Кара Делевинь

Зеркало, зеркало

© Cara and Co Limited 2017

© C. Арестова, перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

* * *

От автора

Переход из детства во взрослую жизнь – процесс крайне увлекательный. Хаос, безумие, гормоны, постоянные перемены, метания из крайности в крайность – вот что такое переходный возраст. Этот важный период, полный страстей и переживаний, формирует из нас тех взрослых, которыми нам суждено стать.

Многие скажут, что подростковые годы были лучшей порой в их жизни. Это и вправду очень безмятежное время, время радости и приключений. Но порой оно может казаться настоящей пыткой, особенно если ты не из тех, кто легко вписывается в компанию.

Социальные медиа прочно вошли в нашу жизнь, и быть подростком стало еще труднее, чем раньше, в особенности потому, что современным тинейджерам навязывают недосягаемые идеалы. Нас всех постоянно судят, даже не пытаясь разобраться, кто мы такие и что происходит у нас в жизни.

В «Зеркале, зеркале» я хотела как можно реалистичнее изобразить бурную, лихорадочную, полную виражей жизнь подростка и создать персонажей, с которыми каждый почувствует родство. Я хотела написать книгу о силе дружбы и озвучить в ней одну простую истину: окружая себя людьми, которых мы любим и которым доверяем, мы становимся сильнее.

А главное, я хотела показать читателю, что нет ничего страшного в том, чтобы не понимать, кто ты такой. Нет ничего страшного в том, чтобы отличаться от сверстников, ведь, каким бы ты ни был, ты и так безупречен. Главное – понять, что в этой жизни приносит тебе счастье, и слушаться своего сердца. Тогда все будет путем. Что бы ни случилось, оставайся самим собой. Найди свои сильные стороны и осознай, что тебе по плечу изменить мир.

С любовью,

Кара

Посвящается моим родным и друзьям, которые помогли мне пережить подростковый период.

А еще каждому, кто чувствует себя потерянным. Надеюсь, эта книга побудит тебя двигаться навстречу своим мечтам и поможет никогда не терять надежды.

Нет ничего невозможного.

Два месяца назад…

Светало. Цепляясь друг за друга, еле волоча ноги от усталости, мы плелись домой. Воздух быстро нагревался, растапливая утреннюю прохладу. Как сейчас помню, Роуз положила голову мне на плечо, а рукой обнимала за талию. Мы шли не в ногу, то и дело сталкиваясь бедрами, а ее теплая, мягкая щека касалась моей шеи.

Было уже почти пять. В лучах летнего солнца, золотых и пронзительных, грязные улицы сверкали, как отдраенные. Мы уже не раз видели этот рассвет, когда возвращались домой после долгих ночных гулянок, наслаждаясь каждой проведенной вместе секундой.

Все было прекрасно, нам казалось, что жизнь принадлежит нам, а мы – ей, и каждое мгновение приносит что-то новое, что-то значимое. По крайней мере, так было вплоть до той ночи.

В ту ночь все изменилось.

Глаза болели, во рту пересохло, сердце продолжало бешено колотиться. Мы не хотели расходиться по домам, но что еще оставалось делать? Больше некуда было идти.

– Почему именно сейчас? – сказала Роуз. – У нее все отлично складывалось, лучше некуда. Так почему же именно сейчас?

– Ну, ей не впервой, – сказал Лео. – Поэтому копы и не почешутся. Она ведь уже такое проворачивала: брала деньги, рюкзак с едой, гитару и исчезала на пару недель. Это в ее стиле.

– Но «Зеркало, зеркало» все изменило, – возразила Роуз. – С тех пор, как мы начали общаться, все стало по-другому, разве я не права? Это раньше она себя резала, сбегала из дома и страдала прочей херней, но вот появилась группа – и у нее все наладилось… как и у всех нас.

Она выжидающе на меня посмотрела. Конечно же, она была права: за последний год наша жизнь круто поменялась. До того, как мы сколотили группу, каждый из нас был по-своему потерян, но вместе мы стали сильными, непобедимыми и вообще просто офигенными. Нам казалось, что Наоми тоже счастлива, что ей больше не захочется убегать, – по крайней мере, так было до той ночи.

В ту ночь мы обошли весь город.

Мы проверили все места, где хоть раз бывали вместе с ней: и те, о которых знали наши родители, и те, о которых они даже не подозревали.

Мы заходили в душные ночные клубы, куда нас не должны были пускать, и продирались через толпы танцующих, от которых разило потом вперемежку с гормонами, всматриваясь в каждое мелькавшее мимо лицо.

Мы шмыгали по задворкам пабов, где можно раздобыть наркоты, и переговаривались вполголоса с дергаными подростками, чьи глаза давно превратились в тени. Они предлагали курнуть, но в ту ночь мы говорили им «нет».

Мы спускались в подвальные помещения, скрывавшиеся за безликими дверьми, куда пускают только «своих». Там все окутано дымом, потому что народ курит прямо внутри, а музыка долбит так сильно, что болят уши, вибрирует грудная клетка и сотрясается пол.

Мы проверили все эти места и множество других. Парк в местном микрорайоне муниципальной застройки, где мы тусуемся, когда нечего больше делать; набережную, на которую выходят окнами квартиры миллионеров; Воксхолльский мост, наш мост – мы так часто ходили по нему, перекрикивая шум машин, что он стал для нас родным, чем-то вроде друга и свидетеля.

Напоследок мы заглянули в пустую букмекерскую контору со сломанной дверью и матрасом на полу. Туда ходят ребята, которым хочется побыть в одиночестве, но я не из их числа, потому что одиночество не переношу.

Час за часом ночь истекала, но мы были уверены, что найдем ее, что она просто выкинула очередной трюк, потому что ей больно и хочется немного внимания. Мы не сомневались, что наша басистка и лучшая подруга Наоми окажется в таком месте, о котором знаем только мы, что она прячется там и ждет нашего прихода.

Ведь невозможно же просто взять и исчезнуть – бред какой-то! Никто не способен бесследно раствориться в воздухе. Так мы успокаивали себя в ту первую ночь и во все последующие, пока родители не настояли, чтобы мы прекратили поиски. Они сказали, что Наоми сама вернется, когда будет готова. А затем и полиция перестала ее искать, ведь она часто убегала из дома.

Между тем нам казалось, что на этот раз все по-другому, потому что сама она стала другой, но копы с их скучающими физиономиями и пустыми блокнотами даже слушать нас не стали. Да что они вообще могут знать?

Мы еще долго искали ее после того, как остальные опустили руки.

Мы искали повсюду, но ее нигде не было.

И куда бы мы ни заглядывали, всюду нас ждала пустота.

1

Сегодня: жизнь продолжается, все так говорят.

Каждый день нужно вставать с постели, тащиться в школу, приходить домой, думать о долбаных экзаменах, которые уже, блин, не за горами; нужно «надеяться, молиться и верить» – вдалбливают нам в головы.

Жизнь продолжается, говорят нам, вот только ни фига она не продолжается, потому что, когда Наоми исчезла, кто-то поставил на паузу весь мир. Проходят дни, недели, месяцы, но на самом-то деле ничего не меняется. Создается ощущение, будто все мы набрали воздуха в легкие и на два месяца задержали дыхание.

Нам уже давно перестали говорить, что она вернется, когда будет готова. Ее старшая сестра Ашира ходит по школе с опущенной головой, закрывшись от всех на свете, а недавно в супермаркете мы видели ее родителей, которые бесцельно бродили по рядам и невидящими глазами смотрели на полки с продуктами. Пропала Най, а потерянными выглядят они.

Надо признать, раньше ей и правда ничего не стоило сбежать из дома ради того, чтоб ее все искали; раньше она без мелодрамы не могла. Но Наоми уже давно не откалывала ничего подобного, а кроме того, ни разу не пропадала так надолго. Ее родители места себе не находят от беспокойства, а Эш выглядит так, будто ждет, что на нее в любой момент обрушатся трагические новости, – Най бы им такого не пожелала. У нее всегда хватало проблем, но она очень любит родителей и сестру, а они очень любят ее. Их дом был для нас маяком; изголодавшись по любви, мы слетались туда, как мотыльки на пламя, потому что обитателям этого дома было друг на друга не наплевать.

Теперь понимаете? Наоми ни за что бы так не поступила, но никто этого не признаёт: ни полиция, ни даже ее мама, потому что легче думать, что дочь у тебя бессердечная стерва, чем считать ее пропавшей без вести.

Поэтому иногда мне хочется, чтобы нашелся труп.

Вот такая я сволочь. Иногда мне просто хочется, чтобы она умерла, – тогда я хотя бы буду знать, что с ней.

Но никакого трупа не нашли: она исчезла бесследно, и жизнь продолжается.

А это значит, что сегодня нам нужно провести прослушивание на место басиста.

В какой-то момент казалось, что без Наоми «Зеркало, зеркало» распадется. Когда мы с Роуз и Лео впервые пришли на репетицию после ее исчезновения, то всерьез задумались, не лучше ли нам все бросить, и даже вроде как сошлись на этом, но, вместо того чтобы разойтись по домам, так и остались стоять на месте. И тогда, не сговариваясь, мы поняли, что должны продолжать, ведь без группы у нас в жизни не останется ничего хорошего. И вообще, отказаться от нее – это все равно что бросить Наоми.

Именно Наоми создала группу – по крайней мере, превратила из отстойного школьного проекта в нечто стоящее. Именно благодаря Най каждый из нас раскрыл свой талант, потому что сама она была невероятно талантлива. Она была великолепной басисткой, просто легендарной – услышали бы вы, как она играет, вас бы дрожь пробрала, – но лучше всего у нее получалось писать тексты. У меня тоже неплохо выходит, и вместе мы кому угодно дадим фору, но Най, она особенная, в ее стихах свинцовая серость начинает сверкать и искриться. Пока мы ей не сказали, она и не подозревала, что у нее настоящий дар, и чем больше мы ей об этом говорили, тем лучше у нее получалось писать. Так вот, когда у тебя такой дар, тебе не нужно никуда убегать.

В тот день, когда группа едва не распалась, в разгар нашего спора в репетиционный зал вошел учитель музыки мистер Смит. В школе кроме нас почти никого не было – в летние каникулы учеников туда не пускают, но мистер Смит выхлопотал для нас разрешение и взялся в свой отпуск дежурить на репетициях. Обычно, пока мы играли и ссорились, он сидел в сторонке с газетой в руках, но на этот раз, войдя в зал, он стал ждать, когда мы замолкнем и обратим на него внимание. Меня поразила произошедшая в нем перемена. Бывают люди, которые заполняют собой всю комнату, и мистер Смит как раз из таких. Тут дело не в том, что он высокий и подтянутый, а просто такой у него характер: он любит жизнь, любит общаться с нами, своими учениками, и это большая редкость. Он умеет увлечь, привить интерес к учебе – есть в нем какая-то особенная энергия, которая не так-то часто встречается у взрослых людей. По ходу, мы ему и правда не по барабану.

Но в тот день он выглядел так, будто из него выкачали весь воздух, будто вся его энергия, весь задор куда-то подевались. Мне даже стало немного страшно, ведь он всегда был таким сильным, но в то же время уважения к нему у меня только прибавилось. Было видно, что он переживает за Най, и это очень много для меня значило, потому что, кроме нас и ее семьи, казалось, никому больше не было до нее дела.

Уж не знаю, что почувствовали остальные, но мне сразу захотелось как-нибудь помочь ему, потому что он всегда готов помочь нам.

– Вы что же, ребята, правда хотите разбежаться? – спросил он.

Мы переглянулись и на секунду будто перенеслись в то время, когда еще не подружились, когда каждый чувствовал себя одиноко и не в своей тарелке. Мне стало жутко от одной мысли о возвращении к старому порядку вещей.

– Без нее уже не то, – говорю.

– Понимаю, – сказал он, взъерошив свои светлые волосы. – Но послушайте меня: если вы сейчас разойдетесь, потом будете жалеть. Я очень горжусь вами и вашими успехами. Ради Наоми, ради себя самих не отказывайтесь вы от любимого занятия. От нас сейчас мало что зависит, это верно, но в наших силах сделать так, чтобы о ней не забывали, чтобы ее не прекращали искать. Я тут кое-что придумал: а не устроить ли нам прямо в школе благотворительный концерт? Вырученные деньги отдадим ее родителям, и они смогут возобновить поиски. Давайте добьемся, чтобы ее история была у всех на слуху, чтобы весь мир обратил на нас внимание и узнал, как сильно мы ее любим. Вот чего я хочу, ребята, но без вас ничего не выйдет. Ну что, согласны?

Конечно же, мы согласились.

Мы не знали, как еще ей помочь.

Все лето мы репетировали втроем, но выступление совсем скоро, и больше тянуть нельзя: надо уже наконец найти нового басиста.

Наоми была… да нет же… остается лучшим басистом из всех, с кем мне доводилось играть, хоть обычно девушки в таких вещах и не сильны. Это никакой не сексизм, а просто констатация факта. Чтобы по-настоящему хорошо играть на басу, нужно быть невидимкой, а девушки – ну, по крайней мере, обычные девушки – любят, когда на них смотрят.

Нечего киснуть, сегодня важный день! Я выползаю из постели и бросаю взгляд на гору мятой одежды на полу.

Везет же Лео. Он даже спросонья выглядит на все сто.

А стоит ему взять в руки гитару, и девушки начинают его просто боготворить. И как только ему удается в шестнадцать лет выглядеть таким взрослым и таким уверенным в себе? Можно подумать, он с самого рождения был высоким качком и разговаривал басом.

А вот по мне сразу видно, что я все никак не выйду из переходного возраста. Мне посчастливилось в нем застрять. Можно даже сказать, переходный возраст – это и есть я. Если бы для понятия «переходный возраст» существовал эмоджик, он был бы срисован с меня. Наверняка и в сорок пять, на закате жизни, я буду нескладным, неказистым подростком.

Мне хочется выглядеть круто, как Лео, но все, что так идет ему, – белые футболки, джинсы, толстовки с капюшоном, кроссовки с высоким берцем – на мне вовсе не смотрится. Чего уж, на мне любая одежда сидит по-дурацки, и единственное, что придает мне хоть немного крутости, – это мой крутой друг.

Роуз тоже выглядит потрясно, впрочем, она настоящая красавица, а таким и не нужно особо стараться. У нее каштановые волосы, осветленные от кончиков до середины, стройная фигура, отпадные буфера и аппетитная попка. Парни из «Темз Компрехенсив» сходят по ней с ума.

Но это еще не все: она вечно накладывает фигову тучу макияжа – может быть, как раз потому, что без него выглядит красивее, – колготки носит рваными, а на голове делает начес. У нее свой стиль, и уж она-то умеет себя подать: когда в комнату заходит Роуз, воздух начинает потрескивать электричеством, а вокруг нее вспыхивают миллионы маленьких фейерверков.

Другие девушки пытаются подражать ей, но у них ничего не выходит, потому что, в отличие от них, Роуз вообще не па́рит, что там о ней думают.

А когда она поет… трясутся стены, отвисают челюсти и каменеют стояки.

Все мы аутсайдеры, но больше всего общего у меня было… и есть… именно с Наоми. Лео с Роуз впору быть королем и королевой на выпускном балу, а мы с Най самые что ни на есть настоящие чудики.

Наоми с ее узким подбородком, широкими скулами и огромными теплыми карими глазами, спрятавшимися за очками в толстой оправе, всегда меня восхищала. Рубашки застегивает на все пуговицы, до самого подбородка, юбки носит в складку, самой причудливой длины, а туфли выбирает практичные, со шнуровкой и всегда натирает до блеска. Она любит сочетать несочетаемое, она у нас незаурядная, уж поверьте.

Бывало, мы с Наоми проводили большую перемену в библиотеке, в тишине и покое, за книжкой. А когда мимо проходил какой-нибудь девятиклассник, только и умевший, что кидать дешевые понты, мы переглядывались и усмехались, думая о том, как же нам повезло, что мы, две белые вороны, нашли друг друга и подружились.

А играла она не хуже – какое там, даже лучше – самых крутых басистов на свете. На концертах и репетициях она всегда стояла рядом с моей ударной установкой, и вместе мы были пульсом всей группы, ее выверенным грувом.

Я не утруждаю себя заботами о внешнем виде. Еще чего! Джинсы, рубашка в клетку, а под ней белая майка – вот и весь мой имидж. Дровосек-профи – так меня окрестила Роуз.

Насчет прически тоже заморачиваться не приходится, ведь большая часть волос у меня сбрита.

Морковка.

Рыжий лобок.

Ржавчина.

За все эти прозвища я могу сказать спасибо своим волосам, которые, кстати сказать, не просто рыжие, но еще и кудрявые. Господи, да такая башка просто напрашивается, чтобы ее приложили об стенку! Роуз постоянно твердит мне, что мои волосы будут выглядеть куда лучше, если над ними немного поколдовать. Ее так и тянет намазать их каким-нибудь средством и выпрямить, но меня подобные затеи не прельщают. А каждые три дня она предлагает покрасить их в черный цвет, но я продолжаю стоять на своем: хайр у меня рыжий, пора бы уже с этим смириться.

К тому же самое прикольное во мне – это моя кличка, Ред, а будь у меня черные волосы, она бы мне уже не подходила.

За день до исчезновения Най меня посетила прекрасная идея: почему бы не избавиться от этой дурацкой гривы? И вот, не сказав никому ни слова, я отправляюсь в парикмахерскую и прошу, чтоб на затылке и по бокам головы все волосы сбрили, а сверху лишь немного укоротили, чтобы пряди спадали мне на глаза и бешено подпрыгивали, когда я буду отрываться за ударной установкой. Увидев, что произошло с моей головой, мама битый час на меня орала. Сказала, без шуток, что я как зэк из тюрьмы строгого режима.

Когда вернулся папа после очередного «заседания совета, растянувшегося на всю ночь», она наорала и на него за то, что он не стал орать на меня.

Разошлась почище, чем когда узнала про четыре дырки в моем ухе. Короче, с тех пор я скрываю от них всякие штуки, которые помогают мне быть собой: к чему мне лишние скандалы?

Мне давно стало ясно: нечего ждать, что родители спасут меня, позаботятся обо мне или там помогут. Их единственная цель в жизни – саморазрушение, а мы с Грейси, моей сестренкой, лишь случайные жертвы в их битве против себя самих. Странное дело, но стоило осознать это, и жить стало легче.

Трудно, конечно, не обращать внимания на то, что мать меня на дух не переносит, а папа наш – тот еще подонок, но я стараюсь, и вроде получается.

Текст песни группы «Зеркало, зеркало»

Где же она?

Она идет – и льется солнца свет,

В улыбке – притяжение.

Жизнь одна, но сожалений нет,

Пропала без предупреждения.

Где же она – та, кого я ищу?

Где же она – та, о ком я грущу?

Где же она? Мне ее не найти!

Но я не сдамся, нет, я не сдамся, пока…

Не сойдутся наши пути.

2

На прослушивании командует парадом Роуз. Уж она-то умеет поставить на место безмозглых кретинов, которые надеялись за неделю выучиться играть на басу.

– Бог мой, Тоби, как ты только не искромсал все струны? – говорит она очередной жертве. – Ты свою девушку тоже так ублажаешь?

– Извини, чувак, – разводит руками Лео. – Может, тебе попробовать… держаться от музыкальных инструментов подальше?

Вспыхнув, Тоби уходит, а я выглядываю в коридор посмотреть, сколько человек осталось в очереди. Да-да, там собралась самая настоящая очередь. Я больше не унылое говно, на которое никто не обращает внимания: теперь народ стоит в очереди, чтобы попасть на прослушивание в мою группу. Здорово, конечно, только совесть немного мучает. Это Най помогла нам собраться, это она лучше всех пишет тексты, это ее мотивы и слова привлекают внимание и западают в душу. Она сердце нашей группы, а все эти «умельцы» спят и видят, как бы ее заменить.

Но без группы я не могу. Я эгоистичная жопа и не хочу все бросать.

Кандидаты сменяют друг друга, и со своего безопасного места за ударной установкой я наблюдаю, как они играют и уходят, пока не остаются лишь двое.

Предпоследней в зал заходит девушка по имени Эмили. Симпатичная такая, уверенная в себе, сексуальная как раз настолько, чтобы можно было перед ней не робеть, а спокойно смотреть на нее не отрываясь, писать стихи о ее волосах и маяться всякой такой фигней.

Стоит ей только переступить порог, и становится ясно: Роуз ее не потерпит. Роуз и говорить ничего не нужно, все видно по ее гневно сверкающим глазам. В группе нет места двум горячим штучкам, а одна у нас уже есть.

Очень жаль, ведь у Эмили вообще-то здоровски получается. Она улавливает мой ритм и заполняет собой каждую паузу между ударами палочек. Выходит классно, интимно так. Я улыбаюсь и заглядываю в ее голубые глаза. Только за ударными я могу дать девушке понять, что она мне нравится, и мне потом не захочется повеситься. Эмили улыбается мне в ответ, и, прежде чем я успеваю опомниться, палочка выскальзывает у меня из руки и шлепается на пол.

– Прости, дорогая, – говорит Роуз, даже не взглянув на Эмили. – Сама видишь, ничего не клеится. Спасибо за энтузиазм.

Эмили спокойно пожимает плечами и перед уходом снова награждает меня улыбкой.

– А мне она понравилась, – говорю. – Можно мне ее оставить?

Роуз со всей силы бьет меня по плечу. Ну и удар у нее!

– Эй, полегче! – говорю я, морщась от боли.

– Это и было полегче. – Она возмущенно мотает головой. – Ред, задница ты такая, хорош слюни пускать! Мы устроили прослушивание не для того, чтоб у тебя была возможность цеплять шлюх.

– Эмили никакая не шлюха, – говорит Лео. – Мне она тоже понравилась.

– Какие ж вы бестолочи! Готовы волочиться с высунутыми языками за кем угодно, лишь бы сиськи были.

Мы с Лео переглядываемся, едва сдерживая улыбку.

– Разве не на этом основано твое господство в школе? – говорит он вполголоса, и Роуз дает ему подзатыльник.

Последний на очереди Лекрадж, никому не известный паренек из восьмого класса. Он чем-то напоминает меня в тринадцать лет: тоже понятия не имеет, как выжить в джунглях «Темз Компрехенсив». С гитарой наперевес Лекрадж кажется совсем крошечным, но уровень у него неплохой. Играет похуже, чем Эмили, а Наоми и в подметки не годится, но в целом сойдет, да и прослушивать больше некого.

– Короче, Лекрадж, давай пройдемся по басовой партии нашей песни «Мозги в жопе», а потом…

– Ребята, остановитесь на минутку.

Посреди зала стоит мистер Смит, прямой, как струна, неподвижный, будто его ударило током и приклеило к месту. Никогда прежде мне не доводилось видеть такого выражения лица, как у него сейчас: можно подумать, он только что прочел в газете, что наступает конец света. От страха у меня сжимается желудок. Случилось что-то плохое, вот точно.

Все молчат.

Все понятно и без слов.

Воздух затвердевает, прекращая течение времени, и застревает у меня в легких. Становится трудно дышать.

Мы знаем, какие новости он принес.

– Ее нашли? – шепчу я, хотя кажется, что слова доносятся с далекой планеты, которая находится за тысячу световых лет.

Он кивает, избегая смотреть нам в глаза.

– Она что?.. – Лео пристально смотрит на Смита, готовясь к худшему.

– Она… – мистер Смит беззвучно трясет головой. Наконец он поднимает глаза, и в них блестят слезы, а рот у него кривится, и лишь несколько секунд спустя до меня доходит…

…что он улыбается.

– Она жива, – говорит он.

3

Земля уходит из-под ног. На короткий миг у меня перед глазами всплывает ее лицо, я помню, как она выглядела в последнюю нашу встречу, как улыбалась, как искрились ее глаза. Я горы сверну, лишь бы сейчас быть с ней!

– Ну, и где же она? – выпаливает Роуз. – Нам надо повидаться с ней как можно скорее, сейчас же. Где она? Дома? Здесь? Она здесь?

– Она в больнице святого Фомы, – говорит мистер Смит.

– Вот же блин, – шепчет Роуз.

– В больнице? А что с ней такое? – спрашиваю я.

– Ее что, избили? – Лео едва шевелит губами. – Покажите мне этих уродов!

– Послушайте… – мистер Смит поднимает руки, выставив ладони перед собой, будто пытается угомонить шумный класс. – Понимаю, такое просто в голове не укладывается, поэтому я и хотел, чтобы вы обо всем узнали от меня. Сейчас мы вместе навестим ее – я связался с вашими родителями, они не против. В больнице узнаем подробности, но прежде мне нужно кое-что вам рассказать.

– Где она пропадала? – спрашивает Роуз, не давая ему закончить.

– Она объяснила, почему убежала? – говорит Лео тихим, полным ярости голосом.

– Что с ней такое случилось? – спрашиваю я снова. – Она сказала, что с ней случилось?

Мистер Смит плюхается на край разборной сцены и, сгорбив плечи, упирается взглядом в пол. Он подбирает слова, размышляет, как же объяснить нам, что произошло, хотя сам еще до конца не разобрался в этом. По ходу, он старается от чего-то нас оградить. Значит, дело плохо.

– С ней… накануне с ней случилось несчастье. Ее нашли на причале у Вестминстерского моста. Она плавала в пучке из тросов – тех, что используют для швартовки туристических пароходов. Она была без сознания, едва дышала, хорошо еще, что запуталась в этих тросах, иначе погрузилась бы под воду с головой… но она сильно пострадала, черепно-мозговая травма… пока неизвестно, насколько серьезная.

– И что это значит? – Роуз делает два шага Смиту навстречу, так резко, что кажется, будто сейчас она ему врежет. Он медленно поворачивается к ней и произносит, не сводя глаз с ее лица:

– Это значит, велика вероятность, что она не выживет.

Эйфорию мгновенно сменяет отчаяние. Перед глазами снова встает ее лицо, и я недоумеваю, как такое возможно: обрести друга и тут же его потерять?

В десятилетнем возрасте мне так часто случалось попадать в больницу, что нашей семьей заинтересовалась соцслужба. Первая моя травма, перелом запястья, случилась во время игры с соседским щенком: он такой прыгает на меня, а я, значит, отшатываюсь назад, падаю и шмякаюсь рукой о цветочный горшок. Щелк! – от одного звука меня тут же вырвало. Вторая травма, перелом лодыжки, произошла, когда мы с ребятами гоняли мяч и Кевин Монк решил сделать подкат. Боль была адская! А когда лодыжка зажила, какой-то черт меня дернул на спор полезть на дерево. Результат: парочка помятых ребер и выигранное пари.

Если по-честному, мне нравились поездки в больницу, нравилось сидеть в приемном отделении и ждать врача, потому что со мной всегда были родители и можно было не сомневаться, что на ближайшие несколько часов их внимание будет сосредоточено исключительно на мне. И пусть папе приходилось пропускать важные встречи, а мама, беременная, уставшая, предпочла бы местечко поудобнее, но, пока мы находились в больнице, они целиком принадлежали мне. Они не отмахивались от меня, а, наоборот, внимательно слушали. Мы болтали и смеялись, мне давали поиграть в телефон. После падения с дерева меня оставили в больнице на ночь – проверить, нет ли сотрясения мозга. Тогда мама взяла нам телик напрокат и всю ночь просидела у моей постели. Помню, она держала меня за руку, а на ее округлившемся животе возвышалась гигантская пачка «Доритос».

Потом к нам домой пожаловала соцработница. Мы беседовали за кухонным столом, а мама сидела на краешке стула и нервно грызла ногти. Мне было невдомек, чего это она так распереживалась, и ужасно хотелось ее успокоить. Соцработница велела очень подробно, одно за другим, описать все три происшествия: собака, футбол, дерево – затем повторить рассказ, а потом еще раз, уже без мамы, и только тогда она поверила, что все в порядке, и наконец ушла.

– Что ты у меня за ребенок такой? – сказала мама, положив ладонь мне на голову и пробежав пальцами по волосам. – Прямо сорвиголова.

Потом она приготовила горячий шоколад с маршмеллоу, и мне оставалось только прихлебывать из кружки и молча удивляться, как же мне удалось урвать столько материнской любви.

В последний раз мне довелось побывать в нашей местной больнице, когда родилась Грейси. Попетляв по лабиринтам коридоров, мы с папой оказались в полной занавесок палате, где на краю каталки сидела мама, а на руках у нее орала что было мочи моя малюсенькая пунцовая сестренка. Когда мне особенно грустно, я вспоминаю тот день, как мы тогда сгрудились у кровати – счастливая семья, как пахли у Грейси волосы, как улыбался папа, какой радостной, хоть и утомленной, выглядела мама. Я всегда вспоминаю именно тот день, потому что больше мы уже никогда не чувствовали себя одной семьей.

Теперь мы друг другу чужие.

Пока мистер Смит ведет нас по длинным коридорам с блестящими полами, передо мной пролетают кадры из прошлого, как будто на меня надели низкопробные очки виртуальной реальности. От резкого больничного запаха першит в горле. Тишина лифта, скрип резиновой обуви по гладкому полу, мерцающий искусственный свет.

И вот перед нами палата, и мы знаем, что внутри находится наша подруга и, возможно, она умирает.

У входа в палату, обнявшись, уткнувшись носами друг другу в плечи, стоят родители Най. Ее мама обеими руками вцепилась в рубашку ее папы, будто без него боится утонуть.

– Миссис Демир? – Роуз идет им навстречу, оставляя мистера Смита стоять у лифта. Обычно мы зовем Наоминых родителей Макс и Джеки, но сегодня обращаться к ним по именам было бы как-то неправильно.

Заметив Роуз, мама Наоми притягивает ее к себе. Лео обхватывает руками всех троих, и я тоже тянусь к ним, ведь Макс и Джеки всегда, в любое время, были рады видеть нас в своем доме, и там мы никогда не чувствовали себя лишними.

На секунду я растворяюсь в этом темном, жарком объятии, зажмурившись, чтобы не расплакаться и не выдать своего мандража. Затем мы отпускаем друг друга, распадаемся, и вот я снова стою в коридоре, щурясь в свете люминесцентных ламп.

– Как она? – спрашивает мистер Смит, стоявший все это время в стороне.

Джеки качает головой, а Макс поворачивается к окну с опущенными жалюзи, сквозь которые виднеется фигура, неподвижно лежащая на больничной кровати. Мы привыкли видеть Макса радостным: вечно хохочет, пузо трясется, темные глаза поблескивают, наготове очередная чудовищно несмешная шутка – а теперь он весь какой-то слабый и сдувшийся, со впалыми щеками, аж смотреть больно.

Вроде как нужно подойти к нему, но у меня подкашиваются колени. Стремно приближаться к выходящему в палату окну.

Травма головы – что это вообще означает? Может, у нее деформировалось лицо? Может, она лежит там вся в крови? Когда мы с Най тусовались вдвоем, мы, бывало, смотрели самые страшные ужастики, которые только могли найти на «Нетфликсе»: про мстительных демонов ну или там маньяков с бензопилой – чем больше кровищи, тем лучше. Но это реальная жизнь, и она, сука, страшнее любого фильма.

Я стараюсь не отрывать взгляда от Джеки. Волосы у нее светлые, цвета банана, с отросшими темными корнями, руки длинные и худые, ноги тощие, в джинсах в облипку. Она одевается как подросток, и Най это всегда ужасно раздражало. Моя мама считает Джеки отребьем – впрочем, она и обо мне так думает.

– Вам удалось поговорить с ней? – Роуз держит Джеки за руку. – Она приходила в сознание?

– Макс, – шепчет Джеки. Покачав головой, он окликает проходящую мимо женщину в белом халате:

– Доктор?

Та останавливается и хмуро оглядывает нас.

– Это друзья нашей дочери… вообще-то, они нам как родные. Не могли бы вы ввести их в курс дела? Мне бы тоже не помешало еще раз послушать.

Докторша раздраженно поджимает губы, но все же подходит поближе и, скрестив руки на груди, приступает к объяснению:

– Наоми нашел экипаж буксирного корабля. Она запуталась в швартовых тросах на Темзе…

– Всего в паре минут от дома. – Роуз поднимает глаза на Лео. – Она уже почти добралась домой. Она что, упала?

– Неясно, как именно она попала в воду, но надо полагать, что тросы спасли ее от гибели: она получила серьезную черепно-мозговую травму и была без сознания. Ночь Наоми провела в холодной воде, но это только сыграло нам на руку. Сейчас мы согреваем ее, очень медленно, держим в медикаментозной коме и обследуем, чтобы исключить развитие кровоизлияния и отека мозга. Завтра у нас будет больше информации.

Мне кажется, вот-вот я осознаю, что все это взаправду, но прозрение так и не наступает, и меня не покидает ощущение, что мы попали в сон.

– Ну да, плохо дело и все такое, но она же поправится? Она же поправится, правда? – в голосе Лео звучит ярость. Докторша тянет с ответом – может, не хочет говорить как есть, чтобы не разозлить бугая ростом в шесть футов. Иногда Лео выглядит реально грозно.

– Мы не знаем… – медленно говорит она. – Повезло, что девочка вообще осталась в живых, потому что от удара такой силы можно умереть на месте. Она настоящий боец, иначе ее бы здесь не было. Ей оказывают всю необходимую медицинскую помощь.

– А можно нам к ней? – говорит Роуз. – Пожалуйста! Я очень хочу ее увидеть.

Докторша вопросительно смотрит на Макса, и тот кивает.

Затем она обводит взглядом наши лица. Я надеюсь услышать отказ.

– Так и быть. По одному и не дольше трех минут.

– Нам, наверное, надо с ней разговаривать? – спрашивает Роуз, когда Макс открывает перед ней дверь. – Ну, чтобы она проснулась. По телику говорят, что люди в коме слышат, когда с ними разговаривают.

– Да, но это медикаментозная кома, – говорит докторша.

– В смысле? – Роуз непонимающе сдвигает брови.

– Мы ввели Наоми седативные препараты и интубировали ее, чтобы дать организму возможность восстановиться после всего, что произошло. Разговорами ее не разбудишь, но есть вероятность, что она вас услышит, так что… почему бы и нет? – на лице докторши появляется сдержанная улыбка. Расправив плечи, Роуз входит в палату и тихонько прикрывает за собой дверь.

– Нам надо сделать пару звонков. Вы держитесь, ребята, ладно? – говорит Джеки ласково. Тушь у нее забилась в морщинки вокруг глаз и размазалась по лицу. Я киваю.

– А вы сами-то как, де́ржитесь?

– Ох, Ред, – она пытается улыбнуться, и на глазах у нее выступают слезы. – Честно? Я не знаю.

Пока мы с Лео стоим и ждем, мистер Смит покидает свой пост у лифта, подходит к окошку в палате Най и заглядывает в отверстие между створками жалюзи. Полуденное солнце оставляет на его лице яркие полосы. Я по-прежнему не могу заставить себя посмотреть на Най, поэтому останавливаю взгляд на знакомых чертах его лица.

– Она очень плохо выглядит? – спрашиваю я.

– Ред, ты же знаешь, что я никогда не вру ученикам? – говорит он.

Я молча киваю.

– Она выглядит плохо. – Он указывает глазами на что-то по ту сторону стекла. – Кажется… кажется, Роуз нуждается в твоей поддержке.

Пересилив страх, я заглядываю в окно: Роуз стоит посреди комнаты с прижатыми к лицу ладонями и круглыми от ужаса глазами, ее так трясет, что даже отсюда видно, но она все смотрит и смотрит на больничную кровать. Я мигом бросаюсь в палату, хватаю ее за руку и тяну к двери.

– Нет, нет, нет… – она сопротивляется и высвобождает руку. – Нет! Нельзя оставлять ее тут одну. Я не оставлю ее. Посмотри на нее, Ред! Разве ей сейчас можно быть одной?

– Роуз, пошли, – говорю я. – Истериками ей уж точно не поможешь.

– Посмотри на нее! – требует Роуз.

Я смотрю на опухшее лилово-серое лицо, которое помню совсем другим, и не могу оторвать от него глаз. Просто не верится, что передо мной Наоми. Голова у нее забинтована, из-под повязки не выбилось ни одной длинной темной пряди. От уха по диагонали тянется еще один бинт, а сквозь него проступают капли крови. Свободные участки кожи расцвечены синяками; один глаз весь заплыл, а другой перевязан – я помню их карими и влажными, но теперь они будто спрятались навсегда. Вокруг кровати куча оборудования, а изо рта у нее торчит толстая неудобная трубка, из-за которой кажется, что на ее губах застыл немой крик. Она сама похожа на человекоподобную машину, отрастившую себе провода. Теперь я понимаю, почему Роуз хочется закинуть голову назад и вопить. Зрелище – хуже не придумаешь.

– Пойдем, – говорю я, увлекая ее за собой. – Нечего расклеиваться. Надо быть сильными.

Несколько рывков – и мне удается увести Роуз из палаты. Я крепко обнимаю ее и закрываю за нами дверь.

– Ну как она? – спрашивает Лео, но нам и говорить ничего не нужно. – Когда я узнаю, кто с ней так… – его руки сжимаются в кулаки.

– А может, это она сама? – Ашира, сводная сестра Наоми, словно появилась из ниоткуда.

– Эш! – Роуз вешается ей на шею. На пару секунд Ашира замирает на месте, а Роуз, всхлипывая, зарывается лицом в ее толстовку. Эш, как всегда, держится очень сдержанно и спокойно.

– Ты же не думаешь… в смысле, она б не стала себя калечить, – говорю я. – У Най все было зашибись, да она прямо лопалась от счастья! Раньше она сбегала, потому что ее в школе травили, но все ведь изменилось, у нее появилась группа, у нее появились мы, и никто над ней больше не издевался. Бессмыслица какая-то.

– Пожалуй. – Эш поднимает глаза, и я с удивлением замечаю, до чего же сильно они с Най похожи: тот же прямой длинный нос, те же широкие скулы, те же глянцевитые черные волосы с рубиновым отливом. В отличие от Наоми, Эш не пользуется косметикой и не выпрямляет волосы. Это Най вечно подыскивает сумасшедшие прикиды, а Эш каждый день носит примерно одно и то же: армейские брюки, футболку и кепку – какая бы ни стояла погода. Внешний мир ее нисколько не заботит, и мне всегда это в ней нравилось. Но теперь ее младшая сестра лежит в реанимации, и отгородиться от действительности уже не получится. По ходу, ей очень больно. – В этой ситуации вообще нет логики. Куда подевались папа и Джеки?

– Они кому-то звонят, – говорю я, подходя ближе. – Эш, ну ты как?

Она отходит назад.

– Ну… – пожимает плечами. – Ладно, увидимся.

– Просто пиздец, – тихо говорит Лео. – Я о том, что с ней произошло. Не должно было все так кончиться. Ее обычные выходки никогда не привели бы к такому. Что-то тут неладно. Я нипочем не поверю, что она пыталась наложить на себя руки.

– Так вот как все думают? – спрашиваю я у мистера Смита в надежде, что он-то все разъяснит, поможет отделить правду от вымысла. Но он выглядит таким же растерянным, как и все мы. – Люди думают, что она пыталась совершить самоубийство?

– Не знаю, – он разводит руками. – К сожалению, я ничего не знаю. С полицией я не разговаривал – только с родителями Наоми, но, наверное, есть вероятность, что она…

– Нет, – я упрямо мотаю головой. – Это все фигня полная.

– Най боялась воды, – говорит Роуз. – Она даже уроки по плаванию пропускала, всегда говорила, что у нее месячные. Будь ей настолько плохо, что она готова была утопиться, мы бы заметили. Мы бы ей помогли.

Тут она резко смолкает, отворачивается и прижимается к Лео, а он сжимает ее в объятиях.

– Мне казалось, найдем ее, и все сразу наладится, – говорю я. – Но я даже не знаю, что делать. – Мистер Смит кладет руку мне на плечо, и я прикасаюсь к ней щекой.

– Я даже не знаю, что делать, – повторяю я, ища утешения в его взгляде. Мне хочется услышать от него, что бояться нечего, ему я поверю.

– Ладно, ребята, вам сегодня пришлось нелегко. Давайте я отвезу вас домой, к родителям. Семье Наоми нужно привыкнуть к новым обстоятельствам, не будем на них наседать.

– Я лучше прогуляюсь, – тут же говорит Лео.

– Я тоже. – Я оглядываюсь на Роуз, а она, склонив голову на бок, обращается к мистеру Смиту:

– А сами вы как, ничего?

– Я? Да все нормально. – Его утомленная улыбка успокаивает. – Послушайте, Наоми – настоящий боец, даже доктор так считает. Все образуется, вот увидите.

Мы уходим, а он остается на месте, продолжая наблюдать за Наоми сквозь жалюзи.

Штука в том, что мистер Смит не просто хороший учитель: только он один из всех окружающих меня взрослых ни разу в жизни меня не подводил. Многие в «Темз Компрехенсив» скажут о нем то же самое. Он никогда не врет нам и все такое, обращается с нами как с людьми, а не как со скотом. С таким учителем можно поговорить о чем угодно – он обязательно выслушает и постарается помочь. Вот мне он помог, когда дома все разладилось: объяснил, что надо оставаться собой, что в этом нет ничего плохого, что мне необязательно жить так, как живут мои родители. Он хороший человек, добрый.

– Мама и папа Наоми еще не вернулись, – говорю. – Нельзя оставлять ее одну.

– Идите, – говорит он. – Я за ней присмотрю.

Тогда Роуз подхватывает нас с Лео под руки и ведет к выходу.

– Ребят, это жопа, – говорит она, когда двери лифта закрываются. – Вот в нее и предлагаю надраться.

Год назад…

– Минуту внимания! – мистер Смит старался перекричать стоявший в классе галдеж. Был первый учебный день после летних каникул, и все вокруг что-то обсуждали: кто чем занимался, кто с кем встречался, кто кого трахнул.

Роуз – тогда мы были друг другу чужие, и она представлялась мне прекрасным мифическим созданием, которым можно любоваться только издалека, – сидела на парте в углу, а вокруг нее собралась целая толпа. По меньшей мере половина класса смотрела не на Смита, а на нее, с упоением слушая историю, которую Роуз иллюстрировала размашистыми жестами.

Не следили за ее рассказом только я, Наоми Демир и Лео: мне и так неплохо сиделось за последней партой, где никто меня не видел; Наоми, одетая так, будто сошла со страниц манги, нетерпеливо постукивала ручкой по парте; Лео трепался по телефону.

– ПОСЛУШАЙТЕ! – заорал Смит, и в классе стало малость потише. – Мне не хочется вас наказывать, но, если не рассядетесь по местам, я это сделаю. Уяснили?

Его слова были встречены стонами, вздохами и закатыванием глаз. Роуз только рассмеялась и, оставшись сидеть на парте, положила ногу на ногу и стала ритмично постукивать ботинком о ножку парты: бум, бум, бум.

Но мистер Смит поступил хитро. Он не попытался ее приструнить, как это сделал бы любой другой учитель, а просто перестал обращать на нее внимание. Ее самоуверенность слегка сдулась, и этого оказалось достаточно, чтоб остальные успокоились и заняли свои места. Мне понравился этот трюк, в мыслях промелькнуло: «Вот видишь, если долго не обращать внимания на того, кто тебе симпатичен, в конце концов человек в тебя влюбится».

Ну как можно быть таким ничтожеством?

Так вот, мистер Смит объявил, что разделит нас на команды – типа музыкальные группы, – а мы должны будем написать и исполнить вместе три песни. Пока он называл имя за именем, во мне нарастала экзистенциальная тревога. Видите ли, в чем дело: тогда никто со мной не общался, и такое положение вещей меня вполне себе устраивало.

Меня не гнобили, вы не подумайте. И все же это сейчас я в хорошей форме и играю в рок-группе, а год назад на меня без слез и взглянуть нельзя было – кожа да кости. Впрочем, сказать по правде, никто на меня и не смотрел. А меня это и не заботило. У меня было одно желание: спрятаться в собственной шкуре и превратиться в невидимку. Для безопасности. Не хотелось мне играть ни в какой группе и ни в чем участвовать – командная деятельность, причем любая, была мне ненавистна. К тому же было совершенно очевидно, что никто не захочет иметь со мной дело.

У меня на глазах весь класс делили на группы из трех-четырех человек и отправляли в какой-нибудь кабинет или коридор, чтоб они обсудили свои предпочтения и попробовали что-нибудь сыграть. Наблюдать за этим процессом и ждать своей очереди было сущим кошмаром!

– Ред, Наоми, Лео и… Роуз, – сказал мистер Смит, кивая каждому из нас.

Мне очень хотелось, чтоб этот урок оказался всего-навсего сном. Долгим, запутанным сном, который закончится за пару секунд до того, как блузка Роуз уступит моим пальцам, в лучшей традиции всех моих снов.

– Какого хера! – чуть ли не взревел Лео, тут же вернув меня к действительности.

– В чем дело, Лео? – в голосе мистера Смита не было ни сарказма, ни раздражения. Лео застыл у окна с мобильником в руке.

– А хули я должен что-то делать с этими дрочилами? Что за дерьмо!

– Ну почему же сразу дерьмо? – поинтересовался мистер Смит.

– Я вообще не хочу тут находиться. – Лео пересек кабинет и подошел к мистеру Смиту вплотную. Одинаково высокие, они стояли нос к носу и смотрели друг другу в глаза. Если б дело дошло до драки, даже не знаю, кто бы из них победил. – Клал я на вашу школу.

– Так уходи, – сказал Смит, расправив плечи. – Вперед. Прогуливай. Тогда к твоей маме наведается полиция – снова, и на этот раз тебя, скорее всего, исключат. В качестве последней попытки вернуть тебя на путь истинный тебя отправят в школу для учащихся с поведенческими нарушениями, но ты и на это дерьмо забивать будешь, а там – оглянуться не успеешь, будешь мотать срок, как брат. Отличный план. Можешь приступать к исполнению.

В классе настала гробовая тишина. Лео чуть ли не светился от ярости; казалось, гнев пробегал по его телу, как электрический ток, который мог в любой момент поразить кого-нибудь из нас. Нам уже доводилось видеть этот гнев в действии, когда Лео одним ударом сбил учителя с ног. Школу он в тот день покидал в сопровождении полицейских. Но мистер Смит его не испугался: и глазом не моргнул.

– Ты думаешь, я тебя ненавижу, но это не так. Я слышал, как ты играешь. Ты, Лео, талантливее всех, кого я когда-либо учил, у тебя настоящий дар, а ты его готов на помойку выкинуть. Ты себя не ценишь и сам себе мешаешь.

– Не надо наставлений, – прорычал Лео. – Я сам все знаю.

– Отлично, – сказал мистер Смит. – Так что, уходишь?

Несколько секунд Лео стоял неподвижно, а затем гордо прошествовал к выходу и распахнул дверь.

– Ну вы идете или как? – сказал он, оборачиваясь к нам с Наоми и Роуз.

Сказать по правде, мне было слишком стремно ему возражать.

Вслед за ним мы вышли в коридор и направились к одному из репетиционных залов. Наоми, которая за все три года ни разу со мной не заговорила, шепнула мне на ухо:

– Святые угодники! Когда он устроит в школе стрельбу, первыми сдохнем именно мы.

Так и началась наша с ней дружба.

На той первой репетиции мы забацали AC/DC.

– Что будем играть? – спросил Лео. – Что тут знают все?

Он взглянул на меня так сурово, что прямо сердце упало в желудок.

– Ты! Что ты умеешь играть?

Выражение его лица говорило о том, что я, по его мнению, вообще ничего не умею. На секунду все песни и правда вылетели из головы.

– Может, начнем с AC/DC? «You Shook Me All Night Long»[1]. – Этот хит, по моему представлению, должны были знать все.

Он угрюмо посмотрел на Наоми, а та вместо ответа начала подбирать аккорды. Роуз пожала плечами:

– Не совсем в моем вкусе, но я готова попробовать.

– Как вам такое? – Лео вдарил по струнам, громко, бесстыже, грубо – мне сразу понравилось.

– Неплохо, – сказала Роуз как можно небрежнее.

Мы с Най переглянулись. Мне нравилось, что она не из болтливых. Палочки заплясали у меня в руках, ловко отбивая ритм, а она принялась строить басовую партию.

– Три, четыре… – отсчитывала она, кивая головой.

В тот первый раз… все было волшебно – как первая поездка на американских горках, как первый поцелуй, аж мурашки по коже. Все было идеально, прямо как в моих фантазиях. Мы с Най за всю жизнь и словом не перекинулись, а теперь вот нашли общий язык. Вместе мы дополнили гитарную партию Лео, и все звуки в комнате слились в знакомую нам композицию.

Роуз – голова опущена, волосы упали на лицо – вступила, когда пошел припев, и мы все уставились на нее, пораженные красотой ее голоса, глубокого и хриплого, как будто она выкуривала по пачке в день. Этот голос пробил брешь в моей груди. Она показалась мне еще прекраснее, чем прежде.

Роуз пела и смеялась. Слов она не помнила, поэтому придумывала на ходу. Подняв голову, она взяла микрофон и улыбнулась Наоми.

«Любила аниме,

С хвостом ходила везде,

От идиотов ты держалась в стороне».

Наоми тоже заулыбалась, и Роуз повернулась к Лео.

«Высок и мускулист,

Секси-гитарист,

Ты стал бы рок-звездой, но мозг твой травкой забит».

О боже, как же мне хотелось, чтоб она и обо мне сочинила пару строчек, и в то же время совсем не хотелось. Когда она взглянула на меня, пришлось предельно сконцентрироваться, чтоб не сбиться с ритма.

«На барабанах Ред!

Скажите: «Ред, привет!»,

Ходит как зомби, повидавший тот свет».

Ладно, пусть слова «секси» не прозвучало, зато и коротышкой она меня не назвала и про рыжие волосы ничего не сказала, так что для меня этот отрывок был все равно что признание в любви.

Мы жгли. Лео выплескивал наружу всю свою ярость, превращая воздух в ритм, а мы с Най, продираясь к самому сердцу песни, следовали за ним. Из колонок доносился голос Роуз, мощный и чувственный, и все вышло так здоровски, что, как только песня закончилась, мы, не сговариваясь, тут же начали снова. Получилось еще круче. Когда мы закончили, изможденные и взмокшие от пота, то увидели, что дверь в зал открыта, а на пороге столпилось человек двадцать. Раздались аплодисменты и одобрительные возгласы.

– Пиздуйте отсюда! – крикнул им Лео, а затем повернулся ко мне и улыбнулся. – Слушай, у нас будет офигенная группа!

Впервые в жизни у меня появилось чувство, что я чего-то да стою.

4

Больница осталась далеко позади. Ранний вечер заключает город в свои объятия, а мы направляемся к парку, в котором играли еще детьми, – понятное дело, по отдельности. После уроков тут гуляют школьники, но они уже давно разошлись; парк опустел. Мы залезаем под горку и некоторое время сидим там в дружеском молчании. Нам и не нужно разговаривать, достаточно просто быть вместе. За прошедший год в жизни каждого из нас появился смысл, а точнее мы сами стали смыслом жизни друг для друга.

По отдельности мы вязли в хаосе, бесцельно неслись неведомо куда, нетерпеливо ожидая, когда же закончится этот отрезок нашей жизни и мы наконец сможем жить по-настоящему, быть свободными. А потом появилось «Зеркало, зеркало» – название придумала Роуз, потому что, по ее словам, вместе мы всех, сука, прекрасней в этой стране.

Между нами завязалась дружба, вчетвером мы стали сильнее, но, по ходу, все было не так гладко, иначе Наоми не отдалилась бы от нас, иначе мы бы ее не упустили. Мы никогда не обсуждали, что же могло привести к такому исходу. О таком и не поговоришь.

Наоми – наша лучшая подруга, но мы так и не знаем, почему она убежала из дома и что подтолкнуло ее к… нет, никакие силы не заставили бы ее спрыгнуть с моста в темную воду и воплотить в действительность свой худший кошмар.

Короче, мы сидим и молчим. Расходиться по домам никому не хочется, и у каждого есть на то свои причины. Моя причина, наверное, уже на третьем бокале водки с колой, пока папа изменяет ей с очередной телкой.

Первым молчание нарушает Лео.

– Ну на фиг, давайте чем-нибудь займемся, – говорит он.

– А мы, по-твоему, ничем не занимаемся? – Роуз откидывает голову назад, прислоняясь затылком к металлической балке, исписанной именами и матерными словами. – Мы растрачиваем свою молодость в парке, как все нормальные тинейджеры.

– Да я не это имел в виду, – говорит Лео. – Хочется чего-нибудь поинтереснее. Может, по паре колес и в клуб? Оторвемся по полной, ты ж сама этого хотела.

– У тебя они есть, колеса-то? – зевает Роуз. – Давайте закинемся прямо тут.

– Что, в понедельник?

Не надо было говорить это вслух! И кто тянул меня за язык? Ну, хотя бы удалось ее рассмешить.

– Господи, Ред, ну ты и зануда, – говорит она, с каждым словом улыбаясь все шире. – А чего бы захотела Наоми? Она в больнице, борется за свою жизнь, а мы тут сидим, блин, как полные дураки. Чем бы она посоветовала нам заняться?

– Най бы фильм посмотрела, записалась в книжный клуб там ну и все такое, – говорит Лео, поморщившись. – Или включила бы какое-нибудь реально мрачное аниме, она эту фигню обожает.

– Точно, давайте посмотрим аниме. – Ухватившись за возможность провести вечер без алкоголя и наркоты, я тащу их к себе домой на марафон «Темного дворецкого». Я не из тех, кто в жизни не притронется к подобным штукам, просто мне слишком уж хорошо знакомы последствия их употребления.

К тому же мы с Наоми и правда обожаем «Темного дворецкого» с его викторианской готикой, японской мрачностью и андрогинными персонажами. Мы собирались косплеить главных героев на следующей «Комик-кон», а Лео с Роуз так об этом и не сказали – конечно, они не стали бы думать о нас хуже, но дразнить бы не прекратили до скончания веков. Мы детально проработали костюмы и даже купили мне парик в Кэмдене, а потом… мир перевернулся.

Мы развалились на кровати в моей комнате.

Летом, когда Най пропала, у меня появилось непреодолимое желание выкрасить стены в черный цвет. Увидев, что стало с комнатой, мама закатила глаза и сказала:

– Я опускаю руки.

– Ты давно опустила руки, – получила она в ответ.

Мне нравится жить в черной комнате, тут безопасно, как в норке. Но самое большое достоинство этой комнаты в том, что она вмещает мою драгоценную, ненаглядную ударную установку, которая занимает чуть ли не половину всего пространства. Ушло два года, чтобы на нее накопить. Мама была не против, но лишь потому, что считала мое увлечение временным и думала, что к тому моменту, когда у меня появятся деньги, я уже перегорю. Как же она ошибалась! Пришлось мыть машины, выгуливать собак и раскладывать товары по полкам в магазинах, а когда нужная сумма накопилась, она уже не могла взять свое обещание обратно. С тех пор установка стоит в углу комнаты и маняще поблескивает, словно призывая меня перебудить полквартала. Вот только играть приходится с накладками для шумоизоляции.

Так вот, Лео с Роуз расположились у меня на кровати: он сонный, сидит с полуприкрытыми глазами, за сюжетом не следит; она обнимает меня за шею, прислонившись щекой к моему плечу. От нее пахнет лимоном и сигаретами, и это довольно странно, потому что она вообще-то не курит – слишком голосом дорожит.

Не стоило приглашать сюда друзей. В последние несколько месяцев мама ушла в самый что ни на есть настоящий запой – ну как можно было о таком забыть? Ей есть от чего расстраиваться, ведь папа уже даже не пытается скрывать от нее свои интрижки, но во всех проблемах она почему-то винит меня. Мы с ней теперь встречаемся настолько редко, что мое сознание, по ходу, заблокировало информацию о том, что она тоже здесь живет. Стоило ей завидеть Роуз и Лео, как она принялась строить из себя идеальную мать: нацепила безумную улыбочку, стала предлагать нам попить и перекусить. «Могу поставить пиццу в духовку или вам попкорна хочется?» Вот на фига все это? Волосы в пучок затянула, фартук повязала, как ведущая кулинарной передачи, а сама шатается, размахивает руками и гогочет на весь дом, а рядом сидит Грейси, ест наггетсы и смотрит уже десятую серию «Скуби-Ду». Когда мы уйдем, мама рухнет в кресло и осушит еще один бокал, Велма разоблачит злодея, а Грейси так и будет жевать.

Пальцы Роуз, пухленькие, унизанные серебряными кольцами, с обгрызенными ногтями, переплетаются с моими. Мне тепло и хочется спать, по обеим сторонам мои лучшие друзья. Лео заметил, что Роуз взяла меня за руку. Это видно по его недовольно поджатым губам.

Раздается стук. В дверь просовывается папина голова. Обычно он сюда не заходит, разве что ему что-нибудь от меня нужно.

– Как дела, детишки? – говорит он. – Я слышал про Наоми, как она?

– Пока неизвестно, – отвечаю я. – Чудо, что осталась в живых.

– Да, конечно… – папа медлит на пороге. – А что с ней случилось, вам не сказали?

– Пап, мне сейчас не хочется об этом говорить. Посмотри в новостях.

– Ясно… ну, вы тут не балуйте. Не делайте того, чего не сделал бы я!

Господи, пап, замолкни уже.

– Им со мной не справиться, мистер Сондерс, – высвободив руку из моей, Роуз награждает папу ухмылочкой, от которой он заливается румянцем. – Мне нужен настоящий мужчина.

– Ладно, детки, после мультика – по домам. – Он делает шаг в комнату и обводит взглядом ноги Роуз.

– У нас еще одна серия на очереди, – говорю я, поднимаясь с кровати, чтоб выставить его за дверь.

– Ну все, я помчался. Увидимся утром.

– Куда? – говорю я, округлив глаза. – Ты только домой пришел, а время уже начало одиннадцатого.

– Ты кто, мама моя? – смеется он, переглядываясь поверх моей головы с Роуз. – Ты же знаешь, какая у меня работа, там все завязано на общении. У меня просто нет выбора.

– У членов совета, должно быть, такая насыщенная жизнь! – говорю я.

– Это по работе, – повторяет он. Мы смотрим друг на друга, прекрасно понимая, что своими сказками он никого здесь не проведет. Впрочем, ни папины подружки, ни мамино пристрастие к выпивке меня уже не заботят. Раньше наша семья была нормальной и даже уважаемой, а теперь при всем своем внешнем лоске она взрывается изнутри. Ну и пусть себе взрывается, мне насрать на всех, кроме Грейси.

Спустя несколько минут голова Роуз падает мне на плечо.

Раздается храп, и мы с Лео так и прыскаем со смеху.

– Заткнитесь, – бормочет она сквозь сон.

Роуз и Ред, 108 дней подряд

Роуз

Пасибки за сегодняшний вечер, я хоть повеселела после всего что произошло.

Ред

Да, так повеселела, что аж заснула!

Роуз

Нууууу… это только со стороны так выглядело, внутренне я на 100 % была с вами.

Ред

Что делаешь?

Роуз

Слушаю как папа с коровой трахаются. Мерзость.

Ссылка на видео. Посмотреть: Свиньи занимаются сексом

Ред

Хоть один плюс у папиного дезертирства – никаких тебе непристойных звуков. Если не считать блюющей мамы.

Роуз

фуууууууууууууууууууу блин

Ред

Ты как? Денек выдался просто пипец. Най в таком состоянии… в голове не укладывается.

Роуз

Завтра гоу к ней после уроков?

Ред

Давай. Как ты там?

Роуз

Нормуль, накидалась папиным вискарем.

Ред

Прекрати!

Роуз

Это не шутка.

Ред

Тогда хотя бы не захлебнись рвотой, ок?

Роуз

Оки-доки!

Ред

Роуз, насчет завтра…

Роуз

…

Роуз

…

Роуз

…

5

Три часа ночи: сердце колотится, к горлу подкатывает тошнота, шея влажная от пота.

Сажусь в постели, кожу пощипывает, по ходу, кошмар приснился, но о чем – не помню. Во рту привкус грязной речной воды. Спускаю ноги на пол, встаю, натягиваю боксеры и футболку, приоткрываю дверь и прислушиваюсь. Мама часто не спит в это время, а если и спит, то не в постели. Иногда она вырубается на диване, лицом вниз, и на обивке постепенно образуется лужица слюны, а иногда прямо за кухонным столом. Что мне совсем ни к чему, так это попасться ей сейчас на глаза, потому что спьяну она злая и вспыльчивая.

Вроде бы все тихо. Можно сходить за стаканом воды.

Посреди кухни стоит папа. В нос бьет запах табачного дыма и алкоголя. В плане выпивки ему до мамы далеко. Мама пьянствует, как сапожник, водка заменяет ей весь дневной рацион. Лицо у нее теперь постоянно красное, щеки впали, под глазами залегли темные круги, а фигура стала тощей и жилистой. У папы все не так запущено, но и он любит пропустить стаканчик-другой, говорит, алкоголь снимает напряжение. Интересно, где это он пропадал до трех часов ночи?

– Ой, привет, дружок! – говорит он с таким видом, будто его застукали.

– Мне пить захотелось. – Беззвучно шагая босиком по линолеуму, я подхожу к раковине, открываю кран и жду, пока вода сделается похолоднее.

Он стоит у меня за спиной, переминаясь с ноги на ногу, пыхтя и покашливая, – курение явно не идет ему на пользу.

– Так что там с Наоми? Неужели попытка самоубийства?

– Пока ничего не известно. – Я сонно потираю глаза. – Неужели тебе больше нечем заняться, кроме как в три часа ночи обсуждать эту историю?

– Просто мне не спится. Пожалуй, утром позвоню Максу с Джеки. Я ведь даже немного успел пообщаться с Наоми, когда помогал ей оформить заявку на участие в программе герцога Эдинбургского[2]. Думаю, надо как-нибудь поддержать их, предложить свою помощь.

– Ты им не поможешь, пап, ты же в местном совете состоишь, а не в Кабинете министров.

– Надо показывать людям, что они тебе небезразличны, – говорит он.

– Раз так, не начать ли тебе с мамы? – отвечаю я. – Может, тогда она не будет налегать на водку?

– Не разговаривай со мной таким тоном, – говорит он, но упрек звучит жалко, потому что он знает: правда за мной.

Я ничего не отвечаю – да и что тут можно сказать? Опустив голову, он идет к своему стулу. Когда-то давно мне хотелось быть как он; раньше он казался мне самым сильным и крутым папой на свете, а теперь не вызывает ничего, кроме стыда и смущения. Всего в нескольких милях отсюда моя подруга лежит в коме с разбитой головой. Мама, судя по запаху, блеванула прямо в коридоре, а папа… ну, папа, видать, нашел себе курящую подружку. Что до меня, мне просто хочется вернуться к себе в комнату, зарыться в постель и забыть обо всем хоть на пару часов.

Но об этом нечего и думать. Моей сестренке нужна нормальная семья. Глубоко вздохнув, я вспоминаю то время, когда папа представлялся мне самым храбрым человеком на свете, а мама – воплощением доброты, и ради Грейси делаю еще одну попытку его вразумить.

– Пап… у мамы все вышло из-под контроля. – Он слегка поворачивается на стуле, избегая смотреть мне в лицо. – Тебя дома почти не бывает, ты с этим не сталкиваешься…

– А кто, по-твоему, будет за ней убирать? – говорит он с такой интонацией, будто я веду себя в высшей степени неблагодарно.

– И что? – Мне больно говорить ему то, что он должен услышать, физически больно, как будто сердце сдавили тисками. – Тебе не кажется, что у нее это серьезно, как раньше?

После рождения Грейси мама стала сильно выпивать – впервые на моей памяти, хотя, если задуматься, вряд ли впервые в жизни. Папа почти все время проводил дома, пытаясь одновременно ухаживать за Грейси и за мамой. Помню, он без конца повторял, что я держусь молодцом и веду себя очень храбро и как он благодарен, что я не прибавляю ему лишних забот. Как раз в тот период и начались мои проблемы с лишним весом. Мне и есть-то особенно не хотелось, просто нужно было заполнить пустоту, которую оставила после себя мама. Под кроватью у меня хранились обширные запасы украденных из холодильника продуктов. И вот, пока папа возился с Грейси или приводил маму в чувства, мне ничего не оставалось, как сидеть у себя в комнате и пытаться заглушить боль едой, обжираться, пока не усну. В десятилетнем возрасте другого выхода из положения для меня попросту не существовало, а вот в тринадцать лет на смену неутолимому голоду, преследовавшему меня повсюду, пришло полное отсутствие аппетита. Мне стало казаться, что, отказывая себе в еде, я обретаю над жизнью контроль.

