Рута Шейл

Вещные истины

Хотя Он убивает меня,

все равно я буду доверять Ему

– Иов 13:15а

Преподнося сюрприз

суммой своих углов,

вещь выпадает из

миропорядка слов

– Иосиф Бродский

Предвещность

Тучи сгущались. По небу волнами разбегались раскаты грома – а может, то были отзвуки далеких взрывов? Маленький город затаился в ожидании. День давно вступил в права, но улочки оставались пусты. Торговцы не открывали ставен своих лавок. Хозяйки не спешили на рынок, чтобы отхватить крынку первого утреннего молока, головку овечьего сыра или связку свиных колбасок к завтраку, а если кто и решился бы покинуть дом, то обнаружил бы на рыночной площади перед церковью непривычное запустение. Только ветер гонял по булыжной мостовой рваную газету. Она кружила и кружила до тех пор, пока промчавшийся на полной скорости автомобиль не отшвырнул ее прочь.

Миновав площадь, похожая на черного жука машина свернула на дорогу, круто уходящую вверх, и запетляла между цветущих оград. Вспышка молнии выхватила из утренней мглы очертания неприступных стен и башен. Замок возвышался над городом подобно суровому каменному стражу, тускло мерцали в туманной дымке газовые фонари ведущего к нему моста. Подъехав к воротам, автомобиль остановился и коротко хрипло просигналил. Нетерпеливому водителю пришлось несколько раз нажать на клаксон, прежде чем за решеткой появился угрюмый седовласый привратник. Ворота распахнулись, впуская раннего гостя. Машина тронулась с места. Бросив внутрь нечаянный взгляд, слуга отшатнулся и едва не упал. Почтительное выражение его лица сменилось гримасой испуга.

Жестами указав водителю, где следует остановиться, он принялся по-старчески суетливо запирать ворота. Из-за руля выбрался бледный мужчина в залитом кровью серо-зеленом кителе. Впрочем, для раненого он двигался чересчур проворно – обогнув машину, велел привратнику подойти, утер обшлагом вспотевший лоб и распахнул дверцу.

Вовремя подставленные руки подхватили безжизненное тело еще одного офицера. Слишком юного и для знаков различия гауптштурмфюрера[1] СС, и для пули, которая насквозь пробила ему грудь.

Дождь решил, что отсрочка закончена. После первых упреждающих капель внутренний дворик замка наполнился шумом и плеском. Вода выхлестнулась из стоков труб и пенистыми водоворотами заструилась по каменным желобам.

– Scheiße![2] – выплюнул водитель и, приставив ладонь козырьком ко лбу, окинул взглядом темные бойницы донжона. – Секереш! Где Секереш? – Получив кивок на самую дальнюю башню, он скомандовал: – Поднимай! – И устремился туда, предоставив слуге в одиночку втаскивать мертвеца в неприметную боковую дверь.

Винтовая лестница с крутыми ступенями казалась бесконечной. Внутри царили холод склепа и такая же могильная тьма.

Где-то неподалеку бухнуло и зарокотало, словно башня страдала несварением желудка, – это пришел в движение самодельный подъемный механизм. Деревянная платформа поползла вверх по шахте, бывшей некогда каминной трубой – владелец замка принес уют очага в жертву своим адским экспериментам.

Добравшись наконец до полукруглой двери, незваный визитер потянул на себя железное кольцо. Дверь не поддалась, и он стукнул в нее кулаком.

– Секереш!

Никто не отозвался. Выхватив пистолет, мужчина выстрелил в воздух.

– Ласло! Открывайте, черт бы вас побрал, я знаю, что вы там!

Спустя томительно долгую паузу брякнул засов. Дверь отворилась, явив взгляду черноволосого, в черном же сюртуке мадьяра. Демоническое лицо его обрамляла мефистофелевская бородка, которую он то и дело нервно пощипывал.

– Герр Вайс! – провозгласил Секереш без тени радости. – Отто! Что вытащило вас из постели в такую рань? Я не ждал гостей.

Оттеснив его плечом, Отто Вайс прошел в тускло освещенную комнату, шагнул к столу и плеснул себе вина из початой бутылки. Выпил жадными глотками и тяжело опустил стакан.

– Гости, – сказал он, – будут здесь с минуты на минуту, но я рад, что вы не поддались панике и не сбежали раньше, чем я смог вас застать. «Унтерштанда» больше нет.

Новость явно ударила по самообладанию Секереша. Он покачнулся и упал на стул. – Это, разумеется, чудовищно, вот только… Бежать? – пробормотал он слабым голосом. – С чего вы взяли, что я сбегу?

Повторно наполнив стакан, Вайс вложил его в руку графа и силой заставил сделать глоток.

– С того, дорогой граф… – вино пролилось между дрожащих губ Секереша и оставило несколько пятен на его белоснежной сорочке, – что ваша слава идет впереди вас. Поговаривают, например, что одна из обиженных вами фрау вырезала сердце из вашей груди, но взамен вы получили каменное – угадайте, от кого? От самого сатаны! – Вайс бархатисто рассмеялся, давая понять, что мало ценит подобную болтовню, но не отказывает себе в удовольствии считать ее забавной. – Находятся и те, кто думает, будто вы и вовсе тот самый ludvérc, дьявольский любовник, по ночам проникающий в спальни в образе блуждающего огня. Даже искры, мол, от вас разлетаются! – Теперь он хохотал в голос. Секереша хватило лишь на кривую усмешку. Увидев, что граф не разделяет веселья, Вайс быстро посерьезнел. – Вы, конечно, можете надеяться, что русские посмеются над этими байками точно так же, как над слухами о ваших разудалых пирушках в компании коменданта «Унтерштанда», но что-то мне подсказывает, что, отсмеявшись, они вздернут вас без суда и следствия прямо на вашем щегольском шейном платке… Кстати, это шелк?

Окончательно побледневший граф ответил рассеянным кивком.

– Шелк, так я и думал. Отличная вещь…

Вайс покрутил ручку «Электролы» и опустил на пластинку иглу. В шелест дождевых струй за окном вплелись страдающие звуки скрипки.

Ходили слухи, что наиболее впечатлительных слушателей мелодия «Szomorú vasárnap» сводила с ума. Самоубийцы оставляли партитуру Шереша вместо предсмертных записок.

Если Вайс таким образом намеревался дать графу намек, то тот его уловил.

– Что вам нужно?

– Ответ – за вашей спиной.

Секереш нервно обернулся. Лицо его сравнялось цветом с лицом лежащего на подъемнике мертвеца.

– Те же, кто поумнее, – вкрадчиво промурлыкал Вайс, – называют вас fekete orvos, «черный доктор». Интересно, какое имя даете себе вы сами? Мардук? Асклепий? Иисус Христос?..

– Собаки лают – ветер носит, – буркнул Секереш, со смешанным выражением жалости и отвращения разглядывая рану на груди молодого офицера.

– Слухи пишут историю, – философски заметил Вайс и впервые по-настоящему пристально осмотрелся.

Неспроста здесь воняло, будто на задворках приезжего шапито – вдоль одной из стен рядами громоздились железные клетки. В основном среди опилок копошились полевые мыши, но возле самой стены между прутьев иногда показывался куриный клюв, и откуда-то доносилось жалобное мяуканье. Не укрылись от внимания Вайса ни пыльные реторты, расставленные на потемневших полках, ни странные знаки, которыми был исписан пол, ни пустое место в самом центре, откуда подобно солнечным лучам на детском рисунке расходились эти письмена.

Теми же знаками, сделанными мелким убористым почерком графа, были усеяны лежавшие на столе листы бумаги.

Между тем Секереш, поискав пульс на шее мертвеца, убедился в том, что и так было очевидно, и развел руками.

– Мне жаль, но я не знаю, чем… я вряд ли смогу…

Драгоценное время утекало водой сквозь пальцы.

– Не для того я тащил его на себе под пулями… – заговорил Вайс, с каждым словом распаляясь все сильней, – а потом вез от самого «Унтерштанда», чтобы зарыть под забором, как шелудивого пса!

Он подскочил к одной из клеток, запустил туда руку и, вытащив за шкирку упирающегося и отчаянно вопящего жирного кота, одним ударом о стену размозжил ему голову. Встряхнув обмякшее тельце, Вайс швырнул его в середину комнаты – туда, где знаков не было вовсе, – и, выхватив из кобуры пистолет, прицелился в неподвижный серый комок.

– Молись, чернокнижник, молись своим чертовым идолам! – прорычал он.

Несчастное животное шевельнулось. Приподняв голову, кот попытался облизать окровавленный бок, но Вайс скосил его пулей. Граф наблюдал за страданиями своего питомца с нескрываемым ужасом. Тот поднимался и падал, падал и поднимался до тех пор, пока вместо очередного выстрела не раздался сухой щелчок, и Вайс не замешкался, чтобы перезарядить обойму – но был остановлен властным окриком Секереша:

– Прекратите! Ваша взяла.

Со всеми предосторожностями граф взял кота на руки и погладил его промеж ушей, привычно отметив жар. Как и предыдущие «воскресшие», Цирми был обречен – возвращенные к жизни животные неизбежно гибли от высокой температуры; сложная формула оказалась несовершенна. Поиск ошибки ничего не дал.

Уложив кота на соломенную подстилку поближе к миске с водой, Секереш вернулся к деревянной платформе, чтобы рывком поднять на руки тело мертвого офицера и перенести его на то место, где только что демонстрировал чудеса живучести мохнатый мученик.

Две пары глаз перестали моргать. Казалось, лежавший на полу молодой человек просто задремал на нагретой солнцем скамейке в городском парке. Он ушел в вечность с мечтательной полуулыбкой, в которой еще теплилось обаяние жизни, и только алое пятно в середине его груди не позволяло забыть, что это всего лишь посмертная маска.

Прошла минута. Две. Три. Дождь по-прежнему умывал дома и мостовые маленького города. Старый привратник отворял ворота. Внутренний дворик замка заполнялся вооруженными людьми.

– Они здесь, – прошептал Вайс, заслышав шум. – Это конец.

Словно очнувшись от долгого сна, Ласло Секереш кинулся к столу и начал торопливо сгребать с него бумаги. Разумеется, он помышлял о бегстве и был к нему готов. Прямо отсюда! Прямо сейчас!

Обойдя оцепеневшего Вайса, граф бросил полный сожаления взгляд на даже не думавшего оживать гауптштурмфюрера и с охапкой листков в руках сделал шаг – но не к двери, а от нее.

В испещренной знаками комнате эти несколько новых совершенно не бросались в глаза. Издалека они выглядели нарисованным на стене перевернутым треугольником, и только вблизи становилось понятно, что фигура состоит из пяти строк, каждая из которых короче предыдущей ровно на столько, чтобы этот самый треугольник образовать.

Если б ты знал. Ты, самоуверенный чванливый индюк, hasznos idióta[3], безмозглый исполнитель чужих приказов. Если б ты только знал, с чем я имею дело, какие силы призываю, то не стоял бы здесь, а упал бы на колени и склонился бы передо мной, ибо я – Мардук! Я – Асклепий! Я…

Опустив голову так, что иссиня-черные волосы скрыли лицо, Ласло Секереш поднес ладонь к треугольнику знаков.

Я – Иисус Христос.

Дым. Побочный эффект стремительного нагрева. Неприятно, но деваться некуда – хотя бы изумрудный оттенок неизменно радует глаз. Нет, не так представлял себе этот момент граф Ласло Секереш. Все должно было случиться без спешки, на трезвую голову, с холодным разумом и в присутствии фотографа, призванного запечатлеть для истории прыжок (хотя Секерешу больше нравилось степенное «переход»), подобного которому еще не случалось. И она должна была быть рядом, рука к руке… Проклятье! О ее дальнейшей судьбе теперь можно было только догадываться. И бежать, бежать без оглядки. По́шло, до чего же пошло…

– Секереш!

Окрик Вайса вернул графа в реальность. Он все еще стоял с поднятой рукой. Зеленый дым клубами валил из невидимых щелей, явственно обозначая дверной проем в том месте, где его только что не было.

– Прощай, колдун.

Грянул выстрел. Что-то ужалило Ласло под лопатку, и он упал, чувствуя нарастающее жжение в плече. Мысль о том, что он может быть ранен, наполнила непривычного к боли графа ужасом. Боясь шевельнуться, он скосил глаза туда, где должен был стоять чертов Вайс с пистолетом наголо, и обнаружил того распластавшимся на полу у ног молодого офицера. Из груди Вайса торчала витая рукоятка ножа, которым Ласло вскрывал письма. Живой и невредимый гауптштурмфюрер перешагнул через поверженного Вайса и направился к двери. Исходящей дымом двери – пути к спасению, дерзкому вызову пространству, времени, мирозданию и самому его Творцу.

– Куда она ведет?

– В убежище, – выдохнул граф.

Простое слово породило в воскресшем юноше панику.

– Der Unterstand? – переспросил он.

– Нет. – Граф устало закрыл глаза. Он имел в виду вовсе не уничтоженный концлагерь, но близкое по смыслу немецкое слово не сразу пришло на ум. – Das Versteck. Тайник. Безопасное место.

Тот быстро закивал в знак того, что понял. Бледное лицо озарилось улыбкой надежды.

– Тайник, – повторил он счастливо. – Безопасное место… Спасен!..

Дубовая дверь содрогнулась под ударами. Восставший из мертвых бросил в ту сторону быстрый встревоженный взгляд.

– Спасибо вам, герр рейстери. – На прощание он коротко пожал графу руку. Прикосновение было обжигающим. Оставалось только гадать, как долго он продержится, прежде чем разгневанная пропажей безносая жница настигнет его снова, на сей раз окончательно. – Простите, что не могу отплатить тем же.

Вместо ответа Секереш мысленно послал в спину эсэсовца отборные венгерские проклятия. Стоило только молодому человеку раствориться в удушливом облаке гари, граф призвал на помощь все имевшиеся у него силы и ползком двинулся в центр круга. Он перемещался медленно, то и дело останавливаясь, чтобы не потерять сознание от слабости, и, когда до вожделенного пространства оставалось всего ничего, увидел клятого Вайса. С искаженным болью лицом тот стремился туда же, но делал это едва ли проворней самого графа. Они заметили друг друга одновременно, и оба прибавили ходу.

Дверь лаборатории жалобно трещала и грозила вот-вот слететь с петель под напором рвущихся внутрь русских.

Какой нелепый конец, думал Секереш, чувствуя, как капля за каплей его покидает жизнь. Разве так умирают великие ученые? В темноте каморки под крышей каменного чулана, глядя в бессмысленные, налитые кровью глаза своего убийцы? Под звуки солдатской брани? Так и не успев поведать о себе миру?

Он горько рассмеялся бы, если бы не боль. Не иначе, как Смерть, оскорбленная пренебрежением, униженная победой графа, приготовила для него особенно жалкую участь. Глухо бряцала об пол рукоятка ножа, по-прежнему украшавшая грудь Отто Вайса. Он почти достиг цели. Ласло – нет.

Вдруг в воздухе мелькнуло серое пятно. О коте по имени Цирми все забыли, а зря – сердце незлопамятного по природе существа не стерпело обиды, нанесенной кошачьему роду мерзким типом в уродливой форме, и он, презрев пророчество хозяина о близкой смерти, словно в мишень, нацелился когтями в одутловатую физиономию своего мучителя.

Вайс тоненько, по-бабьи взвизгнул и покатился по полу, пытаясь сбросить с себя взбесившееся животное, но Цирми дрался как лев. Его вопли заставили опешить даже русских – те ненадолго прекратили попытки выбить дверь, вероятно, раздумывая, не ждет ли их по ту сторону встреча с каким-нибудь особенно жестоким венгерским духом.

Граф, который не верил ни в черта, ни в Бога и поминал высшие силы исключительно всуе, впервые за свою жизнь сотворил крестное знамение. Ощутив невиданную доселе мощь, он поднялся на ноги, одним прыжком оказался в центре живительного круга, дал клятву изваять статую Цирми в золоте, снова упал – и мир окончательно померк перед глазами Ласло Секереша.

Вещи не лгут

В назначенное время я стою перед воротами. Ржавые прутья украшены навесным замком и табличкой «Штраф за въезд на частную территорию 50 000».

Крепость напоминает полигон для игры в RPG: от ворот ко входу в передовую башню ведет утоптанная дорога, красные кирпичные казармы щурятся провалами амбразур, звенящая тишина вокруг – затишье перед атакой. Правда, затишье это давным-давно нарушает только мирный птичий щебет. Единственным и самым страшным врагом старого форта остается время и, может быть, вездесущие райтеры с баллончиками.

Подобные укрепления – каменные стражи с именами немецких генералов – кольцом опоясывают весь город. Некоторым повезло – они ведут жизнь ветеранов и каждые выходные рассказывают туристам о былых победах. С проданными в собственность дела обстоят совсем иначе. Все, чем они могут похвастать, – такая вот табличка с предупреждением о штрафе и шепот ветра в пустых глазницах.

Мой проводник опаздывает. В ожидании я терпеливо топчу пыль, посматриваю на грозовые облака и мысленно прикидываю профит владения фортом. Как это вообще происходит? Вот просыпается человек однажды утром и думает: «Решено. Покупаю форт». Он идет, покупает форт, вешает на ворота табличку с надписью, что теперь это частная собственность, и отныне может хоть каждый день пить в личном форте кофе или что-нибудь покрепче, приезжать сюда с друзьями на шашлык, бегать по подземным дорогам с пневматическим ружьем наперевес и выкрикивать патриотические лозунги – или непатриотические, в зависимости от того, насколько сильно достал его этот мир. Такой себе лендлорд двадцать первого века…

Старательно объезжая кочки, в тыл вражеского укрепления прокрадывается трехдверный «мини-купер» цвета British racing green (я знаю это только потому, что в тот вечер, когда хозяин автомобиля устраивал вечеринку в честь нового приобретения, «бритиш рэйсинг грин» прозвучало раз двадцать, не меньше).

Хозяина зовут Эмиль, и он – новое приобретение моей подруги Насти. Крайне выгодное, хотя кто бы знал, что последний покупатель, забредший в сувенирную лавочку перед самым закрытием, окажется наследником лендлорда? Настя сварила ему фирменный разноцветный кофе, он купил «Путеводитель по Кенигсбергу и прилегающимъ морскимъ курортамъ для русскихъ путешественниковъ» Гаазенштейна и Фоглера и растворился в сумерках, а утром вернулся, чтобы увезти ее туда, где нужно было не готовить, а заказывать.

Пока гаснут фары и глушится двигатель, я успеваю подумать, что сам черт не распознал бы в Эмиле богатея – он невзрачно одет, плохо выбрит, улыбчив и голубоглаз, благодаря чему сразу вписался в наше с Настей бытие, которое мы делили на двоих в бывшей немецкой вилле района Амалиенау. Бывшая немецкая вилла – пафос на словах. Хотя дом – это подлинный югендстиль с черепицей, деревянной лестницей и скрипучим паркетом, заменить который никому бы и в голову не пришло, солидный возраст этого памятника архитектуры ставит под сомнение качество жизни его обитателей, то есть наше. Запах сырости, свист ветра в оконных щелях и потусторонние завывания водопровода – самые меньшие из зол, с которыми приходится мириться. Соседи, не выдержав жизни в музее, предложили Насте выкупить их половину дома. Мы думали ровно до утра. Как только кусочек неба в мансардных окнах моей комнатушки начал светлеть, в длинном списке потенциальных кредиторов была поставлена точка и началась совсем другая история – сувенирной лавки «Сестры Гофмана», которая должна была разместиться на первом этаже соседской квартиры и иметь отдельный вход. Помещения второго мы отвели под собственные мастерские. Спустя год, полный запахов краски, переговоров с друзьями-художниками, бизнес-планов и шуток о тысяче и одном способе заваривания лапши, мы с Настей обзавелись статусом индивидуальных предпринимателей и ходили на работу самым коротким на свете маршрутом – из подъезда в подъезд.

Стремительного роста благосостояния, на который мы рассчитывали, правда, не случилось. Полки с путеводителями, магнитами и расписанной мной на тему прусских преданий керамики («Все эти твои барстуки и маркопеты выглядят как черти из преисподней, ты уверена, что кто-нибудь захочет каждое утро глядеть на посудину с такой рожей?») потеснили столы и барная стойка с плитой. Разноцветный кофе несколько поднял привлекательность «Сестер» в глазах туристов (красный – «Ombra Adorata», зеленый – «Выздоровление», синий – «Обет», оранжевый – «Золотой горшок», мы сами пили его литрами), а старые книги и винтажные платья из бабушкиного сундука позволили прибавить к вывеске словечко «антикварно-».

Летом мы сварили пунш, развесили на ограде картины с пейзажами города, вынесли в сад кресла и опутали ветви яблонь серебристыми гирляндами. Пригласив скрипача и флейтиста, мы наконец-то вышли в плюс.

К тому времени как на пороге Настиной жизни появился взъерошенный остроглазый Эмиль с едва заметной ямочкой на подбородке, ее голову украшали алые афрокосы, а предплечье – свеженабитый кельтский узел. Я как раз получила заказ от коллег из Питера – кажется, они торговали эзотерическими товарами – и не вылезала из мастерской, придумывая и изображая на фаянсе новые сюжеты из жизни барстука Трампеля. В отсутствие солнца и свежего воздуха я почти превратилась в персонажа любимого нами Эрнста Теодора Амадея – крошку Цахес, диковинный обрубок корявого дерева со спутанными черными волосами и втянутой в плечи головой. Процесс наверняка оказался бы необратим, если б не Эмиль, который, заметив неладное, предложил совершить развлекательную прогулку в персональный форт его отца, и вот теперь отпирает ворота, пока я мнусь у него за спиной с блокнотом в руках.

Ветер стихает. Набухшие водой тучи неподвижны. В предгрозовой духоте не вздрагивает ни один лист.

– Похоже, надолго мы тут не задержимся, – говорит Эмиль, поглядывая на небо.

– Я успею.

Мое внимание привлекает гербовый щит над сводом главной арки, и я делаю несколько быстрых набросков подпорченных временем складок геральдической мантии. Устраиваюсь прямо на островке травы, по-турецки сложив ноги, и с головой ухожу в процесс. Ну, может быть, делаю вид, что ухожу.

– Трампелю бы здесь понравилось?

Я кошусь на Эмиля с неодобрением. В последнее время этого гадкого карлика в моей жизни так много, что кажется, будто он спит у меня под кроватью.

– Что это вообще за тип? Ты сама его придумала?

Перелистнув страницу, я демонстрирую нарисованного черной тушью мужичка: длинноносого, паскудного, с окладистой бородой и скрученными в дулю пальцами.

– Ты слишком плохо обо мне думаешь. Просто когда-то давно, так давно, что никто уже и не помнит…

Заинтригованный Эмиль щелчком отбрасывает окурок и приземляется рядом, вытянув ноги.

– Кто только не топтал эту землю! Если б мы увидели типичных прусских жителей, то, наверное, убежали бы с криками. Рядом с обычными людьми вполне уживались земляные – маркопеты. В каждом болоте сидел «водяной епископ», а в каждой деревне обязательно водилась своя ведьма.

Эмиль недоверчиво хмыкает, но я не позволяю сбить себя с толку.

– Самыми противными были барстуки – несимпатичные создания с локоть величиной. Для пруссов встреча с барстуком была таким же обычным делом, как для нас с тобой – за хлебом сходить, – говорю я и вожу карандашом по бумаге. – Но даже среди своих сородичей нашелся чемпион по проказам. Его звали Трампель. Собственные родители пытались отделаться от него, подменив Трампелем младенца обычной женщины. Он враждовал с местным пастором, вредил крестьянам, а однажды заявился в дом молодой женщины, просунул голову в дверь и начал изображать непристойности. Прочла она молитву, и гадкий барстук исчез. Но на следующую ночь вернулся и, прыгнув на подушку, принялся душить ее лентами чепца, а потом выкручивать пальцы. Благочестивая женщина ничего не делала, только молилась. Барстук не отставал. Тогда она в сердцах воскликнула: «Не внемлешь ты моим молитвам, Господи!» – и так отходила Трампеля кочергой, что его еще долго никто не видел…

Эмиль хохочет, откинувшись на траву. Не думала, что моя история настолько его позабавит.

– Занятный персонаж! – Он ерзает, нечаянно толкает меня под локоть, рассматривает мой неоконченный рисунок – словом, делает все то, чего я терпеть не могу. – И много у тебя такого в голове?

– На жизнь хватает.

Он переводит взгляд на мое лицо и долго, пристально его изучает. Не слишком-то уютное ощущение.

– Есения, ты ведь из Железнодорожного? – я киваю, абсолютно уверенная в том, что при нем об этом не упоминала. – Никогда не бывал. Красивый город?

«Город» относится к моей малой родине примерно как «уют» – к концлагерю.

– Набери в любом поисковике «Гердауэн» и узнаешь.

Он послушно лезет в карман за смартфоном. Ненадолго наступает тишина. У меня даже получается представить, что рядом никого нет (редкие «ого», «ничего себе» и «круто», выражающие то ли восхищение увиденным, то ли сочувствие мне, выросшей в декорациях тевтонской разрухи, не в счет), и более-менее умиротворенно закончить ворота и замковый камень над ними. Теперь я готова обсуждать что угодно.

– Смотри. – Я пролистываю блокнот назад, словно отматываю свою собственную историю. – У нас в Железнодорожном есть разрушенный замок Гердауэн, разрушенная мельница Гердауэна и разрушенная кирха Гердауэна. Ну и бывший немецкий пивзавод, правда, сейчас от него мало что осталось.

На выбранном карандашном рисунке протыкает небо одинокая кирпичная труба. Рядом виднеется рухнувшая крыша, ее почерневшие балки напоминают вскрытую грудную клетку доисторического животного.

Во взгляде Эмиля мелькает нечто вроде уважения.

– Красота в глазах смотрящего?

Я улыбаюсь и киваю, попутно размышляя о том, что если бы рисовала его портрет, то ничего не стала бы в нем менять.

– Но ты все равно сбежала.

– Это не побег. – Мне хочется защищаться, хотя никто на меня не нападает. – Так, временная миграция.

Пользуясь очередной паузой, я перехожу к штриховке. Как жаль, что нельзя передать затишье перед бурей. Запах озона. Ворчание грома… Эмиль сидит рядом, по-прежнему уткнувшись в телефон. Мне кажется, что он давно отвлекся на картинки в «Инстаграме», но нет – на экране айфона все еще мелькают до боли знакомые улицы в асфальтных заплатах и одноэтажные домики, в которых тот же югендстиль угадывается только чрезвычайно наметанным глазом. Скрытый пеноблоками фасад одного из домов украшает крупно намалеванное солнце с глазами-щелочками, какие обычно рисуют дети. Надпись «Добро пожаловать» с тремя восклицательными знаками выглядит особо хитрым издевательством.

– Вот так представишь… – говорит он. – Какой-то Железнодорожный, а ведь ему почти семьсот лет[4]…

На лист бумаги падает тяжелая капля, но это не моя скупая слеза гордости за гердауэнское прошлое Железнодорожного.

Спустя мгновение нас накрывает стеной дождя.

Мы не сговариваясь бросаемся под защиту башни и почти одновременно ныряем внутрь. Вода капает с наших волос и затекает под воротники. Шум дождя заполняет каждый миллиметр пространства. Я чувствую себя потерпевшим крушение мореплавателем, который внезапно обнаружил в скале чистый, сухой и пригодный для жизни грот.

Прижатый к груди блокнот выскальзывает из моих рук и устремляется вниз. Эмиль оказывается на долю секунды быстрее и почти сразу его подхватывает.

– Рисуешь граффити?

Переплет раскрылся на том месте, где сильнее всего потрепаны страницы. Эмиль разглядывает мои каракули дольше, чем они того заслуживают.

– Похоже на какой-то алфавит.

– Только часть, – говорю я и аккуратно, но твердо высвобождаю блокнот из его пальцев. – Ерунда. Просто детская забава.

Во время грозы дом словно забывает о том, в каком веке находится, и, моргнув напоследок сразу всеми лампами, погружается во тьму. Бабушка Эльза ставит в центр стола тяжелый витой канделябр, который я отыскала на чердаке, а она отполировала песком и содой. Я по очереди подношу горящую спичку к каждому из трех фитильков. Чтение приходится отложить – в пляшущем свете пламени мелкие печатные буквы сливаются в неразличимую рябь. Вместо книги передо мной появляются тетрадный лист и самая настоящая чернильная ручка с пером.

– Помнишь, что мы учили в прошлый раз?

Я киваю и, прикусив от усердия кончик языка, погружаю перо в чернила. Вначале я вывожу на бумаге наклонные палочки с острием на концах, словно у половины часовой стрелки или маленькой единицы, а затем так же кропотливо расставляю между ними точки. Три прямых «единицы» – три точки сверху. Две прямых «единицы» и одна перевернутая – последняя точка внизу. Или ее нет вообще – тогда получится совсем другой рейсте.

– Это буквы? – спрашиваю я, получив молчаливое одобрение бабушки и несколько новых, непохожих на прежние знаков, которые тоже нужно довести до конца строки.

– Нет.

Бабушкины рейсты (если бы она могла сейчас прочесть мои мысли, то сразу бы одернула: «Никаких рейстов! Только рейсте!» Но если это даже не буквы, то непонятно, почему название вообще так важно, тем более «мои фарфоры» из собственных уст бабушку вообще не смущают) гораздо совершенней, я вижу это ясно. Сидя за столом возле крошечного окна, непрозрачного от заливающей его воды, я извожу бумагу в попытке достичь той же плавности линий, четкости контура и ажурности непонятных символов. Как только результат признается сносным, бабушка легким движением руки подносит всю стопку моих трудов к пламени свечи, некоторое время держит ее на весу, давая огню войти во вкус, а затем отправляет в печь.

– Не доверяй бумаге, – говорит она. – Бумага болтливей самых злых языков…

– Ерунда, – повторяю я и прячу блокнот в рюкзак.

Ливень даже не думает сбавлять обороты. Мы отрезаны от мира и, кажется, от мобильной связи тоже.

– Ну тогда… я даже не знаю… – Эмиль ерошит влажные волосы и возводит взгляд к потолку. Заметно, что ему так же неловко наедине со мной, как и мне с ним. – Если хочешь, можем прогуляться в казематы.

Я соглашаюсь, и мы медленно входим под гулкие своды. Шум дождя отдаляется, становится глуше, мы идем и идем, пока я не перестаю слышать его вовсе. Единственным звуком, нарушающим тишину, остаются наши шаги.

– Центральная потерна, – говорит Эмиль, растопырив пальцы и указывая ими направление. – Что-то вроде улицы, соединяющей все этажи. Справа и слева – бывшая кухня, лазарет, столовая и караульные помещения.

Я едва успеваю вертеть головой по сторонам.

– Прямо пойдешь… – тянет он так, словно ему не доводилось рассказывать ничего обыденней, – в кофр контрэскарпа попадешь. Налево пойдешь…

Мы куда-то сворачиваем, затем еще раз, и еще. После очередного поворота я понимаю, что ни один навигатор в мире не выведет меня отсюда, если сын олигарха вдруг решит разбавить нашу пенсионерскую прогулку оригинальной шуткой с собственным исчезновением. К счастью, ему это в голову пока не приходит.

Я ни на секунду не забываю, что мы находимся глубоко под землей, хотя воздух здесь удивительно свежий – не считая табачного дыма, который снова тянется в мою сторону.

– Что тут будет потом?

Эмиль останавливается и выдыхает в каменный свод потолка.

– Парковка на тысячу мест. Подземный кинотеатр. Ночной клуб. Лазертаг.

Видимо, с каждым словом мое лицо приобретает все более глупое выражение, потому что он начинает давиться от смеха.

– Да шучу я, ты чего! Как был форт, так и останется. Сначала отреставрируем, а потом… – и подмигивает мне с заговорщицкой улыбкой. – Вообще-то это страшная коммерческая тайна!

Тайны я уважаю, поэтому не настаиваю и жду, пока он докурит, в терпеливом молчании. Где-то неподалеку снова и снова точит камень, срываясь с высоты, настойчивая маленькая капля.

В соседней комнате громко тикают ходики. Пахнет сырой штукатуркой – в самом углу, над шкафом, как всегда во время сильного дождя, расплывается мокрое пятно. Оконные рамы, будто суставы старика, поскрипывают под порывами ветра, и я волей-неволей вспоминаю любимую присказку бабушки о том, что фундамент ее дома, должно быть, помнит и звон колокола старой кирхи, и цокот копыт рыцарских лошадей по мостовым Гердауэна.

– Это какая-то магия?

– Вовсе нет.

– Значит, секретный шифр?

– С чего ты взяла?

Хотя бы с того, что знаки рейсте мы изучаем только по ночам, будто творим загадочное колдовство, хотя ничего волшебного при этом не происходит.

– Тогда почему мне нужно их знать?..

– Потому что это развивает руку. – Сухие бабушкины пальцы легонько касаются моего затылка. – И потому, что это полезно для тебя.

Склонившись над столом, я послушно вожу пером по бумаге. Я и вправду с трудом запоминаю стихи. Каждое новое английское слово повергает меня в ужас, исторические имена и даты заставляют чувствовать себя тупицей. Но странные, нелогичные, почти неотличимые друг от друга рейсте даются на удивление легко. Словно в моей голове для них уже есть специальные ящички, и каждый новый знак ложится на свое место. К сожалению, на чистописание это не распространяется.

– Откуда они вообще взялись? Ты их придумала?..

В ожидании ответа я смотрю на бабушку Эльзу. Из-за резких теней ее длинное лицо будто высечено из камня. Выщипанные в ниточку брови и покрасневшие веки делают ее похожей на Mater Dolorosa Рогира ван дер Вейдена. Уголки глаз опущены, и от этого кажется, что бабушка постоянно грустит.

– Знаки рейсте невозможно придумать, – говорит она. – Их можно только…

В этот миг над нашими головами что-то страшно грохочет.

– Gottverdammt[5]!

Подхватив полы юбки, бабушка выскакивает из комнаты. Я слышу, как она с топотом и ругательствами поднимается по узенькой лестнице под самую крышу.

Я тоже срываюсь с места и одним стремительным прыжком взлетаю на кровать. «Тумм», – доносится сверху. Это ветер сорвал хилую щеколду чердачного окна, и взбесившаяся деревянная створка болтается, словно крыло покалеченной птицы. «Тумм, тумм, тумм». Я закрываю глаза и представляю конных всадников в сияющих доспехах. Звонко и страшно стучат их мечи о щиты с черными крестами. Отряд тевтонцев проносится по улицам Гердауэна, минуя наш дом. Я провожаю их взглядом.

Наследник лендлорда молча шагает чуть впереди и неотрывно глядит в телефон. Похоже, моя немногословная компания ему наскучила. Я наклоняюсь, чтобы завязать шнурок, а когда выпрямляю спину, то понимаю, что осталась одна.

Каменные ступени и массивная кирпичная кладка стен едва заметно окрашиваются в чертов «бритиш рэйсинг грин». Зеленоватая дымка сгущается. Запах похож на вонь раскаленного тефлона с забытой на газу сковороды.

Если это пожар, то очень странный. В голову приходит мысль о секретном нацистском оружии массового поражения, которое мы случайно привели в действие, и я задерживаю дыхание, но слишком поздно. Виски взрываются болью, каменные ступени винтовой лестницы покачиваются перед глазами. Я лихорадочно соображаю, тяжелее воздуха этот газ или легче и откуда он вообще берется, впрочем, это уже неважно – кое-как вскарабкавшись на несколько ступеней вверх, я смаргиваю набежавшие слезы и вижу в стене проем. Внутри темно, но вдалеке бледным косым прямоугольником брезжит свобода.

Эта дрянь наверняка ядовитая. И здесь ее, кажется, еще больше, чем на лестнице. Меня начинает бить озноб, словно при высокой температуре, и руки леденеют так, что пальцы почти не сгибаются. Я натягиваю на лицо воротник футболки, обнимаю себя за плечи и бегу к выходу – наверное, телефон экстренной помощи сработал бы и здесь, вот только если я потеряю сознание раньше, чем смогу объяснить, в чем, собственно, дело («В заброшенном форте произошел выброс зеленого газа времен Второй мировой войны. Нет, постойте, это не шу…»), мы оба – Эмиль и я – останемся здесь до тех пор, пока наши близкие не сообразят, что мы не сбежали ни вместе, ни по отдельности, а действительно попали в беду. Скорее всего, будет слишком поздно.

С этим «поздно», прыгающим внутри черепной коробки в такт каждому шагу, я и налетаю на невысокого парня в черной толстовке, которого здесь раньше не было. Несмотря на одежду, у него удивительно романтическая внешность, подходящая месту, но не времени. С этими вьющимися волосами и нежным овалом лица ему бы в костюме Чайльд Гарольда со сцены лирику читать, а не по заброшкам шастать.

– Ничего себе, комнатой ошибся, – озадаченно произносит он при виде меня и отступает к стене.

Нет, в стену.

Стена поглощает его, словно немецкие фортификаторы выстроили свою крепость из желе, искусно замаскированного под кирпич.

В том месте, куда он только что сгинул, остается быстро меркнущий зеленоватый прямоугольник. И знак. Один из бабушкиных знаков.

Третий рейсте.

– Никогда так больше не делай! Я испугался, что ты…

Я едва успеваю выдавить бледную улыбку.

Эмиль смотрит на знак. Знак смотрит на Эмиля. Я тоже смотрю на Эмиля и только сейчас понимаю, на что все это похоже.

– Это не я. Клянусь. Когда я пришла, он уже был здесь.

Симптомы отравления как рукой снимает. Да и от самого газа, как назло, ни следа. Зато третий рейсте во всей красе сверкает на стене частной собственности, и больше всего на свете мне хочется эффектно уйти в эту самую стену, а если не получится, то просто об нее убиться.

– Ерунда, – чеканит Эмиль, – всего лишь детская забава.

И, отвернувшись, идет к выходу.

Переубеждать его прямо сейчас бессмысленно. Прежде чем покинуть форт, я украдкой касаюсь стены и чувствую, как знак едва ощутимо пульсирует. Тук, тук – теплое биение в ладонь.

Тук – и сердце нарисованного на обоях рейсте замирает. Тогда я понимаю, что бабушка Эльза не все мне рассказала. И что она не вернется.

Вещи не предают

А вдруг несколько лет назад она тоже «ошиблась комнатой» и не смогла отыскать дорогу назад?..

Третий рейсте затерялся среди узоров на стене бабушкиной спальни и, постепенно бледнея, стал до того неразличим, что я сама с трудом нахожу то место, где он когда-то был. Если б знать, что тот вечер окажется так важен, я запомнила бы все до мельчайших подробностей – нет, спустилась бы вниз на мгновение раньше и застигла бы ее рисующей на обоях или готовой вот-вот шагнуть в несуществующую дверь (теперь, когда я своими глазами увидела, как это происходит в старом форте, сомнений в том, что бабушка поступила так же, почти не осталось). Я вбежала бы в комнату, может, закричала бы или заплакала, вцепилась бы в рукав ее платья и тогда… Тогда…

Могла ли я что-то изменить? Раньше я об этом не задумывалась. Слово «каникулы» всегда было синонимом двух наших каморок на первом этаже и двух на втором. Оставшаяся часть дома принадлежала соседям. Кажется, они даже не попытались продать квадратные метры, а просто навесили на дверь амбарный замок и спешно съехали.

Сейчас, оборачиваясь назад, я отчетливо вижу себя темноволосой девушкой-студенткой с книжкой в руках. Она сидит на продавленной кровати и сутулит плечи в неудобной позе. От окна ее отделяет деревянная ширма. Страницы освещает торшер – уродливая лампа с пыльным коричневым абажуром. Вместе с бахромой колышется паутина; чтобы погасить свет, нужно потянуть за массивную деревянную рукоятку, которой заканчивается шнур. Девушка читает. Возле окна громоздится темный шифоньер с резными створками. От постоянной сырости их перекосило настолько, что они перестали смыкаться, и вещи как попало навалены сверху. Остальные свисают с полок и спинки стула. Над кроватью чернеет прямоугольник картины. Девушка выключает торшер, убирает книгу и возится, устраиваясь. Она нарочно отворачивается от стены, но что-то не дает ей лежать спокойно. Она теребит волосы. Трется затылком о подушку. Почесывает шею. Ничего не помогает, и тогда она с тяжелым вздохом смотрит вверх.

А там «Герника»[6].

И женщина с мертвым ребенком на руках. И лошадь с языком-пикой, торчащим из разинутого рта – нос и передние зубы в почти полной темноте кажутся похожими на человеческий череп. Чуть выше распахнула лучи-ресницы лампа то ли из пыточной, то ли из операционной. Бык с неживыми глазами, раскрытые ладони мертвеца… Люди и животные бьются в замкнутом пространстве коробки, из которой нет выхода. Они застряли в бесконечном умирании. Они только и делают, что умирают…

Сюжет не для детской комнаты, но это и не она. Здесь вообще нет ничего детского. Возможно, поэтому девушка никогда не любила сюда приезжать и, закончив школу, почти перестала. А в тот день будто что-то дернуло. Несмотря на грядущую сессию, нелюбовь к родному поселку, и этому дому, и вечной сонной тишине, которая заставляла ее чувствовать себя погребенной заживо, она собрала учебники и села в раздолбанный рейсовый автобус, чтобы нагрянуть без предупреждения – вот, мол, и я, ты же рада? И бабушка действительно вроде бы рада; «вроде бы» – потому что той же ночью она покинет свой печальный старинный дом, чтобы больше в нем не появиться.

– Твой новый друг?

От неожиданности я роняю карандаш. Он выскальзывает у меня из пальцев и проваливается в щель между половицами. Виновница потери присаживается на подлокотник кресла и заглядывает через плечо.

Я тоже смотрю на собственный рисунок так, словно вижу его впервые. Это почти верно – несколько мгновений случайной встречи в форте вряд ли можно считать полноценным знакомством, однако моя память вообще странная штука. Я, наверное, прошла бы мимо, встретив этого же человека на улице, но, когда мне понадобилось изобразить его на бумаге, воспоминания послушно потянулись вслед за рукой. Мне никогда не удавалось передать портретное сходство – только собственное ощущение. Эти темные волосы чуть ниже линии скул, трагичный изгиб бровей и демоны в глазах заставляют меня фантазировать на тему ибсеновского Освальда («Мама, дай мне солнце…»). Возможно, Печорина («Я иногда себя презираю, не оттого ли я презираю других?»). Нет, Дубровского!..

Хотя, скорее всего, трагичный изгиб и демоны мне со страху померещились.

– Познакомишь?

Я перевожу взгляд на мансардное окно. Неба почти не видно из-за ветвей огромной липы. В ветреную погоду они скребут по крыше, и от этого кажется, будто какой-то невидимый великан там, снаружи, просит дозволения войти и укрыться от грозы.

– Не вопрос, – говорю я. – Если сама его найду.

– Если найдешь?..

Подруга устраивается рядом, поджав под себя ноги. По выражению ее лица я понимаю, что она здесь не для того, чтобы поинтересоваться, как у меня дела.

– Есь, а что у тебя с Эмилем?

Вопрос вызывает желание на всякий случай все отрицать. Видимо, слишком отчетливое.

– Не в этом смысле, – усмехается она. – Просто он чуть ли не вандалом тебя называет. Ругается страшно. Ты ему там какой-то тег на древней стене…

– Передавай мои глубочайшие извинения.

– То есть все-таки ты.

– Нет, хотя если ему нравится так думать, то я не против.

Настя терпеливо сидит напротив и ждет продолжения беседы, но мне резко становится не до нее.

Слово «тег» порождает некую идею, и я тянусь за ноутбуком. Чтобы достать его из ящика стола, приходится встать на колени – в этом месте потолок моей каморки под крышей практически встречается с полом.

Тег. Короткая подпись художника граффити – райтера. Смысл теггинга в том, чтобы многократно повторять собственное имя на всех возможных поверхностях. Чем труднодоступней место, тем ты круче. Чем больше тегов, тем ты круче. Как по мне, к стрит-арту эти каракули имеют еще меньшее отношение, чем наскальная живопись эпохи палеолита, однако если мой Освальд взял за правило заявлять о себе таким образом, вряд ли он ограничился бы одним лишь фортом.

Я гуглю городской стрит-арт, бегло просматриваю несколько статей – их содержание только утверждает в мысли, что найти подобного человека как минимум не невозможно, – и переключаюсь на фотографии разрисованных объектов. Некоторые из них поражают воображение, другие – обыкновенная мазня. Пролистав несколько страниц, я задерживаюсь на снимке угла жилого здания, вид со двора. Бледно-розовая стена украшена силуэтным изображением лукавого Гофмана. Лоб писателя – тут мне приходится максимально увеличить фото, от близости цели даже пульс учащается – безошибочно отмечен третьим рейсте. Еще один я нахожу в неопознанной арке между маркерными буквами «Jedem das Seine»[7] и крупно намалеванной дверью с надписью «Гори в аду». Третий – на бетонной опоре старого цеха…

– Насть, ты, случайно, не знаешь, где собираются нелегальные художники?

Подруга отрывается от телефона и задумчиво морщит нос.

– На бойне Розенау, кажется. Или в «Дарите». Но лучше спросить у Эмиля, это же его епархия.

– Позвони ему.

– Передать, что ты интересуешься?

– Само собой. Пусть трепещет от страха, что я приведу единомышленников. И да, извинения по-прежнему в силе.

* * *

Земля под бывшим целлюлозно-бумажным заводом навсегда отравлена трупным ядом брошенного производства. Будто Зона Тарковского, она – не территория, а проверка на прочность. Подошвы моих кед хрустко вминают осколки стекла в кирпичное крошево, заменяющее здесь почву. Посмертным саваном колышется защитная сетка. Судя по невыносимой вони, скрытое под нею здание медленно и мучительно разлагается.

Меня никто не останавливает. Я шагаю в пустой дверной проем, и по темным цехам будто проносится удивленный шепоток призрачных местных обитателей. Отовсюду слышны их шорохи и вздохи. Я лопатками чувствую любопытствующие взгляды, но боюсь обернуться, чтобы случайно не встретиться глазами с самим хозяином, лесоторговцем Теплихом, гневно вопрошающим: «Was machen Sie hier?»[8]

В одном из залов позирует девушка в платье невесты. Откинув за спину фату, она поправляет фиолетовую челку, выгибает спину и не моргая глядит в потолок. Ни модель, ни фотограф не обращают на меня внимания. Девушка бесшумно меняет позу. Я не задерживаясь прохожу вдоль стены – топот моих ног сводит на нет все предположения о том, что я превратилась в невидимку, – и попадаю на лестницу. Каждая каменная ступень отмечена круглым клеймом с забитой пылью надписью на немецком.

Сверху доносятся голоса. К тошнотворному запаху местных отходов добавляется застарелая табачная вонь и синтетически-карамельный ароматизатор краски для граффити.

Я сжимаю во влажной ладони телефон и смело иду на звук. Компания подростков расположилась несколькими пролетами выше. Один вяло орудует баллончиком, двое других сидят на ступенях. Скорее всего, мой визит сюда напрасен, но обратной дороги нет – в отличие от погруженных в себя обитателей предыдущей локации, эти пристально наблюдают за каждым моим шагом.

– Привет.

Двое сразу отворачиваются. В моем распоряжении остается светловолосая девушка с острыми ключицами. Под ее выжидающим взглядом я достаю смартфон и выбираю один из сохраненных снимков – тот самый, с Гофманом.

– Я ищу одного человека. Вот его работа.

Девушка молча смотрит на экран, кривит губы и взглядом переадресует вопрос сидящему рядом приятелю. Тот снисходит до секундного внимания.

– Так это Девиант. Он сейчас, кажется, в Риге.

Каким-то седьмым чувством я понимаю, что речь не о том, и ищу подходящее изображение, но его нет, и тогда в ход идет мой собственный блокнот, в котором я максимально крупно, чтобы развеять все сомнения, выписываю третий рейсте.

– Нет, меня интересует это.

Тут уже все трое глядят на меня, как на идиотку, с характерным закатыванием глаз и звуками, недвусмысленно намекающими на мои умственные способности.

– Ну и на что тебе сдался этот чикокер? – выплевывает девушка.

– Он неплохо рисует.

Слова будто выстраивают вокруг меня незримую стену. Некоторое время я жду в надежде на ответ, потом понимаю, что их молчание – это он и есть, и ухожу ни с чем.

Свое ничто я уношу с гордо поднятой головой, однако не успеваю отойти далеко. За поворотом меня настигают, хватают за руку и разворачивают в обратную сторону.

– Так что тебе нужно от Террановы? – шепчет она настолько тихо, что я скорее читаю по губам, чем разбираю слова.

У нее ледяные ладони и пытливый взгляд, в котором ясно светится мой шанс произвести первое впечатление дважды.

– Близкий мне человек попал в беду. Он может помочь.

Лампочка сканера гаснет. Теперь это просто девчонка, которая тащит из пачки сигарету и кивком приглашает меня полюбоваться видом на тлеющую за окном свалку бумажных отходов.

– Он не из наших. – Я внимательно слушаю и созерцаю мусорный ландшафт. За сизой пеленой ядовитого дыма позитивно выделяется ярко-красными крышами новенький коттеджный поселок. – Тегает по всей области. Фасады домов, подъезды, заброшки… Но тебе это не поможет, потому что его никто никогда не видел.

– М-м?..

– Я о райтерах. Мы не в курсе, кто он такой.

– Но при этом ты знаешь его имя. – У меня получается нечто среднее между вопросом и утверждением.

– Терранова – фамилия. Да, очень странная история… Пообещай, что никому не расскажешь!

Я с готовностью киваю, хотя понятно, что даже если я кому и проболтаюсь, она об этом в жизни не узнает.

– Короче. – Замогильная интонация, по-видимому, должна означать повышенный уровень секретности. – Была тут одна ненормальная. Утверждала, что встречается с этим парнем, Германом. Она рассказывала, что по жизни он не бомбер. Тегать для него – какой-то фетиш, вроде зависимости. Он «черный копатель». Ищет немецкие тайники и оружие, а потом продает криминалу. Мы, конечно, решили, что Вио просто гонит. Выдумала себе воображаемого друга, а тегает сама, чтобы все поверили…

– С ней можно поговорить?

Моя собеседница быстро оглядывается по сторонам и придвигается вплотную.

– В том-то и дело, что нет. Месяц назад ее убили.

Мои брови непроизвольно ползут вверх. Некоторое время она вовсю наслаждается произведенным эффектом, а затем продолжает:

– Поищи в интернете. Убийство назвали ритуальным, у Вио на ладонях нашли какие-то вырезанные руны или типа того. Может, она была в секте, я не знаю. Мы не особо общались, но незадолго до смерти она пообещала провести нас в закрытый клуб, где якобы играет брат Террановы.

– Что за клуб?

– «Pr. Eylau». Бывший жилой дом на Штурвальной. Двухэтажная развалюха, переделанная под хостел. Во время ремонта в подвале нашли заваленный вход в огромное бомбоубежище. Теперь наверху пивная и номера, а внизу, в подвале, клуб для фриков вроде тебя. Но вывесок нет, не зная – не догадаешься.

Я невольно представляю свои черные джинсы, рубашку, надетую поверх футболки с иероглифом, шипастый браслет на запястье и пытаюсь понять, за что мне сейчас прилетело.

– Пирсингованные ребята с подведенными лайнером глазами, – поясняет она. – Готы? Эмо? Или как вас там?.. Ну, в общем, поначалу это казалось клевой идеей, но наверное хорошо, что мы туда не попали. Вдруг секта.

Стереотипность мышления. Передается вербально-визуальным путем, носит характер эпидемии.

– Больше ничего не знаю. Не благодари.

Девчонка ушла, а осадок остался. Ритуальное убийство. Бомбоубежище. «Черный копатель» Терранова… Все это вроде бы не связано ни с бабушкой Эльзой, ни с рейсте, ни с моим аристократично бледным Освальдом. Тем не менее клуб – это единственная зацепка, и я собираюсь ей воспользоваться.

* * *

Молодой официант со взъерошенными гелем волосами (никакого лайнера) несколько раз переводит взгляд с моей паспортной фотографии на меня и обратно. Сходство и правда не очевидно. В попытке внедриться в среду я постаралась на славу, и теперь почтенная семейная пара за соседним столиком старательно делает вид, что компания Мартиши Аддамс нисколько их не смущает, студенты с противоположного конца зала не стесняются смотреть и комментировать, а мальчик, похожий на вокалиста начинающего бойз-бэнда, ставит передо мной запотевший бокал портера с таким видом, словно подает лекарство безнадежному больному. Без него моя коллекция собранных за сегодня взглядов была бы неполной.

Губы оставляют на стекле бокала жирный черный отпечаток. Сделав глоток, я хмуро рассматриваю массивную люстру-колесо, подвешенную на цепях к потолку, пестрые гобелены с единорогами, глиняные кувшины, пучки сухих трав и сияющую золотистой подсветкой барную стойку. Сбоку от нее понурили шлем рыцарские доспехи в полном сборе. Стеклянная дверь впускает очередных посетителей, но и среди них не наблюдается никого столь же колоритного, как я.

Это самый заурядный пивной бар из всех, что я видела.

Если здесь действительно есть подземные помещения, то туда, скорее всего, ведет отдельный вход. Возможно, из того квадратного пристроя, который хорошо заметен с улицы, но словно отсутствует, если смотреть изнутри.

Мне не остается ничего, кроме как попросить счет.

Когда передо мной ложится папка с чеком, где-то под полом зарождается и крепнет барабанный ритм. Пассажи не поражают сложностью, удары монотонны, словно сердцебиение, но именно это внезапно придает мне уверенности.

– Разве концерт сегодня? – спрашиваю я, делая вид, что страшно увлечена визитной карточкой заведения.

Официант медлит с ответом.

– Репетиция.

– Терранова там?

Я исхожу из логичного предположения, что братьев объединяет общая фамилия, и попадаю в цель.

– Точно не могу сказать.

Я отрываюсь от созерцания визитки и посылаю своему собеседнику долгий взгляд из-под накладных ресниц. Похоже, это только усугубляет его желание как можно скорее забрать деньги и сбежать. Но я расставаться со своими кровными пока не собираюсь.

– А можно ли как-то выяснить?..

Он по-прежнему смотрит куда угодно, только не на меня, однако это не бессмысленное блуждание глаз, а вполне себе красноречивое.

Я извлекаю из бумажника две купюры и вкладываю их в папку. Его пальцы, сцепленные в замок на уровне моего лица, остаются неподвижны.

– Да вы… – завожусь я, но вовремя заменяю рвущийся наружу эпитет сдержанным кашлем в кулак. Мой тощий кошелек вольного художника с натужным скрипом выдает последний кредит. – Передайте, пожалуйста, что с ним хотят поговорить о Виолетте.

Парень демонстрирует ничего не обещающие складки на лбу и скрывается за барной стойкой. Я внимательно наблюдаю за тем, как он прикладывает ключ-карту к магнитному замку и открывает дверь, увешанную гербами и вымпелами так, чтобы совершенно не бросаться в глаза. Звук ударных едва успевает вырваться наружу, но сразу же уходит в подполье вслед за моим посланником и дразнит меня оттуда невозможностью сделать погромче. Напрягая слух, сквозь гул голосов посетителей я различаю, как вступает акустика, баян и блок-флейта, и даже звон бокалов начинается казаться причудливой фонограммой к этому тревожному, как балтийский ветер, мотиву.

Я закрываю глаза. Бряцают столовые приборы. Кто-то приглушенно просит принести суп.

Ах, сегодня весна Боттичелли!

Вы во власти весеннего бриза…

– Вас баюкает в мягкой качели голубая «Испано-Сюиза», – одними губами повторяю я слова любимой бабушкиной песни и жадно ловлю ее невнятные отзвуки. Бар на Штурвальной перестает быть. А в доме на Карпфенвег одна за другой гаснут люстры. Гостиная тонет в клубах сигарного дыма. Платья шуршат, поскрипывают стулья. Все взгляды устремлены в полумрак сцены, где прямо сейчас живет и умирает певец. И они умирают вместе с ним, закатив глаза и покачиваясь, чтобы потом, когда закончится песня, выйти на террасу с бокалом вина, затеряться в кипарисовой аллее, сознаваться в том, о чем пожалеют, делать то, что нельзя…

Если это и есть секта, то я уже запуталась в ее сетях.

– Пять минут.

Свет испуганно вспыхивает вновь. Вместе с ним возвращаются фальшивые декорации пивной, стук вилок и запах кухни. С внезапной робостью я смотрю на резкий профиль парня из форта. Он подает знак официанту, и нам приносят одинаковые коктейли. О том, что это другой человек – коротко стриженые волосы лежат непослушными вихрами, – я догадываюсь за мгновение до того, как он поворачивается ко мне. И тут уже сомнений не остается. Будто обжегшись, я утыкаюсь взглядом в бокал.

Кожа на левой половине его лица покрыта бордовыми рубцами. Из-за них нижнее веко и уголок рта словно тянутся друг к другу. Жуткая улыбка половиной губ не сходит с его лица, другая часть которого – по-прежнему мой прекрасный Освальд.

Я пью слишком поспешно. Он наверняка это замечает, хотя тоже на меня не смотрит. Длинные тонкие пальцы выводят на столешнице непонятные знаки.

– Я… М-м… – Его руки меня гипнотизируют. А время идет. – Если честно, соврала про Виолетту.

– Зачем?

Между нами что-то сгущается, но я не могу это уловить. Он держится так просто, словно мы знакомы давным-давно, я и сама чувствую нечто схожее. Его запястья и скулы, свитер с растянутым воротом, серебряный крестик на шее принадлежат тому же миру, что и «Герника» на стене комнаты в бабушкином доме, и улыбка нарисованного солнца, и та я, которая останусь, если смыть с лица черно-белый грим.

Я заставляю себя посмотреть на него. Невероятные ресницы. Теперь я знаю, чего не хватало на моем рисунке.

– Это ты только что пел Вертинского?

Он кривит губы в усмешке, но на взгляд не отвечает.

– «Идеал ваших грез – Квазимодо, но пока его нет, вы – весталка. Как обидно, как больно, как жалко полюбить неживого урода»[9], – декламирует он с убийственной интонацией.

