна» вышел нарком Орджоникидзе, поправил зеленую суконную фуражку. На околыше блеснула красная звезда.

В проходной началась суетня. Кинулись за Лихачевым. «Иван Алексеевич! Иван Алексеевич!.. Где директор?»

Лихачев был в новом инструментальном. Выбежал, на ходу оправляя гимнастерку, чтоб все складки были под ремень.

— Здравствуй, директор, да, — с легким кавказским акцентом сказал нарком.

— Здравствуйте, товарищ Серго! — ответил, не переводя дыхания.

— Нежданный гость, понимаю, да, но ничего, показывай хозяйство. Вот решил посмотреть перед пуском. Такой снаряд по капитализму…

— Аэроплан.

— Кто сказал аэроплан?

— Я сказал. Но имел в виду бомбовоз.

— Ты, Ваня, за словом в карман не полезешь. Бомбовоз…

— Стараемся.

В это самое время завгар Петр Платонович Кузяев степенно шагал к проходной вместе с новым водителем Афанасием Ильичом Яковлевым и, думая о кружке пива, которую следовало бы непременно подарить своему иссушенному организму, выслушивал необоснованные претензии по поводу того, что слишком много ездок порожняком.

— За порожняк не платят! За пережог бензина не платят! — волновался Яковлев.

— А чего за них платить? — удивлялся Кузяев, еще не понимая, к чему клонит новый водитель.

Увидев наркома и директора, Петр Платонович двумя пальцами вежливо приподнял кепи, осмотрелся и, сообразив, что Лихачев не иначе как будет показывать Орджоникидзе новые цехи, ткнул Яковлева локтем.

— Давай в кильватер.

— Не надо, — засомневался Афанасий Ильич. — С какой стати. У них свое, у нас свое…

— Допотопный подход.

Директора и наркома подковой окружили заводские начальники, и подковой же двинулись все в механический. Кузяев с Яковлевым поспешили следом, имея отставание, потому что Яковлев упирался.

— Да ни к чему мне… Смотрят на нас, идем отсюда...

— Выгоню за несознательность, — пригрозил Петр Платонович, стараясь походкой и ритмом шага быть похожим на наркома.

Первым осматривали механический отдел. Он уже начинал жить. Новенькие «ньютоны» вертели блоки цилиндров, трещали автоматы цеха «нормаль», мерно и солидно, поблескивая, вращались головки «глиссонов», вырезая сложные профили шестерен для коробок передач.

— Здесь полторы тысячи станков, — сказал директор. — Все оборудование новое. По последнему слову техники, товарищ Серго.

Яковлев прищурился, всматриваясь в лицо директора. Откуда он взялся, революцией поставленный в начальники? Афанасий Ильич впервые видел Лихачева так близко. Что ему с тех станков, не свое же. Или снимут, или переведут с повышением, но не век же ему здесь. Рябушинские хозяева были, Георгий Николаевич, дядя незабвенный, для себя старался, пулемет держал. А этот за-ради чего пуп рвет? Власти захотел, чтоб потом всю жизнь вспоминать, как заводом командовал, чужие жизни тасовал, будто в колоде? Сладкое мгновение? Власти, власти! — решил Афанасий Ильич. Вот она, суть человеческая. И даже зубами скрипнул. Начальнички… Он других начальников помнил.

Директор рассказывал, какие на заводе трудности, как выполняется график. Яковлев прислушивался и не прислушивался к его словам, его интересовало другое. Он видел, что директор любуется заводом, говорит о заводе так, будто все это, куда ни кинь взгляд, только ему и принадлежит. Шел как Сергей Павлович! Как Степан Павлович! Переодеть, так со спины — Рябушинский, правда, те гимнастерок не носили. Но ведь те владели! Те хозяевами были! Другой оборот. А этот кто? Неужто не понимает, мучился Афанасий Ильич, что одно дело капитал, другое — иллюзия. Ладно, у Петруши всегда заблуждение в мозгах было, от папаши-праведника наследство, считает, что со всяким можно договориться, человек — он не тварь животная, человеку разум дан, и если что, сели рядком, потолковали и так вот до сути добрались! Неужто и у этого подобный взгляд и завихрение в мозгах, и выходит, в самом деле народились люди на Руси, плеяда такая, когорта, или как их там величать, для которых что свое, что чужое — все общее. По ветру пойдет, если все для всех. Так ли? Нет, нет… Власти хотят. Утвердить себя. Эвон, чего я достиг, а там хоть трава не расти… Хоть лопни все… Но вошли в штампомеханический, остановились у копировальных станков.

— За каждый пришлось заплатить по двадцать пять тысяч долларов. И это еще по дешевке, — сказал Лихачев. — Торговались, как на Сухаревке. Если б не кризис, не продали бы ни в жизнь, товарищ Серго.

— Красивые машины, — сказал нарком.

«Красивые», — согласился Яковлев, обернулся к Кузяеву:

— Петр Платонович, а и в самом деле по двадцать пять тысяч отдали? В долларах?

— Точно. Дошлый директор, его не проведешь. Копейку считать умеет.

А потом был термический цех и кузница. В голове у Яковлева вертелось все, как на том «глиссоне»: «Это ж какую махину развернули! Это же сколько нагнали техники, сколько металла кругом».

— Оборудование у вас прекрасное, — говорил нарком. — Теперь только работать. Чего еще не хватает? А?

— Нам бы, товарищ Серго, Бондарева на завод заполучить.

— Бондарева? У Бондарева другие дела. И не менее, а, может даже, более важные, чем у тебя. Он сельскохозяйственные машины строит.

— Ему автомобили строить надо. Большой спец. Очень нам нужен. Перевод бы в Москву организовать. Как он здесь нужен!

— Согласится ли?

— Уломаем.

— Уламывай. Я возражать… не стану, да.

— Спасибо, товарищ Серго! За Бондарева всем заводом благодарим.

Из кузницы дорога вела в холоднопрессовый цех, где двумя рядами вдоль центрального прохода стояли выкрашенные шаровой краской ковочные машины, а там печи, прессы, и за все-все золотом плачено. А потом был рамный цех и рессорный, сплошь конвейерный, и Афанасий Ильич услышал, как нарком спросил директора:

— Срок выдержите? Все у тебя красиво, Иван, а грузовиков-то еще нет? — Достал пачку папирос, протянул всем. — Угощайтесь, товарищи. — Сам закурил. Выпустил струйку дыма голубую на просвет. — А ясновидцы за рубежом считают, что не получится у большевиков завода.

— Пускай себе, — сказал директор.

И вдруг, с чего бы это, Афанасий Ильич заволновался, почувствовал нытье в груди — а если и в самый раз не выйдет у них автомобиля? Не оживет завод, не примет единое движение? По уму-то так бы и надо, решил Яковлев, но стало обидно: сколько ж труда вложено! Леший с ними, с большевиками, чем хуже, тем лучше, но только пусть завод они отладят, а споткнутся на чем другом.

С завода вышли молча. Ноги гудели от усталости, и было в голове смятение. У трамвайной остановки попрощался с Кузяевым.

— Бывай здоров.

— Да завтрева, — сказал Петр Платонович, и всю дорогу до Сокольников, трясясь в трамвае на задней забитой площадке, Афанасий Ильич терзался, не понимая, что же происходит на белом свете, какие ценности в ходу и что по чем. Шиллера вспомнил, немецкого писателя, Аглая рассказывала: «Любовь и голод правят миром». Какой голод? К чему любовь? Нравится людям руководить. Волна пошла. Пристрастие времени — руководить. «Кто был никем, тот станет всем!» Добились-таки…

Завод после реконструкции пускали 1 октября. С утра развесили по слободе красные флаги. «Мы свой, мы новый мир построим…» — гремели трубы. Из томильных печей пошел на главный конвейер ковкий чугун. Рамная пришла в движение, рессорная… На испытательных стендах взревели, захлебываясь в бензиновой ярости, задрожали автомобильные моторы, выбрасывая в коллекторы горячее дыхание, запах будущих дорог. В Зале ударника состоялось торжественное заседание. Лихачев говорил речь, пальцем стучал по микрофону, что-то там не контачило у радистов. «Слышите меня, товарищи?» — «Слышим, директор, говори своим голосом…» Во всех газетах печатали приветствия и портреты передовиков. Все театры и кинотеатры Москвы два дня работали только на ударников АМО. Всем выдали по два билета и талоны на усиленное питание.

— Товарищи, — говорил Лихачев, отставив в сторону хрипящий микрофон. — Товарищи, весь наш новый АМО пронизан конвейерами. Автомобиль идет к своему рождению многими потоками, и только стены завода неподвижны. Внутри же все бежит! Абсолютное торжество методического, ровного, рационального движения. Автомобиль — гений быстроты, поглощает пространство, еще не родившись. Став на колеса, он только продолжает конвейерный бег…

И вдруг на третий или на пятый день после пуска в Москву пришло письмо в длинном голубом конверте. Свалилось как снег на голову, нежданно-негаданно, будто тихой тенью накрыло из другого мира, пропахшего нафталином и подмышками давно ушедшего, погибшего.

«Милостивый государь, господин редактор! — было написано на тонком листке. — В числе последних достижений большевики рекламируют открытие ими нового автомобильного завода АМО в Москве. Это открытие они обставляют с большим шумом.

Для восстановления истины довожу до сведения газеты, что автомобильный завод АМО был построен в 1916–1917 годах группой москвичей, оборудован американскими машинами, снабжен материалами для постройки Тысячи грузовых и легковых автомобилей типа «фиат». Был приглашен лучший технический персонал и приступлено к началу работы по изготовлению автомобилей.