– Она находится в стрессовом состоянии. Ты же знаешь, какая она, – говорит папа. Уж лучше бы промолчал.

– Если бы ты чаще бывал дома, уделял ей больше внимания, – настаиваю я, – может, она не чувствовала бы себя такой несчастной и одинокой.

Он смущенно отворачивается, и тут я вижу его таким, какой он есть. Передо мной не бог, не великан, не лучший, умнейший и сильнейший человек в мире, а избалованный ребенок, которому наскучили старые игрушки и хочется новых. В этот момент я его ненавижу.

– Ну и переезжай к своей шлюхе.

Я беру стакан с водой и иду к себе, осторожно переступая через зловонные лужи рвоты в коридоре.

– Иди сюда сейчас же, – шипит папа мне вслед. На этот раз он рассердился по-настоящему, но я не оборачиваюсь. Меня меньше всего заботит, что он обо мне подумает. Я даже не помню, когда он в последний раз что-нибудь для нас сделал.

Вернувшись к себе в комнату, я тихонько закрываю дверь и подхожу к окну: скоро начнет светать. Темнота и тишина предрассветных часов всегда действовали на меня успокаивающе. Ряды домов с мрачными окнами навевают на мысли о гуляющих по ночному небу сновидениях. Столько людей живет в этих домах, и никому из них не приходится переживать то, что переживаю я. От этой мысли становится немножко полегче, ведь если мои проблемы настолько малы, что касаются только меня, значит, не так уж все и плохо.

Временами у меня в голове царит мрак, и тогда я хожу как в тумане, не видя и не чувствуя ничего хорошего, ощущая одну лишь боль. Но я говорю себе: это происходит только со мной и только сейчас, и однажды на моем месте окажется кто-нибудь другой – незнакомец, до которого мне нет никакого дела, и уже он, а не я, будет смотреть в окно в ожидании рассвета, пока по небу будут гулять мои сны.

Ладно, нужно лечь спать. Если я сейчас не лягу, завтра голова будет раскалываться, а перед глазами будут плавать цветные узоры. Обязательно надо лечь спать.

Я заберусь в постель и буду думать о хорошем: вот Грейси играет на воображаемой гитаре, пока я репетирую; вот Роуз прижимается ко мне и от смеха сотрясается всем телом; вот Лео стоит на сцене, как гладиатор. Я вспоминаю, как Наоми изгибала бровь и говорила какую-нибудь ерунду с таким серьезным видом, что мы со смеху покатывались. Мне хочется помнить ее такой – здоровой, без пробоин в голове.

Спустя несколько часов я просыпаюсь, шумно хватая ртом воздух, и на этот раз я помню все: черная, вязкая, ледяная вода заполняет нос и рот, затем легкие; что-то холодное и жестокое тянет меня вниз, глубоко-глубоко, и я знаю, что уже никогда не выплыву на поверхность.

Фанатам

«Зеркало, зеркало»: новости группы!

С добрым утром, народ! Надеемся увидеть всех вас на нашем благотворительном концерте. Мы много репетировали и написали четыре невероятных песни – специально для вас. Концерт организован в поддержку нашей басистки Наоми Демир, так что вам придется раскошелиться!

На этом выступлении Наоми заменит музыкант Лекрадж Шамейн! На вопрос о том, чего он больше всего ждет от совместного выступления с группой «Зеркало, зеркало», Лекрадж ответил: «Уже предвкушаю, как тысячи фанаток будут скандировать мое имя!» (Шутка.)

Нажмите сюда, чтобы посмотреть видео на песню «Ты мой друг».

Нажмите сюда, чтобы узнать, как Роуз Картер распевается перед репетициями.

Нажмите сюда, чтобы посмотреть последние видео с репетиций.

Нажмите сюда, чтобы перейти к фотогалерее.

6

Заснуть уже не получится, можно и не пытаться, поэтому я включаю «Хромбук» и оставшееся до звонка будильника время коротаю в сети.

874 просмотра в «Тамблере» за месяц – это же до фига! Пусть даже 400 из них накрутила Роуз, пока проверяла комментарии к своим видеозаписям, все равно для четырех шестнадцатилеток результат очень даже неслабый. 1385 подписчиков в «Твиттере». Мы уже запросили синюю галочку и ждем ответа. Как же я хочу синюю галочку – официальное подтверждение того, что мы существуем.

Недавно мы залили на «Ютьюб» клип на песню «Карусель», который снимали в парке. Вышло просто офигенно. В песне рассказывается история двух подростков, которые друг другу нравятся, но никак у них не получается сойтись. Текст писали мы с Най. Так вот, парк был идеальным местом для съемки. Мы включили запись песни у меня на телефоне, а сами изображали, что поем и играем на музыкальных инструментах. Вокруг была масса детей, и не меньше половины из них смотрели на нас как на полных придурков. Но что-то подсказывало мне, что видео получится потрясным. Труднее всего съемки дались Лео: ему лишь бы играть, а всю эту фигню с клипами он терпеть не может. Но Роуз его уломала. В смысле, напоила немного и угостила пилюлей. Тогда он подрасслабился, забрался на горку с гитарой и, позабыв о своем имидже крутого парня, ушел в полный отрыв. Потом настал черед Роуз. Лежа на качельной доске, она томно позировала и сексуально шевелила губами под музыку, как Мадонна из клипов восьмидесятых. Наоми всю песню медленно кружилась на карусели, так ни разу и не улыбнувшись. Роль оператора досталась мне, а камерой послужил телефон Наоми в чехле с изображением персонажей нинтендовской игры «Легенды Зельды». Снимать было решено каждого по отдельности на протяжении всего трека, чтоб мне потом было удобнее монтировать клип. Когда подошла моя очередь, телефон взяла в руки Роуз. Темные очки, перчатки без пальцев, барабанные палки, а заместо ударной установки – скамейка. Клип собрал 924 просмотра, и я считаю, этим можно гордиться. В «Фейсбуке» нас лайкнули ни много ни мало 2300 пользователей, а в «Инстаграме» у нас уже 760 подписчиков. Ну точно пора регистрироваться на «Спотифай».

Штука в том, что мне нравится мой образ в социальных сетях. Там я выгляжу как человек, который знает, что делает, чего хочет и куда движется по жизни. Там я очень даже ничего, уверенности в себе хоть отбавляй, а с барабанными палочками в руках вообще работаю как слаженный механизм: каждая мышца, каждый рефлекс, каждый удар сердца, каждая клеточка мозга – все во мне совершенно. Мое отражение, живущее за блестящим экраном, – вот кто получает «лайки» и сообщения в личку. Это ему достаются лукавые улыбки от девушек, которые неожиданно для себя понимают, что, может быть, и заинтересовались бы мной в том самом смысле, ведь, несмотря на свой рост и худобу, играю я офигенно. В общем, в социальных сетях у меня сложился клевый и даже сексуальный такой образ.

Как бы то ни было, в реальной жизни мне очень долгое время и в голову не приходило думать о себе в таком свете.

Тут, в реальной жизни, мне было очень трудно себя полюбить. В те годы, когда моим единственным утешением была еда, собственное тело казалось мне тюрьмой, откуда невозможно выбраться на свободу. Сильнее ненависти, которую вызывала во мне эта оболочка из плоти и крови, была только моя потребность в ней.

А потом внезапно все переменилось.

Однажды стою я в школьной раздевалке, и мой взгляд падает на отражение в зеркале. Это мое отражение, но из-за непривычного ракурса сначала я себя не узнаю. Передо мной кто-то чужой, и этот человек мгновенно вызывает у меня ненависть, отвращение и жалость.

И вот весь следующий год у меня была лишь одна цель: стать невидимкой, выстрогать себе новое тело, тоненькое, едва заметное. До булимии, к счастью, не дошло. Переедание для малышей, думалось мне тогда, потому что они беспомощные и ничего не могут изменить, а человек, который хочет управлять жизнью сам, наоборот, должен отказаться от еды. Казалось бы, родители должны были обратить на меня внимание. Они и обратили, но лишь для того, чтобы сказать, что я в отличной форме, несмотря на то, что мои ребра стали напоминать стиральную доску и меня трясло от холода даже в жаркий день. Из-за родителей мне пришлось раздуться, как шарик, а потом иссохнуть, как мумия, но ничего так и не изменилось. Кроме моей фигуры.

Меня спасли Най, Лео и Роуз. Они видели не ту версию меня, которая была тогда, а другую, более счастливую версию, которая тоже имела право на существование. Они показали мне, кем я могу стать, и помогли понять, что если я не начну жить для себя, то быстро окажусь в очень темном месте, откуда уже нет дороги назад. В нашей шизанутой семейке вроде как принято своими руками рушить себе жизнь, но эту традицию мне продолжать не хотелось.

Следующий год прошел в репетициях и тусовках с людьми, которые стали моими друзьями. Контроль прекратился, и начался полный отрыв. Столько всего происходило, что мне даже некогда было задумываться о том, что я ем. Было жутко страшно, но и безумно интересно, потому что у меня были друзья, и вместе мы репетировали, танцевали, смеялись, гуляли ночами напролет, ходили по клубам и барам, закидывали головы назад и выли на луну.

Такой образ жизни здоровым не назовешь, правда? Однако же он пошел мне на пользу. Когда целыми днями репетируешь, волей-неволей становишься сильнее и выносливее; когда не думаешь все время о еде и не стремишься себя ограничить, начинаешь питаться более сбалансированно; когда разрешаешь себе быть собой, обретаешь душевное равновесие.

Это был не фитнес-марафон, это был марафон счастья. А еще до меня наконец дошла одна важная вещь: как бы мне ни хотелось, чтоб родители обо мне заботились, их опека мне на самом деле не нужна. Я и так могу о себе позаботиться – и о Грейси тоже – и получается у меня куда лучше, чем у них самих.

Господи, сколько можно болтать о себе! Скука смертная.

В общем, был у меня «жирный» период, и был у меня «тощий» период, а теперь я в тонусе, вот и все тут. Хватит зацикливаться на всякой фигне, Ред, есть вещи и поважнее.

К примеру, чтобы Най поправилась. Этого мне хочется больше всего на свете.

На углу меня поджидает Лео.

С ним его старые друзья – чуваки, с которыми он тусовался до того, как вступил в группу, и до сих пор иногда общается. Я не беспокоюсь: они ничего не имеют против меня, а я ничего не имею против них.

Вот если б Лео стоял в компании девушек, у меня тут же снесло бы крышу. Что делать, если ноги вросли в пол? Что бы такого сказать, чтобы не опозориться? У меня смешные шутки? Я для них пустое место? Всякий раз, когда рядом оказываются симпатичные девушки, эти и подобные мысли начинают роиться у меня в голове, а вот полезная информация – о том, как ходить, например – напрочь оттуда стирается. В итоге приходится себе напоминать: это твои ноги, дурья ты башка, одну ставь перед другой.

Раньше при виде Лео, его корешей и особенно его старшего брата Аарона, который тоже учился у нас в школе, меня охватывал панический страх. Их рюкзаки, казалось, были под завязку забиты ножами и пистолетами, а жвачку они жевали так агрессивно, будто готовы были побить любого, кто придется им не по душе, и вообще уже прихлопнули парочку неудачников, а тела сбросили в Темзу. Как оказалось, мои опасения были не напрасны: накануне своего девятнадцатилетия Аарон сел за то, что пырнул ножом какого-то парня в закусочной.

Но Лео – не Аарон, а идти в школу с его друзьями совсем не страшно, потому что, оказывается, не такие уж мы и разные. Ну, только они повыше, естественно, как и все остальные люди на этой планете.

– Здоро́во, – говорит Лео, когда я подхожу.

– Здоро́во, чувак, – говорю я, а потом киваю по очереди всем его друзьям, а они кивают мне. Мы пускаемся в путь, и я представляю себя Дэвидом Боуи в окружении телохранителей.

Солнце ласково греет затылок, и даже выхлопные газы сегодня пахнут приятно. Гудят машины, скрипят тормоза, ревут двигатели, матерятся велосипедисты, гремит радио. Мне нравится шум города.

– Тройка лучших гитаристов? – говорит Лео.

– Ну, Хендрикс, конечно же, потом Мэй, потом Слэш.

– Шутишь, что ли? – качает головой Лео. – Хендрикс – это само собой, но какой Мэй, на фиг, какой Слэш?

– Такой Мэй, на фиг, и такой Слэш. Чувак, иди в жопу, Брайан Мэй – лучший в мире гитарист.

– У тебя с головой проблемы. Ты еще скажи, что Фил Коллинз – лучший в мире барабанщик…

– Ну… кстати, где ты вчера пропадал? – спрашиваю.

– Я вообще-то у тебя в гостях был, тупица.

– Да нет, после этого. Мы с Роуз переписывались, а ты был офлайн.

– А, это. Мама хотела поговорить.

– Вот блин.

– Ага. – Лео некоторое время молчит, но ему никогда не удавалось скрывать эмоции. У него на физиономии написано: случилась какая-то беда. – Мало у нас проблем, а тут еще…

– Ты о чем?

– Аарон выходит на свободу.

Ему больше не нужно ничего говорить.

– Вот блин.

Дальше мы идем молча, предоставляя Лондону заполнить паузу в нашем разговоре. Пока Аарона не посадили за решетку, Лео постоянно тусовался с ним, во всем на него равнялся и позволял втягивать себя во всякие темные дела. Аарону до лампочки, сколько вреда он причинит окружающим, пока не добьется своего, вот почему я его так стремаюсь. Когда-то он, наверное, был обычным ребенком, но в довольно юном возрасте стал водить компанию с парнями постарше, и они подсадили его на сканк. С тех пор он как с катушек слетел. Некоторые курят, и ничего с ними не происходит, а у некоторых – вон как у Аарона – как будто в мозгу что-то переклинивает. Их засасывает все глубже и глубже, пока наконец восприятие мира у них не меняется навсегда. Сканк ломает людей. Он сломал Аарона, а тот потянул за собой Лео.

Год назад, когда мы только начали играть вместе, Лео был парнем мрачным и сердитым. Он реально вселял в меня ужас. Тот, прежний, Лео вечно ходил по лезвию бритвы: банды, торговля наркотиками, сомнительные халтурки. Он знал секреты таких опасных людей, что любой нормальный человек бы на его месте потерял сон. Заключение Аарона стало для Лео подарком судьбы. Впервые в жизни он вышел из-под влияния старшего брата, и у него появилась возможность задуматься над тем, кто же он такой. Будь Аарон на свободе, он бы не позволил Лео играть в группе и снимать клипы на детской площадке.

Так или иначе, Аарона скоро выпустят, и тогда он снова будет за главного – если только Лео за себя не постоит.

– Ну… а что сказала твоя мама?

Господи, почему я вечно несу всякую херню?

– Она не хочет, чтоб он с нами жил, но все равно его пустит, родной сын все-таки. Держись от него подальше, говорит, не запускай учебу, не позволяй ему втягивать себя в неприятности. Можно подумать, я святоша, а он весь такой плохой.

– И как ты смотришь на то, что он вернется? – спрашиваю я, не глядя ему в лицо.

– Это ж мой братуха. Конечно, я рад, – отвечает Лео после короткой заминки.

– Эй, привет! – сзади к нам подбегает Роуз, на носу – солнцезащитные очки, на голове – бардак.

– Похмелье накрыло после отцовского виски? – говорю я.

– Да, у меня аристократические вкусы, ничего не могу с собой поделать, – улыбается она. – Но мне необходимо было выпить. До сих пор не верится, что Най в коме. Когда ее считали пропавшей, я хотя бы могла притворяться, что она цела и невредима, а теперь… просто пипец.

– Я всю ночь о ней думал, – говорит Лео. – Не стала бы она совершать самоубийство, это уж точно. Помните, как она вела себя в конце учебного года? Най изменилась: перестала носить анимешные прикиды, косметикой пользоваться. Да она вся… вся светилась. Накануне исчезновения она прямо сияла от счастья. Мне ведь не одному так показалось?

– Нет, ты прав, – говорю я. – Она выглядела счастливой и беззаботной, столько потрясающих песен написала – мы даже записывать не успевали. У нее не было абсолютно никаких поводов для… ну вы поняли.

– Выходит, она ушла из дома, – говорит Роуз, – а спустя какое-то время с ней случилось что-то ужасное, что-то настолько темное и невыносимое, что ей захотелось расстаться с жизнью. Другого объяснения быть не может.

Пытаясь вообразить эту страшную, неведомую причину, мы все бессознательно останавливаемся. Друзья Лео уходят вперед.

– Привет!

Голос Аширы так сильно похож на голос Най, что мы чуть ли не подпрыгиваем на месте, а затем переглядываемся: вдруг она все слышала?

– Привет, Эш, – Роуз поджимает губы в нерешительной улыбке.

– Ребят, мне неловко вас об этом просить, но Джеки подумала, что вы не отказались бы поужинать у нас сегодня после больницы. Помочь Наоми она не может, и ей надо на что-нибудь отвлечься. – Эш вымученно улыбается. – По мне, так затея дурацкая, но Джеки считает, что любую проблему можно исправить, хорошенько всех накормив. К тому же, думаю, вам удастся ее немножко приободрить, понимаете?

– Конечно, – говорю я слегка неуверенным тоном, взглядывая на Лео с Роуз. Они согласно кивают.

– Знаю, вечер будет странным… и откровенно ужасным, – вздыхает она, опустив голову и уставившись в пол. – Джеки говорит, что в доме стало слишком тихо. Я не приглашаю друзей в гости, да их у меня и нет. Никто не знает, о чем со мной говорить.

– Господи, Эш, прости нас, пожалуйста, – Роуз хочет обнять ее, но останавливается. Ашира производит впечатление человека, который не любит физического контакта.

– Вы не виноваты, – пожимает плечами Эш. Она встречается со мной взглядом, и у меня возникает ощущение, что она хочет поговорить со мной наедине. – В любом случае люди меня никогда особенно не интересовали.

– Мы вели себя как самые настоящие говнюки, – Лео качает головой. – Надо было тебя поддержать. Не знаю, как-то мы все расклеились.

– Ну, вы же готовите концерт, правильно? Хорошая идея, и есть на чем сосредоточиться, пока Най в коме. – Эш заставляет себя улыбнуться. – А у меня свои способы справляться со стрессом. Короче, Джеки была бы очень рада увидеть вас всех и закормить. Если перспектива провести с нами вечер вас не пугает, заходите.

– Зайдем обязательно, – говорю я. – Я скучаю по стряпне Джеки.

– Как ты, держишься? – Роуз пересекает невидимую черту вокруг Эш и берет ее за руку, как обычно, бесстрашно нарушая чужие границы.

– Все путем. – Эш аккуратно высвобождает руку. – Папа сидел с ней всю ночь, только что вернулся, говорит, состояние стабильное, так что… увидимся в больнице, наверное.

Опустив голову, Эш уходит, а мы стоим и смотрим ей вслед. Она спешит туда, где никто не увидит ее слез, двигаясь так быстро, что волосы развеваются у нее за спиной.

– Мне и в голову не пришло проведать родителей Наоми, – говорит Роуз. Раздается звонок на урок. Мы с удивлением замечаем, что школьный двор опустел. – Или спросить у Эш, как у нее дела.

– Нам тоже. – Лео обнимает ее одной рукой за плечи, и она прислоняется головой к его груди. Тогда он быстро целует ее в макушку и отпускает, как будто ничего не произошло. В этом жесте и правда не было ничего такого, но у меня появляется щемящее чувство в груди. А от мысли, что моего роста при всем желании не хватило бы на такой поцелуй, становится еще хуже.

– Привет, ребята! Можно вас на пару слов?

К нам по бетонной площадке бежит мистер Смит.

– Вы сегодня планируете навестить Наоми?

– Да, – говорит Роуз. – А как же. А вы, сэр?

– Нет, сегодня вряд ли получится, но держи меня в курсе, лады?

– Лады, – улыбается Роуз.

– Понимаете, в чем дело: я только что вспомнил, что позвал к нам в гости местный радиоканал. Изначально планировалось, что они возьмут у вас интервью и запишут репетицию, а потом сделают из всего этого ролик и будут крутить в качестве рекламы. Теперь, когда Наоми нашлась, наверное, стоит все перенести. Мне необходимо поговорить с ее родителями.

– Не нужно ничего переносить. – Роуз касается руки мистера Смита, как будто хочет его утешить. – Семья Наоми только за, нам Эш сказала.

– Значит, всё в силе? – говорит он.

– Ну да, – говорю я. Лео молча кивает.

– Хорошо. Тогда бегом на урок, а не то опоздаете. Если будут ругать, валите все на меня.

– Хорошо, сэр, – склонив голову набок, Роуз расплывается в улыбке. – А вы валите все на меня.

– Ах да, Роуз, не забудь заскочить ко мне в кабинет насчет хора, – кричит он, пересекая двор. Сколько бы Роуз с ним ни флиртовала, ему все как с гуся вода.

– Что ты творишь? – спрашивает Лео, когда мы заходим в школу. – И на кой тебе сдался хор?

– Для какого-то конкурса им нужна чертовски привлекательная солистка. – Она заливисто смеется и бросает на него взгляд из-под ресниц. – И потом, мужчины просто не могут устоять перед моим природным обаянием, что ж тут поделаешь?

– Скорее, ты не можешь устоять перед ними, – огрызается Лео и, отшатнувшись от нее, уходит отмечаться.

– Чего это он? – Мы останавливаемся посреди коридора. Роуз удивленно на меня смотрит. Вдалеке хлопают двери классов, шум и гам школьного утра стихают, наступает тишина – верный признак того, что мы опоздали.

Это ты так на него действуешь, хочу сказать я.

– Аарон скоро выйдет на свободу.

– Вот же… – Нахмурившись, она скидывает сумку с плеча, и та с оглушительным грохотом падает на пол. – Аарон мудак, а Лео этого в упор не замечает.

– Вот-вот. – Я пробегаю пальцами по своему бритому затылку. – Но что мы можем ему сказать? Что мы можем сделать? Он ведь Аарона боготворит.

– Не волнуйся. – Роуз нагибается за сумкой. – Мы больше никого не потеряем. Я этого не допущу.

Мы продолжаем идти по коридору, и я улыбаюсь ей, представляя себя мультяшным персонажем с сердечками вместо глаз.

– В чем дело? – спрашивает она, с подозрением на меня поглядывая. – Что такое?

– Ничего.

Роуз – она всегда живет настоящим, ставит под сомнение и проверяет на прочность все вокруг, по любому поводу встает на дыбы. Это-то меня в ней и восхищает.

– Ладно, у меня нет времени ждать, пока ты тут соберешься с мыслями. Пока, дурачье! – Она показывает мне средний палец и ускоряет шаг, а добравшись до конца коридора, оборачивается и кричит что есть мочи:

– Люблю тебя!

– Я знаю, – говорю я. Когда я наконец захожу в класс, рот у меня до ушей.

История сообщений

Роуз 1 мин назад 109 дней подряд

Лео 1 ч назад 43 дня подряд

Касия 6 ч назад 6 дней подряд

Парминдер 3 дня подряд

Лука 4 дня назад

Сэм 5 дней назад

Наоми 27 июля (Наоми офлайн)

7

А пошло все в жопу.

Мне казалось, я что-то почувствую, когда она вернется. Радость, грусть – хоть что-нибудь. И вот мы втроем сидим у ее постели, а слов у нас нет, эмоций… тоже. Мы как будто попали в вакуум.

– Пришли! – увидев нас, Джеки просияла. Хоть какая-то польза от нашего присутствия. – Ей нужно больше общаться со сверстниками. В компании такой старой зануды, как я, кто угодно со скуки спятит. – Она вела себя так, будто Най сидела со скучающим видом в постели, то и дело отпуская саркастические замечания и театрально закатывая глаза. – Все хорошо, доченька, друзья с тобой.

На этих словах она прижала ладонь к моей щеке. Мы слабо улыбнулись друг другу.

– Побудьте тут с ней, а я поеду домой готовить. Как же здорово, что вы согласились зайти, мне теперь хотя бы есть чем заняться. Пока будем ужинать, с ней посидит Макс, а потом мы с ним поменяемся. Я больше не хочу оставлять ее одну, понимаете? Она там совсем одна была, в реке, и… – слова застряли у нее в горле.

– Не беспокойтесь, миссис Демир, – сказал Лео очень серьезным тоном. Он приобнял ее за плечи, как будто желая оградить от любых неприятностей. – Мы отсюда никуда не денемся. Езжайте себе спокойно домой, готовьте, в этом вам нет равных. Только моей маме не говорите, что я так сказал.

Джеки кивнула, чмокнула его в щеку, затем судорожно вздохнула и прильнула губами к единственному кусочку гладкой коричневой кожи, который виднелся на лице ее дочери.

– До скорого, малышка, не болтай подолгу, не то устанешь, – прошептала она.

– Она выглядит получше, – говорит Роуз после ухода Джеки. – Вам так не кажется? Уже не такой… холодной.

И правда, цвет лица у нее посвежел. Если смотреть только на один глаз и окружающий его неизувеченный участок кожи, можно представлять, что она всего-навсего крепко спит. Главное – не отводить взгляда.

– Что делать будем? Может, расскажем ей, как у нас дела? – предлагает Лео, засунув руки глубоко в карманы. – Вроде как нужно с ней разговаривать, так ведь? Странно это все.

Он пересекает палату и прислоняется к двери, будто мечтает провалиться сквозь нее в коридор.

– И что нам такого сказать? – интересуется Роуз. – Что Парминдер как была коровой, так и осталась, а школа по-прежнему сплошной отстой?

Наступившую тишину нарушают только звуки нашего дыхания и урчание аппаратуры.

– Музыка, – говорю я, указывая глазами на телефон Роуз. – Открой-ка «Тьюнифай». У нее все плейлисты в открытом доступе, можно оттуда что-нибудь поставить.

– А это идея! – Роуз открывает приложение, с помощью которого мы все транслируем любимые песни. – Вот бы еще найти хоть один плейлист… она давала им такие дебильные названия.

– Включи «No Apologies»[3], – говорю. – Она эту песню всю весну слушала. Sum 41. Плейлист называется «ПВЖ УБЛДК».

Роуз копается в телефоне, но песня все никак не начинается. Она хмуро всматривается в экран.

– Странно…

– Что странно?

– Откройте у себя «Тьюнифай» и введите название плейлиста. Имя пользователя «НайСэй01».

Я достаю телефон. И действительно, по запросу «ПВЖ УБЛДК» приложение выдает два плейлиста с одинаковыми песнями. Один из них создала Най в июле, а второй появился чуть позже, в августе, у пользователя с другим именем. Я протягиваю телефон Лео. Он растерянно пожимает плечами.

– Кто такая ТемнаяЛуна? – говорит Роуз. – Вы только посмотрите: если набрать в поиске «НайСэй01», всюду выскакивает эта сраная ТемнаяЛуна, она все плейлисты Наоми к себе скопировала. Все до единого. Как это понимать?

Мы таращимся на экран, как будто ожидая прозрения.

– Да никак. – Лео качает головой. – Наоми пропала, а кто-то решил таким способом типа привлечь к себе внимание. Небось, какая-нибудь дурочка из школы. Или дурак. Вокруг одни сволочи, вы что, забыли?

– Найду того, кто это сделал, богом клянусь… – рычит Роуз.

– Просто включи музыку, ладно? – говорит Лео. Маленькую палату заполняет сердитый рев гитар, и слушать его куда приятнее, чем звуки медицинского оборудования или наше тяжелое молчание.

Я с любопытством просматриваю плейлисты ТемнойЛуны. Среди них не только те, что были скопированы у Най, но и плейлисты, составленные из песен нашей группы. Во всем мире от силы человек одиннадцать добавляют наши песни к себе. По ходу, Лео прав: это кто-то из школы, какая-то поклонница группы, явно двинутая.

Когда я поднимаю глаза, Роуз стоит лицом к окну, а Лео сидит на единственном стуле для посетителей, расставив длинные ноги в стороны; оба возятся с телефонами.

Положив мобильник в карман, я заставляю себя поглядеть на Най.

Когда дружба по меньшей мере на пятьдесят процентов состоит из общения в сети, можно и забыть, что за аватаркой скрывается человек из плоти и крови.

На висках у Наоми виднеется щетина – по ходу, ее длинные прямые волосы частично сбрили. Выглядывающие из-под повязки гематомы начали желтеть и расползаться по лбу. На ее лицо больно смотреть. Тяжело видеть девушку, которая проводила с тобой дни напролет, в таком состоянии, в синяках и с проломленным черепом. Но ей, должно быть, в сто раз тяжелей. Понимает ли она, где сейчас находится? Что творится у нее в голове?

Разглядывая незабинтованные участки ее лица, я пытаюсь представить, что же могло произойти между тем днем, когда мы в последний раз виделись, – это было два месяца назад, она как раз смыла макияж, из-под желтого летнего платья виднелись карамельные ножки – и тем днем, когда ее нашли. Я напрягаю все силы своего ума и воображения, но мне так и не удается найти связь между той девушкой, которая смеялась и танцевала босиком на лужайке в парке, и этой, в ушибах и кровоподтеках.

Руки ее аккуратно лежат поверх одеяла вдоль тела. Они тоже разукрашены синяками, но пострадали не так сильно, как голова. Мой взгляд скользит по фиолетово-желтой россыпи пятен, которая тянется от плеча до запястья ее правой руки. Я двигаюсь ближе. Неужели никто больше не заметил, что эти овальные синяки похожи на следы пальцев? Ее как будто хватали за запястье, причем с такой силой, что чуть не переломали все кости.

От одной мысли, что ей могли причинить столько боли, у меня по спине пробегает холод и начинают дрожать руки.

За окном в коридоре стоит лечащий врач Наоми, доктор Белый Халат или как ее там. Она разговаривает с медсестрами, вся такая серьезная и сосредоточенная. Не похоже, чтобы она когда-нибудь упускала из виду важные детали.

Я что хочу сказать: ее же должны были осмотреть, правильно? Настолько очевидную вещь врачи бы уж точно не проглядели. Даже спрашивать об этом не стоит – еще подумают, что я указываю им, как выполнять их работу. С другой стороны, с тех пор как ее нашли, Най все время была в отключке и не могла пожаловаться на боль в запястье. Моя рука тянется к ее ладони, но я себя останавливаю.

Фишка в том, что мы с Най кучу времени проводили вместе, вдвоем то есть.

Когда она исчезла, полицейские захотели покопаться в наших ноутбуках и мобильниках – проверить, нет ли там каких зацепок. Мы дали им понять, что если б знали, где она находится, то давно бы им все выложили, но они сказали, что должны сами провести экспертизу. Ясное дело, никаких зацепок они не нашли.

В полиции решили, что мне должно быть известно о ней все. Ее родные, друзья, даже моя мама – все говорили: если кто и может знать, где находится Наоми, так это Ред. У нас было много общего, мы вечно друг друга смешили, заканчивали друг за друга предложения. Люди думали, что нас связывает нечто большее, чем дружба. Чему тут удивляться, ведь почти все песни группы мы написали вдвоем, и многие из них о любви.

Но Наоми писала не обо мне, а я – не о ней.

Мы никогда не спрашивали друг у друга, о ком сочиняем тексты. Мы безответно влюблены, это было ясно, а в кого – не суть важно. Мы просто дружили, не чувствуя необходимости делиться секретами. У нас и без того было полное взаимопонимание. Я часто рисую себе небольшие сценки, в которых целуюсь то с одной знакомой девушкой, то с другой, но Най никогда не была героиней этих моих фантазий. У нас были особые отношения.

Теперь вот я сижу у ее кровати и хочу взять ее за руку, но все никак не решусь. Раньше меня ничто бы не остановило, никакие любопытствующие взгляды, ведь мы с Най знали, какие у нас отношения, а на других нам было наплевать. Но теперь… чьи руки трогали ее до меня? Кто причинял ей боль? Она кажется мне чужой, и только теперь, когда ее нашли, я понимаю, как же сильно мне ее не хватает.

Крайне осторожно, стараясь не задеть поврежденные места, я беру ее за руку. Кожа у нее теплая, в районе запястья размеренно тикает пульс. Бросив быстрый взгляд на Роуз и Лео – эти двое до сих пор не оторвали головы от телефонов, – я как можно аккуратнее подношу ее руку ко рту и шепчу ей в ладонь:

– Ты возвращайся, Най, ладно? Возвращайся, ты нужна мне.

В этот момент мне на глаза попадается то, чего никто из нас раньше не замечал. С первого взгляда – как полумесяц. Свежая, контуры четкие, пряталась, но все время была тут.

– Твою мать, – говорю я громко. Лео с Роуз поднимают глаза.

– В чем дело? – Роуз подходит ко мне.

– Татуировка, – говорю. – Наоми сделала татуировку.

8

С татуировками вот какое дело. У меня их три, но об этом никто не знает: ни Роуз, ни Лео, ни даже Най. Наверное, однажды тайное станет явным, и тогда не избежать мне выволочки и родительского разочарования, но пока что никто ни о чем не догадывается, и в этом несомненный плюс родителей, которые тебя не замечают.

И хотя несовершеннолетним набивать тату запрещено, меня это не остановило. Первая моя татуировка была сделана в домашних условиях. Проще некуда: покупаешь иголку, чернила, смотришь обучающее видео на «Ютьюбе» и приступаешь. Мне показалось, что идеальным местом для наколки будет свод стопы. Боль была адская, да и качество вышло не ахти.

Получился не символ бесконечности, как было задумано, а какая-то пьяная восьмерка. Не знаю даже, за каким хреном мне это понадобилось, разве что руки занять, ну, и боль оказалась довольно приятной. Мне в тот день и так было невыносимо больно, будто все тело вместе с внутренними органами превратилось в один большой синяк, а в грудную клетку залили свинца. Очень уж хотелось отвлечься.

Вторая тату появилась в тот же день, что и новая стрижка, и так же спонтанно. У меня было некое размытое представление о том, как я хочу выглядеть, но, в то время как моя фигура постепенно приходила с ним в соответствие, «образ» мой оставался прежним. Нужны были перемены в стиле.

И вот как-то утром я просыпаюсь и думаю: моему бедному телу столько всего пришлось пережить, и никто этого даже не заметил, но стоит мне только сделать пирсинг или еще что – все, начинается Третья мировая. Да пошли они в жопу! Разве это правильно или справедливо? Если я и вправе что-то решать в своей жизни, так это то, как я выгляжу.

Когда бритва закончила жужжать, из зеркала на меня смотрел совсем другой человек. Домой идти мне не улыбалось – хотелось еще немного побыть собой, прежде чем меня начнут распекать за то, что я не отвечаю родительским представлениям о примерном подростке из семьи среднего класса. Тут мне и попалась на глаза увешанная эскизами витрина тату-салона. Денег на хорошую татушку у меня хватало – спасибо субботним сменам в супермаркете. Ну, думаю, была не была, все равно взашей вытолкают, потому что мне на вид не больше одиннадцати.

Может, дело было в новой стрижке, может, еще в чем, но меня не выставили, даже паспорт не спросили. Громадный мужик с бородой до пояса приносил каталог за каталогом и ничуть меня не торопил. Одна татуировка мне особенно понравилась: такая рыба-молот из символов, похожих на древние письмена.

– Это знак силы. Воин, защитник, – пояснил он. – Его носит человек, который пойдет на все ради тех, кого любит.

– Хочу ее! – Тут до меня дошло, что есть только одно место, где ее уж точно не запалят, и щеки залились румянцем. – На попе.

Он смерил меня внимательным взглядом, должно быть, пытаясь понять, что же такого в этом рыжеволосом существе с выбритой на три четверти головой есть от воина и защитника. В конце концов он пожал плечами и сказал:

– Там будет больно.

– Ничего, потерплю.

– Ну, кожа твоя.

Он меня не обманул: больно было просто пипец как. Машинка будто сверлила мне кости, кожа горела, нервные окончания выли в ответ на каждый укол. Пытка, казалось, тянулась часами, но в какой-то момент мне удалось раствориться в боли, и она стала наполнять каждый мой вдох и выдох. Наконец он закончил, соскреб меня со стола и подвел к зеркалу. У меня на глазах цвета татуировки – зеленый и голубой – ожили, заиграли, заструились. Тут же по телу разлились тепло и покой. Мне стало хорошо и уютно в собственной шкуре, даже самооценка поднялась. Правду говорят: надо показывать миру свою истинную сущность. Всегда.

Зад потом болел целую вечность – еще бы! – но мне было плевать. Мне нравилась боль, нравилась моя рыба-молот и что никто о ней не знает, потому что это означало, что никто по-настоящему не знает меня, даже самые близкие друзья.

Третья татуировка у меня под мышкой, на уровне сердца. Мне было очень плохо после исчезновения Най, хотелось заглушить эмоциональную боль физической, а жопа к тому времени уже почти прошла – вот и пришлось нанести еще один визит бородатому мужику. Результатом стала волна, разбивающаяся о скалы. Вода, которая движется, меняется, преобразуется, набирает скорость. Я волна, пришло мне тогда в голову, разобьюсь о скалы – море выкует меня обратно.

Помню, захотелось поделиться этой мыслью с Най, крутая вышла бы строчка для песни, но ее рядом не было: она пропадала в том месте, где сделала это.

Эту татуировку.

Из-за нее-то я и психую.

Наоми никакие силы на свете не заставили бы сделать наколку. Да она их терпеть не могла.

Мы с Най часто смотрели передачу «Работа над ошибками: татуировки», и она всегда говорила, что на это шоу попадают только конченые кретины, ведь кому еще взбредет в голову завалиться пьяным в тату-салон и сделать себе татуировку в виде члена? Те, кто делают наколки, твердила она, не задумываются о том, как они будут выглядеть в старости, когда кожа обвиснет и покроется морщинами. И вообще Най считала, что у таких людей одно тщеславие, а индивидуальности никакой.

Короче, та девушка, которая гуляла с нами за день до своего исчезновения, которая танцевала в желтом платье босиком, ни за что в жизни не стала бы делать тату.

– Офигеть… – Роуз садится на колени рядом со мной и вглядывается в необычный синий узор.

– Ну дела, – раздается голос Лео у нас за спиной.

Татуировка выполнена в форме полукруга, размером она, считай, не больше пятидесятипенсовой монетки, а внутри разукрашена четким абстрактным узором. Плавные изгибы, прямые углы, точки и черточки – столько деталей, столько слоев, но где же во всем этом смысл? Впрочем, если долго глядеть, плоские линии становятся выпуклыми фигурами, превращаются в лица, силуэты животных. Но стоит только моргнуть, и все исчезает.

– Настолько детальную проработку на таком маленьком участке мог сделать только крутой мастер, – говорю я. – Смотрите, как все четко и ровно, и никаких подтеков. У друга на хате тебе так не набьют. Это дело рук профессионала. Надо сообщить в полицию.

– С каких пор ты у нас разбираешься в наколках? – говорит Лео. – В жопу копов! Ну скажем мы им, и что от этого изменится?

– Раньше у нее татуировки не было, значит, она сделала ее после того, как убежала из дома. Может, полиция узнает, в каком она была салоне, кто с ней туда заходил, как она расплачивалась… – Я оборачиваюсь к Роуз. – Мы просто обязаны им сообщить, скажи?

Она кивает, а Лео раздраженно качает головой.

– Чего ты так разнервничался? – спрашивает Роуз, и он упирает взгляд в пол.

– Ничего я не разнервничался, просто… мне пришлось несладко, когда она сбежала, если вы помните. Не хочу, чтоб они снова вокруг меня вертелись, особенно сейчас.

Когда ты из такого неблагополучного района, как Лео, полиция всегда во всем подозревает именно тебя. Там живет много хороших людей, взять хотя бы Лео с его мамой, но из-за высокого уровня преступности, торговли наркотиками и кучи враждующих между собой банд район приобрел дурную славу. Стоило полицейским узнать, что Наоми дружит с парнем из этой округи, чей старший брат мотает срок за нападение при отягчающих обстоятельствах, и они набросились на Лео, как свора голодных собак. Его дольше всех допрашивали, ему позже всех вернули телефон с ноутбуком. Он ли посещал данные порносайты? По какой статье сидит его брат? Вопросы все сыпались и сыпались. Да, Лео крепко досталось, и его это очень разозлило. Он потерял последние остатки доверия к полиции.

Разве можно винить его в том, что он хочет держаться от людей в форме подальше?

– Думаю, можно и не впутывать в это дело полицию, – говорю я неуверенным голосом.

– У нас нет другого выхода, – вмешивается Роуз. – Это вообще-то улика.

– Вы не догоняете, – говорит Лео. – Подумаешь, сбежавшая из дома девочка сделала тату! Это им ни о чем не скажет, Роуз.

Роуз переводит взгляд на меня, и я пожимаю плечами: он прав.

– Мы-то с вами знаем, что-то здесь не так. Но копы разбираться не станут, и пальцем не пошевелят. Надо самим узнать, где она ее набила.

– Ну, скажем тогда Джеки с Максом: они знают Най, они знают, что она бы не стала делать татуировку, – говорит Роуз упрямо. Она терпеть не может, когда оказывается неправа.

На этом мы втроем и сходимся.

– Мне бы воздухом подышать, – говорит Лео. – У меня от этого места…

Опустив голову и засунув руки в карманы, он уходит.

– Как мы могли ее проглядеть? – Джеки держит в руках ладонь дочери, рассматривая тату на запястье. Макс – между бровей глубокая складка – стоит чуть позади. Эш расположилась у окна и наблюдает за происходящим с непроницаемым выражением лица. Солнце подсвечивает красные прядки в ее черных волосах. Интересно, что происходит у нее в голове? – Сразу видно, татуировку сделали недавно. Кожа под ней выпуклая и все еще немного розовая. Неужели вы ее не заметили? – обращается она к докторше.

– Наоми доставили к нам в критическом состоянии, и нужно было принять ряд срочных мер, – говорит доктор… Паттерсон, если верить бейджику. – Этим мы и занимались. Кроме того, откуда нам знать, какие татуировки должны быть у нее на теле, а каких там быть не должно? В анамнезе она упомянута…

Пока она листает папку, Джеки поворачивается к Наоми.

– Я боялась ее трогать, – говорит она. – Боялась ей навредить, даже за руку не брала. Если бы не ты, Ред, мы бы так и не узнали.

Странно слышать от нее такое. Джеки вообще в последнее время сама не своя, а тут еще на теле у ее дочери обнаруживают какую-то загадочную отметину.

– Макс, как ты думаешь, нужно оповестить полицию? Наоми же ненавидела татуировки, говорила, что это пошлость. Наша девочка не стала бы…

– Ну не знаю… – Макс поглаживает ей спину. – Может, мы не так уж хорошо ее знаем. Дети вечно выкидывают что-нибудь неожиданное. Я позвоню им, родная, я им расскажу.

– Это все неспроста, – говорит Джеки вполголоса, и Эш немного меняется в лице. Она тоже так думает.

И все же Макс прав. Мои родители вон ничего обо мне не знают, ничего по-настоящему важного. А вдруг Най все достало, и она решила: ну его на хер? Вдруг она надралась, обкурилась и сделала тату? Вдруг она так себя возненавидела, что ей захотелось броситься с моста? Или, может, она просто упала.

Вот только…

– А что насчет синяков? – спрашиваю я. – Тех, что у нее на запястье.

– Вероятно, ушибы она получила в реке, – отвечает доктор Паттерсон, взглянув на дверь. Ей, по ходу, не терпится поскорее смыться. – Ее изрядно побило, она ударилась головой…

– Да нет же, – я осторожно поднимаю руку Наоми, – вот здесь. Эти синяки похожи на следы от пальцев. Ее руку как будто сжимали, притом с большой силой.

Джеки ахает и зажимает рот руками.

– Постарайтесь не расстраивать попусту родственников больной, – говорит докторша, изучая руку Наоми. – Невозможно определить, что стало причиной ушибов. У Наоми все тело в синяках. – Она выпрямляется и снова берет ситуацию под контроль. – Наоми находится в тяжелом состоянии, и мы всё еще не знаем, какие последствия будут иметь ее травмы. Нам нужно время, а ей – тишина и покой. Вам всем лучше поехать домой. Приходите завтра. Возможно, к завтрашнему дню у нас появятся новые сведения.

Я ловлю на себе взгляд Эш. Ее темные глаза гневно сверкают, и я прекрасно понимаю, что она сейчас чувствует. Люди, которые не знают Най, готовы думать о ней только плохое. Для них она никто, потасканная девица, которая так и напрашивалась на неприятности. Они не знают милую, смешную, талантливую Наоми, которую знаем мы, они отказываются видеть ее такой.

– Я хочу остаться с ней, – говорит Джеки тихим голосом, в котором читается предостережение.

– Хотите – оставайтесь, никто вам не запрещает, – говорит доктор Паттерсон. – Но ей ввели большую дозу седативных препаратов. Она даже не знает, что вы здесь. Вам нужен перерыв. Возвращайтесь отдохнувшими.

– Отдохнувшими? – изумленно усмехается Роуз.

– Нам лучше уйти. – Макс обнимает Джеки за плечи. – Пойдемте, ребята, у нас еще ужин впереди.

Снаружи нас ждет Лео.

– Ну? – говорит он. – Что сказала врачиха?

– Она думает, татуировка не имеет никакого отношения к тому, что произошло, – говорит Роуз. – Все они видят в Най трудного подростка с больной психикой, для которого сбежать из дома, набить татуху и прыгнуть с моста – в порядке вещей. Если бы они удосужились посмотреть фактам в глаза, стало бы ясно, что не все так просто. Но их не переубедить.

– Они ошибаются, – бормочу я себе под нос. – Как же они ошибаются.

9

Мы ехали домой к Наоми с чувством, будто возвращаемся после долгой отлучки в родные края. И хотя мы знали, что самой Наоми там не будет, все равно на душе стало легче, ведь у нее дома каждому из нас было куда уютнее, чем в кругу собственной семьи. Джеки с Максом всегда радовались нашему приходу, кормили нас, разрешали торчать у них сколько угодно и даже оставаться с ночевкой. Дом их был безопасным, как крепость, но за его пределами у Най была несладкая жизнь. В школе ее травили, и пока не появилась группа, у нее не было другого способа отделаться от обидчиков, кроме как на время исчезнуть. Джеки с Максом пытались помочь, школа тоже принимала какие-то меры, но от этих уродов так легко не отделаешься. Бывали дни, говорила Най, когда сама мысль о школе была для нее невыносима, и тогда она убегала из дома, просто чтоб набраться сил, а спустя недельку-другую возвращалась. На вопрос о том, почему она не перешла в другую школу, Най ответила, что тогда победа осталась бы за теми, кто над ней издевался.

– Да, они вселяли в меня ужас, но я не дала бы себя сломить. – Она улыбнулась мне и продолжила: – А теперь вот вся школа у моих ног!

Мама Най готовит вкуснее всех наших мам, хотя дома у Лео, если хочешь дожить до семнадцати, об этом лучше не упоминать. Эш, Най и Джеки всегда готовили втроем – такая у них была традиция. Это трудно объяснить, но в их крохотной кухоньке всегда царила любовь. Воздух клубился звуками, запахами, вкусами и любовью. Джеки часто рассказывала нам историю своей жизни, каждый раз немного по-новому, но всегда интересно. Макс родом из Турции. Когда они встретились, он год как был вдовцом, работал в швейном ателье в Сохо и на пару с родственницей заботился о маленькой дочери, Ашире. Они познакомились в автобусе. Джеки была вся такая высокая – выше, чем он, – светленькая, громкая и неугомонная. Целую неделю они каждый день вместе сидели в автобусе, и Джеки без умолку болтала, а Макс слушал, улыбался и смеялся, а в пятницу пригласил ее на свидание. Спустя три месяца они поженились.

– Видите ли, не было совершенно никакого смысла ждать, – повторяла Джеки из раза в раз. – Мы знали, что созданы друг для друга.

После этих историй меня всегда мучил один и тот же вопрос: «Почему я не помню, как мои родители с нежностью в голосе рассказывали о своей первой встрече?» Как-то раз осенило: да потому что не рассказывали. Откуда в нашем респектабельном, традиционном, холодном и безрадостном доме взяться любви? У Демиров она никогда не иссякает, как вода в трубах, а у нас ее и под микроскопом не разглядишь, и верят в нее разве что шестилетние дети.

Раньше мы часто проводили вечера у Демиров за кухонным столом. Роуз и Лео трепались о всякой ерунде, а Наоми помогала маме. Мне нравилось наблюдать, как Най и Джеки встречаются взглядами, когда разговаривают или передают друг другу тарелки: в их глазах читались забота и взаимопонимание. Смотреть на них было все равно что прижиматься носом к витрине кондитерской, где красуются недосягаемые лакомства. Как же мне в такие моменты недоставало маминых объятий! Знаю, в моем возрасте стыдно мечтать о всяких телячьих нежностях, но я ж никому и не рассказываю.

В общем, мне хотелось снова попасть в их тесную, наполненную любовью кухню. И ровно до той поры, пока мы не очутились у крыльца, мне казалось, что все будет нормально. Дом у них современный, с обеих сторон стенами приросший к двум другим таким же домам. Он принадлежит местному совету и находится на полпути между моим домом и микрорайоном муниципальной застройки, где живет Лео. Ухоженный, вполне себе приличный домик – конечно, куда скромнее, чем гламурный особняк родителей Роуз или наш дом «с открытки», делящий стенку со своим близнецом. И вот, когда мы остановились у крыльца ее дома, оказавшись под темными окнами ее комнаты, до меня наконец дошло: та сломанная, искалеченная девушка, которая находится сейчас в больнице, и моя подруга Наоми – один и тот же человек, и от этого никуда не убежишь.

Мы выходим из машины; никто не произносит ни слова.

Джеки с Максом идут впереди. Он обнимает ее, она положила голову ему на плечо и вцепилась руками ему в рубашку. Следом за ними бредет Эш. Меня охватывает непреодолимое желание схватиться за кого-нибудь, кто меня любит, и не отпускать. Я протягиваю руку Роуз, но, ничего не замечая, она продолжает идти вперед. Один за другим я сжимаю пальцы в кулак.

– Не знаю, выдержу ли я все это. – Лео первым озвучивает мысль, которая крутится у каждого из нас в голове. – Мне уже не по себе.

– Нельзя их подводить, – говорю я. – Они нас пригласили, они хотят побыть с нами. Мы нужны им.

– Я тебя понимаю, – мягко говорит Роуз, обращаясь к Лео. – Но мы и правда не можем их подвести. Пойдем, ради Най.

Роуз кладет руку ему на предплечье, и Лео придвигается к ней поближе, как будто их тянет друг к другу невидимая сила. Сердце у меня проваливается куда-то в желудок.

Мы открываем входную дверь. Внутри, на нижних ступеньках лестницы сидит Ашира, поникшая и ссутулившаяся. Так вот что значит выражение «придавило горе».

– Ты как, успокоилась? – спрашиваю я, когда Роуз и Лео проходят в кухню, откуда доносится запах турецких специй.

– Нет, – говорит она, глядя мне в глаза. – Я в бешенстве. А ты?

– Я тоже. – Кивком головы я указываю в сторону кухни: не хочу, чтоб кто-то услышал наш разговор. – Я начинаю думать, что Най втянули в какую-то серьезную историю. Она попала в беду, сама того не осознавая.

Эш встает, и ее губы оказываются всего в нескольких миллиметрах от моего уха.

– Я тоже так думаю, – шепчет она, а затем резко разворачивается и уходит.

– Господи, деточки, ну и денек выдался! – восклицает Джеки, как только мы переступаем порог тесной квадратной кухоньки, увешанной шкафчиками из темной сосны. Она прижимает к себе каждого из нас, и мы по очереди вдыхаем сладкий аромат ее духов. Я обхватываю ее руками так крепко, как только могу, и целую в соленую от слез щеку. Давно меня никто не обнимал. Звучит глупо, но иногда каждому нужно, чтоб его вот так вот обняли, стиснули лицо ладонями и поцеловали в лоб.

– Как же хорошо, что вы пришли! Мне иногда так вас не хватает. Никто не шумит, не болтает, не включает музыку на полную громкость. – Со слабой улыбкой, которая стоит ей неимоверных усилий, Джеки рассаживает нас за маленьким круглым столом, разливает по бокалам кока-колу и накладывает в тарелки домашнюю еду: шиш-кебаб, курицу, теплые питы, пахучий рис. Любимые блюда пробуждают аппетит, а вместе с ним воспоминания, светлые и приятные. Пока мы едим, Джеки ходит вокруг стола, касаясь ладонями наших щек и поглаживая нас по плечам. Макс почти не участвует в общей беседе. Грустно улыбаясь, он переводит взгляд от одного лица к другому, а в глазах у него стоят слезы. Эш молча сидит за столом перед тарелкой с нетронутой едой. Ее голова опущена, а волосы цвета ночного неба занавесом заслоняют лицо. Можно подумать, того разговора в прихожей и вовсе не было. Мне не терпится возобновить наше обсуждение, но у нее такой неприступный вид, что как-то не хочется проявлять инициативу.

Тарелки пустеют, темы для разговора заканчиваются. Наконец за столом воцаряется тишина, и все, что мы недосказали, с тех пор как вышли из больницы, повисает большой серой тучей у нас над головами.

Смущенно откашлявшись, Лео отодвигает свой стул, но тут Джеки прерывает молчание:

– Насчет того, что сказал Макс… что мы не так уж хорошо ее знаем… Мне казалось, я знаю о ней все, каждую мелочь, но за несколько недель до исчезновения она и правда очень изменилась: перестала ярко краситься, носить парики. Она стала выглядеть… как все. А какой она стала радостной, какой ласковой! Но вы ее, наверное, знаете лучше, чем я. Почему, по-вашему, она сбежала из дома? Неужели ей было настолько плохо, что она… она…

Я закрываю глаза в поисках ответа, который бы ее утешил.

– Если бы мы что-нибудь об этом знали, мы бы вам рассказали, – говорит Роуз, прежде чем я успеваю собраться с мыслями. – Если Най что и планировала, то об этом не знал никто, даже Ред.

Я встречаюсь с Джеки взглядом.

– Най терпеть не могла татуировки, – говорю. – Ей нравилась учеба, нравилось играть в группе. Она сбежала не потому, что якобы была в депрессии. Тут в другом дело. С ней что-то случилось, но что – не знаю. Вот очнется, и сама нам расскажет.

– Вот только… – говорит Эш резко, – вот только неизвестно, очнется ли она вообще, а если даже очнется, не факт, что у нее будет нормально работать голова. Может быть, мы вообще никогда не узнаем, что с ней произошло.

– Надо надеяться на лучшее, Эш, – говорит Джеки. – Надо мыслить позитивно, моя хорошая, и…

– Ну да, только силой мысли пробитую голову не вылечишь! – чуть ли не кричит Эш, вставая из-за стола так порывисто, что стул опрокидывается и с грохотом падает на кафельный пол. В следующий момент она скрывается за дверью, и с лестницы доносится быстрый перестук шагов.

Макс берет Джеки за руку и прикладывает ее ладонь к своей щеке. Она отворачивается от нас, а мы продолжаем сидеть за столом, как зрители варьете. Невольные свидетели чужого горя.

– Ну, нам пора, – говорит Лео. – Мне домой надо. Семейные дела.

– Но завтра после уроков мы сразу же зайдем в больницу, – говорю я.

– Ага, вот только освободимся, – добавляет Роуз, не глядя в мою сторону.

– И концерт состоится, как планировалось, – продолжаю я. – Столько народу придет! Многие захотели поддержать Наоми и всю вашу семью.

– Спасибо, Ред, – улыбается Джеки. – Ребята, можно вас кое о чем попросить?

– Конечно, – говорю.

– Зайдите к ней в комнату, выберите какие-нибудь фотографии, плакаты, которые ей особенно нравятся. Знаю, сейчас она не понимает, что происходит вокруг. По крайней мере, так утверждает врач. В любом случае я хочу, чтобы она проснулась среди привычных вещей, – так она будет знать, что находится в безопасности. Выудите оттуда пару вещиц, а завтра украсим ими палату, хорошо?

– Да без проблем, – говорит Лео, хотя, по правде говоря, мы предпочли бы сквозь землю провалиться, чем идти выбирать плакаты, которые нашей подруге-коматознице все равно не увидеть.

В комнате Наоми всегда был порядок. Маленькая такая комнатка, места едва хватает для узкой кровати и шкафа с одеждой, по стенам расклеены анимешные плакаты, а на крючках, которые Макс прибил над кроватью, висят разноцветные парики. На прикроватной тумбочке просто до фига косметики – мне столько еще нигде не приходилось видеть, а цвета такие яркие и так сильно напоминают о ней, что кажется, будто и сама она где-то тут, среди груды кисточек, коробочек и накладных ресниц, и если б нам только дали инструкцию, мы бы смогли ее собрать.

Мы садимся на кровать, Роуз посередине, касаясь меня бедром.

Она расстегивает рюкзак, выуживает оттуда бутылку вина, откручивает крышку и надолго припадает губами к горлышку.

– Откуда бухло? – спрашиваю я.

– У меня связи, – ухмыляется она, передавая мне бутылку. Я протягиваю ее Лео.

– Блин, Ред, ну не будь ты такой жопой! – говорит она гневно. Такая уж она есть, Роуз. Настоящие чувства прячет за лезвиями и шипами, несносная, неуязвимая в своей пуленепробиваемой броне.

– Не люблю я выпивку, – говорю я, глядя ей в глаза. – Она превращает людей в дерьмо.

– Ах, бедняжка Ред, я и забыла про твою алкоголичку мамашу. – Она выхватывает бутылку из рук Лео, прежде чем он успевает отпить. – От одного глотка ничего не будет. Давай, за Наоми.

– Роуз, – Лео забирает бутылку обратно. – Мы понимаем, что ты расстроена, но не веди себя как стерва, ладно? Ред не пьет. Закрыли тему.

Он делает несколько громадных глотков, и я догадываюсь почему: чтобы Роуз меньше досталось. Я руководствуюсь теми же побуждениями, когда выливаю полбутылки маминой водки в раковину, а остатки разбавляю водой. Таким вот глупым способом Лео пытается ее защитить.

Он практически осушает бутылку у нас на глазах. Мне начинает казаться, что Роуз вот-вот взорвется, но вскоре ярость и грусть стираются с ее лица, и без них она выглядит по-другому: почти уродливо, почти прекрасно – одно заглядение. Я смотрю и смотрю на нее, до рези в глазах.

– Ладно, за работу. Чем быстрее начнем, тем быстрее закончим. – Роуз вытирает губы тыльной стороной ладони. – Эти анимешные постеры берем?

Я киваю головой, и она принимается снимать развешенные над кроватью плакаты. Я окидываю взглядом комнату.

– И леговскую фигурку Линка из «Легенд Зельды», ее на заказ делали.

– Ага. – Лео берет фигурку с полки, вертит в руках, сует в карман. Мы часто посмеивались над причудами Най, но ее это совершенно не обескураживало.

– О, док-станция, – говорю я, протягивая руку к зарядке с динамиками. – А где же ее телефон? Она туда все свои любимые песни закачала, можно настроить его так, чтобы проигрывал музыку весь день.

– Вы что, забыли? Телефон так и не нашелся. – В дверях появляется Эш. Мы тут же прекращаем трогать вещи ее сестры, чувствуя себя грабителями, которых застали на месте преступления. – И мы его искали, и полиция. Он вырублен. Его не включали с той самой ночи, когда она пропала. Неизвестно, куда он подевался.

– Ах да, из головы вылетело, – говорю я. Точно-точно! Мы еще тогда подумали: как это Най могла уйти из дома без мобильного? Она скорее ушла бы без правой руки.

– Тут где-то валяется старый айпод «Нано». Эта док-станция подходит и для него. Поищи в тумбочке у кровати.

Встав на колени, я выдвигаю ящик. И даже зная, что полиция обшарила всю комнату, я все равно чувствую, что поступаю неправильно. Неуважительно. Я вот, например, скорее умру, чем позволю кому-либо, даже близким друзьям, рыться в моих вещах. С таким же успехом они могли бы устроить мне трепанацию черепа и узнать все, что творится у меня в голове. Что бы они обо мне подумали, если бы им стали известны мои тайные мысли и желания? Наверняка ничего хорошего.

– Вот, держи. – Я протягиваю Лео тонкий черный айпод. Логотип «Эппл» переправлен несмываемым маркером на череп. И тут среди вороха листков – должно быть, текстов песен – я замечаю записную книжку. Взяв ее в руки, листаю, вожу пальцем по знакомым загогулинам. Здесь все, что она написала с тех пор, как появилась группа. С табулатурами.

– Ты это видела? – говорю я, показывая записную книжку Ашире. – Тут песни.

Она мотает головой.

– Хочешь – оставь себе. Может, у тебя получится что-нибудь там дописать. Очнется – обрадуется, если у нее, конечно, мозги в кал не превратились.

– А тут куча всего, – говорит Лео, рассматривая банку с медиаторами всех цветов радуги. Наоми их коллекционировала. После каждого выступления группы она ходила по залу и собирала листки с табулатурой, медиаторы, пластиковые бутылки. Она не планировала подписывать их для фанатов или выставлять на «Ибэй»: вне концертной площадки они тут же становились самым обыкновенным мусором.

– Вот в чем заключается жизнь, – пояснила она однажды в ответ на мои недоуменные расспросы. – В тех вещах, которые остаются позади.

– Най, это бессмыслица какая-то.

– Зато красивая строчка для песни, – улыбнулась она. Вот и теперь ее лицо всплывает у меня в памяти: глаза искрятся, полные смеха, даже в серьезные моменты. А как она сияла, когда на нее находило вдохновение! Словно идеи светлячками порхали вокруг ее головы.

В тот день, сидя на этой самой кровати с акустической гитарой, мы написали одну из лучших наших песен.

Наоми была единственным человеком из всех, кого я знаю, кто до сих пор писал от руки. Она вечно что-то строчила, карябала на любом попавшемся под руку клочке бумаги и складывала эти записочки в специальную коробку, «на потом».

– Подруга, ты чего такая аналоговая? – не раз приходилось удивляться мне.

– А того, что лист бумаги еще никто не взламывал, – говорила она. – Поэтому все самые темные тайны я храню либо здесь, – постукивая себя по лбу, – либо в форме старого доброго манускрипта.

Теперь я понимаю, что она имела в виду. Маленькие фрагменты Наоми разбросаны по всей комнате, отрывки и обрывки той девушки, которой она была, отпечатки пальцев и ДНК на листочках, исписанных ее круглым старательным почерком.

Эта девушка не могла пропасть насовсем. Нет, она просто оказалась заперта в своей собственной поврежденной, изувеченной голове.

10

Роуз и Лео ждут меня на улице, но я иду прямиком в ванную, нагибаюсь над раковиной, набираю в ладони холодной воды и выплескиваю на бритый затылок и виски. Когда я выпрямляюсь, струйки стекают между лопаток.

Выйдя из ванной, я замечаю Аширу, которая сидит у себя в комнате перед открытым ноутбуком и забором из трех мониторов. Она с техникой на «ты». Эш из тех людей, которые прогают в любую свободную минуту, просто по приколу. С такими, как она, шутки плохи. Вот моя возможность побеседовать с ней, узнать, что она думает по поводу Най, но как завести разговор с самой замкнутой девушкой на свете?

Я не нахожу ничего лучше, как подойти и спросить:

– Что делаешь?

Она подскакивает как ошпаренная и тихо матерится. Плохая тактика.

– Твою мать! Ред!

– Извини, просто мне стало интересно, чем ты тут занимаешься.

– Заходи и закрой дверь, – говорит она раздраженно. Я повинуюсь, а что мне остается делать? Она кивком указывает на центральный монитор. – Это записи с дорожных камер видеонаблюдения в Вестминстере, – говорит она, поворачивая ко мне ноутбук.

– С «Ютьюба», что ли? – спрашиваю я. Эш довольно-таки странная особа. Кто знает, может, она вместо сериалов смотрит записи с установленных на дорогах камер.