Я вовсе не стремлюсь лезть к нему в душу, но с некоторыми людьми это получается само собой. Даже обсуждая погоду, кажется, что расковыриваешь их раны.

– Необычный выбор. Я бы послушала.

– Приходи в субботу.

– Приду.

Пять минут истекли, но он все еще сидит напротив и вообще выглядит глубоко погруженным в себя. Во всей его позе сквозит зажатость. К сути вопроса мы так и не приблизились. Я гоню случайные мысли, однако они оказываются сильнее. Выходит довольно мерзко, поэтому я разбавляю красочность картинок внутренним монологом. Кем же надо быть, думаю я, чтобы любить тебя? Гуляя вдвоем, замечать косые взгляды и бросать такие же на другие, обычные пары? Видеть тебя несчастным, больным, крепко спящим? (И делать с тобой то, что обычно делают близкие люди). Целовать тебя… (И терпеть твои поцелуи). А тебе во всем будет видеться жалость и жертва. И это правильно, потому что к тебе невозможно относиться иначе. Твой инди-фолк навряд ли когда-нибудь заметят и оценят по достоинству, но даже если это произойдет, для тебя ничего не изменится. Ничего не изменится, даже если ты окажешься гением.

Жертвенности во мне нет совсем, зато жалости столько, что дышать трудно, поэтому вместо ответа я кладу перед ним раскрытый блокнот.

– Можно?..

Я киваю. Странно видеть в этих руках вещь, принадлежащую мне. Он почти не уделяет внимания портрету брата, зато подолгу рассматривает мои дома. С ним удивительно легко молчится – как с человеком, которому все уже сказано.

– Так тебе нужен Герман, – произносит он, бережно перелистывая страницу за страницей. – Не уверен, что он будет рад тебя видеть. В последнее время он вообще никому не рад.

– Из-за Виолетты?

Он впервые смотрит прямо на меня. Я выдерживаю это, ухитрившись не отвести взгляд, и даже подаюсь вперед, как ищейка, учуявшая запах добычи.

– Герман знает ее убийц?

– Ты случайно не из полиции?

Я не успеваю ответить – за меня это делают знаки рейсте. Он смотрит на них дольше, чем на все остальное, со смешанным выражением удивления и боли, а после захлопывает блокнот и возвращает его мне.

– Жди здесь. Скажу ребятам, что репетиция отменяется.

Он исчезает за секретной дверью, а я устремляюсь в туалетную комнату. Сдираю накладные ресницы. Давлю на кнопку дозатора, размазываю по лицу жидкое мыло и смываю пену чуть теплой водой из-под крана. Мой макияж превращается в боевую индейскую раскраску. Чтобы избавиться от нее полностью, приходится умыться еще несколько раз. Теперь я вижу в отражении хоть и украшенное потеками, но знакомое лицо.

Музыкант уже стоит у дверей с курткой в руках и растерянно оглядывает посетителей. Только когда я останавливаюсь рядом, на его губах пробивается робкая улыбка узнавания.

Мы выходим на улицу. Сейчас нужно будет ждать на остановке, и каждый из этих людей станет смотреть на него и на меня, на меня и на него, и гадать, что же случилось с его лицом и с моей головой (раз я рядом), и полбеды, если все это будет происходить молча.

Он талантлив и наверняка красив внутренне, возражаю я себе, но тут мы направляемся к скромно стоящим в отдалении белым «Жигулям», и становится ясно, что публичное порицание отменяется, от меня всего-то и требуется, что сидеть и помалкивать – думаю, так будет лучше для нас обоих.

Поначалу все идет по плану: за окном плавно проносятся улочки, магазины и парки, невнятно бормочет радио, у меня есть время, чтобы подумать о предстоящем разговоре с Германом Террановой. В голове мелькают совершенно нежелательные варианты развития событий. «Я видела, как ты прошел сквозь стену старого форта». – «Девушка, не знаю, что вы употребляете, но с этим пора завязывать». – «Три года назад моя бабушка ушла в стену и не вернулась». – «Советую больше никому об этом не рассказывать. А то сами знаете…» Стоит только умолкнуть бестолковому внутреннему диалогу, как на смену ему приходит скрипучий голос графини Томской, а затем злобная ухмылка Пиковой Дамы, столь отчетливая, что впору браться за карандаш.

Его голос врывается в мое затянувшееся безумие подобно сквозняку из распахнутой форточки.

– Так какой из рейсте – твой?

Я пытаюсь понять смысл вопроса, но безуспешно, в чем откровенно и признаюсь:

– Не знаю.

– У Германа – Рейсте Дверей. Вио могла снимать боль.

Еще одна рейстери! Мертвая рейстери. Выходит, каждый из этих знаков несет определенный смысл, но мне известно только то, как они пишутся.

– Физическую боль, конечно. Кроме той, что причиняла сама.

В его голосе столько горечи, что я невольно оборачиваюсь. Обезображенная часть лица не видна, поэтому взгляд дается мне относительно легко.

Я замечаю, как дрожат его руки. На пластиковой оплетке руля темнеют влажные следы. Похоже, он думает, что я дружу с этой девушкой, иначе чем еще объяснить такой всплеск откровенности?

– Я привел Вио с улицы. Ей там было не место. Герман почти не покидает комнату, поэтому я не видел в нем угрозы… Инъекции стали не нужны – Вио справлялась лучше. Она всегда была рядом. Я брал ее с собой на концерты. Мы возвращались домой, она готовила ужин. Она принесла в наш дом уют. Мне даже казалось, что мы семья… я не делал предложение только потому, что боялся показаться нетерпеливым. Нужно было дать ей время привыкнуть к тому, что я… – Он машинально проводит пальцами по лицу и снова берется за руль. – А потом она стала пропадать. На ночь, на сутки, на несколько дней…

Либо мы выехали за черту города, либо это какой-то отдаленный его район – пейзаж за окном пестрит покосившимися избами, заваленными хламом дворами и спутниковыми тарелками на гнилых фасадах, намекающими то ли на состоятельность хозяев, то ли на их пламенную любовь к телевидению. Я бросаю взгляд на часы – почти девять вечера, но светлых окон – по пальцам пересчитать, зато в заброшке, едва напоминающей немецкую кирху, весело пылает костер. Знать бы, куда мы едем… Но я боюсь спугнуть удачу, поэтому просто ворочаюсь в кресле и вздыхаю.

– Она уходила и возвращалась. Где и с кем была, не объясняла, говорила только, что ничего мне не должна, что не пленница здесь и имеет право жить как ей нравится. Мы страшно ругались. Я угрожал разлукой. В ответ она бросала, что без нее я сдохну. Она была права.

Наконец машина сворачивает во двор, при виде которого мне хочется хлопнуть дверью и сбежать.

К дому ведет почти незаметная в темноте тропинка, по обе стороны от нее – заросли сухого кустарника высотой в мой рост. Бряцает щеколда. Мы идем дальше. За деревянной калиткой, которую при желании можно выбить пинком, скрывается небольшой участок, густо поросший крапивой. Дом кренится набок, от падения его удерживает лишь толстый ствол гигантского дерева. Узловатые ветви склоняются до самой крыши и нависают над ней беспокойной кроной.

Музыкант поднимается на веранду.

Щелчок выключателя – и над крыльцом вспыхивает железный фонарь. Теплый оранжевый свет обрисовывает кресло-качалку с рваным сиденьем. Рядом растопырил тонкие ножки шахматный столик. Доска для игры почти выцвела, на некогда белых полях темнеют следы сигаретных ожогов.

Пока он возится с замком, я терпеливо жду, опираясь на влажные перила. За домом скрывается еще одна постройка – поначалу я приняла ее за чулан для метел, прямой портал в школу магии Хогвартс, но теперь, при внимательном рассмотрении, становится ясно, что изначальное предназначение этой высокой и узкой каменной башни со сквозными окнами гораздо прозаичней. Несколько расположенных на разной высоте жердей наводят на мысль, что когда-то здесь была голубятня.

Виолетта никак не дает мне покоя. Были ли связаны ее отлучки с «сектой» или это необходимое как воздух (и теперь, при виде дома, вполне понятное) желание вырваться отсюда и хоть ненадолго оказаться среди нормальных людей? Что-то еще, не вполне уловимое, словно забытая мелкая неприятность, тревожит меня. Тяжелый осадок тоже связан с именем этой девушки, и, мысленно повторив его несколько раз, я вдруг понимаю – девчонка с «Дариты» говорила, что Виолетта встречается с Германом Террановой. Выходит, все же не выдержала и променяла урода на другого бледного юношу со взором горящим – такого же, только лучше…

– Проходи, – говорит наконец музыкант и толкает скрипучую деревянную дверь. – Не разувайся.

Я вдыхаю запах сырости и, не задержавшись в крошечной прихожей, оказываюсь в полупустой комнате с крашеными в темно-серый стенами. Одна из них занята полками, от пола до потолка заполненными старыми книгами – корешки истрепаны, некоторые отсутствуют вовсе. На подоконнике за тюлевой занавеской стоит пустая птичья клетка. Между двух кресел поблескивает позолотой рама без холста. Единственный журнальный столик занят чуть слышно гудящим компьютером. Из-за него здесь душно. Я замечаю электронное пианино, придвинутое к окну, огромные наушники и акустическую гитару.

Люстры нет – свет дают черная настольная лампа и елочная гирлянда, растянутая на стене между двух канцелярских кнопок.

Я оборачиваюсь к своему спутнику, но не нахожу его, и вынуждена отправиться на поиски, потому что все еще не знаю его имени и не могу позвать. Шум доносится из кухни. Уже с порога я понимаю, что еду здесь готовить не принято: обеденный стол заменяет самодельная барная стойка, плиту – микроволновая печь. Крошечный холодильник под раковиной выглядит так, словно его не открывали несколько лет.

Резко пахнет спиртом.

– Прости, – говорит музыкант, торопливо отворачиваясь. – Я сейчас.

Что-то с металлическим звоном летит в мойку.

– Прости, – повторяет он и медленно оседает.

Его грудь тяжело поднимается и опускается. Левая рука с высоко закатанным рукавом повисает, и я с содроганием различаю на сгибе многочисленные следы от уколов.

– Нужно вызвать «скорую», – говорю я чужим голосом.

В тусклом свете лампы без абажура его искривленное от боли лицо кажется трагикомической маской.

– Не… – Он переводит взгляд на что-то за моей спиной и осекается.

Мгновение спустя это что-то проносится мимо меня.

– Марк, черт, Марк!

Герман Терранова склоняется над братом, но резко отдергивается, словно тот его ударил.

– Ладно-ладно, сам… – бормочет он. Откидывает назад длинные волнистые волосы, опирается руками о край раковины и замирает, опустив голову, в то время как музыкант подползает к табурету и забирается на него с адресованной мне смущенной улыбкой, которую я предпочла бы не видеть.

– Это подруга Виолетты.

Герман упирается в меня взглядом. Он болезненно бледен и, кажется, зол, а мне внезапно становится обидно за Марка, живущего наедине с зеркалом, в котором отражается тот, кем ему никогда не стать.

– Есения, – говорю я, уловив в повисшем молчании вопрос. – Я видела тебя в форте. И я знаю про рейсте.

Оба переглядываются. Герман кивает мне на дверь. Его брат остается сидеть, прикрыв глаза: один полностью, второй – насколько позволяет шрам, и эта гримаса остается в моей памяти последним кадром с участием живого Марка Террановы.

Вещи знают свое место

– Было очень находчиво впутать Марка, – говорит он, когда мы оказываемся за пределами кухни, – но я ничего не знаю о делах Виолетты. А даже если бы и знал, то не стал бы обсуждать.

– Не знаешь, но почему-то прячешься.

– Тебя это… – Если он надеется прожечь меня взглядом, то напрасно. Мне скорее смешно, чем страшно. – Не касается, ясно?

Глядя в его посветлевшие от гнева глаза, я пытаюсь казаться невозмутимой, хотя от того, чтобы послать все это куда подальше и уйти, меня отделяют считаные доли секунды.

– Я больше не буду ни о чем тебя спрашивать, – произношу я, когда наше взаимное молчание начинает звенеть от напряжения. – Прости, что уговорила твоего брата привезти меня сюда и пристаю со всякими глупостями, но…

В очередной раз за вечер я достаю из рюкзака свой блокнот и держу его перед собой, словно свидетель Иеговы – пачку листовок с обещаниями вечной жизни, которые нужно впарить прохожим до того, как придет время обедать.

– Я видела тебя тогда в форте. Тебя и твой рейсте. – Мой палец привычно чертит на обложке три штриха, похожих на единицы с точками между ними. – И все, что случилось потом. – Его раздражение понемногу рассеивается, уступая место любопытству. – Ты рейстери. Моя бабушка тоже, но это только догадки, потому что она пропала без вести и все, что от нее осталось, – точно такой же знак на стене. Она ушла из дому и не вернулась, – договариваю я, окрыленная тем, что он слушает и не перебивает. – Но дверью не воспользовалась, я бы это поняла. Ей пришлось бы пройти через смежную с моей комнату и отпереть несмазанный засов.

В наступившей тишине я прислушиваюсь к звукам, доносящимся из кухни, но слышу только, как подтекает неисправный кран. Ничего больше.

– Мне кажется, в ту ночь она и начертила на стене третий рейсте. Когда ты меня увидел, то сказал, что ошибся комнатой. Что это за комнаты? Могла ли она попасть в…

– Нет, – обрывает он. – Не могла. Я называю комнатами места, отмеченные моими рейсте. Это может быть любая подворотня, закоулок или брошенный дом. Ты ведь знаешь, как работает Рейсте Дверей? – Я качаю головой, и он продолжает: – Раз есть вход, должен быть выход. Чтобы перемещаться таким образом, нужно сначала проложить коридоры. Образно, конечно. Один знак в моей комнате, второй – там, куда мне нужно попасть. Их может быть больше, но два – это необходимый минимум. Если твоя бабушка действительно ушла через такой коридор, значит, где-то она вышла. Иначе никак.

Кажется, я начинаю понимать. Проблема приобретает новый размах.

– Ты можешь узнать, куда ведет ее рейсте?

– Возможно.

– А ты это сделаешь?

Герман отвечает не сразу. Пока он погружен в раздумья, я снова прислушиваюсь к «кап-кап-кап» из-за плотно закрытой кухонной двери. Долгое отсутствие Марка настораживает.

– Возможно.

В темноте он берет меня за руку и проводит по длинному узкому коридору. Комната, в которой мы оказываемся, могла бы принадлежать сентиментальной пожилой даме. Здесь много фотографий, но мне не удается их разглядеть. Видно только, что заботливо спрятанные под стекло снимки чередуются с настенными часами – квадратные, круглые, с маятниками и без, они тикают вразнобой, словно пытаясь друг друга догнать. Вместе с этим звуком зарождается и нарастает совсем иной: он врывается в открытую форточку, заполняет комнату, приносит прохладу и невнятную тревогу – начинается гроза.

– Сюда, – глухо зовет он откуда-то из-за старинного буфета. – Осторожно, тут ступенька.

Я конечно же спотыкаюсь. Взмахиваю руками в отчаянной попытке вернуть опору и налетаю на Германа. На долю секунды он обнимает меня за плечи. Несколько ламп Эдисона, вкрученных прямо в стену, неохотно разгораются; вытянутые стеклянные колбы мерцают нитями накаливания, но светлее не становится. Все окружающее кажется красноватым, предметы дрожат и тонут в полумраке.

Если предыдущая комната могла бы быть кабинетом престарелой фрау, то этот подвал – музеем Второй мировой. Стены увешаны знаменами, штандартами и флагами. Некоторые из них мне знакомы, но большинство – нет. На застеленном газетой столе стоят деревянные ящички с чем-то, что мне не удается разглядеть. Там же лежат простреленная немецкая каска и несколько толстых книг с разбухшими от сырости страницами. Смятая незаправленная постель – это все, что свидетельствует о том, что Герман проводит здесь ночи.

– Где твоя бабушка оставила рейсте?

– В нашем доме в Железнодорожном.

Звякает стекло. Герман разливает темно-коричневую жидкость из стеклянного графина по двум стопкам и протягивает мне одну из них.

– Прозит! – говорит он и залпом опрокидывает свою. Резко выдыхает, щелкает пальцами, берет со стола баллончик с краской. – У меня есть несколько проверенных комнат в этом городе. Если только местные не перекрыли… – Парой быстрых штрихов он обновляет уже нарисованный на стене третий рейсте, а затем подносит к нему ладонь.

Тонкая светящаяся линия возникает у самого пола, тянется вверх, делает поворот на девяносто градусов, словно кто-то с другой стороны обводит контур несуществующей двери лучом фонаря. Запах перегретого тефлона ощущается здесь слабее, чем в форте. Я слышу гул, словно где-то включается вытяжка. Возможно, так оно и есть, иначе мы задохнулись бы в дыму, однако едкая зелень заметна лишь в лучах света.

– Только не вздумай за мной ходить, – говорит Герман и протягивает руку ладонью вверх. – Ключи есть?

Я долго роюсь в рюкзаке в поисках связки, со второй попытки снимаю ключ от бабушкиного дома с брелока и отдаю его Герману. Он совершенно не выглядит взволнованным. Меня начинает бить озноб.

– А если ты не вернешься?

– Я вернусь. Ничего здесь не трогай. И вообще стой где стоишь. – Он замечает мой испуг и смягчается: – Ну сама подумай, что может случиться? В худшем случае я просто ничего не узнаю.

Что может случиться – это тот самый вопрос, который я задаю себе на протяжении последних трех лет.

Я называю бабушкин адрес. Маленький двухэтажный дом у моста, объясняю я, там, где озеро Бактинзее сливается с речкой Железнодорожной. Он стоит на отшибе, другого жилья поблизости нет, только старая немецкая мельница на другом берегу, так что ошибиться сложно. Герман коротко кивает, прячет баллончик в карман и делает шаг в бледно очерченный дверной проем с нарисованным в центре знаком.

Стоит ему только уйти, из-за комода, который скрывает вход в комнату, доносятся голоса. Я замираю на месте, чувствуя, как холодеет спина. Скрипят беспорядочно открываемые двери. Кто-то с громким топотом ходит по комнатам.

– Герка! – вскрикивает Марк.

Топот становится громче. Голос Марка срывается, но он снова кричит – отчаянно, жутко:

– Герка! Беги-и!

Что-то с грохотом падает на пол, звенит бьющаяся посуда.

– БЕГИБЕГИБЕГИ!

Я бросаюсь туда, где должен быть спрятанный за комодом лаз, пытаюсь на ощупь отыскать выход и с ужасом понимаю, что его уже нет. Прямо сейчас с Марком происходит что-то страшное. Я это чувствую, но не могу помочь. Сердце колотится где-то в районе горла. Я отступаю назад, чтобы попробовать разглядеть хоть что-нибудь в неверном красноватом свете, и натыкаюсь на стол. С его края срывается вниз и, раскатисто грохоча, катится по цементному полу фашистская каска.

Шум снаружи ненадолго затихает, но это затишье – зловещее.

– Слыхали? – совсем близко произносит кто-то, но не Марк. – Там еще одна комната!

С кряхтеньем и руганью они начинают сдвигать комод. Все это напоминает вязкий затянувшийся кошмар, от которого никак не проснуться.

Шкаф. Кровать. Дырявое вольтеровское кресло. За моей спиной все еще медленно гаснет едва различимый контур открытого Германом «коридора».

– Прозит, – шепчу я себе. Набираю полные легкие воздуха, закрываю глаза и разбегаюсь.

* * *

Туманно. Во влажной дымке утопают два полуразрушенных амбара.

Я спотыкаюсь и падаю, но тут же встаю и бегу – мимо спящих домов и моргающих желтым светофоров по темной пустой дороге, дальше и дальше. В выбитых окнах кирхи Гердауэна виднеется ночное небо. Колет в боку, воздуха отчаянно не хватает, но я не останавливаюсь.

Восемьдесят километров меньше чем за секунду. Всего лишь шаг – и Луговое, Зеленополье, Шевченко, Поречье – где-то позади… Я дома, я действительно дома, на исхоженной в детстве улице, которую ни с чем не спутать, и это наверное чудо, но далекое, словно раскаты грома, только предвещающие бурю. Я еще пойму и, возможно, пожалею о том, что сделала, а сейчас только Марк, Марк, Марк, остальное не имеет значения.

Справа за деревьями темнеет озерная гладь. Черно-белые полоски на столбах отмечают начало моста. Не доходя до него, я сворачиваю влево и спускаюсь по заросшему склону. Здесь шумит, стекая по ступеням бетонных плит, мутная речная вода, и огромное озеро превращается в узкую полоску реки. Я бегу вдоль берега, высокая трава хлещет меня по ногам.

Первой навстречу попадается ржавая железная горка. На ветке огромного дуба покачивается привязанная веревкой покрышка от грузовика. Это не наших рук дело – видимо, кто-то до сих пор приходит сюда поиграть. Когда-то была и песочница, но сейчас это место заросло так, что и не сыщешь. Каменный дом с устремленной вверх треугольной крышей и стройными стенами печально взирает на реку темными прямоугольниками окон. Снизу к полукруглым балкончикам второго этажа тянется дикий виноград.

Дверь незаперта, значит, Герман уже здесь. Я ныряю в знакомый подъезд. Не глядя под ноги, взлетаю вверх по ступеням, оставляю позади гостиную и свою бывшую детскую, в которую нестерпимо хочется заглянуть, но моя цель находится дальше. На ностальгию нет времени.

Сколько же я тут не была?.. То, что раньше было просторным и старинным, оказывается тесным и старым. Кровать под уродливым, свисающим серой паутиной балдахином, которая всегда представлялась мне ложем, достойным особ королевских кровей, потертая ширма и трюмо, множащее убогую обстановку комнатушки, потеряли былую спесь. Канделябры, шкатулки, фарфоровые пастушки, собрания сочинений Канта, Толстого и Дюма за треснувшим стеклом книжного шкафа – все превратилось в сборище ненужных вещей, словно в порыве болезненной жадности купленных на уличной барахолке.

В воздухе висит запах пудры и грязного белья.

– Герман! – зову я его, замершего возле стены между портретом неизвестной дамы и столиком с пыльной, давным-давно потерявшей годность косметикой. Он жестом просит тишины.

– Марк. С ним…

– Ш-ш. Он еще жив.

Знает, думаю я с невероятным облегчением, но в следующий миг Герман всем телом вжимается в стену, раскинув руки, и добавляет надсадно, будто бы через силу:

– У меня должно получиться.

И я понимаю, что речь о рейсте бабушки Эльзы. Это он жив. Страх за Марка снова заполняет меня до кончиков пальцев.

– Оставь, не надо! Ты должен вернуться! Твой брат…

Герман быстро прикладывает ладонь к губам, повторно призывая к молчанию, и взмахом велит подойти ближе.

– Давай, помоги мне.

Я не понимаю, чего он ждет, поэтому покорно следую указаниям его рук. Приобняв меня за плечи, он медленно меняется со мной местами. Мы движемся неловко, будто слепые, которым запрещено говорить. В нашем арсенале только жесты и взгляды: вопросительный мой и сосредоточенный – его.

И вот уже я стою у стены, наши ладони скользят по обоям, все это слишком стремительно, но скорость нашего сближения не противоречит законам параллельной реальности, в которой я оказалась, одним шагом отмерив расстояние в два часа езды по трассе. Герман в точности повторяет мою позу распластавшейся по стене морской звезды. Мы замираем. Он размеренно дышит у меня за спиной.

– Почему сразу не призналась, что ты шеффен? Я взял бы тебя с собой.

Я не отвечаю, и это к лучшему – мой ответ вряд ли блистал бы умом или хотя бы остроумием. Становится слишком жарко. Я чувствую биение двух сердец – Германа и своего собственного, но в какой-то момент к ним присоединяется еще одно.

Это рейсте. Теперь я тоже знаю, что значит «он живой». Словно прижимаешь к груди бьющуюся птаху. Слишком слабую, чтобы вырваться, и слишком напуганную, чтобы довериться чужим рукам. От этого ощущения пощипывает веки.

– Никогда не ходил чужими коридорами, – признается Герман. В его голосе слышится страх.

– Я же прошла через твой. Это просто.

Тогда он резко толкает меня в спину, и я падаю вперед, не встречая сопротивления.

* * *

Далекая музыка звучит невнятно, словно кто-то завел старинный патефон. Высокий женский голос бравурно исполняет арию Адель из «Летучей мыши»: Mein Herr Marquis, ein Mann wie Sie…

На паркетном полу длинными прямоугольниками лежит свет фонарей. Высокие, от пола до потолка, эркерные окна скрыты невесомым тюлем. Я отвожу в сторону ткань и выглядываю на улицу в надежде понять, куда мы попали. Увы, подсказок там нет: только деревья и часть дороги – самой обычной, с крышкой канализационного люка и огромной дырой в асфальте – отделенная от дома витой оградой. За дорогой цветным пятном виднеется разноцветная веранда. Качели еще какие-то… Детский сад? Но если это обычный двор спального района, то как тут оказалось все это? Вдоль ограды выстроились массивные фонарные столбы. Внутри каждого рожка дрожит живой огонек, а значит, они… Газовые!

Что это за город? Страна? Век?..

Ja, sehr komisch, ha-ha-ha, ist die Sache, ha-ha-ha…

Под звуки этого «ха-ха-ха» я приоткрываю дверцы платяного шкафа, который ютится в углу, и отступаю назад.

Вспоминается прочитанная однажды статья о том, что форма Третьего Рейха от «Хьюго Босс» до сих пор считается самой красивой военной формой. Как по мне, это настолько же неоднозначно, как, например, признать таковой балахон Смерти и ее же косу.

– Гауптштурмфюрер.

Вздрогнув, я с трудом отрываюсь от разглядывания эсэсовского кителя и оборачиваюсь к Герману. Он сидит у стены с запрокинутой головой, зажимает ладонью нос и хрипит:

– Как Йозеф Менгеле. И Кестниц у Лема.

– Мы что, в… Восточной Пруссии?

– Нет, конечно. Путешествие во времени – это слишком круто. Даже для шеффенов… Если ты выяснила все, что хотела, советую свалить, пока хозяева этого паноптикума не явились на запах.

Сама я настолько к нему привыкла, что почти перестала замечать, но Герман говорил дело – еще немного, и вонь просочится наружу. Не считая зеленого дыма, уже подползающего к щели под дверью.

Оказаться лицом к лицу с любителем Штрауса, по совместительству гауптштурмфюрером, мы оба желанием не горим.

Герман отнимает руку от лица и встает: по подбородку стекают две темных струйки. Приглушенно ругнувшись, он пробует остановить кровь рукавом футболки.

– Чужой коридор?.. – сочувствую я.

– Он самый.

В замке проворачивается ключ. Раз. Другой. Третий.

– Быстрее!

Герман ныряет в стену, а я с надеждой окидываю взглядом комнату, словно бабушка Эльза скрывается где-то здесь и вот-вот выскочит, как когда мы играли в прятки и ее убежище оказывалось слишком хитрым, чтобы я могла его отыскать, но эркер провожает меня неизменной пустотой. Стоит только изящной дверной ручке со скрипом опуститься, я ухожу вслед за Германом.

И попадаю в ад.

* * *

Первый же вдох вызывает надсадный кашель. Дыша глубоко, я делаю только хуже, но не могу заставить себя перестать. Кажется, еще немного, и я вывернусь наизнанку. Горло и легкие раздирает болью, но виной тому вовсе не переход через чужой рейсте.

Это пожар. Бабушкин дом пылает, будто ведьма на костре инквизиции.

Сквозь узкие щелочки, в которые превратились мои глаза, я вижу утопающий в дыму балдахин. Исчезает кровать, за ним – книжный шкаф и два кресла. Дольше всего продержались фарфоровые пастушки и блестящие ручки трюмо, но вот скрываются и они. Я выхожу в коридор. Дым устремляется следом. Я открываю дверь детской и впускаю его внутрь.

Сначала не станет сумки с книгами, как всегда, брошенной прямо у входа. Храбро уйдет лошадка-качалка, куклы с пустыми глазами, смирно сидящие на подоконнике. Фломастеры и раскраски. Наклейки на дверце шкафа. И оскаленная морда умирающей лошади с ненавистной «Герники» наконец-то дождется конца. Темноволосая девочка не боится. Она смотрит на дверь с полуулыбкой ожидания. Тянется, чтобы почесать комариный укус на ноге, роняет тапочку, и она исчезает в дыму. «Никто не придет?» – читаю я в ее глазах. И качаю головой в ответ.

Нет, никто.

В соседней комнате двое мальчишек склонились над тем самым столом, за которым сама я когда-то зубрила рейсте. Вихрастые головы соприкасаются, перед каждым – раскрытая тетрадь и чернильница, но их внимание поглощено вовсе не уроками. Заметив меня, один из них быстро прячет под столешницу истрепанный листок послевоенной газеты и хватается за перо.

Я тихонько прохожу мимо. Дым не отстает.

В кухне хозяйничает полная женщина с румянцем во всю щеку. Ловко помешав варево в кастрюле, она скребет ножом говяжий желудок и опускает его в кипящую воду. Устало вытирает передником лоб.

Через заднюю дверь, ведущую прямо в огород, подволакивая ногу, входит ее супруг, высокий костлявый мужчина с поникшими усиками. Он приносит с собой огромный пустой чемодан, при виде которого хозяйка в сердцах швыряет в мойку нож и вдруг заливается слезами. Ее муж достает из кармана маленькое зеленое яблочко, вытирает его о штанину и протягивает ей в знак утешения.

Они прощаются с домом. Дом прощается с ними. Я здесь лишняя. Я никогда его не любила, а он – я в этом уверена – ненавидел меня.

– Есения!

Дым ненадолго рассеивается, чтобы я смогла различить бесконечно испуганные глаза Германа.

– Здесь нельзя лежать. Обхвати меня за шею. Держись. Вот так…

Он поднимает меня на руки и выносит из бабушкиной спальни, откуда я так и не вышла.

– Эх ты, а еще шеффен…

– Я не…

– Конечно, не, – бормочет он мне в макушку. – Я бы и сам в таком не признался. Сколько раз ты это делала? Два или больше?

– Что именно? – хриплю я, пока он нащупывает ногой край ступени и примеряется к спуску.

– Убивала других рейстери.

Дым набивается мне в горло. Вместо слов выходит бестолковый кашель.

– Я надеялся… – Он с трудом удерживает равновесие и задыхается все сильней, но не перестает говорить. – Надеялся, что ты выдумала историю про бабушку, чтобы заманить меня в какую-нибудь дыру вроде этой.

– Заманила. Но не выдумала.

– Жаль. Я бы с радостью остался лежать здесь с разрезанными ладонями. Как Виолетта.

– Почему?..

– Потому что заслужил.

Он опускает меня на ноги и настежь распахивает входную дверь. От жара на втором этаже лопаются оконные стекла. Герман заставляет меня пригнуться и закрывает собой; мы выбираемся из-под козырька, вцепившись друг в друга, и уже непонятно, кто из нас кому помогает – мы держимся на ногах одинаково плохо. Оставив пылающий дом позади, мы катимся в мокрую траву и лежим, тяжело дыша, словно выброшенные на сушу киты. Под мостом бешено ревет падающая вода.

Каменные стены достойно принимают гибель. Огонь с треском пожирает сухую древесину перекрытий, а они стоят и наверняка простоят еще долго, обугленные и зарастающие травой, пока кто-нибудь не придет, чтобы растащить их на кирпичи. Безмолвные проклятия, призраки старого дома и искры пламени возносятся к небу. Все, что еще оставалось от некогда живущих здесь людей, поднимается вверх столбом жирного черного дыма. И я понимаю, что мне совсем не жаль ни дома, ни своего пропадающего в огне «наследства».

Мне легко, как давно уже не бывало. Я почти счастлива.

Герман окидывает меня взглядом и неожиданно широко улыбается.

– Вот это рефлексы! Знаешь, как про таких говорят? «В гроб смотрит, а деньги копит».

Я разжимаю кулак и вижу фарфорового херувима с нарумяненными щеками. На пухлые босые ножки надеты крошечные коньки. Я ставлю это чудо на землю, и мы с Германом любуемся им так, словно в целом мире не осталось ничего важней.

– Подлинный «Мейсен», антиквариат, – говорю я, нервно стуча зубами. – То, что сохранилось от Кроппов, первых владельцев дома. Еще посуда была, мебель разная…

Во взгляде Германа сквозит снисхождение. С точки зрения трофейщика мой рассказ, наверное, кажется страшно неуклюжим. И все же я продолжаю.

– Это все прадед, военный врач. Его мобилизовали из Пруссии, а потом он вернулся сюда – но уже в Советский Союз. И взял в жены немку. Дочку хозяев. Он сделал это, чтобы она могла остаться дома. Анна Кропп превратилась в Анну Четвергову. Ее родители тоже не хотели уезжать. Они убили себя прямо в этом доме сразу после свадьбы дочери. И здесь же родилась моя бабушка Елизавета, Эльза…

– Выходит, в тебе четверть немецкой крови?

– Выходит, что так.

Герман протягивает руку, касается статуэтки кончиками пальцев. Бормочет:

– Подлинный «Мейсен»… – и вдруг меняет тему: – Да и я, как ты поняла, не Сидоров Иван. Мать до последнего надеялась сплавить нас заграничному папочке, поэтому предусмотрительно назвала так, чтобы ему угодить. В меру своего понимания, конечно. Одного в честь Гессе, второго – в честь Твена. И то и другое сгодилось бы в любой стране.

– Он был писателем?

– Козлом он был. Потом мать, конечно, поняла, что импортная родня не тает от умиления при мысли о знакомстве с двумя сопливыми потомками из России. И не стало больше ни Герочки, ни Марички, а только…

Он замолкает, не договорив. Внутри меня словно распрямляется невидимая пружина.

– Марк.

– Что – «Марк»?

– Перед тем как пойти за тобой, я что-то слышала. – Ночную тишину нарушает далекий шум двигателя. Припозднившийся автомобиль проносится мимо догорающего дома не останавливаясь. – Там были чужие люди. И Марк кричал.

Герман смотрит на меня так, словно ждет возгласа «шутка!», хохота и идиотского похлопывания по плечу. Я не делаю ничего из перечисленного. Я смертельно устала. Он, наверное, тоже. Я боюсь неизвестности, но еще сильнее – того, что увижу. Он, наверное, тоже… Мы слышим шаги, и они стремительно приближаются.

Взгляд Германа перескакивает на что-то позади меня. Прочитанного в его глазах испуга достаточно, чтобы я мгновенно очутилась у него за спиной. Одновременно с моим маневром Герман, похожий на лирического героя начала прошлого века, Герман-поклонник Лема, ищущий смерти Герман Терранова выхватывает из-за пояса пистолет и, будто в кино, направляет его на шагающего со стороны дома худого парнишку. Тот не может не замечать оружия, но приближается к нам с видимой беззаботностью, и по выражению его лица (очень симпатичного лица, в котором детская открытость миру странно сочетается с вызовом, этому миру брошенным) невозможно понять, что его сюда привело – простое любопытство или намерение предъявить нам пропажу двух десятков хрустальных рюмок.

– Рейстери, – шепчет Герман. – Из той комнаты.

Это я уже поняла, не зря же моментально измышляю миллион оправданий тому, что вломилась в его дом без приглашения – начиная с «как только вижу зеленый дым, словно магнитом тянет, просто болезнь какая-то» и заканчивая «разве это не вы продаете славянский шкаф?»

– Бесков, – коротко говорит он и протягивает Герману правую руку, затянутую в кожаную перчатку без пальцев. На левой такой нет, и я невольно думаю о некоем дефекте, который он пытается скрыть.

«Бесков» – это вообще что? Фамилия? Имя? Незнакомое ругательство?

Помедлив, Герман опускает пистолет и отвечает на рукопожатие. Бесков широко улыбается, демонстрируя белоснежные зубы.

– Знакомая вещь! – Я тут же напрягаюсь, ожидая обвинений в воровстве, но его взгляд устремлен на оружие. – «П-38»! Можно?

– Нет, – отрубает Герман и прячет пистолет обратно за пояс.

Улыбчивого парня это, кажется, нисколько не смущает.

– Хорошо горит, – кивает он на пожар. Так и представляется, как прикурил бы от тлеющей головешки. – Видели кого-нибудь?

Герман напряженно молчит. Я беру инициативу на себя и мотаю головой. Видимо, почувствовав более перспективного собеседника, с этого момента Бесков обращается только ко мне.

– Вам лучше пойти со мной. Я открою дверь… Скажем, там. – И он указывает на мрачно темнеющую на другом берегу мельницу Гердауэна.

Герман издает звук, похожий на смешок.

– Мы спешим.

– Вам нельзя возвращаться.

– Тебя забыл спросить. Догоняй, – кидает он мне и уходит. Я смотрю ему вслед. Мне по-прежнему страшно неловко за то, что мы пробрались в чужой дом, но до нас это сделала бабушка Эльза, а потому я не исключаю повторного визита.

– Не могу обещать за него… – говорю я, и Бесков понимающе кивает. Мы сговариваемся о встрече за спиной Террановы, и это чертовски волнует. – Но я приду. Чуть позже.

– Завтра.

– Завтра, – соглашаюсь я.

– На углу Кройц и Хайнрих-штрассе.

Временная ткань реальности снова становится зыбкой. Ощущение иного времени возвращается. Сейчас я не удивилась бы ни ожившему колесу мельницы Гердауэна, ни паре телег, запряженных лошадьми, на мосту.

– А где это?

Но он уже удаляется к тлеющим развалинам, спрятав руки в карманы и насвистывая арию Адель из «Летучей мыши».

– Бесков! – кричу я. – Что еще за штрассе? У меня нет загранпаспорта!

Он хохочет, но не оборачивается и не сбавляет шаг.

– Просто так приходи!

Ладно. «Кройц» – это крест. Ничего сложного. Улица Креста.

Мне удается догнать Германа возле окрашенных нежно-розовым утренним светом стен разбитой кирхи.

– Что такое Кройц-штрассе?

– Улица-призрак.

– Думаешь, довоенное название?.. Тогда я легко смогу…

– Не думаю, а знаю, – обрывает он грубо. – Улицы Кройц больше нет. Ее полностью застроили новыми домами, ни одного довоенного не сохранилось. Историю учить надо. Развел он тебя, как дуру…

В полном молчании мы останавливаемся возле старых амбаров. Пока Герман колдует со своим рейсте, я угрюмо смотрю ему в спину. Что бы он ни говорил и ни делал, я не имею права обижаться.

То, что ждет его впереди, заведомо отпускает ему все грехи.

Вещи не унижают

«Скорая» давно уехала, но Герман еще не вернулся. Поначалу я меряю шагами кухню. Пытаюсь сварить кофе, не нахожу ни его, ни джезвы, и затею приходится оставить. Сама не зная зачем, я беру тряпку и несколько раз протираю стол. Отыскав за дверью щетку, сметаю в кучу осколки посуды – последнее, что осталось от недавнего погрома. Чище все равно не становится.

Сломанную мебель Герман прятал сам. Еще до приезда бригады лихорадочно метался по комнатам, стаскивая все, что валялось на полу, в самую дальнюю и напрочь игнорируя мои слова про уничтожение улик. Иногда оборачивался и смотрел сквозь меня, но чаще просто не замечал.

Я бестолково сидела на полу рядом с Марком. Поправляла плед, хоть тот никуда и не сползал, держала руку на тонком запястье и мысленно умоляла медиков поторопиться.

Когда в дверь постучали, Герман бросил на меня первый осмысленный взгляд. Взгляд преступника со скамьи подсудимых.

– Они же вызовут полицию, да?

Я честно пожала плечами. С того момента, как мы нашли Марка лежащим без сознания, поведение Германа невероятно меня раздражало.

На вопросы врачей он ответить не смог. Сказал только, что все случилось без него. Мол, брат колол сильные лекарства и мог не рассчитать. Упал, ударился и отключился. Да, раньше такое бывало. С ним вообще одни проблемы, сами видите, калека, а помощи ждать неоткуда…

Я скрипела зубами, сжимала пальцы в кулаки, но не вмешивалась.

И вот теперь он куда-то пропал, а я была бы не прочь вернуться в свою мансарду и проспать весь этот день и, возможно, следующий, а потом на свежую голову попытаться выяснить что-нибудь о Кройц-штрассе, но продолжаю ждать Германа в надежде узнать, в какую больницу забрали Марка и когда можно будет его навестить.

Наконец он приходит, овеянный запахом табака, и молча направляется в свой подвал. Я не отстаю. Комод сдвинут к окну, пустой дверной проем обнажает свалку вещей. Герман расстилает у порога брезентовую плащ-палатку и, стремительно перемещаясь между комнатами, швыряет на нее несколько пистолетов, рыжий от ржавчины шмайсер, пару кастетов, кинжалы с черными рукоятками, несмотря на возраст сохранившие строгость формы клинка. Поверх россыпью летят патроны. Сколько бы лет ни прошло, в старом железе по-прежнему дремлет смерть.

– В больнице поймут, что его избили, – говорит Герман, не поднимая головы. – И сообщат в полицию. Нельзя, чтобы все это тут нашли.

С этими словами он складывает углы плащ-палатки и закидывает ее за спину, как огромный бесформенный мешок.

– В колодец спущу, туда вряд ли полезут…

Покачиваясь под тяжестью ноши, он идет через кухню, но на середине пути один край плащ-палатки выскальзывает из его рук, и трофейный хлам с лязгом обрушивается на пол. Пули рассыпаются во все стороны, несколько закатываются под тумбу – теперь вряд ли получится их оттуда достать.

В наступившей тишине Герман опускается на колени. Утыкается в них лицом и сидит, раскачиваясь из стороны в сторону. Его плечи судорожно вздрагивают. Он глухо стонет или плачет – я не могу разобрать.

– Все образуется. – Самые пустые на свете слова! – Он обязательно вернется.

Герман открывает лицо и ложится на спину. Вокруг его головы разбросаны патроны.

– Я проклят, – говорит он глухо. – Я приношу несчастье. Это меня… Это я должен быть сейчас там…

– Если б ты не ушел, вы были бы там оба.

Он несколько раз поднимает и опускает влажные ресницы.

– Прошлой осенью я откопал в лесу нетронутый немецкий блиндаж. Забрал кое-какой хабар, чтобы заинтересовать покупателей, получил деньги вперед. Никто, кроме меня, не знал об этом месте. Но когда я вернулся, чтобы взять остальное, все было оцеплено. Говорили про каких-то грибников… Зачем их вообще туда понесло? Десятилетний пацан наткнулся на мой блиндаж и подорвался на гранате. А деньги уже ушли на лекарства Марку, и себе так, по мелочи… Оставалось только залечь на дно. С тех пор я почти не выхожу на улицу – только через рейсте. Даже Вио долго не догадывалась, что в доме живет кто-то еще. Я всегда в своем бункере. Не знаю, как они меня выследили, не знаю, не знаю…

– Ты рисковал ради брата.

– Я не должен был рисковать. Кроме него у меня никого нет.

Солнце ярко бьет в окно. Густая тень стола падает на лицо Германа, скрывая одну его половину, и мне невольно представляется, что это его только что увезла неотложка, а рядом со мной, глядя в потолок, лежит печальный Квазимодо, и в его глазах стоят непролитые слезы.

– Нам было по семь. Наши первые летние каникулы, – начинает он будто бы через силу, но каждое последующее слово дается все легче, и вскоре он частит так, словно куда-то опаздывает с этой внезапной исповедью. Слова льются из него рекой, взгляд неподвижен: – Здесь, в этом самом доме. Мать уехала в Польшу, сказала, подвернулось хорошее место – не то домработницей, не то няней. Врала, конечно. Денег у нас так и не появилось. Мы ходили в поношенной одежде соседских детей. Помню, в то лето мне достались белые девчачьи босоножки с бантиками, которые я потом оторвал, но это неважно… Пока ее не было – а это почти всегда – за нами присматривал отчим. Он нигде не работал и страстно увлекался бабочками. Сам выращивал их из личинок в инсектарии, который устроил на заднем дворе. Там есть сарай…

Бывшая голубятня, вспоминаю я и заранее содрогаюсь.

– В одной половине за стеклом размножалась эта дрянь, в другой было что-то вроде парника, где он выращивал редкие растения на корм своим тварям. Бабочки тоже были редкие. Иногда он возил их на выставки, а когда они умирали, делал из них украшения.

Я прерывисто вздыхаю. Герман взглядом указывает на кухонный шкаф.

– Открой.

Я послушно встаю и тяну на себя ветхую створку. Сдвигаю в сторону несколько мятых коробок с крупами – страшно даже представить, в каком году их купили и сюда поставили. В самом углу темнеет нечто крошечное, густо облепленное пылью.

Я счищаю пальцем мутный налет. Под ним обнаруживается янтарное, с темными прожилками крыло. Края обведены золотой краской. Ничто в этой вещи не напоминает о том, что когда-то она была живой, но держать ее в руках все равно неприятно.

Я прячу брошь обратно и возвращаюсь.

– Сначала он держал их в холодильнике для фиксации цвета. Потом заливал смолой и расписывал. Покупатели находились, но не то чтобы много. Он торговал прямо на улице возле рынка. Иногда брал нас с братом с собой, видно, надеясь на жалость прохожих. Одна женщина долго стояла и рассматривала, даже начала примерять, а когда он сказал, что это настоящая бабочка, чуть ли не в лицо ему швырнула. И так через раз…

В остальное время он безвылазно торчал в своем инсектарии. Мы с братом болтались по улицам в поисках приключений. Домой приходили поздно. Если везло, отчим уже спал и ничего не слышал. А бывало, натыкались на него, пьянющего в хлам, и тогда он хватал первое, что попадалось ему под руку, и срывал на нас свою злость за нищету, измены матери и собственную ничтожность. Мы мечтали сбежать, строили планы, ходили на вокзал, на поезда пялились… Потом все равно возвращались, конечно, каждый раз надеясь, что придем, а дома ждет мама. Но ее не было, и еды тоже не было. Воровать мы боялись, жрали то, что находили на задворках столовых и иногда в лесу. В августе появились грибы. Ни я, ни брат в них особо не разбирались и вообще не задумывались о том, что съедобное может быть ядовитым. Вот и тогда – набрали, сколько смогли утащить, поджарили на костре и налопались до коликов. Ночью накатило. Марк ничего, на унитазе отсиделся, заблевал всю постель и уснул. А я угодил в какой-то сюр: из темноты тянулись руки, с потолка хлестала вода, чей-то голос твердил, что все обо мне знает… Голова раскалывалась на миллион кусочков. Вскоре я понял – если глаза закрою, то уже не проснусь. Встал и пошел к отчиму… Мне продолжать?

(Темноволосый мальчик в девчачьих босоножках, пошатываясь, медленно пересекает кухню и уходит в пустую соседнюю комнату).

– Я здесь. Говори.

– Злющий спросонья, он даже не стал меня слушать. Врезал так, что я пролетел через всю комнату. Он подскочил и ударил меня ногой в живот. Одной рукой поднял за ножку стул и опустил его на мою спину.

– Герман.

– Я полз, подгоняемый его пинками, а когда оказался на улице, он захлопнул за мной дверь и запер ее на замок. В одних трусах, я еле дотащился до инсектария. Он не закрывал его, потому что знал, что мы никогда не осмелились бы туда сунуться. Я рассчитывал отсидеться до утра и уйти раньше, чем отчим придет на свидание со своими уродцами… Но когда увидел живых насекомых, их вздрагивающие крылья, эти тонюсенькие лапки и усики, во мне словно что-то лопнуло. Я схватил лопату и расколотил стекло. Выгреб оттуда все, что было – личинок, куколки и то дерьмо, в котором они копошились… я топтал их ногами, а бабочки кружили над моей головой и садились на голые плечи. До сих пор помню, как хрустит сжатая в кулаке бабочка. И ладонь потом такая блестящая…

Он несколько раз с силой трет руку о джинсы, пытаясь избавиться от несуществующей пыльцы.

– После такой страшной мести мне оставалось только бежать. Обычно отчим вставал в шесть и сразу шел в инсектарий. Я решил дождаться его на чердаке, а потом через окно спуститься в свою комнату и забрать кое-какие вещи. На чердак я попал по садовой лестнице. Приготовился наблюдать, но усталость взяла свое. Я проспал тот момент, когда отчим увидел содеянное мной и в ярости бросился в нашу с братом спальню. Не знал я и того, что ночью Марк перебрался из своей заблеванной постели в мою. Когда отчим вытащил его из-под одеяла и за ухо поволок в кухню, брат ничего не понимал. А тот убрал с электроплитки сковороду из-под яичницы и приложил моего брата лицом к раскаленному железу, думая, что наказывает меня. Он держал его, пока Марк не потерял сознание от боли. Я проснулся от дикого крика и помчался вниз. Этот запах, запах горелой плоти, все еще со мной. В моей голове. Я продолжаю его чувствовать.

– Это все пожар, – говорю я сипло, а сама пытаюсь незаметно вытереть слезы.

– Мне жаль, что так получилось с твоим домом. Но рейсте тут ни при чем…

– Я знаю. – После этих слов я долго смотрю в окно. Хорошо, что он не видит сейчас моего лица. – Я не была там счастлива. Как и вы здесь… – И, опасаясь снова зашмыгать носом, торопливо добавляю: – Даже фарфоровую статуэтку не прихватила, она так и осталась в траве! Тоже мне, наследница…

Герман подозрительно быстро отворачивается. Подбирает с пола и протягивает мне через плечо одну из пуль. Я механически сжимаю ее в кулаке.

– Хочешь знать, что было дальше?

Я неуверенно качаю головой. Он не может этого видеть, но принимает молчание за согласие.

– Отчим сбежал. С той ночи я никогда его больше не видел. Меня забрали в приют, брата – в больницу. Опека долго разыскивала нашу мать и нашла, но не в Польше, а в Литве, и не в хозяйском доме, а в публичном. После возвращения на родину ей зачитали результаты нашего с Марком медосмотра и назначили дату слушания по лишению родительских прав. Но она не пришла, потому что в ночь перед заседанием сунула голову в духовку и включила газ. Не ищи, духовки здесь нет. Мы избавились от нее, как только вернулись из детского дома. – Он наконец-то смотрит на меня и одаряет вымученной улыбкой. – С тех пор так и живем: жалкий нытик Марк и его альтер эго, рыцарь страха и упрека Герман Терранова.

Я пытаюсь подобрать слова. Все, что приходит на ум, кажется слишком мелочным. Больше всего мне хочется лечь рядом и обнять его, но я этого не делаю. Перед моими глазами все еще стоит мальчик, спящий в постели брата, рука взрослого, грубо выдергивающая его из-под одеяла, и та же рука, прижимающая голову ребенка к электроплитке. И пронзительный визг…

– Давай выпьем, – говорит он и ненадолго исчезает, а вернувшись, ставит на стол графин с темно-коричневым ликером и две стопки. То, что здесь пьют не закусывая, я уже поняла. – За мир без дерьма.

– За него.

Страшная картинка все еще в моей голове. Похоже, ее появление напрямую связано с голосом Германа Террановы.

– Если я сейчас выпью, то усну, не сходя с этого самого места, – признаюсь я, не слишком греша против истины.

– Нам обоим не повредит.

Герман разливает ликер, подает мне стопку. Я нутром чувствую в нем какую-то перемену, хоть и не могу этого объяснить.

Мы стоим так близко, что почти соприкасаемся руками.

– Ты первая, кому я об этом рассказал.

То, что он говорит, и то, как он это делает, оставляет ощущение игры. Он приходит в себя слишком быстро, гораздо быстрее меня, и мне понятно, на какое продолжение он рассчитывает, но хотелось бы ошибаться. Для меня он по-прежнему Освальд, и мне вовсе не хочется, чтобы он вдруг повел себя как капитан Алвинг[10].

Герман пьет первым, морщится и глядит на меня выжидающе. Я тоже подношу стопку к губам, но тут звонит мой мобильный.

– Мама.

Я знаками прошу меня извинить и отхожу к окну. Думается, маме уже сообщили о пожаре, но она не спешит меня расстраивать. Только просит приехать.

Я смотрю на часы, вспоминаю расписание пригородного автобуса, снова смотрю на часы – и меня осеняет.

– Буду к двум.

Голос бодр и будто бы принадлежит не мне – измученной и грязной, в пропахшей дымом одежде, с рюмкой ликера в руке и бабочками в глазах. Мама, конечно же, удивляется скорости моего передвижения. Я вру, что уже выехала, потому что собиралась забрать из своей комнаты несколько остро необходимых учебников. Она, кажется, верит. На этом мы прощаемся.

– Мне нужно в Железнодорожный. Откроешь рейсте?

Герман вопросительно приподнимает бровь. Видно, удивлен, что наши планы не совпали.

– Прямо сейчас, – уточняю я с нажимом.

И мы спускаемся в подвал.

* * *

Я отпираю входную дверь своим ключом и на цыпочках крадусь к ванной. В кухне шумит вода, бряцает посуда. На сковороде шкворчит что-то умопомрачительное. Предвкушая обед, я кричу, что приехала, и быстро захлопываю за собой дверь. Все мои вещи, волосы и даже кожа провоняли дымом. Я начинаю торопливо скидывать одежду, когда раздается деликатный мамин стук.

– Может, сначала поешь?

Я тут же на полную открываю кран, создавая видимость процесса, который не остановить, и продолжаю громоздить вранье:

– У Насти горячую воду отключили, без мочалки и мыла твоя дочь скончается в муках!

С той стороны вопросов больше не поступает. Я выливаю на себя полфлакона геля, добавляю еще столько же шампуня и яростно орудую губкой. Тепло расслабляет, для полного счастья не хватает только забраться под одеяло. Лелея эту мысль, я заворачиваюсь в мягкое полотенце. Из второго такого же сооружаю на голове чалму. Знакомые запахи стирального порошка и кондиционера убаюкивают. Меня окутывает безопасный, надежный кокон, в котором нет места ни мальчику с обожженным лицом, ни его брату с арсеналом оружия под подушкой, ни странному Бескову.

Свою одежду я кидаю в ванну, щедро засыпаю порошком и добавляю кипятка.

Разомлевшая и чистая, я наконец-то предстаю перед мамой. Чмокаю ее в щеку и исчезаю в спальне. К счастью, щедрый выбор черных джинсов и футболок в моем шкафу есть всегда. Оставив без внимания полку с черными джинсами и футболками меня пятнадцатилетней, я задумываюсь над такими же годом старше, наконец достаю с самой верхней узкие рваные джинсы размером с себя нынешнюю и с усилием натягиваю их на влажные ноги. На вешалке очень кстати оказывается подходящая черная майка с выцветшими буквами «Cradle Of Filth», и я облачаюсь в нее, попутно пиная системный блок старенького компьютера.

– Еся!

Я спешу выпорхнуть в кухню, а на деле вползаю туда, собирая плечами дверные косяки. Падаю на свое неизменное место между холодильником и столом, смотрю в тарелку супа и чувствую, что она уплывает подобно лодке, потерявшей причал.

– Всю ночь не спала? На тебе лица нет.

– Угу, – мычу я, для приличия ковыряясь ложкой в тарелке.

– Опять бизнес-планы? Продажи-то хоть есть?

Я покачиваю рукой, имея в виду «фифти-фифти».

– Как там Настя? Что у нее за невероятно крутой Эмиль?

С Настей мы дружим с начальной школы, наши мамы – примерно столько же, поэтому такая осведомленность меня не удивляет.

– Эмиль как Эмиль, ничего особенного. – Я жду, когда же она расскажет про пожар, но разговор продолжает вертеться вокруг Настиного парня.

– Его отец – какая-то шишка в городской администрации. Приезжал тут с делегацией, осматривал наши трущобы. Говорят, огромный парк развлечений будет. Может, и городу чего перепадет, дорогу сделают…

– Мам. Зачем ты просила приехать?

Она долго глядит на меня в молчании. Я старательно помешиваю суп.

– Еся… – начинает она, осторожно подбирая слова. – Твое наследство тебя не дождалось.

Наследство – это не просто фигура речи. Последние три года мы не теряли надежды на бабушкино возвращение. Родители исправно платили за дом. Наведывались туда, чтобы проверить, все ли на месте, и привести в порядок комнаты. Во время одной из уборок мама и нашла завещание. Бабушка отписала дом – вернее, принадлежащую ей половину – со всем, что внутри, своей единственной внучке, то есть мне. Человек, исчезнувший при невыясненных обстоятельствах, пять лет считается пропавшим без вести, а затем по закону объявляется умершим. Спустя два года, если бы бабушка так и не объявилась, мне предстояло вступить в наследство.

– Она вернулась? – спрашиваю я взволнованно, потому что именно так бы и подумала, если бы не знала правды.

Мама качает головой.

– Ночью все сгорело.

«Наследства» мне по-прежнему не жаль. Я думаю о пропавшем бабушкином рейсте. Единственный известный мне путь на Кройц-штрассе отрезан. Теперь, когда у меня есть официальное приглашение, придется побегать в поисках главного входа.

– Что сказал папа?

– Что туда ему и дорога.

Тут я с ним согласна. Мама подходит и гладит меня по волосам.

– Расстроилась?

– Вот еще! Если что, бабушка может жить с нами.

– Конечно. – В это «если что» не верим мы обе. – Хорошо, что я забрала документы и фотографии, – говорит она. – И немецкий сервиз…

Мне вдруг становится смешно.

– Всего лишь сервиз?

– Ну-у… – Мама садится напротив и разливает чай по двум чашкам – не немецким, а нашим, которые были здесь всю мою жизнь. – Вообще-то, не только. И не надо так на меня смотреть – дом стоит почти что в лесу, заходи и бери что хочешь… Вместе с завещанием бабушка сделала опись. Я взяла только ценное. Думаешь, она бы обрадовалась, если бы вернулась и не нашла своего золота или этих кропповских блюдец? Я бы и пианино забрала, – распаляется она, – только не в отцовский же гараж его ставить!

– Выходит, я снова не бесприданница, – шучу я, отхлебывая чай. – Золотишко – это уже повод жениться!

Видя мое легкое отношение к потере, мама принимается откровенничать.

– Кроме всего остального в этой описи есть четыре фарфоровых фигурки. Путти-аллегории времен года фабрики «Мейсен». Три я нашла – они были в серванте, там же, где и сервиз. А «Зима» как сквозь землю провалилась… Так жаль! По отдельности они не слишком ценные, а вот все вместе – страшная редкость.