В конце 1917 года деятельность завода была остановлена октябрьским переворотом. Теперь, через 14 лет своего владычества, большевики собрались восстановить работу на заводе, построенном и оборудованном не ими. Это они называют своими достижениями.

С совершенным уважением Сергей Рябушинский».

В злобе писано, решил Яковлев и понял со всей очевидностью раз и навсегда, что возвращения не будет, нет у Рябушинских сил, поэтому-то огрызаются. Последнее дело, и, значит, конец всему. Крест на старом. На других скоростях жизнь пошла.

19

Давно это было. Давно. А с другой стороны, недавно совсем, тут своя арифметика, свой счет. Как считать? Каким масштабом? Год за два. Год за три. Год за год…

— Нюра! — вскрикивает Степан Петрович. — Нюра, первый АМО девятнадцатого октября собрали?

— Нет, — говорит Анна Сергеевна, подумав. — Нет, Степа… Первый сделали, то бишь, собрали в ночь на двадцать первое…

Она все помнит! Первый стоял с задранными створками капота, яркие лампы в белых матовых колпаках, как в хирургической, горели над ним, вокруг суетились сборщики, заглядывали в мотор, проверяли подачу бензина, а Первый не желал заводиться. Стоял как вкопанный.

Кажется, тысячу раз все было проверено и перепроверено, а он стоял как мертвый, и директор Лихачев, будто сделавшись меньше ростом, бегал вокруг, махал руками. «Чего там у вас, в самом деле! Черт возьми!»

Анна Сергеевна с подружкой Наташкой Мунблит забралась на антресоли и оттуда все видела.

— Ой, господи… — пугалась Анна Сергеевна.

— А может, перепутали что по мелочи, проводок отцепился, и все, а в основном все верно, — шептала Наташка.

— Ума не приложу…

И вдруг Первый выхлопнул из себя резкий рык. Мотор взял обороты, загудел, в лобовом стекле задрожали отсветы потолочных фонарей. Закрыли капот. Лихачев полез в кабину, сел за руль, хлопнул дверцей. Грузовик тронулся. В распахнутых воротах, в черном проеме ночи среди заводских огней, размытых дождем, рубиново загорелся стоп-сигнал. Директор притормозил.

Девушки спустились вниз. Они обе проходили на заводе практику, рабочие их места были на сборке, но их смена давным-давно кончилась, они просто остались посмотреть на Первого.

— Я к тебе, Наталья, пойду ночевать. Я ж домой до света не доберусь, — сказала Анна Сергеевна, запахивая пальтишко, из маминого перешитое.

— Идем. Вдвоем и ляжем. Ты во сне не брыкаешься?

Они шли, две комсомолки, и говорили о чем придется — о женихах, о танцах, о Чарли Чаплине, но во всех их разговорах присутствовал тот Первый. Он все менял, он значил так много в их жизни, что не говорить о нем они не могли.

— Это очень важно в данный момент, — говорила Наташка. — Весь мир увидит, что мы умеем. Нет уже России лопатной, есть Россия автомобильная. Попробуй сунься враг!

На Москве-реке шлепал плицами ночной пароход. С Окружной дороги приносило ветром тяжелое паровозное дыхание. Дошли до Наташкиного дома. Дом был старый, восьмиэтажный, ночью лифт не работал. Поднялись на седьмой этаж пешком. И вдруг оказалось, что Наташка где-то потеряла ключ, растеряха.

— Ой, а ключ-то где?

— Ну и раззява ты!

— Ведь был же где-то… Куда ж я его…

— Ну постучи тогда…

— Боюсь, Нюр, у нас соседи сердитые. Если дядя Петя Кузяев проснется, то ничего, а если его жена…

— Сердитая тетка?

— Да не сердитая. Где ж ключ-то? А посмотрит так, как на гулящую. Лучше на лестнице на подоконнике лягу. Тихая-тихая, а характер у нее, я тебе скажу…

— Ладно. Я постучу, становись за мной, тебе в смене еще днем плохо стало.

— Нюр…

— Девичья немощь, скажу, понимать надо и сочувствовать. — Анна Сергеевна решительно забарабанила в дверь.

— Кто там? — послышалось за дверью.

— Открывайте, Наташку вашу веду, плохо девушке…

Дверь заскрипела. Анна Сергеевна увидела сонное, испуганное лицо Петра Егоровича. Кузяев стоял босиком в накинутом пальто.

— А чего с ней? Чего случилось с Натальей-то?

— Чего, чего? Переработала небось, нагрузка-то какая. Наталья, не спеши, доктор ведь сказал… Спасибо вам, Петр Егорович, совсем дошла девка, ключа достать не может.

Они лежали вдвоем на узкой Наташкиной кроватке, отгороженной ширмой от остальной комнаты, хихикали в подушку, не могли заснуть. Рядом спала Наташкина бабушка, брат Наташкин спал и родители, папа с мамой, на диване. Лунно светился графин на тумбочке, сияло на потолке белое подобие окна, шумел дождь, и весь буровский дом спал, наполненный тихим дыханием своих жильцов, а они, две подружки, старались заснуть и не могли. Не получалось у них, и они понимали, что это из-за того, что родился Первый.

Анна Сергеевна, тогда бойкая девчонка с рыжими косичками, ее подруга Наташка, их друзья и будущие мужья — все они принадлежали к первому поколению советских людей, уже не видевших, как оно и что было при царе, при помещиках, при фабрикантах и заводчиках. Их великое поколение несло в себе светлую веру в особое свое историческое предназначение. Они должны были сделать Россию неколебимой промышленной державой, осушить болота, прорыть каналы, превратить Колхиду в цветущий край, согреть Хибины, догнать и перегнать, чтоб выше всех, чтоб быстрее всех, чтоб дальше всех! Это при них вместо таких расхожих слов — «ямщик», «кухарь», «кустарь», «половой», «поп», «монах», «юродивый»… — широко войдут в русский язык небывалые и странные в своем звучании, чеканные — «токарь», «лекальщик», «сверловщик», «фрезеровщик», «револьверщик», «сварщик», «затыловщик»… Они веровали в то, что до них не было ничего, им надо начинать с нуля, и их розовощекая, комсомольская, краснознаменная вера, открытая всем ветрам, стояла на том, что нищая была Россия, забитая, голодная, безграмотная, они первые, а первым всегда трудно. При них огромная страна встанет к конвейерам, к расточным, к шлифовальным станкам, чтоб вынести на своих плечах тяжесть самой большой войны и победить. При них миллионы крестьянских парней придут наниматься в завод, и дети их, коренные городские жители, будут читать Белинского и Гоголя в синих вагонах московской подземки и на гремящих в непрерывном движении эскалаторах. Вперед, вперед… Время, вперед! Что может сравниться с той верой, с той славой и той усталостью?

«Спешите жить…»

За стеной масленно похрустывает лифт. Хлопает дверь на этаже. «Это Игорь», — определяет Степан Петрович, прислушавшись. И точно, в передней щелкает замок.

Игорь давно живет отдельно, получил двухкомнатную квартиру, но часто приезжает к родителям, говорит: поработать. Забирается в свою комнату, где все по-старому, закрывает дверь, курит.

Последнее время он зачастил, и бдительный Степан Петрович решил, что молодые Кузяевы не иначе как вошли в полосу первых конфликтов. Совсем о ребенке не думают. Нарожали…

Игорь моет руки в ванной. Льется вода.

— Грехи наши… Не то смешно, что жена мужа бьет, а то смешно, что муж плачет, — вздыхает отец.

— Ты о чем, Степан Петрович? — шепотом спрашивает Анна Сергеевна.

— Да ни о чем, мать. Ни о чем. Так просто. Пусть сами разбираются, ты не лезь.

Игоря надо кормить. «Что у тебя, мама, сегодня? Азу. Отличненько. И чай завари, а…»

— Как дела, инженер? — спрашивает отец.

— Я не инженер, я ворон.

— Дуся ты, а не матрос, — говорит Анна Сергеевна ласково и печально и отправляется в кухню.

Разговор идет о заводских новостях. Степану Петровичу передает привет какой-то Сорокин. «А, Ферапонт Петрович… И ему кланяйся, когда встретишь, Ферапонту».

— Как у вас в корпусе?

— Да ничего вроде. Нормальненько.

— Завтра заеду. Макнамара ревет, что коммуникации ему не подвели.

— А он всегда ревет. У Медведева неприятности.

— Слушай, мать, — шепчет Степан Петрович, когда Игорь выходит в переднюю позвонить, — может, это все опасения. Спокойный он, может, помирился с Наташкой?

— Не надо было их от нас отпускать, жили бы вместе, все в порядке было бы, никто никому не мешал.

— Умная ты.

— В тебя.

— Эх… Ух, Нюрка… Стыдно сказать… Сорок лет парню! Я в тридцать лет… Избаловала!

— Садись, Игорек. Садись. Геннадий Сергеевич, хотите азу? А мы тут без тебя вспоминали, Игорь.

— Вечер воспоминаний у нас.

— О чем?

— Да так, обо всем. — Степан Петрович вздыхает, откидывается в кресле, ему хочется, чтоб снова подкатила машина времени и пусть Игорь послушает тоже, как оно было, с чего начиналось и когда. Вся жизнь — автомобили, весь смысл — автомобили. Кончил техникум, вернулся на завод, работал инструктором ФЗУ, пел на демонстрациях: «Мы путь земле укажем новый, владыкой мира будет труд!» Уже итээром был, а все на гармошке играл.

Педагогическая деятельность ему нравилась. Но когда умер отец Петр Платонович, к Лихачеву пошла делегация из гаража просить назначить молодого Кузяева на отцовское место. «Они там мою кандидатуру обсудили по-шоферски и решили промеж себя, что я им вполне подхожу».