– Тут все с той ночи, когда она попала в реку, и до того момента на следующее утро, когда ее подобрал буксир. Все видеозаписи сливают в облако, хотя нормальные люди давно уже так не делают.

– Что, прости? – я подхожу ближе и через ее плечо заглядываю в монитор.

– Смотри: в полиции считают, что она сбежала, во что-то ввязалась и бросилась с моста, правильно? – Эш думает, что пояснений требуют показания видеокамер, а не ее собственные весьма преступные действия. – В таком случае место, откуда она прыгнула, должно находиться недалеко от места, где ее нашли, ведь если бы ее долго несло течением, она бы просто-напросто утонула. Временной интервал между прыжком и появлением буксира тоже не может быть слишком длинным, иначе она умерла бы от переохлаждения. Вот я и подумала: почему бы не поискать ее на записях камер видеонаблюдения? Вряд ли полиция догадалась их проверить.

– Эш… – во мне борются страх и любопытство, – ты крякнула базу данных округа Вестминстер?

– Только хранилище записей с камер видеонаблюдения, – ухмыляется она. – И то частично. Впрочем, если хочешь снизить стоимость аренды вашего дома, самое время об этом упомянуть.

– Это наш дом, мы его не снимаем.

– Мажоры, – рассеянно дразнится она.

– Ни фига себе, – говорю я, наблюдая за тем, как она бегает пальцами по клавиатуре.

– Ага. – Она возвращается к видеозаписям, переводя взгляд с одного монитора на другой. Она выглядит не то чтобы радостнее, а… раскованнее, что ли, расслабленнее, чем обычно. Мне еще не доводилось видеть ее такой. – Я в этом шарю. Загвоздка в том, – продолжает она, – что я просмотрела шесть часов видеосъемки вплоть до того момента, когда ее нашли, – и не один раз, – но Наоми нигде не видно. Она не появлялась в том радиусе, с которого можно прыгнуть с моста и не утонуть. А это значит…

– Что их теория неверна. – Я сажусь на краешек ее кровати.

– Именно. – Ее пытливые глаза изучают мое лицо. – Я могу тебе доверять?

– Да, – говорю. – Думаю, да.

– Я проверила и записи с камер, зафиксировавших ее перед самым исчезновением. В три часа ночи она шла по направлению к станции метро «Воксхолл», затем скрылась под железнодорожным мостом. Больше Наоми никто не видел, пока два месяца спустя ее не выловили из Темзы.

– Жуть, – говорю я. – Но мы все это и так знали.

– Тут может быть только одно логическое объяснение: под мостом она села в машину, – говорит Эш.

– Но копы проверили все машины, заезжавшие в тоннель с обоих концов, – напоминаю я. – Между тремя часами ночи и утренним часом пик их было всего десять, и одна из них была полицейской. Всех водителей допросили и отмели.

– Тут какая-то ошибка. – Эш бросает взгляд на застывшее изображение сестры на одном из мониторов. На Наоми летнее платье и кроссовки. Она спокойно заходит в темный тоннель под мостом. С ней никого нет. – Иначе и быть не может. Один из водителей солгал.

– А вдруг она воспользовалась подходным тоннелем? Если помнишь, одна из дверей была вскрыта. Или вышла с той стороны, где ее не могли захватить камеры, или все время держалась в тени? Да найдется миллион причин, почему она не засветилась больше ни на одной камере. Эш, это же все-таки полиция. Да, там одни придурки и все такое, но мне кажется, они умеют вести расследование.

– Ах, тебе кажется? – Эш поворачивается ко мне. – Но почему-то татуировку они не заметили. И что синяки похожи на отпечатки пальцев.

– Это всего лишь предположение, – говорю я. – Скорее всего, я ошибаюсь.

– А если нет? – Эш наклоняется ко мне, и я чувствую ее пряное, сладкое дыхание. – Что, если нет, Ред? Что, если мы с тобой правы, а нас никто не слушает?

– Но что мы можем сделать? Мы еще даже школу не окончили.

– Мы много чего можем сделать. Мне нужна была отправная точка, и благодаря тебе она у меня есть. Татуировка! Это большая зацепка, надо только узнать, кто и когда ее набил. Фотка есть?

– Не-а, – говорю я, чувствуя себя полнейшим тормозом. – Как-то не до этого было.

– Вот дерьмо! – Эш бьет рукой по столу, и я вскакиваю с места.

– Я могу завтра сфотографировать. Мы к ней после уроков пойдем.

– Столько времени уйдет впустую. Я отправлюсь туда прямо сейчас. – Эш не на шутку рассердилась из-за того, что мне не пришло в голову сфотографировать татуировку.

– Тебя не пустят. Докторша сказала, до завтра никаких посетителей.

– Ничего, как-нибудь проберусь, – говорит она. – Это я умею.

– У тебя будут неприятности. Хакерство, вообще-то, серьезное преступление…

– Можешь мне не рассказывать, – говорит она, натягивая толстовку с капюшоном. – Я не хакер. Хакерство – это кража, обман или мошенничество, а я просто проверила, можно ли получить доступ к определенной информации, и оказалось, что можно. Вот и все.

– Если с тобой что-нибудь случится, Джеки с Максом с ума сойдут от горя.

– Я в курсе, – говорит она резко. – Я все прекрасно понимаю, но мне нужно узнать, что случилось с моей сестрой, а то вдруг…

– Что – вдруг? – спрашиваю я.

– Вдруг она умрет, а преступник так и будет разгуливать на свободе?

Ашира, Ред

АШИРА

Ред, никому ни слова. Я это серьезно

РЕД

Само собой! Но Эш, неужели оно того стоит? Попадешься – будет совсем не круто. Подумай о родителях…

АШИРА

Мне нужно узнать, что произошло. Я больше ничем не смогу ей помочь. Я должна докопаться до истины.

РЕД

ОК. Постараюсь помочь чем смогу.

АШИРА

И не проболтаешься?

РЕД

Мы это уже обсуждали.

АШИРА

Хорошо. Я тебе доверюсь. Подложишь свинью – я за пять минут взломаю все твои учетные записи, и будет тебе пипец.

РЕД

Понятно, хотя можно было без угроз!

АШИРА

Я сама с тобой свяжусь. Жди. Переписываемся только на этом форуме, он с шифрованием.

РЕД

Так точно. Конец связи.

11

– Ну наконец-то, – говорит Роуз, когда я выхожу из дома Най. – Ты чего так долго?

– Эш хотела поболтать, – говорю я, потирая затылок. Непривычно иметь от них секреты, но и обсуждать Аширу как-то не хочется.

– И как она? – интересуется Лео. Я пожимаю плечами. К счастью, больше они ничего не спрашивают.

Мы бредем к набережной. Сентябрьское солнце, танцующее на воде вспышками и россыпью блесток, пригревает даже вечером. Улыбаясь, я окидываю взглядом распростершийся по обеим сторонам реки город с его небоскребами и бизнес-центрами, которым, кажется, уже под тысячу лет. Обожаю Лондон. Сколько в нем жизни, сколько возможностей, сколько идей – как тут не повеселеть? Отодвинув разговор с Эш на задворки сознания, я подбегаю к металлическому парапету и перевешиваюсь через край. Ноги отрываются от земли и болтаются в воздухе, подо мной расстилается грязноватая отмель, в лицо бьет свежий ветер, долетевший до здешних мест с моря. Пара секунд – и рядом со мной Роуз, а вот и Лео усаживается на парапет. Мы молча разглядываем город, в котором живем. Мне особенно не доводилось путешествовать, но я и так знаю, что лучше Лондона места не найти. Здесь я чувствую себя неуязвимым воином многомиллионной армии.

В комнате Эш ее догадки и теории казались такими реальными, но теперь я с друзьями, светит солнышко… Эш довольно напористая… Что, если у нас просто разыгралось воображение? Куда как проще положиться на взрослых, довериться им – в конце-то концов, разве не для этого они существуют?

Вот только взрослым подавай объяснения, компактные ответы, аккуратно вмещающиеся в коробочку, на которую можно налепить ярлычок. Ситуацию с Най аккуратной никак не назовешь, разумного объяснения ей нет, подходящего ярлыка – тоже, но они, взрослые, не хотят этого признавать. Боятся, видимо.

– Не хочется пока домой, – говорю я.

– А зачем нам расходиться? – говорит Роуз. – У меня дома ничего хорошего, сплошное уныние. Приду – так папа с мачехой обязательно захотят что-нибудь поделать втроем. Типа фильм посмотреть или поиграть в сраный «Скрэббл». Можно подумать, если я буду проводить с ней больше времени, меня перестанет воротить от того, что она мне в старшие сестры годится.

Без дальнейших обсуждений мы отлепляемся от парапета и берем курс на магазин в конце улицы.

– Мама, вот сто пудов, опять будет психовать из-за Аарона, – говорит Лео. – Как только переступлю порог, сразу начнутся нотации, а они у меня уже вот здесь, – обхватывает горло рукой.

– Ну, дело в том, что… – Я переглядываюсь с Роуз, которая вопросительно вскидывает брови. Она, должно быть, гадает, что же я сейчас такого выпалю, но, честно говоря, этого не знаю даже я. Все равно я продолжаю: – Чувак, я понимаю, почему твоя мама волнуется. С Аароном ты вечно во что-то влипал, а без него у тебя все идет гладко. Вот и…

– Слушай, Ред, отвали, а? – говорит Лео. Не рассерженно, но и без церемоний. – Я ж не маленький мальчик, я живу своим умом. Аарон вам не Аль Капоне какой-нибудь, он мой брат, понятно? Успокойтесь уже вы все. Пойду за вторым раундом.

– Забей, – говорит Роуз, пока мы ждем его у «Спара»[4]. – Оно того не стоит.

– Ты хочешь, чтоб он стал таким, как раньше? – говорю я. – Аарон пырнул чувака ножом, тот в больницу угодил. Вдруг он и Лео втянет во что-то подобное?

– Лео правильно сказал: он уже не маленький. К тому же это было год назад, а теперь он другой. Надо ему доверять.

– Най мы тоже доверяли, – говорю я тихо.

– Най и Лео – разные люди. У Лео была тяжелая жизнь. Я, конечно, строю из себя несчастную богатенькую девочку, но, сколько бы я ни жаловалась на папашу-кретина, все мы знаем, что живется мне не так уж и плохо. У тебя тоже дома комфортные условия и всегда имеется еда в холодильнике, хоть мама твоя и классическая, прямо-таки хрестоматийная, алкоголичка. Но Лео… у Лео всего этого никогда не было. Он прекрасно понимает, что его ждет, и, когда придет время, сам решит, как ему поступить. Пойми, не нам с тобой – сытым, ухоженным, с оплаченными счетами – ему указывать.

Я рыскаю глазами по ее лицу, будто вижу ее впервые, хотя каждый изгиб, каждую ложбинку давно знаю наизусть.

Она не перестает меня удивлять. Стоит только принять ее за пустышку, как она произносит что-нибудь глубокое и серьезное, стоит только поверить в ее бессердечность, и она проявляет невероятную доброту. Но больше всего в ней храбрости: мало найдется людей на свете храбрее, чем Роуз.

– С тобой тоже случалось плохое, – говорю я вполголоса. – Ты, как никто другой, умеешь быть сильной.

Она отворачивается и некоторое время молчит.

– Ну да, но теперь все нормально, так что…

– А моя жизнь… – я пытаюсь найти правильные слова, – тоже далеко не идеальна.

– Все поправимо. – Она продолжает смотреть куда-то в сторону. – Кстати, что ты думаешь о Мазе Харрисоне? Он милый, скажи?

– Это который старший брат Тины Харрисон? – спрашиваю я. – Да ему лет двадцать пять.

– И? – Она смотрит на меня, как бы говоря:

«И что с того?»

– Сама только что возмущалась из-за разницы в возрасте у отца с мачехой, лицемерка, – напоминаю я ей.

– Так это совсем другое. Короче, я ему нравлюсь.

– Откуда ты знаешь?

– Он мне в «Фейсбуке» написал.

– В «Фейсбуке»! Им разве кто-то еще пользуется? Да твой Маз просто старпер.

– Ага, – хихикает Роуз. – Я туда не заходила лет так с тринадцати. Там тухло.

– Вот видишь, он придурок.

– Но он такой симпатичный, – говорит Роуз. – Так ли важна будет разница в возрасте, если окажется, что мы родственные души?

– Фу, гадость какая, – говорю я.

Лео выходит из магазина и проходит мимо, бряцая бутылками в пластиковом пакете.

– Ну пошли, – говорит он, и мы идем за ним следом, выкидывая, я надеюсь, Маза Харрисона из головы.

Лео с Роуз по очереди прикладываются к бутылке с водкой. Река меняет цвет у нас на глазах: сереет, розовеет и, наконец, когда зубастые контуры города проглатывают солнце целиком, становится сиреневой.

Каждый погружен в свои мысли. Лео пьет без удовольствия, упорно и последовательно, будто его заставили. Роуз с кем-то переписывается – не знаю с кем, но всякий раз, когда на экране телефона всплывает оповещение, губы ее расплываются в улыбке, а лицо смягчается. На «том конце» какой-то парень. Знакомая история: очередной дурак, один из многих, не пройдет и недели, она его бросит. Вдруг это Маз? Надеюсь, что нет. Маз весь такой пафосный, с крутой тачкой, а на самом деле ничего из себя не представляет.

– Ну что, на детскую площадку? – говорит Лео, открывая вторую бутылку.

– А как тебе Серена? – спрашивает Роуз ни с того ни с сего, пока мы срезаем путь к парку. Серена – это девушка из нашей школы с длиннющими ногами, голубыми глазами и таким высоким голосом, как будто вдохнула гелия. – Она на тебя запала. Сильно.

– Ты это к чему? – говорит Лео, искоса взглянув на Роуз.

– Такие девушки на дороге не валяются, – говорит она таким тоном, будто мы уже полчаса эту Серену обсуждаем, а Лео все никак не поймет, чего от него хотят. – Почему у самого сексуального парня в школе нету пассии? Хочешь сказать, что все эти мускулы не для нас, дам?

Непонятно, почему ей взбрело в голову поднимать эту тему именно сейчас, но одно я знаю точно: Роуз – последняя, с кем Лео хотел бы обсуждать девушек и серьезные отношения. Он дает ей достойный отпор, и ее глаза грозно сверкают.

– Зачем довольствоваться одной, когда можно наслаждаться всеми? – говорит он, расправляя плечи и выпячивая грудь. – Отношения – это постоянная критика, это тяжкое бремя. Кому захочется, чтобы ему указывали, как себя вести и что говорить, когда можно быстренько получить свое, и поминай как звали.

Роуз заливается смехом. Мы вваливаемся в темный пустой парк.

– Ну да, точно, ты у нас настоящий самец. – Она запрыгивает на карусель и начинает кататься по кругу. – И с кем же ты в последний раз трахался? Чье имя стоит последним в твоем длинном списке побед?

– Не скажу, – говорит Лео.

– Потому что тебе и сказать нечего, – усмехается Роуз, проносясь мимо. – Потому что ты вообще ни с кем не трахался.

Я вздыхаю. Эту девушку трудно понять. То она отзывается о человеке с любовью и уважением, то она принимается дразнить его и задирать.

– Трахался, отвянь уже, – говорит Лео, когда она снова пролетает мимо.

– Лео, Лео, все нормально, тут нечего стыдиться. Подумаешь, девственник! Правда, Ред? У тебя ведь тоже никогда не было. Вам, ребята, надо открыть кружок по интересам. Или сойтись друг с дружкой! Из вас бы вышла такая сладкая парочка… самая нетрадиционная парочка на свете. А знаете, вы друг другу даже подходите.

Я только пожимаю плечами. Ей меня не задеть, к тому же она говорит правду. Какой смысл отпираться? По мне не скажешь, что у меня есть хоть сколько-нибудь серьезный сексуальный опыт, потому что его и нет.

– Какое тебе вообще дело? – спрашивает Лео.

Роуз притормаживает карусель, и они долгое время буравят друг друга глазами – того и гляди поцелуются. В любой момент их дружба может перерасти в нечто большее, и мне не будет места в этом новом союзе. Желудок съеживается. Больно. Надо срочно что-то предпринять.

– Аннабель Клементс, – говорю я.

Лео возмущенно смотрит на меня с открытым ртом.

– Не круто, Ред.

– Аннабель Клементс, ты занимался сексом с Аннабель Клементс. Это я так, к слову. Ничего позорного в этом нет, фигура у нее что надо.

Мне не доставляет удовольствия обсуждать Аннабель у нее за спиной, но хотя бы Лео с Роуз угомонятся.

Роуз вздрагивает, будто ей дали пощечину, и мне тут же становится стыдно за каждое слово.

– Ой, да мне-то что. – Выхватив у Лео бутылку, она допивает то, что осталось на донышке. – Есть чем закинуться? – спрашивает она, надеясь угоститься колесами или травкой или и тем, и другим.

Лео качает головой:

– Не-а, голяк.

– Уф-ф… – Роуз в отчаянии закидывает голову назад. – Какой отстой! Бухаем в парке и даже надраться нормально не можем. Я хочу, чтоб меня накрыло, детка, чтоб мозги отшибло!

Она бросается ко мне и обнимает за шею, а может, пытается сделать захват – кто ее знает.

– Сбегай в магазин, Ред.

– Не могу, – говорю я, не зная, куда смотреть, – ее лицо в паре сантиметров от моего. – Меня там помнят. Они в курсе, что мне нет восемнадцати.

Она с отвращением отталкивает меня.

– Тогда зайди домой и сопри что-нибудь у своей пьяной мамки.

Это мне за Аннабель. Справедливо, но все равно больно.

– Нет.

Роуз отходит, вяло размахивая бутылкой, задирает голову к небу и типа как… ревет.

Да, просто ревет.

В этом вопле бэнши[5] слились и злоба, и грусть, и горе потери, и все печали, о которых она никому никогда не рассказывала, кроме меня.

Она стоит на месте, смотрит в небо и РЕВЕТ.

Спустя пару секунд я подхожу к ней и тоже начинаю реветь, только мой рев больше похож на вой, а потом к нам присоединяется Лео – затяжной скрежещущий крик. Так мы стоим и, надрывая глотки, провожаем последние кровавые брызги заката, стекающие за горизонт.

Никто из нас не замечает заехавшую в парк патрульную машину, пока из нее не вылезают копы: мужчина и женщина.

Мужчина говорит:

– Не пора ли вам, детишки, домой?

Роуз говорит:

– А тебе-то что, блять?

А он ей отвечает:

– Следите за языком, юная леди.

А она ему:

– На хуй патриархат!

А он ей:

– Ну все, доигралась, теперь поедешь в участок.

И тут Роуз пускается наутек, она реально пускается наутек.

Мне в жизни не доводилось видеть зрелища забавнее: Роуз носится по парку, хохоча во весь голос, как сумасшедшая, виляя туда-сюда, а за ней, поскальзываясь и пыхтя, наматывает круги коп. Второй офицер, женщина, стоит на месте, разинув рот, а мы с Лео так и покатываемся со смеху.

– Эту погоню ему будут припоминать до пенсии, – ухмыляется она. – Я уж об этом позабочусь.

Тут Роуз поскальзывается и шлепается на задницу. Не предпринимая больше попыток убежать, она сидит на земле и сотрясается от смеха. Нагнав ее, полицейский помогает ей встать и с триумфальным видом ведет к машине.

– Офицер, – говорит Лео, напяливая вежливую улыбочку. – Послушайте, она, конечно, идиотка, но ей сейчас очень нелегко. У нас подруга в больнице, та самая девушка, которую нашли в реке.

– Интересно, – отзывается коп, открывая дверь машины и усаживая туда Роуз. – Я в последнее время много таких историй слышал.

– Вы не можете просто взять и увезти ее, она несовершеннолетняя, – говорю я наобум, авось прокатит.

– А вот и нет! Я совершенная! – горланит с заднего сиденья Роуз. – Ну же, садитесь! Такси подано!

Нас не пускают.

– Отправляйтесь домой, – говорит нам женщина-офицер. – Ничего с ней не случится, я за ней присмотрю. Когда мой напарник немного остынет, позвоним ее отцу, скажем, чтобы забрал дочь. Я вас, ребята, знаю. У вас же группа, верно? Мой сын вас слушает.

– Но… – Лео кладет руку на дверцу.

– Сынок, – а она хорошая женщина, добрая, – тебя я тоже знаю. И брата твоего. Уж поверь, лучше всего тебе сейчас пойти домой. А о ней я позабочусь.

Она дает мне визитку: «Констебль Сандра Уиггинс».

– Твоему другу нужно успокоиться, тогда мы все быстро уладим.

Я засовываю визитку в карман. Роуз колотит по стеклу, изображая жестом фотоаппарат.

Я не раздумывая достаю телефон и включаю камеру.

А почему бы и нет?

Девять часов назад…

Мы рядком сидели на краю сцены в актовом зале, чувствуя себя полнейшими идиотами. Хотя Лекраджа, судя по всему, ничто не смущало. Устроился себе тихонько сбоку, а на пыльную сцену аккуратно поставил пластиковый контейнер с обедом.

Мистер Смит беседовал с мисс Гринстрит, преподавательницей по актерскому мастерству. Они стояли так близко друг к другу, что касались локтями, и, склонив головы, о чем-то шептались. Мне все никак не удавалось определить, есть ли между ними сексуальное напряжение и, если есть, доводится ли им его вместе снимать.

Мистер Смит, как мы знаем, ни с кем не встречается. Каждый раз, когда мы задаем ему вопросы про его личную жизнь, он говорит, что пока не встретил «ту самую», но когда встретит, обязательно пригласит нас на свадьбу. Мисс Гринстрит не так легко разгадать: она не станет сплетничать с учениками, как мистер Смит. Мисс Гринстрит классная. У нее золотистые волосы и стрижка прикольная, сзади коротко, спереди подлиннее, а с близкого расстояния заметна дырка от пирсинга в носу. Мне нравится думать, что по выходным она вставляет туда сережку. Короче, пока мы сидели там и маялись без дела, вопрос о том, спят ли они с мистером Смитом, не выходил у меня из головы.

– Нет, хотя, по-моему, она вовсе не прочь, – прошептала Роуз. – Но Гринстрит не в его вкусе, слишком зрелая.

При мысли о том, что Роуз вдруг стала телепатом, на меня накатила волна паники.

– Да у тебя на лице все написано, – усмехнулась она. – Но не волнуйся, никто не покушается на предмет твоей любви.

– Она не предмет моей любви!

– Не шумите, ребята, – сказал мистер Смит.

Роуз приложила ладонь к моей пылающей щеке и тут же отдернула, как будто обжегшись.

– Ну да, точно. Она тебе абсолютно безразлична.

– Кто кому безразличен? – спросил Лео с улыбкой.

– Ред сохнет по мисс Гринстрит, – сказала Роуз на весь зал.

– О да, я и не сомневался, – рассмеялся Лео, качая головой.

– Убейте меня, кто-нибудь. – Мне хотелось провалиться сквозь землю. Мисс Г. делала вид, будто ничего не слышит.

– Не переживай, – сказал Лекрадж, протягивая мне дольку мандарина. – Я тоже по ней сохну.

– Итак! – Лили с радио хлопнула в ладоши, чтобы привлечь наше внимание. – Все налажено, уровни выставлены. Мы будем писать интервью, как будто это прямое включение, так что ведите себя естественно, будьте повеселее и не выражайтесь, ладно?

Мы промычали «угу», и после короткого отсчета Лили начала:

– Со мной группа «Зеркало, зеркало» из «Темз Компрехенсив», чья армия поклонников возрастает с каждым днем. Привет, ребята!

Тут она принялась кивать нам и многозначительно шевелить бровями.

– Здрасте… – протянули мы хором.

– Итак, Ред. – По какой-то неведомой причине Лили решила начать с меня. Стоило ей сунуть мне под нос микрофон, как все мои фантазии о славе рок-звезды и бесконечных интервью, во время которых я прямо-таки расточаю харизму и остроумие, насмешливым призраком повисли у меня за спиной. – Расскажи, почему вы решили устроить благотворительный концерт в пользу своей одноклассницы и басистки Наоми Демир?

Мои глаза сгрудились в кучку, сфокусировавшись на микрофоне, а затем обратились к Лили. Та подбадривающе закивала.

– Э-э… – Пауза. Секунды шли, а в голове у меня не было ни единой мысли.

– Это очень важно для нас. – Бросив на меня грозный взгляд, Роуз подтянула микрофон к себе. – Когда мы готовили концерт, Наоми еще числилась пропавшей. Мы хотели прокричать ее имя громко-громко, чтоб она услышала нас и вернулась домой, ведь она нам не просто подруга, она нам как сестра, ее исчезновение чуть не сломило нас. Теперь она снова с нами, и ей нужно только поправиться. Мы не знаем, что с ней случилось, но ей по-любому потребуется поддержка. А еще концерт посвящен всем подросткам вроде нее, вроде нас самих, кому бывает одиноко и не с кем поговорить. Вот наше послание: если никто не слушает, кричите, пока вас не услышат. Каждый заслуживает, чтобы на него обратили внимание.

– Здорово! Спасибо, Роуз, – улыбнулась Лили. Было видно, что ответ ей очень понравился. – А ты, Лео, ты согласен с Роуз?

– Еще бы, ну а хули, – сказал Лео, и Лили тут же вырубила звукозаписывающее устройство. – Бля, извиняюсь, – добавил он. Роуз так и прыснула со смеху.

– Сказали не выражаться, – любезно напомнил ему Лекрадж, поднося ко рту сэндвич.

– Ребята, – у мистера Смита у самого не получалось сохранять серьезное выражение лица, – успокойтесь. У нас важное дело. Вы уж постарайтесь, это все для концерта и для вас самих. И никаких ругательств в радиоэфире.

– Все, я заткнулся на хер, – сказал Лео под новый взрыв хохота со стороны Роуз.

– Извините, – пискнула она.

– Ничего. – Лили сделала глубокий вдох. – Мы это вырежем. Лео, не мог бы ты заново ответить на вопрос?

Он кивнул, и она нажала на кнопку записи.

– Да, – сказал он. – Наоми многим небезразлична. Она, наверное, и не подозревала, сколько народу будет за нее переживать. И теперь ей как никогда нужна наша поддержка. Еще мы хотели сделать для нее что-нибудь грандиозное, да и для всех остальных ребят, кому сейчас приходится нелегко… типа того, в общем, не знаю. – Он смущенно уронил голову на грудь, и Роуз погладила его по плечу.

– А ты, Лекрадж? – Лили поднесла микрофон к его лицу. Лекрадж заморгал. Сэндвич застыл в его руках на полпути ко рту. – Каково это – заменять всеми любимую басистку?

Лекрадж любовно убрал сэндвич в контейнер «Тапперуэр» и плотно закрыл крышку.

– Я ее не заменяю, – сказал он задумчиво, – а чествую. Лучше басиста, чем она, в реальной жизни я не встречал, и, когда она оклемается, я обязательно приглашу ее на свидание. Скорее всего, она меня отошьет, потому что я для такой девушки недостаточно хорош, но, с другой стороны, кто не рискует, тот не выигрывает.

Мы с Роуз и Лео уставились на Лекраджа.

– Чувак, – говорю, – тебе у нас в группе самое место.

Лео

Она просто чокнутая

Ред

Что нам делать? Может поедем в участок?

Лео

Не…ниче с ней не случится Ред, у нее папа адвокат

Ред

Зря мы позволили им ее забрать

Лео

Загремлю в участок – никто меня оттуда уже не выпустит. Роуз даже в говно прекрасно понимала, что делает

Ред

В смысле?

Лео

Хотела устроить себе приключение, о котором потом можно будет рассказывать в школе. Зайди в Инстаграм

Нажмите сюда, чтобы перейти по ссылке

«Когда в сердце стучится любовь, все прекрасно, даже тюрьма!»

87 реакций 19 комментариев

Ред

Как она блин умудрилась сделать селфи в полицейском участке?

Лео

Хз. Вобщем она там отрывается. Расслабься. Если что, она за себя постоит

Ред

Она про тебя то же самое сказала

Лео

Потому что это правда. Я уже без сил, башка трещит. Пошел спать. Не психуй, ладно?

Ред

Ладно

Ред

В сердце стучится любовь… к кому?

Лео

Лео офлайн

12

Что это за любовь такая стучится в сердце Роуз?

Я сажусь на кровать и прячу мобильник под подушку. Тело как свинцом налилось. Это сейчас оно здоровое и крепкое, но чего ему только не пришлось пережить: и годы обжорства, и годы голодухи. Сколько сил безвозвратно потрачено, чтоб замаскировать страдания… а может, наоборот, выставить напоказ… Теперь-то я в отличной форме, но бывает, что все внутри как будто рушится, занимается огнем, и сегодня как раз один из таких дней.

В голове шипит и пенится: татуировка, Эш с ее миссией, в которую она втянула и меня… и что-то еще. Я чувствую, что в дальнем уголке моего сознания прячется какая-то важная мысль, но знаю, что мне ее не поймать. Стоит только на ней сосредоточиться, как она забивается еще дальше.

В соседней комнате, распластавшись на кровати в одежде и обуви, спит мама. В руке у нее опасно покачивается бокал водки с тоником. Мне приходило в голову его убрать, но пусть лучше проснется посреди ночи от холодной влаги на бедрах или от звона бьющегося стекла. Может, тогда поймет, до чего докатилась.

Папа, должно быть, снова где-то мотается, если он вообще заходил домой.

Напротив родительской спальни расположена третья комната, где в мягком свете гирлянды из лампочек спит моя сестренка. Надеюсь, она сегодня хорошо провела время. Обычно на долю Грейси выпадает веселая, ласковая, слегка подвыпившая послеобеденная мама. Злая и раздражительная мама показывается только к вечеру, когда Грейси уже в постели. Я на цыпочках пересекаю коридор и заглядываю в комнату сестры. Лицо у нее такое же нежное и умиротворенное, как ее душа. Мне тоже когда-то было семь лет. В таком возрасте еще не осознаешь, что порой мир ненавидит тебя без всякой на то причины.

Несмотря на дикую усталость, спать вовсе не хочется.

Я снова пишу Лео, но он уже вышел из сети.

Перед тем как приехала полиция, они с Роуз так смотрели друг на друга… Я снова и снова прокручиваю этот момент в голове, вспоминая выражения их лиц, кольнувшую меня боль. Сначала нас было четверо, потом осталось трое, но если Роуз и Лео начнут встречаться, все переменится окончательно и бесповоротно: они станут парой, а я – третьим колесом. И пусть это эгоистично, но я совсем не желаю такого развития событий. Без друзей у меня в жизни не останется ничего хорошего. Я снова стану тощим рыжим ничтожеством, до которого никому нет дела. Человеком-невидимкой. Господи, ну я и нытик!

Пошарив рукой в рюкзаке, я достаю оттуда записную книжку Наоми. Она набита огрызками бумаги и всем, на чем только можно нацарапать пару слов: вот разорванная упаковка от сэндвича, вот бумажная салфетка, вот уголок тетради. Любой другой записывал бы идеи в «Заметки» на телефоне, хотя, если у тебя есть сестра, способная в любой момент прочитать все, что ты хранишь в электронном виде, возможно, и правда благоразумнее писать от руки. Вытряхнув эти обрывки из записной книжки, я сгребаю их в сторону и переключаю внимание на недописанные тексты песен. Чем дольше я читаю, тем больше чувствую себя шпионом, подглядывающим за чужой жизнью в замочную скважину. Каждая песня наполнена жаром и похотью, а это вовсе не в духе Най. Мы с ней писали про то, что надо всегда оставаться собой, не обращать внимания на мнение окружающих, про свободу, про то, каково это всюду чувствовать себя чужим, любить тех, кто никогда не ответит тебе взаимностью. Но про такое мы не писали. Эти песни посвящены кому-то конкретному, в них описываются не желания и мечты, а реальный опыт.

Мягкие

Желание

Поцелуй

Ласкал

Прикосновение

Рот

С силой

Кончик

Приоткрытые

Со страниц в глаза бросаются слова, указывающие на то, о чем мы должны были догадаться давным-давно.

Наоми с кем-то встречалась.

Она была влюблена, и, больше того, у нее был с кем-то настоящий роман, страстный, умопомрачительный и ну совсем не детский. Вот о чем эти песни. Любовь, одержимость, секс. Я перечитываю их снова и снова, пытаясь отыскать хотя бы намек на то, кому они могли быть адресованы.

Я вспоминаю последние дни прошлого учебного года: да, теперь все встает на свои места.

Три месяца назад…

Было тепло. Школа уже порядком всех достала.

Пробные экзамены прошли, и делать было особо нечего, хотя до конца учебного года оставалось еще две-три недели. Вялые и уставшие, мы просто плыли по течению, ожидая последнего звонка, после которого нас распустят на лето.

Мы с ребятами договорились устроить репетицию, чтоб отработать парочку новых песен. Мы вроде как неофициально застолбили репетиционный зал за собой, так что больше туда никто не совался. Най опаздывала, поэтому мы с Роуз решили пройтись по текстам, а Лео стал наигрывать мотив по составленной мной табулатуре.

Переступив порог репетиционной, Най сняла огненно-красный анимешный парик, в котором ходила в тот день, и тряхнула головой. Длинные волосы с медовым отливом заструились по ее плечам.

– Что, слишком жарко, чтобы париться по поводу имиджа? – поинтересовалась Роуз. Наоми лишь пожала плечами и уселась на пол. Она улыбалась, но не нам, а самой себе. Я это хорошо помню. Она будто перенеслась в другое место, в другой момент времени, который имел значение для нее одной. «Любопытно, о чем она думает? Надо будет потом спросить», – пронеслось у меня в мыслях. Так и не довелось.

Пока мы обсуждали программу нашего следующего выступления – на выпускном балу у двенадцатого класса, – она достала огромную такую пачку детских влажных салфеток и принялась стирать с лица макияж. Роуз озадаченно приподняла бровь, а Лео был так поглощен игрой на гитаре, что поначалу ничего не заметил.

Штука вот в чем. Мы все привыкли видеть Наоми накрашенной. Привыкли к мертвенно-бледной маске из тональника, к большим мультяшным глазам, прорисованным с помощью разноцветных карандашей, к пушистым накладным ресницам и неестественно изогнутым бровям, к выведенному поверх ее собственного рта маленькому бутону губ. Все это стало неотъемлемой ее частью, и никто уже не искал под тонной мейка настоящую Най. Она растворилась в этом своем анимешном образе.

Мы продолжали обсуждать, какие песни и в каком порядке лучше всего включить в концертную программу, а Най продолжала снимать макияж. К тому времени, когда мы готовы были начать, пачка влажных салфеток закончилась, а ее лицо стало чистым и свежим. Кофейного цвета кожа, губы на тон темнее, слегка раскрасневшиеся щеки – просто очаровашка. На секунду мне даже сделалось неловко.

– Блин, – сказал Лео, одобрительно ее оглядывая. – Отпадно выглядишь.

– Просто супер! – сказала Роуз. – Давай я тебя накрашу!

– Да пошла ты! – засмеялась Най. – Я только все смыла. И вообще, мой старый имидж мне надоел. Теперь я хочу выглядеть естественно.

– С каких это пор? – спросила Роуз.

– С этих самых, – улыбнулась Най.

Достав из пенала ножницы, она разрезала шнуровку, на которой держался корсет, всегдашний ее атрибут, а затем стащила свою причудливую юбочку в рюшах. На ней остались леггинсы и черный жилет, и можно было разглядеть ее мягкие, округлые формы, ее нежность и хрупкость.

– Так, ладно. – Мне не сразу удалось вспомнить, что эта девушка – моя подруга, с которой мы тусовались миллион раз, что она никогда не интересовала меня в этом плане и что не надо быть такой поверхностной скотиной. Най – это Най, она не просто девушка, она мой лучший друг.

Началась репетиция. Мы выкладывались на все сто, но Най играла лучше, чем когда-либо. Вместо того чтобы стоять сзади с опущенной головой и прятать от всех глаза, она двигалась по залу, улыбалась и смеялась. Короче, оттягивалась по полной.

– На следующий урок я не пойду. На сегодня с меня хватит, – сказала она, когда мы собирали вещи.

– Ты что, прогулять решила? – ахнула Роуз. – На тебя не похоже. С чего это вдруг?

– Не хочу тратить время на всякую херню, – ответила Най. – У меня завелись деньжата, пойду пройдусь по магазинам, поищу что-нибудь для своего нового образа.

– Постой, я с то… – начала было Роуз, но Наоми уже скрылась за дверью.

– Она потрясно выглядит, – сказал Лео. – Теперь у нее от парней отбоя не будет.

– Симпатичнее меня? – Роуз неисправима. Иногда ведет себя как пятилетняя девочка. И уж кого-кого, а Лео точно не стоило об этом спрашивать. Она уже не раз подпускала его поближе, обнадеживала и тут же снова отталкивала. Он всегда попадался на ее уловки, но не мне его судить, ведь на меня они тоже действовали безотказно.

– Ты не симпатичная, – сказал он, повергая ее в шок. – Ты красивая.

Роуз улыбнулась и приосанилась.

– При всей твоей шизанутости, – добавил он, вешая на плечо гитару.

– Козел! – крикнула Роуз ему вслед. – Вот козел, а? – Она обернулась ко мне. – Давай тоже свалим? Можем пойти поваляться на солнышке.

При мысли о длинной траве, о маргаритках в локонах Роуз, о ее смеющихся глазах всё, что сказала и сделала Най, тут же вылетело у меня из головы.

В чем заключается Жизнь

Слова и музыка: Наоми и Ред

Веду себя как робот,

Выгляжу как шут,

Мечтаю, как ребенок,

Жаль, я не очень крут.

Твоя улыбка – вот в чем заключается Жизнь.

Твои объятья – вот в чем…

Твой поцелуй – вот в чем…

Без тебя я не живу,

Без тебя я не знаю,

В чем заключается Жизнь!

Как во сне блуждаю,

Сплю как наяву,

Как пес, пускаю слюни,

И все тебя зову.

Твоя улыбка – вот в чем заключается Жизнь.

Твои объятья – вот в чем…

Твой поцелуй – вот в чем…

Без тебя я не живу,

Без тебя я не знаю,

В чем заключается Жизнь!

В чем заключается Жизнь!

Повтор до полного затухания звука.

Нажмите сюда, чтобы посмотреть видео

13

Мы с Лео стоим у школьных ворот. Подъезжает «ауди» Аманды, и оттуда вылезает она – ни дать ни взять голливудская звезда. Отороченное искусственным мехом пальто в пол леопардовой расцветки, эффектно взлохмаченные волосы, темные очки, кислотно-розовая помада.

Мы стоим с разинутыми ртами и таращимся на нее во все глаза, медленно покачивая головами из стороны в сторону, разрываясь между восторгом и возмущением. Отец Роуз не выходит из машины и даже не бросает ей вслед «Пока!». Стоит только захлопнуться дверце за ее спиной, он уезжает, а Роуз, не оборачиваясь, направляется к нам с широко раскинутыми руками.

– Народ мой! Народ мой! – кричит она, бросаясь к нам в объятия и целуя сначала Лео, потом меня. Ее ярко-розовые губы оставляют у меня на щеке липкий отпечаток.

– Совсем рехнулась? – говорит Лео, одновременно хмурясь и фыркая от смеха.

– Нельзя взять и угодить за решетку, а на следующий день вести себя как ни в чем не бывало! – говорю я. Она хватает нас под руки и, довольно задрав голову, ведет ко входу, которым у нас пользуются одиннадцатиклассники.

– Уже вся школа знает? – спрашивает она, лучезарно улыбаясь направо и налево.

– Мы никому не говорили, – отвечаю я. – Да и зачем? Ты раструбила о своем ночном приключении во всех соцсетях.

– Круто, правда? – хихикает она. – Просто улет! Вот это по рок-н-рольному. Теперь нам нужно написать песню о тюрьме.

– Подруга, час в полицейском участке – это тебе не тюрьма. – Лео скрещивает руки на груди, всем своим видом показывая, что это происшествие не произвело на него никакого впечатления. Уж ему-то доводилось бывать в полицейской камере – и не раз.

– Ой, да ладно, – машет рукой Роуз. – Так ли важно, сколько я там пробыла? Зато какая вышла история! Кстати, выбраться оттуда было проще простого. Я немного поплакала, и добрая тетенька уговорила жирдяя меня отпустить.

– Папа сильно рассердился? – спрашиваю.

– Он даже ни о чем не узнал, – усмехается она.

– Как так? Тебя бы без взрослого не отпустили. За тобой Аманда приехала?

Роуз только смеется.

– У меня свои методы.

– Какие, на фиг, методы? – вскипает Лео.

– Секрет! – Мне хочется ее задушить. – Скажем так: у мужчин постарше есть свои преимущества.

Лео отворачивается, пряча от нее лицо.

– Блин, Роуз, могла бы хоть написать нам! – говорю я. После чтения записной книжки Най мне очень хотелось поговорить с Роуз, хотя что-то и подсказывало мне, что лучше держать прочитанное в секрете. Но что она делает вместо того, чтоб связаться со своими лучшими друзьями? Выкладывает миллиард фоточек в «Инстаграм» и звонит… Мазу Харрисону, судя по всему.

– Где же в этом интрига? – снова улыбается она.

– Твой папа все равно узнает, что тебя забрали в полицию и за тобой приезжал какой-то скользкий тип, – предупреждаю я.

– А вот и нет! Он меня в упор не замечает. – По ее лицу пробегает тень огорчения. – Сегодня утром я сказала ему, что у меня похмелье, – просто чтобы посмотреть на его реакцию. А он мне: у тебя скоро экзамены, ты умная девочка, если возьмешься за голову, у тебя будет светлое будущее, но раз уж ты намерена загубить свою жизнь, я тут ничего не смогу поделать, мне сейчас надо сосредоточиться на Аманде. Он только о ней и беспокоится. У него теперь работа такая: беспокоиться об Аманде. А я для них просто обуза, половник дегтя в их бочке меда с этикеткой «Счастливая семейная жизнь».

– Ну, твой папа хотя бы дома ночует, – говорю я. – Мой со вчерашнего вечера где-то пропадает. Не знаю, заходил ли он вообще домой.

– Пф-ф, да кому они нужны, эти папы! Без них даже лучше, – говорит Роуз, стирая большим пальцем губную помаду с моей щеки. – Представляю, какая была бы скука, если бы папу заботили мои проблемы. Пусть себе носится со своей Амандой. Такой непослушной девочке, как я, нужен папочка покруче.

– Фу-у, – протягивает Лео.

– Что это означает? – спрашиваю я. Раздается звонок на урок.

– А сами как думаете?

Роуз кого угодно доведет до белого каления.

– В обеденный перерыв репетиция, – бросает Лео через плечо и убегает в класс – подальше от Роуз с ее мелодрамой и дразнящими намеками о мужчинах постарше.

– Есть, сэр! – кричит она. – Кажись, я его окончательно задолбала.

– Это ты умеешь, – говорю я. – Но почему тебя вдруг стало заботить, что думают о тебе окружающие? И что это за папочка такой, извращенка?

– Да я просто прикалываюсь, – говорит Роуз. – И меня, между прочим, заботит, что думаете обо мне вы с Лео, и Най, и даже Лекрадж. – Теперь, когда коридор опустел, она снимает солнцезащитные очки. Из-под опухших век на меня смотрят воспалившиеся от слез бледно-голубые глаза. Сегодня, вопреки своему обыкновению, она не стала красить их тушью и подводить черным карандашом. – А остальные мне до фонаря.

Я обнимаю ее, растворяясь в душистом облаке ее волос.

– Не думаю, что ты его задолбала, – говорю. – Вот меня – да.

Я получаю по ребрам, но зато мне удалось ее рассмешить.

Она возвращает очки на нос, уверенно вваливается в класс и, водрузившись на учительский стол, за которым сидит миссис Хардимэн, начинает:

– Ни за что не угадаете, что со мной вчера произошло…

– Ред? – Высунув голову из своего кабинета, меня зовет мистер Смит.

– Мне еще надо успеть отметиться, сэр, – говорю я, отрывая взгляд от Роуз. Миссис Хардимэн с силой захлопывает дверь.

– Это я улажу. Я просто хотел поинтересоваться, нет ли новостей из больницы. Вам, должно быть, тяжело видеть Наоми в таком состоянии, в особенности тебе. Она ведь была твоей… я хочу сказать, она ведь твоя лучшая подруга?

– Да, – говорю я, заходя в его кабинет. Он закрывает за нами дверь. – Ну, то есть мне так казалось. Я не понимаю, что произошло и как такое вообще могло случиться. Ничто в ее поведении не предвещало этого кошмара. У меня такое ощущение, что мы ее подвели.

– Не надо себя корить. Секреты есть у всех, – говорит мистер Смит тихим, исполненным доброты голосом. – У меня точно есть, и у тебя, вероятно, тоже. Если она чего-то недоговаривала, это еще не значит, что ваша дружба была… что ваша дружба для нее не важна.

– Ну да, наверное, – говорю я. Неохота отсюда уходить, здесь так тихо и спокойно. – Сэр, а какой секрет у вас?

Он смеется и качает головой.

– Сам расставил себе сети. Так уж и быть, я тебе расскажу. Я занимаюсь индустриальным туризмом. Вот мой секрет. Это когда забираешься в старые заброшенные здания и исследуешь их изнутри. Не очень законное, но страшно интересное занятие.

– Э-э… ясно.

Он снова смеется.

– Никому не говори, ладно? Мне неприятности не нужны.

Я не представляю, чего тут опасаться, но все равно послушно киваю.

– Как дела у родных Наоми? Я думал заглянуть к ним в гости, но решил, что только помешаю.

– По-моему, вам не стоит беспокоиться на этот счет, – говорю я. – Миссис Демир бы вам обрадовалась. Ей нравится, когда рядом есть люди, готовые ее поддержать. Отвлечь от дурных мыслей.

Он аккуратно складывает в стопку бумаги у себя на столе.

– Может, ты еще о чем-нибудь хочешь поговорить?

Я мотаю головой. Меня так и подмывает выложить все, что меня гложет, но почему-то я этого не делаю. Вдруг, если я озвучу все свои заботы и волнения, он решит, что у меня случился нервный срыв? Тогда не избежать мне походов к школьному психологу и разговоров «о моих чувствах». Пару лет назад одна девочка из нашей школы совершила самоубийство, и теперь каждого, кто выглядит хоть чуточку несчастным, тут же посылают к психологу. По-моему, это лишь пустая трата времени: моей маме вот терапия нисколько не помогла. Впрочем, если я и решу с кем-нибудь поделиться своими проблемами, то это будет мистер Смит.

– Ред… – После небольшой заминки он продолжает. – У вас экзамены скоро, и… слушай, не хочу тебя смущать, но я знаю, у тебя сейчас нелегкий период. Я недавно видел в супермаркете твою маму…

О боже, только не это. От стыда мне хочется вывернуться наизнанку.

– И она была в хлам, – тяжело вздыхаю я.

– Ну, так оно выглядело. А я и не знал, что она снова запила. У вас дома, наверное, ужас что творится?

Что будет, если я скажу «да»? К нам снова нагрянут соцработники, и на этот раз любое мое слово будет использовано против родителей. Тяжко, хочется выговориться, рассказать о потрескавшейся мозаике нашей домашней жизни. Он один способен меня понять. Но я не могу. Что будет с Грейси? Вдруг органы опеки у нас ее заберут? Нельзя так рисковать.

– Нет, нет, все не так плохо, как кажется. Мама, ясное дело, не в лучшей форме, но за нами приглядывает папа, и еще он возит ее к специалистам. Она и сама хочет завязать, так что, ну вы понимаете, у нас все схвачено. Пожалуйста, сэр, никому об этом не говорите. Вы же знаете, папа – член школьного совета, и, если поползут слухи, он очень расстроится.

И поделом им всем будет, добавляю я про себя. Но если по-честному, я не меньше папиного хочу скрыть правду о том, какой бардак творится у нас в семье.

Мистер Смит понимающе кивает, и я опускаю глаза в пол, чтоб он не поймал меня на лжи.

– Если что случится, ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью, – говорит он. – У тебя блестящие способности и вся жизнь впереди. Иногда всем нам нужна дружеская поддержка. Так вот, помни, что я всегда рядом.

– Спасибо, сэр.

– Это отдашь учителю. – Он протягивает мне записку, и я направляюсь к выходу.

– Ред? – Я оборачиваюсь. – Мои двери всегда открыты.

Я иду отмечаться и, как ни странно, на душе становится легче.

Когда я прихожу в больницу, Лео с Роуз там нет.

Лео шлет мне эсэмэску.

Сорри! Дома дела.

От Роуз ничего не слышно. В гордом одиночестве я пробираюсь по лабиринту из больничных коридоров в то крыло, где лежит Най. А вот и ее палата. Поблизости никого нет: ни медсестер, ни родителей, ни Эш. Глупо отираться у дверей, и, секунду поразмыслив, я захожу внутрь.

– Привет. – Я присаживаюсь на краешек ее кровати. – Как дела? У нас все по-старому. Как твоя голова? Еще не зажила? Слушай, сегодня о тебе справлялся мистер Смит. Кажется, вся школа готовит тебе открытку, а хористы записывают для тебя песню. Поэтому, если ты решишь остаться в коме подольше, мы тебя поймем.

Мне все время кажется, что она сейчас ответит мне, но, разумеется, ничего подобного не происходит.

За те три дня, что она здесь находится, синяки побледнели, и теперь она немного больше похожа на саму себя.

– Еще мою маму застукали за вождением тележки в супермаркете в нетрезвом виде. Проснись, Най, – шепчу я ей на ухо. Мне безумно хочется услышать ее голос, тот насмешливый ворчливый голос, которым она обычно говорит мне не распускать нюни. – Проснись и расскажи нам, что с тобой случилось.

– При всем желании она сейчас не проснется. – В палату заходит доктор Паттерсон. – Тебя тут быть не должно. Посещение только для членов семьи.

– Но миссис Демир сказала, что мы в любое время можем к ней зайти.

– Миссис Демир, похоже, не понимает, что это отделение реанимации. Наоми не ногу сломала. Ей нужен покой.

– Она идет на поправку? – спрашиваю я.

– Эту информацию я вправе сообщать только членам семьи, – говорит доктор Паттерсон.

Я тянусь за портфелем.

– Можешь побыть с ней еще минутку, – вздыхает она. – Скоро приедут ее родители. Я буду рассказывать им, как продвигается лечение. Полагаю, они разрешат тебе остаться и послушать.

– Спасибо, – говорю я. Когда она уходит, я достаю телефон и пролистываю аудиозаписи. – Послушай, Най, надеюсь, ты не рассердишься, но мы нашли твою записную книжку, ту, в которой ты писала собственные тексты, и мне удалось положить один из них на музыку. Вчера никак не спалось, так что вот запись. Что думаешь?

Я включаю аудиофайл и подношу телефон к ее уху.

Пока играет музыка, я раздумываю над значением слов.

Рукой проводишь, пыла не унять,

Когда мы вместе, я хочу кричать…

Не сделаю я без тебя и воздуха глотка,

Не сделаю я без тебя над пропастью шага…

Над пропастью шага? Это подсказка? Неужели Наоми планировала побег неделями? Запись заканчивается, и я с досадой щелкаю языком. Да эти сроки могут означать что угодно. Не стоит и пытаться найти в них какой-то скрытый смысл. Очевидно лишь одно: они написаны человеком, у которого была бурная половая жизнь.

Я захожу на страницу «Зеркала, зеркала» в «Тамблере». Кто-то оставил в комментариях ссылку на сообщество, посвященное нашей музыке. Ух ты, у нас появился фанатский блог!

– Най, ты не поверишь, кто-то посвятил нам блог! – Не в силах сдержать улыбки, я открываю заветную страничку. На фоне красивых абстрактных рисунков опубликованы тексты наших песен. Изображения и слова изящно переплетаются. – Удивительно, – говорю я. – Най, этот человек реально понимает наше творчество. – Я прокручиваю новостную ленту и нажимаю «Подписаться». Новых записей не было вот уже несколько дней, зато до этого автор публиковал по посту практически ежедневно. Тут я обращаю внимание на имя пользователя, «Затмение», и перехожу на его страницу в «Инстаграме».

На аватаре изображена девушка в профиль с длинными волнистыми волосами. Ее голова заключена в круг, напоминающий полную луну. На этой странице записей совсем мало: ни одного селфи, какие-то идиотские мотивационные цитаты и фотки одного и того же вида из окна.

Ну вот, наша первая мегафанатка – неудачница. Этого и следовало ожидать.

Затем я замечаю, что ее аккаунт в «Инстаграме» привязан к «Тьюнифай». Там у нее другой ник: «ТемнаяЛуна». Выходит, это она скопировала к себе все Наомины плейлисты. Интересно, что ей двигало: любовь к музыке или болезненное любопытство? Несчастья всегда пробуждают в людях что-то темное. После исчезновения Наоми число наших подписчиков в соцсетях удвоилось, то же самое произошло, и когда стало известно, что ее выловили из реки. Людей так и тянет ко всему трагическому. Ненормальные.

По ходу, ТемнаяЛуна очень хочет, чтоб мы ее заметили.

Любопытно, она симпатичная?

Может, она станет нашей первой групи?

Или преследовательницей…

Если это вообще «она». А то вдруг за девчачьей аватаркой скрывается сорокапятилетний дальнобойщик по имени Кен?

– Как ты думаешь, кто это? – спрашиваю я у Най. – Скорее всего, какая-нибудь малолетка из художественной школы. И все же мы всегда мечтали о настоящих фанатах, и вот наше желание сбылось.

В ответ раздаются лишь звуки ее дыхания и попискивание оборудования. У меня внутри все сжимается.

– Мне так тебя не хватает, – шепчу я. Глаза пощипывает, в горле встает ком, но я не позволю себе рыдать над ее бесчувственным телом. Если оно окажется не таким уж бесчувственным, как мы предполагали, если Най все-таки понимает, что творится вокруг, она будет припоминать мне это до конца жизни.

Внезапно мой телефон начинает жужжать. На экране одно за другим всплывают уведомления. «Твиттер»? Да я его месяцами не открываю.

@Керис ретвитнул ваш твит

@БиСи ретвитнул ваш твит

@ХанНан94 ретвитнула ваш твит

Какой еще твит?

Я поспешно захожу в аккаунт @группазеркалозеркало. Кто-то опубликовал от моего имени фото татуировки Най. Пост набрал уже двадцать девять ретвитов, а уведомления все сыплются и сыплются.

Есть ли у вас знакомые с похожей татуировкой? Вы знаете, где такие делают? Пожалуйста, помогите нам узнать, что случилось с Наоми.

– Эш! Паскуда! – говорю я.

– Как некрасиво, – отвечает Ашира с порога. Она жестом просит меня следовать за ней и выходит в коридор.

– Ты взломала мой аккаунт в «Твиттере»! – Я сую ей под нос телефон.

– Нет, я просто ненадолго туда зашла, чтобы выложить фотографию татуировки. «Твиттер» идеально подходит для таких вещей. Большой охват, максимальная вероятность, что запись прочитают и сделают репост. Я знала, что ты не откажешь, поэтому и спрашивать не стала. Четыре часа пополудни – оптимальное время для публикации твитов.

– Ты, на хер, взломала мой аккаунт в «Твиттере»! – повторяю я. Проходящая мимо медсестра бросает на меня суровый взгляд.

– Это аккаунт всей группы, так что у Най или ее представителя тоже есть право им пользоваться. И потом, кто виноват в том, что вы не поставили двухфакторную аутентификацию? Вы сами. Пусть это послужит для тебя уроком. Можешь не благодарить.

– Привет, родная! Привет, Ред, солнышко! – Из лифта выходят Джеки с Максом, помятые и утомленные. – Остальные еще не пришли?

– Пока нет, – говорю я. – У Лео какие-то дела дома, а Роуз папа привезет, только не сейчас, а попозже.

– Ну ладно. – Похлопав меня по плечу, Джеки заходит в палату.

– Мне нужно рассказать тебе одну вещь, – шепчу я, уводя Эш подальше от открытой двери. – Вчера мне удалось просмотреть ту записную книжку с песнями…

– Мистер Демир? – раздается у нас за спиной. Эш прикладывает палец к моим губам, и я растерянно смолкаю. Проследив за ее взглядом, я замечаю рядом с Максом доктора Паттерсон. Эш хватает меня за руку и ведет к ним.

– Здравствуйте, доктор, – говорит Макс, но та не отвечает на его приветливую улыбку.

– Предлагаю позвать вашу супругу, – говорит она, – чтобы я могла сообщить новости сразу вам обоим.

В дверях появляется Джеки со слезами на глазах. Макс берет ее руку и крепко сжимает.

Доктор Паттерсон приступает к объяснению, полностью игнорируя нас с Эш.

– Сегодня мы провели еще одну компьютерную томографию мозга. На снимке видно, что кровоизлияние остановилось, и это хорошо. Однако отечность еще не спала. Мы продержим Наоми в медикаментозной коме еще как минимум сутки, а потом уже будем решать, что делать дальше.

– Но ей ведь не стало хуже? – спрашивает Джеки, нахмурив брови.

– Есть незначительные улучшения, – отвечает докторша. – До выздоровления еще очень далеко, Джеки, не следует ожидать, что она поправится как по волшебству. Не питайте иллюзий на этот счет.

– Но хуже ей не стало, – говорит Джеки, как будто это все, что она хотела услышать.

– Хуже не стало, – неохотно соглашается доктор Паттерсон.

Когда Джеки с Максом заходят в палату, Эш поворачивается ко мне.

– Насчет записной книжки… знаешь, вряд ли это важно, – говорю я.

– Я все равно хочу знать, – говорит она, подходя ко мне. Только недавно она приложила палец к моим губам. Я делаю шаг назад.

– Это всего лишь подозрение, у меня нет абсолютно никаких доказательств.

– Да говори уже, мать твою!

– Мне кажется… – Я вздыхаю. – Мне кажется, у Най был с кем-то роман. Очень серьезный. Может быть, она сбежала не от чего-то, а к кому-то. К кому-то, кто был для нее важнее всего на свете. К кому-то, о ком она не хотела нам рассказывать.

– Я тоже так думаю, – говорит Эш.

– Правда? – Я удивленно поднимаю голову.

– Это единственное разумное объяснение. Что еще могло так сильно на нее повлиять?

– Что же мы будем делать? – спрашиваю я. Она снова сокращает расстояние между нами. На этот раз я никуда не отхожу.

– Узнаем, кто это такой.

14

Я расхаживаю взад-вперед, шлепая босыми ногами по белоснежному кухонному полу в доме Роуз. Мои носки с ботинками валяются на деревянной террасе, выходящей в небольшой обнесенный стенами сад. Приятно оказаться подальше от больницы и до странного настырной Эш. С одной стороны, общаться с ней, конечно, прикольно: своей судорожной неутомимостью она вселяет в меня надежду, что мы и правда способны помочь Най. С другой стороны, даже не знаю… рядом с ней я ощущаю смутное беспокойство.

Тут же все тихо и светит солнце.

Роуз живет всего в нескольких улицах от меня, но так уж устроен Лондон, что небоскребы соседствуют в нем с муниципальными домами, а роскошные особняки, оснащенные подъездными дорожками, подвальными помещениями и застекленными верандами, делят почтовый индекс с домами на две семьи вроде моего. От особняка Роуз, стоимостью перевалившего за миллион, рукой подать до квартирки с двумя кроватями, где ютится семья Лео. В Лондоне богатые и бедные испокон веков живут бок о бок, и одним не нужно далеко ходить, чтоб взглянуть, как устроились другие.

Когда Роуз написала, что хочет со мной поговорить, пришлось наскоро попрощаться с Эш и слинять. Было видно, что Эш на меня разозлилась. Она до сих пор цепляется за свою версию событий: с Наоми непременно случилось нечто ужасное, убегать из дома она не хотела, спланировать побег не могла. Конечно, Аширу тоже можно понять, но разве не лучше думать, что Най оказалась в реке в результате несчастного случая, а не потому, что ее похитил психопат?

Хотя какой смысл гадать?

Я вздыхаю. Приятно ходить по холодному мрамору босиком. Наша кухня, старая и темная, с шумным, необъятным холодильником и выбивающейся из ряда шкафчиков стиральной машинкой, совсем не похожа на кухню в доме Роуз. Тут и не угадаешь, за какой дверцей скрывается холодильник, за какой – стиралка, а за какой – посудомоечная машина. Весь этот особняк словно кричит: у моих хозяев денег куры не клюют. Ногам становится холодно, и я снова принимаюсь ходить по кухне, то заворачивая в гостиную поглазеть на собственное отражение в гигантском телике во всю стену, то ныряя через открытые двери в сад, где сидит в беседке и репетирует какое-то видеообращение Роуз.

– Привет, солнце! – На лестнице показывается Аманда. Она будто сошла со страниц модного журнала: ухоженная, уверенная в себе, в пышных светлых волосах поблескивают солнцезащитные очки, немного макияжа и целый флакон лака для волос. Сказать по правде, Аманда мне даже нравится; по-моему, она очень приветливая, но в присутствии Роуз такие мысли озвучивать запрещено. Вот что получается, когда лишаешься мамы в раннем детстве. В глазах Роуз с ее матерью не сравнится ни одна женщина на земле, а мне вот, наоборот, любая мама кажется куда лучше моей.

Аманда тут же подмечает, что я босиком. Я поджимаю вспотевшие пальцы ног.

– Как там Наоми?

– Никаких изменений, – говорю. – Но спасибо, что спросила.

Я поджимаю губы в неубедительной улыбочке и старательно избегаю продолжения беседы. Роуз бесит, что Аманда пытается подружиться с нами и настаивает, чтоб к ней обращались на «ты». В последнем я лично не вижу ничего плохого. Мне было бы страшно неловко называть «миссис Картер» девушку, которая старше меня всего на десяток лет!

– Роуз, тебе купить чего-нибудь поесть? – спрашивает Аманда у своей падчерицы.

Роуз не отвечает.

– Я уезжаю. Что-нибудь купить?

Молчание.

– Ну ладно, развлекайтесь! – Как бы Аманда ни старалась это скрыть, все равно чувствуется, что она Роуз терпеть не может. Привкус ненависти остается в воздухе после ее ухода вместе с ароматом дорогого парфюма.

Как только тяжелая входная дверь закрывается, из сада раздается голос Роуз:

– Ред, иди сюда!

Сегодня на редкость теплый для конца сентября день. Роуз разложила на столике косметику и поставила зеркало, а стул подвинула так, чтоб на лицо падал свет.

– Ну что, – говорю я, – как зовут того бедолагу, который имел неосторожность стать твоим новым парнем?

– Чего? – переспрашивает она, поморщив нос. – Отвянь, нет у меня никакого парня.

– А зачем тогда тебе понадобилось так срочно со мной увидеться? Вырвала меня из больницы.

– Поверь, Наоми этого даже не заметила.

– Роуз, она и твоя подруга тоже!

– Знаю, задница. Она моя подруга до гроба, и я, кажется, уже сказала, что зайду к ней попозже. Просто мне невыносимо видеть ее такой. Не понимаю, как ты можешь на нее смотреть. Разве тебе не хочется вопить при виде ее лица, когда оно все… – лихорадочно размахивает руками. – Короче, концерт уже на носу, и не мешало бы выложить на сайт новый ролик. Этим мы и займемся. Подведи-ка мне губы, а?

– Блин, Роуз, – говорю я, вытаращившись на протягиваемую мне штуковину навроде карандаша. – Я не умею красить губы!

– Тут не нужно ничего уметь, просто обведи их по контуру, а потом закрась то, что внутри. С этим ты точно справишься! Это все равно что картинку раскрасить.

Мне придется подойти к ней близко-близко. У меня, кажется, вот-вот помутится рассудок. Не знаю, чего я так тушуюсь, ведь она постоянно лезет ко мне обниматься. Но одно я знаю точно: она не успокоится, пока не добьется своего – а у меня сейчас нет сил ей противостоять.

– Ладно.