Чай резко становится безвкусным. Я незряче смотрю на облепленную магнитиками стенку холодильника и пытаюсь вспомнить, где цапнула злосчастную «Зиму». Сначала я была в бабушкиной спальне. Затем пошла к себе… Нет, не пошла, это мне только привиделось. Герман нашел меня в комнате бабушки. Я лежала на полу возле кровати с балдахином.

– Под мебель заглядывала?

– Даже в голову не пришло. Теперь уже точно с концами…

В замке входной двери поворачивается ключ. Первым в кухне появляется запах папиного одеколона. Папа разувается, моет руки и возникает на пороге. Дружно обернувшись, мы в один голос спрашиваем:

– Ну что там?

Он морщится, машет руками и садится за стол. Мама торопливо подает тарелку с супом. Папа берется за ложку, взмахивает ей в воздухе, как дирижер своей палочкой, и торжественно произносит:

– Под-жог!

Я снова хватаюсь за чашку.

О том, почему начался пожар, я как-то не задумывалась – не считая того, что мы с Германом тут точно ни при чем. Мне-то казалось, что дом сгорел, потому что ему пора было сгореть. Пришло время отдать душу богу домов. Сгорел – и баста.

Но поджог…

– Под завалами никого не нашли, – договаривает папа, отвечая на наш невысказанный вопрос. – Ни живого, ни мертвого. К счастью.

– Вот так бережешь-бережешь – и на тебе, – ворчит мама. – Руки бы пообрывать. Ни своего, ни чужого не жаль…

– Кому, бомжам?

Вопрос явно риторический. Я уже почти было собралась улизнуть к себе, но тут мама решительно вешает на крючок полотенце, которым вытирала посуду, и ловит меня за руку.

– Пойдем-ка глянем. Может, получится восстановить? И Савельевым надо позвонить, там ведь их половина.

Папа морщится, будто лимон надкусил.

– Делать вам нечего.

– Пошли, – торопливо соглашаюсь я и начинаю натягивать кеды.

Вдруг антикварная «Зима» не так безнадежно потеряна?

* * *

– Ох, – говорит мама. – О-ох…

Надежда отстроить дом заново покидает ее на глазах. Он и вправду выглядит еще хуже, чем был, когда я видела его в последний раз. Сейчас его почти что нет. Устояли лишь стены и каминная труба, в отсутствие крыши похожая на торчащий из челюсти гнилой зуб. Земля вокруг изрыта следами внушительных протекторов – видимо, здесь маневрировала пожарная машина.

– Столько лет… – продолжает мама, промокая глаза бумажным платочком. – На немецкой земле стоял, на советской, на российской. И вот не выстоял.

Я невольно проникаюсь ее настроением. Этому дому я обязана тем, что взяла в руки карандаш (чтобы не свихнуться от скуки, но это неважно). Сколько книг здесь было прочитано! Сколько раз я замирала, глядя в окно на эту полоску реки и очертания старой мельницы, чтобы предаться грусти над развязкой истории, мысленно пересказывала диалоги, воображала себя на месте героев… Иногда я уходила на развалины Гердауэнского замка, чтобы еще острее ощутить одиночество, сделать его почти невыносимым, и там, сидя на замшелом обломке стены, доводила себя до слез тоской по ушедшим временам, которые знала только по книгам.

Между тем мама тоже находит поводы для грусти, и они куда более прозаичны.

– Набегут теперь, мародеры. Будут искать уцелевшие ценности. Стены простукивать…

Я думаю о Германе.

– Пусть ищут. Возможно, им эти вещи нужнее, чем нам. – И добавляю, с трудом удерживаясь от улыбки: – А вообще слишком поздно. Мы с Ленкой Савельевой в десять лет все уже простучали. Искали скелет первого ребенка Кроппов – Ленка говорила, он умер сразу после рождения, и его замуровали где-то в стене ее комнаты – но почему-то ничего не нашли.

– Вот еще глупости! – всплескивает руками мама. – Твоя Ленка так складно врет, что сама себе верит. И до сих пор такая, годы ничего с ней не сделали.

– Ну про самих-то Кроппов она правду сказала.

Мама хмурится. Заметно, что разговор на эту тему ей не слишком приятен.

– И дались тебе эти Кроппы! Их уже семьдесят лет как нет в живых.

– Они покончили с собой.

– Тоже Ленка наболтала?

Солнце скрывается за набежавшим облаком, резко становится свежо. Я обнимаю руками голые плечи в мурашках.

– Мы нашли могилу. За домом, неподалеку отсюда. Там на плите имена и дата смерти. Одна на двоих. – Я морщу лоб, вспоминая. – Шестнадцатое мая сорок шестого. Тот год, когда они должны были быть депортированы в Германию. И год свадьбы их дочери, прабабушки Анны. Ты что-нибудь об этом знаешь?

Мамины губы сжимаются в тонкую ниточку.

– Что я могу знать? Столько лет прошло… Тогда время другое было. Мы победители, они – побежденные. Они нас ненавидели, мы – их. Жалеть никого нельзя было, за жалость сажали. Враг – и точка. Может, потому и победили, что верили: врага с человечьим лицом не бывает, только со звериной харей. И женщины их звери, и дети – все. А жили-то одинаково плохо. Мы еще не стали здесь своими, они – уже перестали быть. Никто из них не хотел уезжать, у всех оставались дома, хозяйство, скот, урожай… а Кроппы к тому же были уже немолоды – Анна родилась, когда ее матери было лет сорок. Думаю, если б не твой прадед, они бы и ее с собой в могилу забрали. Но вышло иначе – в совхоз приехал молодой врач. И свел с ним Анну отцовский отрубленный палец…

Мамин рассказ льется колыбельной, и снова передо мной встает румяная хлопотунья-хозяйка. Ее муж с печальными усами. Кислое садовое яблочко в его руке. И дочь – высокая нескладная Анна Кропп с таким же, как у отца, прозрачным взглядом. Для того чтобы зарегистрировать брак, прадед ездил в Литву покупать ей поддельный литовский паспорт.

– А он ее любил? Прадедушка Саша – прабабушку Анну?

– Кто его знает? Время было другое, – повторяет мама. – Люди просто хотели жить. А любовь… Любовь тоже была другая, нам ее сейчас не понять. Может быть, мы и назвали бы ее по-другому – состраданием, желанием спасти. Смирением. – Она качает головой и прижимает меня к себе. – А тогда все это и было любовью. Бедные люди, страшное время…

Я смотрю на руины дома и вспоминаю Марка Терранову. Его угораздило родиться не в ту эпоху. Он слишком неуместен здесь со своим старомодным именем, своим шрамом и своей музыкой. Ему нужна любовь, которая уже устарела. Любовь с миллионом других имен.

– И где-то сейчас наша бабушка… – Бумажный платочек снова идет в ход. – Помнит ли она нас?

Я и сама тысячу раз задавалась этим вопросом. Этим и многими другими, начиная с того, где она.

– Есь, почему ты не расскажешь, что случилось той ночью?

Я отворачиваюсь к реке и строю самую страдальческую физиономию, на какую только способна.

– Ничего не видела, – твержу я не знаю в который раз. – Спала в своей комнате, а когда проснулась – ее уже не было.

– Может, она что-то говорила тебе? Или странно себя вела?

– Нет.

– А тот знак на обоях?..

Про рейсте она упоминает впервые. Раньше я была уверена, что его просто никто не заметил.

Я молчу, и мне кажется, что мое молчание звучит невероятно красноречиво.

– Я понимаю, тебе неприятно вспоминать… Но если ты что-то знаешь. Или догадываешься. Может, слышала обрывок разговора. Может, к бабушке кто-то приходил…

– Мам, – говорю я максимально спокойно. Для этого приходится вообразить себя психотерапевтом. – Я действительно ничего не знаю. Прости.

– Хорошо, хорошо… я спрашиваю не просто так. У вас быстрее информация распространяется через все эти ваши соцсети, и ты, наверное, читала про убийства.

– Уб… – запинаюсь я. – Что?

Переход от темы к теме слишком резок и требует осмысления.

– У жертв на руках похожие знаки, только вырезанные ножом. Вот и все, о чем я хотела предупредить. Если тебе хоть что-нибудь об этом известно, расскажи мне, пожалуйста. Я не буду тебя ругать, и бабушку – тоже.

– Да при чем тут это?..

Соблазн рассказать маме про рейсте слишком велик, только чем это поможет бабушке? Братьям Терранова? Мне самой?..

– Я ничего не знаю, – твержу я, будто мантру, и делаю вид, что хочу побыть наедине с руинами детства. Брожу по берегу, пинаю траву, особенно пристально вглядываясь под ноги там, где мы с Германом упали после того, как выбрались из горящего дома, и где очень удачно не пролегал путь огнеборцев. Хотя чей-то, видимо, все же пролегал, потому что «Зима» бесследно исчезла.

– Бесков, – бормочу я себе под нос, нахохлившись и хмуро наблюдая за тем, как мутная пена из водостока превращается у берега в огромную пузырящуюся пленку. Мама подходит и с интересом смотрит туда же.

– Что-то потеряла?

– Остатки самоуважения.

Дурацкий юмор – это у нас семейное.

* * *

Даже если бы дверь моей комнаты была сверху донизу оклеена предупреждениями «не входить», «не будить», «не влезай – убьет», на меня все равно сыпались бы приглашения к ужину, семейному просмотру телевизора и душевной беседе, на которую я сейчас неспособна. Каждый раз я просыпаюсь, бормочу проклятия и снова ныряю в тяжелое забытье. К счастью, в нем нет бабочек и пожаров, зато есть Герман, его «помоги мне», невнятное желание куда-то бежать, ржавые немецкие боеприпасы, снова Герман, капающая из крана вода и тяжесть в груди оттого, что все это действительно существует.

Измученная передозировкой Террановы, я сбрасываю одеяло и сажусь. Голова словно налита свинцом, непонятно, ночь сейчас или раннее утро. Из-под двери пробивается свет – родители не спят. Я шарю по полу в поисках смартфона, нахожу его и снимаю с блокировки. Девять вечера. Лучше бы вообще не ложилась…

В поисках связи с реальностью я открываю список контактов. Нахожу записанный наспех номер без имени и редактирую: «Герман Терранова». Нет, лучше просто «Герман». Хотя какая разница?.. У него старый кнопочный телефон, я видела мельком – такая почти ретро-трубка, удивительно, что кто-то еще ими пользуется. Я представляю Германа, в одиночестве разгребающего завалы хлама в том страшном доме – пустые комнаты, тусклый свет, чернота без единого фонаря за окном – и касаюсь пальцем его имени.

Гудки. Телефон, наверное, брошен на кухонном столе. Гудки, гудки, гудки.

– Да, – отвечает он хрипло. От этого голоса меня мгновенно бросает в жар.

– Привет. Есть новости от Марка?

Тяжело дышит и молчит. Перебрал с ликером?

– Марка больше нет.

Я подтягиваю колени к груди, сворачиваюсь в клубок, закрываю глаза, зажимаю их ладонью. Широко открываю рот и отчаянно хватаю воздух.

– Герман, – шепчу я и пугаюсь этого звука.

– Нет больше Марка, слышишь? Он умер.

– Я сейчас приеду.

– Мне пора.

– Я приеду! – повторяю я, не представляя, как именно это сделаю – надеяться на автобус до города не приходится.

Я выскакиваю из комнаты, щурясь от яркого света, и иду на звук работающего телевизора.

В спальне мама укладывает стопки вещей в чемодан.

– Ужин на столе, – говорит она при виде меня. – Я хотела тебя разбудить, но ты не поддалась. Тапочку в меня швырнула. Голова болит?

– Мне домой надо. Срочно.

– Что за срочность такая на ночь глядя? – Вопрос ответа не требует. Им обоим известно, что если я сказала, то все равно уеду. – Подожди немного, отец тебя отвезет.

– Не отвезет! – раздается со стороны развернутого к телевизору дивана. Папина рука салютует мне открытой пивной банкой. – В первый день отпуска имеет право!

Мама возводит взгляд к потолку.

– На попутках не езжай. Вызови такси. Деньги есть?

– Угу, – говорю я и целую ее в щеку. – Удачного отдыха!

– Позвони, когда доедешь.

Я торопливо их в этом заверяю. Сую ноги в кроссовки, закидываю на плечо рюкзак и выхожу в прохладную, пахнущую свежестью ночь.

Небо над поселком усыпано звездами. Из-за облака выглядывает бледный серпик растущей луны. Ветер играет кронами деревьев, где-то неподалеку заливается трелями соловей. Здесь и днем не то чтобы людно, а сейчас вообще ни души.

Быстрым шагом я отмеряю путь до старых амбаров. Их два, и оба полуразобраны – кирпичи для дач вывозили грузовиками. Оставшиеся стены пересекают темные балки, лунный свет очерчивает остатки черепичной кровли.

Я шагаю внутрь одной из развалин, пытаясь не подвернуть ногу на кирпичных обломках, и пробираюсь туда, где темнеет оставленный Германом рейсте.

Что делать дальше, я не знаю, поэтому раскидываю руки, как делала это в бабушкином доме, подчиняясь просьбе Германа. Я вжимаюсь в стену и вспоминаю биение знака, птичий трепет на уровне груди. Я прошу рейсте о помощи. Мне нужно туда, в маленькую комнату без окон, увешанную флагами победы, где недавно оборвалась одна жизнь и, может быть, прямо сейчас обрывается другая.

Это похоже на пульс. Поначалу далекий и слабый, он набирает силу и крепнет, и вот уже не приходится напрягаться, чтобы его ощутить. Мне страшно, хочется остановиться, прекратить это, отойти, отбежать – но я стою как стояла, и рейсте стучится мне в грудь. Я вдыхаю запах гари, пробую нащупать ладонями коридор…

И он есть.

Я по привычке закрываю глаза. Боюсь, что, если взгляну туда – в последний миг перестану верить, и ничего не получится.

Но у меня получается. Я выхожу в знакомом подвале. Поблизости хлещет вода, я не успеваю подумать, а уже бросаюсь на звук, в этом плеске нет ничего хорошего, он наполняет меня ужасом. Дверь ванной распахнута. В ржавом свете лампы я различаю раковину, полную воды, и треснутое зеркало над ней, и лезвие над запястьем.

* * *

Я хватаю его за руку. Брызги разлетаются в стороны. Герман вырывается, выталкивает меня в коридор и выходит сам. Мы стоим друг напротив друга, одинаковыми движениями стирая с лиц капли воды.

– Ты порезался, – говорю я, глядя на его кровоточащие пальцы.

– Не нужно меня спасать. – Каждое сказанное им слово истекает злостью, злость буквально сочится с его губ. – Ты делаешь хуже. Уходи.

Нарочно задев меня плечом, он бросается в подвал. Я слышу шипение баллончика: Герман яростно закрашивает свой рейсте, отрезая себе путь наружу, а мне – внутрь.

Мысленно с ним споря, я оказываюсь в комнате с книгами, куда впервые пригласил меня Марк, – книг здесь, конечно, уже нет, они свалены в дальней комнате вместе с другими жертвами учиненного погрома, но стол на месте, только вместо компьютера на нем поблескивает фарфоровый малыш с обутыми в коньки босыми ножками. Моя унаследованная «Зима».

Герман врывается стремительно, как смерч.

– Уходи! – бросает он, но осекается, когда понимает, куда я смотрю.

– Ты забрал его и ничего мне не сказал.

С и без того бледного лица Германа сходят остатки краски.

– Сам по себе он дешевка. Без трех других ты ничего бы за него не выручил.

Герман стоит в центре комнаты в расстегнутой белой рубашке. Волосы влажно прилипли ко лбу. Глаза мертвые.

– У меня нет денег на похороны, – говорит он тихо и вынимает из-за спины руку с зажатым в ней трофейным кортиком. Его умоляющая улыбка кроит мое сердце пополам. – Ты же шеффен. Я прошу тебя. Сам прошу.

– Я. Не. Шеффен!

– Ты прошла через мой рейсте.

– Я не знаю, как это получилось.

Херувимчик-фигурист снисходительно взирает на нас с едва заметной усмешкой на румяном личике. Я перевожу взгляд с него на темные половицы, а оттуда – на Германа.

– Завтра у тебя будет полный комплект. Смотри не продешеви, они в идеальном состоянии. – Он не благодарит и выглядит так, будто я влепила ему пощечину. – То, что останется, вернешь своим обманутым дольщикам. А сейчас тебе нужно поспать.

Кажется, Герман готов улечься прямо здесь же, на голом полу, но я с протестующими возгласами подталкиваю его в комнату брата. Он покорно передвигает ноги, а дойдя до кровати, падает на нее, не раздеваясь, и остается лежать с открытыми глазами. Я укрываю его краем одеяла, кошусь на нож, который он по-прежнему сжимает в руке, но не решаюсь к нему прикоснуться.

Мне не повредила бы чашка горячего чая. Думаю, Герману тоже. С этой мыслью я иду в кухню, открываю все шкафчики подряд и наконец нахожу жестяную коробку с чем-то, похожим на заварку. Чайника нет, и я кипячу воду прямо в металлической не-приведи-бог-трофейной кружке. Холодильник сверкает пустыми полками, в самом дальнем конце одной из них зеленеет и пушится нечто бесформенное, но я боюсь узнавать, чем это было раньше.

Как здесь вообще можно жить?..

Чай я все-таки добываю. Разливаю темно-коричневую жидкость по чашкам и тащу их в спальню. Когда я вхожу в комнату, Герман глядит на меня, словно успел позабыть, кто я такая.

– Держи, – командую я. Чтобы не обжечься, ему приходится сесть. Я устраиваюсь рядом, грею руки о чашку и молчу.

– Марк не хотел лежать в земле, – подает голос мой Освальд. – Он говорил: «Когда я умру, сожги меня. Пусть от этого тела даже костей не останется».

– Мы все сделаем вместе.

Герман опирается спиной на стену и закрывает глаза.

– Мы отвезем его на Куршскую косу и развеем над морем. Вода – это то, что Марк любил больше всего на свете.

Я принимаю ту же позу – выпрямляю ноги и пристраиваю чашку на колени.

– Каким он был?

– Жалким. – Уголок его губ дергается, но улыбка не получается. – Злился, что из нас двоих не он родился рейстери. Если б я мог, то отдал бы этот дар – ему и правда было нужнее. Он так переживал из-за людей! Их взглядов… Даже там, где никому не было до него дела, Марику мерещилась насмешка. Эта паранойя сводила с ума всех, кто его знал. А он психовал. Называл рейстери «расой господ» – сначала это касалось только меня, а потом и Вио…

Мне кажется, или для человека, предавшего собственного брата, он произносит имя этой девушки с подозрительной легкостью?

– А Вио… – Вот, даже мне оно дается с трудом. – Как она познакомилась с Марком?

Я тут же вспоминаю, что по легенде знакома с Виолеттой лично и должна знать эту историю, но Герман слишком расслаблен, чтобы заметить ошибку.

– К нему вообще тянулась всякая шваль, – говорит он. – Подобное к подобному. Вио он притащил с улицы. Сказал, что она сбежала из дому. Я был не против того, что здесь появится кто-то еще – мы с ней вообще не пересекались. О ее существовании я вспоминал только по ночам, когда они с Марком слишком громко… – Герман болезненно морщится и обрывает себя на полуслове. – Как-то раз я поднялся наверх, уверенный в том, что оба уехали. Дверь была заперта. Я сходил в душ, а когда вышел, то наткнулся на незнакомую девушку – она стояла в прихожей с мокрым зонтом в руках и смотрела на меня как на привидение. Я догадался, что Марк не предупредил ее о брате-близнеце. Тут любой бы подумал, что чокнулся… я назвал свое имя, перекинулся парой фраз. Она сразу спросила, не я ли иногда хожу по чердаку – у меня там рейсте, не двигать же шкаф всякий раз, когда захочется по нужде… я чистосердечно в этом признался. Она обрадовалась, потому что боялась воров. Чтобы окончательно успокоить, я провел ее в свой бункер. Все это время она смотрела на меня не моргая и, кажется, вообще забыла, что вернулась за зонтом для Марка, а тот ждал ее, прячась от ливня под каким-то деревом… Потом она, конечно, вспомнила и побежала к нему. А я остался. И думал о том, что со слов брата представлял ее себе несколько иначе. Она оказалась…

– Ничего так, – подсказываю я, но он не спешит соглашаться с моим эпитетом, тщетно пытаясь подобрать собственный.

– Она производила впечатление человека, у которого раньше были деньги. Большие деньги. Когда я ее увидел, на ней была старая футболка Марка, волосы в каком-то беспорядке, но даже так было понятно, кто из нас двоих – высшая раса…

Похоже, зацикленность Германа на деньгах носит куда более патологичный характер, чем я думала. Сама я не считаю материальное благополучие причиной для деления людей на высших и низших – я вообще не могу назвать ни одной такой причины – однако мое внезапное раздражение вызвано вовсе не разницей в убеждениях.

– И ты решил отбить ее у брата, – швыряю я, подхваченная волной неприязни.

И не смотрю в его сторону, но краем глаза вижу, как Герман отставляет пустую чашку в сторону и придвигается. Зачем-то поправляет мне волосы и, убирая руку, делает это нарочно медленно.

– Есе-ения, – произносит он, словно желая распробовать имя на вкус. – Разве ты никогда не поступала так, как тебе хочется? Если нет, то ты ничего не знаешь об удовольствии.

Его ладонь на моем бедре обжигает даже сквозь ткань джинсов.

– Она пришла ночью, – шепчет он. – Пришла, чтобы остаться со мной до утра. Тогда я сказал…

С каждым его словом растет моя досада на дуреху-себя – за то, что очертя голову бросилась его спасать, одарила семейными реликвиями, напоила чаем, а теперь сижу тут и слушаю, как он выворачивает себя наизнанку, легко и непринужденно делая то же самое со мной. Я сжимаю зубы и чувствую, как кровь приливает к лицу. Нужно решиться. Уйти и больше не возвращаться. Считаю до пяти и ухожу. Хотя, пожалуй, хватит и трех.

– Я сказал, чтобы она как можно быстрее убралась из моей комнаты и из моего дома, и сделала это максимально тихо, потому что, если проснется Марк, мне придется все ему объяснить. Она подчинилась. Той же ночью ее убили шеффены.

Он убирает руку, во весь рост вытягивается на кровати и замирает лицом к стене.

Я хватаюсь за последнее слово, как утопающий за соломинку, и отчаянно пытаюсь выбраться из дурацкого положения, в которое сама же себя поставила.

– Может, объяснишь, кто они такие?

– Неплохой ход, – бормочет Герман, отчаянно зевая. – Но тебе меня не обмануть. Я верю своим глазам. Хочешь узнать, кто такие шеффены – подойди к зеркалу.

Я чуть было не отправляюсь выполнять указанное, но вовремя понимаю, что он издевается, и испепеляю спину в белой рубашке взглядом. Мое уничижительное молчание не сразу, но заставляет его сдаться.

– Ладно. – По-прежнему лежа, он шарит в одном из своих многочисленных карманов и протягивает мне черный маркер. – Рисуй. Прямо здесь рисуй, зачем далеко ходить.

Я старательно вывожу третий рейсте на обоях в том месте, куда указывает его палец. Герман награждает меня скучающим взглядом. Подносит к знаку раскрытую ладонь и несколько меняется в лице.

– Ничего… – тянет он удивленно. – Просто картинка. Можно подумать, ты вообще не рейстери.

Внутренне торжествуя, я выписываю рядом шестой и наблюдаю за тем, как Германа покидают остатки сна. Для чистоты эксперимента из-под моего легкого пера выходят десятый – он всегда казался мне самым красивым – и двенадцатый.

– Хватит.

С неожиданной строгостью Герман выхватывает у меня маркер и прячет обратно в карман. Спрыгивает с кровати и выходит, но сразу возвращается с баллончиком в руках и тщательно заштриховывает мои художества без остатка. Теперь комната неряшлива, как привокзальный туалет. Герман садится напротив и пристально смотрит мне в глаза.

– Давай колись, кто ты такая. Сколько рейсте ты знаешь?

– Четырнадцать. – Радость от того, что я смогла его удивить, сменяется страхом, но это скорее отражение страха самого Германа.

– Невозможно. Никто не знает весь алфавит, если только он не…

Мы оборачиваемся одновременно. Звук доносится из прихожей. Скрежет и тихое постукивание в тишине пустого дома заставляют меня оцепенеть от ужаса.

– Это за мной, – тускло говорит Герман. Я подавляю желание спрятаться в шкафу. – Куда теперь? – Он встает на кровать и покачивается напротив стены. Кончик маркера с отвратительным скрипом выводит на обоях третий рейсте. Ладонь Германа замирает в десятке сантиметров. Пальцы беспомощно сжимаются. – Я не знаю. Не знаю…

– Выведи нас в район Амалиенау!

Предчувствие опасности заставляет все волоски на моем теле встать дыбом, но голос разума заглушается бешеной злостью. Я влетаю в соседнюю комнату, хватаю со стола огрызок своего наследства и с сердцем демонстрирую невидимым взломщикам вытянутый средний палец.

Спустя несколько минут я уже сижу, прислонившись спиной к фонарному столбу, в подворотне неподалеку от Настиного дома. Рядом Герман закрашивает собственный рейсте на двери трансформаторной будки. Зеленый дым мгновенно рассеивается, запах гари уносит ветер. Ничто не тревожит покой мирно спящих жителей Амалиенау.

Вещи хранят верность

За чугунными решетками оград утопают в зелени строгие виллы. Среди листвы вспыхивают и гаснут огоньки их окон. Фонари нависают над булыжной мостовой вытянутыми черными запятыми. Наши шаги звучат сухо и гулко.

– Так вот, значит, где ты живешь, – с мрачноватой интонацией произносит Герман. – Не для простых смертных райончик.

Пойманная на кончике языка «высшая раса» так с него и не срывается.

Герману здесь неуютно, и это бросается в глаза – руки спрятаны в карманы, взгляд устремлен вниз. Кажется, будто на его плечах лежит невидимая бетонная плита, и с каждым пройденным метром сверху кладут еще одну. Мне же, напротив, хочется сбавить шаг, чтобы ощутить, как делается вязким время, остановиться, запрокинуть голову и долго-долго смотреть туда, где над черепичными крышами раскинулось звездное августовское небо.

Наконец мы сворачиваем к нужному дому. Снаружи он выглядит картинкой со старинной немецкой открытки, внутри – умоляет о новых обоях, сантехнике и стеклопакетах. Мне это известно, зато Герману – нет. Он комплексует, но терпит, я делаю вид, что ничего не замечаю, и все идет по плану, пока из-за куста сирени не показываются очертания зеленого «Мини-Купера». Я отыскиваю взглядом светлые окна Настиной комнаты и размышляю о том, как в сущности мало известно Герману о тех, кто сам искренне считает себя в этой жизни господами. Однако ему вот-вот представится возможность восполнить этот досадный пробел в образовании.

Я открываю дверь, и мы входим в подъезд. При виде цветных витражей, кафеля Villeroy&Boch и метлахской плитки Герман заметно робеет. Я и сама поначалу жалела, что лишена способности парить над полом, не касаясь его ногами. Сейчас на лице Германа отражается схожая эмоция. Вслед за мной он неуверенно поднимается по деревянным ступеням и замирает перед огромными резными дверями. Наверное думает, что за ними скрывается зал, отделанный лепниной и золотом, но увы – там только испуганная Настя.

– Еська. Еська, беда… Привет. Проходи. – Это она уже Герману.

С кухни доносится голос Эмиля, грозно доказывающий что-то невидимому собеседнику. Ненадолго показавшись, он пожимает руку мрачному Терранове, кивает мне и исчезает вновь. Прерванный телефонный разговор продолжается.

– Мы только что приехали, вот прямо перед вами, – непонятно за что оправдывается Настя. – Гуляем себе по магазинам, домой не торопимся, а тут… Сама посмотри.

С нехорошим предчувствием я поднимаюсь в свою мансарду.

Вещей у меня немного, но сейчас кажется, будто ими завалено все. Треснувший ноутбук валяется на полу, сверху его прикрывают выломанные из тумбочки ящики. Одежда грудой набросана возле шкафа, сам он сдвинут в сторону и стоит с распахнутой настежь дверцей. Книги и альбомы смяты, словно тот, кто это сделал, не поленился перелистать их все. Наволочка и пододеяльник сдернуты на пол, перевернутый матрас прислонен к стене. Сквозняк из открытого окна вяло шевелит раскиданные повсюду листы белой бумаги.

Настя молча стоит у меня за спиной.

– Они трогали мои вещи.

Горло сводит судорогой. Я прохожу в комнату и сажусь на краешек кровати. Подруга обнимает меня за плечи.

– Проверь, все ли на месте.

– Да нечему тут пропадать!

На пороге возникает Эмиль с айфоном в руке.

– Завтра в каждой комнате и по периметру установят камеры, на окна – датчики движения. Такого больше не повторится.

– Зря мы с тобой не завели собаку, – с грустной улыбкой шутит Настя и пытается заглянуть мне в глаза.

Я отворачиваюсь. По щекам струятся слезы. Оставив меня в покое, она начинает аккуратно, уголок к уголку, складывать в стопку рассыпавшиеся листки.

– В других комнатах все нормально. В лавке тоже. И до мастерской они не добрались.

Эмиль подходит к распахнутому окну – одному из нескольких мансардных окон в скошенной крыше, которая служит здесь потолком, – и пристально его рассматривает.

– Похоже, мы их спугнули.

Или им не нужны другие комнаты, додумываю я, присоединяясь к подруге. Эмиль притаскивает откуда-то набор отверток и хмурит лоб над моей разбитой тумбочкой. В другое время я посчитала бы это забавным.

Участие Германа ограничивается тем, что он не мешает.

Мы работаем в тишине, изредка нарушаемой мобильным Эмиля. Несмотря на поздний час, он отвечает каждому. Пару раз из его уст звучит английская речь, еще один – нечто похожее на китайскую, после чего я ловлю Настин взгляд и бесшумно изображаю аплодисменты. В ответ она улыбается и едва заметно пожимает плечами, мол, обычные дела.

Здесь, сейчас, на дрожащих ногах ползая посреди хаоса, я вдруг начинаю проникаться уважением к этому неприметному с виду парню. Он распространяет вокруг себя спокойную властную уверенность. Платит за продукты, часть из которых Настя отвозит потом своим родителям, заботится о безопасности ее жилища, чинит сломанную мебель… Когда они вместе, то ведут себя так, будто давным-давно женаты. Они – семья, и в этой семье я не чувствую себя третьей лишней, хоть и понимаю, что опека Эмиля распространяется на меня до тех пор, пока я живу под одной крышей с его девушкой.

Приведя в порядок мансарду, мы спускаемся в кухню и рассаживаемся за круглым, покрытым серой скатертью столом. Стулья затянуты чехлами в тон, сверху нависает плафон винтажной люстры. Круг света падает на столешницу, оставляя наши лица в полумраке. Настя достает из пакета с логотипом супермаркета и выкладывает перед нами бутылку «Moёt», корзинку клубники и упакованные в пленку треугольники «Камамбера». Эмиль берет на себя роль хозяина и разливает шампанское по трем бокалам. Себе он, вечный пленник руля, просит кофе. Подруга недолго возится с кофемашиной. Терпкий аромат свежемолотых зерен смешивается с запахом алкоголя.

– Через неделю приедет бабушка, – говорит Настя, присоединяясь к нашей молчаливой компании. – Ничего ей не рассказывайте, ладно?

Мы киваем, неслаженно пьем и заедаем французское игристое спелыми ягодами. Похоже, все слишком устали, чтобы поддерживать светский треп.

К тому моменту, как бутылка повторно обходит стол, я почти успеваю поверить, что все обойдется.

– Так чем ты занимаешься?

Герман, к которому обращен вопрос, вскидывает голову и отставляет бокал. Эмиль развалился на стуле прямо напротив него, опираясь локтем на спинку. В темноте мне не удается разглядеть выражение его лица.

Молчание затягивается. Еще немного, и я начала бы шепотом подсказывать правильный ответ, но Герман снисходит до него сам. Льда в его голосе хватило бы на то, чтобы заморозить всю Балтику.

– Ничем.

– Герман – историк! – встреваю я, тщетно пытаясь дотянуться до него ногой, чтобы пнуть хорошенько. – Специалист по… м-м… Второй мировой войне.

– А мне что-то подсказывает… – Эмиль намеренно не спеша меняет позу: подается вперед и начинает барабанить пальцами по столу. – Что это более узкая специализация. Магистр лопаты и щупа? Выпускник кафедры альтернативных кладоискателей? Или вот – мастер по обслуживанию «Гансов-лежаков»!

Я не понимаю, о чем речь, но Герман каменеет. Даже ресницы не дрожат.

– Уже откопал памятную кружку Шталага? Или… Что там у вас ценится сильнее всего? Перчатки из человеческой кожи?..

Герман со всей силы бьет кулаком по столешнице и вылетает из кухни. Бокалы падают, шампанское мгновенно впитывается в скатерть.

– Извините, – бормочу я, выбираясь из-за стола. – Я все уберу. Извините.

Настя провожает меня взглядом широко распахнутых глаз.

Я догоняю его в темной прихожей, где он безуспешно пытается отыскать свои ботинки.

– Куда ты собрался? Тебя убьют!

Схватив за рукав, я тащу его к лестнице, тычками в спину заставляю подняться в мансарду и закрываю дверь.

– Что? Что такого особенного он сказал?

На Германе лица нет. Из прокушенной губы сочится кровь. Он трогает ее языком, но алая капля выступает снова.

– Твой друг считает, что я вскрываю могилы немецких солдат и обираю трупы.

– Как он догадался?..

Я слишком поздно осознаю двусмысленность вопроса. Герман, конечно, тоже ее не пропускает.

– Папенькин комнатный щенок неплохо разбирается в людях, – говорит он и добавляет несколько фраз, от которых у меня вспыхивают уши. – И ты, похоже, с ним согласна.

Мысль о перчатках из человеческой кожи камнем застревает в желудке, но те предметы, которые я видела в подвале дома братьев Терранова, отдают мертвечиной ничуть не меньше. Все это – вещи, взятые из рук мертвых, чтобы бесконечно напоминать живым о долгой, страшной, мучительной смерти.

И я признаюсь:

– В переносном смысле.

– А знаешь, ты права. Вы оба правы. Я – гробокопатель. Я ворую у покойников.

Первые капли дождя вторят ему тяжелыми ударами по крыше.

– Всем, что у меня есть, я обязан им. Но ведь это не страшно, правда?

Он проходит мимо, едва задевая меня плечом, и только возле самой двери, будто доверяя страшную тайну, шепчет:

– Я и сам – такой же.

Меня все еще переполняет сознание собственной правоты. Праведный гнев клокочет внутри, не позволяя окликнуть Германа и попросить его остаться. Я спускаюсь в квартиру, только когда вспоминаю, что у меня есть кое-что для него.

– Возьми, мне она ни к чему.

С этими словами я протягиваю фигурку фарфорового херувима.

– Не трать наследство на мертвеца, – говорит он мгновением позже, чем убирает руку, и мой подарок в нее не попадает.

Я не успеваю среагировать. Антикварная статуэтка фабрики «Мейсен» звонко встречается с кафельной плиткой.

Складки мантии, подставка с клеймом, ножки, обутые в коньки и тело херувима брызгами разлетаются в стороны. Крошечная голова откатывается к лестнице и бессмысленно глядит оттуда в потолок.

Герман смотрит на осколки, на меня и снова на осколки, и бережно, словно крышку гроба, притворяет за собой дверь.

* * *

Я открываю глаза со смутным ощущением беды. «Марк», – услужливо подсказывает память. Я вздрагиваю и зарываюсь под одеяло, но эту лавину не остановить – Герман, пытающийся вскрыть себе вены; Герман и Вио; Герман в нашей кухне, мои разбросанные вещи, мое разбитое наследство, и снова Герман, которого я отпустила, когда не должна была отпускать, и снова Марк, которого больше нет.

Лежать в постели невыносимо.

Я сбрасываю одеяло и иду на звук телевизора. Уже на лестнице ощущается запах кофе. Настя в одиночестве сидит за столом, такая же взъерошенная и сонная, как я.

– Есь, мне так жаль… – говорит она севшим после сна голосом. – Он ушел?

Я киваю.

– Понятия не имею, что нашло на Эмиля. Он не должен был так говорить.

– Он сказал правду. Герман – «черный копатель».

– О, черт.

Сквозь опущенные жалюзи пробиваются яркие лучи августовского солнца. Мы отхлебываем кофе из крошечных керамических чашек и пялимся в телеэкран.

– Тогда… – робко заговаривает Настя. – Может, оно и к лучшему?

Она поднимает левую руку. Я не сразу понимаю, куда смотреть. Настя разводит пальцы в стороны. Безымянный обхвачен тонким золотым ободком с крупным белым камнем, обрамленным наподобие короны.

– Это то, о чем я думаю?

Она кивает, уже не стараясь сдержать улыбку. Мы вскакиваем со стульев, с визгом встречаемся посреди кухни и исполняем бешеный танец, отбивая босыми пятками ритм. Наконец Настя выбирается из моих объятий и извлекает из холодильника полупустую бутылку вчерашнего «Moёt».

– Шампанское по утрам пьют… – начинаю я.

– Аристократы и дегенераты! – заканчивает она.

Мы переплетаем руки и выпиваем, закусывая быстрым поцелуем.

– Когда?

– В конце осени, – говорит она и глядит на меня с хитринкой. – А сегодня вечером мы все вместе едем в Светлогорск! Будут мои универские ребята и друзья Эмиля. Я попросила пригласить Егора. Он потрясающий! Учится во ВГИКе и как раз переживает расставание.

Она тянется к смартфону и начинает листать «Инстаграм».

– Вот, погляди. Он еще и модель. Ну, в том, что по ночам он берет лопату и отправляется на кладбище, его точно не заподозришь…

Мне на мгновение становится обидно за Германа, но я гоню от себя это чувство.

– Будет весело! – не унимается подруга. – Заглянут родители Эмиля, поздравят нас, на ночь не останутся. У них такой шикарный до-ом!..

Перед моими глазами появляется очередная иллюстрация – пряничная вилла в стиле фахверк с белоснежными стенами и часами на фасаде. Идеально подстриженную лужайку окружает низкая ограда, из зелени кустов выглядывают садовые гномы.

– И он весь в нашем распоряжении! Ну что, едем?

– Еще бы!

И пусть чертов трофейщик не воображает, что я буду сидеть и ждать его у окошка…

– Кстати, о домах.

Настя подливает мне шампанского. Ее лицо становится сосредоточенным.

– Я хочу, чтобы Эмиль переехал сюда насовсем.

– Это нормально, – говорю я, уже догадываясь, чем это мне грозит.

– Он погасит наши кредиты за магазин и оплатит капитальный ремонт дома. Здесь давно нужно все приводить в порядок.

Уж я-то знаю.

– Здорово, Насть! Я очень за вас рада. Правда.

– Ты по-прежнему мой партнер! – заверяет она поспешно. – Теперь мы сможем расширить торговый зал за счет перепланировки. Эмиль обещал все согласовать. У нас появится полноценная кухня, мы наймем персонал… Согласись, сами бы мы это не потянули.

Я киваю. Куда уж нам.

– После ремонта ты могла бы жить в мастерской…

– Сколько времени все это займет?

– Полгода-год. Не меньше.

Не меньше полугода. Итак, я остаюсь без работы и с поджатым хвостом возвращаюсь в Железнодорожный. Через шесть месяцев Настя осознает, что лавка стала ей неинтересна. Возможно, в ее жизни появятся проекты поважнее – например, воспитание очередного поколения лендлордов. Во всем этом есть одно огромное преимущество – Трампель мне больше не понадобится.

– Отлично! Не переживай за меня. Я что-нибудь придумаю.

Улыбнувшись подруге, я тащусь на свой чердак. В дверь звонят – видимо, заявились обещанные Эмилем монтажники из охранного агентства. Мне слышно, как Настя водит их по комнатам и с эмилевской интонацией объясняет, что надо делать.

Я с ногами забираюсь на кровать и включаю ноутбук. По крышке змеится солидная трещина, однако экран чудом остался неповрежденным. Есть еще один путь – послать к чертям и Трампеля, и пейзажики с Кирхой Святого Семейства, сдуть пыль с диплома дизайнера полиграфии и осесть в какой-нибудь мелкой рекламной конторке. С девяти утра до семи вечера ваять макеты брошюр и каталогов. Собачиться с заказчиками из-за каждого шрифта и фона. И как я раньше не понимала, что именно в этом состоит мое призвание? Правда, даже в этом случае мне нужно где-то жить.

Пока я тоскую над клавиатурой, собираясь с духом, чтобы выяснить цены на жилье, пальцы набирают совсем другой запрос.

«Кройц-штрассе»

Наугад выбрав несколько ссылок, я пробегаю глазами текст. Терранова знал, о чем говорит: после войны улицу с таким названием сравняли с землей вместе с другими, разрушенными до руин. На месте домов пролегли проспекты. Там, где были дороги и перекрестки, выросли новые здания. Все, что осталось, это несколько черно-белых снимков, сделанных неизвестным фотографом. Исчезнувшая Кройц-штрассе на них – узенькая полоска мостовой без единого дерева. Камень к камню, стена к стене ютятся приземистые домики. Вдоль одной стороны тянется тротуар. Повернувшись спиной к фотокамере, по нему идет женщина в черном. Размазанная в движении фигура кажется призраком, плавно шествующим вдоль дома, чтобы, дойдя до перекрестка, бесследно исчезнуть за поворотом.

Я впитываю взглядом блеклое небо над серыми крышами, рассматриваю распахнутые настежь ставни, крошечные, будто построенные гномами черепичные козырьки и лестницы в три ступени, спускающиеся прямо к мостовой. Угол каждого дома обозначен кованым фонарем. Дорога уходит вдаль и словно растворяется во мгле. Она никуда не ведет.

Открыв довоенную схему города и «гугл-карты», я отыскиваю нужный район, ориентируясь на русло Преголи и Нижний пруд, которые, к счастью, остались на своих местах, и мысленно пытаюсь наложить картинки одну на другую.

– Вот Николаи-штрассе – Сибирская, – шепчу я, то и дело меняя окна. – Вот улица ведьм Обер Ролльберг – Коперника… Николаи-штрассе пересекалась с Друмм-штрассе – Больничной – и продолжалась до Штайндаммской кирхи, то есть, до Ленинградского проспекта. А вот и Кройц. Ничего себе, она была в два раза длиннее! От Николаи до Обер Ролльберг. – Я провожу мышкой отрезок там, где на современной карте обозначена пустота. – Кое-что от нее все-таки осталось. Целая Салтыкова-Щедрина! – Я торжествую, что утерла нос Терранове, но тут же о нем забываю, потому что в том месте, где раньше начиналась улица Кройц, теперь стоит детский сад.

Не тот ли самый, который виден из окна дома Бескова?

Я меняю режим на изображение со спутника. С трех сторон детский сад окружен другими зданиями – жилыми хрущовками. «Гугл» подсказывает, что здесь есть турагентство, два ресторана и отделение банка. Но вот с одной…

Я приближаю картинку насколько возможно и приближаюсь сама, почти касаясь поверхности экрана носом.

Деревья. Ничего, кроме деревьев. Пространство довольно приличное. Может, городской сквер?..

Меня до зуда тянет поделиться своими рассуждениями с Германом, но звонить первой не позволяет гордость, а потому я ввожу маршрут в телефонный навигатор, захлопываю крышку ноутбука, хватаю рюкзак и устремляюсь по следу улицы-призрака Кройц в одиночку.

* * *

Интересно, что бы он сказал, если бы увидел сейчас мои изыскания?

«Ты надеешься найти дом, не замеченный спутниками? – вполголоса говорю я, копируя занудную интонацию трофейщика. – Ну так вот – здесь его нет».

Его здесь и вправду нет. Узкая тенистая улочка Салтыкова-Щедрина – есть. Хрущобы тоже есть. Сетчатая ограда детского сада – вот она, прямо за моей спиной. А дома нет. Если отойти на несколько шагов и развернуться к ограде правым плечом, то можно лицезреть розово-серую девятиэтажку, припаркованные у бордюра автомобили и сам бордюр – он настолько основателен, что наводит на мысль о принадлежности к той самой улице Кройц. И это действительно так. На одной из довоенных фотографий она снята именно с этой точки, и бордюрный камень, скругленный в том месте, где Кройц-штрассе пересекала Хайнрих-штрассе, явно пережил и бомбежки августа сорок четвертого, и советскую строительную технику. Сложно представить, что когда-то этот типичный дворовый проезд был эдаким каменным чуланом, и лошади провозили здесь свои упряжки, и бюргерские жены прогуливались по вымосткам, подметая гранитные плиты подолами пышных юбок.

В том месте, где по моим расчетам должен был находиться дом, трепещут листьями на ветру березы и липы. Побродив между деревьями, я возвращаюсь к самому надежному ориентиру – ограде детского сада. Вставляю в уши наушники и присаживаюсь на немецкий поребрик. «Развел он тебя, как дуру», – издевается голос Германа. «Как бы не так, – спорю с ним я. – Дом Бескова именно здесь. Только на месте березок были фонарные столбы, а там, где сейчас раскидистая бузина – кирпичный забор… и сам дом тоже был».

Вот только куда это все подевалось теперь?

Я сижу на бордюре, слушаю музыку и наблюдаю за игрой света и тени в маленьком сквере. Кроны деревьев смыкаются, образуя внизу уютную зеленую беседку. Солнце пробивается сквозь листву с почти осенней нежностью.

Думать про осень при нерешенном квартирном вопросе тошно, и я снова вспоминаю старый снимок. На нем в этом месте стоит трехэтажное каменное здание с квадратным эркером, полуколоннами и коленистыми водосточными трубами. Что это было за время года и какой вообще год? В любом случае, запечатленному на пленке дому оставалось существовать лет десять, не более…

Качая головой в такт мелодии, я мысленно отбываю в прошлое и не сразу обращаю внимание на мальчишку, который подходит к кустам бузины и топчется возле них, озираясь. Меня он пока не замечает – я искусно маскируюсь под продолжение бампера ярко-желтой «Оки».

Покрутившись у кустов, пацан ныряет прямо в них и пропадает из виду. Я не придаю этому значения и продолжаю плавание по музыкальным волнам. Но когда вслед за мальчишкой в закустовое пространство так же украдкой отправляется вполне себе взрослая девица лет шестнадцати, я не выдерживаю и подхожу к тому месту, где оба только что стояли.

– Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстояньи, – бормочу я и, привстав на цыпочки, окидываю взглядом скверик но, разумеется, никого не нахожу. Стоит мне только вернуться к наблюдательному пункту за желтой «Окой», мимо на всех парах проносится парень. Меня даже ветром обдувает. Этот не тратит время на выяснение диспозиции, а с ходу вламывается в кусты.

Я срываюсь с места, снова осматриваю проклятый скверик – и снова он пуст!

Сейчас узнаем, что у вас там за клуб юных натуралистов, думаю я и пытаюсь продраться сквозь бузинные заросли, но это оказывается совсем непросто – кустарник вторжению явно не рад. Острые ветки обдирают руки и норовят выцарапать глаза. Я отступаю на шаг и наклоняюсь, чтобы проверить, не получится ли просочиться низом, но тут мой взгляд цепляется за бордюрный камень. Это все тот же заложенный на века серый гранит с Кройц-штрассе. По сравнению с фотографией улицы, сделанной сто лет тому назад, он стал ниже из-за того, что ушел в землю. На обратной его стороне, незаметной с проезда – да и кому пришло бы в голову разглядывать? – все еще различима выбитая в камне вязь.

Присев на корточки, я с корнем выдергиваю мирно растущие возле бордюра одуванчики и провожу пальцами по поверхности гранита. Бороздки на камне слишком мелкие, к тому же, забиты глиной, однако я почти не сомневаюсь в том, что это рейсте.

Комбинация из нескольких знаков циклично повторяется. Я убеждаюсь в этом, проползая весь путь на коленях. Понять, какие они и сколько их здесь, невозможно – наклонные черточки и точки сливаются в единый орнамент, охватывающий сквер полукольцом.

Я распрямляю ноющую поясницу, достаю телефон и без колебаний набираю номер Террановы.

Абонент не отвечает, временно недоступен, все еще обижен или попросту дрыхнет, забыв зарядить аккумулятор. После нескольких неудачных попыток я решаю написать эсэмэску.

«Я НАШЛА КРОЙЦ-ШТРАССЕ» – печатаю я огромными буквами. Для убедительности добавляю кучу восклицательных знаков и нажимаю «Отправить». В этот самый момент мимо меня как ни в чем не бывало проходит та самая девчонка, что совсем недавно бесследно растворилась в куще бузины.

– Стой! – кричу я страшным голосом. Обгоняю ее и преграждаю путь. Она послушно останавливается, но выглядит не испуганной, а скорее раздосадованной.

– Как вы туда попадаете? – Если уж я сама себе кажусь умалишенной, то ей, должно быть, и подавно. Она быстро оглядывается, словно желая убедиться, что в случае нападения ей будет куда бежать, щурит ангельски-голубые глаза и в тон мне переспрашивает:

– Куда?

– На Кройц-штрассе.

Девчонка задумчиво теребит кисточку косы. Солнечные лучи золотят ей макушку. Клетчатое платье с подъюбником и толстая книга в руках превращают ее в обитательницу одного из тех каменных домиков, что канули в небытие вместе со старым городом, эдакую повзрослевшую «книжную воришку» Лизель Мемингер.

– Не понимаю, о чем ты, – говорит она наконец и делает шаг в сторону, чтобы обогнуть препятствие в виде меня. Я не решаюсь помешать, но вид ее удаляющейся спины приводит в отчаяние, и я бросаю вдогонку свой последний аргумент:

– Бесков сказал, что я могу прийти сюда, когда захочу!

Она возвращается. Во взгляде читается самое искреннее желание помочь.

– Значит, можешь, – говорит она, делая ударение на каждом слове. – Но я не могу прийти за тебя.

– Скажи хотя бы…

Бесполезно – на этот раз она покидает меня окончательно, а я продолжаю стоять, обхватив руками голову. Вот же черт! Просто платформа 9 ¾ какая-то…

Я подбираю с лужайки отломленный сухой прут и наставляю его на бордюр жестом, прекрасно известным поттероманам всего мира.

– Алохомора! Бомбарда! Экспеллиармус!

– Похоже, твоя бузинная палочка сегодня не в духе, – раздается у меня за плечом.

Я испуганно оборачиваюсь и вижу веселые глаза Бескова.

Он садится на злосчастный бордюр, знаком приглашает меня последовать его примеру и беззвучно смеется так, что плечи вздрагивают. Я робею, но послушно приземляюсь рядом, пользуясь шансом на безнаказанное рассматривание. И снова, как во время первой нашей встречи, этот Бесков производит впечатление человека, который пытается казаться кем-то другим. У него смелая стрижка: почти под ноль выбритый висок с одной стороны и длинная челка, светлая до ледяной полупрозрачности, почти седины, которую он то и дело откидывает назад – с другой. Кожаная митенка в сочетании с белоснежной рубашкой и галстуком-бабочкой выглядит компромиссом. Воротник-стойка не скрывает татуировку на шее – острый край орнамента почти касается мочки уха. Вся эта агрессивная атрибутика словно призвана (но с задачей не справляется) сгладить впечатление невероятной открытости лица – в нем есть и детская подвижность, и наивность, и еще что-то, чему сложно подобрать название, но именно это заставляет меня не слишком переживать из-за того, что он застал меня в момент личной слабости, проще говоря – идиотизма. Я даже рада, что моя выходка его позабавила.

– Почему вы сразу не сказали, что Кройц-штрассе – это наша улица Салтыкова-Щедрина? – говорю я, отчего-то переходя на множественное число, хотя отлично помню, что рядом с многострадальным бабушкиным домом мы легко и непринужденно общались на «ты».

Он глядит на меня с этой своей улыбкой чеширского кота, и в его глазах отражается небо.

– Потому что это не так.

Мы сидим на старинном бордюре, будто на скамейке в городском парке. Мимо, подпрыгивая на ухабах, проезжает машина. Следом проходят двое подростков, старушка и женщина с коляской. Никому из них нет до нас дела. Они возвращаются домой.

А он все держит и держит меня взглядом. Все это время в моей голове теснятся мысли о бабушке, сгоревшем доме, обыске в моей комнате, погибшем Марке и Германе, который не отвечает на звонки. И я говорю то единственное, что, как мне кажется, способно разом все это объяснить:

– Моя жизнь летит к чертям.

Он кивает, словно ожидал услышать нечто подобное.

– Все это похоже на охоту, но я не понимаю, кто и на кого охотится. Несколько дней назад я жила, не беспокоясь ни о чем, кроме дедлайнов и барстука Трампеля. А сейчас – пожар… Кто-то роется в моих вещах. Умирают люди. И мне кажется, что во всем этом виновата я.

– Все не так просто. Ты правильно сделала, что пришла.

– Сейчас вы предложите мне обнять березку и во всем ей покаяться.

Бесков поднимается на ноги и стряхивает несуществующие соринки с идеально отглаженных брюк, а затем многозначительно смотрит на что-то у меня за спиной. Я оборачиваюсь и застываю с приоткрытым ртом.

За широко распахнутыми воротами белеют стены дома с исчезнувшей улицы Кройц.

Вещи ничего не ждут взамен

– Что ты знаешь о шеффенах?

– Так в средневековой Германии называли присяжных заседателей. – Я жалею о том, что не успела поподробней расспросить Терранову. Попытка сумничать призвана скрыть замешательство. – А сейчас… Сейчас это рейстери, которые убивают других рейстери.

Мой собеседник удовлетворенно кивает.

– Как по твоему, для чего им это нужно?

Я помалкиваю, чтобы окончательно не разочаровывать его в своих умственных способностях. К тому же, обстановка невидимого дома не слишком располагает к непринужденной беседе. То, что я сижу в невидимом кожаном кресле посреди невидимой библиотеки, не дает мне покоя. Кажется, стоит только утратить бдительность, и книжные полки, ковер на полу, камин с почерневшим очагом и плотные шторы зыбко покачнутся и растают прямо на глазах, а я обнаружу себя лежащей под сенью деревьев или того хуже – прикорнувшей на дорожке возле желтой «Оки».

Не подозревающий о моей шизофрении Бесков пробегает пальцами по книжным корешкам и поворачивается ко мне с толстой тетрадью в руках. Судя по тому, как бережно он ее листает, бумага дышит на ладан и грозит вот-вот рассыпаться в пыль.

– Читаешь по-немецки? – спрашивает он, вздернув бровь.

– Со словарем.

– Тогда я прочту тебе сам.

Бесков садится в соседнее кресло и раскладывает тетрадь на круглом столике между нами. Она и вправду немыслимо старая. Листочки просто сложены в стопку и ничем не скреплены.

В небольшую комнату, которая кажется еще меньше из-за огромного количества книг, почти не проникает солнечный свет. Тома, что не поместились на полках, высятся прямо на полу, на столе и под столом. Над камином мерцают два светильника. Бесков поднимает повыше один из листков, чтобы разглядеть написанное, и недолго молчит, пробегая глазами текст. На его переносице пролегает складка.

– Я пропущу начало, – говорит он, – потому что иначе нам придется просидеть здесь до утра. Мы узнаем о жизни в провинциальном немецком городе начала прошлого века и нравственных терзаниях молодого сына пастора, но так и не приблизимся к тому, что действительно важно.

С этими словами он делит стопку бумаги надвое и откладывает половину в сторону. Я устраиваюсь поудобней. Что-то подсказывает, что даже в этом случае кратким рассказ не будет.

– Итак, перед нами история двух друзей, которые покинули родной Прейсиш-Эйлау, чтобы пополнить ряды студенческого братства Кенигсбергского университета, он же знаменитая Альбертина. – Просто удивительно, как ему удается выговорить все это без запинки! – Представь себе 1931-й. Короткое затишье между двух бурь, которые всколыхнут весь мир. Веймарская республика доживает последние годы. В стране кризис и безработица. Правительство закручивает гайки, вводя для своих нищих граждан все новые налоги. Вера в демократию стремительно падает, на смену ей медленно, но верно приходит другая – в лозунги национал-социалистов. Спустя два года над страной поднимется флаг Третьего Рейха…

Ну а пока, прибыв на вокзал с чемоданами, полными книг, наши герои отправляются на поиски жилья и долго бродят по городу, пораженные его многолюдностью и размахом. Устав от впечатлений, приятели оседают в дешевом кабачке. Ромовый пунш и горячие сосиски оказываются весьма недурны, к тому же, заведение облюбовано студентами той самой Альбертины, и друзья наблюдают за шумными гостями, предвкушая скорую причастность к этой таинственной, непонятной, но такой пленительной жизни. Впереди обоих ждут вступительные испытания. Сын пастора намерен посвятить себя изучению богословия, его товарищ мечтает о карьере в медицине, и ни один не подвергает сомнению тот факт, что от цели их отделяет всего лишь необходимость снять подходящую комнату.

Пока наши мечтатели размышляют, не гульнуть ли им на полную катушку и не отведать ли местный «Моорхунден» – копченый творожный сыр двухлетней выдержки по десять пфеннигов за порцию – я позволю себе остановиться на странных отношениях, которые связывают этих молодых людей, несхожих настолько, насколько это вообще возможно. Пасторский сын – назовем его Рихард – вырос романтичным и застенчивым юношей. Он нежно привязан к своей матушке и младшей сестрице. Вынужденная разлука омрачает его сердце, и эту тоску не способны заглушить даже грядущие грандиозные перспективы. Осталась в Прейсиш-Эйлау и тайная любовь. Девушка по имени Уте не подозревает о том, какую бурю чувств вызывает в душе Рихарда. Он не успел ей открыться, и теперь, прихлебывая шипучий пунш, распекает себя за нерешительность. Единственное, что связывает его с домом – это Вильгельм, и до чего хорошо, что они не расстанутся! Да, порой он невыносим и резок, но за годы дружбы Рихард привык к вспышкам гнева приятеля и научился мириться с его непростым характером. В конце концов, судьбу Вильгельма нельзя было назвать легкой – мать умерла в родах, когда ему было десять, так и не произведя на свет пятого ребенка. Из всех ее детей выжил только он, угрюмый мальчишка, вынужденный помогать отцу в сапожной мастерской и едва успевающий из-за этого по учебе. Вильгельм презирал семейное ремесло врожденной ненавистью аристократа, волей судьбы оказавшегося в подмастерьях. Непонятно, откуда взялась в нем тяга к медицине. Рихард не раз поражался тому, как завораживают его друга любые признаки нездоровья – будь то обычная простуда или культя уличного бродяги. Вид увечий и крови всякий раз вызывал в Вильгельме всплеск лихорадочного любопытства. Однажды, возвращаясь из школы, оба стали свидетелями того, как лошадь понесла груженую телегу. Возница криками распугивал зазевавшихся прохожих, деревянные колеса со страшным грохотом катили по мостовой, люди шарахались в стороны и жались к стенам, и только ветхая старуха, не увидев опасности и не услышав ее, медленным шагом переползала с одной стороны улицы на другую, еще не ведая, что вместо соседки через мгновение повстречается с Боженькой на небесах.