Лихачев выслушал делегатов, походил по кабинету, посокрушался: «Ты смотри, мать честная, Степка вырос! Вчера ж еще мальцом был». Подумал: гараж — дело нешуточное и дал добро. Стал Степан Петрович командовать гаражом.

Работы было много. И ездить самому приходилось досыта. Из машины выходил, ноги не держали. Он любил за рулем.

Из гаража перешел в помощники директора по транспорту, стал начальником цеха. Помнится, в сорок втором, зимой, немцы к Волге рвутся, заскочил он к себе в кабинет взять бумаги и ехать в наркомат, вошла к нему секретарша.

— Степан Петрович, вас тут женщина дожидается, говорит, она Яковлева, Аглая Федоровна… Из Подмосковья приехала.

— Не знаю… — вынул из стола папку с документами. Яковлева? Нет, не помнит! — Скажи ей, Галочка, что некогда… Никак сегодня не получится. Отмени все.

Выскочил из кабинета, мельком увидел аккуратную старушку, похожую на кузнечика, с острыми локотками под вязаным платком с кистями, понял, что это и есть Аглая Федоровна, незнакомая совершенно, приложил папку к груди.

— Извините, мамаша. Лечу. В Кремль вызывают… Ради бога, простите.

Кремль ввернул для солидности. При чем тут Кремль? Пошутил. Шутка на скорую руку. И забыл. А через месяц в самолете — летел «Дугласом» на Урал, — раскрыл газету и прочитал, что гражданка Яковлева Аглая Федоровна передает в Фонд обороны большие деньги и ценности, доставшиеся ей от покойного супруга Яковлева Афанасия Ильича.

Он ее по имени вспомнил. Это она приходила! А потом всплыло в памяти имя ее мужа, отец рассказывал, служил с ним на флотах такой Яковлев Афанасий. Афоня.

Вернулся в Москву, поинтересовался у секретарши:

— Аглая, старушка, помнишь? Адрес она свой не оставляла случаем? Узнай через адресный стол.

Игорь спокойно ест азу. Мало ли на свете Яковлевых! Сюжет проходит мимо. Мимо него.

— Узнали? — встрепенулся я.

— Сообщили, что уехала в эвакуацию. Эвакуировалась. А куда, разве узнаешь, да и дела навалились, в тысячу девятьсот сорок пятом году, сразу по окончании войны, начали осваивать новый тогда мотор ЗИС-150. Не хватало опытных рабочих и мастеров: не все с фронта вернулись. Плохо складывалось со снабжением, с оборудованием, задача же стояла во что бы то ни стало наладить серийное производство нового мотора, не снижая выпуска старого, и считалось, что моторный кузяевский цех — самый ответственный, как вдруг осенью, в серый дождливый денек, Лихачев вызывает Степана Петровича к себе, говорит простуженным голосом:

— Степа, — он его всегда Степой называл, — выручай! Погода вишь какая?

— Вижу, — сказал Степан Петрович, не подозревая, к чему клонит директор. — Дождит…

— Вот и хорошо, что видишь. Значит, так: не уберем урожай в подсобном нашем хозяйстве, будем сидеть без картохи и придется нам столовые в темпе закрывать.

— Тяжело придется.

— Помогай.

— Иван Алексеевич, да вы ж сами говорили, разве не помните: освоение нового мотора — на сегодняшний день самое главное звено!

— Говорил, — подтвердил Лихачев. — Говорил и сейчас так говорю. Но сначала уберешь урожай, потом займешься мотором, другого выхода нет. Не вижу, Степа.

— А я вижу! Найдите кого другого! — Обидно стало. Молодой был, горячий. Зачем от мотора отрывают! — Не поеду, — сказал твердо. — Нет у меня на это времени. Я не по картошке, по моторам специалист. Так вот, товарищ директор!

— Видали, — Лихачев поднялся из-за стола и даже как-то просветлел лицом, — видали специалиста! По моторам… Не поедет! Да что я, по прихоти по своей тебя туда посылаю? Поедешь, Степа! Нельзя иначе! Я сам не хуже твоего понимаю, как нам новый мотор нужен, но ведь машины мы не для машин, для людей делаем. И люди стоят у станков, а не куклы деревянные… Стеклянные, оловянные… Иди!

На следующий день чуть свет Кузяев отправился в подсобное хозяйство. Лил дождь, холодина стояла промозглая. Через двое суток по партийной мобилизации прибыли к нему семьсот рабочих. Заняли под жилье все жилые и нежилые постройки, овины в ход пошли, сараи. Разобрались по бригадам, как по взводам на фронте, начали уборку. И когда было трудно или вдруг леденело в груди от мысли, как там с мотором, и хотелось немедленно вернуться на завод, он вспоминал слова Ивана Алексеевича: «Машины мы для людей делаем». Золотые, между прочим, слова, и пусть они будут эпиграфом ко всем спорам.

— Директор Лихачев был прекрасным психологом — это факт бесспорный, и другого мнения тут быть не может, — вспоминал Степан Петрович. — Ехать в деревню на уборку картофеля он меня сравнительно легко уговорил, а вот как он из меня сделал строителя — это история внешне более драматическая, заслуживает внимания. Тысяча и одна ночь прямо-таки!

В конце сорок седьмого нежданно-негаданно помощник Лихачева Николай Савватеевич Баранов предложил Кузяеву возглавить на заводе жилищное строительство, и, само собой разумеется, Степан Петрович начал отбрыкиваться, сердился, прижимал руки к груди, говорил: «Я автомобилист…» А Николай Савватеевич наступал, настаивал, рисуя масштабы строительных работ и ту страшную неразбериху, форменную вакханалию, которая может возникнуть очень даже запросто, если дело возглавит неспособный человек. «Я автомобилист!» — последний раз напомнил Степан Петрович и, хлопнув дверью, пошел к Лихачеву.

— Иван Алексеевич…

— Вы только посмотрите на него! Кожа да кости, боже ты мой… Ты до чего себя довел, Степа, — воскликнул Лихачев, прижимая руки к груди, едва тот открыл директорскую дверь, обитую черной кожей, и так это искренне у него получилось, что Кузяеву захотелось взглянуть на себя в зеркало. Лихачев встал, усадил рядом с собой на диван и все сокрушался: — Это ж только посмотрите… это ж до чего себя люди работой доводят… и ведь не придет, помощи не попросит… мы Кузяевы, мы, елки-моталки, гордые… — Снял трубку, вызвал главного бухгалтера: — Кузяев у нас умирает.

Слышно было, как бухгалтер удивился: «Иван Алексеевич, да я ж его только что видал…»

— Ошибся. Умирает он. Выпиши-ка ему полтора оклада из моего фонда. На лечение. — Затем тут же позвонил в Совмин и тоже с грустью в голосе: — У меня старый работник заслуженный болен. Да, да, серьезно весьма. Нельзя ли для него путевочку в Кисловодск. И чтоб санаторий получше… Надо очень…

Конечно, уехал Степан Петрович в Кисловодск, отдохнул, поправился, возвращается домой, в тот же вечер звонок от директора — зайдите. Зашел в директорский кабинет с черной резной мебелью. Лихачев обнял:

— Живой?

— Живой.

— На сколько поправился?

— На шесть кг.

— Ты смотри, на полбарана! — Шесть килограммов было менее наглядно, чем полбарана, а Лихачев любил наглядность. — Вот ведь как удачно! Стоило, значит, тебя на курорт посылать. А теперь садись-ка и слушай. Мы тут решили, Степа, создать жилищно-строительное управление, а тебя начальником назначить.

— Иван Алексеевич, да я ж…

— Ничего, ничего… Поможем, подскажем, надо будет — накажем, и дело пойдет. Пойдет, Степа! Главное, не хнычь.

— Иван Алексеевич, но я же все-таки автомобилист…

— И я, Степушка, директором не родился, вот обида! А то б легко. Но надо. Война кончилась, фронтовики домой возвратились, которых пуля обошла, жизнь налаживать нужно. Устали люди. Красивой жизни хотят. На государственное дело тебя посылаем, а ты… В коммуналках жить надоело, отдельные квартиры нужны, надо, чтоб деревья во дворах, фонтаны там, чтоб на роялях люди играли…

— Когда приступать?

— А с завтрашнего дня и приступай с богом. Я ведь знал, что ты сознательный, согласишься, и приказ уж заготовил, да и подписал по-моему, чтоб стаж тебе шел без перерыва.

Так стал Степан Петрович, потомственный автомобилист, строителем и пребывал в данном звании без малого сорок годов, а история с его назначением кажется ему значительной, потому что в любых, даже самых сложных технических проблемах — он это за незыблемую аксиому держит — есть чисто человеческие аспекты.

20

Был душный московский вечер. Не вечер даже, а конец дня. Сумерки. Еще не зажигали огней. Под нами за балконной решеткой катил Волгоградский проспект. Внизу проносились автомобильные ветры, гудели двигатели, пришептывала пыльная резина. Там растекалась жара, за распахнутой балконной дверью, там гремел механический машинный ритм, зато у нас на двенадцатом этаже был полный сервис, покой и нега. Мы уже кончили спорить, мы остыли. Крутился большеголовый вентилятор, повсеместно именуемый подхалимом за то, что бездушно поворачивается то влево до упора, то вправо до упора. Игорь вынул из холодильника банку апельсинового сока, лоток с ледяными кубиками. Мы беседовали со вкусом — вполголоса, не торопясь. Русские люди и в самом деле странно устроены: на работе — о бабах, дома — о работе.