Я подсаживаюсь к ней и беру в руки карандаш. Нежно-розовый, сочный, такие оттенки она обычно не использует – слишком естественные. Наклонившись к ней вплотную, я провожу карандашом по верхней губе, изогнутой, как лук амура, а затем по нижней, полной и влажной, и она слегка продавливается. Я продолжаю работать карандашом, не отрывая взгляда от ее рта. Сердце сжимают стальные тиски, а от пальцев ног волной пузырьков поднимается какое-то странное чувство, и все, о чем я сейчас могу думать, – это каково будет ее поцеловать, исследовать эти губы своими. Меня охватывает такое всепоглощающее влечение, что еще секунда – и я себя выдам.

– Готово! – Я вскакиваю и отхожу в сторону. Карандаш выпадает из моих одеревеневших пальцев, со стуком падает на стол и оттуда скатывается на пол.

– В чем дело? У меня изо рта пахнет? – хмурится Роуз. Она берет в руки телефон, вводит код и включает камеру.

– Ты готова? – Я пока что не могу на нее смотреть и не хочу, чтоб она видела мое лицо. Нужно, чтобы чувства хоть немного улеглись. – Давай начинать. Меня дома Грейси ждет, она хотела сегодня поиграть на барабанах.

– Нет, правда, что с тобой творится? – допытывается Роуз, склонив голову набок. – Что случилось?

– Ничего, – лгу я. – Просто у меня есть дела поважнее, чем играть с тобой в стилиста.

– Неправда. – Она недовольно сдвигает брови. – Ред?..

Этот тон мне хорошо знаком. Он знаменует начало неловкой беседы.

– Роуз, не прикапывайся ко мне, пожалуйста, – говорю я. – На тебе свет клином не сошелся.

Хотя кого я обманываю? С каждым днем я думаю о ней все больше и больше, но сегодня у меня и правда другие заботы – во всяком случае так было до тех пор, пока она не попросила накрасить ей губы.

– Я знаю. Послушай, я за тебя переживаю. Мы совсем не обсуждаем твои проблемы, а у тебя их целый чемодан, и ты его никогда не распаковываешь. Почему?

Она закрывает зеркальце и подходит ко мне.

– Мы вечно разговариваем лишь обо мне, о том, что никто меня не понимает и что дома обо мне никто не заботится… – Она улыбается, но за ее улыбкой скрывается что-то серьезное, тайна, которую она хочет мне доверить. – Я знаю, тебе я могу рассказать что угодно. – Она берет меня за руку и прикладывает мою ладонь к своей щеке. Как же мне хочется сгореть и превратиться в горстку пепла! Но я просто стою на месте, безвольное тело, клубок нервов.

– Ты тоже можешь рассказать мне что угодно. Ты ведь об этом знаешь?

– Конечно…

Я легонько высвобождаю руку, раздумывая, правда ли это. Действительно ли я могу рассказать ей что угодно. Она ведь смеялась в лицо каждому, кто набирался смелости признаться ей в любви. Впрочем, я не виню ее за то, что она не доверяет этому миру. Ни у кого из нас нет повода ему доверять.

– Может быть, есть кто-то, кто тебе приглянулся? – спрашивает она. Со вздохом я засовываю руки в карманы вместе с ее телефоном. – Если так, то скажи ей об этом, кем бы она ни была. Не упусти свой шанс. И на твоей улице будет праздник.

– И на моей? А на чьей улице он уже наступил?

– Ну, не знаю, на улице всех счастливых людей. На моей улице. Я счастлива. На улице Лекраджа. У него, кажется, все чики-пуки.

Я невольно расплываюсь в улыбке.

– Потому что любовь всей его жизни – это его гитара, – говорю я. – Роуз, когда мы уже будем снимать этот дурацкий ролик? Пусть для тебя это станет откровением, но у меня есть и своя жизнь.

– Ладно! Ладно! Просто я хотела сказать, что ты для любой девушки станешь завидным уловом. Я не одна так думаю. Милли Харкер из десятого класса вечно смотрит на тебя влюбленными глазами…

– Роуз, хватит уже, – говорю я с неожиданной резкостью. – Мне девушка не нужна, понятно? Меня это сейчас не интересует. Меня интересует группа, и Лео, и т-ты… – Об последнее слово спотыкается язык. – Это тебе ничего не стоит мутить с кем ни попадя, пока Най в коме, а я так не могу.

Смерив меня долгим взглядом, Роуз отворачивается к столику и начинает перекладывать с места на место косметику.

– То есть ты хочешь сказать, что я бессердечная, эгоистичная стерва? – спрашивает она. Мне больно видеть, как сильно задели ее мои слова.

– Да нет же. Я хочу сказать, что мне сейчас не нужна девушка. Я обо всем этом не думаю.

– Ну, тогда ты самый настоящий уникум, – говорит она. – Ладно, приступим к делу. Теперь крупные планы мне не страшны.

Прежде чем я успеваю нажать на значок «Запись», телефон Роуз начинает вибрировать. С неизвестного номера приходит сообщение. Оно отображается в режиме предпросмотра, и я непроизвольно его прочитываю.

Все время думаю о том, чем мы сегодня занимались. Когда повторим?

– Эй! – Роуз выхватывает мобильник у меня из рук.

– Кто это, Роуз? – спрашиваю я. – С кем ты встречаешься? Это Маз?

– Господи, да успокойся ты! Это парень из школы святого Павла. Мы с ним потусовались немного, ничего серьезного. Он, по ходу, на меня запал.

Коротенькая запинка в ее ответе не дает мне покоя. Роуз что-то от меня скрывает. Но зачем ей врать человеку, которому она доверила все свои секреты? Когда она отвечает на сообщение, щеки у нее розовеют, а на губах появляется легкая улыбка. Этот ей по-настоящему нравится.

Во мне вспыхивает ярость. Я подбираю носки с кроссовками и принимаюсь обуваться. И кто только придумал эти проклятые шнурки?

– Эй, ты чего?

– Я ухожу. Говорю же тебе, меня Грейси ждет.

– Ред, ну пожалуйста! – Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами. – Всего три минутки, пожалуйста. Прости меня. Не знаю, чего ты так бесишься. С этим парнем мы познакомились в театральном лагере, в который меня папа запихнул. Естественно, он по мне сохнет, и я теперь никак от него не отвяжусь. Пожалуйста, не сердись на меня! Я не виновата в том, что я такая роковая женщина.

От ее шуток легче мне не становится. Если бы она действительно переписывалась со своим бывшим из театрального лагеря, тут и переживать не о чем. Она бы уже зачитывала его эсэмэски вслух и показывала нам его историю в «Снэпчате», чтоб мы все дружно над ним поугорали.

– Я не сержусь, – говорю. – Я волнуюсь.

– Волнуешься? – булькает от негодования Роуз. – Ты кто, папа мой, что ли? Давай уже снимать.

– Давай, – говорю я, протягивая руку за телефоном. – У тебя ровно пять минут, так что поторопись.

Роуз нацеливает взгляд на объектив и начинает разговаривать таким тоном, будто сплетничает со своей модницей подружкой, вот только у нее таких никогда не было. Пока она щебечет и смеется, я разглядываю ее искрящиеся глаза и подвижные губы. Забавная, остроумная, она так ведет свой иронический мастер-класс по макияжу, что не остается никаких сомнений: ее ждут великие свершения. Сегодня утром она вошла в школу с видом королевы, прогуливающейся по своим владениям. Она держалась как завоевательница, у чьих ног лежит весь мир. Но, хотя в глазах посторонних она выглядит неуязвимой, я-то знаю, что нет на свете человека более напуганного и одинокого, чем Роуз.

И если, помня о том, сколько всего ей довелось пережить, я позволю чему-нибудь с ней случиться, я себе этого никогда не прощу.

23 июня

Роуз

Иногда у меня просто не получается выбросить этот ужас из головы, понимаешь?

Ред

Что случилось? Уже поздно. У тебя все нормально?

Роуз

Картинки. Они появляются из ниоткуда, когда меньше всего ожидаешь их увидеть. И мне кажется что мне снится кошмар, но это не так. Потому что все это произошло на самом деле.

Ред

Все хорошо. Я с тобой. Хочешь видео с котятами?

Нажмите сюда, чтобы посмотреть видео.

Роуз

Ты меня понимаешь.

Ред

Еще бы. Хочешь я приду?

Роуз

Нет, через минуту пройдет. Просто будь тут ладно? Не ложись спать, не уходи в офлайн. Покидай мне еще видюшек.

Ред

Собака застряла в диване.

Нажмите сюда, чтобы посмотреть видео

Ред

Выдры держатся за лапы

Нажмите сюда, чтобы посмотреть видео

Ред

Еще

Роуз

Ага. Люблю тебя

Ред

Я знаю

15

Придя домой, я застаю Грейси в гостиной за просмотром «Того самого шоу»[6].

– Ред! – Она запрыгивает ко мне на руки. Обнимая ее, я вдыхаю запах кетчупа и школы. – Побарабаним?

– Давай, – говорю я и, усадив ее себе на бедро, несу на второй этаж. – А где мама?

– В ванной. Папа приходил! С пиццей!

– Да ну? – Я улыбаюсь в ответ на ее широкую улыбку. – И где он?

– Не знаю. Ушел, кажется.

По ходу, пицца примирила ее с очередной папиной отлучкой. Маленькие дети обладают удивительным свойством любить своих родителей во что бы то ни стало, потому что им просто-напросто не с кем их сравнивать. Но в один прекрасный день все меняется, и при мысли об этом мне становится грустно. Совсем скоро двадцать минут общения с папой и пицца на вынос уже не будут приводить Грейси в восторг.

– Беги ко мне в комнату и подготовься.

Я останавливаюсь у двери в ванную.

– Грейси поиграет на ударных, а потом я уложу ее спать, – кричу я.

Никто не отвечает, но через несколько секунд шум воды прекращается. Я иду к себе в комнату. Дома мне приходится репетировать в наушниках и надевать на инструменты специальные накладки для шумоизоляции. Я сажаю Грейси на стул, надеваю ей на голову наушники и включаю их в стереосистему, а затем ставлю ее любимый хард-рок. Она принимается со всей дури колотить по тарелкам и барабанам. Глаза закрыла, глупая улыбочка во все лицо. Надо бы проводить с ней больше времени. Кто-то же должен удостовериться, что у нее все в порядке. Ну, то есть выглядит она нормально, но вдруг что-то не так? Смогу ли я это понять? Поймет ли она сама?

Грейси уходит в отрыв, а на меня волной томления накатывает воспоминание о том, что произошло сегодня дома у Роуз, а следом просыпаются муки совести. Я же знаю, через что ей пришлось пройти, знаю ее секреты, знаю, как много для нее значит наша дружба, – и все равно не могу ее не желать, так сильно, что иногда это желание болью отзывается у меня в груди.

– Где Грейси? – кричит мама из коридора.

– Здесь, – отвечаю я. – Я ее потом уложу.

– Пойдем. – Мама срывает с нее наушники и уводит из комнаты. Грейси громко жалуется и виснет у нее на руке.

– Я хочу поиграть с Редди, – протягивает она.

– Говорю же, я ее уложу! – повторяю я, но мама не отвечает. Временами мне кажется, будто меня вообще для нее не существует, хотя в таком случае она бы, наверное, так старательно не избегала смотреть в мою сторону. Ее тактика заключается в том, чтобы одновременно игнорировать меня и фокусировать на мне жгучие лазерные лучи своей ярости.

– Ну и ладно, – говорю я, со стуком закрывая дверь, чтобы ее позлить.

Плюхнувшись на кровать, я достаю из кармана телефон.

В сети никого нет.

Меня охватывает ощущение собственной глупости и никчемности, к которому примешивается странное беспокойство. Мое тело кажется мне чужим и неуютным. Из школьных экскурсий по музеям мне запомнилась одна картина: распластанный на кровати – возможно, даже мертвый – худой, бледный юноша с копной ярко-рыжих волос. Я ощущаю с ним смутное родство, чувствую себя поэтом или художником, которому предначертано судьбой всю жизнь страдать от несчастной любви. То, что так некстати пробудилось во мне в саду, выбило меня из колеи. Напугало и обрадовало. Но есть две важных причины, из-за которых я не могу давать этим чувствам волю.

Во-первых, Роуз ни за что не станет со мной встречаться. Я не в ее вкусе, вот совершенно.

Во-вторых, даже если бы это было не так, я знаю ее с такой стороны, с которой больше никто ее не знает, я знаю о ней кое-что очень важное. Как бы дико это ни прозвучало, я знаю о Роуз правду.

В четырнадцать лет с ней случилось ужасное несчастье, которое изменило ее навсегда. Об этом не знает ни единая душа, кроме нас с Роуз и тех, кто это с делал.

Восемь месяцев назад…

Она вдруг замерла. Свет в ее глазах погас, и она словно выключилась, затерялась в другой реальности. Мы сидели у нее в комнате и секунду назад мирно болтали, смеялись, смотрели тупое кино. Мы начали общаться не так давно и все еще приглядывались друг к другу, пытались друг друга разгадать, понять, что значит для нас эта дружба.

Даже не помню, что мы в тот день смотрели, – какой-то типичный подростковый фильм, где главная героиня-зубрила превращается в красавицу как раз к своему первому поцелую.

– Роуз, ты чего? – Она не ответила на вопрос и не отреагировала на прикосновение моей руки. – Прием! Как слышно?

Она моргнула, покачала головой, и по ее щеке скатилась слеза.

– Что стряслось? – У меня возникло два прямо противоположных порыва: обнять ее и броситься наутек. Но мне всегда были противны люди, которые притворяются, что не замечают чужой боли, отворачиваются от чужих проблем. О том, чтоб слинять, не могло быть и речи.

– Роуз, давай поговорим. Ты можешь рассказать мне все что угодно.

Она смерила меня долгим взглядом, таким долгим, что мне захотелось отвести глаза. Повисла пауза.

– Если я расскажу тебе то, о чем еще никому не рассказывала, обещаешь, что это останется между нами? Поклянись!

– Клянусь. – Даже раздумывать не пришлось. Мне было не так уж важно, чем именно она со мной поделится: просто хотелось показать ей, что рядом с ней друг.

– Платье для выпускного бала, сияющие глаза, идеальный первый поцелуй… – Роуз кивнула на экран телевизора. Она поставила фильм на паузу, и на лице героини застыло влюбленно-мечтательное выражение. – Это все не по-настоящему. Вот растешь ты в окружении принцесс, розовых безделушек, романтики и счастливых концовок, а потом понимаешь, что так не бывает. Мир – он холодный и жестокий. Вот чему надо учить маленьких девочек вместо этой херни.

– Да, я знаю. – Мне стало не по себе. Мое первое предположение, что она снова поссорилась с папой, по ходу, было неверным.

– Когда мне было четырнадцать, я начала встречаться с Мартином Хивером. Он понравился мне, потому что был одним из самых популярных и крутых парней в школе. И хотя было ясно, что он первоклассный кретин, девчонки по нему сохли. – Она говорила, не отрывая глаз от героини, приоткрывшей губы в ожидании своего первого поцелуя. – Мы стали встречаться, и все было супер. Кино, романтические прогулки. Он сводил меня в пиццерию. Он был милым и забавным, а я была… совершенно счастлива. Никогда прежде я не чувствовала себя такой счастливой, и от этого все последующие события кажутся еще ужаснее. Я думала, у нас любовь. Все было особенным, золотым и сияющим, как будто усыпанным блестками. С ним у меня был первый поцелуй. Мы были идеальной парой – по крайней мере, я так считала. Вот ублюдок. Как вспомню о наших свиданиях, тошнота подступает к горлу.

– Роуз… расскажи мне.

Встретившись со мной взглядом, она быстро отвернулась. Ей не хотелось, чтобы на нее смотрели, чтобы ее замечали. Два шага – и я у окна.

– Мы встречались уже две недели, – продолжила она глухим, мрачным голосом. – Он постоянно повторял, как сильно я ему нравлюсь, насколько у нас все серьезно. Говорил, что хочет мне это доказать. Я думала, он мне подарок купит или что-нибудь в этом роде. Господи.

На улице было тихо. В доме напротив зажегся свет в гостиной. Туда сразу же ворвались двое малышей и давай носиться вокруг журнального столика. В оконном стекле виднелось отражение Роуз – прозрачное, почти призрачное. Казалось, в комнате ее вообще нет, и в тот момент это действительно было так: она перенеслась в другое место, куда более мрачное.

– Он повел меня на вечеринку. Там были травка и алкоголь. Ее устроил взрослый парень, студент, вернувшийся домой на каникулы. Я немного выпила, немного покурила, это был мой первый раз, но мне хотелось произвести на Мартина впечатление. К тому же я была уверена, что он обо мне позаботится. Мы ускользнули наверх, в спальню, и там целовались. Он хотел заняться сексом, но я сказала, что еще не готова. Нам же вечно твердят, чтобы мы не позволяли на себя давить и все такое, правда? Правда, Ред?

– Да.

К тому моменту у меня уже не оставалось сомнений насчет того, чем закончится эта история, но надо было дать ей выговориться, потому что она выбрала меня в слушатели, она мне доверилась.

– Я сказала, что хочу сделать это именно с ним. – Теперь она смотрела на меня. Пришлось оторвать взгляд от счастливой семьи в доме напротив и повернуться к ней. – Только не сейчас. Не на груде верхней одежды в чужой спальне, куда в любой момент может кто-нибудь забрести. Мне представлялось, что мы будем заниматься любовью при свечах в усыпанной розовыми лепестками постели. Мы вернулись к остальным, еще немного выпили, покурили, а потом он протянул мне таблетку со словами: «Получишь море удовольствия».

Роуз остановилась и опустила глаза. Как тут было не сорваться с места и не броситься к ней? Не хотелось напирать на нее, но она выглядела такой юной, такой беспомощной – как маленький ребенок, – что оставаться в другом углу комнаты было просто невозможно. Все мы превращаемся в маленьких детей, когда на нас никто не смотрит. Ей нужно было, чтоб ее подержали за руку.

– Я ему доверяла, – прошептала она, сжимая мою руку с такой силой, что у нее побелели костяшки пальцев. – Я почти ничего не помню. Бывает, отдельные сцены вспышками встают перед глазами. Смазанные лица, кто-то гасит свет. Боль. Смех.

– Роуз, я даже не знаю, что сказать…

Если она меня и услышала, то не подала виду.

– Я проснулась. Мне было холодно, там все болело. Мне было холодно, потому что я валялась на кровати голая. Там все болело, потому что… потому что меня изнасиловали. Не знаю, кто именно и сколько их было. Не знаю, кто смотрел и делал ли кто-нибудь фото. Я встала, нашла свои вещи, оделась и пошла домой. Что мне еще оставалось делать? Папы всю ночь не было дома; он даже не заметил моего отсутствия. Я приняла ванну. И уже тогда подумала: ну что ж, это произошло, надо жить дальше. Мне казалось, у меня получится – я ведь даже не помнила, что именно со мной делали. Я искренне верила, что все образуется, что оправиться от случившегося будет не труднее, чем от расставания с парнем или от какой-нибудь глупой, позорной выходки.

– И ты никому не рассказала?

Она помотала головой.

– Мне не к кому было обратиться. Тогда еще не было группы, у меня не было тебя, Лео, Най. Не могла же я рассказать обо всем папе или гребаной Аманде! Мама давно умерла. Куда бы я ни посмотрела, все выглядело другим. Было страшно. Люди тоже выглядели иначе, грубее, и звучали иначе, громче. Каждый звук, будь то крик в коридоре или свист чайника, заставлял меня подпрыгивать на месте. Я все время боялась, каждую секунду ждала, что случится что-нибудь ужасное. Когда я встретила Мартина в школе, он прошел мимо, не останавливаясь, как будто мы вовсе не были знакомы. Мне случалось видеть его на перемене, всегда в компании друзей. Когда они поглядывали в мою сторону, мне чудилось, что они обсуждают меня, а я даже не знала… я даже не знала, кто из них…

Роуз начала бесшумно всхлипывать, а потом обхватила ноги руками и повесила голову между коленей. Ее всю трясло. Мне ничего не оставалось как ждать, пока она успокоится, поглаживая ее по спине.

– Сама мысль о том, чтобы рассказать кому-нибудь про этот случай, была невыносима. Я рассудила так: если держать переживания в себе, рано или поздно они просто исчезнут. Мартин и его друзья были в выпускном классе, так что долго терпеть их присутствие мне не пришлось. Я решила стать такой, какой ты видишь меня сейчас, спрятаться за бесчисленными слоями брони: только так я могла чувствовать себя в безопасности. И все же… временами мне так страшно. Знаешь, бывает, все идет хорошо, даже прекрасно, как сейчас с тобой, и вдруг накатывает… паника. Мне хочется заорать, убежать, спрятаться, но прятаться некуда и не от чего, потому что весь этот ужас у меня в голове. Вот бы он исчез! Почему он не исчезает, Ред?

– Не знаю. Я не знаю.

Мы еще долго сидели у нее в комнате, молча, почти не двигаясь. Когда огни в окнах соседних домов погасли, в дверь постучался папа Роуз.

– Ред, пора домой.

Мы переглянулись.

– Я могу остаться, посплю на полу.

– Ничего, иди. – Роуз отпустила мою руку. – Я рада, что все тебе рассказала. С тех пор, как умерла мама, у меня не было настоящих друзей. А теперь у меня есть ты.

После того вечера слова и поступки Роуз перестали быть для меня загадкой. В отличие от остальных я знаю, что именно ей движет. Люди считают ее самоуверенной, самодовольной выскочкой, которая купается в лучах всеобщего внимания и хочет лишь одного: чтоб на нее смотрели.

Но правда вот в чем. Роуз хочет все время быть на свету, потому что боится мрака.

Она хочет, чтоб на нее смотрели, потому что боится остаться наедине с собой.

Она хочет, чтоб ее любили, потому что иногда сама себя ненавидит.

Вот почему я не могу позволить себе влюбиться в Роуз.

И вот почему выражение лица, с которым она читала ту эсэмэску, про которую соврала мне, вызывает у меня тревогу. Нельзя допустить, чтоб ее снова ранили. Она этого не переживет.

Ашира, Ред

АШИРА

Сегодня я к тебе подойду в школе

РЕД

ОК. Зачем?

АШИРА

Расскажу при встрече

РЕД

Что-то случилось?

АШИРА

Скорее всего, на большой перемене. Будь там, тебя легко будет найти

РЕД

Ты же шутишь?

Да?

16

Лео вне себя от ярости. Лоб нахмурен, губы поджаты, руки скрещены, стоит, подпирая стенку, в гордом одиночестве на другом конце школьной детской площадки. Обычно на переменах его окружает толпа подпевал: все хотят быть с ним рядом, потому что одно его присутствие делает тебя вроде как более значимым. Впрочем, сегодня ему, по ходу, удалось от них отвязаться или, иными словами, спугнуть их, как это сделал бы старый Лео, внушавший всей школе благоговейный страх.

Репетиция должна была начаться пять минут назад, но пришли только мы с Лекраджем, а следом за нами подоспел мистер Смит с коробкой пончиков и упаковкой кока-колы.

– Ред, а где остальные? – спросил он. – Я принес гостинцы, решил поднять ваш боевой дух. Концерт уже на носу.

– Я не знаю… – Мы с Лекраджем переглянулись, тот пожал плечами. – Пойду поищу их. Скажу, что вы ждете.

– Не надо, – сказал мистер Смит с некоторым раздражением. – У меня на обеденный перерыв запланирована встреча, так что ждать я не могу. Только, пожалуйста, скажи мне, что у вас все схвачено. Мне стольких усилий стоило организовать этот концерт. Музыку я оставил на вас, потому что я вам доверяю. Вы ведь меня не подведете?

– Конечно, нет, сэр.

Он всучил мне коробку с пончиками.

– Вот и хорошо. Я на вас рассчитываю.

– Да что, блин, со всеми такое? – вырвалось у меня, как только за Смитом закрылась дверь. Разве они не понимают, что, если мы не будем держаться вместе, все полетит к чертовой матери?

– Я здесь, – вставил Лекрадж, поднимая руку, как на уроке.

– Молодец. Не уходи никуда, я схожу за остальными.

– Ред! – позвал он.

– Чего?

– Можно мне пончик?

– Что за дела? – спрашиваю я, подходя к Лео. Увидев меня, он опускает голову, как нашкодивший мальчуган. – Лео, во время большой перемены у нас на репетицию от силы тридцать минут, и они уже почти прошли. До концерта осталось всего ничего, Смит волнуется, а Лекрадж не готов! Да что с тобой такое?

– Ничего, – цедит он сквозь зубы, и я вспоминаю, что раньше, в прошлой жизни, мне и в голову не пришло бы заговорить с этим грозным бугаем, а уж упрекать его в чем-то и подавно.

– Знаю я твои «ничего», – говорю. – Это же я, Ред. Выкладывай, мать твою, что там у тебя происходит. Почему ты не пришел вчера в больницу?

– Я пришел, только было уже поздно и в палату меня не пустили. Ну, я немного потоптался снаружи. Все лучше, чем возвращаться домой.

– Почему? – Теперь я вижу, что Лео вовсе не сердится. Он прячется от своей свиты из-за того, что ему грустно. – Чувак, что случилось?

– Вчера вечером Аарон вернулся. Раньше, чем ожидалось. И настал полный пиздец. Мама расстроилась, он озверел. – Лицо Лео словно окаменело. – Настоящий кошмар. Я отправился в больницу, но, как я уже сказал, мне не разрешили увидеться с Най. Как же не хотелось идти домой!

– Э-э… ясно.

Я пытаюсь поставить себя на его место, найти подходящие слова, но у меня ничего не выходит. У меня никогда не было склонного к насилию брата, угодившего за решетку, так что тут наш с Лео жизненный опыт расходится. Нам обоим по шестнадцать, мы оба теряемся, когда мимо проходит хорошенькая девушка, слушаем одну и ту же музыку, смотрим одни и те же фильмы и можем днями напролет болтать о какой-нибудь фигне, но мне никогда, никогда не случалось проходить через то, что Лео пришлось пройти с Аароном.

– И…

– Ну, мама, как и следовало ожидать, начала психовать. Накинулась на него прямо с порога, сказала, что, пока он живет под ее крышей, он должен следовать ее правилам. – Лео раздраженно щелкает языком. – Говорил я ей, не приставай к нему, оставь его в покое, а она такая: я не позволю ему тянуть тебя ко дну… – Он опускает голову и и прячет лицо в ладонях. – В общем, Аарон как с цепи сорвался. Разнес всю квартиру, переломал мамины вещи, пригрозил ей, чтоб она ему не перечила, если не хочет оказаться…

– Ого, – говорю я. Да, в свете таких событий репетиция и правда отходит на второй план.

– Стоило ему только войти, как мама начала его распинать.

– То есть, получается, это она во всем виновата? – говорю я, думая об этой доброй женщине с ее напускной строгостью, вспоминаю, как она улыбается, слушая его игру, как заваривает его любимый чай, чтобы поднять ему настроение.

– Нет! – Глаза Лео гневно сверкают. – Но она должна усвоить, что теперь, когда Аарон вернулся, все будет по-другому. Если она этого не поймет, нас всех ждет полнейшая жопа.

– Она просто хочет тебя оградить…

– Да знаю я! Вот только мне этого не нужно, я сам могу о себе позаботиться. – Он резко отталкивается от стенки и уходит, бросив через плечо: – Прости, Ред, но мне сегодня что-то не хочется репетировать.

– Лео, постой. – Я хватаю его за запястье, но он выдергивает руку. В этот момент из его кармана выскальзывает телефон. Ничего не замечая, он идет дальше.

– Это еще что?

Я подбираю упавший мобильник. Это допотопная «нокиа», все еще в рабочем состоянии, несмотря на треснувший экран. Я знаю, как Лео обожает свой айфон и прочие навороченные игрушки, так на кой ему сдался этот никчемный кусок пластика? Такие телефоны заводят только те, кто разбил свой прежний мобильник и не может позволить себе достойную замену, или те, кто промышляет всякими темными делишками.

Одноразовые телефоны – вот как их называют по телевизору в новостях. Их приобретают, чтобы проворачивать незаконные сделки или крутить романы на стороне, потому что вычислить обладателя такого телефона практически невозможно. Мне сейчас приходит в голову только одна причина, по которой Лео мог завести одноразовый телефон: чтобы выполнять поручения Аарона – но Аарон и дня не провел на свободе, а мобильник выглядит так, будто им пользуются давно. Разблокировав его, я захожу в меню. Ни одного сообщения, история звонков пустая. Я принимаюсь листать список контактов; там всего десять номеров, но один из них сразу же бросается мне в глаза, потому что оканчивается на восемь-восемь-семь.

Я открываю список контактов на своем телефоне и сравниваю последовательности цифр. Они совпадают.

Но зачем Лео понадобилось сохранять номер Наоми в одноразовом телефоне?

Как только раздается первая металлическая нотка школьного звонка, я вскакиваю из-за парты и со всех ног мчусь на выход, спеша занять позицию у тех ворот, через которые пролегает ее путь домой.

Вокруг тишина.

Но уже в следующую минуту из школы, как из разворошенного муравейника, начинают выползать ученики. Радуясь возможности вырваться на свободу, мимо меня шаркает и топает огромная гудящая, кричащая, поющая, дерущаяся толпа. Есть тут и знакомые лица, и незнакомые, но Роуз нигде не видно.

Опущенная голова, наушники, непроницаемое выражение лица – мимо проходит Ашира. В последний момент она бросает на меня быстрый взгляд и кивает в сторону набитого садовыми инструментами дряхлого сарая. Я захожу за него.

– Что хотела? – спрашиваю я, когда она вынимает из ушей наушники.

– «Твиттер» не дал результатов, – говорит она. – Двести тридцать восемь ретвитов, и nada[7]. Такой татуировки не видел никто.

– И что теперь делать?

– Ну, у тебя же тоже есть татуировки, верно?

– Твою мать! Как тебе удалось…

Прекрасно! Эш и в мое облако залезла. Есть там одна фотка, сделанная вскоре после того, как у меня появились татухи.

– Мне нужно было самой убедиться, что вы, ребята, действительно ничего не знаете о том, куда пропала Най, – отвечает она таким небрежным тоном, будто всего-навсего посетила мою страничку в «Инстаграме».

– Эш, прекрати, пожалуйста, эту фигню. То, что ты умеешь взламывать чужие аккаунты, еще не значит, что надо так и поступать. А вдруг кто-то из-за тебя пострадает? Вдруг ты наживешь себе неприятности? Ты ведь понимаешь, что такое вполне возможно?

Эш молча на меня смотрит. Все ясно: ничего она не понимает. А может быть, последствия ее просто не волнуют.

– Мне понравились твои татуировки, – говорит она, отводя глаза. – Они тебе идут.

– Я… ну… спасибо.

Эта девушка вечно сбивает меня с толку.

– Короче, у «Твиттера» чересчур широкий охват, а нам надо обратиться к специалистам. Давай сходим в твой тату-салон? По-моему, это неплохое начало. Может быть, мастер узнает стиль или даст нам какую-нибудь зацепку. Что думаешь?

Ее губы складываются в улыбку, полную надежды, почти очаровательную и в то же время неестественную, как у андроида.

– Ладно, – говорю. – Если хочешь, давай сходим, но ты уже, наверное, и так знаешь адрес, поэтому…

– Потребуется твое присутствие, – перебивает Эш.

– Да? Зачем?

– Мне не особенно нравятся люди.

– Да ладно? – говорю.

– Ну, ты вроде ничего. – Она пожимает плечами.

– Взаимно. – Я делаю то же самое. – Эш… – Немного помедлив, я продолжаю: – А ты больше не думала о том, что она могла просто сбежать с каким-нибудь парнем?

– Думала, – отвечает она.

– И?

– Если у нее с этим парнем была такая сильная любовь, что она посвящала ему песни, где же он сейчас? Она в коме, а ее Ромео все никак не объявится. Если бы это был обычный парень, добрый и любящий, он бы нам ее вернул. Но он этого не сделал. Кем бы он ни был, он разлучил ее с родными. И теперь от него ни слуху ни духу.

Перед глазами всплывает номер Наоми в одноразовом телефоне. Мог ли ее тайной любовью быть Лео? Невозможно. Впрочем, чего в жизни только не бывает. «Левый» мобильник лежит на дне моего кармана, но я ничего про него не говорю. Надо сначала побеседовать с самим Лео.

– Наверное, ты права, – говорю я.

– Так ты сходишь со мной в тату-салон? Можем пойти прямо сейчас.

– Да, вот только… – Я заглядываю ей через плечо.

– Я думала, ты меня поддержишь, – говорит она настойчиво. Она стоит так близко, что мне даже немного неловко. – Мне нужна твоя помощь.

От ее взгляда мне становится… даже не знаю, страшно, что ли. В нем читается уверенность, что я смогу все исправить, но если это кому и под силу, так точно не мне. И все же я хочу хотя бы попытаться.

– Давай завтра? Свалим после большой перемены.

Эш неохотно кивает.

– А ты сегодня зайдешь в больницу?

– Может быть, попозже. Мне еще нужно…

Не удосужившись дослушать мою отмазку до конца, Эш надевает наушники и уносится прочь.

В любом случае мне было бы стыдно признаться ей, что я околачиваюсь тут в надежде повстречать Роуз. Мы с ней весь день не виделись, и я скучаю.

* * *

Я вовремя замечаю Роуз, почти растворившуюся в нескончаемом потоке школьников.

– Эй, чудачка! – кричу я. Понурив плечи, она останавливается. Неужели Роуз пыталась проскользнуть мимо меня незамеченной?

– А, привет. – Она без особого энтузиазма машет рукой.

– Пойдем вместе? – Обычно я не задаю таких вопросов. Обычно мы просто вместе идем домой.

– Ну хорошо.

– Где ты была на большой перемене? До концерта, как ты знаешь, осталась всего пара дней, а тут половина группы берет и не является на репетицию. У нас, вообще-то, важное дело. Мы его ради Най затеяли, да и Смит угрохал на организацию уйму времени и сил, давайте не будем его подводить.

– Знаю. – Роуз останавливается. – Ты думаешь, мне все это безразлично?

– Извини. – Внезапно меня охватывает смертельная усталость. – Я только хочу, чтобы получилось круто. Ради всех нас.

– Да-да, я знаю, прости. – Но ни лицо Роуз, ни тон ее голоса не выражают сожаления. Больше того, ей не терпится, чтоб ее оставили в покое. Это так на нее непохоже, что мне делается не по себе. – Но у меня все под контролем. К тому же мне не нужно так много репетировать, как вам. Это вам с Лео надо привести в форму этого, мелкого, ну как его там.

– Лекраджа, – говорю я. Паренек заслуживает, чтобы его хотя бы называли по имени.

– Вот-вот. – Роуз нетерпеливо переступает с места на место, как будто я ее задерживаю.

– Так где ты была?

– Да тут, недалеко, – отвечает она, взглянув на меня поверх сползших на кончик носа очков. Сейчас гораздо теплее, чем было утром, поэтому она сняла пальто и перебросила через плечо. В груди у меня кипит негодование, которое я изо всех сил игнорирую. Успокойся, не то спугнешь ее.

– Ты встречалась с тем парнем, который прислал тебе эсэмэс? Это был Маз?

– Господи, Ред, да успокойся ты! Конечно, мы друзья и все такое, но я не обязана посвящать тебя в подробности своей личной жизни. Временами даже не знаешь, куда от тебя деваться.

Ее слова застают меня врасплох и больно ранят. Она еще никогда не брала со мной такой тон. Глаза предательски жгут слезы, и, чтобы она их не увидела, я замедляю шаг, а Роуз продолжает идти, оставляя меня позади. Мне удается взять себя в руки, но на место слез приходит полная опустошенность. Ребята из нашей школы делают вид, что ничего не заметили, и, обгоняя меня, лишь искоса поглядывают в мою сторону и пихают друг друга локтями. Дойдя до моста, я останавливаюсь и заглядываю в темные воды Темзы. На память приходит мой недавний кошмар.

– Блин, прости. – Роуз вернулась. Она произносит эти слова с улыбкой и смешком, типа, не стоит обижаться из-за всяких мелочей.

– Ничего, – говорю я застенчиво.

– Ну, тогда пойдем. – Сделав несколько шагов вперед, она оглядывается, но я почему-то не двигаюсь с места, хотя обычно всегда следую за ней, куда бы она меня ни позвала.

– Что ты хотела этим сказать? – выпаливаю я, несмотря на то, что мне меньше всего хочется услышать ответ на этот вопрос.

– Ты о чем? – вздыхает Роуз. Она прекрасно знает, о чем я.

– О том, что ты не знаешь, куда от меня деваться.

Она в раздражении закидывает голову назад.

– Слушай, я ничего такого не имела в виду. Просто… просто мне не всегда хочется делиться с тобой и Лео всем-превсем. Должно же у меня быть личное пространство.

– Хорошо, – говорю я. – Только…

– Что? – Она делает шаг по направлению ко мне.

– Ну, расскажи мне хоть что-нибудь об этом парне. Хотя бы самую малость.

– О таком только извращенцы просят. – Роуз продолжает идти, а я напрягаю все силы, чтоб остаться где стою и позволить ей скрыться за потоком транспорта, но в итоге срываюсь с места и бегу за ней мелкой трусцой.

Иногда я себя ненавижу.

– Я не хочу, чтоб ты подвергала себя опасности, – говорю я. – Одно дело напиваться в парке, и совсем другое – нарываться на проблемы с полицией или сбегать с уроков черт знает с кем.

– Ред, это называется быть подростком, – фыркает Роуз.

– А вот и нет, – говорю я. – Можешь назвать хотя бы еще одного человека, который на этой неделе попадал в участок или курил травку в подсобке для канцелярских принадлежностей, или где ты там этим занималась? Роуз, с тобой случались ужасные вещи…

Одним взглядом она заставляет меня заткнуться.

– Ах, бедная травмированная малышка Роуз! Жизнь так ее потрепала, и теперь она пустилась во все тяжкие. Если бы только нашелся благородный рыцарь в сияющих доспехах, вот он бы ее спас! Так ты, верно, думаешь? – Она мотает головой. – Только штука в том, Ред, что тебе до рыцаря далеко. Ты выезжаешь за счет того, что крутишься вокруг нас с Лео, а без нас ничего из себя не представляешь. Ты думаешь, что знаешь меня, но на самом деле это не так. Ты ни хера меня не знаешь, и, честно говоря, мне уже порядком поднадоели твои замашки. Как ты смеешь указывать мне, как жить, когда даже с собственными проблемами разобраться не можешь?

Я будто гляжу за незнакомку: привычные черты лица изменились до неузнаваемости, и в них отчетливо читается презрение, которого не было даже в тот первый день, когда нас заставили играть вместе в группе.

Впервые за все время нашего знакомства Роуз смотрит на меня сверху вниз. Что с ней происходит? И почему именно сейчас?

– Роуз. – Я делаю шаг ей навстречу. – Я не хочу с тобой ссориться. Пойми, я попросту за тебя переживаю. Ты мне очень дорога.

– Я понимаю. – Выражение ее лица чуточку смягчается. – Но, может быть, прежде чем переживать за других, посмотришься в зеркало? У тебя своих заморочек полно, детка.

Мы двигаемся дальше, но если раньше вместе нам было легко и комфортно, то теперь между нами возникло трение. Сегодня мы идем не в ногу. Шагая по мосту, я стараюсь не глядеть на воду: вдруг она призовет меня к себе, как в том кошмарном сне?

Уотерлу-роуд разветвляется на боковые улочки, а те, в свою очередь, перетекают в аллеи пригородного типа. На углу Альбион-стрит, моей улицы, я останавливаюсь для наших всегдашних долгих прощаний, но Роуз лишь бросает через плечо с легкой улыбкой:

– До завтра!

– Не забудь, на большой перемене репетиция! – кричу я ей в спину, чувствуя себя самым жалким существом на планете.

Я плетусь к дому, убеждая себя, что ничего страшного не произошло; это всего лишь небольшой разлад, какие случаются в каждой истории дружбы. А вдруг нет? Вдруг недавняя трагедия настолько потревожила гладкую поверхность нашей жизни, что по ней кругами пошли волны перемен, переворачивающие все, что делало нас четверых такими, какие мы есть? Я твержу себе, что назавтра все вернется на круги своя, но, дойдя до крыльца, понимаю, что я себя обманываю.

И вот я стою с ключом в руке у облупившейся зеленой входной двери, и открывать ее мне ой как не хочется. Папиной машины нигде не видно – опять. Из гостиной доносятся громкие вопли радио «Харт». Где-то за этими стенами Грейси плетет себе невидимый кокон, чтоб отгородиться от всего происходящего вокруг. Я знаю, как мне следует поступить: нужно зайти домой и повидаться с сестренкой, провести с ней часок-другой, дать ей возможность пожить нормальной жизнью. Но что, если я тоже отклонение от нормы?

В это время дня я застану маму трезвой. Возможно, она будет смотреть на меня без отвращения, а если повезет, то на ее лице появится такая же ласковая улыбка, с какой она смотрела на меня десять лет назад, когда каждое мое слово, каждое движение казалось ей восхитительным чудом. Но скорее всего, как только она меня завидит, лицо ее омрачится и во всех проблемах, которые слишком тяжко встречать без бутылки, она станет винить меня. И, если честно, мне от этого очень больно. Мне больно, когда она так вот на меня смотрит, потому что мне ее здорово не хватает.

Вместо того чтобы открыть дверь, я прячу портфель в гущу живой изгороди, отделяющей наш дом от соседнего, кладу в карман проездной и десятку, которая должна была прослужить мне до конца недели, круто разворачиваюсь и несусь прочь.

Фотография Кэмден-хай-стрит. 0 «лайков». Опубликована только что

17

Понятия не имею, куда я бегу и зачем, знаю только, что хочу удрать подальше от своей жизни. Я лечу, как пуля, до тех пор, пока воздух не начинает обжигать легкие и глаза не заливает пот. Остановившись, оглядываюсь по сторонам. Ноги принесли меня к станции метро «Воксхолл». Теперь я знаю, чего хочу.

Я ныряю в подземку и сажусь на поезд до «Юстона», где эскалатор выплевывает меня в запрудившую зал ожидания зомбиподобную толпу. Повиляв между неподвижными группками, задравшими головы на табло с расписанием железнодорожных поездов, я выхожу на Эвершолт-стрит и начинаю двигаться по направлению к Кэмдену.

Мы с ребятами за последний год не раз наведывались в этот квартал. Подумать только, еще пару лет назад он казался мне недосягаемым островком экзотики, где царят музыка и свобода. Попасть туда было пределом моих мечтаний. Помню, как стремно мне было, когда Лео, Роуз и Наоми впервые предложили туда съездить. Мне казалось, что с нами непременно что-нибудь случится: мы потеряемся, или нас похитят, или ограбят, или накачают наркотиками, после чего мы очнемся на палубе корабля, пересекающего Ла-Манш, – но уже после первой поездки в Кэмден все мои представления о нем разрушились.

Кэмден оказался приманкой для туристов: бесчисленные киоски с футболками-варёнками и экстравагантными шляпами, тематические пабы, толпы людей, тщетно рыскающих в поисках оригинальной атрибутики, которая расцветила бы их скучную жизнь. Короче, приманкой для таких, как я.

Осознание всего этого помогло мне почувствовать себя сильнее, взрослее и, типа, в числе «своих». С тех пор Кэмден с его усеянными мусором тротуарами и забитыми до отказа пабами меня уже не пугает, и, как по мне, так нет ничего лучше, чем гулять по кварталу в одиночку.

В Кэмдене на мелкого рыжего подростка с побритой на три четверти головой, кольцом в носу и четырьмя сережками в ухе никто и внимания не обратит. Здесь такое в порядке вещей. Здесь я могу дышать спокойно и просто быть собой.

Воздух пропитан запахом пива и сигарет, рев машин сливается со взрывами смеха. Продираясь через толпу прохожих и радуясь, что никто из них меня не знает и ни одной душе не известно, где я сейчас нахожусь, я направляюсь к бару «Море джина», расположенному в подвальчике одного дома. Это заведение с порога поражает своей грязновато-мрачноватой эффектностью, которая поддерживается за счет неусыпных стараний владельцев. Ради этого бара и затевалась поездка в Кэмден. Дело в том, что в «Море джина» сегодня «открытый микрофон». И вот я, вечная белая ворона, самый неловкий в общении человек на свете, ни секунды не колеблясь, туда заваливаюсь. А чего мне стесняться? Здесь я никто, невидимка. Здесь мне дозволено быть собой.

Словно опьянев от одной мысли о Кэмдене, закутавшись в ауру спокойной уверенности в себе, я прохожу мимо вышибалы, который не останавливает меня, и заказываю кока-колу у бармена, едва удостоившего меня взглядом.

Сейчас еще рано, нет и шести. Телефон тут не ловит, так что никому до меня не добраться.

Постепенно народу прибывает, зал заполняется музыкантами и их друзьями, и меня с моей теплой, выдохшейся колой оттесняют в угол у сцены. Прислонившись к серой обшарпанной стенке, я скрещиваю руки на груди в ожидании первого номера. На сцену выходит девушка с гитарой, а когда она заканчивает, ее сменяет еще одна девушка и тоже с гитарой, потому что в таких местах девушек с гитарами пруд пруди. Они талантливые, хорошо играют и красиво поют. Их голоса, переплетаясь со звуками струн, дарят умиротворение, хотя и не берут за душу, как пение Роуз, не имеют той силы, того чувства, которыми обладает ее голос. Впрочем, какая разница! Мне все равно нравится быть здесь и разглядывать шумную, топающую публику, состоящую из влюбленных парочек и друзей.

Зажигается свет, включается фоновая музыка, но уходить неохота. Вот бы полсантиметра колы на дне бокала длились вечно, чтобы не пришлось возвращаться к прежней жизни, которая поджидает снаружи.

– Я за тобой наблюдала.

Я подпрыгиваю на месте. Передо мной стоит одна из сегодняшних исполнительниц. По ходу, моя новообретенная невидимость распространяется не на всех. В концертной программе она значилась где-то посередине. Дэнни Хэвен, прямые темные волосы до талии, бледная, почти молочно-белая кожа, из-под брюк выглядывает венок татуировок. Пожалуй, старше меня на пару лет. И выше.

Временами меня и правда мучает вопрос: когда же у меня начнется тот самый скачок роста, который у всех остальных уже произошел?

– Звучит жутковато, – говорю я с лукавой улыбкой. А что? Тут я смелая и остроумная личность, не вторая скрипка, а хедлайнер собственной жизни.

– Да, прости, прозвучало как-то не очень. – Она смеется. Ей понравилась моя шутка. Она поправляет свои длинные волосы, затем проводит пальцами по зоне декольте, и я слежу взглядом за движением ее руки. Неужели эта красотка со мной флиртует? Быть такого не может! – Как я погляжу, ты здесь без друзей. – Улыбка не сходит с ее лица. – А я вот сидела со своей компанией, смотрела на тебя, и даже завидно стало. Знаешь, не каждый сможет вот так тусоваться в одиночку.

– А может, у меня просто нет друзей, – усмехаюсь я. Блин, я тоже с ней флиртую! Вот она, популярность. Ну что ж, посмотрим, как далеко я смогу зайти. Даже если Дэнни сейчас развернется и уйдет, все равно это будет победа.

– Наверняка у тебя уйма друзей, – говорит она. – Наверняка ты душа компании. Клевый имидж, кстати. – Ее рука легонько касается моей, она подходит на шаг ближе, и я вдыхаю сладкий аромат ее духов, кажется, с ванилью. – Слушай, мы тут собираемся в клуб. Не хочешь составить нам компанию?

– Не могу, – говорю я, а потом беру и рушу все свои шансы на успех: – Мне завтра в школу.

Всю мою смелость как ветром сдуло.

– Ты еще в школе учишься? – Ее глаза удивленно округляются, а губы образуют букву «О». – И сколько же тебе лет?

– Шестнадцать. – Я пожимаю плечами. – Прости.

– А такая милая мордашка! – Она качает головой, но на ее лице снова появляется улыбка. Затем она выхватывает у меня из рук телефон. – Давай сделаем селфи! – Я успеваю оторопело уставиться на экран мобильного с нашим изображением (ее рука у меня на плечах), и тут же ослепительная вспышка выжигает эту картинку на моей сетчатке. – Ну ладно, раз тебе завтра в школу вставать, не буду тебя задерживать, но кое-что на память оставлю.

Не успеваю я опомниться, как ее губы прижимаются к моим – на секунду, а может, и на все три – и я чувствую липкую вязкость ее блеска для губ и сладкое винное дыхание. Она выпрямляется и склоняет голову набок.

– Я бы с тобой пообщалась годика через два, – говорит она. В тот момент, когда ее рука отпускает мою, я и замечаю у Дэнни татуировку на внутренней стороне запястья, почти такую же, как у Най, только заключенную в треугольник.

– Постой! – Я хватаю ее за руку, и она улыбается.

– Что, крошка, все-таки хочешь с нами?

– Скажи, а откуда у тебя эта клевая татуха? – Отпрянув, она прячет запястье, накрывая его другой рукой.

– Она не клевая. Это была большая ошибка.

– Но где ты ее сделала? У одной моей подруги есть практически такая же, и я…

Оглядевшись по сторонам, она подносит губы к моему уху, но в этом жесте уже нет ничего эротичного. Она выглядит рассерженной… и испуганной.

– Скажи своей подруге, чтобы бежала, – шипит она. – Пусть уедет как можно дальше и как можно быстрее, и тогда, может, им наскучит ее искать. Скажи ей, чтобы бежала.

Прежде чем я успеваю спросить, о чем это она говорит, Дэнни протискивается сквозь толпу и исчезает из виду.

Чтобы бежала от чего?

Дома темным-темно. Я крадусь по прихожей, стараясь сдерживать энергию, которая бурлит в каждой клеточке моего тела.

Я упиваюсь собственной силой и непобедимостью; у меня появляется уверенность, что через пару лет все будет хорошо, я найду свое место в жизни и вырасту в того человека, которым мне и следует стать. Уверенность эта имеет зыбкое качество сна или видения и длится всего секунду, но даже этого достаточно, чтоб во мне возродилась… надежда. Бывает, мы осознаем, что потеряли надежду, только когда снова ее обретаем. Так и у меня. Но даже в этот радостный момент я не могу избавиться от укоренившегося во мне пессимизма: «Что ты, блин, несешь, Ред? Какая надежда?»

Надо же было такому случиться, чтобы мне встретилась девушка с татуировкой, как у Наоми! Почему она сказала, что Най нужно «бежать»? В голову лезут десятки вопросов без ответов, но я пытаюсь их оттуда вытряхнуть. Не надо искать связей там, где их нет. Не надо плести теории из пустых домыслов. И не стоило накидываться на Дэнни с расспросами. От меня уже людям деваться некуда, если верить Роуз.

Возьми себя в руки, Ред, научись отличать реальное от вымышленного, иначе умом тронешься.

Поднявшись на второй этаж, я вижу, что дверь в комнату Грейси открыта, а сама она свернулась клубочком поверх одеяла, так и не переодевшись после школы. В родительской спальне пусто, а значит, мама отключилась где-то на первом этаже, а папы все еще нет дома. Получается, Грейси сегодня вечером осталась совсем одна, и я даже не знаю, ужинала ли она. И хотя мне позарез нужно было побыть в одиночестве, отгородиться от действительности, следовало в первую очередь подумать о сестренке.

Я-то через пару лет свалю, а вот Грейси еще жить и жить в этой семье, и все, что у нее есть, – это я. Как же мне о ней позаботиться?

Я открываю ноутбук и гуглю «Дэнни Хэвен», но все ее аккаунты в социальных сетях для посторонних закрыты, что довольно необычно для начинающего музыканта, пытающегося привлечь аудиторию.

Как бы то ни было, даже упоминание о татуировке ее здорово расстроило. Вот что-что, а это мне точно не привиделось.

Между Дэнни и Наоми должна быть связующая нить. Что у них общего? На ум приходит только один ответ: музыка. Вдруг на Дэнни напал чокнутый фанат и… что? Сделал ей татуировку? Звучит как бред сумасшедшего, но разумного объяснения сходству их татушек я найти не могу. Может быть, и с Наоми случилось то же самое – правда, чокнутых фанатов у нас нет, и вообще, большинство наших фанатов учится в одной с нами параллели, и их номера забиты у меня в телефон. За исключением разве что ТемнойЛуны.

Я снова открываю плейлисты ТемнойЛуны на «Тьюнифай» в надежде отыскать какую-нибудь зацепку. Может, она (или он) добавила к себе и музыку Дэнни? Проглядывая плейлисты, скопированные у Наоми, я ищу глазами новые названия. Дэнни Хэвен тут нет, хотя она, в отличие от нас, является исполнителем «Тьюнифай». Внезапно у меня в жилах стынет кровь.

ТемнаяЛуна добавила к себе песню «Найди меня, пока не поздно» группы «Зеркало, зеркало».

Как это заведено на «Тьюнифай», текст песни выложен тут же, под треком, но больше всего меня беспокоит не это. «Найди меня, пока не поздно» – та самая песня из записной книжки Наоми, которую мне удалось положить на музыку…

Чудеса, да и только. О существовании этой песни знали всего два человека на планете: Наоми и я.

Значит, под ником «ТемнаяЛуна» скрывается ее парень. Звучит логично. Должно быть, это с ним она сбежала два месяца назад. Если узнать, кто он такой, можно выяснить, что произошло с Наоми, где она пропадала и почему ни разу с нами не связалась.

Запустив песню, я подношу телефон к уху. Раздаются аккорды акустической гитары, причем мелодия сильно смахивает на мою. Даже если увеличить громкость до максимального уровня, гитара звучит слабо, да и качество аудио не ахти, как будто песню записывали на телефон. Начинается вокальная партия, и у меня учащается пульс. Из динамика доносится мягкий, сладкий, тоскливый голос: то взмывая, то опускаясь, он переплетается со звуками гитары в дивное кружево песни.

Этот голос хорошо мне знаком, потому что он принадлежит человеку, которого я люблю. Мне известны все его интонации и переливы.

Это голос Наоми. Сомнений быть не может.

Плейлист был создан двадцать второго августа, когда Най еще не нашли. И наконец до меня доходит.

ТемнаяЛуна – это не парень Наоми, а она сама.

Но зачем ей понадобилось использовать ник?

Почему она не позвонила нам или хотя бы не написала? Почему не сообщила, где находится?

Разве что… я нахожу глазами название песни.

«Найди меня, пока не поздно».

Какой смысл создавать фейковый аккаунт?

Разве что тебя держат взаперти и следят за каждым твоим шагом. Разве что ты пытаешься любыми тайными путями привлечь внимание друзей.

Разве что ты очень боишься.

Я набираю Эш.

– Да? – Она берет трубку после первого же гудка.

– Тебя ждет взрыв мозга, – говорю я.

Инстаграм Роуз Картер

Опубликовано в 11:03

«Порой нужно просто забить на ожидания окружающих и быть тем кем ты хочешь быть, делать то, что тебе хочется делать, ведь настоящая любовь – штука слишком классная, чтобы ее упустить». 64 «лайка»

Касия: Напилась?

Сара: ЛОЛ. Как его зовут?

Лео: Хоть в каких-нибудь твоих словах есть смысл?

Бен: Шлюха

Ава: Это про того нев***енно горячего плечистого парня из св. Павла? Тада я вас благословляю!

Холли: Отпадно выглядишь дорогая! Кто твой новый прынц?

Джейд: Клевый образ!

Бен: Я это имел

Лео: Заткнись, Бен или я сам тебя заткну

Селеста: Шикарная прическа! Чем пользовалась?

Бет: Роуз, ты думаешь, ты вся такая клевая и много чего из себя представляешь, но, честное слово, хватит уже любоваться собой.

Бен: Жиреешь

Лео: Бен Акерман (отмечен) лучше не попадайся мне завтра на глаза

Бен: Разьве этот пост про тебя лузер? Не думаю. Надо иметь хоть чуточку гордости, кретин

Лео: Увидимся завтра

Ред: Роуз (отмечена) проверь личку.

18

Поспать не вышло. Еще бы, столько мыслей, столько событий! С таким же успехом можно было бы попробовать заснуть, когда за окном проходит бразильский карнавал.

Всю ночь спорили с Эш. Она никак не соглашалась, что нужно сообщить о моем открытии в полицию.

– Какой смысл? – сказала она. – Ты же знаешь, как там отреагируют. Ну, загрузила девочка пару песен на музыкальный сайт, а дальше что? Нет, мы поступим иначе. Прежде всего мне нужно изучить эту ТемнуюЛуну. Если это и вправду Наоми, она оставила бы для меня подсказки.

– Раз ей нужна была помощь, почему она просто не написала нам на почту? Почему не отправила эсэмэс? Почему не села на автобус и не приехала домой?

– Вот поэтому мы и не будем обращаться в полицию, – сказала Эш. – Там сидят такие же тупицы, как ты. Увидимся в школе.

И она повесила трубку.

В сложившихся обстоятельствах вообще не до школы. Мне не терпится увидеться с Най и спросить, что с ней случилось, но это невозможно.

Най будет в коме еще по меньшей мере сорок восемь часов, мне Эш сказала. Вчера вечером доктора отвели Макса с Джеки в сторонку, чтобы сообщить им, как продвигаются дела: «Заживление проходит не так быстро, как хотелось бы. Мы стараемся не держать пациентов в медикаментозной коме дольше нескольких дней. Чем больше времени она проведет в этом состоянии, тем выше вероятность необратимых повреждений мозга и тем ниже вероятность восстановления в целом. Вам следует приготовиться к худшему».

Эш пересказала слова врачей сухим, монотонным голосом, как будто речь шла о каких-то нереальных, вымышленных событиях. Вот и мне трудно поверить, что все это по-настоящему.

Что ж, пора вставать и собираться в школу, потому что, сказать по правде, я не знаю, что еще делать.

– Ты переоделась? – спрашиваю я у Грейси, заходя в кухню, где она сидит над миской «Коко Попс». Она опускает взгляд на свою помятую школьную форму. – Пойдем, мелкая. – Я беру ее за руку и веду наверх. – Давай хотя бы найдем тебе свежую кофточку.

К счастью, в ее комнате есть и кофта, и поло на смену. Расстегнув на ней вчерашнюю одежду, я говорю, чтобы надела чистые трусики и что я подожду снаружи, но она выскакивает в коридор подозрительно быстро. Такие вещи, как чистые трусы, мало кого заботят в семь лет.

– Сегодня вечером ты пойдешь туда же, куда и вчера? – спрашивает она, пока я веду ее в ванную умыться и почистить зубы.

– Куда и вчера? – рассеянно переспрашиваю я. Мне казалось, никто и не заметил моего отсутствия. Пошарив рукой на полке в ванной, за грудой наполовину использованных увлажняющих средств, которые мама покупает затем, чтоб через неделю забросить, я нахожу старую папину расческу, на которой остались его волосы. Как же странно обнаружить в доме хоть какие-то его следы. Разве он все еще тут живет?

– Я тебя искала, – говорит Грейси. – Мамочка прилегла поспать, а я съела хлопья и пошла к тебе в комнату побарабанить, но тебя там не было. Тебя нигде не было.

– Вот дерьмо, – говорю я, принимаясь расчесывать ее густые кудрявые волосы. Они на тон светлее моих, так что можно считать ее такой, типа, рыжеватой блондинкой.

– Дерьмо, – соглашается Грейси, и я подавляю смешок.

– Прости, детеныш, у меня вчера был плохой день, хотелось развеяться. Нельзя было оставлять тебя здесь одну.

– Ну, со мной же была мамочка. – Грейси указывает на полку с резинками «Мой маленький пони», в которых застряли выдранные волосы. – Сделай с этими.

– Постараюсь, – говорю я. – Ты же знаешь, парикмахер из меня никакой.

– Что стряслось, Ред? – спрашивает она. Расчесав волосы на пробор, я закручиваю несколько прядей в пучок и закрепляю резинкой.

– Ничего, – говорю я. – Почему ты решила, что со мной что-то стряслось?

– Вид у тебя грустный и уставший.

Я замираю на месте, уставившись на сестру. С одной стороны головы ее непослушные волосы собраны в пучок, а с другой торчат во все стороны, как языки пламени.

– Ну, я же тинейджер, мне полагается иметь такой вид. Когда вернусь из школы, расскажу тебе про экзистенциальный кризис.

– Круто! – Грейси приходит в полнейший восторг.

– Готово, – объявляю я, любуясь своим творением. – Психоделическая принцесса Лея.

Она встает на цыпочки, чтобы поглядеться в зеркало.

– Мне нравится, но я больше хочу прическу как у тебя. – Она поворачивается ко мне лицом и тянет руки к моей бритой голове.

– Маму удар хватит, – говорю я, скорчив гримасу, от которой Грейси заливается смехом.

– Ред, а можно мне после школы побарабанить?

Дверь в комнату родителей приоткрывается, и становится ясно, что мама тоже спала поверх одеяла. Никаких признаков папы.

– Ты уже готова, зайка? – говорит мама с нежной улыбкой. Я знаю, что она чувствует себя херово из-за того, что не помнит вчерашний вечер. – Какая молодец.

– Это все Ред, – гордо произносит Грейси.

– Спасибо.

На меня мама глаза даже не поднимает. Пора бы уже привыкнуть к язвительному тону, которым она всегда ко мне обращается, но он по-прежнему неслабо так меня задевает. Как и тот факт, что никто, кроме Грейси, не заметил, что меня до часу ночи не было дома.

– Папа снова рано отправился на работу? – спрашиваю я, глядя маме в глаза. Она стоит в дверях комнаты, на голове шухер, макияж размазался по лицу. – Иногда мне кажется, что он просто-напросто съехал отсюда и забыл об этом сказать.

Как бы она ни сдерживалась, ее лицо сморщивается, на покрасневших глазах наворачиваются слезы, а губы сжимаются в нитку. Надо отдать ей должное, при Грейси она всячески скрывает злость и страдания, хотя бы когда трезвая.

– Иди-ка надень башмаки, – говорит она Грейси.

Прежде чем что-либо сказать, я жду, пока Грейси скроется из виду.

– Она вчера уснула в школьной форме.

– Я знаю, – раздраженно отвечает мама. – Ей захотелось поспать в форме, и я подумала, что в этом нет ничего плохого, она ведь просто маленький ребенок.

– Мам, ты же знаешь, что это неправда. Не надо притворяться, что ничего не произошло, это несправедливо по отношению к Грейси.

– А в чем, собственно, дело? – интересуется она, гневно на меня вытаращившись.

– А в том, что ты вырубилась на диване, даже не покормив ее, – говорю я. – Это не нормально, мам, это… – Даже не знаю, что сказать.

Мама со стуком закрывает дверь.

– А ты не думаешь, что у меня и так жизнь тяжелая? Пока твой отец бегает по бабам, заскакивая домой, только чтобы кинуть вещи в стирку, на мне висит весь дом, а еще надо как-то защитить Грейси от всего этого безобразия… – Она машет рукой в мою сторону. Безобразие – это я. – А ты, ты еще смеешь говорить мне, что я плохая мать? Нравится тебе это или нет, деточка, но другой у тебя не будет. И пока ты живешь под моей крышей, советую относиться ко мне с уважением.

Она яростно тычет мне в лицо указательным пальцем.

На миллисекунду, не больше, у меня возникает желание взять ее за руку и сказать: «Мам, я люблю тебя, мне здорово тебя не хватает, я так переживаю за тебя и твое здоровье, мне одиноко и страшно, ты нужна мне. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Пожалуйста, помоги мне». Вот что мне хочется сказать, вот как надо было закончить то оборванное предложение, но вместо этого летят искры, и мной овладевает ненависть.

– Вряд ли у тебя есть право называть эту крышу своей. Хозяйством ты не занимаешься, о детях не заботишься. Да ты только и можешь, что пропивать папины деньги, – говорю я, проталкиваясь в коридор. – Ты выглядишь отвратительно, от тебя разит. Все знают, что ты бухаешь: и соседи, и учителя, и родители. Неудивительно, что папе даже приближаться к тебе противно. Сегодня я отведу Грейси в школу. Бога ради, прими душ! И постарайся, чтобы, когда пришло время ее забирать, от тебя не несло, как от бомжихи.

Сбежав по лестнице, я хватаю наши с Грейси рюкзаки, вывожу ее на улицу и с силой захлопываю дверь. Что-то подсказывает мне, что мама заперлась в ванной на втором этаже и плачет.