На глазах у мальчиков тело несчастной смяло копытами и ободами колес. Мешки из телеги посыпались на дорогу. В воздух взметнулось облако муки, а когда оно осело, Вильгельм уже стоял рядом и наблюдал за тем, как белая пыль пропитывается густым и ярко-красным прямо у мысков его ботинок. Рихард собрался было окрикнуть приятеля, чтобы тот отошел, но Вильгельм вовсе не выглядел напуганным. Под горестные причитания женщин и ругань мужчин он опустил палец в кровавое тесто и принялся внимательно его разглядывать.

Ты наверное спросишь, что же, кроме школьной скамьи и стремления вырваться из провинции, могло объединять столь разных людей? Все просто – это были рейсте. И тут способности сына сапожника намного превосходили пасторские. Вильгельм владел Рейсте Убеждения. Однажды Рихард заметил, что в начале урока странный одноклассник рисует на крышке парты какой-то знак. Отвечая учителю, он кладет на него ладонь, и хотя ответ чаще всего уходит далеко от вопроса, речь ученика настолько заковыриста и мудра, что он неизменно получает повышенный балл. Вильгельм и сейчас уповал на то, что приобретенное таким образом красноречие компенсирует недостаток академических знаний в глазах профессоров Альбертины. В арсенале же Рихарда имелось лишь умение каллиграфически воспроизводить все четырнадцать рейсте, вот только ни один из них не отзывался на прикосновение его ладони.

…Я вижу твое нетерпение, но прошу подождать еще немного. Возможно, ты получишь ответ, не утруждая себя вопросом.

Так значит, ни один не отзывался, и Рихард винил в этом не столько себя, сколько единожды виденного в детстве двоюродного дядюшку из Кенигсберга, который по какой-то надобности приезжал в Прейсиш-Эйлау и останавливался в доме пастора. В памяти сохранился непривычно суровый отец. Пастор изо всех сил стремился пресечь общение родственника с сыном, однако не мог находиться рядом двадцать четыре часа в сутки, в чем благополучно проигрывал матери. Та, напротив, благоволила прогулкам Рихарда в компании добродушного любителя темного пива Готлиба. Когда она складывала еду в корзинку для пикника, вид у нее становился особенно заговорщицкий. Дядюшка с учтивым поклоном принимал корзинку, сам Рихард закидывал на плечо удочки, и оба с видом завзятых рыбаков шли к озеру Лангер, однако до рыбной ловли доходило не всегда. Расположившись возле уютно потрескивающего костерка, мальчик принимался за странную науку. Он должен был снова и снова выводить на бумаге крючки и точки, порой отличающиеся только наклоном или толщиной. Особо обременительным это занятие не было – дядюшкина чепуха на удивление ладно укладывалась в голове, и тот был доволен успехами, хоть и отправлял их в огонь всякий раз, как Рихард заканчивал строку.

С отцом было велено ничего не обсуждать. Завершив дела, дядюшка Готлиб вернулся в Кенигсберг и с тех пор не подавал о себе весточки. Рихард подумывал, что тот попросту утаил главное. Должно было быть что-то еще – волшебные слова или действия для того, чтобы все заработало, но он не успел их узнать. Впрочем, Вильгельм не знал тоже, и сложно было представить, что старик-сапожник стал бы учить сына подобной ерунде. Со слов приятеля этот знак придумал он сам, но, судя по тому, что в алфавите Рихарда он тоже имелся, все было гораздо сложней, и рейсте до поры до времени просто дремал в его памяти. Точнее, в крови.

На собственную кровь Рихард уже не полагался. Прибыв в город, он втайне надеялся разыскать блудного дядюшку и заставить его завершить обучение. Но сейчас его мысли гораздо сильнее занимал другой поиск – дешевой комнаты, и, расплатившись с хозяйкой кабачка, друзья продолжают путь.

Чтобы не утомлять тебя описаниями, я опущу рассказ о дальнейших скитаниях того дня. Скажу только, что Рихард, не чуя ног от усталости, согласился бы на любую конуру с кроватью, но неутомимый Вильгельм продолжал таскать его от дома к дому. То его не устраивала цена, то размер комнаты, то визгливая хозяйская собачонка, на которую у него сразу открывалась аллергия. Наконец им посоветовали обратиться к одной вдове – она занимала две комнаты и была бы не прочь пустить постояльцев. Вдова приняла их радушно. Это оказалась молодая женщина, румянцем и локонами неуловимо напоминавшая Уте. Расспрашивая друзей о дальнейших планах, она не спускала с Рихарда глаз и, кажется, была раздосадована присутствием Вильгельма.

Осмотрев просторную светлую комнату, оба остались довольны и сговорились о цене – неприлично низкой по сравнению с тем, что было раньше. Рухнув в постель, обессиленный Рихард не стал задумываться о причинах подобной щедрости, и только Вильгельм, паскудно ухмыляясь, начал рассуждать о какой-то иной расплате. Впрочем, возможно, Рихарду это только приснилось.

Дни стояли жаркие. Солнце беспощадно палило даже сквозь опущенные шторы. Из распахнутых настежь форточек веяло, будто из натопленной печи. Рихард готовился держать экзамены. Книги, привезенные из дому Вильгельмом, оставались нераскрытыми, да и сам он постоянно где-то пропадал. Но у друга была надежда на Рейсте Убеждения, а у Рихарда – только на самого себя. В поисках прохлады он двигал кресло в тень шкафа, обматывал голову влажным полотенцем и, изнемогая от духоты, штудировал тексты. Вдова изредка заглядывала, чтобы поинтересоваться, не нужно ли ему чего. Из ее комнаты лились звуки музыки – это отвлекало, но Рихард стеснялся попросить тишины. Иногда она приходила с ведром и тряпкой и начинала обстоятельно протирать и без того чистый пол. Каждый раз, отжимая воду, она бросала на Рихарда долгий тяжелый взгляд – он ощущал его всем телом, однако усилием воли не поднимал головы. Капли с его лба оставляли на страницах книги темные пятна. «Уте, – будто молитву, шептал он. – Уте, Уте, Уте». Вдова выпрямляла спину и отводила с лица налипшие волосы. Через раскрытую дверь в комнату вплывали звуки бесовского танго. Мокрая тряпка шлепалась на пол. Подол юбки не скрывал блестящих от пота тонких лодыжек. С чего он взял, что она похожа на Уте? И снова этот взгляд, движение руки по лбу. Листы слипаются под пальцами, строчки пляшут… Проклятая жара!

Несмотря на столь невыносимые условия, Рихард выдержал вступительные испытания блестяще. Стремясь поделиться с другом, с бутылкой вина в руках он влетел в их общую комнату, которая еще носила следы его книжных бдений. Как назло, Вильгельма там не оказалось. Новоиспеченный студент хотел было отправиться на поиски, но сквозняк приоткрыл дверь спальни вдовы, и Рихард увидел приятеля сидящим на подоконнике.

Хозяйка тоже была там. Затаив дыхание, Рихард наблюдал за знакомой игрой, предназначенной не для него. Вильгельм делал вид, что увлечен чем-то за окном. Женщина смахнула пыль с флаконов на туалетном столике, пробежалась метелкой по зеркалу, подхватив юбку, взобралась на кровать и потянулась к висящему в изголовье распятью. Деревянный крест упал ей в руки и она, не в силах достать до гвоздя, обернулась к Вильгельму. Ступила на половицы – он спрыгнул с подоконника и положил ладони ей на плечи. Повинуясь его движению, она опустилась на пол и стала медленно отползать к стене. Вильгельм наступал. По сравнению с ней – оборки баварского платья, обнаженные плечи, копна пшеничных кудрей – он казался маленьким и щуплым, но шел с прямой спиной и высоко держал голову. На его скулах расцветал бордовый румянец. Вдова смотрела снизу вверх так, словно он вот-вот ее ударит, но он подал ей руку, поднял на ноги и толчком усадил на стул. Пальцы Вильгельма ловко распутали ленты ее передника и снова связали их узлом за изогнутой спинкой. Женщина откинула голову – золотистые локоны упали до самого пола… Вильгельм встал на колени, и Рихард перестал его видеть. Сердце колотилось как ненормальное. Вдова вздрогнула, застонала и вдруг, быстрым движением повернув голову к двери, протянула руку, словно приглашая тайного наблюдателя войти и стать частью происходящего.

Сгорая от стыда, не в силах выкинуть увиденное из памяти и чувствуя себя предателем Уте, Рихард бросился к выходу из проклятой квартиры, на бегу принимая решение не возвращаться сюда никогда. На лестничной клетке он налетел на какого-то почтенного господина, пробормотал извинения и ринулся вниз по ступеням, но был остановлен зычным голосом незнакомца.

– Герр Рихард! Вы герр Рихард? Вас срочно разыскивает герр Готлиб Нойманн!

Тяжело дыша и не веря собственным ушам, Рихард обеими руками вцепился в перила. Дядюшка Готлиб нашел его первым. И Боже, до чего вовремя!..

* * *

Я так долго сижу в этом кресле что, кажется, успела с ним срастись. Телефон молчит, значит, меня никто не ищет. Сейчас я с трудом вспоминаю и об обидах Германа, и о вечеринке Насти. Все это осталось за стенами невидимого дома где-то на улице Салтыкова-Щедрина.

Говорят, если постоянно оглядываться в прошлое, можно пропустить настоящее и не заметить будущего. Если так, то прямо сейчас мы с Бесковым весьма бездарно растрачиваем время собственных жизней.

– А дальше?

– Дальше… – повторяет Бесков, задумчиво глядя на каминную полку, и я понимаю, что он бродит сейчас теми же лабиринтами минувших дней и продолжает рассказ, только забывает делать это вслух. – Дальше в записях ничего нет. Шучу! – быстро говорит он, заметив выражение моего лица. – Автор дневника действительно не пишет о том, как произошла встреча, однако из дальнейших заметок, ставших короткими и отрывистыми, можно по крупицам составить полную картину. Дом, куда доверенный Готлиба Нойманна привез Рихарда, поражал роскошью. Вспоминая добродушного дядюшку с пивным румянцем на дряблых щеках, молодой человек не мог предположить, что тот настолько богат, чтобы владеть особняком в самом центре, между Штайндаммом и Хуфеном. Прекрасным каменным особняком в три этажа с выдающимся вперед квадратным эркером, ступенчатой крышей, круглым чердачным окном и петушком на шпиле! Рихард был уязвлен, что не получил приглашения раньше, но утешал себя тем, что дядюшка Готлиб мог не знать о его приезде. Утешение было слабым – приглашение он все же получил. Только сейчас. Слишком поздно. Юноша застал своего родственника на смертном одре.

Доподлинно неизвестно, что за беседы вел он с умирающим. Рихард гостил в доме дядюшки несколько дней, а после вернулся в съемную комнату, где оставались все его вещи. Должно быть, поступок Вильгельма уже не шокировал его так, как прежде, потому что он больше ни разу о нем не вспомнил. Тот недолгий визит изменил его и направил жизнь в иное русло. Рихард стал беспокойным. Плохо спал, страдал приступами мигрени. Иногда он исчезал без предупреждения и возвращался измученным, с затравленным взглядом потускневших глаз. Не отвечая на вопросы встревоженного друга, он ложился на кровать, отворачивался к стене и долго лежал без сна. Потом вдруг вскакивал и хватался за Библию. Лихорадочно листал ее, словно выискивал что-то, а найдя, в ярости отшвыривал книгу и принимался мерить шагами комнату.

Вильгельм подозревал, что приятель терзается от несчастной любви, но тот продолжал молчать и чахнуть на глазах. В это время страницы дневника Рихарда пестрят цитатами из Нового Завета: «Ибо если бы мы судили себя, то не были бы судимы», «Будучи судимы, наказываемся от Господа», «Един Законодатель и Судия, могущий спасти и погубить; а ты кто, который судишь другого?»

Той ночью он метался в бреду. С его губ то и дело срывались бессвязные выкрики о неминуемом Страшном Судилище. Встревоженный Вильгельм бросился к другу и начал трясти его за плечи. Рихард открыл глаза и посмотрел на него, будто не узнавая.

Позволь я прочту тебе диалог, чтобы ничего не пропустить и не исказить смысл сказанного.

– Что ты натворил? Подрался? Кого-то ограбил? Тебя разыскивают? Скажи мне, Ричи, что бы это ни было, я должен знать, чтобы помочь тебе!

Мне нужно было кому-то довериться. Держать это в себе невыносимо. Если и был в целом мире кто-то, достойный моей тайны, то он стоял передо мной.

– Вил, – сказал я и вдруг начал задыхаться, словно проклятая тайна решила задушить меня, лишь бы только не прозвучать. Вильгельм рванул воротник моей рубашки, пуговицы запрыгали по полу. Я поблагодарил его пожатием руки. – Я убийца, Вил.

В его взгляде не было ненависти. Почему он не презирает меня? Я недостоин такого друга…

– Кого ты убил? Расскажи мне.

– Старуху-зеленщицу. Потом отставного офицера. И еще девушку. Совсем юную. Она не хотела умирать…

Он по-прежнему меня не ненавидел. Он был слишком добр, чтобы отвернуться даже от такого ничтожества, как я.

– Никто не хотел умирать. А я казнил их.

– Почему ты это сделал? Почему?!

– Они преступили закон.

– Ричи, о мой Ричи…

В его объятьях я нахожу покой, но не могу позволить ему защищать меня вечно.

– Ты устал. Слишком много времени провел за книгами. И эта ужасная жара…

– Я не сумасшедший. Выслушай меня…

Круглый белый глаз луны пристально следил за нами с ночного неба.

– Я – судья. Я получил это звание в наследство от Готлиба Нойманна. Когда-то давно он заставил меня запомнить четырнадцать рейсте, а несколько дней назад, прежде чем скончаться, передал пятнадцатый.

– Рейсте всего четырнадцать, Ричи.

– Не перебивай. Пожалуйста. – Между нами повисла звенящая пауза. – Готлиб Нойманн передал мне Рейсте Судьи, и теперь все они здесь, у меня в голове. Ты ведь знаешь, что я не владел ни одним, мы вместе пытались отыскать мой знак тогда, на чердаке, помнишь? А теперь… Ты жаловался на зубную боль, позволь мне помочь!

Пошатываясь от слабости, я подошел к столу, взял авторучку и оцарапал пером ладонь. Вильгельм наблюдал через плечо.

– Не бойся.

Я медленно коснулся рукой его щеки. Слова были излишни – я прочел ответ по глазам. Повинуясь моему велению, боль оставила моего друга.

– Здесь слишком душно.

На листе бумаги возник очередной рейсте, и я с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Мигрень отступила. Легкий морозец приятно покалывал щеки.

– Прости, – сказал я, заметив, как дрожит Вильгельм, и заштриховал знак.

Чтобы окончательно его убедить, я вынул из стопки первую попавшуюся книгу, проявил неуважение рисованием на титуле и передал ее Вильгельму.

– Часть вторая, второй раздел, общее замечание, – попросил я. Он послушно открыл нужную страницу. – «Далее, можно мыслить либо теистические, либо демонические чудеса, а последние разделять на ангельские (добродемонические) и дьявольские (злодемонические), из которых последние, собственно, и возбуждают расспросы, так как добрые ангелы (не знаю, почему) дают мало или вовсе не дают поводов говорить о себе в этом отношении». Часть третья, второй раздел. «Чувства – это еще не незнания и, следовательно, не объясняют никакой тайны. А так как последняя имеет отношение к разуму, но все же не может быть общим достоянием, то каждому следует (если она такова) искать ее только в своем собственном разуме».

– Признайся честно – ты просто вызубрил ее наизусть, – криво улыбнулся Вильгельм. Тем не менее, я понял, что мне удалось его поразить.

– Работает не только с книгами! – сказал я несколько более самодовольно, чем следовало бы и, повторив Рейсте Чтения на собственной ладони, без предупреждения схватил Вильгельма за руку. Его мысли были похожи на скачущие перед глазами книжные строки. – Вил, ты… Провалил экзамены? А как же… Что ты собираешься делать дальше?

– Не будем об этом. По сравнению с твоими переменами мой крах – сущая ерунда. Во всяком случае, кроме меня от него никто не пострадал.

Его слова больно меня ранили, но Вильгельм, как обычно, этого не заметил.

– Даже странно, – продолжил он, – что именно ты, который всегда был неудачником, в одночасье превратился в самого могущественного рейстери мира.

Мне хотелось его утешить, но все, что приходило на ум, прозвучало бы как дальнейшее самовосхваление. Меня по-прежнему мучил жар, и я вернулся в постель.

– Этот город оказался не таким уж радостным местом, правда?

Вильгельм не отозвался. Его силуэт со сложенными на груди руками темнел на фоне окна.

– Как хорошо, что у нас есть дом!

– К отцу я не вернусь, – сказал он с глухим, упрямым отчаянием.

Мне потребовалось все самообладание, чтобы выдержать хотя бы пару мгновений, прежде чем продолжить.

– Я говорю о нашем доме, Вил. Доме, в котором будем жить только мы. Целом огромном доме на Кройц-штрассе, который оставил мне покойный дядюшка в знак извинений за причиненные неудобства.

– Дом? Дом на Кройц-штрассе?

– Вот именно, – произнес я таким тоном, словно каждый день получал в подарок особняки. – И ты сможешь жить там, не тратя ни пфеннига, взамен на обещание лицезреть тебя через год в форме студента Альбетины.

– Рихард, Рихард! Ты воскрешаешь меня из мертвых!

Он с размаху бросился на кровать и замер, глядя в потолок. Гроза миновала. Мой друг вернулся к мечтам об учебе, которые только и поддерживали его все это время.

– Это мой крест, Вил, – сказал я, отдавая себе отчет в том, что для него это были пустые слова. – Там, где ты видишь могущество, я вижу неподъемную каменную глыбу, которая свалилась мне на плечи и грозит вот-вот превратить в мокрое место. Господь обязал меня решать, кому оставить жизнь, а кто ее недостоин. Но кто я такой, чтобы судить? Торговка зеленью пытала тяжело больного ребенка Рейсте Боли, который рисовала на спинке кроватки. Она хотела, чтобы девочка поскорей отошла в мир иной, где ей не пришлось бы страдать в грязи и нищете. Старуха думала, что о таком ее милосердном поступке никто не узнает, но в тот момент, когда измученная душа несчастной малышки отлетела на небеса, появился судья. Убийца умоляла о милосердии. В ее грязном, не знающем солнца доме, где прямо со стен мне на голову сыпались клопы, а волосы стали седыми от паутины, обитало еще несколько таких же несчастных заморышей, на счастье или беду оказавшихся достаточно живучими, чтобы иметь возможность выходить из дома и попрошайничать. Но я взял ее за руку. Просто взял за руку… Не бойся, Вил, умоляю, не бойся! Я могу это контролировать, с тобой ничего не случится. Если только ты не отправишь кого-нибудь на тот свет своим красноречием…

Моя неловкая попытка пошутить не нашла у друга отклика.

– Все эти рейсте – как карта в моей голове. Что опасного, спросишь ты, может быть в Рейсте Чтения? А я скажу, что, читая мысли, можно свести с ума… Огнем можно уничтожить не только вещь… Даже Рейсте Дверей в руках недоброго человека обернется воровством или даже убийством… Теперь я слежу за тем, чтобы рейстери не причиняли вред невинным людям. По знакам я могу отыскать каждого, где бы он ни находился. Но всякий раз прихожу слишком поздно. Я ничего не могу исправить, Вил. Только привести приговор в исполнение. Судья и палач в едином лице. Не дай тебе Бог когда-нибудь узнать, каково это…

– Я не хочу.

– Прости, что?

– Я не хочу! – повторяю я, вскакивая на ноги. Бесков с непониманием глядит на меня покрасневшими от долгого чтения глазами.

– Что именно тебя не устраивает?

– Мне не нужен пятнадцатый рейсте. И остальные четырнадцать не нужны. Я не хочу никого судить. И убивать прикосновением – тоже!

– Прикосновение судьи не убивает, оно лишает рейстери знака, и именно это вызывает гемокоагуляцию…

– Хватит!

– У тебя нет выбора, – говорит он тихо.

– Давайте сделаем вид, что я ничего не знаю. Отмотаем время назад, идет? Вернемся в тот день, когда у меня еще был выбор, приходить сюда или нет. Я забуду все, что слышала. А вы забудете обо мне.

С этими словами я сгребаю в охапку рюкзак и ухожу, не прощаясь. «Забуду все, что слышала». Проще сказать, чем сделать! Странная, липкая, душная история не желает отпускать меня, я вязну в ней, словно в страстных объятиях той самой вдовы. Я бегу по длинному коридору, освещенному зелеными лампами, и портреты людей в костюмах разных эпох провожают меня таинственными улыбками, как когда-то провожали и судью Рихарда с его двуличным приятелем Вильгельмом, которые наверняка не раз проходили по этой самой ковровой дорожке.

Одна из дверей распахивается мне навстречу, выпуская девушку в баварском платье, похожую на Лизель Мемингер. Она глядит на меня с недоумением. Можно подумать, здесь никто никуда не бегает!

– Где выход?

– До конца и н-налево. Да, налево.

Я оказываюсь на винтовой лестнице и спускаюсь по мраморным ступеням. Темно-зеленые стены увешаны картинами так плотно, что самих стен почти не видно. Внизу меня встречает маленький полутемный холл. Свод потолка настолько низок, что можно коснуться вытянутой рукой. Лестничные перила заканчиваются изысканным мраморным завитком, внутри которого теплится янтарный свет. Небо за цветными стеклами по обе стороны от дубовой входной двери кажется совсем темным. Сколько же времени я тут торчу?..

Я налегаю плечом на тяжелую створку и одновременно достаю смартфон, чтобы взглянуть на часы. Половина десятого! Первое неприятное открытие заставляет меня издать возглас, полный отчаяния. Но второе оказывается куда хуже.

Улицы больше нет.

Не веря глазам, я шаркаю подошвами кед по светлому гравию, дохожу до ворот, которые по-прежнему открыты настежь, и упираюсь взглядом в туман. Свет фонарей с территории особняка увязает в нем, не оставляя ни намека на то, есть ли что-нибудь дальше. Я делаю несколько неуверенных шагов туда, где должна была быть ограда детского сада с улицы Салтыкова-Щедрина, но мои вытянутые руки так ни во что и не упираются. Я с трудом дышу и близка к тому, чтобы разреветься. Каким бы плотным ни был этот туман, я должна видеть свет в окнах близлежащих домов. Они здесь повсюду!

Но я не вижу ни окон, ни фонарей – не считая тех, газовых, с Кройц-штрассе. Ничего.

Это «ничего» наполняет меня паникой. Развернувшись на пятках, я на полной скорости несусь обратно к дому Бескова. Девушка в баварском платье ждет на ярко освещенном крыльце.

– Что… за… чертовщина?..

– Отсюда можно выйти, только если у тебя есть ключ, – поясняет она и протягивает мне руку. – Меня зовут Ольга.

Если бы она сказала «Лизель», я сошла бы с ума. Впрочем, она невероятно милая, и ее присутствие немного успокаивает.

– Ольга, – повторяю я в попытке собрать разбегающиеся мысли. – Насколько я понимаю, войти без ключа тоже не получится. – Она согласно кивает. – И у тебя он есть.

– Да.

– Так выпусти меня отсюда!

– Не получится. Мой ключ предназначен для меня одной.

– Тогда кто может?..

Она шутливо хмурится. Все верно, ответ мне известен…

– Хотя бы позвонить отсюда реально?

Мой мобильный демонстрирует отсутствие сети. Видимо, вышками сотовой связи Кройц-штрассе обделили.

– Чтобы позвонить, нужно выйти на Салтыкова-Щедрина.

– А у меня нет ключа, – договариваю я. – Просто замкнутый круг. Он обо всем позаботился, верно? Я добровольно сдалась в тюрьму.

– Здесь не тюрьма. Здесь убежище.

Ольга берет меня за руку, и мы возвращаемся в дом. Я покорно бреду вслед за ней, декорации отматываются в обратном порядке: причудливая лампа над перилами, мраморные ступени, картины, ковер, двери, двери и снова двери – и Бесков, как и раньше восседающий в кресле посреди небольшой библиотеки. Ольга деликатно оставляет нас наедине.

– Так значит, я у вас в плену.

Когда он улыбается, в мрачноватой комнате словно вспыхивает маленькое солнце.

– Ты в плену своих предрассудков и нежелания видеть вещи такими, какие они есть. А здесь ты гость, причем, весьма почетный.

– Гость, который не может вернуться домой.

– И снова ты прешь по рельсам навстречу летящему поезду, вместо того, чтобы сойти на безопасную дорожку… Дом твоей бабушки сгорел. Кто-то шарил в твоих вещах. В тот момент, когда ты была рядом, убили ни в чем не повинного парня.

– Марк погиб из-за брата.

– Ой ли?

Вот уж точно «ой»… Сцепив пальцы в замок, я по давней дурной привычке начинаю покусывать ноготь.

– Хотите сказать, что опасность грозила не Герману, а мне?

Он стоит гримасу и комично разводит руками.

– Почему?.. – Но Бесков даже не думает давать мне подсказку. Движения его правой руки напоминают взмахи дирижера. – Потому что я судья?

Вытянутый указательный палец как бы намекает – угадала.

– Но откуда им это известно?

– Тебе видней.

Бодро расставшись с креслом, он подходит к холодному камину и берет с полки кисть. Обмакнув ее в крошечную чернильницу, скупо и точно наносит на камень портала один из рейсте. Сложенные домиком поленья занимаются пламенем. Поначалу слабое, оно разгорается, крепнет, и вот уже вся комната наполняется уютным потрескиванием.

– Сожги его.

– Вот только не говорите, что вы тоже судья! Мы могли бы объединиться в коллегию…

– Сожги, – перебивает он. – Прямо сейчас. Да, то самое, чем ты размахиваешь направо и налево, подставляя людей, которые могут даже не подозревать, что они рейстери. Да рисунок же! – стонет он так, что становится ясно – моя тупость сию секунду загоняет его в могилу.

Я судорожно лезу в рюкзак за блокнотом и отдаю его целиком, потому что не понимаю, какой из моих невинных сюжетов так неугоден Бескову. Не удостоив вниманием многочисленных Трампелей, он вынимает лист с алфавитом рейсте, комкает его и швыряет в камин. Все остальное возвращается ко мне в целости и сохранности.

– Тебя учили не доверять бумаге?

Бумага болтливей самых злых языков…

– Увидев, какое количество рейсте ты любезно изобразила в своем блокнотике, любой мало-мальски толковый шеффен сразу поймет, что с тобой что-то нечисто, и либо ты тоже шеффен – но всех своих они знают в лицо – либо судья-недоучка без пятнадцатого рейсте. А шеффенам, знаешь ли, крайне невыгодно, чтобы ты вступила в наследство. Кресло судьи сейчас свободно. Понимаешь, что это значит?

Его привычка задавать себе вопросы и самому же на них отвечать неимоверно раздражает. Пожар, обыск и смерть Марка – на моей совести. Кому-то я очень мешаю, вот на что намекает Бесков. Сам же он достает откуда-то салфетку с резким запахом женских духов, стирает нарисованный Рейсте Огня с обстоятельностью учителя, смывающего со школьной доски карикатуру на самого себя, и вещает менторским тоном:

– Власть низов. Беззаконие. Анархия.

– А мы, значит, «верхи», – напрягаюсь чуткая к любым проявлениям социальной несправедливости я.

– Не мы, а ты, и если бы некоторые не прерывали мой рассказ криками с места и выбеганиями из аудитории, то сейчас мы общались бы как один умный рейстери с другим умным рейстери, а не…

Я наблюдаю за тем, как пламя, лишенное поддержки знака, медленно угасает, и вдруг мне становится дико смешно. Мы оба выглядим идиотами. Наш разговор происходит в невидимом доме на улице, уничтоженной бомбардировками семьдесят лет тому назад. Да еще Бесков неожиданно точно уловил мою учительскую ассоциацию. Я всхлипываю и зажимаю ладонями рот, но становится только хуже. Звуки, которые я издаю, напоминают скорее истерику, чем нормальный здоровый смех.

– Простите, я… – Он протягивает мне платок, и я принимаю его с благодарностью. – Если еще не поздно, мне было бы интересно узнать окончание истории.

– Отрадно слышать.

Вместо того чтобы вернуться к разложенным на столе листам, Бесков снова пускает в ход чернильницу. На сей раз он просто уходит через третий рейсте. Оставленный им знак выглядит ужасно сердито. Я сижу в одиночестве, разгоняя рукой зеленый дым, с мыслями о том, что наверное обидела хозяина дома своим неожиданным приступом веселья. Но не проходит и десятка минут, как он возвращается, балансируя подносом. Я прихожу на помощь: беру самое хрупкое – до прозрачности тонкие фарфоровые чашки – и приземляю их на стол. Бесков благодарно кивает.

– Я начал этот рассказ… – говорит он, разливая по чашкам исходящую паром жидкость с терпким травяным запахом. – Чтобы ты поняла, кто такие шеффены и что толкает их на убийства других рейстери. Как это часто случается, вначале было благое намерение. Во всяком случае, Рихард Кляйн считал его именно таким. Они с Вильгельмом действительно вскоре перебрались в особняк, занимаемый прежде судьей Нойманном, но несравненно более приятные условия жизни, к сожалению, ничуть не облегчили состояние самого Рихарда. Каждый раз, когда ему приходилось судить рейстери, повинного в преступлении, в его душе оставалась незаживающая рана. Он был близок к тому, чтобы принять цианид и таким образом положить конец своим мучениям, и только истовая религиозность удерживала его от этого шага. Вильгельм не мог оставаться равнодушным к страданиям самого близкого друга. Он рвался разделить их, принять на себя хотя бы часть того гнета, который постоянно ощущал Рихард.

«Что ты чувствуешь, когда нарушен закон? Как узнаешь о вине рейстери?» – допытывался Вильгельм, и глаза его мерцали тем же холодным огнем любопытства, что загорался в них при виде любого людского страдания. Рихард это видел, но был слишком обессилен, чтобы сопротивляться натиску.

«Скорбь, – отвечал он. – Я чувствую бесконечную пустоту, словно потерял самого близкого человека и повинен в этом».

«Как ты находишь преступника? Как узнаешь, кто убийца?»

«Я – судья. Я знаю рейсте виновного, и он выводит меня к нему».

«А что, если одним и тем же рейсте владеют несколько людей? Не выйдет ли так, что ты осудишь не того человека?»

«Я иду туда, где мне страшно. Выбираю путь, каждый шаг по которому разрывает мне сердце, потому что в конце него неизбежно ожидает страдание. Я никогда не ошибаюсь».

С тех пор как Рихард получил в наследство пятнадцатый рейсте, минул всего месяц, но молодой человек уже ничем не напоминал себя прежнего. Кожа его иссохла и посерела, на лбу и вокруг рта пролегли глубокие складки, глаза запали и утратили былую живость. Отросшие волосы свисали вдоль лица, придавая ему еще более худой и изможденный вид. Именно таким юный богослов и предстал перед профессорами Альбертины в первый день своей новой, такой долгожданной студенческой жизни.

Между тем Вильгельм не оставлял попыток заполучить вожделенный пятнадцатый знак. Призывая на помощь свой Рейсте Убеждения, он в красках рисовал перед другом преимущества Schöffengericht – суда шеффенов, они же – постоянные помощники судьи-профессионала, призванные совместно с ним принимать решение по делу. «Позволь мне стать твоим шеффеном, – искушал он снова и снова. – Не мучай себя замшелыми правилами, законы должны меняться, как меняется время и люди, живущие в нем. Ты станешь первым судьей-либералом. Тебя запомнят как великого реформатора. Карл Великий сделал это в VIII веке. Ты же войдешь в историю как Рихард Великий!»

«Я не войду в историю, Вил, – устало отвечал тот. – Твоя затея бессмысленна. Из нее ничего не выйдет».

И чтобы окончательно поставить точку в затянувшемся споре, он очень буднично начертил Рейсте Судьи на клочке газеты, в которую рыночная торговка тем же утром завернула покупателям рыбу.

Как ты понимаешь, знание пятнадцатого рейсте не превратило Вильгельма ни в судью, ни в шеффена, и больше он об этом не заговаривал.

– И все же шеффены существуют.

– Все всяких сомнений.

Бесков не спеша собирает рассыпанные по столу листки и припечатывает стопку ладонью.

– Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы узнать о дальнейшей судьбе двух друзей. Последняя запись в дневнике Рихарда Кляйна датирована апрелем 1931-го. В тот день Вильгельм бесследно исчез, собрав свои вещи и не сообщив о том, где его искать. Никаких ссор между приятелями не было, и Рихард не знал, чем объяснить столь внезапный отъезд. Он мог бы воспользоваться правом судьи и заявиться к Вильгельму, где бы тот ни находился, но не стал этого делать, уважая свободу друга и терпеливо ожидая, пока он объявится сам.

То, что ты услышишь дальше, мало кому известно. В том же году Вильгельм Рауш вступил в НСДАП, но по каким-то причинам был исключен из списков и вновь появился в них только спустя два года. Еще через год он уже носит знаки отличия СС и работает в берлинском гестапо. Карьера развивается стремительно – сотрудник «еврейского реферата», консультант по еврейскому вопросу в Братиславе, Македонии, Афинах и Салониках. Весной 1944-го его имя еще мелькает среди сотрудников особой команды в Венгрии, а потом внезапно теряется. Гауптштурмфюрер Рауш переведен из «еврейского» отдела – но куда?..

Самое время вспомнить мечту Вильгельма о карьере медика. Она до сих пор не забыта, но теперь он одержим новой идеей – обеспечить армию Рейха непобедимыми воинами. Воинами-рейстери. Ради того, чтобы понять, какими возможностями обладают рейсте и как именно появляется способность к ним, Вильгельм готов на все, но для экспериментов ему потребуется немало подопытных.

Где их искать? Как вообще опознать в человеке рейстери, если даже сами люди зачастую не обнаруживают в себе эту способность?

Ты, конечно, знаешь, что владение рейсте наследуется от предка к потомку, но этот процесс носит несколько хаотичный характер и недостаточно исследован, чтобы говорить о вероятности проявления. Как только ребенок в первый раз берет в руки карандаш, он готов к тому, чтобы стать рейстери, однако начертание рейсте все же требует некой тонкой моторики пальцев и мысленного сосредоточения, поэтому, как правило, все происходит намного позднее. Если ты спросишь рейстери, откуда он узнал свой знак, то скорей всего услышишь что-то вроде «увидел во сне», «просто придумал» или «само получилось». Человек встречается со своим рейсте, когда тот действительно ему нужен – или не встречается никогда, даже если такая способность бродит в его крови.

Таким образом, Вильгельм Рауш ставил перед собой задачу разыскать всех рейстери, которые только есть. И помочь ему в этом мог тот, кто хранит в своей памяти четырнадцать знаков алфавита и объединяющий их пятнадцатый. Судья Рихард.

В последний раз они виделись тринадцать лет назад.

Вильгельм попытался навести справки о том, кто проживает сейчас в доме на Кройц-штрассе, через своего адъютанта Отто Вайса – скользкого типа, от такого только и жди ножа в спину – и получил очень странный ответ: «Указанного вами адреса не существует».

Вернувшись в Восточную Пруссию, Вильгельм смог убедиться в этом лично – особняк, который он некоторое, не самое счастливое время своей жизни делил с Рихардом, бесследно пропал. О доме на углу Кройц и Хайнрих не напоминало ничего. От него не осталось ни следа. Даже бордюрный камень цветом не походил на прежний, хотя, возможно, Вильгельму это только показалось.

Предчувствуя подвох, Рауш поспешил в Прейсиш-Эйлау. Матушку друга он нашел тяжело больной и почти незрячей. Марта, любимая младшая сестра Рихарда, не успев снять траур по погибшему на войне отцу, надела его по мужу. Убитые горем женщины рассказали, что сам Рихард вернулся. Но вернулся калекой. И сейчас он в Гердауэне, гостит у дальней родни пастора – семейства Кропп.

Если раньше я клевала носом, убаюканная плавной речью Бескова, то после этих слов с меня слетели остатки сна.

– Сорок четвертый год?

– Да.

Я пытаюсь прикинуть, сколько было прабабушке Анне, отсчитывая назад от собственного дня рождения. Получается, что лет четырнадцать.

– Рихард жил в доме Кроппов напротив старой мельницы? В доме бабушки Эльзы?

– В моих источниках об этом не сказано, но я рад, что ты догадалась. Значит, не все так плохо.

Пусть сколько угодно считает меня тупицей, мне нет до этого дела. Только сейчас мне становится по-настоящему жаль потерянного «наследства», этих стен в пятнах плесени и старинных комодов – не потому, что их можно было бы недешево продать, а потому, что они бережно хранили свои тайны и, может быть, я смогла бы лучше понять своих предков, если бы повнимательней присмотрелась к тому, чем они дорожили…

– Что было дальше?

– Встреча. Трогательная встреча неравнодушных друг к другу людей, один из которых – потерявший ногу, с лицом, изуродованным шрамами от осколков, – говорил, что искал смерти и не раз был от нее на волоске, но всякий раз оставался в живых. Чертов пятнадцатый рейсте удерживал жизнь в его теле. Его следовало передать новому судье. «Война проиграна, Вил, война проиграна», – повторял Рихард, а Рауш, не нюхавший пороху и все еще плененный иллюзией грядущего могущества своего Фатерлянда, уговаривал дать ему список всех выживших рейстери для того, чтобы он мог их спасти.

«Я спрячу их в Венгрии. Мы создадим кусочек рая посреди окружающего безумия. Свой Der Untestand. Только представь – лес, чистая вода, мясо и хлеб, свежие овощи. Рейстери, наши братья и сестры, не должны уничтожаться, как какие-нибудь грязнокровки. У меня достаточно власти, чтобы защитить и тебя, и всех этих людей. Просто назови мне их имена, и я найду их, где бы они ни были».

«Грязнокровки… Ты до конца остаешься преданным псом своего фюрера, Вил. А что, если я скажу, что среди этих имен есть еврейские? Русские? Польские?.. Или двери в твой рай откроются только для немцев? Остальные подвергнутся выбраковке, несмотря на то, что ты только что назвал их братьями и сестрами?»

«Ты изменился, Ричи. Раньше ты никогда не придирался к словам. Я клянусь, что спасу всех, кого смогу отыскать. Всякого, кто будет значиться в твоем списке, вывезут в Венгрию, даже если на его шее уже начнет затягиваться петля».

Так появился Лист. Список имен и фамилий, созданный для спасения жизней. Смертельный список.

Информация была отправлена Отто Вайсу с тем, чтобы он начал поиск указанных людей и доставку их в Венгрию. Рихард и Вильгельм отправятся в «Унтерштанд» чуть позже, когда первые спасенные – это были евреи, их присутствие было призвано усыпить бдительность Рихарда – осмотренные врачами, накормленные, в чистой одежде, не веря своему счастью, уже начнут обживать бараки, которые после концлагерных покажутся им королевскими покоями. Рихард и вправду поверит, что поступил правильно, когда увидит хозяйственный блок, взрыхленные под грядки участки земли, новенькую детскую площадку, чистую столовую, а главное – лица всех этих людей… Медицинские кабинеты и операционные, то, что работники «Унтерштанда» назовут потом мясорубкой Рауша, ему, конечно же, не покажут.

Вильгельм трудился не покладая рук. Он лично присутствовал при демонстрации возможностей каждого рейстери – а они продолжали прибывать, окончательное число достигло двух сотен человек – и постепенно образ идеального воина в его голове приобретал конкретные черты. На роль кандидатов отбирались лучшие образчики арийской расы, преданные Рейху, развитые как физически, так и умственно. Прежде чем лечь на операционный стол, каждый из них проходил ряд сложных проверок и тестов. Это был экзамен на смерть.

Они гибли. Все. И доноры, и те добровольцы, которым пытались пересадить их сердце, почки, легкие, поджелудочные железы. Но Рауш не сдавался. Он пробовал снова и снова, попутно продолжая экспериментировать с пятнадцатым рейсте. Вызов в кабинет коменданта стал среди заключенных «Унтерштанда» одной из самых страшных баек. Из этого кабинета не возвращались. Ходили, правда, слухи, что отобранные – а они вызывались со всеми своими вещами – направляются подальше от зоны боевых действий, не то в Америку, не то в Канаду, где получают жилье и документы с правом вернуться домой, когда закончится война. В раю ведь не умирают.

О том, что это за «поездка в Америку», не знал никто.

Однажды Рихард, вошедший в кабинет друга без предупреждения, увидел Вильгельма склонившимся над телом мужчины-поляка с окровавленным кортиком в руке. Руки мужчины были изрезаны так, словно с них пытались содрать кожу, и все же остолбеневший от ужаса, не понимающий, сон перед ним или явь Рихард сумел распознать в этих ранах Рейсте Судьи.

Костыли помешали бы ему быстро выйти из комнаты, да он и не собирался бежать.

«Вил».

Тот оглянулся. Его лицо было перепачкано кровью, в глазах плескалось безумие.

«Что ты делаешь?»

«У меня получилось, Ричи! Я могу делать то же, что и ты! Пятнадцатый рейсте на ладони умирающего – и его знак переходит ко мне. Я твой шеффен, Рихард. Скажи, ты рад это слышать?»

«Ты стал одним из тех, кого я должен карать».

Выражение безумного восторга сменила ярость. Поднявшись на ноги, Вильгельм с ножом наголо начал теснить Рихарда к стене.

«Ты просто завидуешь, – шипел он, брызжа слюной. – Ты завидовал, когда у меня был Рейсте Убеждения, а у тебя – ничего, но когда стал судьей, то просто ныл и ныл, прикрывая Библией свои трусливо дрожащие коленки. Ты мог бы служить своей стране, а вместо этого, как последний трус, подставлялся врагу в надежде на легкую смерть. Ты слаб, Рихард. Ты даже не представляешь, до чего ты смешон и жалок. Я узнал, как завладеть рейсте любого из них, и сделаю это. Я создам новую армию, от непобедимой мощи которой содрогнется весь мир. А ты… Ты тоже послужишь Рейху. Прямо сейчас. Конвой!»

Двое солдат подхватили Рихарда под руки. Костыли остались лежать на полу кабинета, а сам он был брошен на железный стол в ярко освещенной комнате. Вильгельм самолично вгонял иглы в напряженные вены на его руках.

«Elf, schneller!»[11]

В процедурную ввели светловолосого мальчика, совсем еще подростка. Если он и был добровольцем, то, судя по бледному лицу и почти синим от страха губам, прямо здесь же и передумал.

«На стол, – скомандовал Рауш. – Руки по швам ладонями вверх. Спокойно, больно тебе не будет».

Не чувствовал боли и Рихард Кляйн. Кровь по трубкам покидала его тело, вливаясь в тело этого мальчика и полностью заменяя его собственную. Слишком яркий свет резал глаза, и он их закрыл. Встретят ли его все те люди, которые умерли, держа его за руку? Ждут ли они его? И что он им скажет?

«Ты не умрешь, – где-то далеко над головой раздался голос Рауша. – Твой Рейсте Судьи этого не позволит».

Рихард с трудом разлепил пересохшие губы.

«Я передал рейсте. Убивая меня, ты освобождаешь дорогу новому судье. И он придет к тебе, как только ты убьешь еще кого-то. Придет и возьмет тебя за руку».

«Кто он? Кто? Кто? Кто?»

Рихард не отвечал. Силы его покидали.

«Это кто-то из твоих родственничков? Я ведь найду их, Кляйн. Им не жить, Кляйн. Чертов Кляйн!»

Но Рихард Кляйн этого уже не слышал. Он умер.

Вещи не требуют внимания

– Ты устала. Если хочешь, можем продолжить завтра.

– Нет! – вскидываюсь я. Уйти сейчас равносильно тому, чтобы выключить фильм в момент развязки. – Я все равно не смогу уснуть. Следующей судьей стал кто-то из Кроппов? Анна? Но она была еще ребенком…

– А вот этого я не знаю. После гибели Рихарда Кляйна история тонет в совсем уж непроглядном мраке.

Открытый финал. Ненавижу.

– Выходит, Вильгельм Рауш так никого и не нашел…

– Скорее всего, даже не искал. Он был слишком занят своим проектом. Дело в том, что эксперимент с переливанием крови оказался успешным. Теория резус-факторов в то время была недостаточно изучена. О групповой принадлежности крови Рауш, конечно, имел представление, но не придавал ей большого значения, поскольку был уверен, что способность к рейсте сосредоточена в одном из внутренних органов, но никак не в кровеносной системе. Разве может кровь цыгана, славянина или еврея обладать бесценным свойством сотворения рейсте? Нет, нет и еще раз нет! Эта логика ущербна, но Рауш рассуждал именно так… Кстати, какая у тебя группа?

– Вторая отрицательная, – уверенно отвечаю я, поневоле вспоминая, как курсе на третьем поддалась на Настины уговоры и пошла сдавать свою вторую отрицательную для нуждающихся. Последнее, что сохранилось в памяти, – вид иглы, протыкающей кожу. Потом все померкло, а звуки почему-то остались, и были они не слишком приятными.

– Как и у меня. И у самого Рауша, и у судьи Рихарда, и у любого из рейстери. Мы все можем быть донорами друг для друга. Поразительно, правда?

Я вспоминаю братьев Терранова.

– А близнецы? Их кровь ничем не отличается. Возможно ли, что рейстери станет только один?

– Мы это уже обсуждали. Наследование рейсте – сложный вопрос. Я склонен считать, что в таких случаях если один из них обнаруживает в себе дар рейстери, значит, другой рано или поздно тоже это сделает. Если постарается.

Значит, у Марка все-таки была надежда. Жаль, что он не успел об этом узнать…

– Но вернемся в лабораторию Рауша. Справедливости ради нужно упомянуть, что на идею полного обмена кровью его натолкнул еще один «черный доктор» – граф Ласло Секереш. Неподалеку от «Унтерштанда» располагался городок на тысячу душ, а при нем – родовое гнездо этого самого графа…

– Замок Мадар?

Бесков слегка склоняет голову к плечу с выражением крайнего изумления. Его лицо настолько подвижно, что при желании он мог бы обходиться совсем без слов.

– Я была там с экскурсией, – поясняю я торопливо. – Нам рассказывали, что последний владелец, граф Секереш, слыл чернокнижником и якобы охотно принимал у себя разную нечисть. А раз в год, в ночь на Луцы, на деревянном мосту замка, перекинутом через сухой ров, можно было увидеть мрачную процессию: три повозки, запряженные черными козлами, везли в замок Мадар безголовых монахинь и рыцарей. Скрывшись за воротами, они пировали и плясали в покоях замка, а незадолго до рассвета отправлялись в обратный путь, причем рыцари бережно придерживали на своих плечах женские головы, а монахини – рыцарские…

– Ласло Секереш был рейстери, – невежливо прерывает Бесков, отчего-то не впечатленный моими историческими познаниями. – Его имя Рауш обнаружил все в том же Листе. В городе действительно поговаривали разное, и Рауш не преминул навести справки через Отто Вайса. Тут выяснилось, что граф проводит некие опыты медицинского свойства. Рауш свел с ним знакомство, и знаешь что? Этот Секереш оказался прелюбопытнейшим субъектом. Он рассуждал о том, что возможности рейсте поистине безграничны, окажись они в нужных руках. С его слов Рауш понял, что тому не только известен способ передачи рейсте от человека к человеку, но и некие формулы – а значит, граф далеко обскакал самого Рауша.

«Да, но как вам удалось обойти судью?» – поинтересовался Рауш как-то после обильного ужина, сдобренного превосходным вином из графских запасов.

«Старика Нойманна? – Тут Секереш наверняка разразился сатанинским хохотом. – Мне не понадобилось его обходить – мы были партнерами! Удивлены? А между тем, все люди смертны, герр Рауш, а судья – всего лишь человек… Не смотрите на меня так, я вовсе не предлагаю вам его убить. Речь о том, что судья тоже может быть болен. Изувечен. Лишен способности передвигаться, наконец! Не забывайте и о чисто человеческих слабостях… Предложите судье пятьсот рейхсмарок, и он отвернется. Дайте тысячу – он задумается. За пять тысяч рейхсмарок судья пожмет вам руку».

От последнего утверждения вино пошло Раушу не в то горло, и понадобилось время, чтобы к нему вернулся дар речи.

«Двусмысленно, не спорю, – ухмыльнулся Секереш – а это был венгр с поистине демонической внешностью, темноволосый, кудрявый, с густыми бровями, из-под которых поблескивали почти черные глаза. И судя по тому, что новорожденные младенцы в близлежащем городе частенько обнаруживали фамильные черты графского рода, женщины от так называемого колдуна в ужасе не разбегались. – Думаю, вы все же правильно меня поняли. Он показал мне Рейсте Судьи и добавил, что только умирающий рейстери может отдать свой знак, если вырезать пятнадцатый на его ладони, а потом взять за руку, как это делает судья. Тогда в момент смерти рейсте перейдет к новому владельцу. Мы жили душа в душу, пока он не помер. Тех денег, что я потратил, хватит на безбедную старость его внукам и правнукам, но все это неважно… Его вклад в мое дело стоит намного дороже».

– Секереш собрал все четырнадцать знаков?..

– О нет. Граф был не убийцей, а ученым, причем, скорее, теоретиком. Стремился проникнуть в самую суть каждого рейсте и сложить эти сути подобно тому, как буквы складываются в слова, а слова – в песню. Участие Готлиба Нойманна заключалось в том, что он своей рукой, рукой судьи записывал формулы «черного доктора», чтобы тот мог ставить свои опыты. Рауш, конечно, сразу возмечтал их узнать. Для этой цели в замке появилась некая женщина, пристально наблюдающая за графом под маской простой служанки… Ну да бог с ней. Суть в том, что помимо прочего Секереш намекнул на значение кровеносной системы в передаче рейсте между поколениями. Группа крови юного выпускника гитлерюгенда, больше известного как Эльф – «одиннадцатый» – случайно оказалась той же, что и у судьи Рихарда. Доктор-самоучка получил то, о чем мечтал – превратил в рейстери того, кто не был рожден таковым. Окрыленный успехом, он решил не останавливаться на достигнутом и довести навыки своего подопечного до небывалой величины: этот малыш должен был получить все существующие рейсте. Он должен был стать богом.

В беседах с Раушем граф охотно рассуждал о рейсте и связанных с ними чаяниях. Он сравнивал знаки с буквами алфавита. Две буквы складываются в слог. Три – в два слога. Четыре – это уже целое слово. То же самое происходит с рейсте, когда несколько из них оказываются в руках одного человека. Будучи написанными рядом, два рейсте дают невероятный эффект – совершенно новый эффект. Правильно составив формулу, можно повернуть время вспять или заставить его бежать быстрее. Создавать предметы из ничего. Подчинять стихии. Сам Секереш пытался оживлять мертвых, и вроде бы ему это даже удалось…

– Звучит как фантастика, но ведь для того, чтобы заполучить хотя бы парочку рейсте, придется… кого-то убить? Иначе никак?

– Иначе никак, – кивает Бесков. – Но неужели ты думаешь, что такая цель не оправдывает средства?

Именно так я и думаю. И мне страшно. Так вот чего хотел от меня Терранова, когда протягивал нож! Он принял меня за убийцу, которая коллекционирует снятые с трупов рейсте. Управлять временем? Повелевать стихиями? Когда я думаю о том, что такое возможно, в левой стороне груди начинает опасно покалывать.

– А вот шеффены с тобой бы не согласились. Единственный, кто мог бы положить конец напрасным смертям рейстери – судья. Но его уже несколько лет как нет в природе. Зато Лист – тот самый поименный список – по-прежнему существует. И я думаю, что он у них. Шеффены действуют просто – убивают потомков тех, кто там указан. Всех, кого только удается найти. Случается, что страдают простые однофамильцы…

Герман. Герман.

– Мне срочно нужно позвонить. Отпустите меня, я обещаю, что вернусь! Мне и бежать-то некуда…

Бесков со старомодной учтивостью предлагает мне руку.

Мы идем бесконечными тускло освещенными коридорами, поднимаемся по узкой деревянной лестнице, оставляем позади несколько проходных комнатушек – кресла, диваны, банкетки, сколько же здесь мебели? – и входим в обеденный зал. Дверные проемы скрыты тяжелыми, перехваченными золочеными шнурами портьерами, шторы опущены. Вокруг овального стола стоят три резных буфета, полных посуды. Пахнет пылью и временем. В дальнем углу, возле очередного дивана, тускло поблескивает черным лаком крышка рояля, но мое внимание приковывает не инструмент. Единственное яркое пятно здесь, благодаря моргающей, грозящей вот-вот перегореть лампе – огромный портрет, написанный так, будто блестящие глаза изображенного на нем человека наблюдают за каждым, кто находится в комнате, где бы тот ни стоял.

Я останавливаюсь чуть поодаль. Мужчина с портрета рассматривает меня с холодным любопытством. Кажется, еще немного, и он прижмет ладонь к холсту так, будто это разделяющее нас стекло. У него гладко зачесанные набок светлые волосы и прозрачные глаза. Я не выдерживаю и, разумеется, моргаю первой.

– Это судья Рихард?

– Угу.

Голос доносится откуда-то из-за буфета. Присмотревшись, я различаю рассыпавшиеся по столешнице кудряшки Ольги. Она сидит, уронив голову на раскрытую книгу.

– Который час? – спрашивает она сонно.

– Я не знаю…

За моей спиной поскрипывает паркет. От ощущения, что в темноте дома бродят призраки его прежних жильцов, испуганно екает сердце.

Однако это всего лишь Бесков, и он ставил на стол древний телефонный аппарат с чеканным корпусом и изящной трубкой, которая покоится на тонком рычаге. Никаких проводов, кроме витого шнура трубки, я не вижу.

Под моим заинтригованным взглядом Бесков жестом фокусника открывает створку буфета, достает уже знакомую маленькую чернильницу с пером – похоже, такие имеются в каждой комнате – и тушью выводит на круглом боку телефона два аккуратных знака.

Два.

Интересно, сколько всего рейсте известно ему самому? И каким-таким способом он их заполучил?

Бесков снимает трубку и протягивает ее мне. Сквозь треск издалека пробивается длинный гудок.

Чувствуя себя неуютно под неотступным взглядом портрета, я поворачиваюсь к нему спиной и по памяти набираю Настин номер.

Подруга отвечает сразу. Тревога в ее голосе резко контрастирует с музыкой и взрывами смеха.

– Насть, это я.

– Еська! – говорит она и, видимо, куда-то сбегает, потому что шум вечеринки отдаляется. – Куда ты пропала? Мы себе места не находим! У меня номер не определился. Эмиль тут…

Этот старый телефон имеет один существенный недостаток – каждое сказанное Настей слово сразу становится достоянием ушей всех присутствующих. И сказанное Эмилем тоже – его голос так грохочет в трубке, что приходится держать ее на расстоянии.

– Есения, где ты? Я пришлю за тобой машину.

От скорости, с которой он принимает решения, порой захватывает дух. Я взглядом ищу поддержки Бескова. Он подсказывает ответ довольно изобретательной пантомимой.

– Я нашла квартиру, – расшифровываю я в силу своего понимания. – Очень выгодное предложение.

– Что за предложение? Какая еще квартира? Где ты?

Бесков отчаянно мотает головой, и я тоже начинаю это делать.

– Уже поздно, мне пора. Увидимся. Удачной вечеринки! – речитативом произношу я и жму рукой на рычаг.

Остается Герман. Его номер я набираю с мрачной обреченностью, заранее зная, каким будет результат. Абонент не отвечает. Этот абонент вообще будто сквозь землю провалился!

Я устала, неимоверно устала. И до головокружения хочу спать, но…

– Мне нужно туда.

– «Не знаю, куда?»

В чем-то он, конечно, прав…

– Я найду Германа через его Рейсте Дверей. Они разбросаны по всему городу.

– Он что, дурак? – подает голос Ольга, которая до этого казалась крепко спящей. – Скажи еще, что каждый ведет к его дому. Вот идиотище… Рейсте Дверей – самая предательская вещь. Может, поэтому их убивают чаще прочих… Давно он недоступен?

– Целый день.

Я пытаюсь держать себя в руках, но голос отчаянно вибрирует.

– Подожди раскисать. У него есть друзья? Родители? Позвони им утром, найдется твой Герман…

– Он живет один. И утром может быть поздно.

– Ну тогда… – Ольга смотрит на Бескова так, словно мысленно передает ему некое сообщение, и тот едва заметно кивает в ответ. – Лучше бы ему быть здесь, среди нас.

– Поехали, – обреченно говорит Бесков и отводит в сторону портьеру, пропуская нас на лестницу.

Поначалу кажется, что Ольга намерена отправиться с нами, однако мы расстаемся возле затейливого светильника, венчающего перила – девушка с книгой исчезает в темноте одного из арочных проемов. Вслед за своим провожатым я шагаю туда, где, на первый взгляд, возможность пройти отсутствует вовсе – в кромешную тьму под лестницей, и на ощупь ныряю в невидимую дверь («здесь три ступени и очень низко, береги голову»).

Когда наконец загорается свет и глаза привыкают к нему настолько, что их можно открыть, я разлепляю веки, но не сразу понимаю, что именно вижу – отблески ламп на хромированных деталях заставляют всерьез опасаться за зрение.