Когда Игорь смеется, то закидывает голову, чуть-чуть прикрывает глаза, совсем как Анна Сергеевна, и возникает какая-то неуловимая линия от подбородка до ложбинки между ключицами под тугим вырезом домашней тельняшки, принципиально застиранной почти до ветхости. В этой линии что-то детское, мальчишечье, девчачье, беззащитное и радостное. Мне интересно про новый двигатель, но я ухожу в сторону:

— Игорь, ты очень на маму похож. Я давно хотел спросить. Фотография висит у твоих родителей рядом с Айвазовским… Это твоя мама? Мне как-то неудобно было…

— Так точно! — ответил он, долил в стаканы сок и бросил еще по кубику льда себе и мне. — Это моя матушка, но очень правильно сделал, что стариков не стал расспрашивать. Там история, и, должен сказать, любовная. Извини, наши родители тоже любили, страдали, романы у них были…

Игорю известно, что за мамой ухаживал некий товарищ по фамилии Эдиссон. Он был латышским стрелком, служил в ВЧК, отчаянной храбрости человек. Потом назначили его комиссаром, вроде бы на южную границу, и там зарубили его басмачи или кулацкое восстание случилось, подробностей Игорь не знает, спрашивать неудобно. Эдиссон любил маму, писал ей стихи.

— Ну, и батя наш, — продолжал Игорь, — сейчас редко, а в свое время довольно-таки часто, нашу маму товарищем Эдиссоном попрекал почем зря. Он, надо сказать, Кузяев-старший, большой собственник и ревнив до сей поры, как мавр Отелло. Бывало, как что, сразу: «Я понимаю, Эдиссон лучше… — и все это змеиным шепотом. — Я, конечно, такой-сякой, но вот Эдиссон!..»

— А мама?

— Анна Сергеевна это бремя достойно, несла. И глазом не моргнет. У нее один ответ: «Дуся ты, а не матрос!» Вот если вы не отразите сейчас переход завода на дизель, вы будете дусей. Большое дело начинаем, и масштабы, конечно, грандиозные!

Мне это интересно, но его слова идут мимо, как гул летящего внизу проспекта, я думаю о комиссаре Эдиссоне, о его любви и тайне. В соседней комнате жена Игоря готовится к аспирантским экзаменам, читает Бодлера.

Когда в морском пути тоска грызет матросов,

Они, досужный час желая скоротать,

Беспечных ловят птиц, огромных альбатросов,

Которые суда так любят провожать.

Читает по-французски нараспев и без выражения, потому что не до того: запомнить бы. И нам обоим вдруг — и мне и Игорю — становится смешно, и мы оба, еще и словом не обмолвившись, понимаем почему и начинаем смеяться.

Маму Анну Сергеевну французскому не учили. И бабушку не учили. А прабабушка Акулина Егоровна вовсе писать не умела, вместо подписи ставила крест, верила в Змея летающего и в то, что нечистая сила озорует исключительно по средам и пятницам.

Деды и прадеды кузяевские были крестьянами, сеяли ранние овсы, ковали лошадей в дымной сухоносовской кузнице, уходили на заработки в извоз, становились металлистами от успения до петрова дня, когда нужно было снова возвращаться в деревню на сенокос. Из всей родни один только Василий Яковлевич вышел почти что в купечество, фабрикой управлял, за границы ездил, но все равно оставался крестьянином Калужской губернии Боровского уезда. Не мог не остаться. Сменить сословие не представлялось возможным, а земля оставалась тем лоном, в которое возвращались, испытав житейские бури и штормы, проиграв или сведя вничью.

Игорь — интеллигент первого поколения. «Отец не в счет, — говорит он, — отец — ускоренный выпуск». И смеется, закидывая голову, и опять возникает эта линия от подбородка до ворота застиранного тельника, девчачья, мальчишечья, беззащитная.

Другой русский инженер, Дмитрий Бондарев его имя, сам сельский житель по рождению, став интеллигентом, нес в себе неоплатный долг перед своим народом. Он воспитывался в понимании того, что его образование и успехи оплачены мужицким потом. Он становился инженером, специалистом, интеллигентом, и пропасть между ним и теми, кто оставался простым народом, увеличивалась сама собой. Его корабль неслышно отчаливал от родной земли.

Игорю такое положение понятно, но не знакомо. Он его не переживал, и если попытаться представить, что было бы, если бы его, воспитанника советского втуза, выпускника славного Московского автомеханического института, так же как Бондарева, вывели бы из кабинета и поставили на ящик среди гуляющей толпы, то это просто фантазия. И не потому даже, что ситуация фантастична, — нет духовной основы конфликта. Юн инженер, но мог быть и рабочим. Должности эти не сословные. Нет барина, и нет работника.

— Я не инженер, я доктор технических наук, — говорит Игорь. — Я ученый.

— Ты смотри, — восхищаюсь я. — И кто бы подумать мог? Ты на колхозного механизатора похож. На мужичка, деревенского жителя.

— Ты над деревней не смейся, — говорит он. — Деревня — основа основ. Так-то.

Я хочу сменить тему. У меня все вокруг автомобиля вертится. Я за рулем с шестнадцати лет. Можно примерчик? Бывало, над кем смеялась шоферня? Кто был фигурантом во всех гаражных анекдотах? Кто пер на красный и давил по пустой трассе в левом ряду? Частник, белоручка, пижон в зеленой шляпе. Он самый. Неумеха и раззява. Традиция подобного отношения достаточно глубока. Не так все просто. Вспомним Достоевского с его «Записками из Мертвого дома». Русский простой мужик относился ко всем этим «ученым» как к барам, чужие они были, не свои. На трассе нечто подобное наблюдалось у нас вплоть до семидесятого года. Точная дата. Спросите почему? Скажу. В семидесятом хлынул на дороги по-настоящему массовый автомобиль. «Жигуль» пошел, и за руль сел и лекарь, и пекарь, и кто угодно, короче, человек не автомобильной, иной профессии. И смех над белоручкой мало-помалу прекратился сам собой. Частник, оказалось, может здорово шоферить. Но он при этом еще и доктор, и парикмахер, и физик-теоретик, а рулит будь здоров, не хуже нашего, так как же над ним смеяться, его уважать надо. И нет уже анекдотов про пижона в зеленой шляпе… Таксист с частником стукнутся, так разбирать начнут, кто прав, кто виноват, и сами же таксисты станут говорить: «Лихачат наши. Работа такая. План…» А раньше бы — все ясно: «Куда лез, дурак? Продавай машину, катайся на метро». И весь разговор. Вот вам, пожалуйста, еще одна грань на наших глазах стерлась. И грань непростая, важная, но как-то ускользнувшая от нас, а потому в один из последующих дней состоялся у меня разговор с моим шефом. Тоже, можно сказать, на литературную тему, с той только разницей, что Достоевского не вспоминали, говорили просто так.

— Нет, не ценишь ты души, — тяжелехонько вздыхал Игорь. — Рационален ты, сух, а потому обречен.

— Обречен на что?

— На нищенский паек без красоты. Красота — иррациональна. Ее просто чувствовать надо. Ощущать, осязать. Не понимаешь?

Все ясно: он вспомнил, как я не слишком лестно отнесся к его прозе, не веря в успех романа, который он напишет живыми словами, в которых будет солнце, стрекот кузнечиков в высокой траве, полевая, петляющая дорога с овсами под ветром.

— Знаешь, — сказал я просто так, не по поводу, без каких-либо касательств к его творению, с которым все-таки был знаком бегло. — Нельзя объять необъятное. Искусство — не попытка создать иллюзию, не соревнование с природой кто кого, кто лучше нарисует, искусство — стремление навести порядок.

— Да, — сказал он грустно. — Оторвались мы, оторвались… — И вспомнил, последнее время часто поминаемое: — Забыли, что Россия начинается с избы…

Вполне можно было промолчать. Сказал и сказал. Но меня уже слегка бесить начало, что тема не названа, и мой друг Кузяев твердо надеется свершить в следующем квартале большую литературу и требует от меня поддержки в этом стремлении. Что за игры в самом деле!

— Как стихотворная строчка это наивно: почему с избы? Глубокомыслие копеечное, — сказал я. — Россия — это еще и терем, хата, горница, юрта, сакля и городская квартира, в которой родился, рос. Почему я себя обделенным чувствовать должен, если я не из избы? Как сентенция, за которой могут следовать какие-то выводы, твое заявление не конструктивно. Можно, конечно, говорить, что наука математика идет от народных корней, от товарообмена на сельском рынке, от устного счета, чтоб не обманули, или геометрию прослеживать от первых землемеров, так же как астрономию — от первых астрономов-кочевников, по звездам водивших свои стада. И что роднит современную математику со всеми ее абстрактными разделами с той математикой на пальцах или радиоастрономию — с представлениями кочевников? Тут связи не просматриваются. И назад это отбрасывает. Так что правильней сказать, а то плохо, полета нет — начиналась, но не начинается с избы.

— Ну, пошел! Начинается, начиналось…

— Разницы не чуешь? Чуешь, я тебя знаю! Помнишь, Марусин, наш старичок всезнающий, обмолвился как-то, что «изба» слово латинское. Верно, любопытно. Вот откуда линию интересно было бы тянуть. Это ж надо как слово в язык вошло, стало своим, родным, уж и немыслимо без него. Ничем не заменишь. И сколько таких слов!

Самое русское, что у нас есть, — говорил я, — это наш язык. Мы не просто говорим, мы мыслим его законами, строим свое поведение, определяем ритм жизни, и учиться нам у своего языка надо широте, смелости заимствования, совершенству, краткости в выражении мысли, словам крылатым, совершенствованию постоянному, ведь ныне уже не пишут так, как Тредиаковский, профессор элоквенции, муж великого разума, или — Кантемир. Аппарат не тот! Игорь, успокоившись, достойно наклонил голову: так или иначе этим своим заявлением я признавал, что он пишет. Он писал по-другому. Как-то вечером вместе возвращались домой, я вызвался его подвезти, нам по пути получалось, и, уже сидя рядом со мной, накидывая ремень, он спросил строго:

— Ну, а вот если бы ты решил писать, тебе есть о чем рассказать? У тебя своя тема есть?