Да, я чувствую себя последней скотиной, но сколько можно это терпеть?

Лео

Ты где?

Ред

Иду

Лео

Чего опаздываешь?

Ред

Допоздна тусили. Было жарко

Лео

Где тусили? С кем? Гуляка

Ред

В Кэмдене. С одной девушкой. Хочешь фотку кину?

Посмотреть фотографию

Лео

Ни фига себе! Шикарная!

Ред

Ага! Но это еще не самое интересное. Есть разговор

Лео

А что такое?

Ред

Не тут, поговорим при встрече

Лео

Почему?

Ред

Потому. А у тебя как дела?

Лео

Хз. Аарон снова взялся за старое. Что-то назревает

Ред

Что?

Лео

Не знаю, но он хочет чтобы я тоже в этом участвовал

Ред

Ну ты же откажешься?

Лео

Может и нет

Ред

У меня тут одна твоя вещица

Лео

Ты о чем?

19

– Лео! Привет!

Я продираюсь в самое начало очереди в столовой. За такое можно и схлопотать, но мне позарез нужно поговорить с ним про ТемнуюЛуну и одноразовый телефон. Хочу удостовериться, что он ничего от нас не скрывает. Эш просила не трепаться о том, что мы с ней обсуждали, но я не успокоюсь, пока не поговорю с ним начистоту.

– Лео, ты идешь на репетицию?

– Ага, буду через десять минут, – отвечает он, кивая в сторону Касии. Касия – это еще одна популярная девушка с аппетитной фигуркой, которую я боюсь как огня. – Я сейчас немного занят, Ред.

Но у меня не хватит терпения ждать, пока Лео завоюет очередную красотку, тем более что он, я знаю, хочет встречаться вовсе не с ней.

– Мне нужно с тобой поговорить. Это важно. Правда.

– Блин. – Лео придвигается к Касии со словами: – Увидимся позже, ладно, детка?

Касия отвечает ему неоднозначной ухмылкой, типа, посмотрим.

– Не, ну реально, – говорит Лео, когда мы выходим из столовой. – У меня все шло как по маслу.

– Это важнее.

– Ну что еще?

Мы заворачиваем за угол главного здания и останавливаемся в закутке, где традиционно собираются желающие пообжиматься или покурить. Или и то, и другое. Только тогда я вылавливаю из кармана «левый» мобильник и протягиваю ему.

– Ну дела… – произносит Лео.

– Для чего он? – спрашиваю я. – Шестнадцатилетний парень с одноразовым телефоном – это как-то странно. И почему туда вбит номер Наоми? Между вами что-то было? Ты знаешь, где она все это время пропадала?

– Что? Нет, конечно! – Он яростно мотает головой из стороны в сторону. – Я даже не понимаю, о чем ты говоришь. По-твоему, я похитил Най и скрывал ее ото всех? Такого ты обо мне мнения?

Видно, что мои слова его сильно задели. Кто бы мог подумать, что Лео не по барабану, что я о нем думаю? Мне казалось, он избавлен от комплексов, которые мучают всех остальных, и увидеть его таким уязвимым – настоящий шок.

– Нет. – Я беспомощно опускаю руки. – Честно? Я уже не знаю, что и думать. Все так странно и запутанно. Мне представлялось, что я хорошо знаю Най, но мне даже в голову не могло прийти, что она собирается бежать или что у нее в жизни творится такое, что она… – Я останавливаюсь на полуслове. Пока не стоит говорить ему про песню Наоми на «Тьюнифай». – А тут еще Роуз. Она ведет себя странно, держит дистанцию, будто хочет от меня отделаться…

– Она и со мной такая, – говорит Лео. Его лицо искажает страдальческая гримаса. Так вот почему он ни с того ни с сего заинтересовался Касией: пытается забыть девушку, в которую влюблен на самом деле. Как я его понимаю!

– Роуз что-то скрывает, – говорю я. – А ты расхаживаешь по школе с одноразовым телефоном, в котором сохранен номер Най. Так что прости, ты мне друг и все такое, но, знаешь, теперь меня уже ничто не удивит.

– Ладно, наверное, тебя можно понять, – нехотя признает Лео. Подпрыгнув, он усаживается на невысокую кирпичную стену, опоясывающую заросший сорняками мемориальный сад, который разбили в память о девушке из нашей школы, совершившей пару лет назад самоубийство. – И насчет Роуз я с тобой согласен. Но телефон… я даже и думать о нем забыл. Аарон, когда еще сидел, попросил меня его купить. Иногда у него получалось раздобыть мобильник, и мы болтали. Иногда я приносил ему всякие полезные штуки.

– Ты хочешь сказать «проносил»? – ужасаюсь я.

– Знаешь, как там непросто? Чтоб заслужить уважение, нужна контрабанда.

– Это… наркотики, что ли?

Лео не отвечает. Поверить не могу, что он нам ничего не говорил. Может, он и прав. Может, мы только играем в лучших друзей. Между настоящими друзьями секретов не бывает.

– Господи, Лео, а вдруг бы тебя поймали…

– Да ладно, мне тогда еще и шестнадцати не было.

Ему не понять, что меня вот, например, от одной мысли о такой опасной затее начинает мутить.

– Но это не объясняет, почему в телефон забит номер Най.

– Потому что в ту первую ночь, когда мы ее искали, – еще до того, как выяснилось, что ее телефон отключен и вообще пропал, – я подумал: а что, если позвонить с незнакомого номера? Может, тогда она снимет трубку? Ну, я и позвонил, но вызов сразу же был переведен на голосовую почту. Я попробовал еще пару раз – ничего. Тогда я решил сохранить номер и повторить попытку через пару дней, но к тому времени нам сообщили, что телефон нигде не нашли и его нельзя отследить.

Он меня убедил, но все же… у моего близкого друга есть тайный телефон. Как-то это нехорошо.

– Можешь мне его отдать? – просит он, и я возвращаю ему мобильный.

– Раз Аарон уже на свободе, зачем он тебе теперь?

– Школьная группа – это детская забава. Мне надо начать реально смотреть на вещи. – Он пробегает обеими руками по своим коротко остриженным волосам. – Аарону нужна моя помощь, а иногда ему нужно, чтобы я не оставлял следов. Ну, этот я в любом случае выкину и куплю новый. Послушай, клевый выдался год с группой. Возможно, даже лучший год в моей жизни. Концерт я отыграю, ты не парься, но пора бы уже признать, что эта жизнь не для меня. Такому, как я, ни за что не стать профессиональным гитаристом. Это нереально, Ред, просто нереально.

– Это Аарон в тебе говорит, – возражаю я. – Не позволяй ему решать, кем тебе быть.

Лео смотрит на меня так, будто, окажись на моем месте кто другой, он бы ему точно врезал.

– Я что хочу сказать. Не забрасывай музыку. Ты отпадный гитарист, просто невероятный. Не ставь на своем таланте крест.

– Я уже ни в чем не уверен. Помнишь того типа, которого Аарон пырнул ножом? Пока Аарон мотал срок, тот занял его территорию, и теперь Аарону надо с ним разобраться, посильнее его отделать, понимаешь? Иначе он потеряет лицо, и никто не захочет иметь с ним дело. В общем, он хочет взять меня с собой.

– Посильнее отделать? В прошлый раз он его чуть не убил… – До меня доходит весь смысл его слов. – Пипец! Лео, пожалуйста, не участвуй в таких вещах!

Лео качает головой.

– Ты думаешь, все так просто? Захотел – отказался, захотел – согласился? Так не получится, Ред. Мне и самому не больно хочется ввязываться в эту фигню, но Аарон – мой братуха, он обо мне заботится. Кто у меня есть кроме него?

– У тебя есть я, – говорю, – и Роуз, и Наоми… и мистер Смит… и мама. Пожалуйста, не делай глупостей…

– Я не идиот, – рявкает он. – Что-нибудь придумаю.

– Кстати, мне надо еще кое-что тебе рассказать.

– Валяй, с Касией все равно уже ничего не выйдет.

– Это она, – говорит Лео. – Это ее голос. Получается, Наоми и есть ТемнаяЛуна?

– Ага. Если только под ником не скрывается человек, который был с ней, пока она числилась пропавшей. Кто еще мог знать о том, что она написала эту песню? «Найди меня, пока не поздно», похожие татуировки… Может, у меня едет крыша, но мне кажется, тут есть закономерность. Что, если после того, как Най сбежала из дома, ее похитили… ну, или там заманили в ловушку? А она не могла ни выбраться оттуда, где ее держали, ни попросить о помощи.

– Звучит притянуто за уши.

– Знаю, но песня, слова… и голос у нее такой, будто она плачет.

– Если долго слушать, можно вообразить себе что угодно. – Лео настроен скептически. – Она сбежала с каким-то чуваком, не хотела, чтобы ее нашли, и завела новый аккаунт, вот и все. Может, у них что-то не сложилось, она напилась и упала в реку… или прыгнула. Это куда вероятнее, чем твоя теория. Я к чему веду: раз у нее был доступ в интернет, почему она не попросила нас ее забрать?

– Должно быть, тот, кто держал ее взаперти, внимательно за ней следил, и она боялась себя выдать, – предполагаю я. – Нет ничего проще, чем проверить чужую историю посещения сайтов. С этим справится даже моя мама. У нее на телефоне установлено приложение для родительского контроля, которое отслеживает любую активность на планшете Грейси и ограничивает доступ ко всяким там недетским штукам. Если Най не пускали домой и не разрешали никому писать, логично предположить, что она попыталась привлечь наше внимание иными способами.

Я пытаюсь подтвердить свои подозрения фактами.

– Раз она не хотела, чтобы ее нашли, зачем тогда дублировать свои старые плейлисты? Зачем перекидывать мостик между Наоми и ТемнойЛуной? Если взглянуть на ситуацию с этой стороны, так ли уж безумны мои предположения?

– Ну не знаю… – Лео колеблется.

У него за спиной над зарослями сорняков порхает бабочка. Она перелетает с растения на растение, не задерживаясь ни на одном из них дольше секунды. Так и я кружу над садом из догадок, не в силах найти правильный ответ.

И тут у меня мелькает мысль.

– Слушай, а ты помнишь Карли Шилдс? – спрашиваю я. – Ту девушку, в память о которой разбили этот сад?

Лео оглядывается.

– Еще бы. Девушку, которая бросилась под автобус, не так уж легко позабыть. Они с Аароном учились в одной параллели, даже встречались недолго. Он тогда прямо преобразился. А при чем тут Карли Шилдс?

– Что, если… – Я захожу с телефона на сайт школы. По традиции каждый выпускной класс должен снять видео на какую-нибудь популярную песню и выложить свое творение на школьный сайт и «Ютьюуб». Вот клип трехлетней давности, а вот и тот, который был сделан годом раньше.

– О господи, это она, – говорю я, наблюдая за группой девушек, дефилирующих по коридору под песню Бейонсе. У нее другая прическа, волосы темные и короткие, на носу очки, голые руки не украшены татуировками, но это точно она.

– Где? – Лео щурится на экран. – Не, это не Карли.

– Да нет же, – говорю я. – Дэнни Хэвен.

– Кто?

– Та девушка из Кэмдена. У нее такая же татуха, как у Най, и стоило мне только об этом заговорить, она отпрянула, будто ее током ударило. Оказывается, она тоже училась в нашей школе. А Карли Шилдс, если помнишь, была умница и красавица, школьная звезда, чемпионка по плаванию и профессиональная арфистка. Ее жизнь складывалась лучше некуда, а она взяла и бросилась под автобус. Почему? Как и в случае с Най, никто от нее такого не ожидал.

– Ред, – говорит Лео, – ты умножаешь два на два и получаешь пятьдесят семь. Нельзя сказать, что Най, сбежав из дома, повела себя так уж нетипично.

– С появлением группы Най изменилась.

– Ну, допустим.

– Все три девушки ходили в одну и ту же школу. Одна из них погибла, а у двух других одинаковые татуировки. Я могу заблуждаться, но, по-моему, в этом что-то есть.

– Вы о чем? – Ашира возникает из ниоткуда.

– Тебе-то что? – резко произносит Лео, но, поймав мой взгляд, добавляет: – Извини. Просто Ред несет какую-то пургу.

– Вы упомянули Карли Шилдс, – говорит Ашира. – Я помню, что с ней случилось. А при чем тут Наоми?

Неужели она стояла за углом и подслушивала? Мне начинает нравиться ее напористость.

– Да ни при чем. Мы тут вспоминали про Карли, и у меня возникла мысль… что, если она завела опасные знакомства и к самоубийству ее подтолкнули?

– Кто? Типа, серийный маньяк? – спрашивает Эш на полном серьезе.

– Нет, здесь что-то другое. Масштабное и… тайное.

– Как общество иллюминатов[8]?

– Общество кого? – Я растерянно моргаю. – Ты что-нибудь раскопала про ТемнуюЛуну?

– Нет. Ну, я обнаружила, что ее аккаунт привязан к почтовому ящику, который неслабо так защищен. Туда я проникнуть не могу. Но на записи точно голос Наоми. Стопудово.

Она опускает взгляд в пол. В этот момент все мы чувствуем одно и то же: это не игра, не фильм, а реальная жизнь. Все по-настоящему.

– Дэнни Хэвен тоже училась в «Темз Компрехенсив».

– А это еще кто? – спрашивает Эш.

– Да так, одна девушка. У нее почти такая же татуировка, как у Най. Сначала мне показалось, что у меня просто-напросто разыгралось воображение, но теперь я так не думаю. Надо сообщить об этом в полицию.

– Ну на фиг, – вставляет Лео. – Вы двое зациклились на случайных совпадениях. Послушав вас, любой нормальный человек решит, что вы чокнулись. Забейте на эту тему. Лучше думайте о выздоровлении Най и о концерте.

Я бросаю взгляд на Эш. Она едва заметно мотает головой.

– Ну да, – говорю я. – Пожалуй, ты прав. Наверное, это все мои домыслы.

– Приходите сегодня в больницу. – Эш переводит взгляд с меня на Лео и обратно. – Пожалуйста.

– Да, конечно, – отвечаю я за нас обоих.

– Отлично! М-м… Ред? – Она заговорщически отходит на несколько шагов. Лео закатывает глаза. Пожав плечами, я подхожу к ней, и она шепчет мне на ухо: – Карли Шилдс и Дэнни Хэвен. Я постараюсь что-нибудь о них разузнать. Я тебе верю. До скорого.

Провожая ее глазами, я пытаюсь понять, хорошо это или плохо, что мне верит самая полоумная девица в школе.

– Я вряд ли успею к Най, – говорит Лео, подходя поближе. – Сегодня я нужен Аарону.

– Не слушайся ты его, чувак. Не разрушай ради него свою жизнь.

– Он мне родной брат, – взвивается Лео.

– Ну как хочешь. – Внезапно меня накрывает усталость. – Это твоя жизнь. По крайней мере, то, что от нее осталось.

– Иди ты в жопу, – говорит он.

Показав ему средний палец, я направляюсь обратно в школу и на ходу кричу:

– Эй, можешь спросить у Аарона о Карли Шилдс?

– Нет, – отвечает Лео. – Она ему реально нравилась, он так и не оправился после ее смерти. Хотите играть в теорию заговора, пожалуйста, но меня в эту ерунду не впутывайте.

Наверное, он прав: наши предположения напрочь лишены правдоподобности. И все же… Не могу я делать вид, будто все в порядке. Порядок – это не про нас.

По пути в класс я вспоминаю, что мы с Роуз снова не виделись весь день.

Мне очень ее не хватает.

Касия

Сегодня в 15:36

Привет! Роуз не видела?

Прочитано в 15:37

Сегодня в 15:30

Неа.

Сегодня в 15:38

Кто-нибудь знает куда она подевалась?

Прочитано в 15:38

Сегодня в 15:39

Нее, ее никто не видел

Сегодня в 15:40

Будут новости – пиши. ОК?

Доставлено

20

Как только двери лифта раскрываются и в ноздри бьет резкий больничный запах, я сталкиваюсь лицом к лицу с Максом и Джеки. Оба в слезах.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Она не…

– Нет, – всхлипывает Джеки. – Нет, детка, просто она поправляется не так быстро, как хотелось бы. Слишком долго находится в коме, и это очень плохо… у нас уже нервы сдают, понимаешь? Прости. Не переживай. Все образуется, вот увидишь.

Она прижимает меня к себе, и так мы стоим долгое время: она плачет, а я вдыхаю ее запах.

– Пригляди, пожалуйста, за Эш. Она отказывается идти домой, не хочет оставлять Наоми одну.

– Хорошо, без проблем. – Я что угодно пообещаю, лишь бы ей полегчало, но эта задача мне хотя бы по плечу.

Она целует меня в лоб, и я не спешу прерывать объятие. Материнская ласка – как же мне ее не хватает! Наконец Джеки с Максом заходят в лифт. Проводив их фальшивой подбадривающей улыбкой, я направляюсь к Ашире, которая стоит в другом конце коридора у окошка в палату Най, прислонившись лбом к стеклу.

– Привет.

– Привет, – отвечает она.

Мы стоим бок о бок и смотрим на эту красивую, яркую девушку, застрявшую в состоянии анабиоза. Мне хочется поддержать ее сестру, но нужных слов найти я не могу, поэтому молча беру ее за руку. По-моему, более подходящего поступка и не придумаешь. Ашира не двигается и ничего не говорит, а просто сжимает на пару секунд мои пальцы. Набрав в легкие воздуха, она отпускает мою руку и поворачивается ко мне лицом.

– Итак, за день до смерти у Карли Шилдс татуировки не было, а более поздних сведений мне раздобыть не удалось. При желании я могла бы заполучить отчет о вскрытии, но, думаю, стоит проявить к девушке немного уважения.

– Да, пожалуй. Но как ты узнала, что у нее не было татуировки? – интересуюсь я.

– Залезла в школьный архив газет. Накануне смерти Карли выиграла соревнование по плаванию, а вечером участвовала в школьном концерте, где играла на арфе. Я допускаю, что наколка могла скрываться под купальником, но раз у остальных она на запястье… Может, встретимся с Дэнни, чтобы задать ей пару вопросов?

Она передает мне ксерокопию статьи из старого номера местной газеты, и у меня перехватывает дыхание. Передо мной фотография моего отца, который в качестве члена школьного совета награждает Карли медалью. Фото вышло немного зернистым. На Карли надет лишь купальник, а у папы непривычно густые волосы, но это действительно он. Пока я разглядываю фотографию, по спине начинают бегать мурашки. Вот так совпадение.

– Что-то подсказывает мне, что отвечать на вопросы она не захочет, – говорю я медленно, не упоминая, что на фото с погибшей девушкой изображен мой отец. Пусть это неприятное открытие пока что останется в тайне. – Но я попробую ее уговорить. Подпишусь на нее в «Инстаграме» и отправлю ей сообщение.

– Хорошо. Посиди, пожалуйста, с Най, – говорит Эш бесцветным голосом. Ее поиски безуспешны, хотя их предмет, Наоми, находится у нас прямо перед глазами. – Схожу за банкой колы. Тебе купить?

Я киваю и, набравшись решимости, захожу в палату.

Всякий раз, когда я вижу Наоми, она выглядит чуточку лучше. Ее лицо уже не такое разбитое и опухшее, как раньше, хотя повязка на глазу все еще на месте. Если прищуриться и постараться не обращать внимания на трубки и бинты, можно попытаться представить, что она всего-навсего спит.

– Мы послушали твою песню, Най, – говорю я. – Мне очень понравилось. Твоя версия куда лучше моей. Как бы мне хотелось узнать, когда ты ее записала и зачем создала тот непонятный аккаунт! Давай ты проснешься и расскажешь нам все-все, что с тобой произошло? Тогда мы сможем вернуться к нормальной жизни, к прежнему порядку вещей. Без тебя все рушится. Аарон снова втягивает Лео в свои темные дела, а Роуз… я даже не знаю, что с ней. Она как будто не с нами. Если ты сейчас проснешься, то сможешь выступить вместе с нами на следующей неделе. Концерт ведь все-таки состоится в твой день рождения. Ну же, Най, проснись и поговори со мной.

Ничего не происходит: Наоми продолжает ровно дышать, а жизнеобеспечивающая аппаратура – гудеть и попискивать. А чего еще можно было ожидать? Она же в коме! Я беру ее за руку, с облегчением замечая, что синяки в районе запястья почти исчезли, – чего нельзя сказать о загадочном узоре. Татуировка обладает странной, завораживающей красотой. Тут столько деталей, что работа по-любому заняла не один час. Нехилая жертва для девушки, которая терпеть не может наколки. Надо бы показать ее тату-мастеру, как предлагала Эш. Я достаю телефон и делаю пару снимков, но каждый раз на рисунок падает моя тень, размывая детали. Тогда я включаю фронтальную камеру и, аккуратно придерживая запястье Най, фотографирую татуировку в режиме селфи.

Твою мать… Все ясно, как день. Теперь я вижу.

– Что такое? – Войдя в палату, Эш сразу замечает выражение моего лица.

– Смотри. – Я протягиваю ей мобильник, и она принимается изучать фотографию. – Что ты видишь?

– О боже… – Ее глаза округляются. – Это же цифры, множество цифр. Цифры, буквы, тире и точки, выведенные друг поверх друга в несколько слоев. Знаю, эти знаки могут быть чем угодно, но вдруг… вдруг это зашифрованное послание? – Она взволнованно на меня смотрит. – У меня на телефоне уже есть фотки тату, я отражу их по горизонтали и… Ред, это просто бомба!

– Ты правда считаешь, что в татуировке зашифровано какое-то сообщение?

– Мне нужно домой, – говорит она. – Если это шифр, надо постараться его взломать, и тогда, быть может, мы поймем, что с ней произошло.

Ее черные глаза болезненно блестят, будто у нее жар.

– Эш, погоди. В татуировке, по ходу, не меньше ста различных символов, – говорю я. – Может, она вообще ничего не означает. Может, это прикол такой. И даже если в ней на самом деле скрыто послание, как ты поймешь, в каком порядке читать все эти знаки? Да тут миллиард различных комбинаций, и нам ни за что не угадать, какая из них правильная.

– Но попробовать-то надо. – Эш отмахивается от моих возражений и выходит в коридор, но я следую за ней по пятам и загораживаю собой кнопку вызова лифта. Она пронзает меня леденящим взглядом. Не сомневаюсь, Эш не станет церемониться с теми, кто встает у нее на пути.

– Эш, я за тебя волнуюсь, – говорю я. Она выглядит удивленной, и огонь в ее глазах немного тускнеет.

– Серьезно?

– По-моему, ты… мы с тобой зашли слишком далеко. Всюду видим улики, как Шэгги со Скуби-Ду, а в действительности никаких улик, может, и нет.

– Кто из нас Шэгги, а кто Скуби? Я, вообще-то, всегда видела себя в роли Велмы.

Я расплываюсь в улыбке. Мне нравится, что Эш может быть одновременно и смешной, и серьезной.

– Короче, мне бы не хотелось, чтоб ты запиралась у себя в комнате и ломала голову над всякими бессмыслицами, пока не потеряешь рассудок. Знаю, сейчас в это трудно поверить, но Най обязательно проснется, и жизнь продолжится.

– Возможно, – соглашается Эш. – Мне приятно, что ты за меня переживаешь… спасибо. Но тебе меня не отговорить. Не думаю, что все эти цифры и буквы расположены в случайном порядке. Тут должна быть закономерность, иначе какой смысл разрабатывать настолько замысловатый рисунок, если никто не сможет его прочитать? Нет, для кого-то он полон смысла. Я прогоню его через программу для взлома паролей. Побудешь пока с ней?

– Может, я чем-нибудь тебе пригожусь?

– Ну, это вряд ли, – говорит она, проталкиваясь мимо меня в лифт.

Меня охватывает чудно́е чувство, которое не так-то легко распознать. Пожалуй, вообще не стоит о нем думать.

Я возвращаюсь к палате и заглядываю внутрь сквозь жалюзи. Девушка за стеклом и не подозревает, сколько событий происходит вокруг.

– Вот ты и заговорила, Най, – бормочу я.

21

Когда я выхожу из больницы, уже довольно поздно. От Аширы никаких новостей, но, наверное, быстрых результатов ожидать и не стоит. Эш не идет у меня из головы. Спрятавшись за темной занавеской волос, она, должно быть, сидит сейчас перед тремя мониторами и ищет смысл там, где его может и не быть, – и все из-за меня. Кто разглядел связи между столь различными людьми и событиями? Кто подпитывает ее рьяное стремление докопаться до истины? Кто при виде снимка собственного отца в старой газете задается вопросом, не замешан ли тут и он? Каждый тайный страх перестает казаться таким уж глупым и беспочвенным.

В облике вечернего города, по которому пролегает мой путь домой, нет ничего необычного. Прохожие не обращают на меня никакого внимания, как будто меня вовсе не существует, и в этом тоже нет ничего необычного. За пределами больницы дурные мысли, паучьей сетью опутавшие мою голову, постепенно рассеиваются, как ночной кошмар. На мосту я на минутку останавливаюсь и, вдыхая жаркие выхлопные газы, любуюсь огнями строительных кранов, повисшими в небе, словно новоиспеченные планеты.

Соберись, Ред, ради себя, ради той же Эш, ради Най, ради Роуз, которая от нас откололась. У нее свои дела, и с кем она тусуется, нам неизвестно, но никто так и не удостоверился, что у нее все нормально. Проблема в том, что Роуз куда более хрупкая, чем кажется, и иногда меня посещает мысль, что ей только одно и нужно: разбиться.

Как дела?

Я нажимаю «Отправить», минута проходит за минутой, но ответа все нет. Пусть хотя бы знает, что я о ней думаю. Завтра разыщу ее, поговорю с ней, дам ей понять: что бы ни случилось, что бы она ни сделала, что бы ни сказала, я всегда буду рядом.

А что еще остается человеку, который влюблен так окончательно и бесповоротно, как я в Роуз?

Мама сидит за столом вся заплаканная, а я переминаюсь с ноги на ногу в прихожей, пытаясь сообразить, что делать.

Увидев меня, она улыбается:

– Чашечку чаю?

– М-м… давай. Спасибо, – отвечаю я, хотя мне жарко и хочется колы, которая, как я знаю, стоит в холодильнике. Бросив портфель на пол, я сажусь за стол. – В чем дело?

Мама ставит передо мной кружку и садится напротив.

– А где Грейси? – спрашиваю я.

– У подружки на чаепитии, – говорит мама, положив руки на стол. Я вдруг замечаю, что они сухие и воспаленные, на кистях и пальцах белыми хлопьями отслаивается кожа, а ногти обгрызены до крови. От этого зрелища мне становится ее жалко.

– Я хотела сказать спасибо, – начинает она с осторожностью человека, крадущегося на цыпочках, – за помощь с Грейси сегодня утром. Я не разбудила ее и не собрала в школу, а с тобой обошлась хуже некуда. Надо было тебя похвалить.

– Да ничего. – Я настороженно на нее смотрю. Глаза у мамы опухшие, а под ними – темные круги. – Мне не сложно тебе помочь.

– Послушай, зайка, – говорит она. – Я знаю, у нас в семье творится бардак, и с каждым днем дела идут все хуже. Ты это видишь. Видишь, что папа почти не появляется дома, а я… – помедлив, она продолжает, – я тоже не идеальна и, бывает, вымещаю раздражение на тебе. – Она бросает на меня взгляд, и в памяти всплывает картина из детства: я сижу у мамы на коленях, а она крепко меня обнимает и нашептывает на ухо сказки, уткнувшись носом в мои волосы.

– Ничего страшного, – повторяю я, всем сердцем желая, чтоб в этих словах была хоть толика правды. Ради нее. – Да, у нас сейчас сложный период, и все заботы легли на твои плечи. Но у тебя есть я.

– Неудивительно, что тебе пришлось нелегко. С Наоми случилось несчастье, и… ну, и других проблем у тебя хватает, а справляться со всем приходится в одиночку. Папа… ну, папы с нами не бывает, а я уделяю Грейси гораздо больше внимания, чем тебе, и это несправедливо. Я не показываю, как много ты для меня значишь, как я тебя люблю. Хреновая из меня вышла мать.

Я откидываюсь на спинку стула, и надо же, чтобы из всей гаммы чувств меня захлестнуло именно облегчение. При мысли о том, что мама все-таки не ненавидит меня, глаза начинает пощипывать.

– Ну, я и подумала, пристрою-ка я Грейси на вечер, чтобы мы могли поговорить по душам, разобраться с нашими разногласиями, привести все в порядок. Как ты на это смотришь?

– Супер! – Но когда я встаю из-за стола, чтоб ее обнять, она отстраняется.

– Если ты вправду хочешь мне помочь… – говорит она, избегая смотреть мне в глаза. Ее пальцы выскальзывают из моих рук. – Дело в том, зайка, что я за тебя переживаю. Я вижу, куда ты катишься. Гляжу на твою прическу, на все эти сережки, на то, сколько времени у тебя отнимает группа, и не могу не думать о том, что случилось с твоей бедной подругой Наоми… Я понимаю, тебе одиноко, тебя обделяют вниманием – конечно, ты заслуживаешь лучшего. Но пора остановиться. Пожалуйста, прошу тебя, прекрати ты это безобразие. Это не нормально. Мне за тебя стыдно, а у меня и так проблем выше крыши.

«Не нормально». Как нож в сердце.

– Во мне нет ничего ненормального, – произношу я ровным голосом. – Для меня нормально выглядеть так, как я выгляжу сейчас, когда же до тебя это дойдет? Я не пытаюсь никого задеть, я просто хочу быть собой.

– Никогда. – Мама качает головой вправо-влево, вправо-влево. – Никогда до меня это не дойдет. Пойми: то, как ты выглядишь и ведешь себя, не принесет тебе ни счастья, ни признания, ни успеха. Ты всю жизнь будешь изгоем, в которого будут тыкать пальцами. Ты думаешь, я говорю это, потому что ненавижу тебя, но все совсем наоборот: я люблю тебя и хочу уберечь от страданий. Пожалуйста, Ред, прошу тебя! Подводка для глаз, черный лак для ногтей – это все маскарад. Кто в таком виде ходит в школу? Учителя еще не боятся, что ты устроишь в классе стрельбу? Прошу тебя, Ред, вынь это кольцо из носа, сними все эти сережки. – Она морщит нос. – Пожалуйста, стань нормальным человеком. Я понимаю, кроме пирсинга и бритой головы тебе похвастаться нечем, но прекрати уже пытаться привлечь к себе внимание.

– Мам, – говорю я осторожно. – Я вовсе не пытаюсь привлечь к себе внимание. Иначе ты бы уже давно знала про мои татуировки. Их, кстати, три.

– Про что? – У нее отвисает челюсть.

– Если бы твое внимание вообще можно было привлечь, ты бы знала, что в десять лет твой ребенок тайком таскал еду к себе в комнату и так сильно обжирался, что начал страдать одышкой. Но ты ничего не замечала. Еще ты бы знала, что пару лет спустя тот же самый ребенок так истощал, что из-за усталости и депрессии не мог по выходным даже с кровати встать. Но ты ничего не замечала, потому что печешься о себе одной.

– Три татуировки? – только и может выдавить она.

– Хочешь нормальной жизни? – говорю я, в бешенстве вскакивая со стула. Язык больше не подчиняется мне. – Если я стану, как ты говоришь, нормальным человеком, что же прикажешь делать с моей пьяницей матерью, которая вызывает у папы такое отвращение, что он уже не может находиться с ней под одной крышей? Которая отключается на диване, не покормив свою семилетнюю дочь? Если такой ты представляешь нормальную жизнь, она мне на хер не нужна.

Я взбегаю по лестнице, проношусь по коридору и ныряю к себе в комнату, где врубаю музыку на полную, срываю накладки с ударной установки, беру в руки палочки и принимаюсь играть. Пока не заноют руки, пока не начнет раскалываться башка, пока соседи не зарядят кулаками по стенке. Я растворяюсь в музыке. Крэш – хай-хэт – бас-барабан… добавим акцент на слабые доли… и наконец, когда вибрирует каждый нерв в теле, когда каждая клеточка двигается в такт музыке, я останавливаюсь.

Мама даже не зашла, чтоб на меня наорать. Грейси уже дома. Из ванной доносятся шум воды и песенка «Пять маленьких утят» в мамином исполнении. «Идеальная мама» вернулась. Вскоре по их голосам я понимаю, что они переместились в комнату Грейси и мама читает ей сказку на ночь. Самое время для вылазки в кухню. Мама – по всей видимости, еще трезвая – сидит на краю кровати Грейси в лужице розового света. Ее голос звучит нормально, она не торопится, как если бы мечтала поскорее остаться наедине с теликом и бутылкой. Но я замечаю наполненный прозрачной пузырящейся жидкостью высокий бокал, который поджидает ее на лестничной балюстраде. Ну, хотя бы дочку сначала решила уложить. И на том спасибо.

Пока я делаю тосты, задняя дверь распахивается, и заходит папа. Рубашка мятая, на лице щетина. Выглядит уставшим и толстым.

– Приветики! – говорит он.

– Ты пришел домой?

– А чего ты так удивляешься, я тут все-таки живу.

– Ага, что-то такое припоминаю.

– У тебя все хорошо? В школе все нормально? Трудишься? Как дела у Наоми?

– Пап… – Я вынимаю из тостера подрумянившийся хлеб. Перед глазами встает фотография Карли Шилдс в купальнике. – Бывал бы ты почаще дома, знал бы.

– Послушай, я мало времени провожу дома, это правда, но все ради вас с Грейси. И ради мамы. У вас есть крыша над головой, вы ни в чем себе не отказываете.

– Маме тебя очень не хватает, – говорю я. – Она вся в растрепанных чувствах. Мы знаем, что у тебя есть кто-то на стороне.

– Да нет же, – упрямо возражает он. – Я занят на работе.

– Ладно, как скажешь. Честное слово, пап, мне пофиг, работаешь ты с ней или трахаешься, делай, что хочешь.

Папа растерянно моргает. Судя по стиснутым зубам, ему очень хочется на меня накричать, но он этого не делает, тем самым доказывая свою вину.

– Ну, теперь я дома. Сейчас заскочу к Грейси, а потом… как насчет китайской еды? Поужинаем втроем, а? Закажешь все, что душа пожелает, никаких ограничений.

– У меня тосты на ужин. – На папином лице читается разочарование, а секунду спустя – облегчение. Пожалуй, рискну. – Пап, ты вроде уже долгое время входишь в совет школы? Дольше, чем я там учусь. Почему?

– Тебе правда интересно? – спрашивает он, нахмурив лоб. – В общем, все началось с инициативы по привлечению политиков и бизнесменов к разработке школьной стратегии развития. «Полный спектр», так называлась эта инициатива.

– А, понятно. – Я улыбаюсь. – И как тебе там, нравится?

– Ага. – Папа заметно расслабляется. Я редко интересуюсь его делами, хотя ему это очень приятно, поэтому задавать следующий вопрос даже как-то стыдно.

– А ты помнишь такую девочку – Карли Шилдс?

Папа слегка настораживается.

– Не думаю, – говорит.

Я продолжаю допытываться:

– Это которая бросилась под двухэтажный автобус. Буквально на выходе из школы.

– Ах да, ну конечно! – Папа поправляет очки. – Ужасная трагедия, у девочки было много проблем, но она все держала в себе. Очень прискорбный случай.

– Накануне ее смерти ты вручил ей медаль за победу в соревновании по плаванию, – напоминаю я.

– Неужели? – вставая, удивляется отец. – Что-то не припомню. Пойду-ка я спать. Так утомился, что даже есть не хочется.

Да ведь еще восьми нет.

Меня пробирает дрожь. Он вспомнил Карли, вот точно вспомнил, так почему же рассказал так мало?

– Пап? – Он останавливается в дверях. – Послушай, у нас тут дела совсем плохи. Я тревожусь за Грейси. Пожалуйста, не уходи никуда сегодня. Побудь с мамой, не покидай нас.

Он смотрит на меня непонимающим взглядом, и я начинаю сначала.

– Пап, ты взрослый человек, глава семьи. Почему тебе можно сбегать от проблем, а мы с Грейси должны оставаться тут и разгребать за вами дерьмо? Ты мужчина, вот и веди себя соответствующим образом.

– А ну-ка послушай…

– Ой, да пошел ты.

– А ну вернись, Ред! – кричит он мне вслед. Когда я взбегаю по лестнице, из комнаты Грейси выходит мама.

– Он пришел за чистой одеждой, – кидаю я ей на бегу.

Я стою в коридоре второго этажа и прислушиваюсь: дом погрузился в тишину. Папа никуда не поехал – из гостевой спальни доносится его храп. Я медленно спускаюсь по лестнице и прокрадываюсь в гостиную, где на диване валяется его ноутбук. Затаив дыхание, откидываю крышку: для входа в систему требуется ввести пароль, который я, понятное дело, не знаю. Что бы сделала на моем месте Эш? Я перебираю в уме все, что папе небезразлично. День рождения Грейси девятого мая. Я ввожу «Грейси09» и с первого же раза попадаю в яблочко.

Но победная улыбка застывает на моем лице, как только загружается рабочий стол, потому что первое, что бросается мне в глаза, – это фотография незнакомой девушки моего возраста или, может быть, чуть помладше. Она не знает, что ее снимают. Симпатичная, хохочущая, с изящными длинными руками и рюкзачком «Хэлло Китти». Если увеличить изображение, видны ямочки у нее на щеках. Фотография не прикреплена ни к какому документу и никак не подписана. Это просто снимок хорошенькой девушки, сделанный издалека.

На рабочем столе фигова туча папок с файлами, и я по очереди открываю их все. Сил ни на что нет, глаза жжет от яркого света экрана, но я продолжаю копать, надеясь, что ничего не найду. И вот я натыкаюсь на папку с зашифрованными файлами. Пароль «Грейси09» тут не работает. Пробую еще три-четыре комбинации – не подходят. По именам файлов невозможно догадаться, что скрывается внутри, это просто строки из цифр. Но вдруг…

Я вспоминаю, как папа пялился на ноги Роуз.

Что он помогал Наоми с заявкой на участие в программе герцога Эдинбургского.

Что он надевал на шею Карли медаль, пока та стояла перед ним в купальнике.

Что от него вечно пахнет разными женскими духами.

Как бы в этой папке не оказались фотографии других девушек. Девушек, которых я знаю.

Мне страшно даже подумать об этом, но сейчас не время щадить свои чувства. Надо узнать правду.

Роуз

Спишь?

Роуз

Ред?

Роуз

Ред?

Ред

Не, хотя давно пора. В чем дело? Час уже поздний/ранний.

Роуз

Знаю. Хотела извинится.

Ред

В смысле?

Роуз

Вела себя как стерва, сама не знаю почему

Ред

Ниче, все ОК

Роуз

Нет, не ОК

Ред

Не парься, главное – у тебя все норм. Так ведь?

Роуз

Даааааа. Ах ти мая лапа

Ред

Роуз

Мая лапа седня была у Най?

Ред

Ага

Роуз

Не знаю, почему я не могу к ней приближаться. Не могу – и все…

Роуз

…

Роуз

…

Ред

Что-то случилось? Мне ты можешь рассказать

Роуз

Ничего. Все хорошо.

Роуз

Поболтаем завтра?

Ред

Оки-доки

Роуз

Ты лучше всех!

Ред

Значит до завтра?

Роуз

Дададада. Кино обжорство у меня дома?

Ред

Заметано

Роуз

♥♥♥

22

Проснувшись, я замечаю, что мне пришло сообщение от Эш:

Сегодня проматываю школу, всю ночь не спала. Пока никаких результатов, нужно больше времени. Буду в больнице.

«ОК, нам обязательно нужно пересечься, – отвечаю я. – У меня к тебе просьба».

На экране мигает многоточие, но сообщение так и не появляется: у нее нет времени выспрашивать подробности. Вчера вечером всякие темные, безумные идеи напрочь лишили меня покоя, но сегодня, в лучах утреннего солнца, кажется, что все не так уж и страшно. Сегодня мне не в пример лучше, чем вчера, и этому есть простое объяснение.

Роуз.

Даже словами не передать, каково было видеть у себя на экране ее слова и эмоджики после двадцати четырех часов молчания. Мне и уснуть-то толком не удавалось, пока спрятанный под подушкой телефон не принялся жужжать от ее сообщений, – стоило закрыть глаза, как голову заполоняли дурные мысли. Но когда Роуз вышла на связь, все наладилось.

Утро выдалось теплым и ясным. Я окидываю взглядом раскинувшийся вдоль реки Лондон. Среди неровной гряды старых и новых зданий, которые выглядят так, будто одновременно выросли из земли, особняком стоит «Лондонский глаз»[9]. Как же я люблю этот город, в который стекаются люди из самых разных уголков планеты: здесь каждый может стать, кем захочет, и никто его за это не попрекнет; сюда впишется любой.

Мне хорошо и спокойно, прямо как раньше, до того как кто-то накидал говна в вентилятор.

На углу, у подземки, меня поджидает Лео, а рядом с ним стоит Роуз. Подпирая фонарный столб, она сосредоточенно копается в телефоне, а Лео на нее даже не смотрит. Вместе, но поодиночке.

– Привет, – говорю я, приближаясь к ним и чувствуя себя так же скованно, как раньше, когда мы только начали общаться.

– Здоро́во. – Лео отлепляется от стенки, но Роуз не двигается с места, пока я не подхожу к ним вплотную. Интересно, заметит ли она, что мои щеки порозовели и я никак не заставлю себя посмотреть ей в глаза?

– Итак, группа снова вместе. – Она отрывает взгляд от телефона и улыбается. – Извините, что я на пару дней исчезла с радара. У нас, девушек, свои причуды. Но теперь я с вами, на все сто процентов. Я хочу, чтобы все прошло успешно, ради Най. И вас я бы ни за что не подвела! Я ж вас люблю.

Мы с Лео переглядываемся.

– Все мы малость подрасслабились, – говорит он, пожимая плечами. – У меня вон тоже заморочек хватает.

– Знаю. – Роуз дотрагивается до его руки. – А я тебя бросила. Обещаю исправиться. Простишь меня?

Между ними мелькает что-то такое, чего я стараюсь не замечать. Могли бы выяснить отношения еще до моего прихода. Чего тянули, спрашивается?

– Ред сегодня ко мне завалится, – говорит Роуз. – Кино, попкорн, все дела. Присоединишься?

Лео бросает на меня взгляд. Я втайне жажду, чтоб он сказал, что у него сегодня не получится. Хочу, чтобы хоть на пару часиков она была только моей. Мне бы побыть с ней наедине, поговорить по душам, тогда все придет в норму.

– У меня сегодня не получится, – говорит Лео. – Я нужен Аарону.

– Для чего? – спрашивает Роуз, обеспокоенно сдвинув брови.

– Для массовки. – Лео старательно делает вид, что это все пустяки.

– Для какой такой массовки? – Роуз озадаченно поворачивается ко мне.

– Аарон собирается наведаться к тому парню, с которым у него контры, и ему нужно количественное преимущество. Я его правая рука, он сам так сказал.

Лео с гордостью поднимает подбородок.

– Лео, ну серьезно, не ходи с ним. Их разборки тебя не касаются, – говорю я. – Чувак едва вышел из тюрьмы, а уже нарывается на неприятности. Такой уж у него характер, тут, наверное, ничего не поделаешь, но ты не обязан ему подражать.

– Лео, не надо, – говорит Роуз на удивление ласковым голосом. – Пожалуйста.

– Чего это ты так обо мне печешься? – спрашивает Лео, но не язвительно, а на полном серьезе, будто надеется услышать очень определенный ответ.

Во взгляде Роуз читается нерешительность. Лео не услышит заветных слов, и, как это ни отвратительно, теперь я могу вздохнуть спокойно.

– А того, что ты мой друг, бестолочь, – говорит она. – Вдобавок, если тебя загребут копы, концерт будет загублен.

Лео закатывает глаза, ловко маскируя разочарование. Я понимаю, что он сейчас чувствует. Если б Роуз ответила ему взаимностью, он бы сделал ради нее что угодно.

– Ты спросил Аарона о Карли? – говорю.

– Нет, у него что-то нет настроения ворошить прошлое.

– О какой еще Карли? – интересуется Роуз.

– О той, которая покончила с собой, – говорю я.

– А, понятно, – вздыхает Роуз. – Я-то думала, у кого-то из вас появилась девушка. А при чем тут Карли?

– Ну, тут ты ушла недалеко от истины. Как там зовут твою подружку из Кэмдена, Ред? – говорит Лео, заставляя Роуз напрочь забыть обо всем остальном. У нее даже рот приоткрывается от удивления.

– Что? Что произошло, Ред?! Неужели у тебя появилась половая жизнь?

– Нет, – твердо говорю я, радуясь, что весть о моих любовных похождениях, пусть даже сильно приукрашенная, ее немного раздосадовала. Между тем, как бы мне ни хотелось отказаться от этой затеи, мне надо увидеться с Аароном. – Лео, можно я после уроков заскочу к тебе поболтать с твоим братом? А после, когда тебе нужно будет участвовать в массовке или чем ты там будешь заниматься, я пойду к Роуз.

Лео окидывает меня оценивающим взглядом.

– Ох, не знаю, вы с Аароном навряд ли… найдете общий язык, а у нас сейчас, ну ты знаешь, и так обстановка довольно напряженная со всеми этими тёрками.

– Господи, ты так рассуждаешь, будто мне за него замуж выходить. Я просто хочу с ним поговорить. К тому же, если я буду рядом, может, и тебе удастся отвертеться.

– Если что случится, я тебя предупреждал, – говорит Лео со зловещей ухмылкой.

– Отлично придумано, – шепчет Роуз, когда Лео перебегает через дорогу, чтобы поздороваться с корешем. Свернув на Долфин-сквер, мы вливаемся в огромный поток учеников, змейкой струящийся к зданию школы. – Сможешь за ним присмотреть, проследить, чтобы он не вляпался ни во что серьезное.

Когда Роуз примыкает к идущей за нами группке, чтобы посплетничать с Касией и другими девчонками, меня нагоняет Лео.

– Я рад, что ты сегодня к ней идешь, – говорит он. – Ты уж за ней присмотри. И постарайся выведать, на кого она нас променяла.

– Чего?

– С кем она встречается, тупица.

В районе, где живет Лео, круглосуточно кипит жизнь. В это время дня на улицах полным-полно детишек, и из-под зеленых крон деревьев то и дело раздаются визги и смех. Ребята постарше катаются на великах и скейтах по импровизированной полосе препятствий и бетонной лестнице, рискуя навлечь на себя гнев пенсионеров, расположившихся тут же, на скамеечке, чтобы погреться в лучах сентябрьского солнца. Из распахнутых окон доносится музыка, на балкончиках подпирающих небо многоэтажек полощется в воздухе белье. Лео живет на восьмом этаже длинного, невысокого дома, по всему периметру увешанного балконами.

Шумный, медленный лифт весь провонял травкой.

– Так что, будешь прихвостнем Аарона? – в конце концов спрашиваю я. Лео не затыкался всю дорогу: разговаривал о репетиции, футболе, девушках, музыке и прочей фигне, о которой мы с ним обычно трындим, – но стоило нам переступить границу его района, он словно воды в рот набрал.

– Ты же знаешь, дело не в этом, – говорит он.

– А в чем?

– Народ его уважает, Ред. За то, кто он такой. За то, что он сделал.

Мы несколько секунд едем молча.

– За то, что чуть не убил парня и толкает наркоту?

– Этот тип прекрасно знал, на что идет. Он не какой-нибудь там мирный житель. На улицах идет война.

Я чуть не прыскаю со смеху, но вовремя сдерживаюсь: не стоит его провоцировать. К тому же Лео прав. За последний год в Лондоне каждую неделю происходило нападение с применением холодного оружия. У нас в школе даже собрание по этому поводу было – хотят наскрести денег, чтоб установить на входе металлоискатель. Глупее идеи не придумаешь, ведь помимо главного входа есть еще с десяток различных способов проникнуть внутрь.

– Но ты же сам этот… мирный житель, – говорю я. – Ты гитарист, да еще какой! Зачем тебе ввязываться в эту херню? Оно того не стоит.

Лео окидывает меня тяжелым взглядом. Сотрясаясь, лифт останавливается.

– Ред, ты просто не понимаешь, какая у меня жизнь. Ты меня даже не знаешь.

– Ред! – Увидев меня, мама Лео расплывается в улыбке. – Останешься на ужин?

Мамы друзей всегда рады меня видеть, потому что для них я олицетворяю надежность и безопасность, со мной их чадо не ввяжется в разборки между уличными бандами в среду после уроков.

– Спасибо, миссис Кроуфорд, – говорю я, – но сегодня никак.

На ее лице появляется тревога. Лео и не подозревает, как ему повезло с мамой.

– Скажи, как там Наоми? Я звякнула Джеки, но она не снимает трубку, и я ее не виню. Даже не представляю, каково ей сейчас.

– У Наоми пока все без изменений, – говорю я. Тут миссис Кроуфорд стискивает меня в объятиях и шепчет мне на ухо:

– До чего же здорово, что ты тут. Пригляди за моим мальчиком, ладно? Тогда мне будет поспокойнее. – Она расцепляет руки. – В общем, рада тебя видеть.

Я киваю, типа, сделаю все, что в моих силах. Но вдруг Лео прав? Вдруг я и правда совсем его не знаю?

* * *

Аарон раскинулся в кресле в углу комнаты, положив одну ногу на подлокотник. В руках у него джойстик.

– Да! Гондоны! – кричит он, расстреливая из пулемета двухмерных гангстеров, бегающих по экрану телевизора. – Поди сюда, братуха, посмотри, как я мочу этих сукиных…

– Привет, – говорю я. Аарон искоса взглядывает на меня.

– А это еще что, блять, такое? Ну всё, меня убили, нах!

– Я Ред, – говорю я ему. – Мы с Лео друзья.

– Ред у нас в группе играет, – добавляет Лео, будто открещиваясь от меня.

– А, да, – говорит Аарон, оглядывая меня с ног до головы. – Ну и видок у тебя… Ред.

– Спасибо, – говорю.

Он усмехается. Это был не комплимент.

– Ну, как дела? – Я пробую завязать беседу.

– Все будет путем, если перестанешь меня отвлекать, – говорит он, роняя джойстик, когда у него сгорает еще одна жизнь. – Убери отсюда это существо, брат.

Проходит несколько секунд, прежде чем я понимаю, что речь идет обо мне.

– Ты не будешь возражать, если я задам тебе пару вопросов о том времени, когда ты учился в «Темз Компрехенсив»? – Господи, ну почему я разговариваю как задрот из частной школы? Впрочем, изъясняться по-уличному у меня все равно бы не вышло.

– Ну, я старался там особо не показываться, сечешь? – гогочет Аарон. Лео упирает взгляд в пол.

– А ты помнишь Карли Шилдс?

Он смотрит на меня, склонив голову набок.

– Да, милая такая девушка. Типа, реально классная. У нас с ней был замут. Да, печальная история.

Голос его становится поразительно мягким, на лице появляется улыбка.

– Аарон! – зовет из кухни миссис Кроуфорд.

– Че надо? – откликается он. – Вечно меня тыркает.

– Ладно, не важно, – говорю я, вставая. – Лео, пойдешь со мной к Роуз?

– Да, можно… – Лео начинает подниматься.

– Ее смерть стала для меня прямо это… настоящим ударом. Да, печальная история. Она была хорошим человеком, понимаешь? И мне с ней было хорошо. А потом она взяла и порвала со мной. Ей просто башню снесло.

– Башню снесло? – Я как могу скрываю свое любопытство.

– Да, в мозгах что-то переклинило, типа, за пару дней до того, как все это произошло. Это я помню. Изменилась до неузнаваемости.

– Правда? Как? – допытываюсь я.

– Приходит ко мне, говорит: знаешь кого-нибудь, кому можно человека заказать? Деньги у меня есть, говорит.

– Чего? – удивляется Лео.

– Ты че, думаешь, я гоню? – мгновенно взвивается Аарон. – Я такой, нет, детка, не знаю. А сейчас вот думаю, надо было взять у нее деньги, ей бы они все равно не пригодились.

Карли изменилась. Чего-то боялась. Хотела, чтобы кого-то убили…

– По ходу, эта девушка и правда рехнулась, – говорю я. – Ну что, пойдем, Лео?

Лео встает, но Аарон его останавливает.

– Нет уж, никуда ты не пойдешь, братуха. У нас другие планы.

– Но я же тебе там не понадоблюсь? – Лео переминается с ноги на ногу.

– Это без разницы. Ты мой брат и идешь со мной.

– Ладно. – Лео плюхается на диван. – Не вопрос.

– Потом спишемся, – говорю я.

– Ага.

Стоит ли мне остаться? Может, уже одно это спасет ситуацию? Меньше всего мне бы хотелось, чтобы Лео дошел до точки невозврата, когда в моих силах было ему помочь.

– А я могу…

– А твое присутствие не требуется, чучело, – говорит мне Аарон. – Ты будешь только мешать.

– Лео? – Но он на меня и не взглянет. – Слушай, а давай позвоним Роуз и пригласим ее сюда. Поделаем что-нибудь втроем, а?

– Ред, – Лео бросает на меня мрачный, предостерегающий взгляд, как бы говоря, что моя затея добром не кончится. – Тебе пора.

Я не двигаюсь. Не могу. Вдруг Аарон вскакивает с места и, нависнув надо мной, ревет мне в лицо:

– Мой брат сказал тебе исчезнуть, так возьми и свали отсюда, пока я не спустил тебя по лестнице.

В уголках рта у него собрались слюни, белки глаз словно растрескались – страшно до жути.

– Еще увидимся, Лео.

Лео не отвечает, но все и так написано у него на лице.

23

На улице, где живет Роуз, тихо и безлюдно. Местные дети сидят в комфортабельных, безопасных домах с кондиционерами или играют в обнесенных стенами задних двориках. Вдоль тротуаров припаркованы «вылизанные» машины, которые сто́ят вдвое больше, чем годовой доход обычной семьи. Попадись я на глаза обитателям этой улицы, обо мне бы стопудово доложили на следующем заседании «Соседского дозора». Из ее дома не доносится ни звука, да и Аманды с мистером Картером не видно.

Мне немного стыдно, что я сейчас не с Най, но даже Эш, как она мне написала, в больницу сегодня не пойдет. Она, по ходу, всю ночь обрабатывала данные, которые, скорее всего, и не поддаются обработке. Что до меня, так мне просто позарез нужно побыть с Роуз, потому что, понимаете, в чем тут дело: рядом с ней я чувствую себя как на необитаемом острове, где можно забыть обо всем на свете и просто оставаться собой.

Только теперь я понимаю, как сильно мне необходима передышка, а для этого нельзя придумать места лучше, чем роскошный дом Картеров. Тут царят чистота и порядок. Четыре раза в неделю сюда приходит домработница, поэтому тут нельзя наткнуться на гору грязной одежды на лестнице или обнаружить в раковине немытые чашки; в этом доме всегда приятно пахнет и повсюду – в прихожей, в гостиной, наверху – расставлены вазы с цветами.

Как только мы заходим внутрь, Роуз ускользает к себе в комнату, чтобы переодеться. Возвращается она в мешковатой футболке и леггинсах, босая, с распущенными волосами. Сварганив сэндвичи с беконом, она вручает мне мою тарелку и стеклянную бутылку кока-колы с полосатой соломинкой.

– Паришься из-за Лео?

– Типа того, – говорю. – А ты разве нет?

– Не знаю. У него есть темная сторона.

– В смысле? – Я поднимаю на нее глаза.

– Иногда он не тот Лео, которого мы знаем. Иногда он свирепеет.

– Он на тебя сорвался? – В моем голосе звучат панические нотки, и Роуз их улавливает.

– Да нет, конечно же, нет. Со мной он совсем как ручной. Просто по нему это заметно. Его будто в ловушку загнали.

– Ну, не знаю, – вздыхаю я. – Мои родители ненавидят меня, ты ненавидишь своих родителей. Ненависть к членам семьи – это вроде как в порядке вещей. – Хотя, если так уж подумать, Лео выглядит не столько взбешенным, сколько грустным и напуганным. А как он сегодня себя вел! Как будто в присутствии Аарона от него требуется быть не Лео, а кем-то другим.

– Как дела дома? – произносит Роуз с набитым ртом.

– Не то что у вас тут.

– Это без них тут хорошо, – говорит она. – Знаешь, мне кажется, они планируют завести ребенка, а может, он уже ее обрюхатил. Каждый раз, когда я захожу в комнату, они тут же смолкают. И знаешь, пусть себе делают, что хотят, мне-то по большому счету наплевать, вот только малыша жалко. Как он будет расти с этими олигофренами? Надо ввести закон или что-то типа того, запрещающий людям плодиться, если специальный тест выявит у них неспособность нормально воспитывать ребенка.

– Чего-чего? – хохочу я.

– А что? – Роуз тоже заливается смехом.

– Какие мудреные обороты. В газете вычитала?

– Ты, значит, считаешь меня тупой? – Когда я пожимаю плечами, она запускает в меня корочкой хлеба, поблескивая глазами и не переставая смеяться. Вот она, настоящая Роуз: непринужденная, беззаботная, никого из себя не строит. Не то что та злобная, отчужденная, не от мира сего девушка, с которой мне приходилось иметь дело в последнее время.

– Роуз, можно спросить тебя кое о чем… довольно мерзком?

– Ха! Ну валяй. – У нее загораются глаза.

– Мой папа… он никогда… я хочу сказать, он когда-нибудь пытался…

Роуз кивает, терпеливо ожидая конца предложения.

– Как по-твоему, мой папа извращенец?

Она хихикает.

– О, определенно.

– Блин! Что он с тобой сделал?

– Нет-нет! Ред, я не думаю, что твой папа извращенец. Ничего такого он со мной не делал. Просто был приветлив и пару раз пытался заглянуть мне в вырез.

– О господи! – Я закрываю лицо руками.

– Да шучу я, глупая башка, – смеется она. – Твой папа такой же, как все папы на свете: вечно позорит тебя перед друзьями. Но человек он не плохой.

– Ты правда так считаешь? – Заметив, какой тревожный у меня вид, она обвивает руками мою шею.

– Прекрати нести всякую чепуху. У нас есть проблемы и поважнее, – говорит она. – Где будем смотреть фильм: внизу или наверху?

Взглянув на громадный экран на стене гостиной, я представляю себе укромную комнатку Роуз, ее большую двуспальную кровать.

– Решай сама.

– Тогда наверху. Там нам никто не помешает. – Сверкая улыбкой, она хватает нереальных размеров пачку чипсов и пару бутылочек колы.

– Ты сегодня не пьешь? – спрашиваю я.

– Я могу продержаться без выпивки двадцать четыре часа, – отвечает она. – Я же не твоя мама.

Ей удается сказать эти слова так, что мне становится смешно.

Перед тем как запустить фильм, Роуз гасит в комнате свет, включает гирлянду из лампочек в изголовье кровати и зажигает расставленные на полке ароматические чайные свечи. Свесив ногу на пол, я устраиваюсь на краешке кровати и подкладываю под шею подушку. Бабуля, пока была жива, рассказывала, что в былые деньки, когда секс и обнаженку показывать на экране было запрещено, в Голливуде существовало такое правило: если по сюжету фильма герой с героиней садятся на кровать, будь они даже супругами, один из них должен все время касаться ногой пола, чтоб зритель, не дай бог, не подумал, что они собираются перепихнуться. Однако же, как говорила бабуля, при должном упорстве заниматься сексом можно и с одной ногой на полу. Но сегодня я все-таки лучше последую примеру старого стыдливого Голливуда. Так я смогу держать себя в узде и не проболтаюсь невзначай о своих чувствах, которые в настоящий момент являются кипучей смесью из мучительной агонии и исступленного экстаза.

– Твой любимый. – Прокручивая списки фильмов на «Айтьюнс», Роуз останавливается на «Клубе “Завтрак”»[10].

– Серьезно? – радостно восклицаю я. – Тебе ведь он даже не нравится.

– Не то чтобы он мне не нравился. Просто я предпочитаю смотреть фильмы, вышедшие после Рождества Христова. Но раз ты считаешь, что это лучший фильм про подростков всех времен и народов, я готова дать ему еще один шанс, потому что вела себя как коза и хочу искупить свою вину.

– Да я не в обиде, – говорю я, стараясь не просиять от восторга.

– То есть, по-твоему, я все-таки коза?

– Вовсе нет. Просто ты была сама не своя и заставила меня поволноваться.

– Я понимаю. – Она обнимает меня, а разомкнув руки, прибавляет: – Но знаешь что: у меня все хорошо. Хо-ро-шо. Я наконец начинаю понимать, кто я такая. Я становлюсь женщиной, Ред.

Я давлюсь кока-колой, она залепляет мне подушкой по голове, и в мыслях проносится: это самый счастливый момент за много-много месяцев. Вот бы можно было поставить его на паузу и жить в нем вечно.

Мы смотрим фильм, точнее это Роуз смотрит фильм, а я пялюсь невидящими глазами в телевизор, тщетно пытаясь разобраться в своих чувствах.

Молли Рингуолд проделывает свой знаменитый трюк с губной помадой, Джадд Нельсон вскидывает кулак в воздух, начинаются титры. Роуз берет меня за руки и подтягивает к себе.

Да-да, я ничего не выдумываю. Она затаскивает меня на середину кровати, ныряет под мою руку и кладет голову мне на плечо.

О боже, с какого перепуга она так себя ведет?

– Знаешь, Ред, – говорит она. – Ты лучше всех. Правда.

– Ой, замолчи, – отвечаю я, радуясь, что она не видит идиотской улыбки, расползающейся по моему лицу.

– Нет, я правда так думаю. – Мы поднимаем головы, чтобы посмотреть друг другу в глаза. – Что бы я ни ляпнула, чего бы ни учинила, ты никогда меня не бросишь и не подведешь. А это большая редкость. Такие люди, как ты, большая редкость. Надеюсь, ты об этом знаешь.

Она перекатывается на живот и кладет подбородок мне на грудь. Сердце трепещет, от ее прикосновения по всему телу пробегает электричество, ее рука лежит у меня на животе, и я боюсь сделать вдох. Все это происходит на самом деле. Я лежу у нее на кровати, а она практически залезла на меня сверху. – Иногда мне кажется, что ты даже не понимаешь, какое ты чудо, – говорит она нежным, ласковым голоском.

Это уже слишком… Я поворачиваюсь на бок, и она сползает с меня. Теперь мы лежим друг к другу лицом. Нас разделяют всего несколько сантиметров, но так я, по крайней мере, снова могу дышать. И не взорвусь.

– Да ладно, никакое я не чудо, – говорю. – Я – это просто я.

– Прекрати, – говорит она. – Ты умный, забавный, добрый, преданный человечек, за ударной установкой тебе нет равных и на танцполе тоже… Как же я обожаю твои спадающие на глаза прядки, эти твои дурацкие рубашки в клетку, которые ты носишь каждый божий день, и… Ред, я поклялась, что ни за что на свете не проболтаюсь, но от тебя у меня не может быть секретов…

Время становится тягучим и застывает. Я вижу огоньки, отраженные в ее голубых глазах, крошечные волосинки на ее мягких щеках, серебристый шрам слева от ее рта, я вижу, как изгибается ее верхняя губа, когда она что-то мне говорит, – каждая секунда с самого рождения вселенной вела к этому моменту, к этому идеальному, прекрасному моменту.

И мне не нужно слушать то, что она собирается мне рассказать, потому что я и так знаю: произошло чудо, Роуз ответила мне взаимностью.

Она оказалась способна меня полюбить!

Я кладу руку ей на талию (нельзя придумать жеста естественнее), подаюсь вперед и (как и было предначертано судьбой) припадаю ртом к ее губам. Ее глаза округляются, плечи напрягаются, но, прежде чем она успевает отстраниться, на сотую, тысячную долю секунды мне удается ощутить настоящее блаженство, потому что я целуюсь с девушкой, которую люблю.

И вот ее уже нет рядом, а вместо нее – холодный воздух.

Тут до меня доходит, что произошло. Я вижу, как Роуз вскакивает с кровати и обращает ко мне полный ужаса взгляд. Время размораживается. Теперь оно несется с удвоенной быстротой.