– Что? – говорю я и глупо моргаю. – Что это?

– «Maybach Zeppelin» 1938 года.

Если у роскоши есть имя, то оно звучит именно так. Это самый прекрасный автомобиль из всех, что я когда-либо видела. Он огромен, но изящен и абсолютно совершенен, начиная с круглых фар и заканчивая выпуклыми дугами, плавно переходящими в удобный порог для коротышек вроде меня.

– Садись. – Бесков, все еще в белой рубашке и при бабочке, распахивает передо мной дверь.

– Я не могу.

– Чего ты не можешь? Это просто машина.

Нет, это не просто машина, думаю я, но вслух ничего не говорю. Кремовый диван, который с легкостью вместил бы еще пару-тройку пассажиров схожей комплекции, принимает меня в нежные объятия. Здесь даже дышать страшно, не говоря уже о том, чтобы что-то трогать руками. Сколько несчастных животных отдало жизни за то, чтобы их кожей обтянули все, включая ручки опускания стекол? Сколько деревьев пострадало за полированные вставки в дверцы и приборную панель?.. Этот занудный писк принадлежит вовсе не моему внутреннему «зеленому», а тощей девчонке в растянутой майке и рваных джинсах, которая, в отличие от того же Бескова, здесь явно не на своем месте.

Дирижабль мечты плавно выкатывается за ворота, и те закрываются без нашего участия. Я оборачиваюсь (на боковых стойках, разделяющих переднее и заднее стекла, есть вазочки для живых цветов. Вазочки для живых цветов!) на заросли бузины и темноту за ними. Улица Салтыкова-Щедрина быстро остается позади. Редкие автомобили встречают нас гудками. Свет фонарей скользит по лакированному кузову, ласково поглаживая бока гостя из далекого прошлого. В мелодию двигателя вплетается музыка – настолько тихая, что я списываю страдание и страсть «Por Una Cabeza» на саундтрек, любезно предоставленный моим бессознательным.

Если где-то наверху существует ведомство, неравнодушное к нашим просьбам, то сейчас я заваливаю его мысленными петициями навсегда застопорить мое личное время на этом моменте.

Чуть мутноватые стекла машины становятся розовыми очками, сквозь которые молчание Германа выглядит очередной придурью мальчишки, недополучившего внимания в детстве и теперь старательно компенсирующего это за мой счет. Я почти уверена, что он валяется сейчас в своем подвале (нет, не с распоротыми венами, нет) и упивается обидой. Зря, наверное, мы туда едем. Нужно было выждать пару дней, чтобы он понял: не всем нравится чувствовать себя игрушками…

– Где-то здесь?

– Да, – говорю я и нехотя выхожу из машины. Пока красавчик-«Майбах» остывает возле многоквартирного дома, мы рассматриваем покрытую граффити трансформаторную будку. Я обхожу ее в поисках третьего рейсте и довольно уверенно показываю то место, где он был. Но теперь его нет.

Черный квадрат. До произведения искусства не дотягивает – слишком криво.

– Он закрыл его. – Мне страшно неловко, что наша ночная прогулка не увенчалась успехом, но Бескова это отчего-то радует.

– Ума хватило! – говорит он и одобрительно кивает. – Знаешь, где другие?

Я начинаю вспоминать.

– В одном из фортов, но там охрана и лучше туда не соваться. Еще в области… в Железнодорожном – точно.

– Семьдесят километров. А его домашнего адреса ты случайно не знаешь?

Если бы знала, мы бы сейчас здесь не стояли.

– Я не запомнила дорогу. Мы ехали ночью из бара, брат Германа там работает. То есть работал…

– Что за бар и как зовут брата?

– Звали, – поправляю я. – Марк Терранова, музыкант. А бар – забегаловка на Штурвальной. Название… Не помню. «Пр» какой-то.

Бесков прячет улыбку.

– Знакомое место.

Так мне даруется еще немного магии мягких рессор и возможность воображать себя звездой черно-белого кино до тех пор, пока вместо красной ковровой дорожки под ногами не оказывается асфальт Штурвальной улицы, а вместо отеля «Билтмор» – ярко освещенные окна пивнушки. Впрочем, немного взглядов посетителей с летней веранды мне все-таки перепадает, хотя львиная доля внимания достается Бескову, и он принимает его как должное – то есть, не замечает вовсе.

– Нет, оставь, – бросает он мальчику, который протягивает руку за ключами. – Мы скоро вернемся.

Здесь принято отгонять машины на стоянку?.. Заведение получает от меня дополнительную звезду. Свою единственную.

Между тем Бесков размашисто шагает к стеклянным дверям. Я стараюсь не отставать. Внутри нас встречает уже знакомый мне интерьер попсового закоса под рыцарскую трапезную. Чтобы не показаться навязчивой, я присаживаюсь на деревянную скамью возле самого выхода. Бесков по-хозяйски ныряет за барную стойку, обменивается рукопожатиями с барменом, недолго о чем-то с ним переговаривается и наконец возвращается ко мне с двумя запотевшими бокалами в руках.

– За счет забегаловки, – говорит он, но я еще не осознаю собственного промаха и продолжаю дышать ровно. – Договор мы с ним, конечно, не заключали…

Мой вопросительный взгляд поверх бокала по-прежнему безмятежен.

– Он не числился в штате и его документы, разумеется, никто не проверял. За концерты платили наличными и сразу. Но Анатолий позвонил одному из этих музыкантов, и тот примерно объяснил, как ехать.

До меня наконец-то доходит. Я бросаю по сторонам затравленные взгляды, но, как назло, замечаю все новые и новые приметы китча. И рыцарские доспехи, и люстра в форме колеса, и геральдика, свисающая отовсюду, куда только удалось вбить гвоздь, и даже перекрещенные на одной из стен мечи провоцируют подсознательное желание вызвать дизайнера на дуэль.

– Так это ваш ресторан? – мямлю я, так и не найдя, за что бы его похвалить.

– Забегаловка, – уточняет он с издевкой.

– Нет-нет, здесь довольно мило! И коктейль очень даже, м-м…

Я заставляю себя выпить содержимое бокала огромными глотками, хотя почти не чувствую вкуса. Бесков наблюдает за мной с жалостью.

– Вы неравнодушны к этому судье, правда? Назвали ресторан в честь его родного города?..

– Проницательность на грани ясновидения, – бормочет он, направляясь к двери. Мне не остается ничего, кроме как догонять. – Экстрасенс. Телепат. Просто Ванга на мою голову…

Я утешаюсь тем, что высказала свое мнение. Каждый человек имеет право на собственное мнение, верно? А если оно кого-то не устраивает, можно просто сказать: «Ну что вы обижаетесь, право слово, это всего лишь мое мнение! И нечего раздувать проблему аршинными буквами». Гораздо проще, чем признать, что у тебя проблема с формулировками.

Ситуацию спасла бы музыка, но на этот раз Бесков ее не включает. Тишина придает происходящему еще больший привкус временно́го разрыва. Точно такая же царит в доме на Кройц-штрассе, и вдруг я понимаю, что не видела там ни телевизора, ни даже радио. Будто кто-то нарочно стер все приметы времени, чтобы совершенно о нем забыть.

Я осторожно веду пальцем вдоль оконного стекла. Осмелев, кладу на прохладное дерево всю ладонь. Там, снаружи – мой город, мой год и мой век. Проносятся мимо, словно подлинная реальность не за окном, а именно здесь. И все бы ничего, но раз так, то и сама я – не настоящая…

Чтобы окончательно не потеряться, я начинаю говорить.

– Так что произошло с тем мальчиком, которому перелили кровь Рихарда Кляйна? Судя по тому, что на исход войны он не повлиял, никакого бога не случилось?

– С Эльфом? – Мне кажется, что Бесков то и дело поглядывает на мою руку, пачкающую полировку, и я торопливо принимаю позу отличницы за первой партой. – Его держали в изоляции. Единственным человеком, которого он видел, был Вильгельм Рауш. Перед парнем открылась целая вселенная новых смыслов, и это порядком выбило его из колеи. Основными инструментами психотерапии Рауша были стек и плетка, но толку от побоев было мало. О том, чтобы двигаться дальше – и отправить «в Америку» четырнадцать рейстери, – не могло быть и речи.

– А как же новый судья? Рауш не боялся казни?

– Рауша в то время терзал страх иного рода – на землях Венгрии шла освободительная война. Надо было спешить. Из всех, кто находился тогда в «Унтерштанде», в живых должны были остаться только сам Рауш, Эльф и Отто Вайс, снабженный особыми инструкциями на случай гибели двух остальных. А судья… Ну что судья? Пользуясь словами графа Секереша, судья – всего лишь человек. А значит, его можно лишить свободы или даже жизни. Вполне возможно, Рауш планировал распорядиться кровью этого судьи точно так же, как сделал это с его предшественником. Неизвестно, что думал о своем предназначении сам Эльф, еще недавно мечтавший служить Рейху с оружием в руках, но получивший совсем иное оружие. Вот только он наотрез отказывался убивать.

Взбешенный Рауш избил его плетью и бросил в карцер. Изо дня в день туда приводили одного и того же узника. У него были сломаны обе руки. Каждый палец торчал под неправильным углом. Новое утро приносило ему новое увечье. И когда дошло до выколотых глаз, окровавленный кусок плоти начал умолять о смерти.

В это же самое время наверху звучали выстрелы и крики. Натасканные на людей овчарки обнюхивали каждый угол в поисках тех, кто сумел укрыться. Заключенных согнали в один барак. Дробно и зло застучали молотки. Несколько построек уже пожирал огонь. Пылала деревянная горка. Догорали качели. Пожелтевшие без ухода саженцы лежали, втоптанные в землю каблуками сапог. Плач людей смешался с лаем собак и отрывистыми приказами.

В лесу, в машине, уже дожидался Отто Вайс. Влетев в карцер с портфелем в одной руке и пистолетом – в другой, Рауш чуть не споткнулся об истекающее кровью тело узника – тот мучительно умирал от ран. Сняв с себя китель, Рауш накинул его на голые плечи своего никчемного подопечного и потащил его прочь.

«Рай» пожирало адское пламя. Рауш увидел отъезжающий грузовик с персоналом, почти сразу раздались автоматные очереди. Враг еще никогда не был так близко. И у Рауша сдали нервы.

Со слезами на глазах он поставил Эльфа спиной к дереву и прицелился. Они смотрели друг на друга, должно быть, целую вечность. Плачущий мужчина и мальчик в расстегнутом кителе гауптштурмфюрера СС.

Рауш выстрелил.

Убедившись, что его проект не достанется ни русским, ни их союзникам, а только одному лишь черту, он дрожащими руками поднес дуло пистолета к собственному виску. «Слава Великому Рейху!» – крикнул он небу, лесу, ревущему пламени и врагу за спиной. «Рихард», – прошептал он себе. И упал под ударом приклада, так и не успев спустить курок.

* * *

– Все ваши истории заканчиваются одинаково.

– Да? – говорит он странно дрожащим голосом. – И как же?

– Смертью.

– Любая жизнь заканчивается смертью.

Машина замирает на обочине. Это то самое место, где в прошлый раз я заметила костер. Сейчас руины кирхи едва виднеются в темноте за деревьями.

Бесков выходит и останавливается перед капотом. В ярком свете фар видно, как он достает из кармана брюк мятую пачку и зажигалку. Прикурив, делает несколько нервных затяжек, ходит туда-сюда вдоль дороги. Быстро возвращается и дымит теперь в открытую дверь, повернувшись ко мне спиной.

Набравшись смелости, я кладу руку ему на плечо, и он ее не сбрасывает.

– Я вас обидела?

Меня мучительно тянет коснуться его виска в том месте, где сбриты волосы, я даже чувствую, как покалывало бы пальцы. Но не делаю этого.

– Теперь, когда… – Не договорив, он сухо откашливается, что выглядит попыткой вернуть себе самообладание. – Теперь, когда ты живешь в моем доме и знаешь обо мне все, можно перейти на «ты».

– Знаю все?..

Вместо ответа Бесков бросает сигарету на асфальт, расстегивает пуговицы на манжетах рубашки и до плеч закатывает рукава.

От запястий до локтей его руки покрыты татуировками. Я поднимаю взгляд выше и не могу сдержать вскрик. Там, куда перевернутые кресты, пентаграммы и готические буквы, образующие слово «Blasphemy», еще не добрались, кожа бугрится от шрамов. Поверх застарелых, глубоких рубцов видны более тонкие и светлые.

Повинуясь внезапному порыву, я тянусь через плечо Бескова и соединяю наши пальцы, словно если этого не сделать, он исчезнет. Или я исчезну. Или исчезнем мы оба.

Это следы от плети.

– Так значит, вы… Ты… – шепчу я, не решаясь озвучить догадку. Прозвучав, она разобьет мою реальность на тысячу несоединимых осколков.

– Максимилиан Бесков, одиннадцатый номер. Эльф.

Поправив рукава, он коротко, по-военному салютует и заводит двигатель. Машина плавно трогается. Меня накрывает головокружением, кислый ком тошноты мгновенно оказывается у самого горла. Я закрываю глаза, но не ощущаю опоры, хоть и сижу, вцепившись в сиденье.

– Сколько же тебе лет? – невнятно цежу я сквозь стиснутые зубы. – Ты должен быть мертв!

– Мне двадцать два. И я жив. Думаешь, я болтал, когда говорил о формулах рейсте?

Еще немного, и дорогущий салон повстречается с содержимым моего желудка. Я чувствую, как мы куда-то сворачиваем. Дорога становится хуже. Лощеному «немцу» это явно не по нраву. Если бы в тех вазочках действительно стояли цветы, сейчас мы были бы закиданы ими, как покойники перед погребением.

– Тебе двадцать два, ты жив и ты фашист.

Вот теперь точно все.

– Останови.

Я дергаю ручку и открываю дверь раньше, чем он успевает затормозить. Наконец мы съезжаем к какому-то забору, и я вываливаюсь из машины. Остро пахнет ночью, болотом и влажной травой. Встав на колени, я зарываю пальцы в придорожную пыль и дышу, хватаю воздух губами с той же жадностью, с какой мучимый жаждой припадает к прохладному лесному роднику.

– Я пристрелила бы вас, не раздумывая, – говорю я стоящему передо мной Бескову, – если бы у меня было, чем.

– Мы же договорились на «ты».

Глядя снизу вверх, я вижу, как он идет к машине, поднимает крышку багажника и что-то ищет. Через мгновение на землю передо мной ложится короткоствольный пистолет. Будто уменьшенная копия настоящего.

Я машинально протягиваю руку, но отдергиваю ее, едва поняв, что именно собираюсь подобрать.

– А раз на «ты», – говорю я, поднимаясь на ноги и отряхивая колени. – То катись ты к дьяволу!

Прибавив к этому несколько слов, услышанных от Террановы, я бросаюсь бежать, не слишком понимая, куда, но вскоре выдыхаюсь и перехожу на быстрый шаг. Меня опережает собственная тень. Свет фар неотступно бьет в спину.

– Ты заблудишься, – невозмутимо произносит Бесков. «Цеппелин» крадется за мной подобно ладье Харона, собирающей души умерших на улицах города-призрака. – Уже заблудилась. Сядь в машину.

– Я не идиотка!

– Сядь, пожалуйста, и позволь мне все объяснить.

– На Страшном Суде объяснишь…

После этих слов «Цеппелин», будто обидевшись, обгоняет меня, набирает скорость и с визгом сворачивает на одну из боковых улочек.

Я остаюсь одна. В темноте, не считая звезд над головой, и тишине, не считая шума воды под крышкой канализационного люка. Единственный фонарь освещает пустую автобусную остановку. Заметив ее, я немного приободряюсь. По такому ориентиру любой таксист сможет легко меня найти. Я просто скажу ему название остановки и… и что?

Я замедляю шаг.

Чуть впереди виднеется выложенная плитами дорожка к обелиску, увенчанному пятиконечной звездой. Небольшой мемориал зажат между коробками трехэтажек. В окне одной из них загорается свет. Вид этого одинокого окошка навевает щемящую тоску. Я хочу домой… Не в мансарду под крышей и не в потусторонние коридоры Кройц-штрассе. Домой!

Нужно вызвать такси.

Я лезу в карман за телефоном, но быстро передумываю. Из подъезда вываливается компания местной пьяни и, переговариваясь между собой на непереводимом диалекте обитателей городского дна, движется в мою сторону.

– Обахуяссе!

Одного этого достаточно, чтобы мои ноги стали ватными.

Дело даже не в смысле (его нет), а в том, как именно это сказано – слово пережевано и отправлено в мою сторону смачным плевком. Нужно что-то ответить. Что-то нейтральное. Все равно не отвяжутся… Если я побегу, меня догонят. А потом?.. Их четверо… в этот самый момент я замечаю лестницу. Она скрыта железной решеткой с раздвинутыми прутьями и уходит ниже первого этажа. И вдруг мне кажется, что все случится именно там. Среди пустых пивных бутылок, строительного мусора и использованных презервативов. Там.

Тот, что хамил, подходит так близко, что я чувствую исходящую от него вонь и отчетливо вижу лицо печальной обезьяны с заплывшим глазом и шрамом, будто ему сняли, а затем пришили обратно половину черепной коробки.

– Че, нравлюсь? – Я почти чувствую, как эта фраза чем-то скользким стекает по моей щеке.

После каждого слова он облизывает губы отвратительно подвижным языком.

Мне заткнут рот подобранной на полу тряпкой или обрывком бумаги, врежут, чтобы не дергалась, и пока я буду корчиться от боли на заботливо подстеленной куртке, двое станут держать меня за руки, а остальные…

Я слышу шум мотора и кидаюсь к дороге, чтобы привлечь внимание водителя или погибнуть под колесами, но кошмар не желает прерываться. Машина на полном ходу пролетает мимо. Меня хватают за запястье и волочат к решетке. Я изо всех сил пытаюсь высвободить руку. А когда это почти удается, получаю затрещину.

Собственный визг звучит каким-то чужим, паническим, диким, но боль в сорванном горле не оставляет сомнений – это я. Меня. Со мной.

Наверху хлопает оконная рама.

– Заткнитесь! Сейчас полицию вызову! – И потревоженный жилец возвращается под одеяло.

«Помогите». «Пожалуйста». «Нет». Когда так кричат в кино, это кажется фальшью. Когда кричишь ты сам, это кажется фальшью всем, кроме тебя.

Сначала я думаю, что он просто споткнулся. Мы падаем оба – от толчка я врезаюсь головой в решетку и закрываю лицо в ожидании очередного удара. Но меня не трогают. Воздух густеет от звуков: шум борьбы, беспорядочные выкрики, шарканье ног по асфальту. Кто-то снова угрожает полицией, в ответ раздается брань… и я открываю глаза.

Гопник со швами на лбу лежит рядом со мной и смотрит в небо. Из-под его головы растекается темная лужа. Трое других полукругом стоят сбоку от лестницы и методично избивают кого-то ногами. Все это ярко освещают удивленно-круглые фары «Майбаха». Дверь со стороны водителя распахнута.

Ну же, дурацкий немец, пусть твоя хваленая аккуратность на сей раз тебя подведет!

Я бросаюсь к машине и обеими руками шарю по сиденьям.

Он на месте. Слава Богу, он на месте.

Зажатый в ладони пистолет наполняет меня злой решимостью.

Здесь должно было прозвучать нечто эпичное. Меткое, как выстрел. Но вместо этого я хриплю:

– Прекра…

В горле страшно пересохло. Я сглатываю густую слюну и пробую снова:

– Стоять!

Один из них оборачивается. Затем остальные. И вот уже все трое с трудом фокусируют взгляды на моей руке. Когда мне начинает казаться, что я недостаточно убедительна, они отступают и резко срываются в бег.

Все, кроме того, лежащего со стеклянными глазами. И Бескова. Он со стоном перекатывается на спину и садится. Трясет головой, пытается встать, но кривится от боли и оставляет попытку.

– Нагулялась? – спрашивает он, сплевывая кровь.

– Ага, – говорю я, трогая языком распухшую губу. – Тебя в гитлерюгенде научили так кулаками махать?..

Бесков подбирает выпавшую из кармана пачку сигарет, открывает, пересчитывает оставшиеся и прячет обратно. Держась за стену, он кое-как поднимается на ноги. В это время я отступаю назад и запрокидываю голову. Сразу в нескольких окнах поспешно задергивают шторы.

– Сволочи, – бормочу я. Рука с зажатым в ней пистолетом сама взлетает вверх – и тут же опускается под нажимом руки Бескова.

– Тихо, тихо… Это еще зачем?

Я вскрикиваю, когда он силой разжимает мне пальцы.

– Они все слышали! И хоть бы одна скотина пришла на помощь!

– Одна все-таки пришла, – говорит он растерянно.

– Кто-нибудь должен был позвонить в полицию.

Ответом мне становится далекий вой сирены.

Заложив руку с оружием за спину, Бесков шаркающей походкой направляется к «Цеппелину».

– Достался мне в наследство вместе с машиной, – говорит он, бросая пистолет в багажник, будто сломанную игрушку. – Последним, кто к нему прикасался, был Рихард Кляйн. Хотел подарить тебе, но уже передумал. Он неисправен.

Какое счастье, что я узнаю об этом только сейчас…

Перед тем как сесть в салон, мы обмениваемся вежливыми улыбками одними губами.

Меня колотит так, что зубы отбивают чечетку. Мышцы сводит судорогой, я трясусь, словно припадочная, даже не пытаясь этого скрыть.

– Замерзла? – Он оглядывается по сторонам, потом оценивающе смотрит на свою окровавленную, с отчетливыми отпечатками подошв рубашку. – Прости, мне даже нечего тебе…

– А то что? Одолжил бы свой китель гауптштурмфюрера? Нет уж. – Я отворачиваюсь к окну. – Лучше сдохнуть.

Поездка больше не кажется приятной. Более длинной и тяжелой ночи в моей жизни еще не было. Как спасенной даме, сейчас мне полагается трепетно стирать кружевным платком кровь с лица своего рыцаря. Но у меня нет платка. Да и Бесков – не рыцарь.

– Китель не мой, а Рауша. Если ты перестанешь постоянно об этом вспоминать… – начинает он, явно что-то обдумав. – Я, так и быть, забуду о том, что ты назвала забегаловкой мое элитное увеселительное заведение, хм?

Странно, что он до сих пор настроен шутить. Лично мое чувство юмора испарилось где-то между «ты все обо мне знаешь» и «обахуяссе».

– Это неравнозначный обмен. Ты ведь не думаешь, что, если молчать о твоем прошлом, оно станет другим?

– Совсем забыл, что ты потомственная судья, – говорит он без тени иронии, и больше мы не произносим не слова.

* * *

По темному саду, давно не знающему хозяйской руки, бродит женщина в светлом платье. Под ее шагами не колышется ни одна травинка. Ветви яблонь тяжелы от созревших плодов. Женщина останавливается, чтобы вдохнуть аромат яблочной кожуры, а затем, босая, на цыпочках крадется к старой голубятне. Почти у самого входа вдруг оборачивается и машет мне, приглашая войти вместе с ней. Я остаюсь стоять у калитки, а она, выждав еще немного, откидывает за спину оборванный конец веревки, чуть ослабляет затянутую на шее петлю и скрывается за приоткрытой дверью. Потревоженные ее появлением, изнутри выпархивают несколько бабочек и, покружившись над дорожкой, стайкой исчезают за домом.

Мятый фонарь над крыльцом не горит, в окнах темно. На веранде в кресле-качалке сидит темноволосый юноша. Склонившись над шахматным столиком, он медленно двигает одну из фигур.

Когда я подхожу к двери, он поднимает голову, и его изуродованное шрамом лицо озаряет улыбка. Указав пальцем на дом, он подает мне знак не входить. Огромная бабочка садится ему на лицо, скрывая шрам распахнутыми пестрыми крыльями.

– Открыто, – говорит Бесков. Я смотрю на то, как он просовывает мысок ботинка в щель между створкой и дверным косяком, а когда оглядываюсь вновь, вижу пустое кресло и заваленный листьями шахматный столик.

– Можно я подожду здесь?

– Да, так будет лучше.

Натянув расстегнутые рукава рубашки до самых кончиков пальцев, он кладет ладонь на ручку двери и тянет ее на себя. Я стою, прислонившись к перилам. Ноги отказываются меня держать.

– Бесков!

Он оборачивается на пороге.

– А если бы мы и сейчас были врагами, ты стал бы меня спасать?

Буркнув что-то неразборчивое, он исчезает в полумраке прихожей.

– Марк, – зову я тихонько. – Марк, что мне делать?

Только ветер едва колышет сухие листья. Я провожу ладонью по столу, и они осыпаются мне под ноги.

В кухне загорается свет. Сквозь оконное стекло видно, как Бесков в одиночестве бродит по комнатам. Вот он скрывается из виду, снова появляется. Смотрит куда-то вниз, качает головой и выходит. Германа с ним нет.

Входная дверь отворяется настежь.

– Зайди, – говорит Бесков. Пропускает меня, а сам остается на веранде и лезет в карман за сигаретами.

С первого шага становится ясно, что второй будет ошибкой.

Я не знаю, как пахнет горелая плоть, но сходу узнаю этот запах. И мне кажется, что теперь он останется со мной навсегда.

Скосив глаза на дверной проем, ведущий в кухню, я быстро отворачиваюсь.

Там ноги. Длинные бледные стопы с трещинами на пятках и толстыми желтыми ногтями. Поверх вьется тонкий провод кипятильника.

Сдержав рвотный позыв, я вылетаю на крыльцо.

– Дай. Мне надо.

Поколебавшись, Бесков протягивает мне пачку. Я склоняюсь над зажигалкой в его ладонях, но не знаю, что делать дальше. При виде такой беспомощности он сам втягивает огонек кончиком сигареты и передает ее мне.

Я набираю полный рот дыма и не спешу выдыхать.

– Это не он. Не Герман. Это его отчим.

– Я догадался. Староват для твоего приятеля. Больше в доме никого нет, в других комнатах – несколько затертых рейсте.

– Отвези меня домой. Пожалуйста. Домой, в Железнодорожный. Я помню, что для тебя это далеко, но…

– Дело не в расстоянии. Идем.

Мне позарез нужно кого-нибудь обнять. Не просто обнять, а вцепиться, будто изголодавшийся вампир, и впитать чужое тепло, потому что свое давно на исходе. Если б только кто-нибудь взял бы меня на руки и избавил от необходимости снова заставлять свое тело двигаться… Кто-то, кто был бы сильнее и мудрее меня. И сказал бы… Он сказал бы мне: «Ты не первая. Люди вообще невероятные существа… Отталкивают тех, кто к ним добр и теряют голову от палачей. Видят свет в кромешной тьме. Прощают то, что невозможно простить. Жертвуют собой ради тех, кто этого не заслуживает, но… Возможно, имеет смысл просто его выслушать?»

Нет, никто не дает мне советов. Это всего лишь голос в моей голове. Мы идем к калитке, не оборачиваясь, каждый в своей тишине. Небо светлеет. И Бесков говорит: «Я отвезу тебя туда, где ты будешь в безопасности». Я слишком устала, чтобы спорить. Он говорит: «Сейчас тебе нужно делать все, что я скажу. Это важно». Я снова молчу. А он: «Сожми мою руку, если да».

И подхватывает меня за миг до падения.

Вещам не нужны другие вещи

Если раньше дом на Кройц-штрассе казался мне на редкость тихим местечком, то утром становится ясно, насколько сильно я ошибалась. Ровно в шесть все вокруг приходит в движение. Лежа на кровати в маленькой комнате, обставленной только самым необходимым, я слышу, как надсадно воют старые водопроводные трубы. Хлопают двери. Комнатой выше кто-то расхаживает на каблуках, и каждый «цок» вонзается в мою и без того больную голову, заставляя вспомнить китайскую пытку водой. Я поворачиваюсь на бок и зарываюсь под одеяло в надежде снова уснуть, но проклятый шум не оставляет шансов, к тому же, сильно хочется пить. Я с трудом открываю глаза, тащусь к окну и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. Становится немного легче. Внизу, на заднем дворе, который я раньше не видела, в окружении цветочных клумб белеет фигура каменного юноши. Склонившись над чашей фонтана, он словно любуется своим отражением в неподвижной глади воды. С двух сторон фонтан огибает выложенная булыжником дорожка, уходящая в никуда, то есть, прямо в витую решетку ограды. Возле дома дымит выхлопной трубой черный микроавтобус с крупными буквами «Осторожно, дети!» на борту. Рядом прохаживается дядька в растянутой майке и шортах.

«Здесь не тюрьма, – вспоминаю я. – Здесь убежище».

Интересно, где в этом убежище ванная?..

Краем глаза я ловлю свое отражение в зеркале старинного трюмо. Увиденное ужасает. Я открываю все ящики подряд, но они, как назло, пусты, только в нижнем сиротливо приютились чернильница и деревянная ручка с пером на конце. Скрутив грязные волосы в узел, я закрепляю их на затылке этой самой ручкой и отправляюсь на поиски благ цивилизации.

Меня не покидает чувство, что вокруг – музей, где экспонаты можно трогать руками и даже переставлять с места на место. Еще здесь пахнет невообразимой смесью туалетной воды и всевозможных дезодорантов. Сквозь шлейф парфюмерной лавки едва пробивается запах еды – колбаса, что-то жареное, кофе… Проглотив слюну, я оставляю за спиной рабочий кабинет, из которого можно выйти сразу в четырех направлениях, прохожу через небольшой пустой коридор и оказываюсь в столовой. Портрет Рихарда Кляйна встречает меня усмешкой узнавания. А может, это горькая ирония хозяина, свысока взирающего на разруху в собственном жилище.

Я словно оказываюсь в школьной столовой. Воздух звенит от голосов на разных языках. Стол завален грязной посудой, и повсюду подростки – они стоят, сидят, болтают с чашками в руках. Кто-то молча жует с огромными наушниками на голове, кто-то на бегу хватает кофейник и скрывается за противоположной дверью. Меня замечают две почти одинаковых девушки с блестящими от загара плечами и прическами спортсменок по синхронному плаванию, одна из них дружески машет рукой. Я слышу «Ola», «Bonjour», «Dzien dobry» и что-то еще, что интуитивно понимается как приветствие, бормочу заученное школьное «good morning» и протискиваюсь к окну, где к огромной своей радости замечаю Ольгу – она сидит на софе, уютно поджав под себя ноги, и смотрит в книгу. Я устраиваюсь рядом в той же позе. Бутерброды, лежащие на кофейном столике рядом с нами, пахнут просто умопомрачительно.

– Бери, – говорит Ольга, не иначе как третьим глазом разглядевшая плотоядное выражение моего лица. – Кофе тоже, я еще не пила.

Я набиваю полный рот хлеба, хватаю с подноса тарталетки и одну за другой отправляю их за щеки. Заливаю все это остывшим латте и невнятно благодарю. Ольга кивает в знак того, что услышала.

– Если хочешь добавки, – говорит она, – надо попросить Эрну. Ее можно найти в кухне на первом этаже, а можно подождать, пока она сама сюда придет. Но вообще лучше завтракать позже, по утрам здесь сумасшедший дом. С ужасом думаю о том, что начнется в сентябре…

Тем временем на дорожке, ведущей к фонтану, появляется несколько ребят со спортивными сумками на плечах. Громко переговариваясь, они идут к микроавтобусу. Дверь плавно отъезжает в сторону. Сквозь тонированные стекла невозможно разглядеть, есть ли внутри кто-то еще.

– Куда это они?

Ольга мельком смотрит в окно и снова утыкается в книгу.

– На пляж.

– И у всех есть ключи?

– Разумеется. Если тебе нужно в город, заранее предупреждай об этом Эриха, он включит тебя в расписание.

Признаваться в том, что я все еще ограничена в свободе передвижения, отчего-то неловко. Пора бы обсудить это с Бесковым, думаю я и с тоской вскормленного в неволе молодого орла наблюдаю за тем, как очередная стайка парней и девчонок скрывается в автобусе. Несмотря на убийства и постоянные разговоры о шеффенах, они вовсе не выглядят напуганными. А ведь все они – рейстери. Уж не пытается ли Бесков, собрав их в «убежище», отмолить таким образом свою грешную душу?

– Разве это не опасно?

– Ну… – Поняв, что я так просто не отстану, Ольга наконец-то посвящает мне все свое внимание. – Нельзя же просто взять и запереть нас в доме. – С этим я могла бы поспорить. – Они останавливаются в «Эльсбет». Это бывший немецкий пансион, сейчас там хозяйничают Тимур и Амина, и горе тому шеффену, который посмеет к ним сунуться. Да и Эрих в случае чего защитит.

– Швырнет в противника пустую пивную банку?

Ольга хмыкает.

– Это тоже, но если ты не знаешь – он месмерист. Вот так посмотрит, а потом скажет… – Она не моргая глядит на меня широко раскрытыми голубыми глазами и с неповторимой интонацией магистра Йоды произносит: – «Оружие убери! Плохого не сделаю. Знать хочу, зачем ты здесь?»

Все это нисколько не вяжется с образом водителя микроавтобуса. Прямо сейчас он как раз вразвалочку подходит к ограде, неся перед собой пивной живот. Машет рукой перед массивной стойкой, увенчанной коваными дубовыми листьями, и не спеша возвращается за руль.

То, что происходит вслед за этим, выглядит сюрреалистично. Переплетенная на модерновый манер решетка словно вспыхивает без огня. Болотная дымка окутывает каждый прут и тянется к небу. Транспорт трогается с места, плавно разгоняется и…

Я не выдерживаю напряжения и вскакиваю ногами на софу. Полная пассажиров дьявольская колесница исчезает в зеленом тумане и сейчас уже наверняка толкается в пробке на Вагнера в направлении Ленинградки, чтобы встать на курс к побережью по А-192. Стоит ей только пройти сквозь ограду, спецэффекты будто отключаются невидимым оператором. Передо мной колышут листвой липы, за которыми виднеются крыши соседних многоэтажек. Я возвращаюсь на место. В опустевшей столовой снова витает призрак платформы 9 ¾.

– Слушай… – В голове теснится столько вопросов, что не так-то просто выбрать главный. – А где здесь можно помыться?

* * *

Спустя полчаса я сижу в Ольгиной спальне, расслабленная и почти счастливая, и даже странный наряд, выданный ею же – белая блузка с просторными рукавами, поверх которой пришлось надеть длинный изумрудный сарафан со шнуровкой на груди – не способен испортить мне настроение.

– Давно ты здесь? – Ее комната выглядит гораздо уютней моей. Правда, то, что я называю уютом, кому-то еще показалось бы хаосом – все эти фотографии в рамках, куклы-тильды, клетчатые скатерти и свисающие с люстры белоснежные ангелы напоминают витрину магазина «Красный куб», а я к нему неравнодушна. К тому же – невиданная роскошь! – здесь есть собственный крошечный санузел, тогда как простым смертным предлагается пользоваться общей ванной (на львиных лапах) и общим же унитазом (к счастью, без опоры в виде конечности царя зверей).

– С весны. А кажется, что намного дольше…

– Не скучно?

Ольга глядит на меня с недоумением и слегка пожимает плечами.

– А твои родители?

– Их убили. Не извиняйся, – добавляет она. – Ты же не знала. Макс – мой опекун. Я не уеду отсюда, даже когда он найдет и уничтожит Лист.

Бесков ищет Лист. Я цепляюсь за эту мысль, чтобы не вдумываться в то, что кроется за этим «Макс», сказанным с особенным придыханием.

– Ты, наверное, хорошо его знаешь?

– Не лучше, чем ты. Или Эрих с Эрной. Или любой другой из этого дома.

Я не перебиваю, напротив, – всем своим видом даю понять, что жду продолжения. Ольга вздыхает и опускает длинные черные ресницы. Заметно, что ей самой безумно хочется продолжить беседу, но она не уверена, со мной ли.

– Вчера я не слышала, как вы вернулись, – говорит она. – Вас не было всю ночь?

– М-м… – «Нас не было всю ночь, но тебе точно не хотелось бы оказаться на моем месте». – Мы искали Терранову. Безуспешно.

– Жаль. Одиночкам сейчас опасно ходить по улицам.

– Он справится. – На самом деле я так не думаю. – Значит, Бесков не слишком любит о себе рассказывать?

– Нет, не то, чтобы… Я знаю, что три года назад он переехал сюда из Германии.

«На машине времени». Разумеется, вслух звучит другое:

– Он неплохо говорит по-русски.

– Макс – рейстери.

Раз уж на то пошло, мы все здесь рейстери, но если какой-нибудь полиглот обратится ко мне на суахили, я, скорее всего, отвечу «сам дурак».

– А тебе не кажется странным, что он знает слишком много рейсте? Совсем как… шеффен?

Ольга бросает взгляд на изящные наручные часики и, покинув меня, садится перед зеркалом. Проводит щеткой по волосам и задумчиво вглядывается в собственное идеальное отражение.

– Даже если ты права…

Вздернув подбородок, она неотрывно смотрит в глаза самой себе. Прямо передо мной разворачивается битва ангела и беса за одну невинную душу. Финал пока неочевиден.

– А какой рейсте твой? Только не говори, что Чтение, – неуклюже шучу я, чтобы сменить неловкую тему, но, судя по Ольгиному презрительному смешку, попытка не удается.

– Огонь. Можешь себе представить? Самый ничтожный знак. Кому нужен огонь, когда все вокруг поголовно пользуются электроплитами? Разве что когда-нибудь я заблужусь в лесу и тогда без проблем разведу костер… Но мне бы этого не хотелось. Ладно, пора, – говорит она наконец, словно извиняясь. – Собрание перед началом учебного года. Макс настаивал, чтобы я пропустила сентябрь – он уговорил почти всех, только двое уехали домой из-за учебы, но я же и так дома…

Я провожаю ее на первый этаж, и мы выходим в сад. Там, где Ольга, должно быть, видит улицу Салтыкова-Щедрина, для меня клубится плотный туман. Ничего, кроме тумана. Надежда сломать систему совсем слаба, но я не могу не попытаться и, догнав исчезающую за воротами любительницу книг, перешагиваю на ту сторону почти одновременно с ней.

Подбираю с земли мелкий белый камушек и с размаху швыряю его в пустоту.

А у меня магазин. Куча чашек без Трампеля, хотя уже должны быть с Трампелем. Телефон не работает. Все вещи черт знает где. Даже зубной щетки нет. А я торчу тут в наряде немецкой пейзанки и…

Возвращаюсь в дом с мрачной решимостью бороться за свои права до последней капли крови. На моем пути стоит всего лишь одно препятствие – Бескова нигде нет.

Ни в столовой. Ни в библиотеке. Ни в кабинете. Ни в этой странной комнате со слоем пыли толщиной в палец на полу…

Сразу приходит в голову, что последним сюда заходил лично Рихард Кляйн почти век тому назад. А уборщица с тряпкой – и того раньше.

Книги… Я приподнимаю обложку верхней и громко чихаю. В воздух взлетают клочья пыли. Очень старый анатомический атлас в картинках. Натурализм не подкачал, и я не горю желанием листать дальше. А это, наверное… Чтобы разглядеть снимок, я протираю стекло подолом Ольгиного сарафана.

Они похожи как братья. Ну или, по крайней мере, близкие родственники. Светлые волосы одинаково зачесаны набок, на лицах – заносчивость юности. Сын пастора выше ростом и шире в плечах, сын сапожника субтилен и болезненно бледен. На мой взгляд, Вильгельм должен был пользоваться бо́льшим успехом у дам – в его глазах читается незаслуженная обида и множество претензий к мирозданию, которых оно, проклятое, не слышит. На фоне тонкого и интересного приятеля Рихард Кляйн того времени обладал идеальной фактурой для рекламного плаката с призывом… Скажем, чистить зубы зубным порошком. Или мазать волосы бриолином. Или записываться добровольцем в вермахт.

Не выпуская снимка из рук, я окидываю взглядом узкую кровать, пару стоптанных ботинок возле нее, напольные часы с навсегда замершим маятником… На краю стола, у самого окна, распустился металлический цветок патефона.

Интересно, какой была последняя мелодия, звучавшая в этих стенах?

– Вагнер. – Я вздрагиваю, будто воришка, застуканный с рукой в чужом кармане, и поспешно возвращаю рамку на место. – Разумеется, он слушал Вагнера!

На Бескова страшно смотреть. Половина его лица превратилась в фиолетово-черный синяк, распухшая губа почти не шевелится. И все же он энергично подходит к столу и несколько раз дергает ящик за круглую ручку. Наконец, тот поддается. Бесков роется внутри, улыбаясь половиной рта.

– «Лили Марлен», ну конечно, – говорит он неразборчиво и, безуспешно попытавшись сдуть пыль с выбранной пластинки, просто стирает ее рукавом. – Не бог весть что, но не станем же мы танцевать под «Риенци»!

Я вообще не намерена с ним танцевать, однако медлю с ответом все то время, пока он крутит ручку патефона, и после, когда сквозь треск и звуки аккордеона пробивается далекий женский голос, а Бесков кладет ладонь мне на талию и приподнимает мою голову за подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. Требуется усилие, чтобы не отвести взгляд.

– Я мог бы убрать это, но хотел, чтобы прежде ты увидела меня героем.

Он слегка прижимает меня к себе и делает первый шаг. Длинный подол сарафана путается в ногах. Я не решаюсь его одернуть.

– Uns’re beiden Schatten sah’n wie einer aus. Daß wir so lieb uns hatten, das sah man gleich daraus… – с присвистом напевает Бесков. – «Обе наши тени слились тогда в одну. Обнявшись, мы застыли у любви в плену…»[12]

Моя ладонь покорно лежит на его плече. Скрип паркета под нашими ногами почти заглушает музыку. Сейчас я хочу лишь одного – чтобы песня поскорее закончилась, и наши Schatten наконец-то перестали sahen wie einer aus.

– «В тесной землянке, укрывшись от огня, о тебе мечтаю, милая моя…»

Я вырываюсь из его рук и отхожу к стене. Певица продолжает раскатисто выговаривать немецкие слова в бодром ритме военного марша.

– Спасибо за перевод.

Бесков стоит там же, спрятав руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок.

– Это просто песня. Правда, когда каждый вечер ровно без пяти десять она звучала по радио на немецкой стороне фронта, стрельба прекращалась, и с другой стороны просили сделать погромче. Советские листовки призывали немцев сложить оружие и вернуться к своим Лили Марлен, а англичане предлагали вздернуть Гитлера на том самом фонаре, у которого она ждала любимого. Геббельс объявил песню упаднической, ее запрещали, Лале Андерсен чуть не оказалась в концлагере и пыталась покончить с собой. А так – да, это всего лишь песня. Ты всегда все принимаешь в штыки, или это касается только меня?

Краем глаза я вижу, как он подходит к патефону и снимает с пластинки иглу. В наступившей тишине мы оба не двигаемся с места. Я разглядываю цветочный узор на обоях, он – пыльную поверхность стола.

– Я взял на себя смелость послать Эриха за твоими вещами. Он освободится к вечеру. Объясни ему, пожалуйста, куда ехать, и предупреди своих друзей.

– Значит, ключа мне не видать?

– Пока нет.

Я судорожно вздыхаю и запрокидываю голову, делая вид, что отчаянно увлечена лепниной на потолке.

– Когда встретишь Эриха, обязательно спроси его о лошадях, – мирно говорит Бесков. – Его любимицы давно истлели в земле, но он до сих пор помнит каждую по имени.

Я отвечаю очередным вздохом.

– А если ты попросишь Эрну приготовить кенигсбергские клопсы по ее фирменному рецепту, она будет вне себя от счастья. Никто не готовит клопсы так, как Эрна. Правда, с тех пор как умер старый Нойманн, этот дом забыл запах клопсов Эрны, но для тебя она сделает исключение.

– Как она могла готовить для Нойманна, если тогда еще не родилась? – ворчу я, чтобы он не подумал, будто мне надоело обижаться и захотелось попробовать исторические клопсы.

– Эти двое, Эрих и Эрна, женаты дольше, чем мы с тобой живем на свете.

– Прям целых сто лет?

– Может, и сто, – соглашается он. – И знаешь, их любви не мешают ни пагубное пристрастие Эриха к шнапсу, ни даже рука его супруги, превращающая практически любую кухонную утварь в грозное оружие борьбы с пьянством.

– Они бессмертные! – говорю я, глядя на Бескова широко раскрытыми глазами, чем окончательно подписываю пакт о ненападении.

– Они – часть этого дома. Здесь вообще полно секретов… Например, эта комната. Я наткнулся на нее совсем недавно и почти случайно – она была запечатана тем же способом, который скрывает весь дом. Тайник в тайнике, представляешь? Я думаю, это дело рук твоей бабушки.

Он впервые упоминает о бабушке, а ведь верно – она бывала здесь и, похоже, не раз!

– Почему? – едва выдыхаю я из боязни, что он передумает говорить.

– Потому что она презирала Рауша. Настолько, что не прикоснулась бы к его вещам. Впрочем, кое к чему это не относилось… Подойди сюда. – С этими словами он снимает со стены и отставляет в сторону полотно с изображением двух цветущих фройляйн и одного печального тощего фазана, явно приговоренного к судьбе горячего блюда на их столе. За картиной скрывается деревянная дверь – краска на ней облупилась и местами облезла от времени. Бесков открывает нарочно медленно, вовсю наслаждаясь моим нетерпением. Визг несмазанных петель должен слышать сейчас весь дом.

Я вхожу в квадратную комнату без окон. Как только глаза немного привыкают к темноте, становится ясно, что внутри совершенно пусто. Пространство напоминает скорее колодец или трубу – потолок настолько высоко, что разглядеть его не получается.

– Встань здесь, – приглушенно командует Бесков. Взяв за плечи, он подталкивает меня чуть вперед, в самый центр, и разворачивает лицом к одной из стен. – Замри.

Подчиниться совсем несложно. Я стою с прямой спиной и вглядываюсь во тьму, а Бесков поднимает раскрытую левую ладонь и пишет что-то прямо на ней. Медленно обходя меня по кругу, он поводит рукой так, словно гладит огромную невидимую кошку.

И появляется свет.

Первыми загораются канделябры у входа. Огоньки вспыхивают один за другим, будто на рождественской елке, и постепенно заполняют все. Подняв голову, я наконец-то понимаю, насколько здесь высоко, и там, наверху, тоже есть свечи – оплывшие огарки кособочатся в медных чашах, густо покрытых застывшими каплями воска. Их здесь десятки. Я восхищенно вскрикиваю, но Бесков указывает на другое. Разглядев это «другое», я забываю об огоньках.

С темной шпалеры на меня глядит изможденная средневековая дева. Ее лицо бледно, глаза полуприкрыты. Складки ткани драпируют округлость живота. Руки-прутики обвивают шею белоснежного единорога с почти человеческим взглядом, и мифический зверь доверчиво льнет к ее груди.

Она прекрасна. Она бесценна.

– Этот гобелен сводил Рауша с ума, – поясняет голос за моей спиной. – Он созерцал его часами, и никто не смел вмешиваться, сколь важной ни была бы причина. Можно только догадываться, из чьих рук предмет попал в Комиссию по использованию дегенеративного искусства – а фюрер называл так все, что не вписывалось в идеологию нацизма, – вот только один из членов Комиссии, ее, так сказать, арт-директор, Хильдебранд Гурлитт работами художников-«дегенератов» не гнушался. Он по смешным ценам выкупал у министерства пропаганды картины Мунка, Пикассо, Шагала, Матисса и собрал частную коллекцию, которая составила бы честь любому крупному европейскому музею. «Дева с единорогом», шпалера конца XV века из запасов Гурлитта, была подарена им Вильгельму Раушу в знак признательности за некую услугу.

– За какую услугу?

– Еще будучи сотрудником «еврейского» отдела, Рауш свел Гурлитта с коллекционером из Дрездена и обеспечил конфиденциальность сделки. При этом сам Рауш не отличался вкусом к живописи. Он был Triebverbrecher. Хм-м… Извращенец. Он видел в этой женщине с гобелена… Женщину. И то, что происходило за запертыми дверями его кабинета, имело мало отношения к наслаждению искусством. Это было совершенно плотское удовольствие.

Меня передергивает от омерзения, и Бесков это чувствует.

– Лизэлоттэ, – говорит он на тон ниже. – Я видел ее всего дважды, но буду помнить до конца своих дней.

Что-то в его голосе подсказывает, что основная мерзота еще впереди. К сожалению, я не ошибаюсь.

– Низкорослая и совсем неподходяще сложенная, она выбривала волосы надо лбом, пытаясь выглядеть, как девственница с гобелена. Пускала себе кровь, чтобы добиться той же бледности. Судя по фигуре, ее можно было бы заподозрить в беременности, если бы та не длилась гораздо дольше положенного срока. Лизэлотте считалась женщиной Рауша и всегда была при нем. Впервые я столкнулся с ней во время медосмотра. Меня только привезли в «Унтерштанд». Это странное существо наблюдало за всеми проводимыми надо мной манипуляциями без единой эмоции. Сидело в углу кабинета, а потом встало и вышло прочь. На мой вопрос медик ответил, что это Лизэлотте, die Braut, то есть, невеста герра Рауша. Не думаю, что он выбрал правильное слово. Она была Schlampe. Bljat’. – Бесков чудовищно коверкает это слово, отчего оно звучит еще более хлестко. Впрочем, акцент пропадает так же внезапно, как появился. – Когда Лизэлотте пришла ко мне ночью, я сразу понял, что до меня она побывала с кем-то еще. В руках она держала большую связку ключей – не знаю, украла или Рауш отдал их сам. Она говорила, что жалеет нас: мы никогда уже не увидим других женщин, потому что скоро умрем. И предлагала себя. В то время любому было ясно, что война проиграна, но когда это прозвучало из ее уст, мне захотелось ее пристрелить. Я был слишком неопытен, чтобы понять природу той своей внезапно вспыхнувшей бешеной ненависти. Это был не страх поражения или вражеского плена. Даже не страх быть убитым. В уродстве Лизэлотте отражался я сам. Я, запертый в клетке. Я, потерявший рассудок. Полуголый, с иссеченной плетью спиной. Называя меня сверхчеловеком, Рауш обращался со мной, как с рабом. Потому что я ему это позволил.

– Ты принял то, что тебе предлагали?

– Нет. – Теперь уже мне передается его дрожь. – Я поманил Лизэлотте к себе, а когда она подошла, схватил ее, повалил на землю и придушил настолько, чтобы увидеть под белой дрянью, которой она вечно мазала кожу, подлинный цвет ее лица. Она хрипела и извивалась возле моих ног до тех пор, пока на пороге не появился Рауш и не приставил к моему затылку дуло пистолета. В тот раз он не избил меня. Мне показалось, что он остался доволен. А я никогда еще не был так близок к тому, чтобы стать тем, кого лепил из меня Рауш – тупым исполнителем. Големом. Солдатом с мраморными глазами. Да, себя я предал, зато остался верен…

Он замолкает и будто в поисках поддержки касается моей руки. Я легонько сжимаю его пальцы.

– Верен кому?

– Той, что ждала меня и умоляла взять ее в жены, а я ответил, что не хочу слишком рано делать ее вдовой.

Сердце Бескова размеренно бьется за моей спиной. У него была девушка. Он кого-то любил, и этот кто-то горячо отвечал взаимностью…

– Я не фашист, Есения. Рассказать тебе, какой процент личного выбора был у каждого из нас?

– Выбор есть всегда.

– Играй по правилам или умри – это ты называешь выбором? Я никогда не интересовался политикой. Биография фюрера, история партии и политическое страноведение проходили через мой мозг, как вода сквозь сито. Зато мне нравились походы, особенно ночные. Я был лучшим в плавании и беге, к тому же, здоров как бык. Мне прислали документы из Ваффен СС. Мать плакала. Грета говорила, что покончит жизнь самоубийством, если со мной что-то случится. Но я подписал бумаги и отправил обратно. Иначе меня ждала бы смертная казнь.

– Как ты выжил?

– Что?

– Как ты выжил? – повторяю я громче. – Ведь Рауш стрелял в тебя и не промахнулся.

Моего обоняния касается знакомый запах парфюмерии – Бесков стирает с ладони Рейсте Огня. Свечи разом гаснут. Комната-колодец наполняется ароматом тлеющих фитилей.

– У Отто Вайса имелись особые инструкции на мой счет. Он погрузил мое тело в машину и привез в замок Мадар, к графу Секерешу. Граф экспериментировал с оживлением. Мы с Вайсом должны были бежать за океан по фальшивым документам, однако все пошло не по плану. Столкнувшись с необъяснимым, он запаниковал, а когда не уверенный в успехе Секереш попытался скрыться, Вайс ранил его, и открытая дверь досталась мне. Я не знал, куда она ведет. Я просто хотел жить.

– И оказался в доме судьи Рихарда?

В темноте Бесков рассеянно водит кончиками пальцев по моему плечу, вряд ли отдавая себе в этом отчет.

– Да. Только семьдесят лет спустя. Думаю, это был очередной опыт графа. Путешествие во времени. Шайсе…

Мы возвращаемся в комнату Рауша. Там Бесков снова маскирует дверь полотном. Рассеянно осмотревшись по сторонам, он берет со стола потемневший от времени нож для вскрытия писем, проверяет остроту и вдруг быстрым движением протыкает себе безымянный палец.

На пол падает густая темная капля. Приблизившись к стене, Бесков обмакивает кончик пера самопишущей ручки в свою кровь и оставляет на пожелтевших обоях три алых рейсте.

– Тебе нужно увидеть… – Я цепляюсь за протянутую руку. Зеленый дым валит из невидимых щелей едкими клубами. – Что случилось бы, если бы Рейх получил еще несколько таких ребят, как я.

…Ветер треплет волосы и рвет подол платья. Чтобы не упасть, я хватаюсь за что-то шершавое, но тут же отшатываюсь – это каменная морда горгульи, удивленно и испуганно глядящая на раскинувшийся внизу город. Я вижу площадь, крошечные фигурки людей, ярко-синюю ленту реки и мосты, соединяющие два берега. В голубой дымке горизонта, словно мираж, проступают очертания башни. Той самой башни.

С моих губ срывается крик восторга. Сердце замирает испуганно и сладко. Я втягиваю воздух, пытаясь запомнить его запах, ощутить вкус и аромат, но не успеваю – прямо сквозь серый гранит Нотр-Дама меня выталкивают навстречу нестерпимо жаркому солнцу.

Камни под ногами кажутся белоснежными, отовсюду, куда ни взгляни, бьет яркий свет. Прикрыв рукой слезящиеся глаза, я различаю арки, сквозь которые проглядывает раскаленное небо. Каменные ступени отвесно спускаются из-под наших ног к невероятному хитросплетению античных галерей. Отсюда, сверху, многочисленные туристы кажутся муравьями, копошащимися в чем-то несоизмеримо более огромном, чего они никогда не увидят и не познают, пока ходят специально проложенными маршрутами с этими своими глупыми палками для сэлфи.

– Бесков! – визжу я. – Бесков, это же…

Остаток фразы растворяется в кромешной тьме вместе с запечатленной на сетчатке ареной Колизея. Бесков зажимает мне уши, и пространство взрывается грохотом. Бой курантов с привкусом шампанского и мандаринов вызывает желание встать навытяжку и, перекрикивая звон, в пику моему провожатому от души исполнить гимн родной страны. Но когда я открываю рот, чтобы произнести первую строчку, на меня обрушивается тишина.

Голубые, желтые, красные дома. Яркие циновки на фасадах, витражные фонарики под крышами. Узкая улочка забрана в камень и выложена мозаичной плиткой. Ни клочка зелени. Воздух густ от запаха специй. Я спешу мимо птичьих клеток, висящих прямо на стенах домов, через маленькую площадь с фонтаном, мимо лавки с пестрой керамикой, женщин в просторных светлых одеждах, детей с оливковой кожей и смышлеными блестящими глазами.

На мгновение мне кажется, что я потерялась, но белесая макушка Бескова маяком мелькает между торговых рядов, и я ныряю в шум и головокружительные ароматы восточного рынка.

– Поняла теперь? – белозубо улыбается он и кидает мне апельсин. Я ловлю фрукт обеими руками, прижимаюсь носом к пахучей кожуре. Торговец певуче что-то кричит. Бесков отвечает на том же полном придыханий языке. Оба хохочут и, кажется, расстаются друзьями.

– Еще бы. – Я начинаю задыхаться. Здесь жарко, а он идет слишком быстро.

– И что скажешь?

Я хватаю с одного из лотков тыквенное семечко и, поймав Бескова за рукав, вынуждаю его развернуться.

– Вот это, – говорю я, демонстрируя семечко на раскрытой ладони, – вы. А это… – в ход идет апельсин, – мы. Одна только Московская область. Так что окститесь, камерад Бесков, никакие рейсте не спасли бы вас от неизбежного про…

Я замолкаю на полуслове, пораженная мелькнувшей как молния страшной догадкой. Ведь если он, этот улыбчивый немец с серо-стальными глазами, о котором я знаю лишь то, что он сам пожелал рассказать, сумел попасть сюда и жонглирует теперь передо мной городами и странами, не случится ли так, что он… Найдет дорогу обратно? И тогда…

– Попробуй, – говорит Бесков, кивая на апельсин в моей руке. – Сладкий.

И размашисто шагает дальше, а я снова вынуждена догонять. Пряный ветер ласково дует в лицо. Если бы мог, давно бы ушел, говорю я себе. Не похоже, чтобы он рвался обратно. Я позволяю восторгу от нашего стремительного путешествия заполнить себя снова, но ничего не забываю. Бесков еще не знает, но именно сейчас я впервые всерьез задумываюсь о том, чтобы стать судьей (это еще не решено, нет, не решено! Хотя кого я пытаюсь обмануть…) и тогда уже я глаз с него не спущу.

– Что ты ему сказал?

Я спрашиваю не потому, что мне действительно интересно. Просто включаюсь в игру. Судя по загадочному молчанию, Бесков тоже. Я не могу этого видеть, но уверена, что он улыбается.

– Так над чем вы так заразительно смеялись?