Я промолчал. Пожал плечами. Есть, нет — долгий разговор. Я высадил его, поставил машину во дворе и поднялся к себе на этаж как нельзя кстати: у наших соседей Солодовых перегорела люстра. Там, Сева, ученик девятого класса, находчивый и симпатичный оболтус, вместо того чтоб делать уроки, лежа на диване, читал детектив, потому включил верхний свет. Но что-то произошло, вдруг трахнуло в выключателе, полетели синие искры, и все лампы погасли. Родители отлично понимали, чем занимается Сева, когда зажигает верхний свет, а потому надо было все починить до их возвращения. Я разобрал выключатель, ввинтил новую лампочку и, чувствуя на себе благодарный взгляд, отряхнул руки.

— Раз, два — и готово, — сказал я. Но по самой человеческой природе, требующей из всего делать выводы, продолжал: — Вот ты электрическую лампочку покупаешь, и у тебя никакого сомнения не возникает, что ее цоколь в патрон не войдет или заклинит там по резьбе, хотя патрон, допустим, в Ереване делали, а лампочку в Москве, в Ташкенте или даже в другой стране. Как эту — в Финляндии.

Сева улыбнулся, приготовился слушать: выражение моего лица предвещало что-то любопытное. Откуда он мог знать, что я с Игорем продолжал разговор. Вдруг у меня какие-то новые доводы появились, а потому я начал издали с появления калибров и эталонных образцов, инструкцию вспомнил генерал-фельдцейхмейстера Брюса, когда строжайше велено было «на оружейных Тульских и Олонецких заводах делать драгунские, дробацкие, солдатские фузеи и пистолеты калиберов против медных образцов, чтобы те медные образцы в стволы входили до самого хвостового шурупа». Красиво писали! Тяжело несколько, ну, да легкость приказам противопоказана.

Я рассказывал Севе, что калибры возникли, чтоб сравнивать изделия с тем, которое бесспорно признавалось во всех отношениях качественным. Жизнь начинала требовать строгого единообразия, ибо малейшее отклонение приводило к трагическим последствиям. Случалось, при выстреле снаряды разрывали орудийные стволы, гибли свои люди. Гибли только потому, что снаряды выпускали разные заводы, и на тех заводах величину дюйма определяли с отличием в две десятых миллиметра. Всего-то! Подумаешь, две десятых, величина — глазом не ухватишь! Если бы он свой детектив не читал, я бы отряхнул руки, ушел. Но он читал, лодырь, конечно, вместо того чтоб уроки делать, читал про шпионов, намеревавшихся выкрасть государственные секреты, и там за ними погоня снаряжалась, но в самом интересном месте свет погас.

Мне надо было что-то важное проверить. Я заслужил. А потому начал рассказывать, как собрались вместе ученые со всего света, и был создан платиново-иридиевый стержень длиной ровно один метр, метр-прототип, хранящийся ныне в международной палате мер и весов в Севре близ Парижа. Метры-эталоны хранятся в разных странах, наш — в Ленинграде, во Всесоюзном институте метрологии имени Менделеева. И покоится он в особой бронированной комнате с двойными дверями, рассказывал я, и пол в этой комнате не связан со стенами, что предохраняет эталон от вибраций и сотрясений. Там нет окон, туда не проникает солнечный луч, иначе нарушится температурный режим. Эталонный метр лежит в деревянном футляре, завернутый в бархат. Но это еще не все! Футляр заключен в латунный цилиндр, который заперт в несгораемом шкафу не на один, а на три разных замка, ключи от которых хранятся у трех сотрудников института.

— Прямо как в сказке про Кащееву смерть, — удивился Сева. — Она там в сундуке, а сундук — на дубу, а дуб — на острове…

Если б он не читал своего детектива в яркой обложке, мне бы идея эта в голову бы не пришла. Но он читал! Или это Игорь так меня своими рассуждениями разбередил, что я подумал вдруг, сидя на соседской тахте, — вот с чего все началось! — какую ж захватывающую драму можно предложить читателю про то, как некие злодеи собираются похитить или, того хуже, заменить настоящий эталонный метр поддельным. Сколько всего вокруг этого сюжета можно накрутить! Не только выстрелы, засады, погони… Я подумал, что происходит со страной, теряющей точность в работе, как становится она к прецизионному станку с трясущимися с похмелья руками, взглядывает на шкалу микрометра равнодушным взглядом… Теперь я знал, о чем надо говорить, и утром в кабинете у Игоря — мы с утра план работ на день составляли — легонько, как тот патрон в соседскую люстру, ввернул, — он сразу понял, что я начатый в машине разговор продолжаю, насторожился:

— Командир, — сказал я, — моя бы воля, свободное время да способности в виде чувства слова, я б про Алексея Сурина написал бы.

— Кто таков?

— Слесарь тульский. В Англию в командировку ездил.

— С оружейного? Пиши, — снисходительно разрешил Игорь. — Валяй.

— Было уже. Это о нем Лесков свалял. Сказ называется о тульском косом Левше и о стальной блохе. Все точно.

Я не просто так Сурина вспомнил! В тот год, весной нам с Павлом пришлось некоторое время ездить на «Щербаковскую», работать на «Калибре». Там в цехе измерительных автоматов завершали для нас сборку автоматической линии, предназначенной для окончательной проверки колец карданного вала, и нам приходилось выходить вместе с бригадой в ночную смену: днем приборы не обеспечивали заданной точности, чувствуя вибрацию от станков, работающих на соседних механических участках. И еще бригадир сборщиков просил нас не слишком перекусывать в перерыв. «Каждый человек отдает тепло, — он нам объяснял. — Ваших калорий хватит, чтоб всю картину нам смазать. У нас точное изделие, оно, видишь, реагирует на малейшие перепады температуры». — «Микроны ловите?» — с пониманием усмехнулся Игорь. «Какой микрон! Пройденный этап. Микрон для нас — трамвайная остановка. Лекальщики наши шутят». И с горечью рассказал, как с хорошим парнем толковым пришлось ему недавно расстаться: профессиональная непригодность — повышенная влажность рук. А какой это лекальщик, если у него руки влажные! Точности не будет. Игорь весь этот разговор, несомненно, помнил, и я тихонечко подкинул ему:

— Надо микроны ловить, а не только верстами мерить дали неоглядные.

— Ты понимаешь, а я, я не понимаю! — крикнул он, и, до чего бы мы докричались в то утро, неизвестно, если б не позвонила наша строгая Юля и не произнесла начальственным своим голосом:

— Вас к Самому, Игорь Степанович.

— Филистимляне на тебя, Самсон! — приветствовал нас заместитель директора по науке, выпроваживая посетителя, с которым только что, видимо, закончил беседу, зорко вглядываясь в наши возбужденные лица и, я думаю, догадываясь, о чем мы спорили.

— Я смотрю ваши «Четыре колеса», будто других дел у меня нет, и чувствую, что вы, Игоречек, должны сформулировать мне основную вашу идею при построении очередного номера. Какую тему вы предлагаете? — спросил Сам, с любопытством глядя поверх золотых очков.

— Автомобильный двигатель и защита окружающей среды, — сказал Игорь, — там интересные решения и конфликты есть…

— Конфликты, — насмешливо хмыкнул Арнольд Суренович. — Конфликты! Я по утрам читаю газеты, там все с ума посходили, всех интересуют только конфликты — автомобили, телевизоры, кофемолки, патефоны, то есть проигрыватели, как будто другой темы нет. Вы, я полагаю, не будете доказывать, что техника портит человека, мещанином он от нее становится, себялюбцем, в отличие от сельского первозданного жителя, который не страдал избытком техники, а потому любил соседей и природу? Верно ведь, а? Будете ведь…

— Тут особый случай. Кузяев нас в деревню зовет, назад к земле.

— Я Махно не читал, а что касается кардинала Ришелье, то, по его мнению, все особые случаи имеют личную окраску. Без окраски они просто случаи. Поймите, друзья мои, у меня уже сил нет читать конфликты. Помню, лет пятнадцать назад объявились физики и лирики. Спорили с пеной у рта, доспорились, что ветка сирени нужна в космосе. Экая смелость мышления! Замах какой! А вот мне сирень эта не нужна ни на земле, ни в космосе, у меня от нее аллергия. Обидно. Ну, да ладно… Значит, вы хотите дать серию серьезных статей о новом дизельном двигателе? Я вас правильно понял? И тоже небось включитесь в отчаянный спор, доказывая, что моторы ваши портят не только воздух, но и души. Я знаю, вам всем потребно широко мыслить. Не надо, у нас технический, не популярный журнал. Не надо.

— Вы смеетесь, — сказал я.

— Гена, — иногда Сам называл меня по имени и на ты, но редко. — Гена, пойми, я только что прочитал профессора одного. Диспут в «Литературной газете». Отклики. Спор. На этот раз не физики и не лирики, а — «следы на асфальте и следы в жизни». Будто выйти на асфальт — это все равно что «выйти на панель», и духовные ценности следует искать в чистом поле, в лесу, в тайге, в огороде, а на асфальте их нет. Известно ли тому профессору, что к двухтысячному году половина населения всей земли будет жить в городах, на асфальте?

— Я его не читал, — буркнул слегка обиженный Игорь Степаныч.

— Он хитрый парень, Гена, он уходит от ответа, но я-то знаю, о чем бы он хотел писать в «Четырех колесах».