– Твою мать, Ред! – говорит она. – Что ты творишь? Какого хера? Как тебе могло взбрести в голову, что я этого захочу? Вот уж не думала, что ты – не кто-нибудь, а ты – попытаешься заставить меня…

– Нет! Я не… Я бы никогда… Прости! Мне показалось… – События опережают меня, а я все еще отстаю во времени, завязнув в том ее взгляде. Это ж надо было так ошибиться! Так по-мудацки ошибиться! Вот пиздец… вот пиздец…

– Роуз, прости, пожалуйста! – Я вскакиваю с кровати. – Мне так жаль. Мне показалось… мне показалось, что ты сама этого хотела. Пожалуйста, прости!

Никогда прежде мне не приходилось видеть Роуз такой рассерженной и огорченной. У нее все лицо пошло красными пятнами.

– Господи, Ред, я думала, наша дружба хоть чего-то да стоит. Как я радовалась, что хоть один человек на всем белом свете не хочет меня трахнуть! Я тебе доверяла, думала, с тобой-то я точно в безопасности, а ты… ты…

– Наша дружба настоящая. – Я делаю шаг вперед. – Роуз, ну пожалуйста…

– НЕТ! Не подходи ко мне!

Мне страшно даже слово сказать. Понятия не имею, что ждет меня теперь.

– Если бы она была настоящая, у тебя бы и в мыслях не было меня поцеловать. Тебе было бы известно…

– Известно что? – спрашиваю я, удрученно повесив голову. Вообще-то я и так знаю, что она сейчас скажет, потому что дружба у нас и правда настоящая и никто не понимает Роуз так хорошо, как я. Что не помешало мне все погубить.

В общем, как и следовало ожидать, она говорит:

– Ред, я не такая, как ты. Я натуралка и с девушками не целуюсь.

Десять месяцев назад…

Наше первое выступление прошло на ура. Мы играли вместе всего пару месяцев, но у нас уже была куча песен, для одного вечера предостаточно. И знаете что? Мы звучали просто нереально. Всякие там школьные группы и рядом не стояли. Мы были потрясны, мы были великолепны.

Вчетвером мы играли слаженнее некуда. Нам словно суждено было найти друг друга в этом мире и своим радикальным звучанием изменить ход музыкальной истории. Что мы чувствовали? Мощнейший драйв, вот что!

К тому времени мы успели подружиться. Тусовались, смеялись, шутили, дурачились – всем скопом, включая меня. Никогда еще мне не случалось быть частью чего-то настолько замечательного.

Наш первый концерт организовала Най. Донимала владельца одного паба, пока тот не разрешил нам сыграть у себя. Платить он, правда, отказался, но нам, если честно, было до фонаря. Мы бы даже не расстроились, если б никто не пришел. Все самое главное для нас заключалось в самом слове «концерт». Наш первый настоящий концерт.

Когда мы поднялись на сцену, зал был пуст. Освещение было неважнецким: всего пара свисающих с потолка лампочек – но нам было наплевать, это же был наш первый концерт. Ну и жгли мы тогда – просто улет! Народу – ни души, но мы этого даже не замечали: для нас не существовало никого, кроме нас четверых. Глаза в глаза, ноги топают, тела качаются, губы двигаются. У меня никогда не было секса, но, думаю, мало что сравнится с теми ощущениями, которые мы тогда испытали на сцене. Мы были так тесно связаны, что каждый знал, в каком ритме бьются сердца остальных.

И вдруг один за другим люди начали перетекать из соседнего зала в нашу коморку, а к пятой композиции перед сценой собралась целая толпа. Температура зашкаливала, с потолка дождем капал конденсат. Мы отыграли все наши песни, все до последней, а потом все каверы, какие только могли вспомнить. К концу вечера публика преклонялась перед нами, умоляла не останавливаться. Лучший в мире наркотик.

В конце концов владелец заведения предложил нам сворачиваться. Зрители недовольно завопили и потребовали продолжения. Это было незабываемо.

После выступления мы с Роуз столкнулись в коридоре на выходе из сортира.

– Ты просто отпад! – сказала она, притягивая меня за щеки и чмокая в закрытые губы. – Люблю тебя, Ред.

Когда она ушла, я еще долго стояла на месте, пытаясь сообразить, что же произошло, от чего так колотится сердце: от концерта или от прикосновения ее губ. Так или иначе, меня всю трясло от переизбытка адреналина. А еще я чувствовала себя потерянной. Это потому что я себе уже не принадлежала. И тогда я осознала, какой мне выпал удел: любить девушку, которая никогда не ответит мне взаимностью.

Когда мы загружали барабанную установку в фургон приятеля Роуз, к нам вышел владелец паба. Закурив, он сказал:

– Можете еще как-нибудь сыграть.

– Только если заплатите, – ответила Наоми.

– Полсотни фунтов, – буркнул он.

Мы чувствовали себя миллионерами.

24

Не помню, что происходило после того, как Роуз сказала, что не целуется с девушками. Помню только выражение ее лица, в котором не было ни капли любви. Помню, как уходила из ее дома, но, хоть убей, не помню, как обувалась и собирала вещи. Помню, как прохладный вечерний воздух остужал пылающие щеки, когда, бесшумно перебирая мягкими подошвами кроссовок, я бежала домой. Не помню ни как открывала ключом дверь, ни как пробиралась к себе в комнату. Очухалась уже тут, перед зеркалом, откуда на меня взирает мое отражение.

У этой девушки сильные, но не рельефные руки, плоский живот и маленькая грудь, скрытая под бесформенной рубашкой на пару размеров больше.

А за спиной у нее стоит еще одна девушка, мой личный призрак, неотступно следующий за мной повсюду. Это другая я. Несчастная я. Та девушка, которой я могла бы сейчас быть.

Впервые в жизни я заставляю себя приглядеться к ней: у нее длинные волосы, которые она каждое утро усердно выпрямляет, а губы тронуты персиковым блеском, который так подходит к тону ее кожи. Одноклассницы охотно с ней общаются, она всем нравится, потому что не выпендривается и до первой красавицы ей далеко. Из нее вышла идеальная «лучшая подруга», а еще она хорошо учится и вовремя сдает домашку. В школе у нее все нормально, придраться не к чему, и по жизни тоже. Бывает, на нее заглядываются парни, и тогда она делает вид, что очень взволнована. И может быть, не без помощи коротких платьиц с широким подолом, которые подбирает для нее мама, и ботильонов на каблуках скоро у нее появится бойфренд, потому что она, хоть и рыжая, но довольно симпатичная, с изящными чертами лица и большими зелеными глазами. В общем, с виду она самая что ни есть обычная шестнадцатилетняя девушка.

Мама так ей гордится.

Но что скрывается за нарядным фасадом? Каждую секунду каждого дня ей хочется орать. Одинокая, потерянная, ей бы вырваться наружу, но не получается. Она так устала притворяться, что начала сомневаться, стоит ли дальше жить. Больно это – строить из себя не пойми кого.

Пока я не перекроила свою внешность, мне было невыносимо смотреться в зеркало.

Но сейчас я встречаюсь взглядом со своим отражением.

Вот она, я настоящая, огненно-рыжие пряди лавой скатываются на лоб, угловатое лицо, красивые зеленые глаза.

Сейчас моя внешность наконец-то отражает мой внутренний мир.

Кто я? Неформалка? Лесбиянка? Натуралка? Девушка, которая хочет быть парнем?

Я – это я. Я такая, какая есть, и не отношу себя ни к одной категории, кроме своей собственной. Да и кому они вообще нужны, эти категории? Я просто хочу быть собой.

Я думаю о Роуз, вспоминаю выражение ее лица.

Укол ровнехонько в сердце. С такой болью мой личный призрак живет каждый день.

Мало того, что я позволила себе влюбиться в Роуз, так еще и выразила свои чувства в самый неподходящий момент. Роуз готова была поделиться со мной чем-то важным, грандиозным, а я только о себе и думала. Ей нужно было, чтоб ее по-дружески выслушали, а не подкатывали к ней. Короче, я ее подвела.

Что я, блин, натворила?

Черт! Черт! Черт!

Надо же было так облажаться!

Я нахожу в зеркале свои глаза. Мое отражение смотрит на меня с состраданием, и от этого мне делается немного легче.

Я всего лишь открыла Роуз свои чувства.

Любовь, влечение, страсть.

Вот и все. Что же тут плохого? Разве плохо быть собой? Тревога утихает – во всяком случае, на время. Мой взгляд бродит по поверхности зеркала, останавливаясь на перевернутом изображении города в прямоугольнике окна, где миллионы огоньков искрящейся россыпью тянутся до самого горизонта.

Я не отчаиваюсь, а, наоборот, чувствую себя свободнее, чем когда-либо, ведь я повела себя отважно, рискнула всем, чтобы остаться верной себе. Сегодня я преодолела еще один барьер на пути к гармонии с собой, пересекла еще один мост, отделяющий меня от той жизни, к которой я стремлюсь. И даже если окажется, что этот мост я сожгла, я собой довольна, по крайней мере сейчас.

Я собой горжусь.

Стоит мне увидеть Эш, и сразу становится легче. Хоть этот островок твердой почвы не уплывает из-под ног. Ее присутствие, по ходу, единственное, что удерживает меня от погружения в хаос.

– Ты когда-нибудь отсюда уходишь? – интересуюсь я, ища утешения в обычной беседе. Мы сидим бок о бок, и я чувствую тепло ее кожи. – Эш, можно попросить тебя об одолжении? – спрашиваю я. Она сонно поворачивает ко мне лицо.

– О каком?

– Можешь крякнуть компьютер моего папы?

– Ага, только скинь мне его мыло.

– Мне нравится, что ты даже не спрашиваешь зачем.

– Ты бы не стала просить просто так, – зевает Эш. – Ты же знаешь, я использую свои силы только во благо. Но давай попозже, ладно? Мне надо передохнуть.

Ее голова склоняется мне на плечо, дыхание замедляется.

– Эш, мне кажется, я разрушила, на хер, всю свою жизнь, – говорю я.

Она лишь тихонько храпит.

Видео

Опубликовано 1 час назад

Вчера вечером я обнаружила, что @РедУдарные – лгунья и извращенка. Я считала ее своей подругой, а она только и думала как бы залезть ко мне в трусы. Все это время она пыталась меня развести.

87 реакций

49 комментариев

Касия: Пиздец! Меня сейчас вывернет!

Джиджи: ОМГ, мне всегда казалось что она както странно на меня поглядывает

Касия: Как ты Роуз? У тебя наверно шок?

Парминдер: Не переживай, я этой сучке покажу где раки зимуют

Маз: Хочешь я разберусь с этой ебнутой?

Касия: Ну все, теперь я ее так затролю

Джиджи: Поделом ей

Эми: Вот шлюха!

Нажмите сюда, чтобы загрузить больше комментариев

25

Проспав всего час, я открываю глаза. За окном еще темно, но снизу раздаются голоса. Секунду спустя в груди появляется щемящее чувство и по всему телу разливается беспокойство. Сон как рукой сняло. Выкарабкавшись из постели, тянусь за телефоном. Мобильник разрывается от уведомлений, их так много, что я вообще не могу разобраться, что к чему. Я захожу в «Инстаграм» и вижу там видео с зареванной Роуз.

Смотрю его.

Телефон выскальзывает у меня из рук, шмякается об пол.

Зачем?

Зачем она это сделала? Это… это не Роуз.

Да, я лоханулась, не спорю, но того, в чем она меня обвиняет, я точно не делала. Что вынудило ее отреагировать таким чудовищным образом?

Пусть бы обиделась на меня, высказала все, что обо мне думает, – но зачем было снимать это видео и рассылать его всей школе? Теперь все снова станут смотреть на меня как на кусок говна.

Как же мне быть?

Пойти в школу и вести себя как ни в чем не бывало, зная, что все будут шептаться у меня за спиной и тыкать в меня пальцами, а может, и что похуже?

Гордость и чувство свободы, не покидавшие меня со вчерашнего вечера, мгновенно испаряются.

Я всегда думала, что Роуз – моя подруга, что я ей небезразлична (не моя нескладная телесная оболочка, а то, что происходит у меня в сердце и в голове).

По ходу, вчерашние события сказались на ней куда хуже, чем я предполагала. Судя по всему, я очень сильно ее ранила и нехило так разозлила, и если хотя бы на секунду она почувствовала себя так же, как с теми выродками, которые воспользовались ее беспомощностью… господи, неужели я ничем не лучше их?

– Эми? – Грейси называет меня по имени, только когда прибегает с каким-нибудь поручением от мамы. – Эми?

Я молча лежу на кровати, пытаясь решить, что же делать.

– Ред?

– Заходи, детеныш, – отзываюсь я. Она тихонько проскальзывает ко мне в комнату в своей скубидушной пижаме, сонно потирая глаза. – В чем дело?

– Мама сказала, чтобы ты отвела меня в школу, потому что ее тошнит. Молоко кончилось, и «Чириос» я есть не могу, а чем еще позавтракать, я не знаю.

– Хорошо, я сейчас спущусь. Пойди проверь, остался ли там хлеб.

Как бы мне хотелось все исправить! Вот бы все, что произошло вчера вечером, отменилось, а этот ужасный пост, который висит у всех в новостях, исчез!

Но как же разрулить ситуацию?

С трудом абстрагировавшись от паники, которая грозила меня поглотить, я одеваюсь, обуваюсь и выхожу в коридор. Прежде чем спуститься по лестнице, я заглядываю в мамину комнату: она стоит лицом к окну, сгорбленная и напряженная.

– Сделать тебе чаю? – предлагаю я. Постанывая, она поворачивается ко мне. Лицо у нее как разлинованное: треугольники-глаза, треугольник-рот – всюду складки печали. Мама выглядит откровенно хреново.

– Да, пожалуйста. – Голос у нее хриплый и скрипучий, в комнате воняет чем-то прокисшим. Может, она во сне обоссалась? Я жду. Вот бы… вот бы можно было поговорить с ней о случившемся, но об этом и думать не стоит. Надо сосредоточиться на том, что мне по плечу, позаботиться о сестренке.

– Я отведу Грейси в школу, а после сама ее заберу. Ладно? Если уйду с последнего урока на десять минут пораньше, не опоздаю.

– Спасибо. – Мама изображает нечто отдаленно напоминающее улыбку, а потом отворачивается, натягивая на голову пуховое одеяло.

Грейси болтает без умолку, но я ее не слушаю. И не нужно: достаточно просто держать ее за руку, пусть себе бежит вприпрыжку и виснет у меня на рукаве, а моя задача – стараться не думать о том, что ждет меня в школе. Можно было бы прогулять: закинуть Грейси в началку и снова поехать в Кэмден, но тогда я не узнаю, каковы масштабы трагедии и в порядке ли Роуз.

Я даже не замечаю, как мы дошли до школьных ворот, пока Грейси не начинает дергать меня за руку, чтоб я разжала пальцы.

– Сегодня меня забираешь ты? – спрашивает она. Я киваю:

– До скорого!

Она несется внутрь. Постепенно детская площадка пустеет, толпа из мам с папами рассасывается, и мне ничего не остается, как развернуться и отправиться навстречу тому, что ждет меня впереди.

ЭШ

Что, блин, такое творится? Вся школа обвиняет тебя в изнасиловании

РЕД

Пипец… Ты заходила к ней в Инстаграм?

ЭШ

Терпеть не могу Инстаграм

РЕД

Зайди

ЭШ

Обалдеть. В смысле, ясен пень, ты ничего такого не делала…

РЕД

С ней что-то случилось. Это совсем не похоже на Роуз…

ЭШ

Может, ты знаешь ее вовсе не так хорошо, как думала…

РЕД

Нет, я знаю ее лучше чем кто-либо другой… Не могу объяснить, но это не она

ЭШ

Слушай, не парься. Ничего страшного

РЕД

Как это «ничего страшного»?

ЭШ

Тебя не подмывает сбежать из дома и броситься с моста?

РЕД

Поняла, о чем ты. Если так подумать, мои неприятности и правда пустячные. Удалось расшифровать татуировку?

ЭШ

Нет, но чем дольше я ее разглядываю, тем больше мне кажется, что моя теория верна. Но мне понадобится помощь со стороны. Я тут списалась кое с кем.

РЕД

С кем?

ЭШ

Да так. С чуваками из темных уголков интернета. Чем меньше ты будешь знать, тем лучше

РЕД

Ты у нас теперь Эдвард Сноуден[11] что ли?

ЭШ

Кто?

26

Все уже разошлись по классам. Я шагаю по пустым коридорам, мечтая, чтоб жужжание и треньканье, раздающиеся из моего кармана, поскорее стихли. Нечто подобное разразилось, когда Тэлли Лоусон отправила фотку своих сисек Кларку Хэнсону, а тот сделал скриншот, и вскоре снимок уже гулял по всей школе. Некоторые сказали, что она шлюха, другие – что это он отморозок, в чем, на мой взгляд, по-любому сомневаться не приходится, и оба были отстранены от занятий на две недели, а Тэлли вдобавок получила от полиции официальное предупреждение.

А потом все узнали, что Наоми исчезла, и до сисек Тэлли уже никому не было дела.

Вместе с осознанием того, что меня ненавидит вся школа, возвращается старая неуверенность в себе: я будто превратилась в ту девушку-призрака, которая ходит за мной по пятам, и снова ощущаю боль и тревогу, бурлящие у нее в груди.

Может, я и правда лгунья. Я ведь скрывала от Роуз свои чувства.

Может, не такой уж я хороший человек, каким себя считала.

Может, я самое настоящее чудовище.

По расписанию сейчас урок музыки. Я захожу в класс и сажусь поближе к доске. За спиной у меня шелестят злобные перешептывания, в кармане продолжает извергать оскорбления телефон. Я достаю его, чтоб отключить все соцсети.

– Ред, что ты делаешь? – кричит мистер Смит. Я вздрагиваю от неожиданности. – Дай сюда телефон!

Не дожидаясь ответа, он хватает мобильный с парты и бросает в ящик своего стола.

– Заберешь после звонка, – говорит он.

Без телефона лучше не становится: я и отсюда слышу, как он вибрирует, и вижу яркие пятна экранов, мелькающие вокруг. В воздухе жужжит рой электронных слов, которые плодятся и размножаются, покалывая меня своими острыми жалами.

Дребезжит звонок, а я остаюсь на месте, пытаясь всем своим видом показать, что слышу каждое оскорбление, которое выплевывают мне в спину проходящие мимо одноклассники.

Когда все расходятся, я подхожу к учительскому столу.

– Ты прости, что я на тебя прикрикнул, – говорит мистер Смит. Он весь какой-то вздрюченный. Понимаю, как он себя чувствует. – Этот класс меня порой до белого каления доводит. Но ты не заслуживаешь, чтобы на тебе вот так срывались.

– Да ладно, не волнуйтесь.

– Что происходит? – Он достает телефон из ящика, но не спешит расставаться с ним, пока не услышит ответ.

– Ничего. – Я оглядываюсь на дверь. Не хочу, чтоб он так по-доброму со мной разговаривал, а то еще разрыдаюсь. Он встает из-за стола и приближается ко мне.

– Эй. – Он кладет руку мне на плечо и заглядывает в глаза. – Если остальные ребята тебя достают, не бойся об этом сказать. Я против того, чтобы люди все держали в себе. Все поправимо, Ред. Если что, обращайся ко мне, ладно?

– Спасибо, сэр, – говорю я. Наскребу ли я решимости рассказать ему, что второй поцелуй в моей жизни окончился полной катастрофой для меня и моей самой близкой подруги? Я встречаюсь с ним взглядом. Нет.

– Я всегда буду рад тебе помочь, – говорит он. – Ты замечательная девчонка, Ред.

Забавно. Замечательной я себя вовсе не чувствую – скорее наоборот.

– Шлюха тупая, – говорит Касия, когда я прохожу мимо. – Что, теперь на мои сиськи позарилась, лесба?

Я продолжаю идти, не поднимая головы, и уже начинаю жалеть, что рассталась со своей рыжей гривой. Как бы она мне сейчас пригодилась!

– Эй, слыхала о взаимном согласии? – бросает мне вслед Парминдер. – Маньячка без хера.

Я останавливаюсь, вспомнив, что сбрила волосы, потому что решила больше не скрывать свое истинное лицо.

– Все было совсем не так. – Крутанувшись на месте, я вижу, что в коридоре собралась небольшая толпа. К Парминдер и Касии присоединились еще шесть или семь деви́ц из нашей параллели, и все они смотрят на меня, поджав губы и скрестив на груди руки.

– Послушайте, я понятия не имею, почему Роуз выкинула этот номер, – начинаю было я. Нет, не так. Пробую снова: – Я просто… просто совершила ошибку, вот и все. Неправильно ее поняла. Я не знаю, почему она так отреагировала…

– Ну да, конечно, во всем виновата жертва. – Касия делает два шага мне навстречу, и я отступаю. – Скажи еще, что она сама напросилась.

– Да ничего не было, мать вашу, вообще почти ничего! – Горло больно сжимается, и я чувствую, что если снова попытаюсь заговорить, то заплачу. Лучше развернуться и уйти: тогда они подумают, что мне на них по фиг, – а вот если останусь на месте, точно буду выглядеть жалко.

– Отвалите от нее, все вы. – Рядом со мной возникает Лео. – Давайте, проваливайте, злорадствуйте где-нибудь в другом месте, ведьмы.

– Так ты на ее стороне? – Касия изгибает бровь. – То есть, по-твоему, то, что она сделала с Роуз, – это в порядке вещей?

– Нет, я ни на чьей стороне, безмозглый ты ребенок, нет тут никаких сторон. А теперь чеши отсюда.

На протяжении пары секунд Касия и Лео буравят друг друга взглядом, затем, усмехнувшись, она разворачивается и уходит вместе с остальными.

– Какого хрена? – говорит Лео.

– Я… мне показалось… я подумала…

Он кладет руку мне на плечо и ведет в другой конец коридора, к репетиционному залу. По нему нельзя понять, защищает он меня или ищет укромный уголок, чтобы отметелить, но его хотя бы никто не останавливает и не окликает, потому что с ним связываться – себе дороже. Все молча провожают нас взглядом.

– Ред, что произошло? – спрашивает он снова, закрывая за нами дверь. – Что ты сделала?

– Ничего… – говорю. – Я… я просто попыталась ее поцеловать.

– Рехнулась, что ли? – Он смотрит на меня как на полную идиотку, и, если так уж подумать, наверное, не без причины.

– Знаю, Лео, знаю, как это звучит. Я все не так поняла, поддалась минутной слабости, услышала в ее словах то, чего в них не было, и поцелуй-то сам длился всего секунду. Потом она сказала «уходи», и я ушла. Слушай, я всего-навсего попыталась поцеловать девушку и получила от ворот поворот. Не говори мне, что с тобой такого никогда не случалось, только без таких адовых последствий.

– Но Роуз не какая-нибудь там девушка. – Даже от его легкого толчка в плечо я чуть не теряю равновесие. – Ты ее не в баре подцепила. Роуз – это Роуз. Знаешь, как мне самому иногда хочется признаться ей в своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы ее поцеловать? Но я этого не делаю, потому что Роуз не просила нас в нее влюбляться, ей нужно, чтоб мы были ее друзьями. Мы должны ценить эту дружбу и стараться ее сохранить. Вот я и не раскатываю губы, как бы мне этого ни хотелось.

Когда он говорит о своих чувствах к Роуз, его голос смягчается, а взгляд упирается в пол. Он на меня сердится, и вполне заслуженно.

– Бро, – говорит он, качая головой.

– В том-то и проблема, – говорю я. – Никакая я не бро.

– Бро, – повторяет он, – твой пол и сексуальная ориентация никого не волнуют. Тут совсем другая тема.

Растерянная, перепуганная, я сажусь на платформу рядом с ударной установкой и пробегаю пальцами по голове, в которой творится полнейший бардак.

– Господи, Лео, что же мне делать?

– Найди Роуз. – Лео подсаживается ко мне. – Поговорите начистоту и разберитесь во всей этой фигне. Но прежде, Ред, прежде ты сама должна понять, кто ты есть на самом деле. Прими себя и начни собой годиться. Обрить голову и носить мальчиковую одежду тут недостаточно. Сейчас ты просто играешь роль, а свою истинную сущность, свои желания и мечты скрываешь. Ты стараешься жить нейтрально, но так не выйдет. Нельзя идти по жизни, надеясь, что никто тебя не заметит, потому что в таком случае тебя никогда не примут.

– Ой, Лео, отстань, – огрызаюсь я. Больно слушать правду. – Не надо меня анализировать с высоты своего мужского превосходства. Тебе не понять, каково это иметь нетрадиционную ориентацию. Тебе вот повезло: ты парень, натурал, играешь на гитаре, все девушки ниже тебя ростом – вообще никаких запарок!

– Неужели? – Он удивленно на меня глядит. – Ты разве забыла, откуда я родом?

– Мне вот не важно, кто человек по происхождению, какого цвета у него кожа, богатый он или бедный, парней любит или девушек и все такое. Почему люди не могут вести себя по-человечески?

– Потому что все люди сволочи, – отвечает Лео. – Нам говорят, в мире становится больше добра и справедливости, но это брехня. Нечего ожидать никаких улучшений. Остается только заботиться о себе самих. Вот и все тут.

Наступает молчание. Мы оба чуем: любой неверный шаг, и еще одной дружбе конец.

– Ну что, – осторожно начинает Лео, – ты с ней уже виделась?

– Нет. Она в школе?

– Не знаю, сам ее не видал.

Уф-ф! Такое ощущение, что своим поступком я проделала в ткани бытия дыру, ни больше ни меньше, и теперь должна как-то ее залатать.

– Как думаешь, она придет на репетицию?

– Ред, ты все еще надеешься, что у нас будет концерт? Это все затевалось ради Наоми, а теперь… ну на кой тебе понадобилось целовать Роуз? Она же член группы! Мы с самого начала договорились: только музыка, никаких шашней. Так вот и распадаются музбанды!

– То есть, если бы сейчас сюда вошла Роуз и сказала: «Лео, будешь со мной встречаться?», ты бы ей отказал?

– Да… не знаю. Наверное.

Дверь распахивается, а потом с грохотом захлопывается. Перед нами стоит Роуз. Джинсы, футболка, руки в боки, никакой косметики, волосы убраны в хвост. Одного взгляда достаточно, чтобы понять: она в бешенстве.

– Или Ред, или я. Выбирай, – говорит она, тыча в меня пальцем, но не сводя глаз с Лео.

– Роуз… да ладно тебе, – говорит Лео. – Да, Ред поступила глупо, но ты же понимаешь, она не хотела тебя обидеть. Ты же ее знаешь.

– Ты хочешь сказать, ей все должно сойти с рук? – кричит она. На ее лице читается такая мучительная боль, что у меня скручивает живот. – Я думала, рядом со мной подруга, а она берет и подкатывает ко мне. Это все равно как… как если бы ты ко мне подкатил. Предполагается, что все мы тут друзья. Это неправильно и отвратительно.

Вряд ли Роуз осознает, как сильно ранила его всего парой слов. Глубоко вздохнув, Лео стискивает зубы, но она этого даже не замечает; Роуз вышла на тропу войны.

– Вся ее вина лишь в том, что она на тебя запала и так по-идиотски себя повела. – Лео встает и продолжает: – Она попыталась тебя поцеловать – глупо, не спорю, но она не заслуживает, чтоб ее теперь за это троллили.

– Ты обвиняешь меня во лжи? – Роуз подходит к нему на шаг ближе. От нее отлетают искры.

Лео сдвигает брови: он явно ожидал, что Роуз пойдет на попятную или хотя бы смягчится. Он переводит взгляд с меня на нее.

– Это ведь правда был всего лишь поцелуй?

– Пошел ты знаешь куда? – отвечает ему Роуз. – Не важно, что это было: поцелуй, шлепок по заднице или простое, мать его, рукопожатие! Нельзя вот так хватать человека и принуждать к тому, чего ему не хочется.

– Роуз, прости меня, пожалуйста! Я не хотела тебя расстроить, я все не так поняла… ты очень много для меня значишь…

– Я тоже так думала. – От взгляда Роуз у меня замирает сердце. – Я думала, для тебя я что-то да значу, но ты не лучше всех остальных – тебе бы только меня полапать, как будто я кусок мяса, а не человек. Я тебе доверяла!

– Я люблю тебя! – вырывается у меня. – Я люблю тебя не потому, что ты «кусок мяса», а потому что ты забавная, умная, талантливая и добрая, потому что я тебе небезразлична. Иногда мне вообще кажется, что тебе единственной на меня не наплевать. Вчера все эти чувства вскружили мне голову. Прости, надо было держать их в тайне. Я просто совершила ошибку, Роуз. Если ты мне подруга, ты поймешь.

Роуз смеряет меня долгим, холодным взглядом.

– Будь ты мне подругой, ты бы знала, почему я в принципе не способна тебе такое простить. Концерт отменяется.

– Роуз… – кричит ей вдогонку Лео, но, когда она открывает дверь, на пороге появляется мистер Смит. Роуз застывает как вкопанная, только плечи поднимаются и опускаются при каждом вдохе и выдохе. Непонятно, то ли она сейчас на него наорет, то ли разрыдается. Но секунды идут, а она не двигается с места.

– Куда это ты собралась? – спрашивает он, опуская руку ей на плечо. – Ребята, нам нужно поговорить.

Вопреки моим ожиданиям Роуз не вылетает пулей в коридор, а уступает мистеру Смиту дорогу и, когда за ним закрывается дверь, прислоняется к ней спиной.

– Вы знаете, – говорит мистер Смит, – то, что происходит в школе, не ускользает и от учителей. Как вы обе?

Он смотрит на меня, потом на Роуз.

– Я извинилась, – говорю я. – Я не должна была так поступать.

– Хорошо, – кивает мистер Смит. – Ред, на мой взгляд, с тобой обошлись просто отвратительно…

Роуз презрительно фыркает.

– А как же я, сэр? Со мной, по-вашему, обошлись нормально?

– Роуз, прекрати, пожалуйста, ломать комедию. – Как ни странно, под его взглядом она утихомиривается и, порозовев, опускает взгляд в пол.

– Комедию? Она до меня домогалась! Это для вас нормально? – Роуз делает шаг ему навстречу.

– Конечно нет. – Смит переводит взгляд на меня. Вот бы сейчас провалиться сквозь землю! – Но разве Ред поступила так из ненависти или чтобы тебе досадить? Ты ее отвергла, и на этом все закончилось, так ведь?

– Ну да. – Роуз опускает плечи. Ее гнев понемногу рассасывается. – Типа того.

– Ребята, школьные рок-группы распадаются чуть ли не каждый день. Подростки ссорятся, влюбляются и снова ссорятся. – Мистер Смит обводит нас взглядом. – Все это страшно скучно и предсказуемо. Да и кому какое дело, ведь вам все равно не стать профессиональными музыкантами. Через пару лет вы закончите школу, и ты будешь жить на папины деньги, – обращаясь к Роуз, – ты, Ред, поступишь в универ и найдешь себе там хорошую девушку, а ты… – глядя на Лео, – ну, будем надеяться, что ты не пойдешь по стопам брата.

При этих словах Лео мрачнеет.

– Вот что я мог бы вам сказать, – продолжает мистер Смит. – Вот что я бы сказал, будь вы похожи на все остальные группы, с которыми мне доводилось работать. Но вы не такие, как все. Вы здорово играете, красиво пишете, отлично поете, и, может быть, у вас получится куда-нибудь пробиться, но для этого вы должны держаться друг за друга, для этого вы должны перестать ссориться из-за пустяков. Но коли ради себя вы стараться не желаете, подумайте тогда о Наоми. Неужели вы готовы подвести ее семью? Ее родители так долго ждали этого концерта, им было бы так приятно узнать, скольких людей беспокоит судьба их дочери, они бы так утешились, увидев, к чему подвигла нас эта трагедия…

Роуз опускается на стул и закрывает лицо ладонями.

Лео поворачивается к окну.

Я одна не свожу глаз с мистера Смита.

– Я хочу участвовать в концерте, – говорю. – Я готова.

– Лео?

– Ага, – кивает тот. – И я.

– Роуз?

Некоторое время она сидит неподвижно, а затем откидывает волосы от лица и говорит:

– Так и быть. Я выступлю ради Най, а потом… посмотрим.

– Спасибо, – говорит мистер Смит. – И сбавь обороты, ладно? Сделай так, чтобы облава на Ред прекратилась. Только этого нам сейчас и не хватало.

Роуз вздыхает и поджимает губы.

– Вот оно как? – мистер Смит пристально на нее глядит. – Я думал, ты выше этого. Я думал, ты не станешь травить одноклассницу, Роуз.

Видно, что ей так и хочется ему возразить, но она лишь пожимает плечами и говорит:

– Ладно. Но только ради Най, ради концерта.

– Ну что же, тогда за работу! Не буду мешать вашей репетиции, – отвечает мистер Смит, выходя в коридор, где собралась уже целая толпа народу. По ходу, они подглядывали за нами через окошко в двери.

– Здесь вам не зоопарк, – огрызается на них Роуз. – Проваливайте.

– Даже я? – доносится откуда-то из середины толпы голос Лекраджа.

– Конечно нет, идиот, давай к нам.

Я беру в руки палочки и сажусь за ударные.

Лео сверяется с концертной программой.

– Думаю, надо начать с «Останков», потому что эту песню Лекрадж репетировал меньше всего.

– Ладно, давайте. – Роуз регулирует высоту стойки для микрофона.

– Роуз, – говорю я. – Спасибо, что не ушла из группы.

– Иди на хуй, – отвечает она, не глядя в мою сторону. – Это ничего не меняет.

Плейлист Ред «На хуй»

Psychosocial/Slipknot

Please Don’t Go/The Violent Femmes

Ride a White Swan/T-Rex

Girls Like Girls/Hayley Kiyoko

Make Me Wanna Die/The Pretty Reckless

Death of a Batchelor/Panic! At the Disco

Smells Like Teen Spirit/Nirvana

Heathens/Twenty One Pilots[12]

27

После репетиции я смылась из школы и направилась прямиком в больницу. Еще двух часов этого ада я бы не выдержала.

У входа в палату Наоми дежурит Эш. На коленях у нее открытый ноутбук, в ушах – наушники, зеркально гладкие волосы порядком растрепались.

Внутри, у постели больной, сидят Джеки с Максом. Макс держит Джеки за руку, а та свободной рукой касается кисти Най; оба молча наблюдают, как поднимается и опускается грудная клетка их дочери.

Примостившись рядом с Эш на кушетке, я трогаю ее за плечо. Она вешает наушники на шею и поворачивается ко мне.

– Что нового? – интересуюсь я.

– После выходных они начнут постепенно сбавлять дозу лекарств, – говорит Эш. – Отеки спали, кровоизлияния тоже уже нет, остальные травмы заживают – остается только вывести ее из комы и смотреть, что будет дальше. Сможет ли она самостоятельно дышать, разговаривать… ну и все такое.

– Вот это пипец. – Конечно, Най уже не первый день в коме, и я сама не раз сидела у ее постели, но в реальность происходящего все равно верится с трудом. Подумать только: она может очнуться с необратимыми повреждениями мозга или не очнуться вовсе!

– В каком-то смысле… – Эш отрывается от ноутбука. – В каком-то смысле было бы даже лучше, если бы она всегда оставалась в таком состоянии. Тогда у нас по крайней мере была бы надежда.

– Депрессивно, – говорю я.

– У меня сейчас довольно депрессивное состояние, – отвечает Эш. Мы обе вздыхаем. Мне хочется посидеть рядом с Наоми, провести с ней хоть немного времени, но не буду же я нарушать молчаливое бдение Макса и Джеки… Интересно, а ей снятся сны? Чувствует ли она прикосновение маминой руки? Знает ли, что родители рядом? Надеюсь, что да, надеюсь, она не осталась наедине со своими страшными тайнами.

– Сегодня утром отправила твоему папе фишинговое письмо, – говорит Эш. Ну вот, еще одна темная мысль бумерангом летит в голову. – Клюнул как миленький. Старшее поколение такие простофили.

– И что? Тебе удалось взглянуть на его файлы?

Эш кивает:

– Да, весь компьютер облазила. Там твои детские фотки, ты знала? Таких уродливых младенцев мне еще не случалось видеть. Очень уж ты на них красная.

– Эш, пожалуйста, не играй со мной в игры. Только не сегодня.

Уголок ее рта слегка приподнимается.

– Ред, твой папа – хороший человек, я бы сказала, лучше многих. Если не считать того, что он изменяет твоей маме с кучей других женщин, ему просто цены нет.

– Ты это серьезно? – Кровь приливает к лицу, и по щекам разливается румянец облегчения. – Но кто та девушка с фотографии?

– Твой папа сотрудничает с местной благотворительной организацией, которая ищет новое жилье для жертв домашнего насилия. Девушка, которую ты видела на фотографии, скрывается от своего отца: тот разузнал, где они с матерью живут, сделал этот снимок и отправил им, чтобы их запугать. Вот почему файлы на компе у твоего папы пронумерованы. Имена не используются в целях безопасности. Тебе надо бы заставить его обновить ПО и отучить кликать на все ссылки без разбору.

– Мой папа – хороший человек, – повторяю я.

– Не идеальный, конечно, но вполне безобидный.

– Слава богу. Представляешь, как было бы неловко, если бы мои опасения подтвердились? – говорю я. Мы улыбаемся друг дружке. Хоть что-то хорошее получилось из этого кошмара: мне довелось пообщаться с Эш, узнать ее поближе, разглядеть чувство юмора, которое она ото всех скрывает.

– Я часами изучала эту татуировку. – Она снова поворачивается к экрану. – Мне удалось выделить восемь слоев знаков, видишь?

– Как? – изумляюсь я, заглядывая ей через плечо. – Как ты определила, какие знаки составляют каждый слой?

– При всей замысловатости их расположения закономерность все же прослеживается. – Снова намек на улыбку. – Как я и говорила! Я полагаю, что к одному и тому же слою относятся те цифры и буквы, которые непосредственно друг друга касаются. Надеюсь, я права. Если нет, то… фиг его знает.

Эш показывает мне восемь полукругов, на которые она раскроила узор татуировки.

– Так вот, теперь я пытаюсь найти в них какую-нибудь закономерность, которая позволит расшифровать сообщение, но у меня нет ключа, и я даже не знаю, с чего начать. Уже столько комбинаций перепробовала, а результатов – ноль. Тут этих комбинаций миллиард. Я обратилась за помощью к знакомым специалистам, а они только затылки почесали. Короче, я застопорилась, новых идей нет, а может, там и расшифровывать нечего, понимаешь?

Я пожимаю плечами: в таких вещах я не мастак. Вот если бы она спросила, как испортить отношения с человеком, который тебе дороже всех на свете, тут я могла бы поделиться опытом.

Я по очереди вглядываюсь в каждый рисунок. Они чем-то смахивают на эти дурацкие тесты в интернете из серии «Докажите, что вы не робот», где требуется ввести в поле набор символов с картинки. Чем дольше смотришь, тем меньше понимаешь, что у тебя перед глазами.

– А знаки хотя бы в правильном порядке? – спрашиваю я. – Их нужно читать слева направо?

– Понятия не имею, – разводит руками Эш.

– Просто этот третий полукруг… Он похож на… хотя нет, наверное, я несу ерунду.

– На что? – Эш не сводит с меня глаз. – Ну же, говори, не стесняйся. Я готова выслушать даже самые идиотские предположения.

– Ну, вот эти знаки напоминают точку и «ком». Вот точка, а вот C O M. Вместе получается «.com».

Эш пристально смотрит на круг.

– Невероятно… – говорит она.

– Слушай, это ты у нас прошаренный программист, я просто озвучила догадку… – Я уже чувствую себя глупо.

– Знаешь, для некоторых типов вредоносных программ существуют «сайты-рубильники». Адрес такого сайта состоит из длинного и непонятного набора знаков, и если ввести его в адресную строку, вирус будет остановлен. Но длинный и непонятный набор знаков можно использовать и для того, чтобы скрыть что-нибудь реально опасное – скажем, страницу, на которую нельзя выйти через поисковик, которую невозможно отыскать, не зная точной комбинации букв и цифр, составляющих ее адрес. Но любые адреса должны оканчиваться на точку и «ком» – ну или «орг» или что-то еще. Ред, кажется, ты разгадала татуировку!

– Что, правда? – удивленно спрашиваю я.

– Я готова тебя расцеловать! – говорит Эш. На ее лице появляется широкая, открытая, бесподобная улыбка, от которой вся она преображается, и в мыслях проносится: «А почему бы и нет?» – но в следующую секунду я вспоминаю, что случилось в последний раз, когда я поцеловала девушку, и безумный порыв проходит, а Эш, видимо, осознает, что ляпнула, и улыбка ее становится натянутой. Да, неудобно вышло.

– Ну, это еще надо проверить. – Она снова сосредоточивает все внимание на экране ноутбука, а я встаю. – И все равно возможных комбинаций море, но… теперь у нас есть отправная точка. А ты не такая тупая, как можно подумать по тем селфи, которые ты никуда не выкладываешь.

– Зашибись, – говорю я, радуясь, что неловкий момент прошел.

– Ред! – Джеки с Максом выходят из палаты. – Врачи собираются ее разбудить, Эш тебе не говорила? В понедельник! В день вашего выступления. Разве не замечательно будет, если она очнется, а мы ей расскажем, что в ее честь устроили концерт?

– Да, и правда, замечательно, – отвечаю я. – Можно я с ней посижу?

– Конечно, проходи, пожалуйста, – улыбается Макс. – Ты отличная подруга, Ред. Лучше и не пожелаешь.

Я захожу в палату, сажусь у кровати Най и долго-долго треплюсь о былых временах, когда все было хорошо и все, что мы делали, казалось правильным.

За день до того, как Наоми сбежала из дома…

Мы хотели только одного: танцевать.

Учебный год закончился, стояла жара, мы были свободны. Ничего не надо делать, никуда не надо идти, нигде не надо быть, никем не надо быть, кроме себя самих, – такое это было классное чувство, что просто не терпелось принять чего-нибудь и пойти отрываться.

Даже Най, которая не выносит тусовки, толпы и любопытствующие взгляды прохожих, и та отправилась с нами. На ней было желтое платье и сандалии на ремешках, а Роуз украсила ее волосы маргаритками. Закинувшись колесами, мы отправились в Сохо. Наш путь пролегал вдоль реки, мимо Вестминстерского дворца и через Трафальгарскую площадь. Конечно, туда можно доехать и на автобусе, вышло бы вдвое быстрее, но кому охота торчать в тесноте с кучей незнакомых людей, когда можно гулять себе на свободе, наслаждаться ветерком с реки, голубым куполом неба и запахом городского лета, в котором смешались пары от асфальта и выхлопные газы. Мы шли, мы болтали, мы хохотали, и с каждым шагом мир делался чуточку светлее и ярче, как будто его позолотили. Эйфория забулькала у меня в груди, а потом стала разливаться по всему телу, пока не достигла кончиков пальцев на руках и ногах. Мы словно оказались внутри гигантского пузыря счастья, переливавшегося всеми цветами радуги.

Даже не спрашивайте, как нам сошло с рук все, что мы провернули в тот вечер, почему из первого же паба нас не вытолкали взашей, – я и сама не знаю. Мы вваливались в паб за пабом, заскакивали в бар за баром, заказывали бутылку за бутылкой, оплачивая счет кредиткой папы Роуз. Бесстрашные, лишенные возраста, мы по очереди разводили барменов, возвращаясь за столик со стопками водки и бутылками пива. Я пила только «Ред Булл», но, захмелев от самой атмосферы всеобщего веселья, смеялась громче обычного, то и дело обнимала друзей за плечи и твердила, как сильно их люблю. Да, в тот вечер признания в любви слетали с наших губ каждые десять секунд.

Если пройти по Уордор-стрит до конца, в одном из домов вы увидите ступени, ведущие в подвальное помещение, в котором расположен бар. Раньше там творилось много чего незаконного, но теперь в Сохо все рассчитано на туристов, и злачных мест почти не осталось. Еще один раунд пилюль – и под звуки вырвавшегося на улицу грайма мы спустились в бар. Теснота, давка, яблоку негде упасть, танцуешь бок о бок с неграми, мулатами, белыми, геями, лесбиянками, натуралами – да с кем угодно, и никому нет дела до остальных. Кожа трется о кожу, бедра, жопы, тела – всё сливается в одну потную, упоенную массу, пульсирующую под мощный бас. Первой наскучило Роуз. Когда она вытащила нас на свежий воздух, оказалось, что уже стемнело. Будь моя воля, я бы протанцевала в этом подвальчике до рассвета, затерявшись среди чужих тел.

Продираясь сквозь толпу, мы добрались до Сохо-сквер, где на скамейках сосались мужики, а в кустах валялись бомжи, от которых разило пивом и мочой. Мы развалились на лужайке, и Лео достал из заднего кармана слегка помятый, но вполне себе пригодный к использованию косяк. И вот лежу я на траве, и мне кажется, что луна находится близко-близко, типа почти на расстоянии вытянутой руки, и что если оттолкнуться от поверхности земли, то можно без труда до нее долететь. Неужели мне правда могло такое привидеться?

– Как странно, что конец учебного года приходится на июль, – сказала Най. – По-моему, никакой это не конец, а скорее начало.

– Вот и хорошо. Не хочу, чтобы наша дружба, наша музыка когда-нибудь заканчивались, – сказала Роуз. – Лучше нас нет никого и ничего на всем белом свете.

– Да, – согласилась я. – Нас никому и никогда не разлучить.

– Об этом периоде нашей жизни еще напишут в «Нью мюзикл экспресс», – добавил Лео. – О том, как мы шли к славе, мать ее! Мы никогда не расстанемся. Никогда.

Наоми ничего не ответила, она просто лежала в траве в своем желтом платье и, улыбаясь во весь рот, глазела на луну. Но это никого не беспокоило, потому что такой уж у нее характер. Но на следующий день она исчезла, и все стало разваливаться на части.

И только теперь, вспоминая тот вечер, я понимаю, что своим молчанием она говорила нам «прощайте».

28

Я уже почти дома, в ушах музыка, в голове воспоминания, и тут до меня доходит, что я забыла забрать Грейси из школы. Уроки у нее закончились минут сорок назад, а то и больше. Блин! Я начинаю бежать в обратном направлении, попутно выуживая из кармана телефон.

Набираю маму, она не отвечает, гуглю школу Грейси, звоню им, но меня переводят на голосовую почту.

– Алло, здрасте! – пыхчу я на бегу. – Я должна была забрать Грейси Сондерс, но я опаздываю…

В трубке раздаются гудки, оповещающие о звонке по второй линии. Я останавливаюсь.

– Ты где? – спрашивает мама, как только я тыкаю «Ответить».

– У меня выдался плохой день в школе, – говорю. Вот бы можно было попросить маму меня обнять… – А потом я зашла к Наоми и… прости, я совсем забыла.

– Звонили из школы, – говорит мама ледяным голосом. – Грейси все глаза выплакала. Твое счастье, что миссис Петерсон живет на нашей улице и предложила ее подвезти. Теперь она сидит у себя в комнате и ревет. Быстро иди домой. Сама будешь объяснять, почему про нее забыла.

Мама вешает трубку.

Вот дерьмо…

Стоит мне ступить на ведущую к дому дорожку, и дверь тут же открывается.

– Я думала, тебе хотя бы до Грейси есть дело, – говорит мама.

– Мне есть до нее дело. Я одна о ней и забочусь, – говорю я. – У меня просто был очень хреновый день. Где она?

– Хреновый день, говорит! А дальше что? Это не повод оставлять семилетнюю сестру одну на школьной детской площадке.

– Другое дело – водка, – огрызаюсь я. Она с силой сжимает мою руку.

– Я уже сыта тобой по горло, Эми. Не надо забывать, кто тут взрослый, а кто ребенок.

– Да? Это у тебя вообще-то было такое сильное похмелье, что ты не смогла забрать собственную дочку из школы. – Я вырываюсь и бегу на второй этаж.

– А ну иди сюда! – кричит она мне вслед.

Грейси лежит на полу у себя в комнате и играет в куклы, размахивая в воздухе зачехленными в белые носочки ногами.

– Прости, детеныш, – говорю я.

Она с улыбкой поворачивается ко мне.

– Я расплакалась, – говорит. – Аж сопли из носа потекли. И мне дали печенинку.

– Никудышный из меня опекун. – Я сажусь рядом с ней на пол.

– Нет, вовсе нет! Меня подвезла на своей машине наша учительница. Теперь я могу всем хвастаться. А что такое «опекун»?

– Это тот, кто о ком-то заботится.

– Тогда ты замечательный опекун! – Грейси сжимает меня в объятиях.

– Так ты не ненавидишь меня, как все остальные? – говорю я срывающимся голосом. Как я устала быть сильной! Того и гляди, сама разревусь.

– Нет, – отвечает Грейси. – А кто тебя ненавидит?

– Раз это не ты, тогда не важно.

Внизу кто-то звонит в дверь. Грейси забирается ко мне на колени.

– Хочешь, поиграем в чаепитие?

– Не-а, – говорю.

– Не повезло, потому что за тобой должок, – весело говорит она. – Я буду королева, а ты принцесса.

Но мне так и не удается отведать воображаемого чая, потому что, как только мы садимся играть, снизу раздается крик. Он становится все громче и громче, и через пару секунд в коридоре слышатся шаги.

– Как ты могла? КАК ТЫ МОГЛА?

В дверях появляется мама.

– Как ты могла? – повторяет она, тыча в меня листком бумаги. – Я знаю, ты у нас бесстыжая, но неужели тебе совсем наплевать на всех в этом доме?

– Ты о чем вообще? – Бумажка выглядит знакомо, хотя я не припомню, где могла ее видеть.

– Господи, Эми, одно дело наряжаться черт знает во что… – она машет в мою сторону рукой, – но домогаться до своих подруг? Меня от тебя тошнит!

Я аккуратно снимаю тиару и поднимаюсь с пола.

– Я на минутку, Ваше Величество, – говорю я, делая реверанс. Грейси смотрит на нас круглыми глазами. Выйдя в коридор, я закрываю за собой дверь.

– В чем дело? – спрашиваю я вполголоса.

– Мало того, что ты… не можешь быть нормальной, – шипит мама. – Но это? Тебе известно, что ее отец адвокат?

Она сминает лист бумаги в комок и кидает в меня. Он падает у моих ног, и я нагибаюсь, чтоб его поднять.

Ваша дочь пыталась изнасиловать Роуз Картер.

– Ты что, на наркотиках? – спрашивает она.

– Мам, все было не так. – Я стараюсь говорить ровным голосом и унять дрожь в руках. – Это неправда.

– То есть ты не делала этого с Роуз? – Она больно вцепляется мне в запястье и тащит к себе в комнату. От спертого воздуха и запаха грязной одежды у меня начинает першить в горле. Я пытаюсь держаться как можно спокойнее.

– Разумеется, нет. Я твоя дочка, неужели ты совсем меня не знаешь?

– Этому необходимо положить конец, Эми. Этой дурости, этой… этой фазе. Ты не мальчик и не… лесбиянка, или кем ты там себя воображаешь. Прекрати свои отчаянные попытки привлечь к себе внимание. Ты выглядишь просто жалко!

Она произносит это слово так, будто выплевывает яд, и мне становится невыносимо больно. Высвободившись из ее рук, я пересекаю комнату и открываю окно, чтобы глотнуть свежего воздуха.

– Не надо называть меня «Эми». Я не она. Да, я поцеловала Роуз, – говорю я, не глядя на маму. – Но она этого не хотела, так что ничего больше не произошло, и я ушла. Я попыталась ее поцеловать, потому что влюбилась в нее. Мне больно и грустно из-за того, что она меня отвергла, и я не знаю, что с этим делать. А еще мне больно и грустно из-за того, что она, уж не знаю почему, решила наказать меня за мои чувства. Я совсем запуталась. И наконец, мне больно и грустно из-за того, что, если бы меня отбрил парень, а не девушка, я смогла бы с тобой об этом поговорить, и ты бы меня поддержала. Но ты испытываешь ко мне одно отвращение, и все лишь потому, что я такая, какая есть. Я просто хочу комфортно чувствовать себя в собственном теле, мам, и чтобы никто не запрещал мне любить тех, кого я люблю. Я никому не хочу причинять боль и ни у кого не хочу вызывать отвращение. Я просто хочу быть собой.

– Нет, – мотает головой мама. – Это не ты. Это мерзко, ты мерзкая! Извращенка! Что с тобой не так?

– Это с тобой что-то не так! – Слишком долго пришлось мне сдерживать злость и досаду, и теперь они выплескиваются наружу в потоке слов. – Как вообще можно так сильно ненавидеть собственную дочь просто за то, что она существует?

– Ты мне больше не дочь, – говорит мама с горечью. – Я тебя не признаю.

– Хватит! – В комнату врывается Грейси. Ее детское личико искажает гримаса. – Хватит так с ней разговаривать! – Сначала непонятно, к кому из нас двоих она обращается, но вот она подбегает ко мне и обхватывает мою талию руками.

– Иди вниз, милая. – Мама пытается улыбнуться, но ее лицо выглядит как посмертная маска. – Иди посмотри телевизор.

– Не пойду, – говорит Грейси. – Я не оставлю Ред. За что ты ее ненавидишь? Я люблю ее! А тебя ненавижу!

– Отцепись от нее! – верещит мама, оттаскивая от меня Грейси и опрокидывая ее на пол. Грейси орет и плачет, но, когда я делаю шаг ей навстречу, мама встает у меня на пути.

– Совсем, блин, сдурела? – Мы стоим нос к носу. Я готова взорваться от ярости. Пусть я худая и низкая, но мама ничуть не выше меня и к тому же раза в два слабее. – Что с тобой такое? Как ты можешь так со мной разговаривать и так обращаться с Грейси? Тебя другие люди вообще не волнуют? Как давно тебя прекратило заботить что-либо кроме выпивки? Знаешь, о ком сплетничают соседи? Не обо мне, твоей дочери-лесбиянке, а о тебе.

Удар прилетает из ниоткуда, и это вам не пощечина, а самый настоящий хук. Жгучая боль – треск – голова запрокидывается назад – комната плывет перед глазами. Усилием воли я заставляю стопы не отрываться от пола, ноги – не подкашиваться, сжатые в кулаки руки – не подниматься выше пояса, чтоб не было искушения потрогать место, куда пришелся удар. Я просто стою на месте и облизываю кровь с губ.

– Ред! – визжит Грейси. Я наклоняюсь к сестре и беру ее на руки. Мама отходит в сторону.

– Все нормально, – говорю я. – Как сама-то?

Грейси утыкается заплаканным личиком мне в шею, и, глядя прямо перед собой, я отношу сестренку в ее комнату, закрываю за нами дверь и звоню папе.

– Ред? – Папа берет трубку после первого же гудка, и я так ему признательна, что готова расплакаться.

– Пап, нам нужно, чтобы ты приехал домой. Прямо сейчас.

– Понимаешь, зайка, у меня тут еще парочка…

– Пап, мама не в себе. Грейси ее боится, и… в общем, все плохо. Нам нужно, чтобы ты приехал. Мы твои дети, и ты нам нужен. – Немного помолчав, я добавляю: – Ты нужен Грейси.

– Хорошо. – От того что он не спорит и не пытается отмазаться, из глаз брызгают горячие слезы. Я торопливо вытираю их рукой.

– Как скоро ты сможешь приехать?

– Зависит от загруженности дорог…

– Постарайся поскорее, – говорю я и кладу трубку.

Мы с Грейси остаемся сидеть у нее в комнате за закрытой дверью. Коротая время до папиного прихода, я разливаю по чашечкам воображаемый чай и подаю к нему воображаемый торт, восхищаюсь ее тиарой и громко восхваляю блестящие пластиковые туфельки. Вскоре к дому подъезжает машина, хлопает входная дверь, внизу раздается мамин голос, затем папин. Когда он наконец заходит в комнату, Грейси бросается к нему в объятия.

– Не бойся, милая моя, – говорит он. – Папа дома.

Я встаю и уже собираюсь выйти в коридор, но он останавливает меня и, взяв за подбородок, поворачивает мое лицо к свету, чтобы разглядеть припухшую щеку, где уже намечается синяк.

– Это она сделала?

Я киваю.

– Ред… – Он хочет меня обнять, но я отстраняюсь: человек, который так запустил свою семью, не принесет мне сейчас утешения. Грейси в безопасности – теперь можно и свалить.

– Ты куда?

– На улицу, – говорю я.

Уж не знаю почему: то ли все дело в моем разбухающем лице, то ли в воинственном взгляде – но папа меня не останавливает, а, наоборот, кивает и уступает дорогу.

Мама лежит на диване в гостиной и плачет, уткнувшись лицом в подушку. При одном взгляде на нее меня охватывает лютая ненависть. Впервые в жизни я так ее ненавижу, что кровь вскипает в жилах и хочется повыдирать все волосы у нее с головы. Надо поскорее убраться отсюда, пока я еще могу держать себя в руках.

Из маминой сумки, висящей на крючке у входной двери, торчит знакомая крышка.

Без лишних раздумий я хватаю бутылку водки, которую она заготовила себе на вечер, и, оглушительно хлопая дверью, ухожу из дома.

В парке, слава богу, ни души. Забравшись под металлическую горку, где никто меня не увидит, я наконец позволяю себе потрогать распухшую губу и тут же отдергиваю руку. Боль отдается в зубы и скулу.

Чего уж там, да у меня все тело болит, даже внутренности, как будто сама я превратилась в одну большую гематому, и хочется лишь одного: чтоб эти мучения прекратились.

Открутив крышку, я подношу бутылку ко рту.

Водка жалит рассеченную губу и десны, а на вкус она – та еще мерзость, все равно что разбавленное лекарство. Морщась, я делаю глоток. Желудок бурлит и клокочет, но я выпиваю снова и снова, размеренно и целенаправленно двигаясь к цели. По бокам от моего металлического укрытия, усыпанного изображениями раздутых членов и именами детей, спускается завеса дождя. Косые струйки окрашивают землю в черный цвет, ничуть не мешая мне раз за разом приникать губами к стеклянному горлышку бутылки. Вот уже и язык привык к отвратительному вкусу, и онемело лицо. Еще парочка глотков притупляют боль в груди и в низу живота, и мне уже нет дела ни до чего на свете.

От желудка по всему телу распространяется тепло, и хотя щеки и кончики пальцев давно превратились в ледышки, мне не холодно. Мир накреняется, а вместе с ним и я заваливаюсь на бок. Я слышу свой смех; он доносится откуда-то издалека, потому что я смотрю на себя типа как со стороны. Вот валяется на земле девушка с почти полностью побритой головой и разбитым лицом. Она над чем-то хохочет. Я кладу голову на грязный, усыпанный бычками бетон и опрокидываю остатки водки себе в рот. Едкая жидкость разливается по лицу и попадает в ранку, а я продолжаю наблюдать за собой со стороны, словно воспарив над собственным телом. В уши затекают слезы, прозрачные, как водка: вот они струятся по моему лицу. Я вижу, как рыдаю, как трясется мое тело, как вся я сжимаюсь в кулак; слышу, как из моей груди вырываются всхлипы, похожие на далекие раскаты грома, но, к счастью, я их совсем не чувствую. Я поднимаю глаза на внутреннюю сторону крыши горки, мой взгляд скользит по грязной паутине и россыпи засохшей жвачки и по чему-то еще… по чему-то странному, чего тут совсем не должно быть. Но вот крыша горки начинает маятником ходить вправо и влево, и я уже не могу понять, стою я или лежу. А-а, какая разница! Мне не страшно. Закрою глаза, пусть мир качается себе и трясется, пусть убаюкивает меня.

29

Какая-то неведомая сила выталкивает внутренние органы у меня изо рта. Едва я успеваю сесть, как из горла вырывается фонтан рвоты. Все болит: такое ощущение, что на мне живого места не осталось.

Я с трудом встаю на колени и содрогаюсь в новом рвотном позыве. В грязи скапливается вязкая прозрачная лужица.

– Вот дерьмо, – произношу я чужим голосом, низким и хриплым. Твою же мать… Темно, хоть глаз выколи, а холодно-то как! Я обхватываю себя руками, пытаясь хоть немного согреться, но ничего не выходит. Разбитое лицо саднит и ноет, голова просто раскалывается, и, хуже того, я чувствую, что все еще пьяна. Пытаюсь встать, но меня шатает из стороны в сторону.

Господи боже. Выкарабкавшись из-под горки, я хватаюсь за ржавые металлические перекладины, выпрямляюсь и набираю в грудь холодного воздуха. В этот самый момент я понимаю, что в парке кроме меня находится кто-то еще. На качелях сидит темная фигура. Ее с легкостью можно было не заметить, если бы не поскрипывание цепей от слабого движения взад-вперед. Капюшон поверх бейсболки, сгорбленные плечи. От этого зрелища мне должно стать жутко, я должна почуять опасность, ведь ни один нормальный подросток не притащится ночью в парк покататься на качелях.

Но страх куда-то улетучился. Так вот что делает водка.

Она высасывает из тебя все эмоции, а взамен дарит бесстрашие, самое что ни на есть настоящее бесстрашие, пусть даже к нему прилагаются жуткая вонь и безумная боль. На долю секунды я почти что проникаюсь к маме сочувствием: раз для того, чтобы пережить день, она готова пойти на такое, должно быть, вся ее жизнь пропитана страхом.

Я сажусь на соседние качели и тут же чувствую себя полнейшей идиоткой, потому что они явно рассчитаны на маленьких детей и даже оборудованы специальной перекладиной, не позволяющей ребенку упасть. Сидеть поверх нее мало того, что тупо, так еще и страшно неудобно, но если я сейчас встану, то буду выглядеть еще глупее прежнего. Человек на качелях не двигается, его лицо скрыто капюшоном, но никакого оружия вроде не видно – лишь тонкие, бледные, очень знакомые пальцы обвивают цепи. И тут до меня доходит, где я видела это кольцо с маргаритками: оно было на пальце у Наоми за день до ее исчезновения.

– Наоми? – шепчу я. Неужели она умерла? Это, получается, ее призрак? Я оборачиваюсь на горку – проверить, не валяется ли там мое тело. Но нет, я тут, а передо мной она. Эти длинные пальцы я узнаю даже спьяну. – Най?

– Совсем того? – Ашира поворачивается ко мне, и ее лицо морщится от отвращения. – Господи, да что с тобой такое? Неудивительно, что ты приняла меня за призрак моей сестры: ты едва держишься на ногах! Так вот, к твоему сведению, она еще не умерла.

– Что ты здесь делаешь? – удивляюсь я. – Тут небезопасно!

– Когда вокруг снуют такие, как ты, тут и правда небезопасно. Я пришла сюда, чтобы подумать, – говорит Эш. – Дома и в больнице ничего не получается, а мне надо разгадать татуировку.

– Чего? – Я не поспеваю за происходящим; ее слова звучат как бессмыслица.

– Я знаю, из-за чего ты так нализалась, – говорит Ашира после долгой паузы. – Я не стала поднимать эту тему в больнице, потому что мне показалось, что у тебя все под контролем. А теперь… Слушай, эта фигня всплывает весь день и каждый час обрастает новыми подробностями. Сначала ты ее поцеловала, потом, типа, схватила за сиську, а потом засунула руку ей в трусы. А последний пост – это вообще шедевр. Там говорится, что ты сделала себе фальшивый хер и вывалила его на кровать.

– О боже. – От ужаса и стыда я моментально трезвею. – Я сделала себе хер? Из чего же? Зашла в ванную и набрала там втулок и пузырьков? Меня привлекают девушки, но никакими херами я вообще не интересуюсь.

– Тролли насчет таких мелочей не заморачиваются, – смеется Эш.

– Все, в школе мне больше показываться нельзя. Никогда.

– Еще как можно. – Эш смотрит вдаль, где в блеске небоскребов с пентхаусами и строительных кранов черным провалом зияет небо. – Послушала бы ты, какие сплетни ходят о моей сестре – пропавшей девушке, которая, возможно, пыталась покончить с собой. Ну, захотела ты пососаться с Роуз Картер, ну и что с того? Подумаешь! Да с ней вся школа пересосалась.