– А! – Он откидывает с глаз челку и вдруг останавливается. Я почти на него налетаю. – Я сказал, что этот плод любви станет залогом моего счастья сегодня ночью. Марокканский дарижа несколько витиеват…

Выражение моего лица красноречивей всяких слов. Враг повержен и отступает. Он говорил, что хорош в беге, но я тоже неплоха, и бросаюсь в погоню. Ноги вязнут в песке. Скинув кеды, вслед за Бесковым я почти скатываюсь вниз по песчаной косе и не верю глазам. Еще недавно я безнадежно застряла в городе, а теперь передо мной раскинулось море. Живое, искрящееся, дышащее. Я почти забыла, какое оно бывает…

Нас больше нет. Меня, Бескова, моих страхов, его тайн. Только море.

Я подхожу к воде, опасаясь, что она исчезнет, будто во сне, но волны прибоя лижут мои разгоряченные ноги. Бросив обувь на песок, я захожу дальше. Опускаю в воду руки, растопыриваю пальцы, смотрю на них сквозь солнечные блики. И уже без сомнений стягиваю через голову платье, швыряю его на берег и тихо, без всплеска ныряю.

* * *

– У тебя песок в волосах. – Я глупо трясу головой, пытаясь избавиться от того, чего не вижу. – Нет, не поможет. Его много.

Я слишком голодна, чтобы думать о красоте волос. Передо мной дымится тарелка с фрикадельками, плавающими в восхитительном каперсовом соусе – теми самыми клопсами Эрны – и это единственное, что действительно меня занимает.

– Опять искали Терранову? – не отстает Ольга.

Я отправляю в рот кусочек фарша и блаженно замираю. Мясо так и тает на языке.

– Просто гуляли.

Мне не во что было переодеться, и за обедом я предстаю в длинном халате с пышными рукавами и остроконечным капюшоном. Ткань цвета песков Сахары с узором, напоминающим кофейные зерна, пропитана ароматами специй того рынка, на котором Бесков бойко выторговал (и надо думать, остался в проигрыше) эту роскошную джеллабу в обмен на свои швейцарские наручные часы. Пострадавшую от встречи с соленой водой одежду Ольги я очень удачно всучила Эрне – добродушной румяной женщине, слишком шумной для своего почтенного возраста – которая как раз проходила мимо с корзиной белья. Та пообещала привести вещи в порядок и вернуть законной владелице.

– Можешь рассказать мне все, – доверительно шепчет Ольга. – Я не одна из этих дур. У половины живущих здесь девчонок в телефонах есть его фотка. Видела, как они собирались в «Эльсбет»? – Она презрительно фыркает. – Думают, что он составит им компанию. Напрасные надежды – он никогда не приезжает, так что вся эта красота достанется Эриху и Тимуру, которому вообще на все наплевать. А знаешь, как они называют Макса?

Я тыкаю пальцем в небо.

– Максик? Максимка? Масечка?

Она поджимает губы и кивает с видом матроны, осуждающей слишком свободные современные нравы. Мне же происходящее напоминает пионерский лагерь с окруженным народной любовью красавчиком-вожатым. Спасти его может только юмор. Больше ничего.

Ольга жаждет услышать подробности нашей прогулки, но я не готова делиться тем, что не принадлежит мне по праву. Последним местом, где побывали мы с Бесковым, стало маленькое грустное кладбище под задернутым тучами небом. Одинокая могила, возле которой мы задержались, была ухожена, как и остальные, но печальна, словно покинутая всеми старушка. Здесь лежала Грета. Из живых на погосте в этот час оказались только мы: я, неуместная в своем восточном одеянии, с солью на коже и глазами, впитавшими синеву марокканского неба, и Бесков, уместный всегда и во всем. Он ничего не рассказывал. Я молчала тоже. Только отсчитывала в уме десятки лет ее жизни числом ровно семь; выходит, она не убила себя, как грозилась, а жила… Жила, храня верность пропавшему без вести возлюбленному. Жила, перебирая в памяти моменты их счастья. Жила и старела, пока не угасла, ничего от себя не оставив.

Зашептав по-немецки – ругался? читал молитву? – он пошел прочь, а когда я его догнала, отворачивался так старательно, словно ему было что прятать. Словно он чего-то стеснялся…

Есть больше не хочется. Увидев полную тарелку, добродушная Эрна наверняка решит, что клопсы уже не удаются ей так, как раньше, и я отправляюсь на поиски кухарки, чтобы поблагодарить за вкусный обед.

Ощущение того, что я не гость, а пленница, усиливается невозможностью позвонить. Я скучаю по родителям, Насте и даже Эмилю, но не могу услышать их голоса, и даю себе слово напроситься в поездку за вещами вместе с «месмеристом» Эрихом, даже если для этого мне придется спрятаться под сиденьем его автобуса. Обида на Бескова тут как тут. Двадцать рейстери спокойно уезжают в какой-то там бывший пансион, в то время как мой мирок ограничен стенами этого дома… Все остальное превратилось в туман, и я даже не уверена, существует это «остальное», или я просто его выдумала.

Белый передник Эрны мелькает за витражным стеклом, заменяющим стену в одной из комнат первого этажа. Из приоткрытой двери веет запахом прачечной. Заглянув внутрь, я застаю домработницу раскладывающей грязные вещи по трем стиральным машинам с такими огромными барабанами, что при желании она могла бы забраться туда целиком.

– Эрна! – Увидев, что это всего лишь я, она возвращается к своему занятию. – Спасибо за клопсы. Ничего вкуснее в жизни не ела. Danke schön.

– Bitte, bitte, – воркует она, не поднимая головы.

Я подхожу ближе.

– Разрешите, я вам помогу?

Домработница глядит недоверчиво, но все же указывает на одну из корзин. Я извлекаю оттуда черный носок и, следуя простейшей логике, прилежно кладу его к другим темным вещам.

– Эрна, – говорю я без особой надежды. – Вы действительно помните судью Нойманна?

– Herr Neumann, ja! – радостно восклицает пожилая женщина и мелко кивает, напоминая огромную пеструю курицу-наседку. – Ja. Der Säufer Neumann[13]!

– А Рихарда Кляйна?

Эрна вполоборота замирает у стиральных машин, по-птичьи склонив голову к плечу, и морщит лоб.

– Мало жил, – изрекает она наконец на ломаном русском. – С друг. Wilhelm… Wilhelm…

– Рауш, – подсказываю я, и она снова разражается своими клокочущими «ja». – А кто был здесь хозяином после Рихарда Кляйна, вы помните?

Эрна качает головой. Очередная охапка белья отправляется в барабан.

– Долго никого. Der Krieg! Война! Люди умирать. Все гореть. Кроме наш дом, – добавляет она с гордостью. – Herr Klein спрятать. Иначе…

– Капут? – Она шумно вздыхает в знак согласия. – А Эльза? Елизавета Четвергова тоже сюда приходила?

– Jawohl, – говорит она как само собой разумеющееся, и мое сердце пропускает удар. – Хозяйка картины привозить. Мебель. Die Erbstücke[14]. Очень дорого.

«Эрбштуки», значит… Ай да бабуля! И Бесков при всем его многословии что-то ни разу не обмолвился ни об этих фамильных штуках, к которым я, похоже, имею отношение. Ни о том, что дом-то не его, а мой.

И он еще смеет держать меня взаперти!

– Страшно ругаться с молодой хозяин, – бормочет Эрна, вынимая из растревоженной памяти все новые и новые подробности.

Я застываю на пороге.

– С Бесковым?

– Ja. Мы со старик думать, что они друг друга пе-ре-убивать…

Одного зарвавшегося самозванца я готова «переубивать» прямо сейчас – и вылетаю из прачечной, ничего не видя от ярости, но уже на лестнице попадаю в безнадежную пробку из разгоряченных солнцем и долгой поездкой тел вернувшихся постояльцев. Они уже не кажутся беззаботными, напротив – приглушенно перешептываются, но мне нет до этого никакого дела. Протолкавшись наверх, я вихрем проношусь по коридору и – о чудо! – замечаю в дальнем конце спину проклятого немца. Он неспешно сворачивает в библиотеку, не подозревая, что сам выбрал место своей смерти. Я врываюсь следом и с грохотом захлопываю дверь.

– Где моя бабушка? Что ты с ней сделал? – выпаливаю я, забывая про паузы в словах. – О чем вы говорили три года назад? Ты убил ее? Бесков!

Он молчит и удивленно хлопает ресницами.

– Говори! – ору я. – И дай мне уже наконец этот чертов ключ от моего чертова дома!

Он продолжает изображать святую невинность. Притворяется, что растерян, а сам лихорадочно выдумывает очередное вранье. Я вижу это по глазам. Он намерен и дальше водить меня за нос. Держать здесь, как муху в банке, ничего не объясняя. Он убил ее. Убил. Убил. И живет теперь в ее доме. Смотрит на меня, говорит со мной, прикасается ко мне, будто захватчик, по праву сильного получающий все…

Я не понимаю, что делаю. Руку словно направляет некая генетическая память, с колыбели присущая женскому роду. Я знаю, как надо замахиваться и как бить. В тишине библиотеки отчетливо раздается звук пощечины.

Бесков зажимает скулу ладонью. В его взгляде, морщинке на лбу и приоткрытых губах читается искреннее недоумение. Как истинный актер, он играет свою роль до конца.

– Браво, – вкрадчиво произносит чей-то голос. В мою честь звучат сдержанные аплодисменты.

Мы не одни, понимаю я и закрываю глаза в надежде, что когда их открою, все исчезнет.

– Тимур, Амина, – говорит Бесков. – Знакомьтесь – Есения. Наша будущая судья.

Сломанную вещь легко заменить

– Я представлял ее себе несколько иначе…

В одном из кресел, закинув ногу на ногу, расположился длинноволосый мужчина с породистым лицом воина степей. Не сводя с меня взгляда чуть раскосых глаз, он подносит к губам мундштук бирюзового с золотом кальяна.

– Умнее.

Тонкая, изящная, как струна, брюнетка приближается к Бескову и заставляет его отнять руку от лица. Низкий вырез платья демонстрирует изгиб позвоночника. «Ради всего святого, где ты ее откопал?» – говорит она не настолько тихо, чтобы я не расслышала. Бесков отвечает «прекрати» и пытается отстраниться, но она настойчиво гладит его по щеке, а убрав ладонь, разворачивается ко мне. Примерно с таким выражением разглядывают отвратительное пресмыкающееся, неизвестно как заползшее в спальню. С этого момента я понимаю, что мы не подружимся.

– Чтобы разговаривать с Бесом в таком тоне, девочка…

– Амина! – вскрикивает он.

– Нужно для начала хоть что-то из себя представлять.

Набравшись смелости, я смотрю прямо в ее идеально подведенные черным злые глаза. Правда, для этого мне приходится задрать голову.

– А что из себя представляет он сам?

Капризные губы под бледной помадой кривятся в усмешке.

– Бес в одиночку разгребает все то дерьмо, в котором мы оказались. Поэтому сделай милость, будущая судья, – держи свое при себе.

Глупо надеяться на Бескова, но я до последнего жду, что он отзовет свою ручную пантеру. Он помалкивает, хоть и выглядит сконфуженным.

– Сядь туда.

Смуглый палец указывает на свободное кресло. До боли стиснув зубы, я впечатываюсь в шелковую обивку. Золотоордынец не удостаивает меня вниманием.

– Прошлой ночью не стало еще одного из нас, – говорит Амина. – Огромная потеря для всего сообщества рейстери.

«Посмотри на меня, – взглядом умоляю я Бескова. – Пожалуйста, посмотри».

Но Бесков внушению не поддается. С появлением стриженой под «пикси» амазонки он словно уходит в тень – прямо сейчас это тень комнатной пальмы, одной из нескольких себе подобных в библиотечном дендрарии. Я набираю побольше воздуха, чтобы задать вопрос, но тут он заговаривает сам:

– Не Терранова.

Это все, что мне нужно знать. Вздох облегчения получается слишком громким, даже бульканье воды в кальяне неспособно его заглушить.

– А вот Есения, кажется, рада чужому несчастью. Бес! – Гримасе страдания, исказившей точеное личико, позавидовал бы сам Станиславский. – Ты уверен, что не ошибся? Для судьи она туповата.

Пальмовые кущи безмолвствуют. Поняв, что осталась без благодарного зрителя, Амина возвращает себе прежнюю строгость.

– Мы считаем, что поездки в «Эльсбет» пора прекращать. Это небезопасно. Если шеффены доберутся до пансиона, где в бассейне плещутся двадцать нетрезвых подростков-рейстери…

Бесков сухо покашливает. На лице Амины отчетливо читается: «Чертов сноб!». Она повышает голос.

– А ты как думал? Эти дети давно уже не дети, да и мы с Тимуром в няньки не годимся. А если тебя так напрягает их присутствие в твоей обители тишины и аскезы…

– Не напрягает. Вовсе нет. – Бесков непривычно сговорчив. Даже завидно. – Они просто превращают мою жизнь в ад, – добавляет он кротко. – Может все-таки…

– Да, если только ты сам отправишься с ними в «Эльсбет» – или в Диснейленд, музей матрешки, квартал Красных фонарей, клянусь, мне все равно, как далеко зайдет твоя фантазия! Но сам, Бес. Мне такая ответственность поперек горла.

– Хорошо, я тебя услышал.

– Аллилуйя, – бормочет Амина, намереваясь покинуть нашу теплую компанию.

– Останься, – как-то неуверенно просит Бесков, и она разворачивается на каблуках. – К черту «Эльсбет». Останься здесь.

Я кошусь на Тимура – все это звучит так, словно приглашение на него не распространяется. Но по лицу золотоордынца невозможно понять, о чем он сейчас думает, и я начинаю ерзать в кресле, извлекая из него душераздирающие скрипы, потому что если эти двое нечаянно забыли о нашем присутствии, то самое время им об этом напомнить.

Два взгляда протыкают меня насквозь, будто шпаги гвардейцев кардинала. По идее мне полагается схватиться за грудь и картинно корчиться в муках.

– Ключ, – говорю я. – Я хочу сама забрать свои вещи.

– Ты сама заберешь свои вещи, – говорит Бесков, – но Тимур и Амина поедут с тобой.

«Какое настырное пресмыкающееся», – говорит взгляд Амины.

«Серпентарий…» – говорят завитки кальянного дыма за спиной уходящего хана Орды.

* * *

– У тебя проблемы? Эти люди тебе угрожают? Ты должна им денег?

– Нет.

– Тогда почему ты под конвоем? Если что-то не так, скажи мне об этом прямо сейчас. Один звонок – и их здесь не будет.

– Эмиль, нет.

– Что за квартиру ты нашла? Хотя бы адрес оставишь?

– Оставлю, только позже, – бормочу я, пытаясь не выпустить его из кухни. – Ш-ш, сюда идут!

Во взглядах, которые бросает по сторонам Тимур, мне то и дело мерещится прищур лучника, в любой момент готового спустить тетиву. Даже когда, как сейчас, он всего лишь прогуливается по комнатам, от него исходит какая-то очень чуждая и темная сила. И хотя в отличие от Амины он не напирает на мое ничтожество всякий раз, когда я попадаюсь на глаза, именно рядом с ним это ничтожество ощущается острее всего.

«Они словно из другого мира. Они дикие», – шепнула мне Настя, имея в виду Тимура и Амину, и я с ней согласна. Раньше на моем пути не встречались люди, владеющие боевыми искусствами, но глядя на этих двух становится очевидно, что для того, чтобы заставить противника скулить от боли, одноименный рейсте им не понадобится.

Когда я начинаю подниматься по лестнице в свою мансарду, Амина следует за мной. От того, чтобы переступить порог, ее отделяют считаные доли секунды, но этого хватает, чтобы я успела хлопнуть дверью и повернуть защелку замка прямо перед ее носом.

Одиночество. Даже не верится. Как и в то, что я больше сюда не вернусь.

Я нарочно медленно достаю из шкафа чемодан и стопками укладываю в него книги. Затем перемещаюсь поближе к шкафу, снимаю с вешалки платье, заталкиваю его между книжными корешками. В своем восточном наряде я по-прежнему выгляжу как сэр Мелифаро из Ехо[15], примеривший особенно смелое лоохи. Желая как можно скорее исправить это недоразумение, я извлекаю на свет очередные черные джинсы и такую же футболку, через голову стягиваю с себя балахон и чуть не подпрыгиваю, когда откуда-то сверху доносится тихий стук.

Балахон поспешно возвращается на место. Подняв голову, я вижу в проеме окна бледную тень с лицом Германа Террановы.

Как всегда, эффектно. И не вовремя.

Я отпираю фрамугу, и Герман протягивает мне круглую жестяную банку, а затем, протиснувшись в щель между створкой и оконной рамой, повисает на руках и мягко прыгает вниз. Приземление выходит смазанным – в последний миг, не удержавшись, Герман падает на колени и тут же поднимается, шипя от боли. В дверь немедленно колотят.

– Эй, будущая судья! Все в порядке?

– Не в порядке! – ору я, радуясь возможности позлить Амину. – Я только что уронила свой любимый бюст Шопенгауэра, и он лишился носа!

Теперь ей придется подождать, пока я отыщу суперклей.

– Зачем ты полез на крышу? Двери – для слабаков?

Я злюсь гораздо меньше, чем пытаюсь показать. На самом деле я рада его видеть. Герман морщится и оседает на кровать с таким видом, будто намерен лишиться чувств.

– У тебя слишком много гостей, – говорит он чуть слышно. – Где Марк?

Поначалу мне кажется, что он бредит, но его руки тянутся к банке, которую я все еще прижимаю к груди, и я с ужасом понимаю, что это – урна. Урна с прахом.

– Ты мог бы позвонить.

Снова обретя урну, он несколько успокаивается.

– Мой телефон остался в доме.

«Отчим», – вспоминаю я.

– Мы искали тебя там. Я и Бесков. И видели…

Лицо Германа искажает судорога.

– Не надо.

– Конечно, не надо. Ты убил человека и не хочешь это обсуждать. Вполне понятное желание. – Я возвращаюсь к шкафу и шарю взглядом по комнате в поисках укрытия, но не нахожу ничего подходящего. – Отвернись!

Герман послушно закрывает глаза. Я начинаю торопливо переодеваться в надежде на то, что он – джентльмен. Глупые фразы призваны скрыть смущение.

– Я нашла дом на Кройц-штрассе. Ты должен быть там. Немного шумно, зато бесплатное питание и смена белья. И гарантированная защита от шеффенов – а вместе с ними и от разносчиков пиццы, спама по интернету, телефонных мошенников и прочих благ цивилизации, кроме горячей воды из крана в виде…

– Нет никаких шеффенов.

– …Химеры, извергающей содержимое своего…

– Есения, ты меня слышишь? Шеффенов не существует!

Очередной стук заставляет нас слаженно умолкнуть.

– Ты там с Шопенгауэром, что ли, общаешься? – в голосе Амины явственно звучит угроза.

– Нет, с Петром Леонидовичем Филином! – рявкаю я и хватаюсь за мобильный. Пока мои пальцы скользят по экрану, с той стороны двери доносятся раздраженное «что еще за Филин?» и растерянное Настино «сосед, полгода назад паленой водкой насмерть отравился». Продолжения я не слышу, потому что на полную громкость врубаю тяжелый рок.

– Терранова, у тебя на нервной почве крыша поехала, – яростно шепчу я ему на ухо. – Что значит, нет шеффенов? Может, убийств тоже не было?

– Я все объясню. Но не здесь. Нам лучше уйти.

Он долго смотрит мне в глаза. Он на самом деле верит в то, что говорит.

– Ты ненормальный.

– Ты пойдешь со мной?

– Этот чертов дом на Кройц-штрассе действительно безопасное место.

– Пойдешь со мной?

– Хозяин, конечно, со странностями, но при желании с ним можно не встречаться.

– Пойдешь?

Я должна его выслушать. К тому же, соблазн улизнуть от ассасинов Бескова слишком велик. Герман растягивает губы в улыбке раньше, чем я успеваю что-то сказать.

– Тогда открой окна. Шире. И щель под дверью заткни чем-нибудь вроде… – Я сдергиваю с кровати одеяло. Герман кивает: – Да, годится.

Музыка заглушает шипение баллончика с краской. Я слышу его дважды – когда Герман рисует третий рейсте на стене моей комнаты, и после, когда закрашивает точно такой же на дощатой двери покосившегося сарая под бледным небом незнакомого городка.

* * *

Мы по очереди спрыгиваем на дно оврага, в который почти сползла ветхая постройка, и шагаем по жухлой траве мимо ржавой вышки водонапорной башни, груд битого кирпича, одинокого катера, навсегда приставшего к суше полусгнившими бортами, переполненных мусорных баков. Снова выбираемся наверх и молча идем безлюдными улочками, не глядя по сторонам. Сквозь перистые облака рассеянно пробивается солнечный свет. Ветер гонит с запада влажность и запах йода. Я догадываюсь, что мы в одном из рыбацких поселков Куршской косы – и почти уверена в том, зачем.

На дикий пляж ведет грубо сколоченная деревянная лестница с широкими прочными ступенями. Мы спускаемся к узкой полоске песка. Герман что-то говорит, я отвечаю, что ничего не слышу. Мой собственный голос утопает в грохоте волн. Вода цвета бутылочного стекла снова и снова яростно штурмует пустынный берег.

Я сажусь на песок возле кромки прибоя, подтягиваю колени к груди и кладу подбородок на скрещенные руки. Герман снимает кроссовки и, прижав к себе урну, медленно заходит в воду.

Здесь словно стерли все лишние краски, отключили ненужные звуки. Плеск, нарастающий рокот волны, перекатывание песка, мягкое шипение прибоя. Синь, насколько хватает глаз – до самого горизонта, где в дрожащей дымке водная гладь сливается с небесной, будто бы там и есть край земли, будто бы за этой недостижимой тонкой чертой скрываются боги, в которых мы не верим, и страны, в которые нам никогда не попасть.

Словно совершая жертвоприношение, промокший с головы до ног, Герман протягивает руки к горизонту и медленно опрокидывает урну. Серый прах струйкой ссыпается в воду, сизое облачко золы сдувает ветер.

Герман возвращается с низко опущенной головой. Садится рядом и отряхивает с босых ступней влажный песок.

– Это был Марк, – говорит он сдавленно. – Я вытащил деньги на кремацию из кармана отчима. – И прячет лицо в ладонях.

Я тянусь к нему, обхватываю обеими руками, прижимаю его к себе – холодного, дрожащего, убийцу, могильщика. От мысли, что его может не стать, у меня обрывается сердце.

– Найди мне смысл, – просит он, а у самого глаза пустые. Взгляд блуждает, ни за что не цепляясь. Герман ощупывает мое лицо, будто слепой. Проводит по моим губам ледяными пальцами, перебирает пряди волос. – Найди мне смысл, – повторяет он с глухим упрямством, – иначе я здесь не останусь.

Это не поцелуй, это попытка сорвавшегося в пропасть удержаться за последний уступ. Соленая горечь, хруст песка на зубах, головокружение невесомости. Нас двое, и я никуда тебя не отпущу. Я здесь, видишь? И буду держать тебя до тех пор, пока ты не научишься держаться сам, и не отпустишь мою руку.

– Спасибо, – выдыхает он с закрытыми глазами.

– И тебе, – говорю я, стирая слезы с его ресниц.

Мы долго сидим, вцепившись друг в друга, и смотрим на море, словно где-то там затонул наш корабль, в щепки разбилась спасательная шлюпка; не выжил никто, только мы вдвоем чудом выбрались на эту полоску суши. Неизвестно, сулит ли она спасение или смерть от лап диких зверей, но сейчас так отчаянно хочется верить в то, что самое страшное позади…

Герман поднимается первым и протягивает мне ладонь.

– Добро пожаловать на борт «Титаника». Вас ждет путешествие по высшему классу.

Он кладет руку мне на плечо, я обнимаю его за талию (обнимать Германа Терранову отнюдь не самая естественная в мире вещь) и мы возвращаемся к лестнице, оставляя за собой цепочку следов.

По безлюдному пляжу со звонким лаем носятся три бродячих собаки.

* * *

– Один и тот же? Ты уверен?

Герман кивает и тащит с тарелки очередной кусок размороженной пиццы. Я растерянно перевожу взгляд с газовой колонки на замазанное белой краской стекло под самым потолком – чем руководствовались строители дома, когда решали, что между ванной и кухней должно быть окно? – и снова на колонку, круглый бок которой украшает полустертая переводная картинка с дрейфующим во льдах пароходом.

– А они не могут, ну… Ошибаться?

Причиной заминки становится последний треугольник теста с колбасой и маслинами. Я великодушно предлагаю его Герману. Герман столь же великодушно отказывается.

– Нет, – говорит он, провожая взглядом исчезающую еду. – Они делают выводы по характеру причиненных травм, и эти травмы полностью идентичны. Когда тот парень из морга порядочно набрался, то показал мне тело последней жертвы. Там на ладони… – Я отхожу, чтобы вымыть пустую тарелку. Открываю воду, и в жерле колонки вспыхивает шеренга стройных голубых огоньков. Герман глядит на них, как завороженный. – Это был рейсте. Рейсте, которого я не знаю. Рейсте, вырезанный «острым предметом, предположительно ножом». – Развернувшись к нему спиной, я возвожу очи горе. Пока не удивил. – Мы с Марком были на похоронах Виолетты и видели ее руки. Эти надрезы выглядят действительно маньячно, но сам знак я не запомнил. И никто бы не запомнил – если рейсте не перерисовать, мы не можем держать их в памяти. Они… Стираются.

Только теперь понимаю истинный смысл бабушкиного завета никогда не доверять бумаге. Они не могут запомнить рейсте. Они не могут. А я могу.

– Следствие бродит в темноте, потому что никак не поймет, кого искать. Есть версия, что убийца – подданный другого государства. Опять же, неизвестно, какого – схожие случаи были во Франции, Польше, Германии, Италии… Эта неуловимая сволочь – гражданин мира. И знак, который он оставляет…

– Пятнадцатый, – говорю я. – Рейсте Судьи.

– Рейсте всего четырнадцать, Есения.

Где-то я это уже слышала…

– Есть еще один, – говорю я, упиваясь собственным превосходством. – И он принадлежит судье. Тому, кто должен следить, чтобы рейстери не использовали свой дар во вред другим людям. Я думаю, что моя бабушка и была последней судьей. После ее исчезновения начались убийства. Шеффены пользуются безнаказанностью, но им недолго осталось.

– Шеффенов нет.

– Я – будущая судья.

Герман осекается. Вот она, моя минута сомнительной славы.

– У меня нет своего рейсте, потому что все они – мои, но для этого мне нужно получить пятнадцатый от предыдущего судьи. Я должна найти бабушку. Она не мертва, я в этом уверена. Судья не может умереть, пока не передаст свой рейсте преемнику, – выпаливаю я речитативом.

Герман хлопает длиннющими ресницами и молчит. Я же принимаюсь расхаживать по кухне, заложив руки за спину, словно за моей спиной уже развеваются полы судейской мантии.

– Всего один шеффен. Тот, кто знает о Рихарде Кляйне и Вильгельме Рауше. И еще у него есть Лист, иначе как бы он выбирал своих жертв? – бормочу я.

– Ни черта не понимаю, – признается Герман, все сильнее склоняясь к столу.

– Сейчас поймешь! – заявляю я с энтузиазмом, который, кажется, не находит у него отклика. – Идем.

Вслед за мной он тащится в спальню и садится в компьютерное кресло. Я сдергиваю с кровати покрывало и принимаюсь стаскивать постельное белье.

– Итак, – начинаю я с подозрительно бесковской интонацией, – перед нами история двух друзей, которые покинули родной Прейсиш-Эйлау, чтобы пополнить ряды студенческого братства Кенигсбергского университета, он же знаменитая Альбертина…

И я живописую перед ним всю историю, замолчав лишь эпизод со вдовой, потому что он не имеет значения для дальнейшего понимания и потому, что скорее провалилась бы под землю, чем смогла бы пересказать его словами Бескова. Я вообще не столь выразительна, а потому лаконична.

Герман перебивает меня всего раз.

– «Унтерштанд»? – переспрашивает он где-то в перерыве между расправленной простыней и взбитой подушкой. – Как-то странно называть концлагерь убежищем. Хотя, циничность вполне в духе нациков.

Я опускаю руки. Мелкий цветочный орнамент на постельном белье сливается перед глазами в один пестрый фон.

– Почему ты сказал «убежище»?

– Потому что Der Unterstand это и есть «убежище» или «укрытие». Я думал, ты знаешь.

Я не знала. Убежище. Лагерь – убежище. И дом на улице Кройц – тоже.

Внезапная трель мобильного мешает мне додумать эту мысль до конца.

– Привет, мам! – кричу я, жестами умоляя Германа ни звуком не выдавать своего присутствия. – Да, я дома. Конечно, одна. Как вам Италия?

Я прилежно выслушиваю рассказ о достопримечательностях, меню местного отеля, температуре морской воды и нравах коренного населения, и только в самом конце словно бы невзначай вставляю новость о грядущем ремонте в «Сестрах Гофмана».

– Полгода? – переспрашивает мама. – А что ты будешь делать все это время?

Я мямлю что-то о карьере дизайнера, получаю родительское благословение и вешаю трубку.

– Это твои работы?

Я вижу, куда направлен взгляд Германа, и рассеянно киваю. Да, этот котяра в синем сюртуке, склонившийся над толстой книгой, мой. Предполагалось, что такая роспись будет украшать стену лавки, но для толстяка не хватило места. Возможно он будет на новой вывеске. И гном верхом на кролике тоже мой, и феечка на качелях, и Страдивари в обличии рыжего кота со скрипкой. И Трампель, боги, только не спрашивай меня о Трампеле, потому что именно здесь он соревнуется с пастором по прозвищу Тюфяк в угадывании грехов, но сейчас у меня нет ни малейшего желания об этом рассказывать.

– Ты их продаешь?

Я понимаю твой интерес, он плещется в глубине твоих глаз. Ты хочешь знать, насколько далеко я продвинулась в поисках признания. Насколько я востребована, насколько окупается мой талант. Другая на моем месте сказала бы – «я совладелица сувенирной лавки». Другой на твоем месте ответил бы – «это потрясающе». Но мы оба на своих местах, и если я по-прежнему собираюсь петь с тобой дуэтом, то мне придется проявить малодушие и откреститься от Эмиля и Насти, от «Сестер Гофмана», от всего, что составляет мою жизнь и обеспечивает ее, поэтому я говорю:

– Пыталась, но не вышло. Рисую для себя. А так я рядовой продавец в магазине сувениров.

И ты выдыхаешь. Зарываешься лицом в мою подушку, натягиваешь на плечи мое одеяло и, вероятно, собираешься украсть мой сон.

– Если захочешь – приходи, – произносишь ты из объятий постели, и я смотрю на тебя, стремительно засыпающего, с разметавшимися по подушке кудрями; я смотрю на тебя, лирического героя прочитанных в детстве романов, и думаю о том, что лучше бы ты выразил свою благодарность за ночлег банальным «спасибо». На крайний случай, прочел бы что-нибудь из Гете, и я пришла бы без разрешения, просто чтобы и дальше смотреть на тебя. Но нет – ты зовешь меня между делом, столь же буднично, как обмен рукопожатиями, а потому благодарю, meine liebe, благодарю за доверие, но я, пожалуй, переночую в соседней комнате, чтобы наутро не было мучительно стыдно – ни тебе, ни мне, ни нам…

Я прокрадываюсь в спальню родителей и, не включая свет, забираюсь под одеяло. Белье пахнет домом и еще чуть-чуть – мамиными духами. В щелочку между плотно сомкнутыми шторами можно разглядеть черничное небо. Хочется открыть форточку, но сил на то, чтобы подняться, уже нет.

Мысли бесплодно мечутся вокруг убежища. В некоем доме собрано человек двадцать рейстери. Молодых ребят из разных стран. Сейчас они относительно свободны: развлекаются поездками в приморский пансион под неусыпным надзором двух телохранителей, при желании, как Ольга, могут побродить по городу. Шопинг, тусовки, закрытые клубы, личный водитель и домработница из прошлого века… и все бы ничего, если бы не странное совпадение с тем, как начиналась история «Унтерштанда». «Мы всех спасем, – заверял доверчивого друга-судью Вильгельм Рауш. – Только дай мне список тех, кто нуждается в спасении». Вот и Бесков тоже…

Бесков.

Я поплотнее заворачиваюсь в одеяло, сильно-сильно тяну его за концы, чтобы между мной и тканью не осталось ни малейшего пространства. Больше всего на свете я ценю уют и постоянство. Я медленная на словах и в мыслях – из тех тугодумов, которые после ссоры еще долго ведут безмолвные дебаты с обидчиком и примерно к концу вторых суток ухитряются-таки придумать достойный ответ (истинное счастье, что мне не довелось слишком долго общаться с Аминой, иначе таким монологам не было бы числа). Я не ищу перемен, не стремлюсь к ним ни внешне, ни внутренне, но эти двое – Терранова и Бесков – в равной степени сильно раскачали мой мирок. Явились, распугали барстуков и маркопетов, выставили за порог меня саму и заставили делать то, чего я никогда бы не сделала раньше: разыскивать невидимый дом, ходить ночью одной по незнакомому городу, сбегать и прятаться. Целоваться на песке… Но если при мысли о Германе я словно прикасаюсь к чему-то не слишком комфортному, запретному, чуждому, но все же понятному, то Бескова я просто боюсь.

Я боюсь его несмотря на то, что он всегда оставался вежливым и милым. Несмотря на танец под «Лили Марлен». Несмотря на драку в подворотне и на его уверения, что он не палач, а жертва. Я боюсь его, потому что не понимаю.

– Бесков, – шепчу я в темноту, надеясь заговорить кошмар его собственным именем. – Максимилиан Бесков. Одиннадцатый номер. Эльф.

Возле подушки бесшумно вспыхивает подсветкой экранчик моего мобильного. Я привычно принимаю вызов и только потом смотрю на номер.

Его нет.

Не помню, чтобы мне хоть раз звонили невидимки. Мне срочно нужен свет, вот бы кто-нибудь зажег свет! Но я лежу в темноте и отвечаю, пугаясь звука собственного голоса:

– Да.

Сердце колотится, как ненормальное. Майка под мышками становится влажной и противно-холодной от пота.

– Надо думать, Терранова объявился? – холодно произносит Максимилиан Бесков. – И ты уже рассказала ему, где Лист?

* * *

Мне представляется, что он стоит посреди пустого обеденного зала со старой телефонной трубкой в руках. Впрочем, с тем же успехом Бесков мог бы устроиться в одном из библиотечных кресел, или замереть над столом в том странном сквозном кабинетике с четырьмя дверями. Или растянуться на кровати в своей собственной спальне, которую я не представляю, потому что никогда не видела и вообще сомневаюсь в существовании таковой.

– Итак, Терранова знает, где Лист? Может, твоя подруга Анастасия Нилова знает? Или ее жених, Эмиль Секереш?

– Эмиль… Секереш? – переспрашиваю я в надежде, что ослышалась, и мой бэдбит[16] не окончателен. Однако Бесков продолжает выкладывать одну убийственную карту за другой:

– Только не говори, что он тебе не рассказывал! Эмиль Секереш – рейстери Чтения, как и его покойный дед.

Нет, не рассказывал. Хотя мог бы. Причем сразу, как только увидел рейсте в моем блокноте, вместо того, чтобы косить под дурачка вопросом, не граффити ли это. Зато теперь ясно, откуда он черпает свои выдающиеся лингвистические познания. Рейсте Чтения. Работает не только с книгами…

– Прадед, – поправляю я автоматически. – Эмиль не может быть внуком Ласло, ведь того застрелили еще в сорок пятом.

– Ласло Секереш умер в Калининграде несколько лет тому назад. Этот талантливый мерзавец сумел добраться до центра круга. Солдаты Красной армии посчитали его мертвым и отправились обыскивать замок, а он преспокойно ожил, собрал бумажки с формулами и заново открыл свой дьявольский коридор в будущее. Правда, мы разминулись лет эдак на сорок. К тому времени, как я здесь появился, он уже отбыл к праотцам. Но перед этим посетил тайник Рауша в подземном бункере под бывшим «Унтерштандом» и забрал оттуда кое-какой документ, а затем передал его вместе с собственными заметками одной небезразличной ему даме. Своей русской любовнице Эльзе Четверговой.

Каждый удар сердца отдается невыносимой болью. Бабушка. Моя Mater Dolorosa. Тяжелый узел волос на затылке. Уголки глаз, печально опущенные вниз. Камея на застегнутом наглухо воротничке платья. И это она-то – «русская любовница» Ласло Секереша? Та, от которой я ни разу не слышала о том, кем был мой дедушка…

– Я мог бы поинтересоваться у твоих друзей, но, как человек чести, решил дать тебе последний шанс. Так где Лист, Есения? Где его спрятала Эльза?

– Я не знаю, Макс. – Чтобы произнести эти слова, мне приходится тяжело сглотнуть застрявший в горле комок слез. – Не знала даже, что он у нее был.

Звук собственного имени заставляет его немного смягчить тон.

– Я очень хотел бы тебе поверить, но не могу. Эльза сама сказала, что намерена передать Лист своей единственной внучке и наследнице пятнадцатого рейсте.

– Может, она и отдала бы его мне, но после вашей ссоры бабушка не вернулась! Потому что ты ее убил!

– Пф-ф… Зачем? Я не стал бы лишать жизни единственного человека, который знает, где спрятан Лист, только потому, что этот человек угрожал мне мифическими… Впрочем, ладно. – В голос Бескова возвращаются стальные нотки. – Вспоминай, Есения. Важны любые мелочи.

Меня начинает знобить.

– Может, он вообще сгорел ко всем чертям вместе с бабушкиным домом?! – выкрикиваю я в темноту, и трубка отзывается тихим шелестом:

– Думаешь, я не проверил? Его там не было.

– Бесков, – говорю я страшным шепотом. – Пожалуйста, скажи мне, что это не ты убил всех этих людей.

– Я что, похож на психа?

– Нет. – «Ты похож на психа, который ничего не делает просто так». – Тебе известно, что убийца всего один? Что никакой оравы шеффенов не существует? И раз он один, то, возможно, Лист именно у него? А если так, то гораздо проще отыскать этого маньяка, чем прятать в своем доме толпу ненавистных подростков?

– Именно это я и пытаюсь сделать, – говорит он почти ласково. – Поначалу я думал, что ты и есть убийца, но раз Лист не у тебя, значит, ты тут ни при чем. – Вот спасибо, благодетель! Я шумно выдыхаю. Неужели Бесков действительно подозревал меня? – Для того, чтобы понять, кто он, мне нужно с чего-то начать. Я собираюсь отследить путь Листа. Без тебя ничего не получится. Прошу, возвращайся в Убежище.

За три года полиция не нашла следов Елизаветы Четверговой, а Есения встанет с дивана, щелкнет пальцами и сразу найдет?

Я резко сажусь в постели и зарываю пальцы в волосы.

Есть одна деталь, о которой я никому не рассказывала.

Перед тем как уйти, бабушка говорила по городскому телефону. Я слышала звонок, а потом встревоженный бабушкин голос. Слов не разобрала, как ни старалась, но ее что-то сильно напугало. Настолько сильно, что она собралась и посреди ночи отправилась в дом на Кройц-штрассе. Там она имела неприятный разговор с Бесковым, в ходе которого, если верить тому же Бескову, угрожала ему «мифическими впрочем неважно» (карами небесными? адскими котлами? полчищами саранчи?) в любом случае, бабушка знала о Бескове что-то, чего не знаю я, и если он не замуровал ее в подвале дома, где она и томится до сих пор, потому что пятнадцатый рейсте поддерживает в ней искру жизни, то Убежище не было конечным пунктом назначения в ту роковую ночь. Чтобы начать сначала, мне придется туда вернуться.

– Одно условие, – говорю я в ждущую тишину. – Больше никакого конвоя.

– Тимур и Амина тебя не потревожат.

– И ключ.

– Ты его получишь.

– И еще кое-что…

– Уже третье, – мягко усмехается Бесков.

– Со мной будет Герман Терранова.

– Предпочитаешь конвоира помоложе? – Он заразительно смеется в одной из своих комнат. Я до хруста сжимаю пальцы в своей. – Я не против. Приезжайте.

Брошенные вещи не возвращаются

Пасмурное, по-настоящему осеннее утро не приносит новых идей. Мы с Террановой встречаемся в серо-сумрачной кухне, бормочем неловкие «доброе утро», кутаемся в одеяла и разбавляем молоком растворимый «Нескафе». За окном сеет дождь и простудно дрожит листвой промокшая липа.

– Хочешь сказать, ты ему доверяешь? – Герман стаскивает с запястья резинку, которую, видимо, прихватил из моей позабытой шкатулки с девчачьими радостями, и убирает волосы в хвост. С отпечатком подушки на щеке и сонным румянцем он похож на сердитого разбуженного ангела. К сожалению, всякий раз, когда он раскрывает рот, сходство пропадает.

– Нет, – говорю я. – Такими темпами я скоро и себе доверять перестану, но пока этого не произошло, Лист буду искать я одна. И начну с Эрны. Расспрошу ее о ссоре – эти домработницы, знаешь ли, бывают осведомлены в том, что творится в доме, похлеще его хозяев. Перво-наперво нужно понять, куда бабушка направилась из Убежища. И к черту Бескова. Он думал, что я – серийная убийца. Пусть сначала докажет, что сам не имеет отношения к смертям всех этих рейстери…

– Будешь искать одна? – как-то недобро уточняет Герман.

– Одна как перст, – подтверждаю я.

– Значит, мне ты тоже не доверяешь?

– Ну почему же. – Я сдвигаю в сторону еще теплые чашки и ставлю в центр стола черную обувную коробку, в которой мама хранит документы из бабушкиного дома. – На телах твоих жертв не рейсте судьи, а ожоги. Стало быть, не твоя работенка.

С нарочитым грохотом отодвинув стул, Герман выходит из кухни и, судя по звукам, открывает балконную дверь в соседней комнате. Почти сразу оттуда начинает тащить табачным дымом.

Я же высыпаю содержимое коробки на стол и сразу понимаю, что это не совсем то, что нужно. Я рассчитывала найти нечто вроде записной книжки или блокнота с заметками, но передо мной всего лишь куча мятых фотокарточек. Эти пожелтевшие прямоугольнички бумаги теплые на ощупь и едва ощутимо пахнут засушенной лавандой, которой бабушка перекладывала одежду. Я по очереди переворачиваю те, что сверху, и невольно улыбаюсь. Если избавить мою двадцатидвухлетнюю маму от пышных пероксидных локонов, начесанных по моде 90-х, косухи с клепками и коляски со мной, то получусь точь-в-точь я. Фамильное сходство особенно заметно на следующем снимке, где бабушка, мама и я образца средней детсадовской группы уже перешагнули порог нового века и деревянно улыбаемся в объектив «Полароида» на фоне лысоватой, но живой новогодней елки (до сих пор помню то свое платье в крупную клетку с юбкой-солнцем; отданное кем-то из соседей, оно был, что называется, сильно бэу, и все же являлось предметом неиссякаемой гордости и желания кружиться, демонстрируя преимущества фасона). Вслед за мамой я унаследовала от бабушки «кропповский» овал лица, разрез глаз с опущенными вниз уголками и тонкие губы. Если сложить вместе наши фото в одинаковом возрасте, мы сошли бы за одного человека, снятого на разную пленку. Вот только, в отличие от бабушки, мы с мамой отчаянно, по-секерешевски черноволосы.

Я запрещаю себе об этом думать.

Отложив в сторону свои и мамины снимки, я внимательно рассматриваю бабушкины. Дом в Железнодорожном, он же, и снова он; морское побережье, судя по подписи – Светлогорск, пляж усеян отдыхающими; бабушка и ее цветы, бабушка с учениками – несколько лет она преподавала историю в нашей поселковой школе. Пионерские галстуки, серьезные, светлые лица… «Где ты?» – снова и снова твержу я, вглядываясь в ее до боли родное лицо. Но не нахожу ответа.

Когда почти все фотографии тщательно изучены и возвращены в коробку, передо мной остается конверт. Я беру его в руки и пытаюсь разобрать адрес отправителя, но именно в этом месте бумага промокла так, словно на письмо опрокинули чай, и строчки превратились в расплывчатое фиолетовое пятно. Внутри лежит еще одна фотография и слипшийся с нею тетрадный лист. Я разворачиваю его непослушными руками и вчитываюсь в поплывшие строки, сделанные крупным уверенным почерком:

Мы знакомы дольше, чем вы можете себе представить. Когда-то Вы сказали мне эти слова. Настала моя очередь их вернуть. Отказавшись от встречи, Вы, возможно, спасете себе жизнь, но у меня есть нечто, что должно принадлежать Вам, потому что никто, кроме Вас, не сможет правильно этим распорядиться. Кроме того, я слишком слаб, чтобы не воспользоваться шансом увидеть Вас снова. Надеюсь, эта властная красивая женщина на фото не покажется Вам чужой. Если решите не приходить – сожгите это письмо вместе с конвертом. Бросьте его в огонь, где ему самое место.

Полагаюсь во всем на Вашу волю. Ласло.

– «Полагаюсь во всем на вашу волю. Ласло…» – Я бережно откладываю в сторону письмо, которое не постигла участь пепла, а значит, бабушка Эльза на свою беду приняла приглашение, и беру в руки снимок.

Он тоже пострадал от влаги – глянцевые края стали жесткими и хрустят под пальцами, – но картинка в центре нетронута, и я смотрю на нее в тщетной попытке понять, когда это бабушка успела побывать в замке Мадар. Я безошибочно узнаю плетение оконной решетки, кованую люстру с тремя распахнувшими крылья орлами – на экскурсии нам рассказывали, что несколько таких люстр пришлось вызволять из частных коллекций – и даже флоральный узор на обоях. Черно-белое фото выглядит так, словно было сделано задолго до бабушкиного рождения, хотя сама она здесь такая, как я ее помню – с сединой в волосах и тонкими морщинками, совсем не портящими благородного лица.

Перевернув снимок, я несколько мгновений напряженно рассматриваю строчки на немецком, явно сделанные той же рукой – рукой Ласло, и дату с острыми завитками: Ungarn, den 27.August 1944.

Бабушка Эльза родилась в пятидесятом.

– Герман!

Я врываюсь на балкон и взмахиваю фотографией, разгоняя пелену табачного дыма. Терранова меланхолично смотрит на меня и снова отворачивается.

– Ты не представляешь, – говорит он, пока я борюсь с кашлем, – каково было опять его увидеть. Все эти годы он мотал срок, но не за то, что сделал с Марком, а за пьяную драку, в которой подох один из его собутыльников. Прямо с зоны этот ублюдок приполз в наш дом и сказал, что как законный хозяин имеет право здесь остаться. Дальше я ничего не помню. Все как в тумане. Кухня. Я зачем-то открываю все ящики подряд… – Он трет лицо, сжимает ладонями виски. Столбик пепла срывается с кончика его сигареты и падает на пол. – Я хотел собрать свои вещи и свалить, но когда он спросил, где мать… Я задушил его, да?

– Не знаю, – говорю я через силу. – Там валялся кипятильник и сильно воняло паленым.

Он дергает плечом и больше ни о чем не спрашивает.

– Взгляни, пожалуйста. – Я отдаю фотографию. Когда Герман протягивает руку, становится заметно, что она дрожит. – Переведешь?

Он несколько раз пробегает глазами текст.

– Влюбленные боги?.. – произносит он неуверенно и снова перечитывает, хмуря тонкие брови: – «Влюбленные боги не помнят о времени. Какой смысл считать года, когда у тебя в запасе целая вечность? Венгрия, 27 августа 1944».

Если эти слова принадлежат графу Ласло Секерешу, то он ошибся. Его вечность закончилась. Правда, время он все-таки обманул…

– Как у тебя с заграничными поездками? – В абсолютно стеклянных глазах Германа вспыхивает искорка недоумения. – Да шучу я, шучу!

Нам сейчас в любом случае не до бюрократии, тем более когда есть Бесков с его феноменальной способностью мгновенно оказываться в любой точке земного шара. Впрочем, эту идею я предпочитаю пока приберечь. В любом случае мне понадобятся деньги. Сверх той суммы, что принес на мою банковскую карту прижимистый барстук Трампель. Я возвращаюсь в гостиную и жестом прошу Германа зайти туда же.

Дождливая пасмурность, процеженная сквозь тюль, наполняет комнату мутью разведенного водой молока. За пыльным стеклом шкафа поблескивают остатками позолоты бока фарфоровых чашек. Несколько статуэток будто замерли в менуэтных па вокруг обтянутой шелком шкатулки.

– Сможешь быстро найти покупателя? – спрашиваю я, уже втайне завидуя этому неизвестному коллекционеру.

– На все это? Ты серьезно?

Дождавшись кивка, Герман приоткрывает створку и рассматривает остатки моего наследства совсем иначе – с жесткими складками в уголках губ и прищуром, напоминающим прицел. Когда он наконец оборачивается, на его лице сияет многообещающая улыбка ярмарочного зазывалы.

– Да без проблем!

* * *

– «Влюбленные боги не помнят дороги», – бормочу я под шипение кофемашины. Кончик карандаша штрихует темные впадины на поверхности пилбергского камня, в который, согласно прусской легенде, превратились двое детей, застигнутых пастором кирхи Краама за игрой в карты и им же проклятых. Сам он, правда, такого эффекта не ожидал и под гнетом чувства вины скоропостижно скончался.

Хлопает входная дверь. Это не Герман.

– «Забыв про тревоги, ночуют в остроге»… – Несколько ребят с подносами в руках проходят мимо моего пустующего столика и неодобрительно на меня косятся. Запах фастфуда не вызывает аппетита даже на пустой желудок, а вот от кофе я бы не отказалась.

Так вот, пастор скончался, а вслед за ним не стало и пасторской жены. После ее смерти, как только садилось солнце, местные жители замечали золотоволосую женщину, сидящую на проклятом камне с гребнем в руках. Видели ее и первые советские переселенцы…

На рисунок ложится чья-то тень, но тут же исчезает. Снова мимо.

– «Глупы и убоги влюбленные боги».

Вот прицепилось!

Если допустить, что тот, кто сделал надпись на снимке, который лежит сейчас в моем рюкзаке, находился в своем уме, то бабушка ухитрилась сфотографироваться в замке Мадар за шесть лет до своего рождения. Любой другой посчитал бы это невозможным. Но только не я. Мое здравомыслие расшатано историями Бескова.

Я смотрю на часы. Мелькнувшая мысль о том, что Терранова меня кинул и скрылся с деньгами, стыдливо прячется при появлении его самого.

– Гуляем, – говорит он, вытирая лоб. Под столом в мою руку ложится увесистая пачка банкнот. Я на ощупь отсчитываю четыре верхних, даже не подозревая об их достоинстве, и возвращаю Герману.

– Твоя доля.

Он быстро мне подмигивает и прячет купюры во внутренний карман куртки.

– Кофе будешь?

Жаль отказываться от этого аттракциона невиданной щедрости, но меня преследует непонятно откуда взявшееся чувство, что я нарушила комендантский час и непременно буду наказана. И хотя Бесков еще не звонил, я не сомневаюсь в том, что он злится.

– Подожди минуту, – просит Герман и направляется к кассам. На него оборачиваются. Он цепляет девичьи взгляды.

Пока я убираю в рюкзак блокнот и карандаш, а заодно в который раз смотрю на бабушкин снимок, Герман возвращается с двумя картонными стаканчиками в руках, чем, сам того не подозревая, спасает мне жизнь. Сейчас я почти его люблю.

Выйдя на улицу, мы огибаем торговый центр и неспешно шагаем к небольшому скверику с круглым фонтаном и памятником Матери-России. И тут я ловлю себя на том уютном чувстве, которое бывает, когда дела твои настолько плохи, что остается лишь наслаждаться моментом – теплом под курткой, кофе с ванильным сиропом, шелестом первых опавших листьев… Хочется присесть на лавочку и слушать шум проезжающих мимо машин. Наблюдать за деловитой суетой голубей вокруг фонтана и тем, как ветер играет кистями клетчатого шарфа, который очень идет Терранове.

– Ты знаешь стихи?

Вопреки ожиданиям, Герман не поднимает меня на смех, а, на мгновение задумавшись, кулуарно шепчет:

– Последнее время я сплю среди бела дня. Видимо, смерть моя испытывает меня, поднося, хоть дышу, зеркало мне ко рту – как я переношу небытие на свету. Я неподвижен, два бедра холодны как лед. Венозная синева мрамором отдает[17].

Я глубоко вдыхаю и забываю выдохнуть. От его интонаций по рукам пробегают мурашки. Выбор стихотворения поражает мрачной точностью. Герман будто чувствует то же, что и я, только с ним все гораздо хуже.

– Преподнося сюрприз суммой своих углов, вещь выпадает из миропорядка слов.

Он откашливается, словно внезапно наглотался пыли.

– Вещь не стоит и не движется. Это бред. Вещь есть пространство, вне коего вещи нет. Вещь можно бросить, сжечь, распотрошить, сломать. Бросить. При этом вещь не крикнет: «… мать!»

Мне становится страшно от бледности его губ и синевы опущенных век. Я касаюсь его руки, и Герман на мгновение сжимает мою ладонь. Между нами вырастает гул широкого и людного Ленинградского проспекта.

– Больше никогда не проси меня читать стихи.

А ведь мы нисколько не стали ближе, думаю я, когда он немного меня обгоняет. Тот поцелуй мало что изменил. Мы по-прежнему не вместе, и никогда не будем. Мы не влюблены. Возможно, он позовет меня снова, когда почувствует, что в этом нуждается. Но я вовсе не уверена, что обратное верно, и он откликнется, когда сам окажется мне нужен.

Наверное, это к счастью, хотя прямо сейчас от его стихов, его остывающего кофе и невозможности друг друга полюбить в груди становится тяжело и тесно.

* * *

– Бордюр довоенный, – в отличие от меня, сходу определяет Герман. – Видишь этот радиус?

Радиусом он называет скругленный угол, который отчетливо заметен на старых снимках улицы Кройц.

Повернувшись спиной к ограде детского сада, Герман задумчиво рассматривает узкий проезд между березовой рощицей и многоподъездным жилым домом по улице Вагнера.

– Розен?

– Хайнрих, – поправляю я.

Сделав несколько шагов вперед, он приседает и указывает на глубокую выбоину в асфальте. Я прилежно туда вглядываюсь, но вижу только застывший в грязи отпечаток протектора.

– Брусчатка до сих пор цела, представляешь?

И точно – под тонким слоем асфальта, словно начинка в слоеном пироге, виднеется округлый булыжник изначальной мостовой. Я смотрю на него с тем же чувством, с каким заглядывают в разрытую могилу, и осторожно трогаю пальцем. Герман тем временем поднимается на ноги и бросает задумчивые взгляды в сторону кустов бузины.

– А сам дом?.. Погоди, не подсказывай!

Как и я когда-то, он приглядывается к бордюрному камню, затем поднимает с земли отломленную ветку, но не изображает из себя ученика Хогвартса, а вычищает грязь из углублений в вековом граните.

– Да, но спрятать целый дом… – выдыхает он. – Это мощно!

– Я тоже так считаю.

При звуке этого голоса я мгновенно оказываюсь рядом с Террановой. Совсем как во время нашей первой встречи с Бесковым возле дома моей бабушки.

– Макс, – серьезно представляется Бесков и протягивает руку.

– Герман.

– Ключ, – говорю я, когда формальности наконец соблюдены. Бесков награждает меня взглядом, полным усталости. Теперь его рука предназначена мне. Не вполне понимая, что это значит, я вкладываю ладонь в его сухие горячие пальцы – и с криком выдергиваю обратно. На коже мгновенно вспухают два темно-бордовых, почти коричневых рейсте.

– Это не ожог, волдырей не будет, – успокаивает Бесков, спокойно наблюдая за тем, как я танцую на месте в попытке унять жжение адского пламени. – Когда заживет, придется повторить – ключ дается не навсегда.

Он переводит взгляд на Германа, и тот с готовностью кивает. Процедура повторяется с одним отличием – Герман не орет и не вырывается, а всего лишь едва заметно кривит губы и даже благодарит Бескова за потраченные усилия. Впрочем, стоит тому отвернуться, и по-прежнему сжатые губы Германа беззвучно выплевывают несколько фраз, которые я тут же забываю. И сам он, кажется, тоже, потому что мы видим дом.

– Я не верю, это невозможно, – шепчет Герман, словно узрев мираж. За распахнутыми настежь воротами виднеются усыпанные белоснежным гравием дорожки. Он идет вслед за Бесковым, пристально глядя ему в спину, и теперь мне кажется, что всего лишь одним нехитрым трюком с появлением дома чертов немец покорил злое сердце Террановы навсегда.

До веранды нас провожает мелкий затяжной дождь. Шелест капель преследует меня и на лестнице, по которой я поднимаюсь первой, и в столовой, куда мы входим под звуки фортепиано, и хотя за столом расположились несколько ребят, ничто не нарушает трепетной тишины, какая обычно бывает в концертных залах. Музицирует Ольга. Остальные сидят вокруг заставленного чашками стола кто с планшетом, кто с ноутбуком; я впервые вижу в этом доме работающую технику, поэтому тихонько устраиваюсь с краю, приглядываюсь к ближайшему экрану и – о чудо! Здесь есть Интернет! Правда, кажется, он возникает по воле Бескова, потому что на задних панелях всех без исключения гаджетов чернеют написанные тушью рейсте.

Бесков и Терранова все еще неразлучны. Странно видеть их вместе, но еще непривычней то, что они беспрестанно что-то обсуждают, и если б я не знала всей десятиминутной истории их знакомства, то сочла бы обоих давними и закадычными друзьями. Ольга, смутившись, прекращает игру, но Бесков неожиданно пододвигает к инструменту стул и садится рядом. Они недолго совещаются, а потом одинаковыми, слаженными движениями кладут пальцы на клавиши.

– Французская сюита. Сарабанда, – робко объявляет Ольга. И я забываю обо всем.

Нежными каплями падают и растворяются первые звуки. Мелодия дрожит, но крепнет, как только ее подхватывает Бесков, и тогда уже тревожно мечется, заглушая шум дождя, наполняя собою зал. Она льется, словно голос рассказчика, поначалу смущенный, но по мере увлечения собственной историей звучащий все более яростно – и вот уже ты не слышишь слов, а видишь героев и сгораешь от их страсти… В этом пасмурном зале два музыканта неуловимо, прекрасно схожи – светловолосые, бледные, с порхающими по клавишам руками. Вместе с замершим рядом с пианино Террановой они будто разыгрывают сцену из пьесы. Недолгая идиллия, затишье перед бурей с разбитыми сердцами, смятыми простынями и распростертым на них телом того, кто первым решится выйти из игры.