— А я не знаю!

— Так как же вы составили план, Игорек, если вы не знаете? — Сам встал, подошел к окну, поднял жалюзи. Он стоял к нам вполоборота, тяжелый, квадратный в черном шерстяном костюме. Солнце резало его лицо пополам.

— Техника, техника, — вздохнул он. — Дочка замуж вышла, жене несерьезным этот брак казался. Вдруг приходит радостная, с известием: молодые холодильник купили. И вся счастьем светится. Холодильник, железный аппарат для понижения температуры, эмалированный шкаф — символ семейной стабильности! Семья с него начинается.

— С любви семья начинается.

— Любовь — не символ. Любовь — это жизнь. К слову не придирайтесь, Игорь. Помню, я женился, нам с женой дали комнату в общежитий, и я с Зацепы тащил на извозчике матрас о четырех ножках. Я его привез, выгрузил, и все поняли, что мы — семья. Я к тому холодильник вспомнил, чтоб показать вам, мне, себе, нам, как жизнь меняется. Племянница из Каширы приезжала, в лифт боялась войти, теперь «Москвича» с мужем купили, у него близорукость большая, она шоферит, ключики на пальце вертит: «Дядя, где у вас здесь правый поворот, мне на Садовую надо вывернуть». Ио ведь все эти холодильники, матрасы, кофемолки, которые людей будто бы мещанами делают, — это не техника, это бытовая техника. Так мы про технику или про бытовую технику писать будем?

— Я хочу про новый двигатель. Серию статей. Решается проблема, как сберечь воздух, — сказал Игорь. — Нам дышать надо.

— Это интересно. Воздух… Так давайте попросим написать об этом специалистов по двигателям и специалистов по окружающей среде. Ведь есть и такие. Специалисту всегда больше веры. — Сам смотрел на нас добродушно, откинулся в кресле и опустил желтые веки. — Я был молодым инженером, когда вызвал меня к себе Серго и отправил на Уралмаш, на завод заводов. Тридцатый год, весна и солнце, будто и не я жил, как вспомнишь… Приехал в Свердловск, там показали подъемный кран — тонн эдак сто ворочал — и для наглядности подняли паровоз. Я потрясенный ходил. Вот мощь! Вот сила техники и подхода инженерного! Когда же вы поедете в Свердловск, гостеприимные хозяева захотят вас удивить, они не будут задирать паровоз. Или тепловоз. Они вам чего-нибудь другое покажут, менее-более впечатляющее, но другое.

Вот, видимо, когда у него идея возникла отправить кого-нибудь из нас на Урал.

— Так, так, так, — хитро усмехнулся Сам. — Я не думал о вас, но вы мне подсказали выход. Все технические проблемы надо решать широко. Нет автомобильной промышленности, так, скажем, есть просто промышленность. Изучение ее законов требует широкого охвата.

— Арнольд Суренович, нас интересуют автомобили. Мы — информационный автомобильный бюллетень, им сейчас заняты, вы нас вызвали…

— Я старый человек, — перебил Сам. — Я много что видел, мой юный друг. Много всякого горячего, холодного, теплого, но самое печальное, уверяю вас, самое непростительное, когда хороший инженер становится посредственным калькулятором. Все понятно, у вас свои планы, свои мечты, но вы служите технике, и это прекрасно. Я хочу, чтобы вы работали не в свете этого никчемного асфальтотропиночного спора, а отрешась. Не оглядываясь. Техника — это мастерство страны, ее умение, ее искусство, уровень, определенный ее мышлением. Видеть в технике только миксеры и соковыжималки, которые портят человека, отрывая его от умственного и морального совершенствования, — убого. Да и почему они портят? Вот чего я не пойму…

— Погоня за ними портит!

— Погоня погоне рознь. Мало их, вот и гоняемся. Тут тема глубже. Это все символы. Как можно рассуждать, что техника кого-то портит, сидя в теплой комнате, ТЭЦ дает нам тепло, лампа настольная горит, не лучина, хлеб вы едите, который машина и сеяла и собирала. Молоко пьете, должны пить регулярно, которое доильный агрегат из буренок выкачивает, а не тетя Маня своими бесценными и золотыми руками. Если на тети Манины руки ориентироваться, то это молоко не для всех. Мы великая индустриальная держава, мы давным-давно вступили на путь, свернуть с которого нельзя и невозможно, а если забраться на остров посередь реки и пытаться ничего не видеть, так и не увидишь ничего, но разумно ли это? Итак, чтоб не тратить многих слов, давайте не делить технику на разделы и подразделы. Это одна большая культура. Культура создания материальных ценностей. Тут свои связи, свои бесценные традиции, будем их беречь и отражать. Есть вопросы?

Вопросов нет. Мы переходим к обсуждению ближайшего номера, не предполагая, что командировка в Свердловск уже решена, я полечу туда на двадцать дней, а в Москве будут происходить события почти невероятные.

Прежде всего, И. Эс. Кузяев встретится с Булыковым. Сначала они будут кричать друг на друга в голос, затем перейдут на «ты», и мой Игорь скажет:

— Тебя ж за всю эту заваруху снимут! Что ты у себя в отделе устроил, кто ж тебя, простит? Не умеешь руководить — уходи. Понимать должен, снимут!

— Меня снять абсолютно невозможно, — отвечал Олег Николаевич, уже явно осмелевший. — Я за свое место не держусь. Хочешь — бери! У меня дело в руках, я на завод пойду или в КБ, рядом, вон — объявления на всех углах развесили: требуются, требуются, требуются… Тоже советское предприятие.

На этом они малость попритихнут, и разговор их вольется в деловое русло.

— Если Сам не хочет тему в план вставить, что, свет на нем клином сошелся, что ли? К нам, в партком, обратился бы. Разберемся.

— К вам со всеми материалами надо было идти. Мы собрать хотели.

Оказывается, было принято решение — собрать все материалы, и Булыков с дядей Толей Кауровым начали выполнять хитроумный план: им необходимо было обратить внимание на новую тему, предложенную, но в план не вошедшую.

— Ты думаешь, я не знаю, кто на меня анонимки писал? — рассказывал Булыков. — Слепой я? Да не нужен мне ваш полковник! Я сам допер. Фертиков Игнат Анатольевич и Вера Львовна Луцык при нем. Дуэнья-конфидентка. Они и есть главные действующие лица, но в тени. Тихо все на поверхности. Не шелохнет, не прогремит. Ага. Он у нас ученый, докторскую собирается вот-вот представить. При этом туп, как грабли, ну да кто проверять будет? Зато у прежнего зава в адъютантах пять лет — заслужил! За покупками, в магазин, пожалуйста, за путевками на юг, за тем, за другим, за третьим, на даче клубнику сажал, за сорок верст г… возил на тачке. Большой ученый! Расчет простой: оно ведь легче всего за государственный счет добрым быть. Суворов с ним кандидатской расплатился, ну, не так вот впрямую — на, бери, баш на баш, а порадел родному человечку, главу написал, цифирь проверил. Теперь — ученый. Амбиции, во вкус вошел, спит — доктором себя видит. Я б его за профнепригодность взашей. Не выходит. Намекает, что драться будет, и конкурс пройдет, это точно. Кто за бумажками проверит, на что человек годный, он ведь те бумажки сам на себя и писал! Сядет, будет сидеть, рта не раскрывая, вот и вся тактика: когда молчит, морда у него задумчивая, а у нас задумчивых дураков любят. И Луцык при нем. Понимает, за кого держаться. Она те анонимки и перепечатывала, я ее пальчики узнаю.

— А ее что не уберешь?

— Мать-одиночка.

— Сложный случай.

— Они на меня семь анонимок дали. Комиссии назначались, выясняли, проверяли… И вот мы с дядей Толей взяли да из семи одну слепили. Сели, очень душевно у нас получилось, абзацами переписывали, чтоб никакой отсебятины. Будут разбирать — пусть все семь поднимут из архива — и полная ясность. А полковника Сам пригласил. Мы обратить внимание хотели.

— Несерьезно. Это как народовольцы, они тоже стреляли, чтоб внимание общества привлечь. Не дело. Надо другим путем.

— Помоги!

— Помогу, — сказал Игорь. Теперь ему было понятно: он уяснил, почему поехали Булыков с Кауровым в Апрелевку и письмо вдовы попало в институт, ясным делалось стремление Яхневича, детектива-любителя, — неплохой он, наверное, парень, — ринулся спасать Булыкова, которому кто-то коварно мешал работать. — Я тебе, Олег, постараюсь помочь. А Яковлев твой большое дело завернул, мне днями рецепт полностью один уточнят. Помогу, — пообещал Игорь и слово свое сдержал.

Вначале Сам и слышать ничего не хотел, когда он начал просторные объяснения в защиту Булыкова, но Игорь держался стойко.

— Он ведь не для своей выгоды, Арнольд Суренович, все это затеял…

— Наказать его надо!

— Выговорешник дадим, и лады. Осознает. Он ведь не для себя…

— Говорящий сам от себя ищет славы себе, — вздохнул Сам, уже явно добрея, — но кто еще ищет славы пославшему его, тот истинен, и нет неправды в нем… Как это называется? Выговорешник? Дадим выговорешник. Но я не уверен, Игорек, что предлагаемую им тему надо вставлять в институтский план.

— В рабочем порядке решим, Арнольд Суренович. Главное — разобрались. А это в рабочем порядке… Тихо, спокойно, и лады.

21

Через двадцать дней я возвращаюсь в Москву.

Печальное солнце заливает летное поле, поблескивают самолетные плоскости, и стеклянное здание аэровокзала просвечивает насквозь, видны буфетные столики на втором этаже, кресла и сосны. Верхушки сосен.