– Это вряд ли, – говорю. – Теперь я чувствую себя еще херовее, чем прежде.

– Давай уже закроем тему про херы? – говорит Эш, и мы обе фыркаем от смеха.

– Знаешь, что хуже всего? – Лицо Эш искажается от боли. – Я не могу двигаться дальше, Ред, я не вижу выхода. Пока не пойму, что с ней произошло, не успокоюсь.

– Слушай, уже пятница, а в понедельник она очнется и все нам расскажет, – говорю я. – Лучше, правильнее будет просто подождать, ведь осталось всего ничего.

Эш долгое время молчит. Она сидит абсолютно неподвижно – так, что даже перестают поскрипывать качели.

– Вот только она может и не очнуться.

– Погоди-ка… – Теперь, когда голова немного проветрилась, я кое-что вспоминаю. Перед глазами всплывает картина: непонятный предмет, который находится там, где его не должно быть. Я спрыгиваю с качелей и вглядываюсь в горку.

– В чем дело? – хмурится Эш.

– Уж не знаю, привиделась мне эта штука или нет…

Я включаю фонарик на телефоне и возвращаюсь к горке, осторожно переступая лужицу блевотины.

– Фу, какая гадость, – говорит Эш, присоединяясь ко мне. – Подумать только, а я еще хотела тебя поцеловать.

– Что, прости? – Про поцеловать… вот это мне сейчас послышалось или нет?

– А что? – Она спокойно встречает мой взгляд, но тут меня озаряет.

– О господи, я вспомнила… – Согнувшись, я заглядываю под крышу горки. Мы с ребятами постоянно сидим тут – так, треплемся, маемся всякой фигней – но нам ни разу не приходило в голову взглянуть наверх. Если бы я не улеглась тут с бутылкой водки в обнимку, тайник так и остался бы незамеченным.

Свет фонарика падает на угол между крышей и скатом. А вот и он! Заветный предмет приклеен к металлу армированным скотчем.

– Ни фига себе, – шепчу я. Растревожив живущих под крышей жучков и паучков, я отдираю скотч, достаю свою находку и направляю на нее луч фонаря.

– Что там? – спрашивает Эш. Секунду спустя ее лицо вытягивается от удивления.

– Телефон Наоми! Это точно он! Должно быть, она его тут спрятала!

Мы переглядываемся в темноте.

– Это все меняет.

Чтобы не сталкиваться с родителями, я веду Эш аллеей к задней двери. Будем надеяться, они сейчас портят друг другу жизнь в гостиной.

– Разуйся, – говорю я вполголоса, взявшись за ручку. – И постарайся не шуметь.

– Это точно твой дом? – спрашивает Ашира. Когда я прижимаю палец к губам, она поднимает брови и говорит: – Давай без драматизма.

Дверь почему-то не открывается на полную. Нагнувшись, я выдергиваю из-под нее мамин кошелек. По полу разбросаны монеты, помада без колпачка, ключи, а у плинтуса валяется дамская сумка, раскрытая и перевернутая, как будто ее отправили в нокаут.

– По ходу, она не на шутку разозлилась, увидев, что я стащила водку, – шепчу я, пока мы крадемся через кухню. Дверь в гостиную приоткрыта, и сквозь щелочку я вижу уснувшую на диване маму. Папы нигде нет. Неужели снова уехал?

Я киваю в сторону лестницы, и мы пробираемся на второй этаж. Дверь в комнату Грейси открыта, и оттуда бьет слабый свет ее ночника. Дело плохо. Мама разрешает ей спать с открытой дверью только в крайних случаях: если она сильно расстроена или напугана. Я уже собираюсь войти, но тут замечаю растянувшегося на полу папу – глаза закрыты, на груди покачивается мобильник.

В памяти воскресают те дни, когда он ночевал у моей кровати, – в детстве я тоже иногда побаивалась спать одна – и внутри что-то натягивается и лопается. Радостно и грустно вспоминать о том давно прошедшем времени, когда наш дом казался мне самым теплым, безопасным и добрым местом на земле. Хорошо, что Грейси сегодня уснула с чувством защищенности. Вот бы и мне так.

Мы заходим ко мне в комнату. Эш оглядывается по сторонам (ее взгляд задерживается на ударной установке и разбросанным по полу шмоткам), а затем садится на кровать и достает найденный телефон.

– Как думаешь, она сама его туда спрятала? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает Эш. – К тому же она, видимо, рассчитывала, что вы найдете его гораздо раньше.

– Но почему она так поступила? – Усевшись на полу, я прислоняюсь спиной к двери. – Какой в этом смысл?

– Она начала сомневаться. Не настолько сильно, чтобы отказаться от своей затеи, но достаточно сильно, чтобы оставить нам зацепку. Только нашли мы ее слишком поздно!

– Я миллион раз сидела под этой горкой после того, как исчезла Най, – говорю я. – А телефон-то еще работает?

Эш пробует его включить, но батарейка давно сдохла.

– Жаль, что Най не убрала его в пакет или чехол. Горка спасала его от дождей, но полной водонепроницаемостью она все-таки не обладает. Прежде чем заряжать, я, пожалуй, разберу его на детали и посушу в банке с рисом.

– Может быть, стоит…

– Нет, блин, не будем мы обращаться в сраную полицию!

По ходу, я ее уже до ручки довела с этой своей полицией.

– Для бунтарки тебе слишком уж не терпится подключить к делу копов. Пойми ты, Ред, им на все это наплевать.

– Я… ну… ладно.

– Она оставила нам ряд подсказок, чтобы мы, как по хлебным крошкам, смогли по ним ее найти. – Эш не сводит глаз с выключенного телефона. – Плейлисты, та песня, которую она выложила на «Тьюнифай», телефон, аккаунт ТемнойЛуны в «Инстаграме». Должно быть, ей купили новый телефон, а может быть, планшет, чтобы она не скучала взаперти. Возможно, на первых порах она даже радовалась такому дорогому подарку.

– Кстати, насчет «Инстаграма», – говорю я. – Совсем из головы вылетело. Я проверила ее аккаунт…

Я захожу в «Инстаграм» ТемнойЛуны.

– Тут ничего нет. Какие-то рисунки и скучные фотографии Лондона. На них на всех один и тот же вид.

– Дай посмотреть. – Эш берет в руки мой телефон и внимательно разглядывает каждый снимок. – Да, ты права. Все фотки одинаковые. Один и тот же ракурс, один и тот же вид, отличается только время дня… черт, вот мы идиотки!

– Почему? – спрашиваю я, уставившись на шахматную доску изображений.

– Она пыталась показать нам, где ее держат. Оттуда открывался всего один вид – вот этот. Но мы обнаружили фотографии слишком поздно и не успели ее спасти.

Немного подумав, Эш продолжает. Ее голос звучит возбужденно и рассерженно:

– Судя по всему, у нее был доступ в интернет, но каждое ее действие строго контролировали. Другого объяснения быть не может.

– Ого, – говорю я.

– Все сходится. – В глазах Эш поблескивают огоньки.

– Возможно, Эш, но это только предположение…

– Телефон я забираю домой. Осталось расшифровать тату. Должны быть еще какие-нибудь подсказки, я в этом уверена.

– Эш! – Я останавливаю ее в дверях. – А вдруг в наших силах было предотвратить то, что с ней произошло? Получается, мы ее подвели.

– Я не могу так рассуждать, – резко говорит Эш. – И тебе не позволю. И еще, – ее голос смягчается, – совсем скоро эти придурки в школе переключатся на какой-нибудь свежий скандал, и от тебя все отстанут, а если по какой-либо причине этого не случится, я за тебя заступлюсь… у меня есть все их пароли. Идет?

– Идет, – говорю. – Спасибо.

Она смотрит на мое лицо, освещенное ярким светом люстры, и между бровями у нее залегает глубокая складка, а ее пальцы касаются моей щеки чуть ниже того места, где сильнее всего пульсирует боль.

– Мне жаль, что с тобой такое случилось, – говорит она. – Знаю, она твоя мама и все дела, но, если хочешь, я могла бы сделать так, чтоб ее посадили за какой-нибудь вид мошенничества, – так, на пару месяцев, чтобы не тратиться на центр реабилитации.

Тронутая этим странным проявлением заботы, на которое способна одна только Эш, я улыбаюсь. Затянувшаяся было ранка открывается и саднит.

– Я еще не докатилась до того, чтобы пришивать маме вымышленные преступления, – говорю я. – Но приятно знать, что ты на моей стороне.

– Это пока. – Она крепко меня обнимает. Ее бедра упираются в мои, я нащупываю ладонью изгиб ее спины, и внутри меня будто лопаются тысячи пузырьков газировки. Надеюсь, лицо у меня настолько разбитое, что Эш не заметит залившего его румянца.

Я провожаю ее до двери, и, когда она уходит, мне тут же начинает ее не хватать.

В коридоре второго этажа меня поджидает папа.

Он протягивает руку к моей щеке, но я поспешно делаю шаг назад.

– Ничего серьезного, просто болит, – говорю я.

– Кто был у тебя в комнате? – спрашивает он.

– Ашира, сестра Наоми. Она моя подруга.

Папа кивает.

– Послушай, зайка, мне так жаль! Прости, что меня не было рядом. Я и не догадывался, что все так далеко зашло.

Встретившись со мной взглядом, он опускает голову.

– Я понимаю, как это звучит. Я знаю, что я всех вас подвел.

Многозначительно взглянув на открытую дверь в комнату Грейси, я показываю ему жестом, чтоб шел за мной.

– Пап, нашу жизнь надо менять, – говорю я, когда мы оказываемся у меня в комнате. – Так продолжаться не может.

– Я понимаю, – отвечает он. – Она правда тебя ударила.

– Да. – Ненависть, которой я захлебывалась всего пару часов назад, почти испарилась, и теперь мне хочется найти маминому поступку оправдание, логическое объяснение. Но закрывать глаза на масштабы трагедии уже не получается. Как бы я ни любила маму, по ходу, я уже ничем не смогу ей помочь.

Я ведь все-таки подросток.

– Даже не знаю, что сказать… – качает головой папа. – Грейси ревела не переставая, а ваша мама отказалась со мной разговаривать. Что я с вами сделал?

– Не надо себя жалеть, – говорю я. – Мама пьет, потому что ей тебя не хватает. Она ненавидит себя за то, что неспособна тебя удержать. Она знает, что ты встречаешься с другими женщинами на стороне, – она же не слепая. И дело не только в этом… – Я мучительно подбираю слова. – Она и меня ненавидит. Я вызываю у нее отвращение. Со мной тут на днях произошла неприятная история, и теперь она смотрит на меня так, будто я дерьмо у нее на подметке.

И, сказать по правде, пап, у меня от этого просто сердце разрывается. Рано или поздно мое отношение к ней изменится навсегда, и она тоже не будет вызывать у меня ничего, кроме ненависти.

Наконец я позволяю ему себя обнять и, уткнувшись разбитой половиной лица ему в рубашку, принимаюсь горько плакать – от грусти, и от того, что папы так долго не было рядом, и от того, что он уже давно не внушает мне того детского чувства защищенности.

– Мне тебя не хватает, пап, – говорю я. А еще мне не хватает того папы, который существовал только у меня в голове, до того как я осознала, что он просто человек.

– Мне тоже тебя не хватает, – говорит он. Мы долго стоим в обнимку, а когда наконец отпускаем друг друга, у меня появляется ощущение, что я снова знаю, кто он такой, только теперь вижу его в новом свете. И когда-нибудь он снова завоюет мое уважение.

Я возвращаюсь к себе. Башка свинцовая, но после событий этой ночи заснуть не получится, нечего и надеяться. Достаю записную книжку Най и внимательно перечитываю написанные ей тексты песен. Все они о любви, о похоти, называйте это как хотите, но ни в одной строчке нет и намека на то, кому они посвящены. Тут я замечаю, что между двух страничек застрял обрывок пачки из-под сигарет, и сразу же вспоминаю о целом ворохе бумажек, которые я, приняв за мусор, вытряхнула из этой тетрадки пару дней назад. Вытряхнула на пол, даже на них не взглянув!

Какое счастье, что нога мамы уже давно не ступала в мою комнату. Поползав по ковру, я собираю в кучу все листочки и обертки, какие только могу найти, и раскладываю их на кровати.

Отрывки песен.

Билет в Хэмптон-корт[13].

Надорванный билет в кино на романтический фильм, которые она, если уж на то пошло, терпеть не могла. На нем накарябаны несколько слов ее рукой.

Этикетка от пивной бутылки.

Фантик от «Мальтизерс»[14].

Чем дольше я все это разглядываю, тем больше крепнет уверенность: это не простые бумажки, на которых наскоро записывали идеи, это реликвии. Фрагменты истории. Истории человека, которому Най посвящала свои песни.

Взгляд выхватывает пачку сигарет с оторванным краешком. Теперь мне известно хоть что-то о тайном возлюбленном Наоми, ведь сама она не курит.

А вот и еще одна крупица информации – на обратной стороне пачки написано:

«Теперь ты принадлежишь мне. Помни, что бы ни случилось, ты моя».

Почерк явно не Наоми.

Сфотографировав послание на телефон, я отправляю снимок Ашире.

– Это он, – пишет Эш. – Это и есть тот урод, который ее забрал.

Я начинаю думать, что, может быть, она и права.

Это он.

Но кто он такой?

30

Утро. Под подушкой темно, а если прижать ее к уху, то еще и тихо, – ну, не считая шумов у меня в голове. Но вот беда: прижатая к лицу подушка превращает тупую пульсирующую боль в щеке в прострел, отдающийся по всему телу. Впрочем, дело не только в моем боевом ранении. Столько всего приключилось, что жизнь, кажется, уже никогда не встанет на привычные рельсы. Ну хватит! Открой глаза, почувствуй биение сердца, ахни от боли, вспомни, что ты жива.

Я обязательно найду выход из того гиблого положения, в котором мы все оказались, – не только ради себя, но и ради Най. Допустим, она сбежала из дома по своей воле, пусть так, но эта затея чуть не стоила ей жизни. А как ей, наверное, было страшно!

Мне нужна Роуз, я хочу посоветоваться с ней, попросить о помощи, а значит, надо с ней помириться, показать, что наша дружба значит для меня куда больше, чем моя к ней любовь.

Я беру в руки телефон, но ее нигде нет: ни в одном мессенджере, ни в одной соцсети. Я так привыкла, что с ней всегда можно связаться всего за пару секунд… Черт, неужели она отовсюду из-за меня удалилась? Конечно же, нет. Просто она добавила меня в черный список!

Это больнее, чем пощечина или удар кулаком. Вокруг меня словно выросли невидимые стены, и я вообще не представляю, что теперь делать. Раньше Роуз всегда была рядом, а теперь между нами целая пропасть. Я сажусь в постели и открываю список контактов.

Вообще, я почти никогда не делаю звонков. Разговоры по телефону – это не для меня, и обычно я всеми силами стараюсь их избегать. Я нажимаю на значок «Вызов». Устанавливается соединение. Идут бесконечные гудки. Я ожидаю, что меня переведут на голосовую почту, поэтому, когда в трубке воцаряется тишина, поначалу даже немного теряюсь.

– Роуз?

– Да? – По этому короткому слову ничего не поймешь. К нему не прилагается смайлик, оно ничего не выражает, а после него наступает молчание.

– У тебя все нормально? – спрашиваю я.

– Ага. – Еще одно короткое слово, но она все еще здесь, до сих пор не бросила трубку.

Сделай вдох и выдох. Думай, что говоришь, выбирай слова.

– Слушай, прости меня за то, что я натворила. Я выставила себя полной идиоткой. Я не собиралась в тебя влюбляться и уж точно не собиралась рассказывать тебе о своих чувствах. Я… с моей стороны было очень глупо так поступать, но свои чувства я глупыми не считаю. Ты замечательная, ты самый замечательный человек на свете, и мои чувства вызваны как раз тем, что я хорошо тебя знаю. Я запала на тебя не из-за внешности или еще там чего, а из-за того, что ты такая, какая ты есть.

Молчание. Дыши. Попробуй снова.

– Мне кажется, я понимаю, почему ты так рассердилась. И, да, знаю, ты всюду меня заблокировала, но… надеюсь, однажды ты передумаешь, потому что мне очень тебя не хватает – не в том смысле, конечно… Мне не хватает моей близкой подруги, сейчас больше, чем когда-либо.

– Так мы завтра на сцене репетируем или как? – говорит она.

– Да, – отвечаю я. – Но…

– Насчет того поста, который я выложила… уродский поступок, мне за него стыдно. Я попыталась все исправить и, думаю, в школе к тебе больше лезть не будут. – Я слушаю, затаив дыхание. – Штука вот в чем, Ред. Я думала, мы относимся друг к другу одинаково, а теперь знаю, что это не так, и мне как-то не по себе. Мне кажется, что мы вроде как притворяемся, что каждый твой поступок, каждое слово продиктованы не дружбой, а другими чувствами.

– Зря ты так думаешь, потому что…

– Нет, не зря, – перебивает она. – Твои чувства меняют ситуацию, и ты сама должна хотеть, чтобы их принимали в расчет. Кроме того, я… мне нужна небольшая передышка от нашей дружбы. Слушай, я вовсе тебя не ненавижу, я просто хочу взять тайм-аут. У меня тут… свои дела. Очень важные. И думаю, будет лучше, если мы перестанем тесно общаться. Я выступлю с вами, как и обещала, а после концерта уйду из группы.

– Но…

– Увидимся на репетиции.

– Роуз, давай обсудим это? Пожалуйста!

– Просто не лезь в мою жизнь, ладно? Сейчас мне нужно от тебя отдалиться.

– Но… – Не дослушав, Роуз вешает трубку. Ну вот, я даже не успела рассказать ей про телефон Наоми.

Я падаю на кровать. Что делать дальше – ума не приложу. Небо затягивает серая пелена, как будто внезапно наступила зима. Впереди целый день, и перспектива провести его в постели кажется мне настоящей пыткой.

Поэтому, когда звонит телефон, я чуть ли не падаю на пол, пытаясь дотянуться до него как можно скорее. Вдруг это Роуз? Вдруг она передумала? Посмеемся над собственной драматичностью и снова станем подругами – не разлей вода. Но это вовсе не Роуз.

– Ред, помоги мне.

Это Лео.

Меня тут же накрывает паника, ведь Лео ненавидит разговаривать по телефону еще больше, чем я. Хуже того, в его голосе нет знакомых ноток раздражения и самоуверенности, с которыми он обычно говорит о своих запарках. Вместо этого я слышу страх.

– Что стряслось?

– Ред, я в жопе, – едва слышно шепчет он. Уж не знаю как, но я сразу понимаю, что дело тут нешуточное. – Я в полной жопе, и мне уже оттуда не выбраться.

– В смысле? Что случилось? – спрашиваю я.

– Погоди минуту. – В трубке что-то шелестит, затем раздаются шаги и хлопанье двери. – Пришлось выйти, там я разговаривать не могу. Ред, мне хана. Я не знаю, что делать.

– В чем дело, Лео?

– Тот тип, с которым Аарон вел дела, который выставил его дураком, в общем, из-за которого он мотал срок… У нас тут всю ночь зависали братовы кореша. Обкурились, вывернули музыку на полную, так что слышно было на другом конце квартала. Мама попыталась их выпроводить, но Аарон запер ее в спальне. Я хотел ее выпустить, но он… Ред, он как с цепи сорвался! Они с парнями всю ночь друг друга накручивали, готовились к серьезным разборкам. А теперь… короче, они не шутили. Они пронюхали, где сегодня будет этот чувак, и собираются туда отправиться, и Аарон сказал, что я пойду с ними, что я должен быть мужчиной. Что мне делать, Ред?

– Что они затеяли? – спрашиваю. – Что они собираются делать?

– Я видел ствол, – говорит он. Как только он произносит это слово, у меня тут же пересыхает во рту, а сердце скатывается куда-то в желудок.

– Он собрался застрелить человека? – Теперь мой черед перейти на шепот.

– Он хочет, чтоб я пошел с ним. Если откажусь, не знаю, что со мной будет. Он до сих пор не выпустил маму из спальни. Забрал у нее деньги, телефон. Мама всю ночь плакала, а я не могу даже с ней поговорить. Аарон столько принял, что его все еще не отпустило. Злой, психованный… уже сутки без сна. Представить боюсь, что он натворит.

– Позвони в полицию, объясни им ситуацию. Нечего тратить время на разговоры со мной, – говорю я.

– Не могу, я же не стукач! Я даже тебе не должен был звонить… К тому же он не сказал, куда мы пойдем и как скоро. Сказал только, что берет меня с собой.

– Не ходи, Лео. Ты не такой, как они. Просто не ходи с ними!

– А что мне еще остается делать? – Впервые в жизни я слышу, как его голос дрожит. – Я боюсь его, Ред. Мне стремно. Кто знает, на что он способен…

– Слушай, уходи оттуда прямо сейчас. Иди к моему дому. Мой папа нам поможет, он подскажет, куда обратиться.

На том конце трубки слышится приглушенный крик.

– Все, мне пора, он меня зовет. Мы выдвигаемся.

– Лео, постой! Не ходи с ними! – ору я. В трубке раздаются гудки. Я озадаченно смотрю на телефон. Неужели мой лучший друг только что прервал нашу беседу, чтоб пойти кое-кого прикончить?

31

Секунды идут. Я раз за разом прокручиваю эту мысль в голове, пока она по-настоящему до меня не доходит. Это все, сука, взаправду. Нельзя допустить, чтоб Лео попал в беду, но как же его выручить? Получается, мне надо найти Лео, добраться до него и увести от Аарона, пока не поздно.

Но как? Я ведь понятия не имею, где он сейчас может быть. Запрыгивая в джинсы и ныряя в футболку, я снова подумываю, не обратиться ли к родителям, но какой в этом смысл? Как они смогут мне помочь, когда не способны позаботиться даже о самих себе? Ну конечно же! Мобильное приложение «Найди моих друзей»! Мы с ребятами давно его установили – так, по приколу, а потом оно приелось, потому что мы и так всегда знали, где находится каждый из нас, но теперь оно мне пригодится.

Я открываю приложение и ищу Лео. Его маленькая мигающая точка еще не вышла из дома. Засунув ноги в кроссовки, я накидываю толстовку, прячу ключи в карман и выскакиваю из дома. Не сводя глаз с телефона, я начинаю бежать по направлению к дому Лео, чтобы подобраться к нему как можно ближе, пока он не отправится в путь.

Когда позади меня остается уже половина пути, его точка приходит в движение.

Я замедляю бег, пытаясь определить, куда же он направляется. Но все мои попытки срезать дорогу, чтоб выйти ему навстречу, ни к чему не приводят. Он постоянно выходит за пределы досягаемости. Снова звонит телефон.

Твою же мать! Теперь Эш.

Сбрасываю, но она звонит повторно и, готова поспорить, не угомонится, пока не добьется своего. Продолжая следить за траекторией движения Лео, я отвечаю на звонок и включаю громкую связь.

– Ты где? – спрашивает она безо всяких вступлений.

– Точно не скажу, – пыхчу я, озираясь по сторонам. – Я пытаюсь найти Лео. Он попал в передрягу, Эш, поэтому я сейчас не могу разговаривать.

– В какую передрягу? – говорит она раздраженно. Дела Лео ее сейчас мало волнуют.

– В очень серьезную. Мне надо найти его, пока все не зашло слишком далеко.

– Мы говорим о чем-то по-настоящему серьезном или о подростковой трагедии? Потому что у меня для тебя важные новости. Ты будешь в шоке.

– Серьезнее некуда, – говорю я. – У брата Лео пистолет, и, судя по всему, он намеревается его использовать.

– Охренеть, – говорит она. – Ладно, где ты?

– Я точно не знаю. – Я сворачиваю налево и снова сверяюсь с приложением: Лео находится в двух улицах от меня, то есть, чтобы догнать его, потребуется еще минут десять. – Кажется, мы движемся к станции метро «Брикстон».

– Тогда я поеду туда, а затем отслежу твое местоположение с помощью телефона.

– Тебе сначала надо добавить меня в приложении «Найди моих друзей»…

– Поверь, оно мне не требуется.

Я предпочитаю оставить ее слова без комментариев. Не время париться о таких мелочах.

– Эш, там небезопасно.

– Поэтому я и не позволю тебе идти туда в одиночку, – говорит она. – Наоми вечно трещала о важности дружбы. Сейчас она не может тебя выручить, поэтому придется это сделать мне.

Как восемнадцатилетняя айтишница-самоучка собирается остановить вооруженную банду, я и представить себе не могу, да мне и думать об этом некогда.

Еще один поворот налево – поворот направо – а вот и они. Я резко торможу и прижимаюсь спиной к дверям ближайшего магазина. Группа парней – человек десять или около того – стоит под аркой железнодорожного моста. Они разговаривают между собой и громко гогочут. Прохожие обходят их стороной и не встречаются с ними взглядом, а некоторые даже перетекают на другую сторону улицы. Я обвожу взглядом всю компанию в поисках Лео. Он стоит немного в сторонке от всех и, склонив голову, водит мысками обуви по асфальту, как маленький ребенок.

Мне срочно нужен план действий. Я уже на месте, а плана все еще нет. Так что…

Вот что я сделаю. Я подойду к нему вся такая непринужденная и выдам что-нибудь типа: «Привет, Лео! Вот уж не ожидала тебя здесь увидеть. Давай куда-нибудь сходим?» Потом мы с ним просто свалим, как ни в чем не бывало, и, что бы там ни вытворила Ааронова братва, Лео в этом замешан не будет.

Глубоко вздохнув, я распрямляю плечи и пробегаю пальцами по волосам. Веди себя спокойно и непринужденно, Ред.

Завидев меня, Лео принимается мотать головой и незаметно сигнализировать мне, чтобы я развернулась и ушла. Но я продолжаю двигаться им навстречу, сама непосредственность, будто и не замечаю толпу бугаев у моста.

Подойдя к ним вплотную, я принимаю удивленный вид.

– Лео? Привет! О, здоро́во, ребята.

(«О, здоро́во, ребята?» Меня не обскакал бы даже бездарнейший актер на свете.)

Мой взгляд скользит по лицам друзей Аарона. Все они старше и крупнее меня и куда более грозные, а главное, все они смотрят на меня так, будто я хлипкое рыжее насекомое, которое можно без труда раздавить башмаком.

– Еб твою мать… – Схватив Лео за руку повыше локтя, Аарон оттаскивает его в сторону. Я следую за ними, не желая отходить от Лео ни на секунду.

– Че оно тут делает? Ты ему все рассказал? – рычит Аарон. Теперь, когда я могу разглядеть его вблизи, я понимаю, отчего Лео так распереживался. Аарон весь взвинченный, распаленный. Физиономию перекосило, в уголках рта пузырится слюна, зрачки черные и настолько расширенные, что нельзя определить, какого цвета у него глаза. Зомби – ни дать ни взять. Рассвирепевший зомби.

– Что? Нет! – говорю я, строя из себя идиотку. – Что рассказал? А что вы тут столпились? На вечеринку собрались, что ли? Лео, ты не говорил ни о какой вечеринке. Не круто, чувак. Где она? Можно с вами? Ах да, кстати, я не «оно», а «она».

Чем назойливее и взбалмошнее я буду, тем скорее Аарон отпустит Лео, просто чтобы от меня отделаться. Ну, это в теории.

А на практике выходит по-другому.

– Слушай сюда, вещь. – Аарон подходит так близко, что мне удается рассмотреть тоненькие цветные кольца вокруг его бездонных зрачков, увидеть сочащийся из пор пот, вдохнуть прогорклый запах, исходящий из его рта. Сердце трепыхается, как загнанная птица, и мне хочется очутиться за сотню миль отсюда. – Теперь уж ты никуда не пойдешь. Будешь со мной до конца, а после, если хоть кому растреплешь, – познакомишься с моим приятелем. Сечешь?

Я бы от души посмеялась над этим его киношным монологом, вот только очертания пистолета, явственно проступающие в кармане его треников, не дают забыть о нависшей над нами опасности.

Я молча киваю.

– Тогда не мешайся, блять, под ногами.

Когда Аарон поворачивается к своим дружкам, Лео уводит меня в глубь арки, подальше от них.

– У тебя все мозги отшибло? – сердито спрашивает он. – Я же просил тебя не приходить. Теперь мы оба влипли.

– Вообще-то ты не говорил, чтоб я не приходила. Я просто пытаюсь тебе помочь, – говорю я. – А чего ты от меня ожидал? Короче, что тут у вас происходит? Чего они ждут – пока их заметит вся улица?

– Видишь там бильярдную? – Лео указывает на здание через дорогу. Если бы не вывеска в форме треугольника, заполненного шарами, я приняла бы его за разорившийся бар. – Они ждут, пока оттуда выйдет чувак. И тогда… не знаю, что будет дальше. Слушай, Ред, когда все начнется, уноси ноги, понятно? Просто беги в противоположном направлении.

– Давай со мной, – настаиваю я.

– Не могу. Аарон меня убьет.

Судя по интонации, Лео сейчас выразился вовсе не образно.

Аарону приходит эсэмэска, и все вдруг становятся напряженными, сосредоточенными, как стая волков, вышедшая на охоту.

– Все, идет. – Аарон оглядывает всю компанию. – Будьте готовы.

Никто не обращает внимания на привычный для жителей мегаполиса шум сирен, пока они не принимаются завывать прямо через дорогу от нас и пока легковушки не начинают освобождать место для… двух пожарных машин. Они останавливаются прямо у бильярдной, оттуда выскакивают пожарные и мчатся внутрь.

– Че за херня? – Аарон опускает плечи и разочарованно качает головой. – Такое нарочно не придумаешь!

Из бильярдной на улицу высыпают люди. Сбитые с толку этим зрелищем, Аарон с корешами утрачивают возбужденность и агрессию, которые их сюда привели. Постепенно до них доходит, что сегодня уже никому не поугрожаешь.

– Ну и хер с ним. – Аарон поворачивается к остальным. – Есть че?

– У меня есть, – отвечает кто-то из них.

– Давайте курнем тогда, – говорит Аарон и уходит, как будто никакого нападения и не замышлялось, а его дружки тянутся за ним. Единственное, что волнует лично меня, так это чтобы нас оставили в покое.

Спустя три-четыре удара сердца я шумно выдыхаю.

– Это что сейчас было?

Мы с Лео встречаемся взглядами.

– Ты только подумай, какова вероятность того, что сюда прикатят пожарные машины? – говорит он.

– Довольно высокая, если их вызвал кто-то из ваших знакомых, – говорит Эш, появляясь рядом с нами.

– Так это твоих рук дело? – смеюсь я, одурманенная чувством облегчения. – Эш, да ты просто гений! Ты только что заткнула за пояс вооруженных гангстеров.

– Ну… – пожимает плечами она, – кому-то же надо о вас заботиться. Когда Най оклемается, вы будете ей нужны. В любом случае не так уж это было и сложно. После нашего с тобой разговора я села в метро, доехала до Брикстона, отследила ваше местоположение, а потом, оценив ситуацию, – без обид, Лео, но твой брат и его имбецилы-дружки беспалевны, как атомный взрыв, – в общем, оценив ситуацию, я пустила в ход тяжелую артиллерию. Обращаться в полицию – не вариант, потому что вас бы приняли за стукачей, а вот пожарные – совсем другое дело. В этом районе не было крупных пожаров, я проверила, иначе пришлось бы выкручиваться как-нибудь по-другому. Сообщение о бомбе или что-то типа того.

Мы с Лео глядим на Эш, вытаращив глаза, а та стоит себе с невозмутимым видом – из аккуратно заплетенной косы не выбилось ни волоска, джинсовая куртка, новенькая, будто только что сняли ярлычок, застегнута до самого подбородка, – ну чем не Чудо-Женщина в юности?

Из-за мощнейшего всплеска адреналина меня так и тянет покатиться со смеху или начать бегать кругами. Я чувствую себя всемогущей и непобедимой, что, конечно же, очень глупо. Если такое происходит с каждым, кому удается избежать смертельной опасности, тогда у меня к эволюции есть серьезный разговор. Разве годится, чтобы безмозглая шестнадцатилетка после такой заварушки чуть не лопалась от счастья?

– Мне надо домой, к матери, – говорит Лео. – Нам не мешало бы поскорее убраться из дома. Аарон больше себя не контролирует.

– Отлично, я пойду с вами, – говорит Эш. – Но давайте остановимся на минутку, ладно? Мне нужно кое-что вам рассказать. Это крайне важно.

– Ты о чем? – спрашиваю я. Из Эш обычно слова не вытянешь, с чего вдруг такая разговорчивость? Впрочем, одно я знаю точно: драматизировать события – это не в ее стиле.

– Сегодня утром одна из комбинаций символов, изображенных на тату, сработала.

– Ты хочешь сказать, она оказалась адресом сайта?

– Ага, – кивает Эш. Ее лицо приобретает пепельный оттенок. – В темном интернете. Зная полное доменное имя, обнаружить сайт – плевое дело. Обычно люди такое не ищут. Так вот, пользователи этого сайта… публикуют посты о детях, подростках, которых они обхаживают, а потом насилуют. Татуировка – это их тайный символ. На тело девушки помещают только половину рисунка: половину круга, половину ромба – а вторую половину набивает ее владелец. Татуировки на коже владельцев выполняются белыми чернилами, чтобы их никто не увидел. В общем, это клеймо рабыни. Мою сестру заклеймили, как скот.

– Иисусе… – Лео бьет кулаком в стену.

Я зажмуриваюсь, стараясь не представлять те ужасы, которые, должно быть, перенесла Най.

– О боже, нет, нет…

Лицо Эш искажает гримаса боли, но она еще не закончила.

– Бывает, что фотографии какой-либо девушки пользуются на сайте большим спросом. Тогда тот, кто их выложил, начинает ее обрабатывать. Убеждает, что любит ее, изолирует от родных и друзей, говорит, что для того, чтобы они могли быть вместе, она должна сбежать из дома, а потом… потом он запирает ее где-нибудь и никуда не выпускает. Другие мужчины тоже могут ей пользоваться, часы посещения оговариваются на сайте.

– Я хочу кого-нибудь придушить, – говорит Лео.

– Даже вообразить не могу… – Я поднимаю глаза на Лео, и он обхватывает меня руками, чтобы я не рухнула на землю.

– Я нашла на этом сайте историю Най, – продолжает Эш механическим голосом, как будто ее запрограммировали. – Там описывается все, что произошло между ней и тем человеком, который ее обрабатывал, – ГосподинМесяц, так он себя называет. Фото… видео. Малейшие подробности. Один только он выложил фотографии не меньше двадцати девушек. В их числе Карли Шилдс, и, да, Дэнни там тоже есть. Наскучивших им девушек они иногда отпускают. Запугивают, наверное, чтобы те не проболтались, внушают им чувство стыда. На сайте можно найти советы, как заставить жертву молчать. Многие девушки, о которых там пишут… короче, я пробила их имена и фамилии, и оказалось, что они либо мертвы – самоубийство, несчастный случай, ну вы поняли – либо объявлены пропавшими. Сейчас этот ГосподинМесяц окучивает новую жертву. У них пока что конфетно-букетный период, до побега еще не дошло.

– И кто его новая жертва? – спрашиваю я, хотя ответ мне уже известен.

– Это Роуз.

32

Дом Лео. Как только Ашира закончила рассказывать нам о своем открытии, зарядил дождь. Мы мгновенно промокли до нитки. Аарон и его свита уже почти скрылись из виду, а мы всё торчали у арки, под холодным дождем, прикованные к месту нерешительностью. Что делать с таким большим, страшным секретом? Как жить дальше, секунда за секундой, после того как привычный мир разрушился?

Мы не знали. Первое, что пришло в голову Лео, когда мы малость оправились от шока, это что его мама до сих пор сидит взаперти и надо ее освободить. Мы ухватились за эту задачу, потому что понятия не имели, куда себя деть, – да и теперь, когда мы уже почти добрались до квартиры Лео, я все еще пребываю в полной растерянности.

Дорога сюда заняла лет сто, а последний отрезок – поездка в скрипучем допотопном лифте – вообще показался мне вечностью. Вот мы выходим на лестничную клетку, и мое сердце начинает биться в ритме самых хардкорных наших композиций. Я боюсь… нет, не так… я ожидаю худшего. Одеяло защищенности, в которое я куталась в детстве, которое с годами и так уже износилось до дыр, сорвали с меня резким движением руки. В детстве всегда сияло солнце, небо всегда было голубым, а теперь мир видится мне грязным и серым, теперь я знаю, что плохие вещи случаются, и не с кем-то там незнакомым, а с моими близкими, с теми, кого я люблю. Со мной.

Я просто в ужасе.

Входная дверь открыта. Аарон, отправляясь караулить своего обидчика, наверное, забыл по накурке ее запереть. Стоит нам к ней приблизиться, как поток ветра бьет ее о стенку, а потом громко захлопывает.

Лео отпирает дверь ключом и, замерев на пороге, окидывает взглядом прихожую. Внутри темно и как-то очень тихо, несмотря на то что в гостиной не выключен телик. Ну, слава богу, хоть Аарона тут нет.

– Мам? – зовет Лео, заходя внутрь. – Мам, ты тут?

– Лео? – тут же откликается она. Одна из дверей начинает ходить ходуном.

– Сейчас я тебя выпущу! – кричит Лео, подлетая к маминой комнате.

Пока он возится с висячим замком, миссис Кроуфорд принимается плакать. После нескольких неудачных попыток – ключ был в замке и всего-то и нужно было, что его повернуть, но когда у тебя трясутся руки, даже простейшие вещи даются с трудом, – дверь наконец открывается, и миссис Кроуфорд бросается в объятия к сыну.

– Я места себе не находила от волнения! – выдавливает она между всхлипываниями. – Где вы были? Что вы делали? Что он натворил?

– Ничего, мам, – успокаивает ее Лео. – Это он просто заливал, так, на публику. Он ничего не сделал. Все нормально, успокойся.

– Он не хотел меня слушать, но я все не умолкала, и тогда он ударил меня и запер в комнате. Я столько страху натерпелась! – Обхватив его лицо ладонями, она продолжает: – Ему нельзя тут жить, Лео. Он мой сын, и в тот день, когда он родился, я поклялась любить его во что бы то ни стало, но теперь я так боюсь его, так боюсь за тебя… Мы не можем оставаться с ним под одной крышей. Знаю, он твой брат, но…

– Я с тобой согласен, мам, – говорит Лео. – Надо отсюда сваливать. Собери вещи, поедешь к тете Хлое, ладно? Поживешь у нее хотя бы несколько дней.

– А ты разве не поедешь со мной? – говорит она. – Ты нужен мне, сынок. Я должна знать, что ты в безопасности.

– Я перекантуюсь у Ред. – Он вопросительно смотрит на меня, и я киваю. – У нас завтра генеральная репетиция, вот вместе на нее и пойдем. А насчет Аарона… давай переждем пару дней, а потом уже решим, что делать. Может, у нас получится его переубедить, может, он завяжет с наркотиками и перестанет водить знакомство со всякой шпаной. Помнишь, каким он был раньше, мам? Помнишь, как он заботился о нас после папиной смерти? Как он часами клеил модели самолетов?

– Да, помню.

– Должен же быть способ вернуть прежнего Аарона, – говорит Лео. – Аарона из моего детства. Надо только понять, как до него достучаться. А теперь иди собирай вещи и позвони тете Хлое.

– Ты хороший мальчик, – говорит она, целуя его в обе щеки. – У Ред в гостях ты будешь в безопасности? – Она переводит взгляд на меня, затем на Аширу. – У вас все будет нормально?

– С ним ничего не случится, – говорит Эш. – Это я вам гарантирую.

Странное дело, но от этих слов мама Лео заметно приободряется.

– Пиздец какой-то! – говорит Лео, как только его мама скрывается за дверью. Он закрывает лицо руками, и все мы, кажется, думаем об одном и том же: «Это безумие! Как такое могло случиться?»

– На этот раз у нас нет выбора, Эш. Мы должны обратиться в полицию и рассказать о том, что ты обнаружила. У тебя есть доказательства, теперь тебе поверят.

– Нет, – говорит Эш. До сих пор я не замечала, как сильно на нее подействовало это ее открытие. От Аширы словно откололся кусок, из нее словно высосали все цвета. Теперь она какая-то монохромная и сама на себя не похожа. – Если у меня получится зарядить телефон Най, включить его и разблокировать, тогда нам, возможно, удастся установить личность ГосподинаМесяца. Я хочу сама до него добраться. Чтобы он и все эти… выродки знали, кому обязаны своим крахом.

– Ашира, – начинаю я осторожно, – неужели ты хочешь его убить…

– Не убить, нет. Насилие мне не по душе. Но я ему такое устрою… Мало не покажется. Я разрушу весь его мир, до самого основания, и самолично прослежу, чтобы ему пришлось с этим жить.

– Вроде готова, – говорит мама Лео, но в этот самый момент входная дверь распахивается настежь и на пороге появляется Аарон. Если раньше вид у него был нездоровый, то теперь он выглядит в сто раз хуже. Мне нравится думать, что я немножко дитя улицы, такая клевая и с понятием, что жизнь в Лондоне меня чему-то да научила, но мне никогда не доводилось видеть человека, настолько накачавшегося наркотиками. Такое впечатление, что его схватила за талию невидимая рука и так сильно сжала, что вся кровь прилила к голове да того и гляди из ушей полезут кишки.

– Я не разрешал ее выпускать. – Аарон хватает Лео за шкирку и притягивает его лицо к своему. И тут вмешиваюсь я, проносится у меня в мыслях, и говорю ему, типа, руки прочь от моего друга. Но вместо этого я вжимаюсь в стену, чуя, что теперь всем нам может здорово прилететь. От него за милю разит спиртом, травкой и чем-то еще. Мне случалось видеть ярость, и боль, и алкогольное опьянение, и наркотический угар, но чтобы все эти состояния сочетались в одном человеке, я вижу впервые. И мне хочется бежать.

Но бежать некуда.

– Нельзя держать ее взаперти. – Лео старается напустить на себя непринужденный вид и, высвободившись из рук Аарона, расправляет плечи. Больше всего на свете мне хочется крикнуть ему, чтоб он остановился, не разговаривал с этим сумасшедшим, не двигался, даже не дышал. Мы сейчас как на минном поле: один неверный шаг – и все рванет.

– Аарон, нет… – произносит мама Лео тихим дрожащим голосом.

– Она наша мама, а не животное, братуха, – говорит Лео.

– Ничего, сынок, ничего страшного, – говорит миссис Кроуфорд.

– Ты вздумал мне указывать? – кулак Аарона отводится назад. – ТЫ ВЗДУМАЛ МНЕ УКАЗЫВАТЬ?

Все происходит так быстро, что, увидев распластавшегося на полу Лео с окровавленным лицом, я не сразу понимаю, что к чему. Знаете, в ужастиках планы иногда настолько быстро сменяют друг друга, что и не уследишь. Вот и тут так. Я хочу броситься к Лео, заслонить его собой, но не могу и пошевелиться. Не могу дышать. Парализованная страхом, я не прихожу ему на помощь. Да уж, я была о себе лучшего мнения.

– Слушай внимательно, братуха. – Аарон вытаскивает из кармана треников пистолет и приставляет его ко лбу Лео. – Я только и слышу, что мне можно делать, а чего нельзя, и мне это уже порядком поднадоело. Кто не держит меня в респекте, только испытывает мое терпение. Ты меня уважаешь, заруби это себе на носу. Она меня уважает, и вы оба будете делать то, что я вам скажу, потому что вы моя собственность. Вы, уроды, принадлежите мне, как и весь этот сраный город, и если мне вздумается сжечь его дотла, я так и сделаю, с вами вместе. Можете не сомневаться.

– Господи… Скука! – фыркает Ашира.

Я слышу ее голос, вижу ее краем глаза, но все мое внимание приковано к дулу пистолета, которое Аарон нацеливает ей в грудь.

– Сдохнуть захотела, сука? – спрашивает Аарон. – Ты вообще кто, блять?

– Да, иногда мне хочется сдохнуть. – С каждым словом Ашира приближается к пистолету на шаг. – Иногда хочется погрузиться в забвение, ведь это самый легкий выход. Но знаешь что? Ты не представляешь, как тебе повезло, что у тебя есть родные, которым ты небезразличен, брат, который хочет тебе помочь. Будь моя сестренка в сознании, будь она здорова, будь у меня возможность что-то изменить – как у тебя сейчас, – я бы уж точно не запугивала ее пистолетом, слышишь ты, мудак? – Она делает еще шаг ему навстречу. У меня подгибаются колени, и, по-прежнему не отрывая глаз от ствола, я оседаю на пол. Руки и ноги как будто отнялись.

– Эш, – пытаюсь прохрипеть я, но у меня не получается издать ни звука.

– Тебе, должно быть, очень страшно, – говорит Ашира. И несмотря на то, что на нее наставили пистолет, ее голос делается мягким и нежным. – Только очень напуганному и очень одинокому человеку уважение может быть дороже любви близких и жизни собственного брата. И я, как мне кажется, могу тебя понять. Я могу понять, каково это – когда тебе настолько хреново. Но у каждого есть выбор: жить или умереть, заботиться или убить. Так что, если для того, чтобы почувствовать себя мужиком, тебе нужно спустить курок, вперед. Тебя снова упекут за решетку, на этот раз с концами. Возможно, тюрьма – это единственное место, где ты способен себя проявить. Так давай же, размажь мои мозги по обоям, если тебе от этого станет легче. Мне, честно, насрать.

Я думала, что за время, прошедшее с того дня, как я застукала Аширу за взламыванием городской системы видеонаблюдения, мне удалось неплохо ее узнать, но по-настоящему она открывается мне только сейчас. Внезапно я четко вижу тот темный, бескрайний океан печали, в котором она дрейфует в одиночку изо дня в день. Печали до того глубокой, до того саднящей, что при виде слетевшего с катушек торчка с пушкой она чувствует с ним родство и даже что-то наподобие надежды.

Аарон не двигается с места одну, две, три, четыре, пять, шесть секунд. На десятой секунде, не переставая держать нас на прицеле, он выскакивает из квартиры и захлопывает дверь.

Темная Луна

Взаперти

Тут одна грязь, а кругом темнота,

В ней звери.

Хотят меня разорвать,

Боль и страданья, внутри пустота,

«Ну, здравствуй!»

Опять, и опять, и опять…

Ты прочил нам вечное лето,

Сулил мне себя во плоти,

Заставил поверить в легенду,

И держишь меня взаперти.

Держишь меня взаперти.

Ты говоришь, улыбайся, просто оближи с губ кровь.

Они хотят видеть зубы, говоришь ты.

Ты делаешь мне больно, значит, у нас любовь.

Но за болью я не чувствую любви.

Ты говоришь, я твой приватный пир.

И отрываешь от меня куски…

Ты прочил нам вечное лето,

Сулил мне себя во плоти,

Заставил поверить в легенду,

И держишь меня взаперти.

Держишь меня взаперти.

33

Должно быть, солнце уже высоко. Яркие лучи прорезаются сквозь щели в шторах и бьют мне в лицо. Размыкая слипшиеся ресницы, я медленно открываю глаза. Время, если верить телефону, близится к полудню, так почему же все тело словно налилось свинцом? Почему его ломит так, будто меня вчера хорошенько поколотили? Я улавливаю доносящиеся откуда-то снизу звуки дыхания, и вчерашний день во всех подробностях вихрем проносится в моем сознании. Поворачиваюсь на бок. Лео, безмятежный, как маленький ребенок, все еще дрыхнет в спальном мешке на полу, а Эш сидит у стены с вытянутыми ногами и, нахмурившись, смотрит в экран своего ноутбука. В такой же позе я видела ее перед тем, как уснула. Не удивлюсь, если она просидела так всю ночь.

Нам вовсе не обязательно было вместе ночевать. Лео мог отправиться вместе со своей бедной, заплаканной мамой к тете Хлое, а Эш могла вернуться домой, к родителям. Но нам не хотелось разлучаться. Вместе нам было… безопаснее, что ли. Мы не обсуждали то, что сделал Аарон, не упоминали о том, что сделала Эш. Мы просто хотели держаться вместе, а еще у нас оставались неоконченные дела, поэтому проще всего было завалиться ко мне.

Странное дело, но мы ощущали присутствие тех, кого с нами не было. Наоми. Как бы она взбесилась, узнав, что с нами теперь тусуется ее старшая сестра! Роуз… Мы не виделись уже двадцать четыре часа, даже чуть больше, и я понятия не имею, чем она занималась в каждый из них. Не общаться с ней так непривычно, что мне начинает казаться, будто она улетела на Луну.

Наблюдая, как поднимается и опускается грудь Лео, я пытаюсь представить, что сейчас делает Роуз. На протяжении целого года мы практически каждое утро первым делом обменивались сообщениями. Сегодня ее с нами нет. Столько всего произошло, и Роуз эти события касаются не меньше, чем нас. Может быть, она сейчас с ним… Возможно – и вот это невыносимее всего – возможно, в эту самую секунду он ее использует. Знаю, по словам Аширы, их роман еще не зашел так далеко, но вдруг она настолько ослеплена желанием самой поймать этих извращенцев, что не может объективно оценивать ситуацию?

Мобильник Лео валяется на полу, выглядывая из-под спального мешка. Я бросаю взгляд на Эш. Она продолжает пялиться в экран, а Лео, не просыпаясь, поворачивается ко мне спиной. После секундного промедления я поднимаю с пола телефон. Код разблокировки мне, понятное дело, неизвестен, но и без него видны пять новых сообщений от Роуз. Они показаны в режиме предпросмотра, так что прочесть можно только самое начало.

Привет лузер! Чем вчера занимался? Все путем? Я тут…

Лео, ты дома? Мне нужно с тобой кое о чем поговорить…

Не уверена на счет сегодняшней репетиции. Не знаю как мне…

Чего не отвечаешь? Ты на меня случаем не обиделся?

Лео какого хрена! Что-то случилось? Ты где?

– Попробуй ввести дату рождения, – шепчет Ашира. Я торопливо кладу телефон на место. Она наблюдает за мной с легкой усмешкой. – Если хочешь разблокировать его телефон.

– Я вовсе не собиралась лезть к нему в телефон. Я спросонья перепутала его со своим.

– Роуз разместила во всех социальных сетях пост, в котором говорится, чтобы тебя оставили в покое и что между вами все улажено.

– Правда? – Я радостно сажусь в постели. – А сама она в норме? Как тебе кажется? Она еще не… ну, ты поняла.

– У нее, насколько я могу судить, все нормально, – отвечает Эш. – Этот ГосподинМесяц ловко прячется. Мне так и не удалось его идентифицировать. Остается надеяться, что сегодня я смогу зарядить телефон Наоми.

– Эш… я боюсь, что чем дольше мы не обращаемся в полицию, тем большей опасности подвергаем Роуз.

– Сейчас ей ничего не грозит. Вчера вечером ГосподинМесяц отписался на сайте. Сказал, что дальше поцелуев и хождения за ручку у них еще не зашло, потому что он якобы хочет доказать ей, как сильно ее любит. Еще неделя, говорит, и она будет как шелковая. Вот тогда он ее и сцапает. Ссылку на видео кинул и все такое.

– О боже! – Я закрываю рот ладонью. К горлу подкатывает тошнота. Все это происходит на самом деле. Но чувство такое, будто мы оказались внутри ужастика, который прокручивают снова и снова. – О господи, Эш…

– Слушай, не переживай. – Ее улыбка, пусть слабая и мимолетная, дарит мне некоторое утешение. – Я его скоро поймаю.

– А чем ты, кстати, занимаешься? Ты хотя бы спала?

– Я не смогу нормально спать, пока эта история не закончится, – говорит она. – Час-другой я, конечно, подремала, ведь мозги мне еще пригодятся, но если я хочу выследить этого ублюдка, я не могу позволить себе тратить время впустую. Мне нужна его электронка, мне нужно его облако, история посещения сайтов – абсолютно все.

– Ты же понимаешь, что это незаконно?

– Разумеется. – Она вздергивает подбородок. – Боишься преступать закон?

Она смотрит на меня вызывающе, и я знаю: от моего ответа будет зависеть ее мнение обо мне.

– Нет, – произношу я четко и спокойно. – Но я боюсь, что тебя поймают, а ему удастся удрать.

Ее губы искривляет коварная улыбка.

– Ну и зря, – говорит она. – Смотри: ты вот улетная барабанщица. Разве ты сомневаешься в своем мастерстве? Ты просто знаешь, что музыка – твоя родная стихия. Так вот программирование – это моя стихия. Я во всей этой фигне разбираюсь.

– Знаю, – улыбаюсь я. – Я только хотела сказать, что, если мы свяжемся с копами сегодня, они подключат к делу своих специалистов и сами его поймают. Почему его непременно должны словить именно мы? Именно ты?

– Так нужно, – говорит Ашира.

– Что нужно? – Лео приподнимается, потирая глаза.

– Чтобы этого отморозка поймала именно я. Я хочу, чтобы он почувствовал, что его загнали в ловушку и отрезали все пути к отступлению. Я хочу, чтобы он потерял контроль над своей жизнью. Я хочу, чтобы он боялся. Я хочу отомстить. У меня есть беспроигрышный план, но без вашей помощи его не осуществить. Если он вам не понравится, если вы не сумеете держать язык за зубами хотя бы пару дней, тогда все пропало. Но если вы доверитесь мне, как только я вычислю этого мудилу, мы заставим его поплатиться за все, что он сделал. Правда, вы ничего не должны рассказывать Роуз.

– Ты прикалываешься? – качает головой Лео. – Нельзя использовать Роуз в качестве приманки.

– Никто об этом и не говорил. Просто, если его спугнуть, он тут же заметет следы или вовсе исчезнет, а через некоторое время появится на сайте под новым ником. И сколько девушек пострадает тогда? Он не должен знать, что мы у него на хвосте, ни в коем случае. – Чтобы подчеркнуть всю серьезность ситуации, Эш даже закрывает крышку ноутбука. – Я понимаю, хранить такую тайну нелегко. Мне и самой хочется пойти к папе с Джеки и все им рассказать. Но пока этого делать нельзя. Нельзя допустить, чтобы ГосподинМесяц пронюхал о нас прежде, чем мы соберем против него доказательства.

– Но разве нельзя и Роуз попросить, чтобы помалкивала? – предлагаю я.

– Нет, нельзя. – Эш смотрит на меня, прищурив глаза. – Представь, что человек, в которого ты влюбилась, попросил тебя держать ваши отношения в секрете, потому что окружающие будут их порицать. В таком случае, услышав о нем плохое, ты только убедишься, что он был прав. Как бы ты поступила, если бы речь шла о вас с Роуз? Если бы тебе сказали, что вам нужно расстаться?

– Как же мне противно ей врать, – говорю я. – Ведь она обязательно узнает, что мы ее обманули. К тому же вдруг она по нашей милости попадет в беду?

– Она ведь с тобой даже не общается, так что вряд ли сможет поймать тебя на лжи.

– Зато она общается со мной, – говорит Лео, показывая нам очередное сообщение от Роуз. – Что ей сказать?

– Расскажи, что произошло вчера, только не упоминай, что я была с вами, и ни слова про то, что я обнаружила, ладно?

Лео кивает и вводит код разблокировки. Просматривая сообщения, он расплывается в улыбке. Я бросаюсь на постель.

Где нормальность?

Где чувство защищенности?

Все так нелепо – как неверно собранный пазл.

И чего это я удивляюсь?

Такая у меня жизнь.

Роуз, Лео

РОУЗ

Ты где роднулька?

ЛЕО

Вчера Аарон устроил нам веселый денек. Ред меня вытащила. Чудом спаслись, сейчас все нормально. Мб Аарон больше не вернется

РОУЗ

Боже! Как ты?

ЛЕО

Сам не знаю. Было жутко. А ты где пропадала?

РОУЗ

Да так, дела были

ЛЕО

Роуз… ты же знаеш, ты один из самых дорогих мне людей

РОУЗ

Взаимно

ЛЕО

Увидимся на репетиции

РОУЗ

Чао какао! Мне пора, завтрак в постели!

34

Во внеурочные часы школа всегда выглядит странно, и уж особенно таинственный вид она принимает воскресными вечерами. Она будто стоит настороже и прислушивается; затаилась и ждет, когда уже можно будет распахнуть двери навстречу жизни и энергии нового учебного дня.

Мне нравится находиться тут лишь в то время, когда меня тут быть не должно.

Нравится шагать по темным, пустым коридорам, заглядывать в тихие классы, где гуляют тени, слушать тайные звуки, которые в обычное время заглушаются шумом и гамом чужих жизней. Мышиный скрип пола под ногами, раскатистое эхо от захлопнутой двери, шепоток ветхой системы отопления – а может, и чего другого. Есть во всем этом что-то особенное. Опустевшая школа скорее смахивает на декорации к фильму, чем на учебное заведение, где мы вынуждены растрачивать жизнь на всякую скукотень.

Но сегодня ее магия на меня не действует. Все, что занимает мои мысли, – это как протянуть следующие пару часов.

Стоя перед дверьми, ведущими в актовый зал, я делаю глубокий вдох и вспоминаю наставления Эш:

– Вы должны во всем придерживаться плана. Что бы ни случилось, ведите себя с Роуз как обычно. Будет тяжело, но оно того стоит.

Тяжело – не то слово.

Роуз уже на сцене. Стоя у микрофона, она проговаривает тексты песен, пока мистер Смит и ребята из драмкружка подбирают световое сопровождение для каждого трека. Напротив сцены, вдоль задней стены зала, тянется что-то наподобие балкона, где расположен пульт управления звуком, светом и видео, – вокруг него они и сгрудились. Я иду по центральному проходу между аккуратно расставленными стульями, ожидающими своего часа. На полпути к сцене прожекторы гаснут и я встречаюсь глазами с Роуз. Улыбка сползает с ее лица, и, закрепив микрофон на стойке, она уходит за кулисы.

– Ред, можно тебя на секундочку?

Оглянувшись, я вижу, что с балкона мне машет мистер Смит. Я машу в ответ и направляюсь к нему. Мне вдруг приходит в голову, что я могла бы рассказать обо всем ему, уж он-то снимет это тяжкое бремя у нас с плеч, и тогда все наладится. Как было бы здорово переложить ответственность на кого-то другого, а самой пойти домой, юркнуть в постель и не вылезать оттуда, пока все не закончится.

– Иди посмотри на сцену, отсюда открывается роскошный вид, – говорит мистер Смит, сияя от радости. А он не наврал! Смит уговорил чуваков из одной компании одолжить нам груду профессиональной аппаратуры, и благодаря ей актовый зал просто преобразился. Под потолком висят крутые осветительные приборы, прямо за барабанами установлен огромный, длиной почти во всю сцену, экран, а тут и там понатыканы экранчики поменьше. Во время выступления на них будут крутить детские фотографии Наоми и фрагменты из семейной видеохроники (их записал для нас на флешку мистер Демир) и, конечно, тексты ее песен. Получится самое настоящее мультимедийное шоу. Вернейший способ добиться, чтоб о пропавшей девушке никто не забыл. Но теперь, когда искать ее уже больше не нужно, концерт, наверное, станет чем-то вроде молитвы, чтоб наша любимая Най открыла глаза.

– Обалденно, – говорю. – Я так замоталась с репетициями, что техническая часть подготовки концерта обошла меня стороной. Спасибо, сэр.

Мистер Смит усмехается.

– Как бы мне ни хотелось присвоить себе все заслуги, благодарить надо Эмили и ее команду.

Эмили, та самая Эмили, которая не попала в группу, улыбается мне из-за микшерного пульта. А я и не заметила, что она все это время там сидела, и теперь чувствую себя той еще идиоткой. Как-то она меня врасплох застигла.

– Все это сделала ты?

– Удивлена? – улыбается она.

– Нет… я не в том смысле… просто я думала, что этими вещами занимается кто-то из драмкружка.

– Так и есть. Я в нем состою. Я напросилась помогать с концертом ради строчки в резюме… ну, и просто потому что мне самой этого хотелось.

– Удивительно. – Я поворачиваюсь лицом к сцене, пытаясь угадать, не флиртовала ли она сейчас со мной, так чуть-чуть. – Я правильно понимаю, что выступление будет транслироваться на развешенных по залу экранах?

– Больше того, – говорит Эмили, – мы будем попеременно выводить на экран то вас в режиме реального времени, то видеоряд про Наоми. В общем, сопливость будет зашкаливать. Ой, блин… прости. Я хотела сказать, будет очень трогательно. Как она, кстати?

– Пока без изменений. Слушай, вы очень круто поработали. Но ты уверена, что все пройдет без накладок?

– Ну, до завтрашнего вечера никого, кроме меня, за этим пультом не будет. Сегодня на репетиции я составлю список воспроизведения, а завтра просто его включу.

– Можно я тебя сфотографирую? – спрашиваю я. – Это для нашего «Тумблера».

– Конечно, – радостно соглашается она.

– Подвинься немного, чтоб аппаратура тоже попала в кадр. – Она делает шаг в сторону и при этом слегка наклоняется вперед, с приветливой улыбкой заглядывая мне в глаза.

– Простите, если помешал, но пришли Лео с Лекраджем. – Услышав голос мистера Смита, я подпрыгиваю от неожиданности. Я вообще про него забыла. – Предлагаю проверить звук.

– Иду. Увидимся, Эмили.

– До встречи, Ред! – кричит она мне вслед.

Сбегая по лестнице, я слышу, что следом за мной спускается мистер Смит.

– Ред?

– Да? – Я останавливаюсь на площадке между двух ярусов.

– Я не мог не заметить синяк у тебя на лице и разбитую губу. Тебя избили? Это из-за того видео, которое Роуз опубликовала в интернете?

– О, нет. – Я касаюсь пальцем щеки. – Это… это вообще-то моя сестренка постаралась. Прыгнула мне на руки, а я потеряла равновесие, упала и ударилась прямо об угол журнального столика. Легко отделалась, все могло быть куда хуже.

Ума не приложу, откуда взялась эта история, но каждое слово с невероятной легкостью соскальзывает с языка, ведь несмотря на все, что сделала мама, я все равно хочу ее защитить и не допущу, чтобы посторонние, даже мистер Смит, вмешивались в дела нашей семьи.

– Понятно, – говорит он с улыбкой, продолжая разглядывать мое лицо. По ходу, пытается решить, верить мне или нет. – А что там с Наоми? Какие новости?

– Завтра ее выведут из комы, – отвечаю я, обмирая при мысли о том, чем все это может закончиться. – По крайней мере, планируют. Завтра у нее день рождения, так что… в общем, остается надеяться на лучшее. Было бы круто, если б она пришла в себя прямо во время концерта. Это была бы настоящая победа, понимаете?

– Да, конечно. Я, пожалуй, заскочу к ней сегодня вечером, поболтаю с ее родителями, посвящу их в подробности завтрашнего выступления. – Он спускается на ступеньку ниже. – Прежде чем мы пройдем в зал, позволь кое-что у тебя спросить. Как ты? Сильно переживаешь из-за ссоры с Роуз? Я знаю, вы с ней были очень близки. Тебе, должно быть, сейчас нелегко. Если нужно посоветоваться или выговориться, ты всегда можешь обратиться ко мне, договорились?

– Спасибо, сэр. – На секунду меня охватывает непреодолимое желание все ему выложить, но потом я вспоминаю об Эш с ее тихим упорством и серьезным взглядом и понимаю, что должна довериться ей. Нет, не так. Не должна, а хочу. – Все путем.

– Не за что, – улыбается он.

Через пару секунд я забираюсь на сцену и сажусь за ударную установку.

– Какие-то проблемы? – спрашивает Лео.

– Мне просто нужно раскачаться, – говорю я.

Я киваю Лекраджу, и тот в качестве разминки наигрывает рифф. Я подстраиваюсь под него. Роуз стоит у микрофона, прямо передо мной, и, склонив голову, изучает концертную программу. Я замечаю, что она топает ногой в такт ударам колотушки по бас-барабану, и от одного этого у меня поднимается настроение. Я сливаюсь с музыкой и подчиняю свое тело ритму.

Впереди несколько скучных минут, которые уйдут на проверку звука, выставление уровней, набор микса для колонок и моих наушников-затычек. Я послушно делаю то, что от меня требуется, но мне не терпится как можно скорее приступить к прогону, потому что сейчас мне хочется лишь одного: колотить по ударной установке, пока одна из нас не сломается.