На мое спасение, как всегда, незаметная, в столовую просачивается Эрна и, подхватив грязную посуду, так же незримо выходит через противоположную дверь. Я хватаю несколько чашек и устремляюсь в погоню. Белый фартук мелькает в конце коридора. Я сбегаю по узким скрипучим ступеням, иду на звук льющейся из крана воды и наконец-то нахожу кухню. Не уверена, что смогу попасть сюда снова. Здесь, кажется, ворожат. Что еще, кроме колдовского зелья, можно варить в таких огромных кастрюлях?

– Опять ты, – говорит Эрна.

Я ставлю свою ношу рядом с мойкой размером с душевой поддон и отступаю на пару шагов.

Здесь тепло, пахнет базиликом и тимьяном, и совсем не страшно. Возможно, потому что здесь нет вездесущего Бескова.

– Я. Есения, внучка Эльзы Четверговой.

Эрна выключает воду, вытирает руки передником и глядит на меня выжидающе.

– Бабушка пропала. Может быть, вы знаете, куда она отправилась после ссоры с Бесковым?

– С чего бы? – щурится Эрна.

– Может, вы что-то… слышали? Случайно! – уточняю я, чтобы ненароком ее не обидеть.

– Слышать, – повторяет она сердито. – Господа так орать, что и мертвый слышать. Эрих! Komm!

К моему величайшему ужасу, попыхивая трубкой, в кухню входит пузатый «месмерист». Меня окутывает запахом дымка и куда менее приятным – вчерашнего шнапса.

– Внучка Эльзы, – поясняет Эрна и отворачивается. Прежде, чем заговорить, ее супруг пристально меня изучает. Взглядом голубых глаз из-под набрякших век он действительно чертовски напоминает мудрого магистра Йоду.

– Эльзы давно не видно, – произносит он без присущего Эрне ужасающего акцента.

– Вы что-то об этом знаете?

Меня перебивает быстрый говор Эрны. Эрих отвечает ей по-немецки. Я тщетно пытаюсь различить знакомые слова, но если они и есть, то супруги не утруждают себя тщательным произношением. Разве что «герр Бесков». В этом я не сомневаюсь.

– Она запрещает мне болтать о том, что касается хозяйских дел, – поясняет Эрих, жестом прерывая сердитые речеизлияния жены, – но раз в твоих венах течет кровь Нойманнов, значит, рано или поздно хозяйничать здесь придется тебе.

Я пытаюсь сообразить, с какой стороны к крови Нойманнов приобщился Бесков, который не брат и не сват никому из нашей веселой семейки, потом вспоминаю про обменное переливание с Рихардом Кляйном и от души досадую на глупый дом, который позволил этому самозванцу так легко обвести себя вокруг пальца. И теперь Бесков засел тут и решает, кому давать ключ, а кого держать взаперти, даже если этот кто-то имеет право без объяснений выставить за порог его самого.

– Однажды ночью, – начинает Эрих, – мы с женой услышали страшный грохот в одной из комнат второго этажа. Сразу бросились туда и обнаружили лежащего на полу незнакомца в окровавленной форме СС. Совсем молодой еще парнишка, а выглядел так, словно вот-вот отдаст Богу душу прямо у нас на руках. Он, должно быть, потянулся к графину с водой, но потерял сознание и упал, стащив за собой скатерть. Все, что было на столе, рухнуло вниз. Этот-то шум нас и напугал.

К потолку поднимается несколько аккуратных колечек дыма. Я провожаю их взглядом и старательно моргаю, сбрасывая навалившуюся вдруг дремоту.

– Мы определили нашего гостя в фиолетовую гостиную и сразу же телефонировали фрау Эльзе. Хозяйка велела вызвать профессора Крицкого и позвонить ей, как только незнакомец придет в себя. Так мы и поступили.

– Он умирать три дня, – внезапно вмешивается Эрна и сокрушенно качает седой головой. – Профессор не понимать, почему жар. Мы уже звать пастор и молиться.

– Судя по чину, даже самых истовых молитв было бы недостаточно, чтобы заглушить крики вопиющих к Господу жертв этого юного палача, – с мрачной витиеватостью изрекает Эрих. – Однако через трое суток он открыл глаза и назвал себя.

– Потом спросить, где он и какой сейчас год.

– А узнав ответ, побледнел сильнее прежнего, если такое вообще возможно, и снова закрыл глаза. Но смерть уже отвернулась от него. Это был просто сон.

– Ночью он просить книги и суп, – печально молвит Эрна. – Много книги. Много суп. – Надо думать, второй пункт огорчил ее куда сильнее.

– Я позвонил фрау Эльзе, и она примчалась спустя полчаса. Это был последний раз, когда мы видели хозяйку.

Вот он, тот самый встревоживший бабушку звонок! Хотя бы несколько кусочков паззла совпали безукоризненно.

– О чем они говорили?

– Мы не знаем.

Меня захлестывает жгучее разочарование. А ведь казалось – еще чуть-чуть, и я пойму, что произошло той ночью! Но бабушкина тайна снова ускользает из моих до боли стиснутых пальцев.

– Не спеши.

Я даже не заметила, что оказалась возле двери. Единственная ниточка, которая могла привести меня к разгадке, оборвалась, как и все предыдущие. Спрятать концы в воду – так это, кажется, называется.

– Герр Бесков о чем-то рассказал фрау Четверговой. И это что-то разозлило ее настолько, что она пообещала обратиться к министериям.

Я возвращаюсь и снова усаживаюсь напротив невозмутимого «месмериста».

– К министериям?

– Мертвецы, – фыркает Эрна. Супруг награждает ее недовольным взглядом.

– Министерии – судьи судей, – поясняет он. – Если судья нечист на руку, не защищает людей, а наоборот…

– Слишком много власть, – поддакивает Эрна, и он согласно кивает.

– Министериат принимает решение о том, чтобы сложить судейские полномочия с одного рода и передать их другому. В последний раз это произошло в 1830-м, если мне не изменяет память… Лондонский процесс над Сноу. Как там звали этого беднягу? Оливер, кажется. Да, лорд Оливер Сноу из Бата. Несчастный стал жертвой интриг и, может быть, собственного ревностного честолюбия. В семействе Сноу серьезно относились к воспитанию. Оливер с малолетства знал о своем предназначении и был готов, но пятнадцатый рейсте перешел к нему в зрелом возрасте, когда его собственные отпрыски уже вовсю штудировали четырнадцать символов алфавита, а также пользу и вред, которые может нанести каждый знак. – Мне остается только позавидовать отпрыскам Оливера Сноу, потому что сама я до сих пор имею обо всем этом очень смутное представление. – Став судьей, Сноу рьяно принялся за дело. Точнее, мечтал бы приняться, но ничего по-настоящему стоящего – такого, чтобы прогреметь, сразить наповал, внушить страх и навести порядок – как назло, не подворачивалось. Ходили, правда, расплывчатые слухи про некий клуб шутников, которых никто никогда не видел и которые настолько искусно проникали в запертые комнаты – особенно если внутри хранились драгоценности – что впору было счесть их циркачами. Судья Сноу тут же учуял след и сделал стойку. И не напрасно – в материалах ведущих дело сыщиков имелись данные о некоем знаке, который воры всякий раз оставляли на стене обчищенной ювелирной лавки или запертого, с зарешеченными окнами кабинета банкира. Вычислить владельца преступного рейсте не составило для Сноу никакого труда – им оказался нищий бывший студент. Существование за ним тайного общества не подтвердилось, и Сноу твердо подал ему руку, чтобы лишить подлеца его знака, а следовательно и жизни.

– Жизни? – переспрашиваю я. – За какие-то побрякушки? И это вы называете правосудием?

Мне вдруг мерещится, будто меня снова окутывает полумрак библиотеки, и я веду этот спор с Бесковым, но добрейшая Эрна ловко пододвигает ко мне чашку с горячим какао. Я сдуваю пенку, осторожно пью, стараясь не обжечь губы, и наваждение исчезает. Эрих раскуривает погасшую трубку.

– О! – восклицает он с авторитетно поднятым вверх указательным пальцем. – Ни в коем разе. Правосудия тут не больше, чем в ампутации кистей рук, карнаушании или, скажем, дозволении «убивать как собаку всякого, кого застанут ночью у клети или на каком воровстве». И у судьи всегда есть выбор – на то он и судья. Оливер Сноу приговорил воришку к казни, вместо того чтобы дать ему шанс; он протянул ему не руку помощи, но карающую длань, и когда Рейсте Дверей покинул тело несчастного, кровь его закипела в жилах – и он рухнул замертво. Так бывает со всеми, кто лишается знака.

Я давлюсь какао и долго не могу откашляться. Едва восстановив дыхание, я хриплю:

– Кровь з-закипела в ж-жилах?

– Ex nihilo nihil fit, – кивает он важно. – Ничто не происходит из ничего. Мы – рейстери, и знаки рейсте делают нас живыми. Нет рейсте – нет жизни. Все просто.

– А в чем тогда интрига?

– В том, что приговоренный оказался близким другом Сайласа Делони, бездельника и разгильдяя, продолжателя рода Делони, который, как всем было известно, вот уже несколько столетий значился в анналах Министериата как следующий за родом Сноу наследник пятнадцатого рейсте. И этот самый Делони тотчас подал в Министериат жалобу на некомпетентность действующего судьи. К счастью, реальные, то есть, действующие министерии не сочли за труд разобраться в обстоятельствах дела. Если бы Сноу не поспешил с приговором, то вышел бы на тот самый тайный клуб, члены которого по наущению Делони творили с помощью рейсте непотребства гораздо более дерзкие, чем те злосчастные кражи. Однако Сноу лишился права вершить правосудие от имени судьи. Запятнавший себя Делони не получил его тоже. В итоге пятнадцатый рейсте был передан некоему Карлу Нойманну, чья фамилия значилась третьей после Делони, и тот сразу прибыл в Министериат, чтобы под скрежет зубов Сайласа Делони присягнуть на верность и принять на себя не только судейское бремя, но и право распоряжения солидным капиталом опального Сноу.

– Все это, конечно, печально, но где искать этих министериев сейчас?

– На том свете.

Пустая чашка выпадает из моих рук и остается цела не иначе как чудом. Порыв ветра распахивает форточку, штора взлетает над столом, будто покойницкий саван. За дверью слышны приближающиеся голоса.

Герр Эрих откладывает в сторону трубку и наклоняется ко мне. Я невольно делаю то же самое.

– Последних министериев расстреляли в вашей стране как врагов революции. Это было весной 1920-го, – говорит он. – Тела сбросили в шахту где-то в Сибири. Это были служащие царской и белой судебных систем. Фамилии – Апостол и…

За моей спиной раздается звучный хлопок.

– …Гиндис.

– Вот ты где! – произносит голос Бескова. – Мы все тебя потеряли. О чем секретничаете?

Расправив плечи, я призываю на помощь всю свою мимику, чтобы убедить Эриха не раскрывать содержание нашей беседы. Насчет Эрны можно не волноваться – в присутствии Бескова даже посуда в ее руках начинает греметь свирепо.

Эрих поднимает с пола пустую чашку и заглядывает в нее, словно гадалка в поисках кофейной гущи, а затем водворяет на стол. Его лицо расплывается в добродушной улыбке:

– О том, что какао моей старухи – как хорошее вино. С годами становится все благородней.

Только сейчас я осмеливаюсь посмотреть на Бескова. Разумеется, он не верит ни единому слову, но виду не подает.

– У тебя два часа, чтобы привести себя в порядок, – бросает он мне. – Мы едем в «Риверсайд».

* * *

– Можно?

– Входи! – кричит Ольга откуда-то издалека. Я открываю дверь и попадаю в знакомые декорации магазина дизайнерских подарков. Пахнет раскаленными щипцами для волос. Самой Ольги нигде не видно. За матовым стеклом ее личной ванной – предмета моей бесконечной зависти – включается и тут же затихает фен.

– Ты что-то хотела?

– Тот баварский сарафан. Выручишь?

– Он на вешалке, забирай.

Не уверена, что это подходящая вещь, но форму одежды Бесков не уточнил, да и выбор у меня невелик, а потому я со вздохом закидываю на плечо изумрудную ткань и повторно вздыхаю при виде богатого содержимого шкафа.

Ольга как раз выходит из ванной – ароматная, свежая, с собранными в пучок волосами, – и устраивается перед зеркалом.

– А ты что, – говорит она, – на вечеринку в нем собираешься?

Освобожденные из-под заколки льняные пряди рассыпаются по ее плечам.

– Вечеринку? – переспрашиваю я глупо.

– Ну, ужин, фуршет… Да боже! – Она пытается закатить глаза, но сделать это ей мешает кисточка с тушью. – Придумай другое название, если тебе не нравятся мои.

Мне не нравится все. И особенно – внезапность самой затеи.

В дверь стучат. Ольга занята макияжем, поэтому открывать приходится мне. Снаружи на меня надвигаются картонные коробки девчачьих пастельных тонов.

– И ты здесь, gut, – произносят они голосом Эрны. Домработница оставляет свою ношу на кровати и удаляется, ворча под нос что-то на немецком. Мы с Ольгой одновременно снимаем крышки и разворачиваем хрустящую оберточную бумагу.

– Макс, – говорит Ольга, лучась от счастья.

– Платья, – констатирую я куда менее восторженно.

– И туфли. – Два огромных широко распахнутых глаза глядят на меня, не моргая. – Чего сидишь? Беги в ванную, еще успеем сделать тебе прическу!

Я не то, чтобы бегу, но несколько ускоряюсь. Грядущее торжество больше не кажется таким уж непосильным испытанием. Возможно, мы даже неплохо проведем время.

Ольга оказывается профи – всего через полчаса мои волосы ниспадают крутыми локонами. Кончиками стрелок на наших веках можно заколоть насмерть, томности взглядов позавидовала бы сама великая Марлен. За это время я успеваю выяснить, что Ольге тоже неизвестно, по какому поводу банкет, и что в «кантри-клуб» едут не все, а только мы, причем пригласил ее вовсе не Макс, а «этот циничный красавчик Герман».

Неужели Бесков настолько рад нашему визиту, что собирается отпраздновать его в приватной обстановке?..

Пока я вожусь с застежкой-молнией довольно целомудренного черного платья, полностью готовая к выходу Ольга выглядывает в окно.

– Эрих уже внизу! – сообщает она. – Ну что, идем?

– Спускайся, я догоню. Только зайду к себе за телефоном.

Ольга выпархивает в коридор, я ковыляю следом, уже предчувствуя кровавые мозоли на щиколотках. Удобные с виду остроносые лодочки на поверку оказываются современной версией «испанского сапога» и стискивают ступни похлеще бинтов, с помощью которых китаянки добивались своих карликовых лотосовых ножек. Если Бесков затаил на меня злобу за ту пощечину в библиотеке, то теперь он полностью отомщен.

Хватаясь за всю попадающуюся на пути мебель, я преодолеваю недлинный путь до своей комнаты и в мечтах о стареньких разношенных кедах натыкаюсь на Терранову.

От одного взгляда на него перехватывает горло. Мы молча смотрим друг на друга так, словно видим впервые в жизни.

В своем черном фраке с белым галстуком, с вьющимися до плеч волосами и теми самыми демонами в глазах, существование которых теперь не подлежит сомнению, он выглядит как инфернальный Дориан Грей в исполнении Бена Барнса, а я всегда ему симпатизировала. Не знаю, кого видит во мне Герман, но судя по всему, нарисованные Ольгой стрелки Амура попали в цель.

– Привет, – говорю я, несмотря на то, что мы виделись совсем недавно.

– Привет.

Не то угадав мои страдания, не то вжившись в роль, он предлагает мне руку, и я с благодарностью на нее опираюсь.

– Знаешь, куда мы едем?

– Вообще-то, это моя идея. Макс поддержал ее и помог с реализацией.

Быстро же он стал для тебя Максом, думаю я, из последних сил добираясь до стула. Телефон преспокойно лежит на столе, но вместо того, чтобы спешить на бал, я скидываю туфли и со стоном расправляю онемевшие пальцы.

– Только не говори, что у тебя сегодня день рождения.

– Нет. Макс предложил мне партнерство в одном деле, и я подумал, что неплохо было бы за это выпить.

– Вот оно что. – Все это нехорошо, совсем нехорошо, но я не понимаю, в чем подвох, и от этого тревога становится совсем нестерпимой. – И в каком же, интересно, качестве?

– Консультанта по историческим вопросам.

– Ой ладно, брось! На кой черт ему сдались твои консультации, когда он сам родом из истории?

Герман выглядит разочарованным. Похоже, он ожидал совсем другой реакции.

– Хорошо. В ближайшее время Макс собирается заключить несколько сделок, но не хочет, чтобы инициатива исходила от него. Я буду представлять его интересы и действовать от его имени.

– Он чем-то объяснил свой выбор?

– Сказал, что моя внешность вызывает безотчетную симпатию, и этого достаточно.

Герман оборачивается к зеркальной створке шкафа и рассматривает свое отражение с высокомерием, которого прежде я в нем не замечала. Впрочем, вполне возможно, что на его месте я простояла бы всю жизнь именно в такой позе и именно с таким выражением лица.

– Бесков нанимает тебя марионеткой, – говорю я. – Откажись, пока не поздно. Он тебя подставит.

Зазеркальный Герман кривит губы в презрительной усмешке. Самое страшное, что такая эмоция ему к лицу.

– Макс все объяснил, и я склонен ему верить. Извини, но я не могу раскрывать детали. Абсолютная секретность – первый пункт нашего договора. За те деньги, которые он платит, Есения, я продал бы душу дьяволу, но в данном случае, поверь мне, все абсолютно законно. Не ревнуй, мы по-прежнему сможем иногда бывать вместе…

Черт бы тебя побрал! Спасибо Ольге и толстому слою ее тонального крема на моем лице – иначе оно вспыхнуло бы, как солнечный диск в последний миг заката.

– Мне тоже нужна твоя помощь.

– В каком же, интересно, качестве? – кривляется он. Я пропускаю издевку мимо ушей.

– Консультанта по историческим вопросам.

– Ты повысила меня в звании? Еще недавно я был рядовым могильщиком.

– Еще недавно ты не придирался к словам. – Да что с нами такое? Осталось только вооружиться ножами и вилками и вызвать друг друга на дуэль. – Я хочу выяснить все возможное о министериях Апостоле и Гиндисе.

– Министерии? – хмурится Герман. – От них никого не осталось.

– Апостол и Гиндис были последними. Их расстреляли после революции.

– Я не силен в революции.

– Назови свою цену.

В дверях возникает Ольга, эфемерная, как лесная дева с картины Линды Бергквист. При виде Террановы ее ресницы начинают подниматься и опускаться в два раза быстрее.

– Вы идете?

Я обреченно обуваюсь, беру телефон и ключи от комнаты и пропускаю Германа вперед.

– Я дам тебе номер, – говорит он. – Это бесплатно. Но будь готова к тому, что когда ты назовешь мое имя, с тобой откажутся иметь дело.

– Значит, не назову.

Пока я запираю дверь, Герман и Ольга уходят вперед. Я не горю желанием их догонять и нарочно медленно передвигаю ноги, попутно рассматривая картины на стенах. Нищий Терранова был невыносим, думаю я, но с деньгами он превращается в самоуверенного заносчивого выскочку с манией безотчетной симпатии. Значит, проблема вовсе не в деньгах…

Вещи не чувствуют боли

После заката становится ощутимо прохладней. Над верандой вспыхивают золотистые лампы, нам выносят пледы. Я расправляю мягкую ткань и, скинув туфли, укутываюсь в нее целиком. Бесков наполняет мой бокал, но если я не намерена уснуть прямо в кресле, то с шампанским лучше повременить. Я уже достигла той стадии опьянения, когда все проблемы кажутся незначительными по сравнению со свежим ночным воздухом, плеском речной воды и россыпью звезд над нею, и мне совершенно не хочется переходить к следующей, когда те же проблемы заслонят собой небосвод.

– Пойдешь?..

Я качаю головой и продолжаю любоваться двумя скользящими вдоль самой кромки воды танцорами. По сравнению с вальсом Германа и Ольги любой мой выход был бы обречен на провал. Никогда бы не заподозрила в Терранове подобной академичности: идеально прямая спина, локоть в сторону, голова слегка откинута. Он ни разу не попытался сократить положенное расстояние между собой и партнершей и не склонился к ней, чтобы пошептаться. Он серьезен и собран, будто держит экзамен перед строгим жюри.

Впечатление теряется, как только оба возвращаются к столику. Герман выпускает Ольгину руку и становится ясно, что он безобразно пьян. Зацепившись ногой за ножку кресла и едва не упав, он первым делом тянется к бутылке. Ольга напряженно наблюдает за тем, как ее кавалер махом опрокидывает в себя полбокала вина, но протестовать не осмеливается. Я тоже помалкиваю. В конце концов, меня это не касается.

– Макс. – Герман слегка заикается. Пока что слегка. – Вот скажи мне, как… – Он тщательно выбирает формулировку, прищелкивая пальцами. – Как фашист русскому: если бы у тебя был выбор, ты бы все равно пошел воевать?

Он пытает его весь вечер. Спрашивает о том, на что я бы никогда не осмелилась. Однако Бесков слишком трезв для таких откровений, поэтому чаще всего отделывается вежливой, ничего не значащей улыбкой или общими репликами вроде этой:

– Частица «бы» в твоем вопросе лишает его смысла.

– История не терпит сослагательного наклонения, – не сдается Герман, – знаю. Но это для нас война – прошлый век. А для тебя это события трехлетней давности. Я ничего не путаю? – уточняет он, глядя на меня. Я киваю в ответ, и глаза его вспыхивают восторгом. – Три года назад в твоей реальности жил Гитлер! Ты его видел?

– Нет, – отрубает Бесков.

– А на фронте был?

– Нет, меня сразу направили в «Унтерштанд».

– «Окончательное решение»? «Программа умерщвления Т-4»? Геноцид? Ты знал об этом, представитель высшей расы? Твоя страна преспокойно смотрела на то, как уничтожают целые народы…

– Не только моя страна. Весь мир смотрел.

– Не обобщай. Я согласен поверить в то, что лично ты ничего не знал. Но сейчас, если бы у тебя появилась возможность вернуться туда, ты попытался бы что-то изменить?

– Что, например? – Не выдержав, Бесков вскакивает с места – пальцы сжаты в кулаки, глаза посветлели от гнева. – Убить фюрера?

Не сводя с него взгляда, Герман коротко кивает.

– Только не фюрера, – говорит он с расстановкой, – а незадачливого мечтателя Дольфи, любителя архитектуры и опер Вагнера. Для своего дела я выбрал бы осень 1908-го. Ему девятнадцать. Второй провал на вступительных в художественную академию. Разрыв дружбы с Августом Кубичеком. Нищета. Одиночество. Полный крах по всем статьям. Тогда рядом с ним не было никого, кто бросился бы заслонять его собой от удара ножом или выстрела в спину.

– Ты все продумал, верно?

– Это импровизация, – скромничает Герман. – Только вряд ли у меня будет такая возможность…

– У меня ее тоже нет. А раз ты так любишь предположения, то изволь – если бы ты мог начать жизнь заново, то все равно стал бы расхищать могилы?

На мгновение мне кажется, что драка неизбежна. Я даже начинаю оглядываться по сторонам в поисках того, что помогло бы их разнять, но, к счастью, потребности в моих услугах не возникает. Герман бормочет: «Ладно, к черту», и проверяет содержимое бутылки на просвет.

– Макс, – говорит он сдержанно. – Не понимаю, почему нельзя найти этого чертова шеффена. Ты же бог среди рейстери.

Будто соглашаясь на перемирие, Бесков натягивает на лицо улыбку.

– Все не так просто. И я не бог. Когда Есения получит пятнадцатый рейсте, то обойдет меня по всем статьям.

Блуждающий взгляд Террановы отыскивает меня в пространстве и тут же теряет.

– Есения, – повторяет он с пьяным ожесточением. – Есении не помешала бы хорошая…

Услышать этот бесценный совет мне, к счастью, не суждено – сверху, из приоткрытого окна одного из номеров, до нас доносится заливистый смех, и Герман поднимает голову, слепо вглядываясь в черноту ночного неба.

– У них там своя вечеринка, – бормочет он и наливает себе и Бескову. Мы с Ольгой в качестве собутыльников не котируемся. – Давай, партнер. Выпьем за успех мероприятия. Как там фамилия этого французского дядюшки? Нормальная такая французская фамилия, – говорит он заплетающимся языком. – Где-то я ее уже слышал…

– Герман. Ты обещал.

В голосе Бескова звучит металл пополам с цианидом. На месте Террановы я заткнулась бы даже в его почти невменяемом состоянии. Но на своем собственном месте мне любопытно услышать об этом французе побольше. К несчастью, в нашу компанию возвращаются Тимур и Амина. Он как всегда немногословен, она смеется и цепляется за него, покачиваясь на шпильках. Я мельком отмечаю ее растрепанные волосы и не до конца застегнутую молнию на платье и тут же отвожу взгляд.

– Предлагаю переместиться внутрь! – шумно провозглашает Амина. – Там гораздо теплей и… – Она хитро глядит на золотоордынца, который, в отличие от всех нас, за весь вечер не выпил ни капли, и закусывает губу. – Мягче.

– Обещал, – повторяет Герман. Остальные уже идут к стеклянным дверям, ведущим в дом. К счастью для Террановы, эти слова слышны только мне. – Ты купил меня, поэтому я буду молчать. Таков наш уговор.

– Какая у него фамилия?

– А?

– У того француза?

Он вскидывает голову и обдает меня запахом спиртного. Мне становится за него стыдно.

– Есения! – властно окликает Бесков, придерживая дверь, и я вынуждена ускориться.

После ночной прохлады улицы в помещении душно и тошно. Жарко пылает камин, теплое мерцание ламп отражается в начищенном паркете. Мебель темного, почти черного дерева с кремовой обивкой; холсты с абстрактной живописью без рам; на полу распласталась пятнистая коровья шкура. В центре комнаты сервирован бокалами овальный столик.

На пути к лестнице, ведущей на второй этаж, к спальням, Амина касается рукой плетеного светильника, напоминающего изогнутую жирафью шею, и тот ритмично покачивается, разбрасывая по стенам причудливые тени.

Похоже, в дом на Кройц-штрассе мы вернемся в лучшем случае утром.

– Посмотрим, что там? – предлагает Ольга, кивая на лестницу. Герман швыряет фрачный пиджак на спинку стула, берет со стола открытую бутылку вина и уединяется с ней на коровьей шкуре перед камином. Я чувствую, что не следует оставлять его здесь в одиночестве, и сажусь рядом, не обращая внимания на пронзительно-долгий взгляд Бескова. В конце концов он и Ольга нас покидают.

– Ты хорошо танцуешь, – говорю я в попытке преодолеть гнетущее молчание. – Где-то учился?

– Меня учил один человек, – отзывается он неохотно.

– Друг?

– Нет. – Герман ослабляет галстук, подносит к губам горлышко бутылки, но передумывает и ставит ее между нами. На его щеках играет румянец, глаза блестят. Как ни странно, сейчас он почти не кажется пьяным. – Поначалу мы были друзьями. Он выделил меня на первом же занятии. Когда он говорил, то смотрел только на меня, хоть я и сидел за предпоследней партой. Я слушал и кивал, чтобы не выглядеть истуканом, и со стороны это могло напоминать беседу двух умных людей, хотя на самом деле было его монологом и моим молчаливым согласием. Я мало что понимал из его предмета и не старался разобраться. Но никто никогда не считал меня особенным, и его внимание мне льстило. Я даже прогуливал историю и обществознание чуть реже, чем все остальные уроки…

Сделав паузу, он предлагает выпить. Я делаю глоток из чистой солидарности. И еще, как это часто случается в разговорах с Германом Террановой, меня не покидает ощущение надвигающейся беды.

– С особым отношением я не ошибся. Через пару месяцев переглядываний он подкараулил меня после занятий и предложил прогуляться. Мы пошли в сторону небольшой церквушки. Вокруг нее, за оградой, был маленький сквер. Мы сели на скамейку возле одной из клумб. Ярко светило солнце. Бабуля в платке срезала сухие цветы. Мой учитель расспрашивал о жизни в детском доме, о том, чего я хотел бы добиться и есть ли у меня планы на будущее после окончания школы. Я ответил, что не думал об этом. Тогда он сказал, что с таким лицом я просто создан для сцены. Я должен играть в театре. Еще сказал, что будет вести кружок театрального мастерства, и я обязательно должен там быть. В тот раз я отказался. Он выглядел расстроенным, но не уговаривал. Впрочем, наши прогулки не прекратились. Мы часто бродили по окрестностям школы, а иногда добирались до городского парка. По извилистым дорожкам гуляли мамы с колясками. Мимо проносились дети на велосипедах. Он спросил, умею ли я кататься. Я сказал, что нет. Велосипеда у нас с братом никогда не было. Тогда он пообещал, что научит, и назначил встречу в выходные. Мне по-прежнему льстило его внимание и опека. Он всегда был аккуратно одет, от него хорошо пахло, он говорил спокойно и убедительно, даже во время спора не повышал на меня голос. Все это настолько отличалось от общения с другими взрослыми, что я стал тянуться к нему – сперва как к интересному собеседнику, который разъяснял мне многие непонятные вещи, а потом как к единственному, кроме брата, близкому человеку. Все, кто видел нас в парке, когда он бежал рядом с велосипедом, придерживая его за седло, и когда радовался моим успехам едва ли не сильнее меня самого, и когда нес меня на руках после моего первого серьезного падения, наверное, думали, что он мой отец.

Потом он сказал, что подарит мне велосипед взамен на согласие брать у него уроки всего того, что нужно знать будущему актеру. И я согласился.

Школьный кружок я не посещал – он занимался со мной у себя дома, частно. Мы много времени проводили вместе. Когда позволяла погода, продолжали гулять после уроков. Он покупал мне горячий шоколад в картонном стаканчике, мы садились на скамейку и разговаривали. Говорил в основном он – о различиях между мужчинами и женщинами, о том, почему матери иногда бросают своих детей, хотя не перестают их любить, и почему неродные отцы могут быть жестоки к детям в общем-то любимых женщин. Он раскрывал передо мной новый мир. Отвечал на вопросы, которые я не смог бы задать никому другому, и со всей серьезностью выслушивал мои рассуждения о жизни, которые даже мне самому казались наивными.

Мы начали заниматься танцами и актерской пластикой. Всякий раз я уносил с собой книгу, которую должен был прочесть до новой встречи и рассказать о своих впечатлениях. Когда он решил, что я достаточно начитан, то усложнил задачу – теперь я должен был разучивать стихи и отрывки монологов. Потом мы по очереди проговаривали роли, для сравнения пробуя разные интонации и мимику. У него получалось намного лучше. Я чувствовал, что недостаточно хорош, но он не позволял мне отступать. Говорил, что я боюсь раскрываться и недостаточно опытен, чтобы понимать эмоции персонажей. «Хороший актер должен на себе испытать и боль потери, и безответную любовь, и страх смерти, и торжество убийцы над мертвым телом…» Но откуда было взяться всему этому у меня, пятнадцатилетнего детдомовского мальчишки?..

Он учил меня накладывать грим. Точнее, делал это сам, не позволяя смотреться в зеркало раньше времени, а затем наслаждался моим изумлением, когда я видел себя то морщинистым стариком, то суровым военным, то миловидной девушкой. Однажды он предложил пойти дальше и примерить костюм. Притащил греческий хитон и босоножки с потемневшими от пота стельками. Я очень устал и плохо себя чувствовал, но не хотел его огорчать – игра приносила ему искреннее удовольствие. Я переоделся за ширмой, вышел и сказал, что я придурок. Но ему так не казалось. Поставив меня на колени, мой учитель попросил прочесть Офелию: «…Он встал, оделся, отпер дверь, и из его хоро́м вернулась девушка в свой дом не девушкой потом»[18]. А сам смотрел на меня и ничего не говорил. Только стоял и смотрел…

Герман надолго замолкает. Тишину нарушает потрескиванье дров в камине и прерывистое дыхание Ольги – я не заметила, когда она успела вернуться.

– В тот вечер я стал Вещью, – договаривает он сдавленно.

– Вещью?..

– «Вещи приятней. В них нет ни зла, ни добра внешне. А если вник в них – и внутри нутра. Внутри у предметов – пыль. Прах. Древоточец-жук. Стенки. Сухой мотыль. Неудобно для рук», – произносит он медленно и членораздельно, и я вспоминаю, что совсем недавно уже слышала нечто подобное. – «Пыль. И включенный свет только пыль озарит. Даже если предмет герметично закрыт…» Это из Бродского. Он любил мое прочтение. А я ничего не привнес. Только копировал его собственную интонацию. То, как он повышал тон в конце каждой фразы. Как грассировал, по-своему перестраивая ритм… Это еще не все. Я пытался ходить, как он, смотреть, как он, дышать… Если б я мог, то изменил бы скорость своего сердцебиения, чтобы только она совпадала с его. Я по-настоящему им бредил. Ты, наверное, представляешь себе прекрасного человека. Это не так. Он был некрасив. Лукавая улыбочка, глубокие морщины на переносице и возле губ, оттопыренные уши. Но я любил его и отдал бы все за возможность быть хотя бы немного на него похожим.

Все изменилось после Офелии. На уроках он перестал меня замечать. Его взгляд не останавливался на мне даже случайно. В этом были свои плюсы – я не готовил домашнее задание и был невнимателен в классе. Он и раньше не называл меня по имени, словно оно жгло ему язык, а теперь, стоило нам оказаться наедине, я был просто Вещью, а в моменты особенной нежности – Вещицей. «Вещь сегодня не в духе, Вещица отлично постаралась», – примерно так.

– Моменты нежности? Что это значит?

Терранова не отвечает. Сжимает бутылку и делает глоток прямо из горлышка.

– Герман, что еще за моменты нежности?

Ольга за моей спиной тихонько всхлипывает.

– Герман?

Мне хорошо знакома его манера уходить от ответа, делая вид, что никакого вопроса не было, но сейчас он, скорее всего, и вправду меня не слышит.

– Я должен был приходить к нему домой два раза в неделю: по средам и пятницам. Однажды я простудился и не предупредил, что меня не будет. На следующий день моего брата вызвала к себе заведующая детским домом. Один из наших учителей заявил, что Марк Терранова категорически не справляется с учебной программой и должен быть переведен в класс коррекции. Я видел этих ребят… Его бы там сгнобили. Марк учился так себе, но не хуже меня или большинства из класса. Дело было не в его отметках. Я понял, что это только прелюдия, и самое крутое впереди. Теперь я приходил не дважды, а пять раз в неделю. Да, у меня были выходные, но только до лета. Потом нас отправили в спортивный лагерь на все летние смены подряд, и мой учитель вел там драмкружок. Разумеется, Вещь получала главные роли во всех постановках и, разумеется, справлялась с ними хуже других, поэтому заслуживала дополнительные занятия после отбоя за запертыми дверями актового зала. О, эти пустые ряды складных кресел! Ровно сто пятьдесят три. Дожидаясь, пока он меня отпустит, я представлял себе зрителей. У меня было достаточно времени, чтобы вообразить лицо каждого…

– Герман, – шепчу я, сама себя не слыша. Скрестив руки, он накрывает ими Ольгины ладони на своих плечах.

– Мой учитель понимал, что я стану совершеннолетним и начну болтать, поэтому, в надежде держать при себе как можно дольше, он пытался оформить надо мной опеку. Но я взрослел и больше не был по-детски неловким, и никакой грим не мог этого скрыть. Не спасали даже отросшие волосы, которые он запрещал подстригать. И однажды у него появилась новая Вещь. Я узнал об этом, когда пришел без приглашения. Через третий рейсте, который оставил на стене его комнаты на тот случай, если однажды мне не откроют.

– Зачем ты вообще туда вернулся? – чуть слышно спрашивает Ольга, склоняясь к его плечу.

– Чтобы положить этому конец. Я застал его без штанов. И прикончил. И это сошло мне с рук. Никто ничего не заподозрил – известие о его смерти полностью меня уничтожило. Он похвалил бы мою игру, если б мог ее видеть.

Высвободившись из объятий Ольги, Герман смотрит на меня совершенно трезвыми глазами и вдруг сгибается пополам. В последний момент я понимаю, что сейчас произойдет, и успеваю отскочить. Его рвет прямо на коровью шкуру. Даже в такой момент Ольга не перестает гладить его по спине.

– Макс! – вскрикивает она, глядя куда-то вверх. Я смотрю туда же. Бесков взирает на нас сверху вниз, опираясь на лестничные перила. Он все слышал. – Здесь есть врач?

– Такого, как ему нужно – нет, – отвечает он насмешливо. – Есения! Подойди.

Я нехотя поднимаюсь. За это время Бесков успевает вызвать уборщицу. Я разрываюсь между Германом и необходимостью сохранить лицо. Наверное, в чем-то я его предаю.

– Нам нужно обсудить план поиска Листа.

– Это не может подождать?

Будто с балкона зрительного зала я наблюдаю за тем, как Ольга заставляет Германа лечь и сама ложится рядом, не выпуская его из объятий.

– Может, – говорит Бесков и, взяв меня за подбородок, принуждает посмотреть ему в глаза. – Но если сейчас ты останешься, он победит. Разве ты не понимаешь, что это игра? Точно такая же, как мнимый припадок любви к учителю после того, как он якобы узнал о его смерти. Ты благодарный зритель – веришь всему, что тебе говорят. Смотри – думаю, он в надежных руках.

И я смотрю. В комнату входит женщина-клининг с ведром и шваброй. Лежащий Герман никак не реагирует на ее появление – похоже, он отключился. Ольга сбивчиво извиняется, встает и делает попытку помочь, но ее отвергают. Тогда она поправляет откинутую в сторону руку Германа так, чтобы не мешать уборке, и снова устраивается рядом с явным намерением провести здесь ночь.

Да, за него определенно можно не волноваться.

– И что, – говорю я, невольно подражая тону Бескова, – как ее опекун, ты согласен с таким выбором?

– Как опекун, я предоставляю ей право выбирать.

– Только не Терранова. Это ошибка.

Бесков пожимает плечами, давая понять, что не видит тут ничего страшного, и увлекает меня на террасу. Мы останавливаемся у решетки, оплетенной диким виноградом, и смотрим туда, где медленно несет свои воды река Преголя. Чуть ближе сияет подсветкой лазурно-голубой бассейн. По обе стороны от нашего домика виднеются черепичные крыши других таких же. Под плетеным навесом темнеет пустая танцплощадка. Кроны деревьев украшены нитями гирлянд и напоминают о «Сестрах Гофмана». О том, как непросто красиво развесить такую гирлянду, мне известно не понаслышке.

– Ты уже знаешь, с чего начнешь искать Лист?

– Да, конечно.

Я ежусь от холода. Заметив это, Бесков снимает пиджак и накрывает им мои плечи.

– С того, во что ты втягиваешь Германа. Что еще за сделки, которые он будет заключать вроде как от твоего имени?

Бесков выбивает ладонью на перилах незатейливый ритм и достает сигарету.

– С виду парень вполне дееспособен, – говорит он, сжав ее зубами, – а ты носишься с ним, как наседка с яйцом. Прости за прямоту.

– Я хочу знать, что происходит в моем доме.

– Тогда пойди и разберись, кто из этих молокососов с кем спит, потому что у меня уже голова кругом идет от их любовных драм! Амина вроде бы нашла с ними общий язык, но ее явно забавляет скидывать на меня еще и это.

– Так отпусти их домой.

– Нет. И нечего так смотреть. Я не могу отправить их по домам до тех пор, пока убийца не будет пойман. И это именно та причина, по которой мне понадобился Терранова. Я собираюсь продать несколько предметов из коллекции дома.

– Моей коллекции.

– Из имеющейся в доме коллекции, – перефразирует он. – На то, чтобы прокормить всю эту ораву, нужны деньги. Судейские банковские счета почти исчерпали себя. Твоя бабушка охотно тратила, но ни черта не вносила.

– Она имела на это право, – цежу я. – В отличие от…

– Не передергивай. Если подойти с умом, можно поправить дела за счет всего того, что она без разбору скупала на аукционах. Разумеется, я выставляю на торги не первые попавшиеся вещи. И, разумеется, у меня есть причина скрывать свое имя. Мое прошлое…

Безукоризненная логика его слов заставляет меня скрипеть зубами от невозможности прижать его к стенке.

– Черкани мне на досуге список потенциальных лотов. Я хочу с ними попрощаться.

– Обязательно. – Мы оба понимаем, что он этого не сделает. – Твоя очередь.

– Я нашла кое-какие записи. – Ответ подготовлен заранее. Черта с два я выложу ему правду. – И номера телефонов. Возможно, кто-то из этих людей в курсе бабушкиных дел.

– Номера телефонов? Записи? И только?

Я пожимаю плечами, передразнивая его недавний жест.

– Далеко пойдем, – тянет он недовольно. – А главное, всего накопленного поколениями судей антиквариата вряд ли хватит, чтобы так долго содержать здесь этих пионеров.

– Значит, торгуйся старательней. С помощью Террановы и усердной молитвы у тебя наверняка все получится.

В довершение всех вольностей, которые уже себе позволила, перед тем, как вернуться в дом, я хлопаю его по плечу.

Оставив пиджак на одном из белоснежных диванов, я на цыпочках крадусь к двери своего номера, но Ольга все равно поднимает голову.

– Постой, – шепчет она и подходит ко мне – теплая после сна, с покрасневшими глазами и поникшими локонами. – Можешь кое-что мне сказать?

Я разбита, измотана и несчастна, и изо всех надеюсь, что она прочтет все это по моему лицу, но ничего не происходит, и я отпираю дверь в надежде, что подобно Терранове перемещусь из яви в объятия Морфея настолько стремительно, что окружающие даже не успеют этого понять. И делаю первый шаг – не раздеваясь, падаю на кровать.

– Я должна спросить сейчас, – мнется она у порога. – Завтра передумаю.

– М-м?

– Ты и Герман.

Нет, нет, пожалуйста, нет!

– Вы просто друзья или?..

Пусть считает меня кем угодно. Проклинает, ненавидит, злится – я твердо намерена не дать Терранове искалечить ей жизнь.

– Мы даже не друзья, – говорю я и крепко зажмуриваюсь, счастливая тем, что в темноте невозможно различить выражение моего лица. – Но это не мешает нам делить одну постель.

Да, то, что я ее не вижу, радует не меньше. Достаточно слышать, как меняется ее голос – становится тоньше и беззащитней. Так пищат дети, когда не хотят показать взрослому, что обижены:

– Тогда почему…

– Почему я сейчас не с ним? – Молчит. Прямое попадание. – А зачем?

– Ему же плохо.

– Вот именно. Завтра станет лучше, тогда и поговорим. Ложись спать, а? – прошу я уже искренне.

Она долго не подает голос, и в ожидании ответа я засыпаю так, как и мечтала – просто проваливаюсь в сон с обреченной готовностью к встрече с воняющим горелой плотью мертвецом, его приклеенными усиками и не подпорченным смертью идеальным пробором. Но в эту ночь сновидения меня не тревожат.

* * *

Дождь, дождь, дождь. И осень – окончательно и бесповоротно. Встречать ее, лежа под теплым одеялом в уютной комнате не обидно и даже приятно. Еще бы не нужно было куда-то идти… Совсем как у любимого Террановой Бродского: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку».

Но мир заползает под запертую дверь и в щели окон, просачивается из телефона десятками сообщений. Жизнь не терпит неподвижности. То, что лежит без движения…

– Вещь, – беззвучно шевелю я губами. Слово острой иглой входит в сердце и пронзает его навылет: престарелый сатир, бывший артист, а теперь – учитель истории у детей-сирот; бледный мальчик с длинными волосами, который после уроков приходит к нему домой. В руках книга, за спиной – рюкзак с учебниками. Дверь закрывается. Одна из сотен квартир. Пыточная камера. Учитель и ученик. Простые и страшные слова Офелии, выбеленное гримом детское лицо – нет, не прикасайся к нему, чертов паук! Таких, как ты, нужно пожизненно запирать в клетке, а еще лучше – долго, мучительно и с наслаждением убивать. Мальчик стоит на коленях. Он уже знает, что делать. Каждый раз одно и то же. Надо молчать и терпеть. И представлять, будто сам он сейчас далеко-далеко. Где угодно – на скале над бушующим морем, в горной пещере, на острове, где нет людей, причиняющих боль. И не думать о брате. Он ни в чем не виноват. Нет, виноват! Это все ради него. Из-за него.

«Вещица отлично постаралась».

Паук доволен. Теперь он заботлив: приносит одеяло, и «не лежи на полу, простынешь», и печенье с шоколадной крошкой. Дверь отрывается. Мальчик выходит на лестницу, застегивает куртку, вызывает лифт. С виду такой, как и прежде, а внутри…

Герман, Герман, как ты это выдержал?

Внизу его нет. Я окидываю взглядом пустую гостиную. Через распахнутую дверь с террасы доносятся оживленные голоса Тимура, Амины и Бескова и вездесущий шум дождя. Невыносимо пахнет свежей пиццей, табаком и вчерашней вечеринкой. Я бегом возвращаюсь наверх. Методом исключения вычисляю нужную комнату. Дверь незаперта. Я влетаю без стука.

Ямка на его шее пахнет детским мылом. Я вдыхаю этот беззащитный запах, втягиваю его полной грудью, прижимаюсь так тесно, как только возможно и – прости, что так поздно, не тогда, когда была нужнее, но еще не знала тебя. Прости.

Поначалу опешив, Герман постепенно приходит в себя и сцепляет пальцы за моей спиной. Краем глаза я замечаю движение возле окна. Догадываюсь раньше, чем вижу, и разрываю кольцо его рук.

Первая мысль: «Она одета, какое счастье!» и сразу после – у нее есть опекун, это не мое дело.

– Ты кое-что обещал, – говорю я с дурацкой запинкой. – Тот телефон, помнишь?

– Само собой. Найдется где записать?

Все мы втроем, включая Ольгу, бросаемся искать бумагу, но, как назло, ничего подходящего нет, поэтому Герман пишет десять цифр прямо на моей ладони. Это выглядит так, будто я попросила у него номерок. Все это время Ольга приводит в порядок постель: разглаживает складки на покрывале и выстраивает подушки треугольными пирамидками, как в детском саду.

Я прошу прощения за беспокойство и возвращаюсь к себе. Легкие словно зажали в тиски – я пытаюсь глубоко вдохнуть, но ничего не выходит. Хочется запереться здесь в одиночестве и никого не видеть. Поставить стул в центре комнаты, сесть, уставиться в стену. Но я беру телефон и снова спускаюсь вниз. Проходя мимо террасы, отвечаю на приветствия, отказываюсь от завтрака и, миновав бассейн с плавающими на поверхности воды листьями, сбегаю по бетонным ступеням вниз, к реке.

С головы до ног меня облепляет влажная морось. Пахнет тиной и подгнивающими листьями. Одиночеством. Осенью. Плеск воды. Молочная дымка над рекой. Нечеткие, дрожащие очертания домов на том берегу, и птичьи крики – на этом. Здесь наконец-то получается дышать. Сквозь пальцы выдыхать белые облачка пара и чувствовать, как вместе с прохладой в голове воцаряется удивительная ясность. Прозрачное и чистое ничто без единой мысли. Как жаль, что это слишком быстро заканчивается.

– Есения.

Вглядываясь в туман, я пытаюсь по очертаниям крыш угадать, какая это часть города.

– Ты сказала Оле, что мы вместе. Почему?

Да потому, что меня тянет к тебе, словно к краю обрыва. Даже понимая, что каждый шаг приближает к бездне, я продолжаю идти ради сомнительной возможности созерцать открывающийся с высоты прекрасный вид. Или чтобы сорваться вниз.

– Почему? – допытывается Герман с каким-то жадным любопытством.

Спорю на что угодно, ты уже вообразил, будто знаешь ответ. Осталось только подтвердить документально.

– Надеялась, что у нее хватит ума держаться от тебя подальше, – чеканю я, глядя в его глаза. – Не угадала.

– Почему?..

Это просто жалость, твержу я себе. Она ни к чему не обязывает. Жалеют жалких.

И тянусь к нему – запах мыла, мягкое тепло щеки, с готовностью приоткрытые губы. Он сделает все, о чем его попросят, потому что его к этому приучили.

– Кто я для тебя, скажи, – шепчет Герман с отчаянием человека, хватающего руками воздух.

– Вещь в себе.

Если словом можно ударить, то мое отправляет его в нокаут.

– Сначала реши, кто ты такой для себя самого. – Сжав в руке телефон, я оглядываюсь по сторонам. Редкая березовая рощица кажется вполне подходящим местом для того, чтобы сделать важный звонок. – Спроси у Германа Террановы. Ты удивишься тому, что услышишь.

Вещи не ревнуют

Несмотря на ранний час, ее голос звучит бодро. Поневоле представляется деятельная натура из тех, что даже первую утреннюю чашку кофе допивают по пути на любимую работу.

– Я вас слушаю, – говорит она дружелюбно, и мне становится заранее неловко за обман. Чем бы ни насолил этой милой девушке Герман Терранова, я заранее разделяю ее чувства, но вовсе не намерена о них напоминать.

– Hallo! – отвечаю я с бешеным сердцебиением. – Hier ist Эрна. Эрна Мозер.

Мне все равно, кем представляться, и имя домработницы из Убежища срывается с языка с той же легкостью, как ее же ломаное произношение.

– Guten Tag, Эрна, – не смущается моя собеседница – и продолжает завоевывать симпатию. – Меня зовут Ромоданова Майя. Чем я могу вам помочь?

Вслушиваясь в выжидающую тишину, я нервно кусаю губы. Главное, выбирать слова покороче. Никаких тебе «специалистов» и «консультаций».

– Мне сказать, что вы хороший русский историк. Я ищу предок и много платить.

От коверканья родного языка сводит мышцы гортани. Милая девушка Майя сразу же переходит на деловитый тон:

– Вам что-нибудь о нем известно?

– Фамилия. – Войдя в раж, я щедро расставляю ударения куда придется. – Апостол. Судья царя. – Он был расстрелян в Сибирь. Я хочу знать, где могила.

– Перезвоните мне через пару дней. Попытаюсь что-нибудь выяснить.

– Jawohl.

– Auf Wiederhören. Хорошего дня! – прощается Майя, и я наконец-то выдыхаю. Теперь, когда министерии Апостол и Гиндис медленно, но верно нащупывают ко мне дорогу с того света, сама я могу поразмыслить о том, что потребует чуть больше усилий – небольших народных волнениях в нашем общем ковчеге имени Патриса Лумумбы. Бунт молодежи в замкнутом пространстве на время отвлечет Бескова от моих изысканий, а главное – я окажусь там, где провела самую загадочную часть своей жизни моя бабушка. Я попаду в венгерский замок графа Ласло Секереша, не потратив ни копейки на авиабилет, и Бесков мне в этом поможет.

* * *

Как заставить человека сделать то, что тебе нужно? Да запросто – убедить его в том, что этого хочет он сам. Когда речь идет о группе людей, не меняется ничего, кроме времени, которое придется на это потратить.

Увы, прошлое замка Мадар не отмечено ни вампирскими пиршествами, ни историей трагичной любови местного рыцаря к какой-нибудь ведьмочке с отблесками священного костра в глазах. Зато здесь жил чернокнижник Секереш, и творимые им чары собирали под мрачной крышей его цитадели самых темных обитателей преисподней (местные жители воспринимают это как факт, не требующий доказательств – или делают вид, что воспринимают; во всяком случае, если поинтересоваться у них, не приколдовывал ли граф Секереш, никто не станет уверять в обратном). После войны зловещий чародей как в воду канул – поговаривают, что духи укрыли его в своем призрачном мире, да вот с возвращением не задалось, и застрял-де наш граф между царствами живых и мертвых, и все еще бродит по коридорам, переставляет мебель так, как стояла она при хозяине, портьеры шевелит и время от времени заводит старинный граммофон – тогда среди ночи работники музея слышат душераздирающе-тоскливую мелодию «Мрачного воскресенья», венгерской песни самоубийц, к которой тот отчего-то был особенно пристрастен…

Туристов все это нисколько не отпугивает. Наоборот: нынешний Мадар – замок-отель, и от желающих здесь поселиться нет отбоя в любое время года. Вернуться с бала и улечься спать в кровать под балдахином – мечта любой принцессы. Таков мой аргумент для нежных особ, бледнеющих при слове «привидение».

Все то время, что я исподволь нашептываю обитателям Убежища о прелести и, с талантами нашего Бескова, доступности подобной экскурсии, мне приходится тщательно этого самого Бескова избегать. Громы и молнии настигают меня однажды вечером. Еще мгновение – и я скрылась бы за дверью своей комнаты. От спасения отделяет всего шаг. Но гневный шепот за спиной не позволяет его сделать.

– Попалась, – шипит он, и я чувствую себя несчастной Евой, застигнутой с надкушенным яблоком в руке. – Езус-Мария-Йозеф, Есения, почему? Почему именно Мадар? Почему все вдруг решили, что мы туда едем?

Я медленно оборачиваюсь. Хозяин дома раздражен и, очевидно, готов убивать.

– Так прямо и все? – пищу я в попытке быстро придумать ответ, но блиц-опросы, к несчастью, не мой конек.

– Все. Двадцать-черт-их-дери-человек. С утра мне позвонили несколько родителей. Они, мягко говоря, удивлены. Кое-кто намерен сопровождать своих детей…

– Странно как-то.

Бесков взмахивает рукой, будто пытается уцепиться за нечто неосязаемое.

– Если ты что-нибудь нашла… Если думаешь, что Лист в замке – хотя это, как минимум, неправдоподобно – мы могли бы проверить вдвоем. Я даже не против твоего верного оруженосца Террановы, но… Группа, Есения! Это будет апокалипсис! Смерть всему живому, конец света! – Он выглядит гораздо несчастней, чем это предполагает моя маленькая диверсия. – Ты настолько меня ненавидишь? Может быть, за что-то мстишь?..

– В-вовсе нет! И я не думаю, что Лист где-то в замке. Я просто заметила, что ребятам скучно постоянно торчать в доме, вот и п-предложила… Они ведь ездили в «Эльсбет», и никто не возражал.

– В «Эльсбет» были Тимур и Амина.

– А что им мешает быть в замке Мадар?

Покачнувшись, Бесков выдыхает сквозь стиснутые зубы. Серебристая челка падает ему на глаза. Мне даже хочется его утешить.

– К тому же цены у них очень даже демократичные! – Тут я делаю мысленный реверанс и, скорее всего, получаю мысленное же пожелание провалиться в преисподнюю. – Вы ведь продали что-нибудь из моего наследства?

Бесков явно хочет произнести речь, но вместо этого захлебывается воздухом и бледнеет до синевы.

– Если кто-нибудь из них, – запинается он, – там умрет…

– Если этот шеффен появится там и уйдет незамеченным, Макс… – я намеренно делаю паузу. Пусть отдышится. – То либо его не существует, либо он – это ты.

– Безупречная логика.

– Премного благодарна, – торжественно говорю я и наконец-то захлопываю за собой дверь.

Впрочем, насладиться одиночеством мне сегодня не суждено. Едва я успеваю достать из рюкзака бабушкину фотографию, голос Ольги в коридоре выкликает мое имя.

– Еся! В гостиную, быстрее! Все уже там!

Меня не покидает ощущение, что Бесков готов сделать ответный ход, и, возможно, это именно он. Тем не менее, я выхожу и позволяю Ольге взять меня за руку – после той встречи в спальне Германа она впервые называет меня по имени и впервые куда-то зовет, хотя я даже не думала ни в чем ее обвинять.

– Сейчас все самое нормальное расхватают, – говорит она и тащит меня по лестнице. Можно подумать, я знаю, о каком «нормальном» идет речь. – Лично я не собираюсь изображать из себя ни животное, ни фрукт.

– Животное? Фрукт?..

– Да костюмы же! – поясняет она, и тут я сама все вижу.

Гостиная напоминает костюмерную провинциального театра. Возле длинной стойки вьется стайка девчонок. Под взрывы хохота они снимают с вешалок и отбрасывают в сторону платье за платьем. Ольгины опасения оказались напрасны – все наряды одинаково прекрасны и не заставили бы свою владелицу краснеть на балу у какого-нибудь аристократа. И лишь в одном она оказалась права – выбор катастрофически уменьшается. Девчонки разбредаются по своим комнатам, набрав полные руки. Впору выдавать номерки с ограничением по количеству.

С тяжелым вздохом Ольга подходит к дивану, заваленному отвергнутыми платьями, и роется в них, будто шопоголик в корзине с уцененным товаром.

– Так и знала. Так-и-зна-ла. Либо размер огромный, либо… Вот! – Повернувшись ко мне, она демонстрирует темно-коричневое, с шнуровкой и валиками на плечах одеяние в духе известной отравительницы Госпожи Тофаны.

– А по-моему довольно мило… – говорю я рассеянно.

Из-под груды ярких тканей выглядывает кованый уголок небольшой деревянной коробки, покрытой черным лаком, и она донельзя меня интригует. Интересно, почему ее никто не открыл?..

Я обхватываю ящик руками – он оказывается довольно увесист – опускаю его на пол и сразу же получаю ответ. К потертой крышке приколот квадратик грубой оберточной бумаги с каллиграфической надписью «Esenia».

Ольга шумно дышит у меня над ухом.

– Открывай!

Крышку удерживают два железных замочка, как у старинных чемоданов. Я нажимаю на кнопки, ящик отвечает приглушенным щелчком.

– Как думаешь, что там? – шепчет Ольга.

– Надеюсь, не ядовитый газ. И не голодные летучие мыши, – отвечаю я, смело приподнимая крышку.

Изнутри на нас глядит прорезями для глаз черная сафьяновая полумаска.

Я бережно беру ее в ладони и откладываю в сторону. Внизу оказывается сверток шелковой ткани густо-синего, почти чернильного цвета.

Я расправляю его, и нежная материя с шорохом опускается до самого пола.