У автобусной стоянки ко мне прилепился маленький морячок с двумя тяжелыми чемоданами. Для начала дружески ткнул меня в бок, ткнул, как кореша, и предложил, как верному корешу:

— Давай, годок, такси на двоих. Тебе далеко? До центра. Добро! И мне до центра. На Красную площадь хочу. Давай на пару? Счетчик пополам.

Морячок побросал чемоданы в багажник, сел на заднее сиденье. «Я, ребята, покемарю», — сказал. И тут же начал кемарить. «Минуток по шестьсот надо выбрать на каждый глазенап, — объяснил, не открывая глаз. — С Тихого, с Великого океана лечу…» Таксист, сухой рыжий парень, взглянул на него в зеркало, кинул взгляд на меня — чудака везем — и, когда выехали на шоссе, спросил, переключая на прямую передачу:

— Откуда прилетел, земляк?

— Из Свердловска.

Дорога от Домодедова до Москвы не слишком близкая, молча ехать скучно.

— Какую-нибудь свердловчанку, это самое, обидел?

— Нет.

Впереди автобус. Таксист врезает мигалку, взгляд в зеркало — назад и вбок, руль влево, и снова — на третью. Обходим автобус с легким моторным воем. «Клапана у тебя гремят». — «Завтра тэо». Заняли свой ряд. Снова на четвертую. Все хорошо. Руки расслабить, чтоб отдыхали: за день намотаешься и взгляд в мою сторону, краем хитрого глаза.

— Чего так грустно, земляк? Пассивный в этом смысле? Забот много?

— У кого их мало.

— Скучал по дому?

— А то нет…

Летели навстречу по обеим сторонам шоссе березы и елки, шуршали шины вишневых «икарусов», солнце золотило крыши. Таксист понял, что собеседник я никудышный, взглянул на морячка.

Морячок кемарил и вроде даже посапывал во сне. Шикарный чуб выбивался из-под бескозырки. Чуб пошевеливало легким сквознячком.

— С Амура летит, — сказал таксист и, чтоб я не сомневался, уточнил: — Погранвойска, зеленый кант.

Красиво ехал таксист. Эффектно. Руки бросил на руль совсем безвольно, плечи опустил. Не работа — отдых! Губами вытянул из пачки сигарету, не глядя прикурил, сплюнул табачную крошку.

Стучал счетчик, морячок спал, мне не хотелось говорить. Какое-то время ехали молча. Уже со всех сторон подступал к нам город. Смеркалось. Наружного освещения еще не зажгли, ни фонарей, ничего, и вдруг над крышами на траверзе Автозаводского моста я увидел горящие в сумерках под размытыми ветром облаками три голубые буквы — «ЗИЛ».

Бесконечное чувство возвращения. Несравнимое ни с чем и всегда новое! Помню, первый раз я вернулся из-за границы. Из месячной командировки. Поезд приходил ранним утром. Меня встречали на Киевском вокзале, с утра притихшем и залитом теплым солнцем.

Я вышел на пустынную площадь и почувствовал, что сейчас разревусь. По Бородинскому мосту, пустынному в этот час, катил, тихо позванивая проводами, голубой троллейбус. Над рекой, под мостом и над безбрежным асфальтом площади с умытым сквером стлался реденький туман. На стоянке перед сквером стояли машины, холодные, в росе. Было свежо. Но дома вокруг были уже освещены ровным утренним светом, и кое-где поблескивали окна. До чего ж красивой и величественной показалась мне Москва!

Рядом прыгала дочка, прижимая к себе заграничного мишку. Жена чуть отстала. Я еле сдерживался. Того еще не хватало, реветь у всех на виду! И, поняв мое состояние, отец загородил меня плечом. «Все хорошо», — сказал и прикурил мне сигарету. Никогда не забуду ощущение того утра, мокрый след его губ на сигаретном фильтре. Это было давно, а теперь я возвращался из обычной командировки. Двадцать дней — не срок и Урал — родная земля, не за тридевять земель летал, но горели над крышами три голубые буквы «ЗИЛ». Я никогда не работал на этом заводе, в том смысле, что не состоял в его стотысячном штате, я только собирал его историю, выписывал странички в архивах, расспрашивал очевидцев, интересовался вопросами надежности. Я не спешил к его проходным изо дня в день, я только писал о нем, но я был захвачен величием его истории. Конечно, Уралмаш больше, шире, грандиозней, но ЗИЛ — свой завод. Родной. Вся жизнь с ним. Я рос в Москве, и он рос в Москве, и судьбы наши пересекались каждый день.

Меня водили по Уралмашу, гигантскому заводу, выросшему на пустом месте в рыжей заболоченной тайге на кочках, поросших брусникой и маслятами. Для меня не поднимали паровоза, чтоб я удивился, почувствовал мощь техники и потом подсчитывал, сколько раз можно опоясать земной шар продукцией предприятия. Уралмаш — уникальное машиностроение: шагающие экскаваторы, прокатные станы, буровые установки, во время войны — тяжелые танки КВ и самоходные артиллерийские установки, которые брали насквозь и «тигра», и «фердинанда», и любой другой танк второй мировой войны. Я не искал специально факта, который бы мог стать символом времени, выхваченным из потока ритмом дня. Но в цехе крупных узлов, где собирают детали для шагающих экскаваторов, исполинов десятиэтажного роста, выступал перед коллективом симфонический оркестр Свердловской филармонии. Дело даже не в том, что все скрипачи, трубачи, дирижер во фраке с потертыми локтями и крупная дама в бархатном платье с арфой поместились на расточном станке. Играли Чайковского, Пятую симфонию. И когда знакомые с детства звуки финала поплыли под сводами, закопченными электросваркой, пропахшими горелым маслом и окалиной, открылось что-то в душе, истина какая-то. Вспомнился разрушенный домик в Клину, фотографии военных лет…

Звучит музыка, защищенная уменьем и — ах простите, Игорь Степанович, XX век кончается! — производительностью труда, возможностью противопоставить чужой силе свою силу. Индекс национального уменья — уровень качества. Качества во всем!

Я помню свое послевоенное детство и то, как полетной походкой в лаковых штиблетах выходили на сцену фрачные конферансье. С астрой на груди, с готовой шуточкой, что-нибудь вроде: «Только что шел я на наш концерт — и вот вижу…» А зал уже заранее улыбался, потому что все эти усталые люди, прошедшие войну, голод, эвакуацию, живущие в коммунальных квартирах, видели в этом фрачном человеке счастливого выходца из другого мира, с неведомого острова, где тишь да гладь, где девушки в белых платьях из парашютного шелка танцуют вальсы Штрауса, а мужчины кушают пирожные эклер.

Оркестр играл Чайковского. Оркестр во фраках, слушатели в спецовках, но те и другие были рабочими людьми. И лица их были рабочие. Люди делали дело. И не было ни сюсюканья, ни улыбок заранее, авансом, все всё понимали. Надо, значит, надо! «Тиха, товарищи!»

Горели над крышами три голубые буквы «ЗИЛ», мы остановились у светофора, я сказал, кивнув в окно:

— Завтра на завод нужно.

— На ЗИЛе работаешь? — спросил таксист.

Мне захотелось соврать, я соврал:

— В сборочном корпусе. В АСК.

— Вкалывать приходится?

— Как везде.

— Ну, у вас там все по науке, — отметил таксист, и эта его скромная похвала заводу была мне приятна.

Я возвращался на свой завод. На завод, где я никогда не работал, но на мой. И эта осознанная вдруг причастность к заводу, к его судьбе удивила меня. Мне уже было не все равно, как там на ЗИЛе.

Извечное ли человеческое стремление к законченности сюжета, к логической его закольцованности, не знаю, что меня толкало, но мне захотелось пройти со Степаном Петровичем по новому корпусу, выросшему на Шестом дворе, где стояли мы в начале нашего знакомства и жаркий ветер гнал красную кирпичную пыль.

Чтоб попасть в автосборочный корпус, надо спуститься вниз в широкий туннель, облицованный белым кафелем, как подземный переход где-нибудь под шумной магистралью в столичном центре. Все такое же, только над головой вместо уличного шума — гул механизмов, приводящих в движение сложное хозяйство сборочного корпуса, и во время смены никаких прохожих нет. Ни попутчиков тебе, ни встречных. В белом кафельном мерцании гулко отдаются наши шаги.

В корпус можно войти и по верху, войти, так сказать, с улицы, но мы выбрали путь, каким идут сборщики на рабочие места, уже переодевшись. Лестница из туннеля круто взмывает вверх. Сначала на уровне взгляда возникают тонкие стойки перил, ноги сборщиков у конвейера — сандалии со стоптанными задниками, закапанные маслом кеды, эластичные носки… Еще шаг наверх, и возникает сразу весь корпус — огромное пространство, залитое дневным светом и наполненное всегда волнующими запахами нового. Новой эмали, новой неезженой резины, новой электроизоляции… За несколько мгновений до нас прошел кто-то свежевыбритый, и пахнет одеколоном и бодростью. Высоко над головой, вдоль конвейера, плывут, покачиваясь и бликуя, автомобильные кабины — голубые, зеленые, песочные; по направляющим скатываются вниз, упруго ударяя в пол, как мячики, автомобильные баллоны, тонко и надсадно взвизгивают электрические гайковерты. Закручивать гайки вручную нет никакой возможности. Это все равно что корову вручную доить. Дорого будет. Тянутся вдоль корпуса на полкилометра два стоечных конвейера, один — для сборки двухосных моделей, второй — трехосных.