– Ты просто жгла, Ред! – говорит Лео, как только стихают последние аккорды нашей финальной композиции. Глаза у него блестят, улыбка до ушей – можно подумать, события последних месяцев никогда и не происходили. Роуз радостно подскакивает к нему, обхватывает за шею и чмокает в щеку.

– Вот это мы дали! Просто невероятно! – Она смотрит на меня с открытой, лучезарной улыбкой, но, вспомнив, что не знает, как теперь ко мне относиться, тут же отворачивается. – Ты тоже отыграл зачетно, Лекрадж. Высший класс.

Лекрадж стоит на коленях и укладывает гитару в чехол.

– Спасибо, – говорит он. – За мной сейчас папа приедет, пойду подожду его на улице. До завтра.

Мы провожаем его взглядами, а потом покатываемся со смеху.

– Невозмутимый чувак, – хихикает Роуз. – Ему все нипочем.

– Наш человек, – хохочет Лео. – Да, отличная выдалась репетиция. Круто было выйти на сцену в компании двух моих лучших друзей. А как мы играли! Ни единой запинки, ни одной неверной ноты! Знаю, между вами произошла размолвка… неловкая вышла ситуация, не спорю, но нашу дружбу ничто не разрушит, верно? Ведь мы – это мы!

– Мне тоже очень понравилось, как мы сегодня играли, – говорит Роуз с легкой улыбкой. – Но мне пора, у меня дела…

– А давайте погуляем, заглянем в пиццерию? А то мне еще тащиться через весь город к тете Хлое, чтобы проверить, как там мама.

– Не могу, надо бежать, – говорит она, пожимая плечами.

– Куда? – вырывается у меня. Черт! Уж кто-кто, а я точно не вправе задавать ей такие вопросы, и хорошо было бы вспомнить об этом пораньше. Улыбка, и без того нерешительная, стирается с ее лица.

– Вот уж не твое дело. Увидимся завтра.

– Постой! – говорит Лео, подходя к ней. Я отворачиваюсь, но их голоса все равно доносятся до меня довольно отчетливо.

– Роуз, послушай, можешь не говорить мне, с кем встречаешься, но мне самому нужно кое-что тебе сказать.

– Что? – вздыхает Роуз.

– Ты самая удивительная девушка из всех, кого я когда-либо встречал, – говорит Лео. – Мне вечно не хватает мужества признаться в своих чувствах, но теперь ты ускользаешь от меня, и другой возможности, вероятно, уже не представится. Ты для меня больше, чем друг. Я просто хочу, чтобы ты это знала, если передумаешь насчет этого своего парня. Если бы ты встречалась со мной, я бы о тебе заботился и не дал тебя в обиду.

Я наблюдаю за ними краешком глаза. Роуз долгое время смотрит Лео в глаза, затем проводит рукой по его лицу, встает на цыпочки и целует его в щеку. В следующий момент она уже машет рукой и скрывается в дверях.

– Почему ты решил признаться ей именно сейчас? – спрашиваю я.

Я готовилась почувствовать ревность и боль, но, слушая Лео, испытывала лишь… восхищение. А он храбрый.

– Не хочу больше скрывать правду, – говорит Лео. – Пусть я выставил себя дураком, но вдруг мои слова заставят ее задуматься, взглянуть на свой роман с этим извращенцем в новом свете? Конечно, если она пошлет меня куда подальше, то разобьет мне сердце, но разве это такая уж высокая цена за то, чтобы посеять в ней сомнения?

35

Стоит мне переступить порог дома, и нос щекочет аромат знакомых блюд. От удивления я замираю на месте. Чудный запах переносит меня в детство: за закрытыми занавесками сгущаются сумерки, кухня купается в теплом искусственном свете, в духовке доходит наш традиционный воскресный ужин. От этих воспоминаний мне становится не то чтобы радостно и не то чтобы грустно. На секунду я растворяюсь в прошлом, в той прежней жизни, где все было теплым и знакомым, как запах домашней стряпни.

– Смотрите, кто пришел! – восклицает папа, выглядывая из кухни. За спиной у него виднеется накрытый стол: четыре тарелки, четыре пары приборов, посередине – соль с перцем и массивная бутылка кетчупа, потому что Грейси без него к еде и не притронется. – Я вот решил приготовить ужин к твоему возвращению. Вчера тебя весь день не было.

– Супер, – говорю я, вешая куртку на лестничные перила. Ничего не супер, понятное дело. Мне не терпится связаться с Эш, узнать, продвинулась ли она в своих поисках, а заодно написать Лео, спросить, не объявился ли Аарон. К тому же я с ног валюсь от усталости, у меня болит лицо, да и вся эта затея с семейной трапезой обречена на провал.

– Ред! – Грейси с громким топотом сбегает по лестнице и бросается мне на шею, чуть не сбивая с ног.

– Детеныш! – Я прижимаю губы к ее сладковато-липкой щеке. – Ты, как я погляжу, отлично провела день! Сладкой ватой полакомилась?

Ее губки складываются в букву «О».

– Да, а как ты догадалась? Мы ходили в зоопарк! – Судя по ее тону, она удивлена не меньше моего. Я перевожу взгляд на папу, и тот пожимает плечами. Надо отдать папе с мамой должное. Мало кому удастся на следующий же день после семейного апокалипсиса так искусно притворяться, что все тип-топ.

– Грейси, иди разбуди маму, – говорит папа, и сестренка взбегает по лестнице с таким же энтузиазмом, с каким только что неслась вниз.

– Решил устроить день развлечений, пап? – Мы заходим в кухню. Папа принимается разрезать запеченную курицу.

– Я просто хочу, чтобы жизнь вернулась в прежнее русло. Ради Грейси, ради мамы, ради всех нас. Сядем, поужинаем, как в старые добрые времена.

– Старые добрые времена давно прошли. – Я и думать забыла о своем разбитом лице, но теперь, когда я вспоминаю, кто меня так разукрасил, оно начинает болеть с новой силой. – От того, что мы будем строить из себя счастливую семейку, мама не перестанет меня ненавидеть, не выйдет из запоя и не забудет про твоих подружек.

– Я понимаю. – Папа поворачивается ко мне и заговорщически шепчет: – Но надо же с чего-то начать. Я пытаюсь все исправить, зайка. Дай мне шанс.

– Ладно, – говорю. – Тебе помочь?

– Плесни нам водички в стаканы.

Пока я достаю из шкафа стаканы, Грейси приводит в кухню маму. Та как будто меня не замечает.

– Ред вернулась! – объявляет Грейси. Они садятся за стол, и Грейси хлопает ладошкой по сиденью стула, стоящего рядом с ней. Я приземляюсь туда.

– Как прошла репетиция? – спрашивает мама. Хотя она избегает смотреть мне в глаза, в ее голосе нет металлических ноток. Уже хорошо. Мне ведь нужно совсем немного: чтоб наши отношения наладились, чтоб все стало как раньше, когда я была ее малышкой. Так не хочется искать в себе силы простить ее. Или чтоб ей пришлось искать в себе силы принять меня такой, какая я есть. Мне очень хочется, до боли в груди хочется, чтоб мы просто были мамой и дочкой.

– Хорошо, – отвечаю я. – Офигенно.

– Я сегодня спросил у мамы: а билеты на концерт у нас есть? Она говорит, нет, а я говорю, тогда купим на входе. Что скажешь, Грейси? Сходим посмотреть на нашу рок-звезду? – Стоя у плиты, папа изображает игру на гитаре с прихваткой в руке.

– Так вы придете? – Я, оказывается, сама того не осознавая, очень расстраивалась, что никто из моих не придет меня поддержать.

– А как же иначе! – говорит папа. – Такое ведь нельзя пропустить, правда, милая?

– Конечно, – говорит мама, на этот раз глядя мне в лицо. Ее пристальный взгляд останавливается на синяке. Теперь уже моя очередь опускать глаза. В этот момент папа ставит перед нами дымящиеся тарелки с едой.

– Прямо заглядение, – говорит мама без воодушевления.

Весь ужин Грейси болтает без умолку, описывая в малейших подробностях поход в зоопарк. Мы с папой и мамой молчим, точно язык проглотили. Еда очень вкусная, горячая такая, домашняя. Только сейчас понимаю, как мне недоставало овощей. Окна кухни запотевают, создавая ощущение уюта и безопасности. Так недолго и забыть, что на самом деле от нашей семьи остались одни лишь руины.

Вот только мама почти ничего не ест, ерзает на стуле, нервничает и то и дело кидает взгляды на дверь.

– Я на минуту, – говорит она, как только папа убирает тарелки со стола.

– На очереди десерт, – кричит папа ей в спину. – Финиковый пудинг с карамелью!

– Я на минуту! – доносится со второго этажа.

– Теперь все в порядке, Ред, – говорит Грейси, прижимая ладонь к моей щеке. – Все наладилось.

Я смотрю на папу. Он отворачивается.

– Конечно, детеныш, – говорю я. – Тебе не о чем волноваться, пока я тут живу.

Мама так и не вернулась к десерту. Я сижу на полу у кровати Грейси в ожидании, пока сестренка уснет. Под головой у меня вместо подушки старый плюшевый мишка. Грейси крепко держит меня за руку, чтоб мне, не дай бог, не вздумалось оставить ее одну.

Мне, сказать по правде, и не хочется никуда уходить. Адреналин, служивший мне топливом весь день, должно быть, уже на исходе. Его место занимают дрожь в мышцах и боль в костях. За последние пару дней мне довелось испытать весь спектр человеческих эмоций, и кто знает, что будет завтра. Так что сейчас мне просто хочется отдохнуть: закрыть глаза, опустошить разум и отключить чувства.

– Она уже спит? – Мой покой нарушает мамин шепот.

– Да. – Я потягиваюсь и засовываю свисающую с кровати руку Грейси обратно под одеяло.

– Иди в постель, зайка, у тебя изможденный вид.

Она назвала меня «зайка». Может, решила помириться?

Я встаю и на заплетающихся ногах ковыляю в коридор. Мама не двигается с места. Щурясь от яркого света, я жду, пока она заговорит.

– Пожалуйста, прости, – произносит она наконец. – Я поступила непозволительно.

– Ничего страшного, – отвечаю я.

– Не говори так, – она делает шаг мне навстречу. – Мать должна оберегать ребенка, а не поднимать на него руку. Но я… я была не в себе.

– Ладно, спокойной ночи, мам.

Она сказала немного, но мне пространных речей и не нужно. Главное, что фундамент заложен, а о большем пока нечего и мечтать. Засну сегодня со спокойной душой.

– Вообще, все кончилось не так уж плохо, – добавляет она с этой кошмарной ноткой надежды в голосе. – Папа дома, дела наши поправляются. Я уж не знала, что должно произойти, чтобы он вернулся домой, но… теперь он снова с нами.

Моя комната всего в нескольких шагах отсюда. Мне еще никогда так сильно не хотелось рухнуть на кровать и забыться сном, но я не могу просто кивнуть и сказать: да, мам, классно все разрулилось. Вот честно не могу.

– Мам, наши дела так не поправятся. Надеюсь, ты это понимаешь? – говорю я. Не хочу, чтоб она себя обманывала.

– Разумеется, в одночасье все не изменится, но мы на верном пути.

– Мы не на верном пути, – говорю я как можно мягче. – Да, здорово, что папа дома, но решение наших проблем кроется не в нем. Он очень нас любит, но ему не по силам нас спасти. Я сама это только недавно поняла. Думаешь, он вернулся насовсем? Думаешь, ему так хочется тут находиться? Он просто чувствует себя виноватым из-за того, что позволил нашей семье развалиться. Но ему не исправить того, что ты не можешь без бокала спиртного усидеть за столом, или того, что я лесбиянка и ты меня за это ненавидишь.

Вот-вот начнется. Я готовлюсь к тому, что она сейчас примется орать, валить всю вину на меня, хлопать дверьми, а то и снова ударит. Но она лишь молча смотрит на меня, а потом кивает.

– Я знаю, – говорит она. – Но у меня сейчас нет сил, Ред.

Никогда прежде она не называла меня тем именем, которое я выбрала сама. Быть может, никогда прежде она не проявляла ко мне столько заботы и доброты.

– Понимаю. – Медленно, осторожно я обхватываю ее руками и прижимаю к себе. Она кладет подбородок мне на плечо, и последние остатки детства пролетают перед глазами каскадом старомодных фотографий, исчезая навсегда. Мама кажется мне такой крохотной, такой худенькой – не такие уж мы и разные. Все эти годы я росла, а она старела, и вот мы встретились где-то посерединке, когда обнялись под лампой в коридоре второго этажа.

– Я понимаю, что у тебя нет сил, – говорю я. – Но у меня есть. Мне кажется, я довольно сильная, куда сильнее, чем ты думаешь. Я тебе помогу.

Она обнимает меня еще крепче, и я закрываю глаза навстречу солнечному свету, сказкам перед сном и поцелуям в ободранные коленки.

– Мы будем помогать друг другу, – говорит она. – Но в одном ты ошибаешься. Я не ненавижу тебя, а люблю. Люблю так сильно, что словами не описать. А еще я за тебя боюсь. Мне страшно представить, с чем тебе придется сталкиваться по жизни. Наверное, я маскирую страх под ненависть, потому что в глубине души ненавижу саму себя. Но ничто не способно заставить меня возненавидеть тебя, моя малышка.

Как я рада этим словам! Впервые за долгое время, укладываясь в постель, я чувствую себя как дома.

И тут звонит Эш.

– Я включила телефон Наоми.

– И?

– Все, что мы искали, я обнаружила в «Вотсапе». Не будь у нас ее телефона, поиски ГосподинаМесяца заняли бы куда больше времени. Если бы она выбросила мобильник, этому уроду ничего бы не грозило. Но, видимо, что-то в нем все же заронило ей в душу зерно сомнения, поэтому она и решила спрятать телефон там, где вы сумеете его найти. В общем, теперь я знаю, кто он, этот ее тайный возлюбленный.

36

– Кто? – спрашиваю я, затаив дыхание.

Миллион сценариев проигрывается у меня в голове, миллион различных ответов, но ни один из них не имеет ничего общего с истиной. А ведь все так очевидно!

– Это мистер Смит, Ред, – говорит Эш. – Мистер, сука такая, Смит.

– Не может быть, – шепчу я. – Нет, Эш… это не он. Ты, наверное, ошиблась, потому что… ну не может этого быть…

– Прости, Ред, но по переписке из «Вотсапа» сразу стало понятно, с кем у нее был роман. В одном сообщении он говорит, что постарается пораньше улизнуть из школы, в другом описывает, как она выглядела в классе. Я все перепроверила. Забралась в аккаунты Смита, где стоит минимальная защита, и через них вышла на ГосподинаМесяца. А он, небось, считает, что спрятал все концы в воду. Я начала с самой обычной странички в «Фейсбуке», но она оказалась лишь внешним уровнем. Копнув глубже, я наткнулась на тайные сообщества – тоже в «Фейсбуке», – где мужики выкладывают фотки девушек, за которыми они шпионят, и делятся эротическими фантазиями. Дальше шли форумы, чаты. Постепенно я добралась до нижнего, самого глубокого уровня темного интернета, где и нашла ник «ГосподинМесяц». В общем, не сомневайся, это он.

Я не могу выдавить из себя ни слова. Дыхание перехватывает, как будто мне врезали в солнечное сплетение. Только не он, пожалуйста, пусть это будет не он, потому что в противном случае получается, что его забота о нас, каждое его доброе слово, каждый поступок, группа, концерт, все, что так много для меня значило, все это – ложь.

Эш продолжает, вываливая на меня новые ужасные подробности. Ее голос дрожит от страха и ярости. Зря она сообщила мне эту новость по телефону. Если бы я сейчас была рядом с ней, я бы крепко-крепко ее обняла, и, надеюсь, она ответила бы мне тем же.

– Теперь я знаю, как Най оказалась в реке. Он бахвалился на этом мерзком сайте. Когда она попыталась от него сбежать, он жестоко ее избил и, решив, что она умерла, бросил тело в реку. Все два месяца, что мы ее искали, он держал ее взаперти в съемной квартире в полумиле от дома. Все это время она была его пленницей.

– Господи… – говорю я… а может, не говорю, а только думаю. Мысли путаются, в голову врываются картины того, что Най пришлось пережить. Нет, я не могу даже думать об этом! – Господи, Эш! Господи боже! Ты уверена?

– Уверена. Теперь у меня есть доказательства, и я передам их в полицию, как ты и хотела. Но сначала мы его сокрушим. Я такой план придумала! Думаю, ты оценишь. Мы сделаем вот что…

Я немного оправляюсь от шока, и шестеренки снова начинают ворочаться у меня в голове.

– Эш, подожди! – перебиваю я в панике. – Он говорил, что зайдет сегодня вечером к Най. И он знает, что ее завтра разбудят.

– Откуда?

– Я ему рассказала.

– Твою мать! Так, я пошла!

– Встретимся в больнице, – кидаю я. Кроссовки, проездной. Выбегаю на улицу, сон как рукой сняло, мчусь к метро.

Мэтт, Наоми

МЭТТ

Еще немного, и мы будем вместе. По-настоящему. Взволнована?

НАОМИ

Конечно… жаль только… Так ли уж необходимо мне убегать из дома? Не хочу, чтобы мама с папой и Эш за меня переживали. Они уже столько натерпелись по моей вине. Разве нельзя все оставить как есть?

МЭТТ

Наоми, если ты меня разлюбила, так и скажи, ладно? Если не отвечаешь взаимностью, не буди во мне ложных надежд

НАОМИ

Да нет же, я люблю тебя больше всех на свете, но… Тебе вот не придется убегать из дома, бросать работу. Может, вместе куда-нибудь рванем? Сядем на паром до Франции?

МЭТТ

Тогда меня поймают и наверняка посадят в тюрьму. Через несколько лет нам не нужно будет скрывать нашу любовь, но сейчас ее никто не поймет. Люди не смогут разглядеть нас настоящих, не увидят то, что видим мы.

НАОМИ

Наверное, ты прав…

МЭТТ

Послушай, я нашел для тебя квартиру, я буду платить за тебя арендную плату. Все это я делаю потому, что не могу без тебя жить и хочу, чтобы ты была только моей. Если наши желания не совпадают, давай прямо сейчас все отменим. И при следующей встрече я постараюсь сделать вид, что не потерял самое ценное, что у меня было в жизни.

НАОМИ

Нет, пожалуйста, не надо! Мэтт, я люблю тебя.

МЭТТ

Я тоже тебя люблю. Жди меня в назначенном месте и не забудь выбросить мобильный телефон

37

Мы не знаем, сколько он уже сидит у ее кровати, пожирая ее глазами. И почему медсестры его пустили, ведь в списке посетителей его фамилии нет. Но мистер Смит – он у нас такой. Вежливый, обаятельный, добрый, а вдобавок еще и симпатичный. От одного его взгляда появляется устойчивое ощущение, что ты ему небезразлична и его реально волнуют твои проблемы. На таких людей можно равняться, таким людям можно доверять. Они худшие из чудовищ.

А ведь я ему действительно доверяла. Больше, чем собственному отцу. До сегодняшнего вечера мне еще никогда не хотелось причинить другому человеку боль, но его я готова разорвать на мелкие кусочки.

– Зайдем в палату и все ему выскажем, – рычу я.

– Нет! – Эш берет меня за руку и сжимает мою ладонь. – Веди себя спокойно.

– На хрена? – восклицаю я. – Да его убить мало! Он столько зла причинил моим близким, да и мне самой… Я растрепала ему столько личного, Эш. Я думала, ему не все равно. Мне нужно, чтобы он страдал!

Эш кладет руки мне на плечи. Встретившись с ней взглядом, я малость успокаиваюсь, и ко мне начинает возвращаться здравый смысл.

– Потерпи еще чуть-чуть. Я почти закончила собирать доказательства. Вдобавок ко всему, если ты не заметила, он находится в шаге от аппаратуры, поддерживающей в моей сестре жизнь.

Некоторое время мы стоим неподвижно, тяжело дыша, не сводя друг с друга глаз. Постепенно мое сердцебиение приходит в норму, дрожь в коленях прекращается, и наконец я чувствую, что мы готовы к встрече с мистером Смитом.

– И снова здравствуйте, – говорю я, когда мы заходим в палату.

– Что-то вы поздно, девочки, – отвечает он, убирая свою лапищу от руки Наоми. Кто-нибудь, принесите тазик!

– Да, часы посещения уже прошли, – говорит Эш. – Как это вас еще отсюда не вытурили?

– Дежурная медсестра проявила понимание.

Мы встаем по другую сторону от кровати Най. Интересно, что происходит за ее закрытыми веками? Дозу седативных уменьшили, вот все, что я знаю. Но вдруг она слышит его голос? Вдруг она чувствует его прикосновение и не может ни пошевелиться, ни закричать?

– Не переживай, Наоми, – говорю я, взяв ее за руку. – Это мы с Эш. Мы за тобой приглядим.

– А вы тут откуда взялись? – в дверях показывается уставшая медсестра. – Давайте, марш на выход! – Она качает головой. – Завтра важный день, Наоми нужны тишина и покой.

– Да, пойдемте, сэр, – говорю я с натянутой улыбкой. – У нас завтра тоже важный день. Концерт, все дела.

– Я остаюсь тут, – объявляет Эш. – Я ее сестра. Я знаю, что родственникам разрешается ночевать на полу на матрасе. К тому же… мы ведь не знаем, чем все закончится. Я никому не помешаю, честное слово! Просто не хочется оставлять ее одну.

Медсестра поджимает губы.

– Надо сперва позвонить твоим родителям.

– Они будут не против, – говорит Эш.

– Ну что ж, хорошо. – Она поворачивается к нам с мистером Смитом. – А вас я попрошу уйти.

– Подбросить тебя? – предлагает мистер Смит, когда мы выходим на улицу. Я заглядываю в его добрые глаза, мечтая вырвать их из глазниц.

– Лучше прогуляюсь.

– Уверена? – Он улыбается своей мягкой и нежной улыбкой, которой я так долго доверяла. – Со мной ты будешь в безопасности.

– Спасибо, сэр, – говорю, – но я только с виду слабая. Не завидую тому, кто со мной свяжется.

Он смеется и залезает в машину, не подозревая, что я вовсе не шучу.

38

Я поджидаю Лео у выхода из метро. От тети Хлои до «Воксхолла» добираться прилично, нужно сделать несколько пересадок. Туда-сюда снуют люди. Они обтекают меня, как река обтекает торчащую из воды глыбу.

К сегодняшнему дню я готовилась неделями, изо всех сил цепляясь за эти разумные цели: выступить, собрать средства, сделать все, что в моих силах. Идею подал именно он. Мы поможем найти Наоми, мы делаем важное дело, твердил он, а сам все это время держал ее в рабстве.

Чтобы такое прокрутить, нужна сверхчеловеческая жестокость.

Сегодняшний день важен и по другой причине. Почему, по-вашему, мы назначили концерт на понедельник, а не на пятницу или там, скажем, выходной?

Потому что сегодня у Наоми день рождения.

У нас сложилась традиция на днюху каждого из нашей четверки собирать из сделанных за год фотографий коллаж, только мы всегда говорим не «коллаж», а «Монтаж». Выбираем фотки, компонуем их, лепим туда эмоджи и стикеры – в общем, дурачимся по полной.

Сегодня утром я проснулась еще затемно. Включила телефон, и на экране всплыло уведомление: «День рождения Наоми Демир».

Над постелью зловещей тенью нависла тревога, прогоняя остатки сна. (Кто знает, может, после сегодняшнего я вообще перестану спать.)

Тогда я включила ноутбук и начала делать для Наоми «Монтаж». Заодно просмотрела все фотки, скопившиеся за последний год, многие из которых не открывала месяцами. Вот фотосессия Наоми в парке, наш с ней первый опыт косплея, вот дурашливые снимки из школы, а тут мы в кино, а вот кадры из десятка других мест, где мы зависали, даже не задумываясь о том, как нам повезло. С прошлого сентября до самого ее исчезновения набралось по меньшей мере по одной фотке с ней за каждый день.

Я сделала для Наоми «Монтаж» и опубликовала его в сети, как если бы Най была жива и здорова. И вот, отираясь у метро в ожидании Лео, я захожу в «Инстаграм» и вижу, что Роуз убрала меня из черного списка во всех мессенджерах и соцсетях, а под «Монтажом» поставила лайк. Это круто, ведь сегодня мы нужны друг другу как никогда. Вот бы я еще ничего не знала о грозящей ей опасности… Должно быть, она сейчас чувствует себя такой счастливой, такой особенной, такой любимой, и не подозревая о том, что счастье скоро вырвут у нее из рук.

– Здоро́во, – говорит Лео, когда поток людей выносит его мне навстречу.

– Привет.

Мы направляемся к школе, причем почти сразу начинаем идти в ногу.

– Классный «Монтаж» ты для Най сварганила, – говорит он.

– Спасибо. Я тут вспоминала наш последний день с ней и думала: неужели мы никак не могли ей помешать…

– Мы не могли ей помешать, Ред, – говорит Лео. – Я миллион раз прокручивал в голове события того дня. Если бы она хотела, чтоб мы знали о побеге, мы бы о нем знали. Надо уже с этим смириться. Но знаешь что? Сегодня мы с Эш пригвоздим этого подонка к стенке за яйца.

– Хрен его знает, чем окончится все это безумие, – говорю я, когда мы подходим к школьным воротам. – Так что давайте сегодня…

– Давайте что? – интересуется Роуз, захлопывая дверцу папиной машины.

При виде Роуз сердце радостно подпрыгивает, и тут же меня начинает мутить от беспокойства. Как мне хочется открыть ей на Смита глаза! Но мы с Лео обещали Эш следовать плану, и скоро поплатимся за свое молчание.

– Давайте отпразднуем ее днюху, – говорит Лео. Он тоже избегает встречаться с Роуз взглядом. – Она заслуживает настоящий праздник вне зависимости от того, что случится, когда ее выведут из комы.

Роуз прикасается кончиками пальцев к его щеке. В ее глазах блестят слезы.

– Да, – говорит она, а затем поворачивается ко мне и берет меня под руку. – Мне очень понравился твой «Монтаж», Ред.

У школы я замечаю Эш. Жестом подзываю ее к нам, но она мотает головой, не задерживая на нашей троице взгляд, и проходит мимо.

– Эш, как ты? – окликает ее Роуз, но Эш не сбавляет ходу.

– Ей сегодня, должно быть, особенно тяжко, – говорю я, провожая Аширу глазами, пока она не скрывается в дверях школы. Спустя пару секунд у меня в кармане вибрирует телефон. Пока мы неспешно плетемся в класс отмечаться, я достаю мобильник и прочитываю сообщение, которое прислала Эш.

Мне нужно увидеться с тобой и Лео. Встретимся у актового зала на третьем уроке. Отпроситесь у учителей. Не приводите с собой Роуз.

Отпроситься с физры – плевое дело, всего-то и нужно, что упомянуть про «женские дела», и мистер Граймс тут же замашет рукой в сторону выхода, чтоб поскорее выкинуть всякие страшные мысли из головы. Я говорю ему, что загляну к школьной медсестре за парацетамолом, но вместо этого направляюсь к актовому залу. Его, как я поняла, до самого вечера заперли на ключ, чтоб туда не совались всякие любопытные, ну и, конечно, чтоб никто не украл и не испортил прокатное оборудование. Понятия не имею, как Эш планирует туда проникнуть и как собирается взламывать микшерный пульт и ноутбуки, на которых будет проигрываться видео. Заметив, что мы с Лео приближаемся с противоположных сторон, она кивает в сторону приемной. Мы прокрадываемся туда вслед за ней. Школьная секретарша разговаривает по телефону, отвернувшись к окну. Воспользовавшись моментом, Эш пулей подлетает к дверям, за которыми скрывается лестница, ведущая на балкон актового зала, достает из кармана ключ, отпирает их и проскальзывает внутрь. Затем она приоткрывает дверь изнутри, выглядывает в щелочку и сигналит, чтоб мы следовали за ней. Нам с Лео остается только ждать удобного случая. Миссис Минчен вешает трубку и поворачивается к монитору своего компьютера. Секунды идут – до следующего урока не так уж много времени, а от него нас никто не освобождал.

Тут миссис Минчен встает из-за стола и направляется в женский туалет. Мы бегом пересекаем приемную, заскакиваем в зал и взбираемся по лестнице на балкон. Эш уже сидит там с фонариком во рту и колдует над ноутбуком, подключенным к микшерному пульту. Вспоминая, с какой гордостью Эмили показывала мне плоды своих трудов, я чувствую себя немного предателем. Вчера, когда я посылала Ашире фотки этого самого пульта и прочего оборудования, меня тоже терзали угрызения совести. Мне нравится Эмили. Она улыбчивая и не заморачивается насчет того, что о ней подумают. Жалко, что вся ее работа пойдет насмарку. Она и не догадается, что кто-то трогал ее технику, пока не начнется концерт. Надеюсь, она поймет.

Эш оглядывается на нас и вынимает фонарик изо рта.

– А для чего тебе мы? – шепчу я. В просторном актовом зале ни души, но разговаривать обычным голосом все равно как-то стремно.

– Вчера ночью я с ним закончила, – говорит Эш. – И теперь знаю всю его подноготную, каждый гадкий секретик. Вскрылось много всего печального.

– Например? – Я сажусь на один из пластиковых стульев, которые стоят тут со вчерашней репетиции.

– Одной из первых его жертв была Карли Шилдс, – говорит она. – Он хранит кучу фоток и видео с ней, переписку по электронке. Другой его пленницей была Дэнни, Даниэлла Хэвен.

– Боже… – Я закрываю рот ладонями. Лео сжимает руки в кулаки.

– Послушайте, – говорит Эш. – Я понимаю, что вы сейчас чувствуете, уж поверьте, но он почти у нас в руках. Мы его поймаем: ради Наоми, ради Карли, Роуз и всех остальных. Главное, ведите себя естественно.

Я бросаю взгляд на Лео, на его стиснутые зубы.

– Трудно будет себя сдерживать. Так и хочется съездить ему по морде…

– Последний раз спрашиваю, – говорит Эш со спокойной сосредоточенностью, – вы готовы идти до конца?

Мы с Лео переглядываемся.

– Конечно, – говорит он.

– Готовы.

Воцаряется молчание. Пути назад уже нет.

39

Мне казалось, я сумею держать себя в руках в присутствии мистера Смита, но, стоит мне зайти в класс и увидеть, как они с Роуз шепчутся в сторонке, весь мой самоконтроль рушится, и единственное, чего я хочу, это вклиниться между ними.

– Добрый день, – говорю я резким стальным голосом. Как бы я ни пыталась переплавить его во что-то помягче, не такое враждебное, ничего у меня не выходит. – Сэр, не могли бы вы отпустить нас с урока? После музыки начнется большая перемена, мы как раз успеем сделать еще один прогон.

– Я думал, вы сегодня решили не репетировать, чтобы вечером чувствовать себя отдохнувшими, – хмурит лоб мистер Смит. – Кому понравится вялая рок-группа? К тому же у вас в этом году экзамены. Я не смогу нормально вас подготовить, если вы не будете посещать занятия.

– И правда, Ред, куда нам еще репетировать? – Роуз тоже сдвигает брови. Не хочется испытывать на прочность нашу возобновленную дружбу, я и без того знаю, что она очень хрупкая, но если этот паскудник до нее хоть пальцем дотронется…

– Если честно, Роуз, у меня начинают сдавать нервы. Концерт, день рождения Най, да еще ее выводят из комы – и все это в один день. Мне нужно успокоиться, немного проветриться. Сходишь со мной? Ну пожалуйста!

Роуз бросает взволнованный взгляд на мистера Смита.

– Можно? – спрашивает она. И передо мной уже не ученица, отпрашивающаяся у учителя, нет, тут все куда интимнее. Кто не в теме, нипочем не заметит едва уловимых изменений в его мимике, позе, но от меня они не ускользают. Появляется в его манере держаться что-то собственническое, и тут до меня доходит, в чем дело: я для него не какая-то там неудачница. Я – соперница.

– Ну конечно, – говорит он без улыбки. – Сегодня тяжелый день для вас обеих. Идите поболтайте по душам, а через десять минут обратно, ладно?

Дойдя до ближайшего выхода, я вываливаюсь на улицу и с наслаждением вдыхаю холодный воздух.

– Ред, пойми меня правильно: я рада, что наши с тобой отношения налаживаются, и да, мы хотели сегодня поговорить про Най, но давай не будем перегибать палку.

– Я просто… я просто хочу, чтоб ты была в безопасности, – выпаливаю я, не в силах вовремя остановиться, и, ясное дело, эти слова ни о чем ей не говорят. Она сдвигает брови домиком и смущенно отступает на шаг назад.

– Перестань, Ред. Слушай, ты расстроена, мы все сегодня расстроены, нам всем приходится нелегко. Но пойми ты: мне ничего не угрожает. Больше того, я очень счастлива и даже не помню, когда мне в последний раз было так хорошо. Я встретила человека, который понимает меня, который видит меня такой, какая я есть на самом деле, который очень мной дорожит. Я все понимаю, у тебя ко мне чувства, и, поверь, в глубине души я очень тронута, но ты же знаешь, у нас с тобой не может быть романтических отношений. Если ты не можешь с этим смириться и просто за меня порадоваться, тогда… тогда нам, наверное, лучше не общаться.

Каждое слово медленно меня убивает, отгрызает от моего сердца огромные куски и выплевывает их на пол. И дело тут не в том, что Роуз меня отвергла, – к этому я была готова. Такое я вполне способна пережить. А вот надежда в ее глазах, улыбка на ее губах, то, как она вся светится от любви, в которую верит, которую дарит, в которой видит заботу и защиту, – это уже невыносимо. Но надо молчать, остались считаные часы. Одно лишнее слово раньше времени – и он победит.

– Знаю, знаю, просто мне не хватает нашей прежней близости. А насчет того, что произошло в классе… ты не обращай внимания на мои слова, я просто психанула. Глупо вышло. Мы с тобой уже потеряли одну близкую подругу, давай больше не будем ссориться?

– Хорошо. – Помешкав, Роуз все-таки обнимает меня. – Ты выглядишь сломленной, – говорит она. – Не переживай, все образуется. Выступление пройдет на ура. И пусть временами жизнь напоминает западню, из которой уже никогда не выбраться, поверь мне, этот год пролетит так быстро – и глазом моргнуть не успеем. А что до экзаменов, так кому до них есть дело? В жизни столько куда более важных вещей! Путешествия, приключения… Можно вообще сбежать на другой конец света – в джунгли Амазонки!

– В джунгли Амазонки? – фыркаю я. – Да ты даже мокриц боишься.

– Они злые и коварные, – отвечает она очень серьезным тоном. Ну как тут не улыбнуться? – Ну что, пойдем на урок?

– Угу.

Многозначительный взгляд, которым обмениваются Роуз со Смитом, когда мы заходим в класс, не замечает никто, кроме меня.

40

Зрителей еще не начали пускать, а в актовом зале уже стоит гул голосов, сопровождаемый взрывами смеха. Это все ребята-осветители, Эмили и учителя, заглянувшие пожелать нам удачи. От нервов желудок мой завязался узлом, во рту пересохло, а с самого утра кусок в горло не лезет. Будь это обычное выступление, я бы, конечно, мандражировала, но и радовалась тоже, с нетерпением ожидая выхода на сцену. Но сегодня у нас не обычное выступление. Сегодня мне, возможно, предстоит сделать самую важную вещь в своей жизни.

Когда из всех присутствующих ты один знаешь, что через какие-то там минуты разразится настоящая катастрофа, которая изменит не одну жизнь, чувствуешь себя до крайности странно. Будем надеяться, что мы с Лео и Эш хорошо подготовились и катастрофа случится со Смитом, а не с нами.

– Готова? – Рядом со мной появляется Эмили.

– Вроде бы. А ты?

– Ага. Сказать по правде, вся работа уже сделана, – говорит она. – Мне нужно будет только нажать на «плей» и скрестить пальцы.

У нее милая улыбка, приятный голос. Мне нравится на нее смотреть.

– Ред, – говорит она. – Послушай, я тут подумала…

В этот момент у меня звонит телефон, и, увидев номер, я знаю, что просто обязана ответить.

– Извини, – перебиваю я, размахивая мобильником у нее перед лицом, как последняя козлина. – Очень важный звонок.

– Серьезно? Через четыре минуты мы начнем запускать в зал народ! – кричит Эмили мне в спину.

– Поняла, – отвечаю я, но все мое внимание уже сосредоточено на голосе на том конце провода. – Хорошо, – говорю я в трубку. – Погнали!

Мы стоим за закрытым занавесом – втроем, потому что Лекрадж, запаниковавший перед выходом на сцену, до сих пор не вылез из сортира, – и слушаем, как наполняется зал. Между половинками занавеса есть узкая щелочка, и мы по очереди в нее заглядываем. Я нахожу глазами Грейси и папу с мамой. Надеюсь, папа додумается вывести их из зала, когда поймет, что концерт идет не по программе. Эш пришла одна, потому что Джеки с Максом до сих пор сидят у постели Наоми и ждут, когда она вернется к жизни.

Эш садится в первом ряду, где я застолбила для нее место. Я пытаюсь определить, как обстоят дела в больнице, по выражению ее лица, но оно абсолютно непроницаемо.

– Пять сек! – говорю я.

– Ред, ты куда? – окликает меня Роуз.

Я слезаю со сцены и присаживаюсь на корточки у стула Эш.

– Ну как она? – спрашиваю. Эш поднимает на меня полные слез глаза и молча качает головой.

– Тебе обязательно здесь торчать? – Я накрываю ее руки своими. – Ты могла бы пойти к ним.

– Нет, – шепчет она. – Я не могу уйти. Я должна контролировать систему с телефона на случай, если кто-то попытается все вырубить. К тому же я обязана своими глазами увидеть его крах. Ради Най. Еще пару часов я протяну, а потом, когда все закончится, точно развалюсь на части.

– Зайка! – Папа заметил меня и жестом просит подойти. Я сжимаю руки Эш и, глянув на занавес, мчусь к своим.

– Мне надо бежать, – говорю я. – Слушай, пап, наша музыка вообще не предназначена для детей. Там много мата, да и темы довольно тяжелые: смерть, депрессия и всякая такая байда. Первая песня еще ничего, а вот потом вам с Грейси лучше уйти. Сразу после первой песни.

– Но тогда мы все пропустим…

– Да, жалко, конечно, но я не хочу травмировать Грейси. Мам, может, ты тогда останешься?

Бледная и изможденная, мама сидит на стуле, вцепившись в свою сумочку, но при этих словах ее глаза загораются и все лицо расплывается в улыбке.

– Хорошо, я останусь, – отвечает она.

– Я не хочу домой, – ноет Грейси.

– Ред! – кричит Лео из-за занавеса. – Поторопись!

– Когда все это закончится, мы с тобой создадим собственную группу, идет? – говорю я.

– И я буду там певицей? – не отступает Грейси.

– Конечно, если хочешь.

– Папочка, я буду певицей!

Я бегу на сцену, бросая последний взгляд на Аширу. Она один раз кивает головой.

Время.

Пришло.

Колонки разражаются звуком, который проносится по залу подобно ударной волне. Я закрываю глаза и вливаюсь в музыку. Каждая частичка, каждый атом моего тела пульсирует ей в такт. Из-под пальцев Лео летят искры, от мощного голоса Роуз по коже бегут мурашки, а Лекрадж ровными стежками сшивает наши партии в одно музыкальное полотно. Но не его гитару я слышу у себя в голове, не его представляю на сцене. Рядом со мной она: повернулась в мою сторону, одно плечо задрала, качает вверх-вниз головой, как всегда, выкладывается по полной. На три минуты она каким-то чудесным образом вернулась на сцену, чтобы доиграть песню, которую написала сама. Уверена, остальные тоже ощутили ее присутствие: это заметно по их улыбкам и движениям, по тому, как звучит с новой силой голос Роуз. Внезапно я понимаю: единственный способ не сорваться до конца этого адского вечера – выместить все свои чувства на ударных.

Звон тарелок – рокот бас-барабана – композиция завершается. Зал аплодирует стоя. Роуз оглядывается на меня с широченной улыбкой. К микрофону подходит мистер Смит, и она отодвигается в сторонку.

– Спасибо за столь особенное начало столь особенного вечера, – начинает он. – Я рад приветствовать вас на нашем сегодняшнем концерте, посвященном этой замечательной барышне.

Мы оборачиваемся на большой экран, на котором появляется фотография Наоми.

– Я с гордостью могу сказать, что Наоми выросла у меня на глазах, – продолжает Смит. – И у меня на глазах превратилась в необыкновенную молодую женщину. Думаю, мы все согласимся, что она переживала тяжелые времена и чувствовала, что ей не к кому обратиться за помощью. Поэтому мы решили показать ей, как сильно ее любим, а заодно поддержать других подростков, сталкивающихся с подобными проблемами. Мы хотим, чтобы эти ребята знали: они не одни.

Я жестом подзываю Лекраджа.

– Следующую песню не играем, понял? У нас запланирован сюрприз. Предупреди Роуз. – Лекрадж идет к Роуз и шепотом передает ей мои слова. Игнорируя ее вопросительный взгляд, я встаю со своего места за ударной установкой и подхожу к мистеру Смиту. Заметив, что я неотрывно на него смотрю, он запинается, но уже через секунду продолжает. Меня просто воротит от его лживых речей. Лео снимает гитару, встает по другую руку от Смита и тоже принимается сверлить его взглядом. Тот останавливается и говорит, полусмеясь:

– Эти двое, кажется, хотят мне что-то сказать.

– Вы угадали, – говорит Лео. – Сегодня мы хотели бы не только поддержать Наоми, но и попытаться понять, что же с ней случилось, чтоб уберечь от подобной участи других подростков вроде нее. Вроде нас самих. Мы знаем, что вы, сэр, проявляли к ней особый интерес, и поэтому решили сделать еще один ролик – специально для вас.

Я перевожу взгляд на Аширу, и она запускает видео со своего телефона.

Наоми. Смеется, резвится в лучах солнечного света. Земля усыпана снегом. Улыбается, смотрит в камеру, посылает воздушные поцелуи. Волосы распущены, глаза горят. Начинается какая-то возня, все мелькает. Земля – кусок неба – размытое лицо. Теперь снимает Най. Она поворачивается лицом к предыдущему оператору, и зал дружно ахает. Это мистер Смит.

– Скажи, что любишь меня, ну скажи! – смеется Наоми. – Ну давай, скажи! Я хочу еще раз это услышать.

– Я люблю тебя, – говорит мистер Смит, глядя прямо в камеру. – Отдай сюда!

Следующая сцена: незнакомая комната, яркий искусственный свет, Наоми сидит на кровати, сгорбившись, обхватив себя руками, пытаясь прикрыться. Она плачет. На этот раз первым говорит он.

– Скажи, что любишь меня, – произносит он лишенным эмоций голосом. – Ну давай, скажи, что любишь меня.

Из зала доносятся сдавленные вопли, крики. Мистер Смит поворачивается к большому экрану, в ступоре наблюдая, как публично потрошат его жизнь. Фотографии, десятки фотографий одна за другой заполняют экран. Лица и тела девушек скрыты с помощью «мозаики». Далее следуют скриншоты форумов и тайных интернет-сообществ, увеличенные изображения его комментариев:

«Посмотрите на эту, она уже созрела, пора срывать».

Открывается список контактов его электронки, а затем библиотека изображений, хранящихся у него на компе. В его объятиях то одни девушки, то другие. Испуганные, потерянные, знакомые. Но Роуз среди них нет: мы сошлись на том, что о Роуз никому знать не нужно.

Зал притих. Теперь все молча смотрят на сменяющие друг друга изображения. Одни закрывают рот руками, другие плачут, третьи беспомощно встают с места.

И тут мой взгляд падает на Роуз. Я вижу, как до нее доходит смысл происходящего; как она понимает, что представляет собой Смит и к чему вели все его обещания; как она осознает, что вместо того, чтобы обрести себя, чуть не лишилась всего на свете. Оторвав взгляд от экрана, она смотрит на Смита, и лицо ее искажает невыносимая боль. Затем она встряхивает головой, разворачивается и убегает. Я пускаюсь за ней следом, но дорогу мне преграждает Смит.

– Кто это делает? – спрашивает он, очнувшись от шока. Роуз принимается дергать за провода, затем – как раз когда на видео появляется переписка Смита и Наоми в «Вотсапе» – бросается к экрану и срывает его со стены.

– Что происходит? Зачем вы это делаете? – вопит он.

Теперь видео проецируется на заднике, и с балкона на него направляют софит. Эмили – сто пудов ее рук дело!

– Не знаю, кто сделал этот фильм, но в нем нет ни капли правды! Ни капли правды! – Весь багровый, голос срывается, он выглядит просто жалко. Но его жертвам приходилось в тысячу раз хуже.

Когда видео заканчивается, двери в конце зала распахиваются, и заходит она. Констебль Уиггинс. Та самая офицер полиции, которую мы видели в парке. Я киваю Ашире, она встает с места, подходит к представительнице закона и протягивает ей сверток. В дверях Эш оборачивается и улыбается мне.

А потом берет и уходит.

Видео длится еще пару секунд, после чего в зале воцаряется гробовая тишина.

– Мэтью Смит? – Констебль Уиггинс и двое других полицейских движутся по центральному проходу к сцене. – Мы хотели бы задать вам кое-какие вопросы в полицейском участке.

Мы со Смитом встречаемся взглядом, и на его лице отражаются именно те эмоции, которые я и хотела увидеть: страх, паника, растерянность. Понял, должно быть, что жизнь его разрушена. В следующий момент он резко разворачивается и бросается за кулисы.

Не успев принять никаких сознательных решений, мы с Лео срываемся с места и вприпрыжку сбегаем по старым деревянным ступенькам, ведущим в лабиринт школьных коридоров. Заметив, как Смит сворачивает в один из них, мы устремляемся за ним. К счастью, он уступает нам в скорости и выносливости, и к тому времени, как этот подонок добирается до пожарного выхода, нам почти удается его нагнать. Выскочив на улицу, Смит спотыкается, валится на землю, переворачивается и закрывает лицо руками, но нависший над ним Лео не собирается пускать в ход кулаки.

– Думаю, в тюрьме ты будешь популярен, – говорит Лео. – У меня там есть связи, и, уж будь уверен, я позабочусь, чтоб все знали, за что ты сидишь.

Тут из-за угла выбегают полицейские и мигом хватают этого урода.

– Вы ошиблись, – всхлипывает он, когда его поднимают на ноги и сажают в машину. – Произошла какая-то ошибка, я тут ни при чем! Я не знаю, как так вышло… Меня подставили, кто-то хочет мне отомстить! Эти дети явно ненавидят меня. Мне надо позвонить домой! Что происходит?

Ко мне подходит констебль Уиггинс.

– Как вы тут оказались? – спрашиваю я с какой-то безучастностью.

– Я и так собиралась пойти на концерт, потому что мой ребенок вас обожает, а потом нам поступил анонимный донос вкупе с крайне компрометирующей информацией. Теперь его компьютер и другие гаджеты будут изъяты и отправлены на экспертизу.

– Кто вас на него навел? – интересуюсь я.

На губах Уиггинс играет еле заметная улыбка.

– Понятия не имею, а если бы имела, то передала бы ей, что этот сукин сын заплатит за свои преступления. Уж я об этом позабочусь.

– Как думаешь, где она? – спрашивает Лео, когда мы провожаем глазами полицейскую машину.

– Не знаю. Она так огорчилась. Может быть…

– Пошли!

Мы бежим, сначала неторопливо, потом все быстрее, и вот уже мы летим к нашей подруге, желая во что бы то ни стало уберечь ее от неприятностей.

Лишь увидев ее на крыше детской горки, мы переходим на шаг.

Чему тут удивляться? Конечно же, она отправилась в парк, ведь мы постоянно тусуемся здесь и безопаснее места для нас не существует – даже темными вечерами, даже сегодня.

Переглянувшись, мы с Лео подходим к горке. Он забирается по лесенке наверх, а я сажусь на скат.

– Ты давно знала? – спрашивает она.

– Со вчерашнего дня, – говорю я.

– Мы оба вчера узнали, – добавляет Лео.

– А почему молчали? Господи, ну почему вы ничего мне не сказали? Я узнала правду на глазах у всего зала! Стояла на сцене, как круглая идиотка, и смотрела на все эти ужасы… Наоми…

– Просто… просто мы знали, что другой возможности поймать его уже не представится, а…

– Вы думали, я его предостерегу? – В свете уличных фонарей Роуз превратилась в черно-рыжую тень, из которой на меня глядят широко раскрытые глаза.

– Роуз, ты сама мне сказала, что влюблена, что на этот раз все по-особенному. Если б я все выложила сегодня перед музыкой, ты бы мне ни за что не поверила, ведь я уже один раз наделала глупостей из-за своих к тебе чувств. Ты бы побежала к нему и рассказала, какая я сумасшедшая, а он наплел бы тебе какой-нибудь фигни и улизнул домой, чтоб стереть все свои файлы. Я безумно хотела рассказать тебе правду, мы оба хотели, честно! Но у нас была… более важная задача, короче говоря. К тому же, прежде чем услышать все от нас, ты должна была сама понять, что он за человек такой. Тебе необходимо было увидеть все своими глазами.

Роуз не отвечает. Она обхватила колени руками и съежилась в клубочек на крыше горки. Лео прижимает ее к себе, и она долго рыдает в его объятиях, а я просто сижу себе под луной, смотрю на мигающие огни самолетов, расчерчивающих оранжевое небо, и слушаю шум транспорта. Постепенно всхлипывания Роуз утихают.

Я встаю.

– Пойду домой, – говорю. – Я уже с ног валюсь. Роуз, мне очень жаль, правда. Поверь, я знаю, как тебе больно, потому что и мне не лучше. Нам всем больно и грустно, мы все сломлены.

Когда я подхожу к воротам на выходе из парка, сзади раздаются торопливые шаги, а через секунду меня обнимает Роуз.

– Спасибо, – говорит она. – Спасибо тебе. Пусть мне больно, пусть я полная дура, но все могло обернуться куда хуже! Мне очень повезло, так что спасибо тебе, спасибо вам всем!

Я крепко сжимаю ее в объятиях, и у меня в голове словно рассеивается туман. Я все еще считаю ее самым замечательным и сильным человеком на свете, все еще люблю ее, потому что она моя лучшая-прелучшая подруга, но влюбленности уже нет. Мне кажется, ее никогда и не было.

Для того чтобы осознать эту свою нелепую ошибку, мне понадобилось влюбиться по-настоящему.

– Пока, дружище, – говорю.

– До завтра, старушка.

Звонит телефон, который я все это время сжимала в руке. К нам подходит Лео, и я включаю громкую связь.

– Эш? – Мы втроем стоим как вкопанные и ждем, пока она заговорит.

– Я насчет Най… – произносит она дрожащим от слез голосом. – Она очнулась. Заторможенная немного из-за лекарств, но врачи обещают полное выздоровление.

41

Дома меня ждет мама.

– Я всюду тебя искала! Места себе не находила… Что произошло? Расскажи мне все с самого начала.

Я сажусь за кухонный стол, мама делает мне тосты и чашку горячего шоколада, а потом подсаживается ко мне, и я начинаю говорить. Откуда берутся слова, сама не знаю, – наверное, откуда-то из глубины души, но, открыв рот, остановиться я уже не могу. Наружу выплескивается каждый момент, который мне пришлось пережить одной, все до единого. Я рассказываю маме про Наоми, про Роуз, про свою истинную сущность, про то, что ради нее, мамы, я хотела бы стать той девушкой в красивом платье и с длинными волосами, которая вечно мерещится мне в зеркале, – хотела бы, честно, но не могу, потому что между нами ну вообще ничего общего, как будто мы с разных планет. Я объясняю ей все это, а по щекам текут слезы. Потом я рассказываю маме про то, что случилось с Наоми, про то, как ей, наверное, было грустно и страшно и одиноко. И все это по вине мистера Смита. Он так запудрил ей мозги, что ей и в голову не пришло посоветоваться с друзьями или родными, а ведь тогда все кончилось бы совсем иначе. Мама крепко обхватывает меня руками, а потом и папа спускается к нам, садится по другую сторону от меня и тоже заключает меня в объятия.

В конце концов поток слов иссякает – во всяком случае, на время. Я выговорилась, и наступает молчание.

– Ты вела себя очень храбро, – говорит папа, накрывая своей большой ладонью мою руку.

– Тебе пришлось преодолевать все трудности в одиночку, – говорит мама. – Мы тебя подвели.

Я качаю головой из стороны в сторону – не хочу, чтоб они себя корили. У меня лишь одно пожелание: чтобы они поняли меня и принимали такой, какая я есть, со всем моим багажом и со всеми моими мечтами.

– Ты чудо, Ред, – говорит мама, прижимая меня к себе еще крепче. – Я и не подозревала, насколько ты у нас сильная и смелая. Я так тобой горжусь, доченька! Твоими взглядами, твоими интересами. Когда у меня родились дети, я и представить не могла, что когда-нибудь они станут для меня примером для подражания, но вот – стали же.

– Правда? – шепчу я, поднимая на нее глаза.

Она кивает.

– Пока я буду поправляться, о вас будет заботиться папа. Мы навели справки, узнали, куда обратиться за помощью. Реабилитация – это очень долгий и тяжелый процесс, но всякий раз, когда мне захочется сорваться, я буду думать о тебе. – Она смахивает спадающую мне на глаза прядь волос. – Моя удивительная, красивая, чудесная доченька.

– Я думала, ты ненавидишь меня за то, что я лесбиянка, – говорю я.

– Ничто не заставило бы меня возненавидеть тебя. Временами я ненавижу мир, в котором мы живем, и нередко – себя саму, но вас с Грейси – никогда. Клянусь, я больше тебя не подведу!

– И я, – говорит папа.

Я перевожу взгляд с маминого лица на папино и впервые за невероятно долгое время вроде как чувствую себя нормальным подростком.

Потому что для меня быть безумной рыжеволосой девицей, которая играет на ударных и мечтает повстречать девушку своей мечты, и есть норма.

Норма, видите ли, она для всех разная.

42

Сейчас раннее утро, прямо очень раннее, но в школу сегодня идти не нужно, потому что ее обшаривает полиция и туда никого не пускают. Нас троих все это не колышет. Мы идем в больницу, чтоб как можно скорее увидеться с Най.

Она полулежит в постели, в палате включен телик, который никто не смотрит, а подле нее сидит Джеки. Мать и дочь молча смотрят друг на друга, не замечая ничего вокруг, комнату заливают розовато-золотистые рассветные лучи, и ничего счастливее и прекраснее мне не доводилось видеть за всю жизнь.

Бинты исчезли, обнажив длинную цепочку швов, которая тянется по диагонали через все ее лицо.

Макс размашистыми жестами препровождает нас внутрь, и мы медленно заходим в палату.

– Как дела, лузерша? – спрашивает Роуз.

– Горло малость побаливает, – говорит Наоми. – От пинты бы не отказалась.

Джеки издает что-то среднее между всхлипом и смешком. Я подхожу к постели Наоми вместе с остальными и, не имея ни малейшего понятия, что сказать, стою и улыбаюсь, как полная идиотка.

– Мы выйдем на минутку, чтобы вы пообщались, – говорит Джеки, обмениваясь взглядом с Максом, который кивает. – Но только на минутку! Ей нужен отдых, впереди долгое восстановление.

– Хорошо, – отвечаю я, садясь на место Джеки. – Я жуть как рада, что ты не умерла, Най.

– И я… – Наоми обводит нас взглядом. – Доктора не хотели, чтобы мама рассказывала мне, чем вы тут занимались, чтобы, типа, я не растревожилась, но она их не послушала. Думаю, она понимает, как много для меня все это значит…

Невозможно представить, что происходит у нее в голове, но в глазах у нее стоят слезы, а в голосе звучит боль.

– Я не могу говорить о том, что со мной случилось. Даже думать об этом не хочу. Никогда. Следующие пара месяцев будут не фонтан, но мама с папой меня поддержат, да и вы трое, если мы все еще друзья.

– Естественно, – говорю я.

– А как же! – добавляет Роуз.

– Иначе и быть не может, – улыбается Лео.

– Вот и хорошо. – Наоми опускается на подушки. – А теперь не могли бы вы отсюда свалить? Меня уже от вас тошнит.

– Увидимся позже. – Я аккуратно целую ее в макушку.

– Мы тебе фильмы на дивиди принесем, – говорит Роуз.

– И шоколадок, – говорит Лео. Когда мы подходим к двери, она окликает нас:

– Ребята?

Мы дружно оборачиваемся.

– Обожаю вас, – говорит Най.

Эш спит в коридоре, растянувшись на трех креслах. Заметив ее, я останавливаюсь.

– Может, сходим куда-нибудь позавтракаем? – предлагает Роуз. – Что-то мне сейчас неохота быть одной. Я угощаю! Сегодня на выходе стянула у Аманды из сумочки кредитную карту.

– Давайте. Я вас догоню, ладно? – говорю я.

Роуз и Лео переглядываются, как будто знают какую-то неведомую мне тайну. Так вот, они не правы. Я знаю все, что мне нужно знать.

– Эй, Эш… – Я легонько трогаю ее за плечо, и, к моему немалому удивлению, она моментально открывает глаза. – Ой, а я думала, ты спишь.

– Я просто лежала с закрытыми глазами. Я такая взвинченная, что никак не усну.

Она выпрямляется, а я плюхаюсь в кресло напротив.

– Трудно будет вернуться к нормальной жизни, – говорит она. – Практически невозможно, ведь мы столько всего пережили.

– Да, кстати, насчет этого, – говорю я. – Слушай, я хотела кое в чем тебе признаться. Возможно, мои слова тебя шокируют, но это ничего, я уже типа как привыкла к такой реакции. И наша дружба не изменится, обещаю, я просто буду подавлять свои чувства и делать вид, что их не существует, но штука в том, что…

– Ред, – перебивает Эш, вставая со своего места и подсаживаясь ко мне.

– Да? – говорю я, мысленно готовясь к худшему.

– Знаешь, что тебе нужно сделать? – спрашивает Эш с едва заметной улыбкой.

– Что? – шепчу я.

– Заткнуться на фиг и поцеловать меня.

Шесть месяцев спустя…

Утро. Холод стоит лютый, покрытый ледяной коркой мост искрится в лучах зимнего солнца. Наше дыхание клубами пара поднимается в воздух, а пальцы так замерзли, что приходится греть их под мышками.

Вчетвером мы смотрим, как Ашира берет Наоми за руку и медленно ведет к мосту.

Най уже полгода проходит реабилитацию, но такие тяжелые травмы, как у нее, – что физические, что душевные, – за столь короткий срок не вылечишь. Ее лицо по диагонали перечеркивает длинный шрам, который, по словам пластических хирургов, можно будет сделать практически незаметным, но Най говорит, что пока не готова от него избавиться, говорит, он стал ее частью. Как и татуировка в форме полукруга у нее на запястье, которая сыграет ключевую роль в предстоящем судебном процессе против Смита. В полиции ей пообещали, что после того, как наколку задокументируют, она будет вольна удалить ее или чем-нибудь перекрыть, но Най отказалась. Она сохранит тату до тех пор, пока Смита и всех его сообщников не упекут за решетку.

Сегодня мы пришли к тому самому мосту, у которого ее вытащили из воды, чтобы сказать судьбе «спасибо» за то, что она предоставила нам еще один шанс, за проблеск удачи в кромешной тьме, благодаря которому Най выжила и вернулась к нам. За то, что мы не теряли надежды.

Я с улыбкой наблюдаю, как сестры подходят к парапету с охапкой оранжевых гербер и одну за другой бросают их в темные, бурлящие воды Темзы. Следом за ними к бортику моста приближается Лео с букетиком белых маргариток. Он ведет за руку Роуз.

Роуз и Лео ощипывают цветы и подкидывают лепестки в воздух. Ветер подхватывает их и уносит навстречу зимнему солнцу, но полет длится совсем недолго, и вскоре они дождиком из конфетти осыпаются в воду. Роуз обхватывает Лео за талию, а он целует ее в макушку.

Роуз так ни разу и не упомянула о том признании, которое он сделал незадолго до разоблачения Смита. Они не возвращались к этой теме, но в их отношениях наметилась перемена. И перемена эта вселяет уверенность, что, когда придет время, они будут вместе.

Перед тем как бросить в воду свою красную розу, Лекрадж смотрит на Наоми долгим влюбленным взглядом. Было страшно неловко, когда Най пришла на свою первую репетицию и увидела в зале Лекраджа (он, как обычно, притащился раньше всех). Я уж было подумала, что нам придется дать ему от ворот поворот, но, прежде чем кто-либо успел сказать хоть слово, он сорвал покрывало со стоящего в углу электропианино и объявил:

– Я говорил, что играю на клавишных?

Моя очередь.

Я делаю шаг вперед и отправляю три длинноногих ириса в реку.

– За прошлое,

За настоящее,

За будущее.

Поймав взгляд Наоми, я улыбаюсь ей. Она сжимает меня в объятиях и долго-долго не отпускает.

Затем я подхожу к Эш, беру ее за руку и притягиваю к себе. Мы целуемся в лучах холодного солнца, и тепло, идущее от наших тел, создает вокруг нас островок лета.

– Ну, – говорит Лео, обнимая Роуз за плечи. Мы обводим взглядом раскинувшийся перед нами город. – Что будем делать дальше?

С улыбкой глядя на друзей, я отвечаю:

– Все, что захотим.

Благодарности

Над «Зеркалом, зеркалом» трудилось много людей. Отдельная, глубочайшая благодарность великолепной Роуэн Коулман, превратившей написание этой книги в незабываемое приключение. Спасибо Анне Валентайн, Сэм Идс, Марли Прайс, Линдси Сазерлэнд, Элейн Иган, Лорен Вуси, Лулу Кларк, Люси Стерикер и Клэр Кип из «Орион», а также Лизе Шарки, Джонатану Бурнаму, Мэри Голь, Эйлизе Швимер, Анне Монтегю, Дугу Джонсу и Аманде Пельтье из «Харпер Коллинз». Также я очень благодарна своей команде из «Уильям Моррис Индевор»: Шэрон Джексон, Джо Иззи, Матильде Форбс Уотсон, Мэлу Бергеру и Лоре Боннер. Наконец, я благодарю свою хорошую подругу Сторм Этхилл, создавшую потрясающую обложку для книги.

Примечания

1

«Ты не давала мне спать всю ночь напролет». (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Программа развития молодежи по пяти направлениям: спорт, волонтерство, освоение практических и социальных навыков, походная деятельность, проживание за рубежом. Участники программы ставят себе цели в каждом направлении и на протяжении установленного срока трудятся над их достижением. Основана в Великобритании в 1956 году принцем Филиппом, герцогом Эдинбургским.

3

«Никаких извинений».

4

«Спар» – название сети супермаркетов.

5

Привидение-плакальщик из ирландских народных сказаний.

6

Британская информационно-развлекательная телепередача.

7

Ничего (исп.).

8

Иллюминаты (нем. Illuminatenorden, от лат. illuminati), или «просвещённые» – в разное время название различных объединений мистического характера.

9

Колесо обозрения, расположенное в одном из центральных районов Лондона на южном берегу Темзы.

10

«Клуб “Завтрак”» (англ. The Breakfast Club) – американская подростковая комедия-драма 1985 года режиссера Джона Хьюза.

11

Бывший сотрудник спецслужб США, который обнародовал секретные сведения.

12

«Психосоциальный»; «Прошу, не уходи»; «Лети на белом лебеде»; «Девочки любят девочек»; «Из-за тебя мне хочется умереть»; «Смерть холостяка»; «Повеяло юностью»; «Безбожники».

13

Дворцово-парковый ансамбль в Лондоне. На его территории расположен знаменитый лабиринт из живой изгороди.

14

Драже Maltesers – хрустящие шарики, покрытые молочным шоколадом.

Content

Кара Делевинь
Зеркало, зеркало

Текст песни группы «Зеркало, зеркало»

В чем заключается Жизнь Слова и музыка: Наоми и Ред

Темная Луна Взаперти

Примечания