Мы шли вдоль конвейера, и на наших глазах из частей и агрегатов собирались автомобили, приближаясь к той черте, к тому завершающему участку, где царствуют шоферы-отгонщики, люди живописные, разбойничье в них что-то и хоккейное, диапазон от Стеньки Разина до Валерия Харламова и Фила Эспозито. В джинсах, в тельниках, с косыночками на шее, молодые, разухабистые. Походочка, разворот плеч — все как в кино! Взглянуть надо, как картинно вскакивают на подножку, перекинув сигарету в угол рта. Хлопает дверца. Выстрел. И новенький, стерильный еще грузовик издает первое рычанье. Пошел!

В чем только не обвиняли конвейер в свое время! Он лишает индивидуальности, низводит человека до уровня придатка к бездушной машине, больше того — самим фактом своего существования провоцирует неуемную тягу к материальному преуспеянию и к чрезмерной стандартизации жизни. Но конвейер же со всей очевидностью — прав был Лихачев Иван Алексеевич! — дал почувствовать человеку свою значимость, цену своего труда, роль своих живых рук, своих усилий в общей огромной задаче. Вперед!

С места трогают лихо, на больших газах, поиграв педалью акселератора. Так принято. У каждой профессии свои профессиональные обычаи, в общем-то даже не регламентируемые строгими правилами. Они годами складываются, отгонщики — отпетые парни, шалуны, лихачи, откатывают быстро, да и спешить надо: следом уже идет другой грузовик, такой же новенький, сияющий, только цвет не такой, не голубой он, а песочный, и дорогу ему, дорогу…

Может, это национальная черта? Что сохранилась с тех кавалерийских, тележных, гренадерских, ямских времен, когда выскакивали на позиции легкие казачьи батареи, хрипели кони, приседая на задние ноги, прислуга второпях рубила постромки, офицеры в расстегнутых сюртуках шпагой давали цель, и белые разрывы русской шрапнели накрывали французскую кавалерию? Какие ритмы присущи нашему национальному характеру? Не так ли было там, на Шевардинском редуте, в дыму, в крови, в грохоте и конском ржанье? Каким законам подчинялись движения тех смоленских, ярославских, архангельских ребят, тяжелыми банниками прочищавших горячие стволы пушек?

Конвейер дал почувствовать стоимость инженерной идеи, правильность решения. И то, что за успех надо отдать жизнь, — это его уроки. Можешь? Задай себе вопрос.

«В хоккей играют настоящие мужчины… Трус не играет в хоккей…» — поет маленький транзистор, беспечно кинутый на переднее сиденье. Выстрелами гремят дверцы голубых, зеленых, песочных грузовиков. Вот на том длинном напишут на ветровом стекле: «Уборочная» — и станет он крестьянином, повезет жарким проселком зерно на элеватор. Идут по конвейеру будущие самосвалы и гужевые грузовички, которым на роду назначено таскать не перетаскать железобетонные балки, кирпичи, ящики, парфюмерию и пряники для деток. Идут машины, готовые принять на себя цистерны, подъемные краны электростанции, буровые для геологов, и уже на конвейере где-то с середины пути угадывается их будущее предназначение. Судьба и смысл. Этот пойдет в снега на севера, этот — на юг.

Автомобильная судьба пишется заранее. Она готовится загодя. Потом она только подтверждается на утренних подмосковных шоссейках и сахалинских проселках, на кавказских серпантинах, на сибирских грейдерах, на северных неведомых зимниках и автострадах союзного значения. И до конвейера решается она в бесконечных конструкторских спорах. Ее совершенствуют, улучшают или меняют вдруг коренным образом. Инженер Яковлев, еще никому неведомый, предлагает новую идею, и конвейер готов принять ее. Он по сути, как ничто другое, созданное руками человека, приспособлен к переменам. Он продукт перемен. Потому-то автомобиль и стал таким будничным, что говорить о нем в высоком стиле как-то не получается. Неудобно. Подумаешь, грузовик, тоже невидаль какая, железяка на резиновом ходу. Но в автомобильной конвейерной будничности есть если не изначальная, то уважаемая и капитальная первозданность. Грузовик, нефть, сталь, хлеб — вот показатели сегодняшнего могущества.

Шоферы-отгонщики, сбившись в кучку, смотрят из-под руки, ждут своего номера.

Пьер Безухов едет посмотреть сражение и, может быть, самому принять участие. В белой шляпе он спускается с крутого холма. За спиной Можайск и краснокирпичный стрельчатый собор. Там благовестят. Колокольный звон далеко плывет над желтеющими осенними полями. Конец августа, а по новому стилю — начало сентября. На холм тяжело поднимается обоз с ранеными. Окровавленные повязки. Бледные лица, искаженные страданием. Возницы сурово сжимают губы. Лекарский помощник в скрипучей двуколке спит, и голова его мотается. Обессилел совсем. А вниз спускается на рысях под благовест эскадрон, с песенниками вперед, уже переодетый к бою во все чистое, при развернутом штандарте, и не хочет видеть ни смерти, ни страданий рядом, хотя идет на смерть. «Ах ты еж, перееж», — выводит запевала. Блестят серебряные трубы и ветер играет георгиевскими, анненскими, владимирскими темляками…

Мы много знаем о тех временах, об истории такой дорогой для нас. Над топким берегом речки Колочи ныне стоит сельмаг об один этаж, где проголодавшиеся туристы покупают пряники, в бутылках — можайское молоко и консервированную северную рыбу мойву в томате. Туристы дышат здоровым воздухом, дивятся тогдашнему обмундированию, развешенному в стеклянных витринах музея, и никто не задается вопросом: сколько пороху, сколько ядер и бомб подвезли на это поле, по мнению Толстого, ничем не отличающееся от прочих полей России? Сколько заводов работало, сколько обозов тянулось с Урала, из Москвы, из Питера, сколько арсеналов, провиантских складов, лабазов, амбаров сбили замки, летели чиновники на перекладных, чтоб 624 русских орудия весь день 26 августа 1812 года могли держать дуэль с 587 французскими? Сколько мастеровых людей вкалывало на этот день? Литейщиков, кузнецов, токарей, колесников, суконщиков по солдатским мундирам, шорников гужевых и гусарских с вывертом, сколько инженеров обеспечивало успех…

Не кукушка куковала, много ли жить стране, то первые гудки плыли над слободскими ее заводами, над дымной Тулой, над лесным Невьянском, над Петрозаводском… Слишком лакомый была она кус для соседей западных и соседей восточных, и давно бы сожрали ее за милую душу с морковкой и укропом, если б, кроме огорода, не имела она своих умельцев, не ковала брони, не вострила мечей с тех стародавних времен, когда орды кочевников, объедая кору с деревьев, докатывались до Константинополя. Каким масштабом мерить? В сто лет, в двести, в тысячу… Самолетная тень накрывает быковский лес, и дрожат в моих руках рисунки кружев, сохраненные с первозданных времен, выстраданные, защищенные, переданные в каждой черточке от бабушки — внучке, от мамы — доченьке, чтоб наряжалась она как положено, чтоб гордилась, что она русская, и детей рожала, которые в день великого испытания своей Родины готовы пролить кровь на том поле, ничем не отличающемся от всех других полей России, за счастье своей страны. И стоят перед глазами кружевные елочки, лошадки, глазастые добрые человечки с растопыренными руками, от мам, от бабушек к нам пришедшие…

Непрерывная шеренга грузовиков обрастает автомобильной плотью, зажигаются фары, ближний свет, дальний свет, мигают подфарники, проверяются тормоза, шипит сжатый воздух, хлопают дверцы, лица шоферов-отгонщиков, издали неясные, приобретают четкость. Новорожденные грузовики, рыча в сто с лишним своих лошадей, откатывают на сдачу, резко садятся на тормоза, встав впритирку к таким же точно своим близнецам.

Гудят моторы. Еще одна хлопает дверца. Выстрел. Пошел! Пошел! Пошел!

— Гоша, капот закрой! Гош…

— Товарищ Губарев, срочно позвоните…

А время гудит автомобильным мотором. Время рвет тормоза. «Спешите жить! Спешите жить! Спешите…»

Я возвращался домой. Голубые буквы горели над крышей за Автозаводским мостом. Там маячили трубы, уходили вниз, к реке, краснокирпичные прокопченные здания и дальше — современные бетонные корпуса — силуэт заводского района. Вечернее солнце полыхало в окнах. Я еще не знал, как там с изобретением Яковлева, что будет, признают его оригинальным, не признают. Непригодным оно окажется или совершит переворот, войдет в жизнь, встанет на конвейер в массовое, поточное — никак не иначе! — современное производство, в работу для всех и каждого. И была радость возвращения, радость приезда, радость тихого вечера, тебе принадлежащего, и к тому — чувство приобщенности к большому движению. Жизнь не стояла на месте. Она менялась. Я почувствовал быстролетность и направленность ее неукоснительного движения.

Время гудело автомобильным мотором. Спешите жить, спешите жить, спешите… Стремитесь. Время необратимо. Время учит скромности, время учит мужеству, время учит мудрости.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

ЦеКУБУ — Центральная комиссия по улучшению быта ученых.

2

Отчасти (нем.).

3

А. П. Извольский — министр иностранных дел.

4

Это невероятно! (фр.)

5

Мило, не правда ли? (фр.)

6

Так называли тогда военных атташе.

7

Порядок есть порядок (нем.).

8

Большое спасибо (нем.).

9

До свидания, господин Нагель! (нем.)

10

Невозможно (нем.).

11

Приказ (нем.).

Content

Евгений Добровольский
Испытательный пробег

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ МЕЧТЫ НА ЗАДАННУЮ ТЕМУ

1

2

3

4

5

6

7

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ЗЕЛЕНАЯ СТРЕЛА УДАЧИ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПРОБЕГ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Примечания