– Надень ее.

Видя мое замешательство, неслышно подкравшийся Бесков сам накидывает мантию мне на плечи и подводит меня к зеркалу.

Мантия как мантия, думаю я. Ничего особенного.

– Когда-то она принадлежала Оливеру Сноу. Затем он передал ее Карлу Нойманну, но тот оказался чужд дешевой театральщины и предпочитал выполнять свои обязанности в повседневном виде.

Почтенный возраст одеяния пробуждает во мне нечто вроде уважения. Воображаю лицо студента-воришки, которому в этом самом облачении явился сэр Оливер из Бата. Явился, чтобы приговорить к смерти и тут же привести приговор в исполнение.

– А Рихард Кляйн? Что думал о дешевой театральщине он?

Отражение Бескова за моей спиной таинственно улыбается.

– Как минимум не презирал. Взгляни!

Я перевожу взгляд в направлении его вытянутой руки. Портрет Рихарда Кляйна встречает меня неизменным выражением превосходства на холеном лице. Только сейчас я обращаю внимание на складки темно-синей ткани, драпирующей одежду, и зябко ежусь. Мне кажется, что я примерила костюм мертвеца. Я рассеянно ищу глазами Ольгу, но ее нет. Здесь только мы с Бесковым.

– Зачем все это? – Сняв внезапно потяжелевшую мантию, я складываю ее вверх плотной шерстяной подкладкой и небрежно перекидываю через локоть.

– Это? – не понимает Бесков. – А! Ты о костюмах? Если уж вы собираетесь в средневековый замок, нужно постараться получить максимум впечатлений, правда?

– «Вы»? А разве…

Он сверлит меня взглядом сквозь преграду покрытого амальгамой стекла.

– Я не еду. И Терранова тоже. У нас слишком много дел.

Компания Тимура и Амины светит мне как никогда более отчетливо, но проблема не в них. Я рассчитывала на помощь Германа.

– Разочарована?

– Не то слово. – Мантия отправляется обратно в коробку. Маску я даже не примеряю. – Ума не приложу, как целые сутки проживу без вас двоих…

– Сутки? – Что-то в его голосе заставляет меня насторожиться. – Я арендовал весь замок на неделю.

Вот он, ответный ход… На кой, интересно, черт тебе понадобилось так надолго отсылать нас из Убежища?

– Боюсь, вернувшись через неделю, я обнаружу здесь голые стены.

Вместо ответа Бесков красноречиво пожимает плечами, мол, не исключено, и оставляет меня теряться в догадках под неусыпным надзором портрета Рихарда Кляйна.

* * *

Теперь, когда у меня есть ключ (два рейсте едва бледнеют на ладони, один из них Двери, второй – перевернутые Двери, никогда бы не подумала, что так можно), и в мою жизнь вернулась мобильная связь – я почти перестала ею пользоваться. Дело даже не в том, что для этого нужно надеть куртку и выйти за ворота, на улицу Салтыкова-Щедрина, а мне постоянно лень. Я отвыкла от звонков и, как выяснилось, способна прекрасно обходиться без социальных сетей. Практически суперсила с точки зрения той меня, какой я была еще пару месяцев тому назад.

Однако разговор с Майей Ромодановой – событие слишком ожидаемое, и даже вновь начавшийся мелкий, гадкий, моросящий дождь не способен заставить меня отказаться от небольшой прогулки.

Натянув на голову капюшон, я решительно покидаю Убежище. На крыльце под козырьком в компании одного из ребят – кажется, француза – дымит сигаретой Герман Терранова. Оба о чем-то оживленно беседуют на ломаном английском, там, где не хватает слов, в ход идут жесты и междометия. Я бормочу «экскьюземуа» и «сорри», бочком протискиваюсь между ними, поднимаю над головой зонтик-трость – один из тех, которые бесхозно торчат в подставке у входной двери – но раскрыть его не успеваю, потому что Герман касается моего плеча.

– Любишь гулять под дождем?

Я ненавижу дождь и осень, все холодное, влажное и умирающее. Мне не нравится вечная сырость и то, что по вечерам темнеет все раньше. В темноте я плохо вижу, а потому теряюсь.

– Под этим зонтом хватит места двоим? Или ты ищешь одиночества?

– Я хочу, чтобы ты поехал в замок Мадар вместе со мной. Хотя бы на один день. Я собираюсь в «Унтерштанд», вернее, в то, что от него осталось. А ты хорошо знаешь историю, и я подумала – может, ты не откажешься…

– Это невозможно. В это время мы с Максом будем во Франции, у нас важная сделка. Не забудь, что я теперь его подчиненный. Но ты звони, звони в любое время. Герр Бесков сделал мне подарок – теперь у меня есть телефон. Он щедр к своим вещам…

– Не произноси это слово! – взрываюсь я. – Больше никогда его не повторяй. Ты вовсе не вещь, никто не имеет права заставлять тебя делать то, что тебе противно. И вообще – для многих людей ты значишь гораздо больше, чем можешь себе представить…

– Но для тебя я – вещь в себе.

– Я сказала так, чтобы тебя уязвить.

– И теперь пытаешься забрать свои слова назад?

– Я отвечу. Спроси еще раз.

Да, нам не дано повернуть время вспять. Мы помним обиды, но слишком легко забываем искренние признания. Вот и сейчас он сделает вид, что верит не тем, а этим моим словам, а я притворюсь, что сначала лгала, а теперь говорю правду.

– Кто я для тебя, Есения? – говорит он с шутливой серьезностью.

– Ты мой друг. Такой, о котором можно только мечтать. И я счастлива, что ты рядом.

Не понимая ни слова, мальчик-француз переводит взгляд широко раскрытых глаз с меня на Германа и обратно.

– Так значит, друзья?

Я молча киваю. Что-то, застрявшее в горле, мешает заговорить.

Герман наконец-то отпускает мое плечо, и я раскрываю зонт. Кап-кап-кап. Что сказано, то сказано. Кап-кап. Значит, друзья…

Я чувствую на себе его взгляд все то время, пока мои кеды рассекают грязные лужи и почти невсерьез думаю о том, что догони он меня прямо сейчас, вердикт о дружбе пришлось бы пересмотреть. Но ничего не происходит, и, когда я оглядываюсь назад, задержавшись возле ворот, над совершенно пустым крыльцом с любопытством мерцают два тусклых фонарика.

* * *

Я вовсе не собираюсь ломать эту комедию до скончания века. Эрна Мозер сделала свое дело, и теперь может спокойно поправлять здоровье в своем шале где-нибудь в Берхтесгадене. Отныне дело восстановления семейной истории в надежных руках ее русской племянницы Есении Иллеш.

Именно поэтому в ответ на энергичное «алло» Майи Ромодановой я называю собственное имя.

– Я кое-что выяснила про вашего Апостола, – говорит Майя, легко принимая мою легенду о внезапно заболевшей тетушке. – Но история странная, я предпочла бы обсудить ее с глазу на глаз. У вас есть возможность приехать ко мне в музей?

Я критически осматриваю свои забрызганные грязью кеды и несвежие джинсы, всей кожей головы ощущаю волосы, стянутые на затылке в неряшливый пучок. Рука нащупывает в кармане куртки смятый полтинник, которого должно хватить на проезд.

– Диктуйте адрес.

– Это на улице Клинической неподалеку от набережной Маринеско, – объясняет Майя, и я сразу понимаю, о каком музее идет речь. Историко-художественный, бывший краеведческий. Первый и единственный раз я была там, когда училась в пятом классе, правда, с тех пор мало что помню. – Позвоните мне, когда подъедете, я вас встречу.

Бросив прощальный взгляд на дом – у входа никого нет – я уныло шагаю к трамвайной остановке. Дожидаюсь пятого номера, и дребезжащий вагон везет меня до «Дворца Бракосочетаний», который как раз-то мне и нужен, вернее, не сам он, а строгое здание с белоснежными стенами и черепичной кровлей – бывший концертный зал Штадтхалле – в котором после реставрации уютно расположился главный музей области.

От «Дворца» я иду вдоль набережной – свинцово-серая поверхность воды зябко морщится, ветер гонит от берега к берегу мелкую рябь – и сворачиваю к заметному издалека трехэтажному строению. Высокие окна бесстрастно рассматривают стриженую лужайку с небольшим озерцом, над которым подрагивают влажной листвой редкие тоскливые осинки. К музею ведет безлюдная асфальтированная дорожка. На стоянке для сотрудников одиноко мокнет черный автомобиль.

Как и было условлено, я набираю номер Майи и, вслушиваясь в длинные гудки, размышляю о том, что окажусь в весьма щекотливой ситуации, если понадобится платить за входной билет. К счастью, моим опасениям не суждено сбыться – дружелюбная музейщица просит дождаться ее у главного входа и вскоре появляется из-за угла с ярким зонтом, украшенным разноцветными глазастыми кошками.

– Привет!

Майя щелкает зажигалкой, выпускает облачко ароматного вишневого дыма и разглядывает меня сквозь его сизую завесу. На вид ей не больше тридцати. Длинная прямая челка, вязаный берет с помпоном и огромный шарф делают ее похожей на француженку.

– Давай начистоту, – говорит она, дымя как небольшой клетчато-шерстяной дракон. – У меня идеальный слух. Оба раза мне звонил один и тот же человек.

И хотя я делаю вид, что увлечена истертыми шнурками своих ботинок, перед глазами все еще стоят ее обветренные губы, нос с горбинкой и ехидный взгляд болотно-зеленых глаз.

– Так и есть, – нехотя признаюсь я.

– Значит, нет никакой немецкой тетушки Эрны и предка по фамилии Апостол.

– Про предка я не врала.

– Допустим. Но почему ты сразу не сказала, что ты – это ты?

Единственное, на что мне сейчас хватает фантазии, – сконфуженно промолчать.

– Номер, на который ты звонила, – не рабочий, а личный. Его знают только близкие мне люди.

Близкие люди, ах ты ж черт побери. Ну, Герман, Дон Жуан, чтоб тебя, сердцеед…

– Терранова, – говорю я злобно. Майя давится дымом и долго не может откашляться. Все это время я стою рядом, терпеливо ожидая возможности попрощаться, потому что теперь ожидать от нее помощи явно не следует.

– Неожиданно… – выдыхает она. – Очень… – и вытирает слезы. – Он куда-то пропал в последнее время, даже странно. Неужто совесть заговорила?

По ее реакции невозможно понять, радует ее мнимое исчезновение трофейщика или скорее огорчает, поэтому приходится тщательно подбирать слова.

– Я видела его недавно. С совестью он по-прежнему не в ладах.

– Не сомневаюсь. – Моя собеседница аккуратно гасит сигарету о край бетонной урны и встряхивает челкой, предлагая войти. Вслед за ней я послушно огибаю здание и придерживаю скрипящую пружинами дверь служебного входа. – Если честно, мне плевать на его дальнейшую судьбу, – фыркает Майя, складывая зонт. – Главное, он больше не разоряет воинские захоронения. Одним стервятником меньше.

Кажется, я начинаю понимать, какого рода отношения могли связывать этих двоих.

– Не разоряет, за это я ручаюсь. Герман нашел работу, теперь у него другие интересы.

– Работу, надо же… Надеюсь, она никак не связана с археологией. Таких нужно держать подальше. Правда, о двух своих последних находках он все-таки сообщил, – сверкая глазами, продолжает Майя, пока мы поднимаемся по выложенным плиткой ступенькам навстречу терпкому запаху лежалой бумаги и пыльных переплетов. – Когда мой поисковый отряд приехал на указанное место, кости, конечно, там лежали, но ни знаков отличия, ни наград в могиле не оказалось. А как еще прикажешь устанавливать личность воина? Как его родственников искать? Терранова и ему подобные для нас, археологов, страшнее чумы, потому что думают только о наживе. И между прочим искренне считают себя историками, ревнителями прошлого! А сами – вандалы, мародеры и больше никто!

С этими словами она отпирает дверь одного из кабинетов, за которой скрывается царство бумаг и стеллажей. Мы проходим их насквозь и оказываемся в крошечном пространстве, образованном диваном в форме буквы Г и углом комнаты. Сквозь раскидистый папоротник, облюбовавший подоконник, с трудом пробивается бледный дневной свет.

Майя пристраивает пальто на трехпалую вешалку и предлагает мне сделать то же самое. Пока я раздеваюсь, кабинетик наполняется шумом закипающей в электрическом чайнике воды и ароматом растворимого кофе.

– Итак, Апостол, – говорит Майя, вручая мне великанскую кружку. Содержимое едва не выплескивается наружу, когда я с присущей мне беспечностью сажусь на диван и тут же проваливаюсь в продавленную поколениями работающих здесь историков яму. – Если честно, я сразу заподозрила, о каком Апостоле речь, но надо было проверить. Немного странное совпадение – совсем недавно я наткнулась на статью об одной находке… и в ней звучала именно такая фамилия. – Майя морщит лоб и глядит в потолок, словно строки из статьи появляются на нем прямо сейчас. Я наблюдаю за ней, как язычник за камлающим шаманом. – В 2002-м останки Николая Федоровича Апостола, обер-прокурора соединенного присутствия первого и гражданского кассационного департамента Правительствующего сената, были обнаружены в заброшенной шахте неподалеку от деревни Развал. Это в районе Кемерово, – произносит она на одном дыхании. – Личность установили благодаря именному портсигару – видимо, обер-прокурор очень берег его и удачно припрятал, иного объяснения тому, что вещь осталась при нем, я не нахожу… Вот, специально для тебя распечатала.

На черно-белой фотографии (чем ближе к нижней границе листа, тем белей) с трудом различим прямоугольный контур небольшой коробочки. В действительности портсигар мог бы быть позолоченным или серебряным, но по картинке этого не понять. На вогнутой внутренней поверхности крышечки отчеканено некое посвящение, однако если бы не дополнительный кадр, где та же надпись снята более крупно, я не смогла бы его прочесть. А так могу, хоть и довольно приблизительно.

– «Quodcumque retro est[19]. Домовому от Стивы»… а Домовой – это?..

– Как раз-таки твой Апостол. Милое семейное прозвище. Портсигар пропал из запасников Новосибирского краеведческого музея при очень таинственных обстоятельствах. Он просто исчез, словно его никогда и не было. Только фото и осталось. Но главная странность в том, что докладная телеграмма об исполнении расстрельного приговора сохранилась до сих пор. Вот только трупов, согласно ей, должно было быть найдено два…

– Гиндис! – вскидываюсь я.

Во взгляд Майи возвращается подозрительность.

– А ты неплохо осведомлена… Да, в ночь расстрела пуля настигла не только обер-прокурора Апостола, но и его заместителя, как тогда говорили – «товарища» Степана Самуиловича Гиндиса. Автор статьи логично предполагает, что тело Апостола, в которого стреляли первым, смягчило падение несмертельно раненному Гиндису, и тот не получил травм, на которые рассчитывали стрелявшие, а при удобном случае благополучно выбрался наружу – и остался в живых. Вот… – Майя кладет мне на колени еще одну нечеткую фотографию, распечатанную, как и предыдущие, с помощью умирающего здешнего принтера. – Угадаешь, кто из них – твоя родня по крови?

Разумеется, никто, но я не спешу делать выбор, старательно всматриваясь в лица и костюмы сидящих на террасе некоего особняка мужчин. Тот, что справа, выглядит авантажней своего компаньона по чаепитию – он породист, хмур и темноволос; совершенно нельзя представить, чтобы он карабкался из ямы, для опоры подложив под ноги все еще теплое тело своего убитого коллеги. В отличие от второго – белокурого беса с выражением лица мелкого хищника, скажем, хорька, но хорька с безупречной осанкой и юношеской смазливостью черт. Вот его-то я отчетливо вижу и предателем, и трусом, и неизвестно как выжившим последним министерием.

Я постукиваю ногтем по изображению брюнета:

– Он?

– А все же есть между вами некая связь сквозь пространство и время, – кивает Майя.

– Только почему Домовой?

– Все очень просто – твой предок обер-прокурор был отчаянный социопат. Всем светским развлечениям предпочитал партию в покер и, как бы сейчас сказали, кухонные рассуждения о спасении России. Вот Стива – Степан Гиндис – и прозвал своего начальника, а по совместительству ближайшего друга Домовым, вдобавок уловив внешнее сходство с этим сказочным персонажем…

Николай Апостол не стар, но отсутствие седины компенсируется суровой морщинкой между густых бровей и бакенбардами а-ля Логан по прозвищу Росомаха.

– Домовой и Стива жили вместе, – с нажимом говорит Майя, и когда я вопросительно склоняю голову, неторопливо, значительно кивает: – Да-да, в том самом смысле.

Я не могу сдержать смешок.

– Об этом тоже в какой-нибудь телеграмме написано?

– Ну, разумеется, нет. Никто не знает, что происходило за запертыми дверями спальни обер-прокурора. Но по воспоминаниям одной дамы – американской подданной – которая навещала дом Николая Апостола в страшный 1917-й год, двери эти имели место быть. На людях, писала она в мемуарах, Николас и Стивен ничего такого себе не позволяли. И если Стива еще мог допустить скабрезность или тонко намекнуть на близость с другом, то Никки держался с неприступным достоинством джентльмена. И все же чувствовалось между ними что-то… «Поле невыносимого притяжения» – цитата из ее мемуаров. Впрочем, не исключено, что все это лишь плод воображения отвергнутой женщины – она имела виды на обер-прокурора, однако страсть взаимности не встретила. Оба приятеля в прошлом были женаты и оба – неудачно. У Апостола подрастала дочь, супруги Гиндис так и остались бездетными. В итоге до революции господа судейские проживали в особняке Апостолов на Петроградской стороне – своих родных Николай отправил за город, после февральской революции они эмигрировали и в Россию никогда больше не вернулись. Особняк, кстати, на месте, сейчас там коммуналки. С лепниной, печными коробами, вензелями Апостолов, но – коммуналки.

– Роскошь-то какая, – тяну я, а Майя пододвигает ко мне вазочку с песочным печеньем.

– Все относительно, – говорит она, шумно прихлебывая из чашки. – Если погуглишь адрес, найдешь десятки статеек о мистических местах Санкт-Петербурга, и в каждой из них окажется наш – твой, между прочим! – дом самоубийц. Ой, нет, только ни о чем меня не спрашивай! Все это чушь собачья, сенсации для домохозяек. Якобы атмосфера там нехорошая, статистика смертей запредельная… Знаки…

– Знаки? – В памяти проступает Рейсте Дверей на обоях бабушкиной комнаты. – Их кто-нибудь видел?

– Фотокамера.

Перетасовав снимки, Майя вновь раскладывает их передо мной и подчеркивает длинным гелевым ногтем нечто, напоминающее перевернутый треугольник. Я бы вообще не обратила на него внимания – обычное пятно, грязная стена, заляпанный объектив… а ведь треугольник, похоже, образован несколькими рейсте. Министерии пользовались формулами, ну конечно! Я отчаянно щурюсь в попытке разглядеть сами знаки, но от принтованных клематисов слишком рябит в глазах. К тому же у фотографа явно дрожали руки.

– Обои, конечно, не сохранились?..

– Это чинц, – уточняет Майя. – Вощеный ситец, в домах богатой аристократии им обтягивали стенные панели. Выглядит очень празднично, но просто залепить бумагой не получится. Как оказалось, в одной из квартир под вагонкой остался именно тот самый апостольский чинц – в конце девяностых хозяин во время ремонта доковырялся до изначальной стены, а там этих черточек и точек – видимо-невидимо! И началась круговерть с дьявольщиной. Апостол, мол, увлекался черной магией. Призвал силы, которые все еще бродят по дому и замогильным шепотом уговаривают его обитателей свести счеты с жизнью!

Стива Гиндис, размышляю я, поглаживая пальцами лист бумаги с фотографией, насмешливый дьявол Стива Гиндис не погиб в шахте. Ему необязательно было выбираться из нее обычным путем – он мог уйти с помощью рейсте. Куда? Например, в особняк Апостола на Петроградской стороне, чтобы спокойно перевязать рану и прикинуть свои шансы на выживание в новой стране. Бабушка угрожала Бескову, что отправится к министерию Гиндису и о чем-то ему расскажет. Возможно, именно так она и поступила!

Шанс обнаружить ее заваривающей лапшу на общей кухне питерской коммуналки ничтожно мал, но все же мне срочно нужно поговорить с Германом.

Я привычно тянусь за рюкзаком, чтобы заплатить Майе за работу, но рюкзак остался в Убежище.

– Черт, кошелек забыла. Давай я тебе на карту кину. Если надо наличными, то сейчас смотаюсь, здесь недалеко…

– Никаких денег! – говорит она решительно. – Это было несложно. Ты уже отплатила мне новостями о Терранове, ничего лучше я в жизни не слышала. И очень тебе благодарна.

– За что?

– Это ведь с твоей подачи он взялся за ум?

– Отчасти. – А если совсем уж начистоту, благодарить за это следует Бескова.

Майя выглядит подавленной, и мне кажется, я догадываюсь о причинах.

– Мы друзья. – Проблеск оживления в ее взгляде дает понять, что общая линия верна. – Не больше и не меньше.

– Ты первая из всех моих знакомых, кому это удалось, – ворчит она беззлобно.

– А что с остальными?

– Разделились на очарованных и презирающих. И последних больше…

Затянувшееся молчание намекает, что гостья засиделась, а хозяйка слишком тактична, чтобы прямо об этом сказать. Но стоит мне только внутренне решиться на прощание, Майя робко произносит:

– Когда я увидела его впервые…

И я остаюсь, потому что она говорит о Германе.

– Это был конец января, очень морозный день. Мы договорились о встрече. Ко мне подошел плохо одетый парень в невзрачной шапочке. Но его лицо… Терранова, которого я презирала, не мог быть таким. Я подумала, что он побоялся и прислал вместо себя брата.

– У него был брат-близнец.

– Серьезно? – Майя щурится, ее пальцы нервно загибают уголки бумаги с фотографией Апостола. – Еще один ангел?

– Наполовину. Другую сожгли электрической плиткой.

Она задумчиво поглаживает кольцо с огромным овальным камнем.

– Двоих таких наш мир все равно бы не выдержал. – Странная мысль, но я могу ее понять. – А внешность Германа – насмешка над ним самим. Она впечатляет до тех пор, пока не понимаешь, что его лицо – даже не обличие, не личина, а облицовка. Под которой нет ничего… Ни поступков, ни воли, ни хотя бы обаятельной глупости. Прости, если мои слова тебя задевают.

Они действительно меня задевают, но не по той причине, которую имеет в виду Майя. Я конечно же все это знала, однако старалась не выражать столь прямолинейно. Давала Герману шанс на поступок, себе – право на ошибку. Но я не ошиблась, и Майя, слой за слоем срывая яркую оберточную бумагу с пустой коробки, которой на самом деле являлся Герман Терранова, ведать не ведает, как долго я откладывала осознание, что подарка действительно нет.

– А самое страшное, – говорит она, втыкая в коробку кинжал и расковыривая в ней огромную дыру, – что он прекрасно знает о своей красоте и пользуется ею. Человек, который сможет его полюбить, должен быть либо глухим, либо непроходимым тупицей. Ты достойна большего. Не влюбляйся в него, пожалуйста.

Мне не хватает сил на нее посмотреть. Из-под подошв моих ботинок по музейному паркету расплывается неловкая грязная лужа.

– Ладно. – Майя звучно хлопает в ладоши и встает с дивана. Исповедь окончена. – Если хочешь, можешь посмотреть экспозицию, а мне надо работать.

Я послушно выбираюсь из дерматиновой ямы и стаскиваю с вешалки свою куртку.

– Наверное, в другой раз. Дела…

Уже на улице, раскрывая зонт, я вспоминаю слова Майи о том, что номер, который дал мне Терранова, знают только близкие ей люди, и всю обратную дорогу гадаю, из очарованных она или презирающих. Или то и другое сразу.

Вещи постоянны в любви

«Они действительно убивали себя, просто прими это как данность», – выдает поисковик в ответ на мой запрос об особняке Апостолов на Петроградской стороне.

«Допустим, – думаю я, пробегая глазами ссылку за ссылкой. – Но рейсте ли тому виной?»

Внешний вид «дома самоубийц» на фотографиях навевает уныние независимо от титула. Никакой роскошью тут даже не пахнет. Ассиметричный деревянный фасад с граненым эркером и островерхой угловой башенкой выходит в небольшой дворик. Непрозрачные от грязи окна, о которых говорила Майя, пестрят закрытыми фанерой секциями. Полуподвальный цоколь почти доверху завален мусором. Не нужно напрягаться, чтобы представить запах сырости и кошачьей мочи, желтые от копоти потолки с остатками лепнины, хлам на чердаке, чьи оконца напоминают два черных, раскрытых в безмолвном крике детских рта…

А ведь когда-то это был очень романтический домик. Уютное двухэтажное пристанище для двоих. Топились печи, окна золотились светом, стол поражал богатством выбора блюд даже в голодные годы между двумя революциями. Молодой обер-прокурор и его заместитель принимали гостей. Поле невыносимого притяжения – было ли оно? Теперь уже никто не узнает. Тех, кто жил, дышал, любил в этих комнатах, расстреляли и сбросили в шахту неподалеку от Кемерово.

А новые жильцы слышат их голоса.

Я набиваю полный рот картошки фри – да простит меня Эрна, я делаю это слишком редко, чтобы чувствовать угрызения совести – запиваю ее колой и продолжаю читать под аккомпанемент детских криков из-за соседнего столика и взрывов смеха компании школьников, ожидающих свой заказ.

Так вот, жильцы слышат некие потусторонние голоса, но с учетом контингента – знал бы бедолага Апостол, чьи подошвы истопчут паркет его особняка до дыр – здесь нет ничего удивительного. Я конечно же нахожу те самые «скандальные» снимки рейсте, которые видела у Майи – все они слишком размыты, чтобы опознать сами знаки – и с удивлением узнаю, что сделавший их человек повесился, так и не завершив ремонт. Его дочь вела блог в «Живом Журнале», сейчас он заброшен, последняя запись – пятилетней давности.

Прежде чем погрузиться в очередную семейную историю, я иду за добавкой газировки.

16-янв-2013 11:31am – Без темы

Отец не был сумасшедшим. Он не собирался сводить счеты с жизнью. Мы отдали снимки журналистам, но это не значит, что сами мы верим во всю эту мистику со знаками. Обои, которые нашел отец, остались от первых владельцев – это становится ясно, если сравнить их с фотографиями комнат до революции. Сами знаки мог нарисовать кто угодно. Экспертиза чернил требует денег, которых у меня сейчас нет. Я решила провести несколько дней в комнате, где все произошло. Надеюсь, уважаемый хозяин захочет со мной пообщаться. У меня к нему много вопросов.

В комментариях – оживленное обсуждение с упоминанием «Пляшущих человечков» Конан-Дойля и сект различного толка, буйным цветом распустившихся по всей стране в девяностые. Несколько экстрасенсов предлагают свои услуги по изгнанию беспокойного духа Николая Апостола.

20-янв-2013 8:43 pm – Без темы

Всем привет! С вами Жека, и она еще жива… Тут со мной бутылка вина и байки соседки. У нее одна комната размером с обе наших, просто ОГРОМНАЯ, мебели почти нет, зато целую стену занимает настоящая изразцовая печка. И – никогда не угадаете, что. Игрушки. Не спешите представлять себе что-то миленькое. Она подбирает их на помойке, потому что им холодно и грустно валяться в контейнере. Выглядит крипово, воняет соответствующе. А еще она говорит, что хозяин приходит и вступает с ней в интимную связь. Ей лет семьдесят, если что. Муж спрыгнул с моста и разбился о лед. Всю жизнь прожила в этом доме и помнит всех жильцов. Она со-вер-шен-но сумасшедшая! Но она подтвердила то, что я и так знала – мой папа не собирался умирать.

Кто-то выломал на нашей двери замок. На всякий случай подперла ее стулом.

«Беги оттуда, девочка», – шепчу я, позабыв про еду. Комментаторы единогласно мне вторят.

21-янв-2013 06:33 am – Без темы

Ужасная бессонная ночь. Хозяин не приходил, зато за стеной кто-то громко слушал пластинки. Одно и то же по кругу. В четыре утра пошла ругаться. Звонила, стучала – не открыли. Если завтра повторится – вызову участкового…

21-янв-2013 12:53 am – Без темы

В соседней квартире давно никто не живет.

Комментирование записи отключено.

22-янв-2013 08:01 am – Без темы

Ужасная бессонная ночь № 2. «Гори, гори, моя звезда, звезда любви приветная…»

Собираю дом по кусочкам, как пазл. Сравниваю со снимками до революции. На месте нашей квартиры была спальня компаньона хозяина дома по фамилии Гиндис. Когда два мужика живут вместе, это наводит на мысли. Чиновник, который спит со своим заместителем. Бр-р.

23-янв-2013 05:10 am – Без темы

Ужасная бессонная ночь № 3. От «Гори-гори» едет крыша. Вскрыли дверь. Никого не нашли. Как только я вернулась к себе, все началось снова. Кстати, это комната хозяина. Наверное, он любил этот романс и пел его перед расстрелом, как Колчак. Ха-ха-ха.

23-янв-2013 06:19 pm – Без темы

На фотографиях симпатичные. Я выбрала бы темненького, хотя я, похоже, не в его вкусе. Соседка сказала, что он опять к ней являлся.

23-янв-2013 09:53 pm – Без темы

Нашла чей-то сторидж с сигаретами. Похоже, сюда приходили искатели острых ощущений. Никогда не курила. Теперь курю.

Комментирование записи отключено.

23-янв-2013 03:01 am – Без темы

«Ты будешь вечно незабвенная в душе измученной моей».

Очень холодно. Батарея чуть теплая. Хочется растопить печь, но я не умею.

«Умру ли я, и над могилою гори, сияй моя звезда».

Отец повесился не в нашей квартире, а там, за стеной, я разве не говорила?

– Свободно?

От неожиданности я задеваю локтем поднос, и он почти что летит на пол. В последний момент я ловлю его со всем содержимым – упаковочной бумагой, пустой коробкой из-под картошки, картонным стаканчиком – и водворяю на место, рассеянно киваю, даже не понимая, кому. С телефоном наперевес я спасаюсь бегством, лихорадочно пытаясь пролистнуть еще страницу по пути к эскалатору, но ничего не получается, потому что записей больше нет.

Записей больше нет. Жека, это похоже на какую-то дешевую драму!

Я тщетно ищу ее во всех доступных мне соцсетях, а не найдя – столь же безуспешно – просто в «Гугле». Евгения Лейбниц в списках не значится. Теперь вся надежда на Терранову.

* * *

– У тебя есть открытые «комнаты» в Питере?

– Зачем тебе?

Герман сидит, развалившись на диване, и листает альбом по искусству. Подобная книга в его руках сразу наводит на мысли о влиянии Бескова, и это раздражает.

– Подруга приглашает в гости, хочу повидаться до отъезда в Венгрию. Совсем ненадолго. Так есть или нет?

– Ну было что-то. Заброшка в Красногвардейском переулке устроит? Это Приморский район.

– Да хоть какой! – вскрикиваю я и молитвенно складываю ладони. – Только не отсюда, давай выйдем в город. Не хочу, чтобы…

Он откладывает в сторону книгу и поднимается. На губах играет улыбка, полная показной иронии.

– Я сделаю все как ты скажешь. Мы ведь друзья.

Никак не пойму, чем он меня попрекает, но надеюсь, что это не превратится в традицию. А пока мы долго и тщательно выбираем подходящее место, все дальше и дальше углубляясь во дворы.

– Может, там? – Герман указывает на одиноко стоящую гараж-ракушку жизнерадостного салатового цвета. Мне все равно – лишь бы он чувствовал себя комфортно, прокладывая свои невидимые коридоры. Я поправляю лямку рюкзака на плече и вслед за Германом огибаю гараж. Теперь мы будто подростки, нашедшие удачное место, чтобы покурить вдали от взрослых. Герман достает из кармана баллончик с краской и несколько раз его встряхивает.

Дверь, возникающая там, где ее не было, до сих пор остается для меня чем-то вроде колдовства. И хотя я понимаю, что открыть ее не составляет для Германа большого труда – он просто рисует рейсте и мысленно связывает его с уже существующим на стене одного из питерских домов, я всякий раз заново проникаюсь к нему уважением. И мне хотелось бы, чтобы он отправился в обер-прокурорский особняк вместе со мной, но боюсь предложить – наверняка откажет. Теперь он по другую сторону баррикад. Рядом с Бесковым.

– Только не закрывай ее, ладно? Я скоро вернусь.

Герман равнодушно пожимает плечами. Баллончик увесисто ложится в мою ладонь.

– Сама закроешь.

Вот и ладненько. Так даже лучше. Ни от кого не зависеть – это прекрасно, не зависеть от Террановы – все, о чем только можно мечтать.

– Спасибо, Гер…

Но он успел уйти достаточно далеко, чтобы не слышать благодарность, и мои слова, овеянные зеленоватым дымом, кидает за пазуху и уносит к морю мятежный сентябрьский ветер.

Я привычно зажмуриваюсь и не вижу, как металлическая стена гаража пропускает меня насквозь, и почти тысяча километров по воле Германа сжимается до длины моего шага. За несколько секунд я оставляю позади четыре границы и с хрустом впечатываю подошву в битое стекло. В легкие врывается затхлый воздух с запахом прелой листвы и сырой штукатурки. Можно открывать глаза.

Чудесно, думаю я, чудесно. Недаром температура здесь не отличается от уличной – одна стена полностью обвалилась. Потолок над моей головой зияет сквозными дырами в почерневшей дранке и тоже подозрительно провисает. Зато в центре пустой комнаты с тремя окнами, среднее из которых наполовину скрыто вялой паутинной шторой, какой-то шутник распял между двух стульев кумачовый транспарант с призывом прекратить выбрасывать людей на улицу. Не хватает лишь гипсового Ильича, с фирменной хитринкой обозревающего руины светлого будущего. А, вот же он, валяется в осколках собственного постамента…

Осмотр достопримечательностей в мои планы не входит, поэтому я выхожу в мир через провал в стене, включаю беспроводные наушники и прокладываю маршрут. Вокруг – беспросветная промзона, значит, скорее всего, я на Выборгской стороне. До Петроградской отсюда не заоблачно далеко – полчаса, как уверяет доброжелательный механический голос, и я позволяю ему вести меня по узкому Красногвардейскому переулку, плотно запаркованному с обеих сторон, мимо серого бетонного забора, обтянутого колючей проволокой, к чуть более оживленной Кантемировской, где я поднимаюсь на мост и задерживаюсь, чтобы полюбоваться видом на реку. Оба берега щетинятся стрелами подъемных кранов. Я прохожу мимо стекляшки бизнес-центра и шагаю дальше по проспекту Медиков, уткнувшись в телефон. Меня не покидает чувство, будто я по-прежнему в своем родном городе, просто район незнакомый. Но это не так. За очередным перекрестком все резко меняется. Безликие параллелепипеды советского конструктивизма исчезают, уступая место нарядным модерну и эклектике. Высокие угловатые башни одного из зданий возвышаются над площадью настоящим готическим замком. Я сбавляю шаг, чтобы разглядеть его получше, и вдруг мне становится страшно.

Город вдыхает бензиновые испарения, выдыхает запахи многочисленных кафе, обдает ароматами духов и табачным дымом, и все же это их город. Домового и Стивы. С почти мистическим трепетом я заставляю себя идти дальше – точно тем же маршрутом, которым когда-то ходили они, возвращаясь к себе домой. А Жека Лейбниц? Бывала ли она здесь? Да наверняка.

По велению навигатора я сворачиваю во двор, шуршу опавшими листьями, наступаю в лужи. Нужный дом узнаю издалека, будто старинного знакомого – он выглядит так же, как на фотографиях в «Гугле», разве что еще более обшарпан. И – очередное наваждение: конный экипаж у входа, коляска покачивается на рессорах, когда с нее сходит одетый в черное мужчина с бесстрастным лицом и, постукивая тростью, направляется к дому. На его плечи, пышные темные волосы, выглядывающие из-под полей цилиндра и на сам цилиндр ложатся крупные хлопья снега. А в окнах теплится свет керосиновых ламп; там хозяина уже дожидаются рюмка тминного ликера «Кюммель», горячий самовар и потрескивание пластинки с любимым романсом, чтоб его черти взяли.

И если моя теория верна, то именно сюда, в уже разграбленное, но все еще родное гнездо однажды ночью ввалился грязный, окровавленный Стива Гиндис. Ранение причиняет ему боль, но едва ли она сравнима с той, которую он ощущает при мысли о потерянном друге, чье тело так и осталось лежать в заброшенной шахте. Вспоминая лицо последнего министерия с заносчивыми острыми чертами, я думаю о том, что навряд ли такой мог лить слезы и в голос клясть своих палачей. Скорее, собрал все необходимое, чтобы навсегда покинуть тонущий корабль под названием Российская империя, бесшумно спрыгнул за борт, и темные воды Времени сомкнулись над его головой.

Сейчас жизнь заметна лишь в одном-единственном оконце на втором этаже, где подоконник уставлен горшками с геранью. Хозяйское присутствие выдает включенная нищая лампа без плафона.

Ветер стряхивает с деревьев влажные листья. Я догоняю темную фигуру в цилиндре и вслед за ней ныряю в темное нутро подъезда. Как только глаза привыкают к темноте, я различаю беленые стены в модерновых завитках «удар бича». Лепные цветы тянутся к потолку, в середине которого покачивается оборванный провод люстры. Слева от входной двери покосились четыре почтовых ящика. От неожиданной дворцовой красоты подъезда захватывает дух.

Каждый звук эхом разносится по пустому залу, и хлопок на втором этаже звучит оглушительней выстрела.

– А ну пошли вон! Шляются и шляются! Тут вам не ночлежка!

Прищурившись, я наблюдаю за тем, как по широкой лестнице семенит самая нелепая тетка, которую только можно вообразить. Жидкие волосенки, собранные на затылке в пучок, украшает облысевшее павлинье перо. Длинная юбка, до того как ее выкинули на помойку, должно быть, принадлежала танцовщице фламенко. А сейчас драный подол подметает мраморные ступени, былая роскошь которых странно сочетается с образом этой городской сумасшедшей – последней здешней хозяйки. Впервые за долгое время мне хочется рисовать.

– Я журналистка! – говорю я, вспомнив о том, какое поистине магическое действие производит эта фраза. – Пишу статью о вашем доме. Здесь есть кто-нибудь еще?

Тетка подбоченивается, уперев в бока сухие кулачки.

– А я чем тебе нехороша? Я тут всех знаю. Кольку вон…

– Что еще за Колька? – я напрягаю зрение в попытке пересчитать квартиры первого этажа за ее спиной. Кажется, две – обе напротив лестницы, вероятно, раньше здесь жила прислуга.

– Колька-хозяин.

Тут мне становится не по себе. Так по-свойски, Колькой, она называет давно и основательно покойного обер-прокурора Правящего сената Николая Апостола?..

– Выходит, в доме остались только вы и он? Больше никого?

– Померли все, – отвечает она с непонятной гордостью.

– А Женя? Евгения Лейбниц?

– Женя, Женя… – бормочет женщина, поджимая ярко-морковные губы. – Не было таких никогда…

– Она приезжала ненадолго. Ее отец здесь повесился.

– А! – восклицает она. – Та, с зелеными волосами! Пугало огородное, просто жуть.

Вот кто бы говорил, думаю я, а она извлекает откуда-то из-под фиолетовой кофты пачку сигарет, театрально закуривает, стряхивает пепел на лестницу и растирает его подошвой тапка.

– С сердцем у нее плохо стало. Этот, как его… Порок! Потому что нечего было по ночам к Кольке шляться, не любит он этого.

Если бы здесь был Герман, мы обменялись бы насмешливыми взглядами. Но его нет, и желудок скручивает страхом. Скудный свет, падающий сквозь единственное пыльное окно, превращает старуху в персонажа театра ужасов «Гран-Гиньоль». Кажется, она вот-вот выхватит из-за пазухи гротескно-огромный тесак и исполнит с ним макабричное фламенко прямо на ступенях обер-прокурорского дома самоубийц.

– Так Евгения умерла? – уточняю я дрожащим голосом.

Ведьма выпускает дым через кровавый разрез рта, поворачивается ко мне спиной и вдруг выкидывает вперед руку с насаженной на указательный палец головой резинового пупса.

– Умерла, – пищит она кукольным голоском. – Опочила, упокоилась, приказала долго жить. Аидочка утром пришла, хвать – а девочка уже вся холодная. Апостол забрал ее себе.

Волосы резинового пупса раскрашены черным фломастером. Круглые щеки размалеваны им же на манер бакенбардов.

Лестница мягко покачивается у меня перед глазами. Я удерживаюсь на ногах только благодаря тому, что намертво вцепилась в перила.

– Покажите мне знаки.

– Дались же вам всем эти знаки! – фыркает она презрительно. – Чушь собачья.

Голова пупса утопает в складках юбки, когда Аидочка подхватывает ее обеими руками и ковыляет на второй этаж. Павлинье перо мотается из стороны в сторону у меня перед носом.

Гер-ман, вбиваю я в каждую ступень, Гер-ман, Гер-ман, Гер-ман – и изо всех сил представляю его рядом, просто чтобы не свихнуться от страха. Сжимаю ладонь и чувствую его руку в своей руке.

Из-за приоткрытой двери одной из квартир бубнит телевизор, но Аидочка толкает другую. Сама не входит – так и топчется на пороге, жамкая подол своей юбки.

– Ну ступай, – говорит она ласково. – Ступай, я тебя здесь подожду.

Я делаю шаг внутрь и задыхаюсь от невыносимой тоски сопричастности.

Вощеный ситец на ощупь напоминает человеческую кожу – такой же гладкий, податливый, теплый. Мой мальчик, как ты страдал… Как кричал этими рейсте, чернилами изливал свою боль, твоим криком пропитаны стены, и он все еще сочится сквозь содранный пластик. Ты сделал это нарочно. Отомстил убийцам и их потомкам, и потомкам потомков. Любимые романсы Домового не смолкнут, даже если его родовое гнездо сравняют с землей, верно? В этом месте не выживет никто. Ты проклял его, Стива – так крепко, как мог суметь только министерий.

Я не вижу, но могу проследить движения твоей руки, а вместе с ними – ход твоих мыслей. Ты вернулся в разоренный дом. Увидел осколки посуды, обломки мебели, картины, истыканные штыками, растерзанные перины. До рассвета бился раненым зверем, позабыв о том, что можешь истечь кровью, выл и катался по полу, а с первыми лучами солнца взялся за перо. Никогда в жизни тебе не было настолько тяжело с ним совладать – не твоя рука водила им, а оно владело тобою. Эти сочетания мне незнакомы, но они – долгая дорога к безумию, которое оканчивается смертью. Мне не нужно идти в другие комнаты, чтобы понять – ты побывал в каждой. Тут еще что-то зачеркнуто. Хотел спалить дом? И сам сгореть вместе с ним… Но не смог. Испугался. Небытия испугался, вечной темноты. Передумал… Предпочел исчезнуть – и тут тебе помогла еще одна формула. Пирамида знаков, никакой логики – Двери, Огонь, перевернутый Огонь, Чтение, Боль, еще Боль.

Ох, как дрожали руки…

Знать бы еще, куда ты отправился. Секереш, верно, был своего рода гением, если сумел самостоятельно додуматься до того же несколько десятилетий спустя. А будь я судьей, то должна была бы вынести тебе смертный приговор. Ты убийца, Стива, серийный маньяк, каких поискать. Столько народу выкосил – чем перед тобой девочка Женя-то провинилась? А отец ее чем?.. Да и тетка эта могла бы жить сейчас совсем иначе.

– Эй, журналистка. Ты там живая?

Я поднимаюсь на ноги, стряхиваю с коленей пыль, закидываю на плечо рюкзак.

– Ты там живая? – вторит спятившей Аидочке голосок кукольного обер-прокурора.

Я игнорирую обоих. Спешу пройти мимо, брезгливо огибая дымящую папиросой женщину по широкой дуге, и только у самой лестницы оборачиваюсь, чтобы уже без опаски взглянуть в водянисто-голубые глаза последней возлюбленной мертвого министерия.

– Уезжайте отсюда, – говорю я ей. – Иначе Апостол заберет и вас.

– Да я только этого и жду, – отвечает она без тени безумия. – Только и жду, когда Николенька заведет для меня пластинку. А он все медлит…

* * *

Я не жду ни музыки, ни голосов в голове. Я жду Германа Терранову.

Жду, когда, словно в дурмане, не замечая ничего вокруг, возвращаюсь к деревянной развалюхе на Выборгской стороне – то, что я не искалечила жизнь какому-нибудь законопослушному автолюбителю, оказавшись у него под колесами, есть следствие последних отмерянных мне на сегодня крупиц везения. И когда в стремительно сгущающихся сумерках, рискуя свернуть себе шею, отыскиваю оставленный рукой Германа рейсте, попутно задаваясь вопросом о том, как его самого-то сюда занесло. И когда знак утомительно долго остается глух и нем к моим прикосновениям – он будто забыл меня или не хочет больше видеть – я продолжала надеяться, что Герман (нет, не знаю, с чего, почему?) то ли почувствует что-то, то ли спросит себя, не нужна ли мне помощь, и захочет проверить… Просто на всякий случай… Глупо, наверное, но упрямый рейсте, прежде чем потеплеть, почти доводит меня до слез. Я не верю в себя. Я готова застрять здесь навечно, когда знак наконец-то вздрагивает и робко бьется в такт моему сердцу.

– Слава Богу, – шепчу я. – Спасибо. – И проваливаюсь в пустоту, только это не та пустота за гаражом-ракушкой, откуда я начинала свой путь.

Это вообще непонятно что.

Я никогда не бывала здесь раньше.

Но, видимо, Герман бывал.

Вокруг темно, как за пазухой у сатаны, и так тихо, что звенит в ушах. Запрокинув голову, я вижу черное ночное небо. Лес. Какая-то дикая глушь. Достаю телефон, свечу себе под ноги и с ужасом понимаю, что по обе стороны от меня, и прямо наискосок в полу темнеют жуткого вида дыры – словно колодцы или погреба. Стены здесь есть, но их почти уже нет. Хорошо, что ловит мобильная сеть, и довольно неплохо – значит, все-таки город. А впрочем, ничего это не значит.

В доме на Кройц-штрассе телефоны не работают, если только Бесков не позаботится об обратном. Но вряд ли Герман его об этом просил – не потому, что слишком горд для подобного, а потому, что ему все равно. Он с легкостью обходился бы вообще без телефона.

Гудки идут. Я благодарю небеса. Значит, он где-то в городе.

– Да.

– Герман, – всхлипываю я, уже не пытаясь казаться бодрой. – Герман, я заблудилась.

– В смысле?

– Я пыталась вернуться, но попала в какой-то лес. Здесь вообще ничего нет.

– Но что-то же все-таки есть? – спрашивает он резонно.

– Стены. И дыры в полу. Еще деревья и звезды.

– Выйди наружу, посмотри по сторонам.

Не сбрасывая звонок, я подсвечиваю себе путь и крошечными шагами продвигаюсь туда, где, как мне кажется, должен быть выход – заваленный ветками и обломками камней дверной проем.

– Подожди, – умоляю я время от времени, чтобы только он не выдумал чего-нибудь вроде «как дойдешь – перезвони». – Подожди, подожди, я сейчас…

Обойдя развалины – а они грандиозны настолько, что не охватить взглядом – я сталкиваюсь с глубокой, явно рукотворной канавой, сползаю в нее, потому что иначе до противоположной стороны не добраться, черпаю ботинками воду и грязь, почти на коленях выбираюсь наверх и снова хватаю телефон.

– Река, – говорю я. – Прямо река, справа и слева река. И мосты, но пешком до них не дойти.

– А, понял. – И никакого волнения в голосе! Рядовая такая ситуация. – Скоро буду.

Я опускаюсь на бетонный парапет и обеими руками прижимаю телефон к груди. Герман. Спасибо, что есть Герман. Человек, который может забросить тебя к черту на кулички, а потом, не меняясь в лице, извлечь обратно.

Сейчас он не торопится – прежде, чем услышать шаги за спиной, я успеваю продрогнуть до костей.

– Не сиди на холодном. – Я послушно встаю, хотя еще недавно казалось, что уже никогда не смогу этого сделать. – Испугалась?

– Не очень. Я знала, что ты придешь и спасешь меня.

Поддаваясь внезапному порыву, я неуместно повисаю у него на шее в тот самый момент, когда он собирается спуститься к реке, а теперь вынужден стоять и ждать, пока мой приступ благодарности исчерпает себя.

– Все, все… – Но я еще не все, и украдкой вытираю мокрые щеки. – Пошли, холодно же.

– Почему так получилось?

– Пока нас не было, кто-то перекрыл мой рейсте. – Герман разводит руки в стороны, как рыбак, хвастающийся размером улова, и я вынуждена его отпустить. – Вот такенные буквы: «Вася – лох!» и питерский рейсте закольцевался с местным. Я уже забыл, что он здесь есть… Ты как, встретилась с подругой?

– Д-да.

Тишину вспарывает рев мотоцикла, и он приближается. Спрятав руки в карманы, Герман сбегает по склону к странному сооружению – круглой башенке с влажными стенами. Внутри шумит вода.

Я протягиваю ему баллончик с краской, и пока на кирпичном боку штрих за штрихом возникает рейсте Дверей, рассматриваю рот и нос, которые пририсованы так, чтобы вместе с глазницами-окнами получилось одно большое лицо. Не удивлюсь, если в ночь на Хэллоуин внутри загорается свет, и свирепая рожа начинает прогуливаться туда-сюда вдоль берега в поисках пищи.

Мотоцикл останавливается почти над нами, я слышу голоса двоих. Зеленый дым валит вовсю, но ветер сносит его к реке. Мы с Германом уходим незамеченными.

Вещи покорны

Всякий раз, переступая черту между улицей Салтыкова-Щедрина и Кройц-штрассе, я боюсь, что не смогу этого сделать. Исчезнет дом. Его ограда, фонарные столбы, фонтан на заднем дворе. Я никогда больше не пройду по центральной аллее, не приоткрою дверь, не заблужусь в темных коридорах, не услышу скрип половиц под ногами, потому что всего этого не станет. Я стану приходить сюда снова и снова и видеть пустующий сквер; бузина покроется снегом, цепочки собачьих следов расчертят сугробы в том месте, где распахивал окна навстречу ночи старый дом, и то ли я была его сном, то ли он мне снился.

Я украдкой смотрю на ладонь – ключ побледнел и почти неразличим, но знаки работают: руку словно пронзают длинной острой спицей, и хотя боль почти сразу растворяется, к ней невозможно привыкнуть. Судя по тому, как вздрагивает рядом Герман, он не привык тоже.

В безмолвии спящего дома каждый наш шаг кажется оглушительным. Я стараюсь не слишком шуметь, Герман просто идет, не таясь. Я толкаю его локтем и прикладываю палец к губам. Призрак Бескова поджидает за каждым углом.

– Макс все равно уже знает, – в полный голос говорит Терранова. Теперь мне кажется, что даже портреты предков неодобрительно на нас поглядывают.

– Он что, экстрасенс?

– Он хозяин. Я думаю, ключ – это не только пропуск… – Левая ладонь начинает предательски зудеть, я прямо чувствую, как на ней раскрывается всевидящее бесковское око. – Ключ это связь между ним и нами. Вполне разумная идея: если действительно хочешь защитить свой дом, то лучше знать, кто и когда туда приходит.

– Это Бесков тебе рассказал?

– Это я сам догадался, – передразнивает меня Герман. Я делаю еще несколько шагов, понимаю, что увлеклась и пропустила свою комнату, и возвращаюсь назад. Тотальный контроль Бескова – так себе новость, но сейчас я слишком устала, чтобы об этом думать. В Убежище есть недостатки посущественней, и один из них – отсутствие холодильника, в который можно запустить руку после позднего возвращения с вечеринки.

– Ты чего?

Я оборачиваюсь. Герман замер напротив своей двери в той же позе, что и я – положив ладонь на ручку. Мы стоим, будто два печальных привидения, разлученных смертью, может быть, даже голодной.

– Бутербродик бы сейчас. С чаем.

– Хм… – Он как-то облегченно выдыхает, словно ожидал претензий, но вместо этого получил успокаивающую белиберду. – У меня есть немного печенья. Чай я тебе найду, если, конечно, ты не откажешься зайти.

– Если честно, печенье – так себе замена…

– Чисто по-дружески!

Еще одна шпилька на эту тему, и я его поколочу.

Одно из привидений гостеприимно распахивает дверь своего склепа, второе плавно скрывается внутри. Царящий там гостиничный порядок поражает несвойственностью владельцу, и только ровный слой пыли намекает на то, что уборкой он не занимается – он просто почти здесь не бывает.

– Чай, – бормочет Герман, растерянно оглядываясь по сторонам. – Посиди пока, я быстро…

Он отправляется на охоту, а я, чтобы не дать себе уснуть, достаю из ящика стола перо и баночку с тушью, какие есть во всех комнатах, извлекаю оттуда же нетронутый прошлогодний ежедневник и раскрываю его на середине.

Штрих за штрихом на бумаге возникает профиль Майи Ромодановой. Ее нос с горбинкой, тяжелая челка, упрямые губы. Красота уверенности, привлекательность гармонии с собой. У Террановы априори не было шансов. Даже если бы он без особой огласки прикарманил несколько трофейных значков, а потом на коленях вымаливал бы прощение (тут по воле моего пера единственный видимый на рисунке глаз Майи наполняется слезами), голос долга музейщицы перед профессией и своей археологической группой все равно заглушил бы эти жалкие всхлипы. Как человек, так и не научившийся выбирать головой вместо сердца, я ею восхищаюсь.

– Ну что, помогла она тебе?

Я сдвигаю ежедневник, чтобы освободить место для подноса с чашками. Мне слегка неловко за свой рисунок – Майя на нем выглядит так, будто я в нее влюбилась. Впрочем, доля истины в этом есть.

– Даже больше, чем я рассчитывала. И кстати, звук твоего имени не обратил ее в бегство. Она очень рада, что ты теперь не в деле.

– М-м… – Герман переставляет стул и садится рядом, сцепив пальцы в замок. Мы соприкасаемся плечами, это приятно, но прежнего трепета не вызывает. – Вижу, вы нашли интересную тему, куда там этим несчастным министериям…

– Вообще-то и правда несчастным.

Тепло чая и тепло Германа медленно, но верно заполняют мою внутреннюю пустоту ощущением бессмысленности всего, кроме сна.

– Они погибли. И смерть их была ужасна, – бормочу я чуть слышно.

– Еще бы. Если бы кто-то из министериев выжил, мы не остались бы без судьи. Этот шеффен-гастролер еще. И Макс…

– А что Макс?

– Не знаю, – выдыхает Герман, потирая глаза. – Не могу понять. На словах у него все очень круто, но слабо верится в подобную бескорыстность.

– Вот и мне тоже…

Моя голова устало клонится набок до тех пор, пока я не упираюсь виском в плечо Германа.

– Все они – подсудимые, – говорит он, а я представляю себя судьей, который разбирается сначала с Бесковым, потом с маньяком-убийцей, или с маньяком-убийцей Бесковым, и мне становится смешно и страшно одновременно. Но страха больше.

– Как ты думаешь, откуда у Бескова столько рейсте? Он будто знает их все.

Герман отзывается не сразу. Думает.

– Я как-то спросил… Он уклончиво ответил, что это, мол, последствия опытов в «Унтерштанде», побочный эффект. Еще одна странность.

Мы сидим напротив окна. Лампа на столе накрыта клетчатым шарфом Германа. Мы вне времени, как и сам этот дом, и все те, кто спит сейчас в его комнатах, как ветшающий особняк Домового с безумной Аидочкой и ее куклами, как французский профиль Майи, как прошлогодний ежедневник…

– Мне пора.

Я выдираюсь из тяжелого полусна и заставляю себя встать. Ничего не отвечая, Герман продолжает неподвижно смотреть в окно. Вокруг клубится и сгущается девятнадцатый век: перила, ограды, вода подо льдом, серая набережная, хмурые фасады дворцов. И Питер, обязательно Питер – как это всегда происходит, когда Герман неподвижно смотрит в окно.

Кто-то принес в мою спальню сундучок с карнавальным костюмом – он стоит на полу возле двери, матово поблескивая коваными углами. Едва не споткнувшись, я мысленно проклинаю того добродетеля, который его здесь оставил, на ходу стягиваю умоляющие о стирке джинсы и наконец-то скрываюсь под одеялом с намерением подумать о том, где теперь искать министерия Гиндиса.

Но не успеваю.

Кажется, только-только закрыла глаза, а в дверь уже колотят, и Ольгин голос истерично выкрикивает: «Бесы! Бесы!» Ох, нет, это же «Еся! Еся!»

– Еся, скорее! Уезжаем!

* * *

Нагруженная ящиком – переложить маску и мантию в рюкзак отчего-то кажется мне кощунственным – я втискиваюсь в тонированный микроавтобус. Внутри отчаянно тесно – прямо под ногами стоят набитые сумки и чемоданы всех размеров и цветов. Даже Ольга втаскивает на колени пакет с торчащей из него ручкой фена. Похоже, я одна подготовилась к недельному путешествию в средневековье соответственно – то есть, никак.

Дверь за моей спиной плавно встает на место. Я успеваю с тысячей извинений пробраться к последнему свободному креслу и в нарушение всех правил сесть в него боком. Вытянув шею, я выглядываю из-за спин впереди сидящих и сквозь лобовое стекло вижу Бескова – в расстегнутой куртке с торчащим из-под нее краем футболки он выглядит непривычно. Будто у Террановы одолжил, думаю я нервно, чтобы только отвлечься от вида стены. Той стены, на которой он чертит формулу и в которую мы будем сейчас разгоняться.

Разумеется, я видела, как этот самый автобус впиливается в дымящуюся решетку ограды и исчезает вместо того, чтобы развалиться на запчасти. Я знаю, как путешествует Герман. Я сама это делала.

Но боже мой, до чего страшно!..

Двадцать ребят ведут себя как ни в чем не бывало. Кто-то болтает, кто-то играет в телефон или досматривает сны. И только я пялюсь на эту проклятую стену, на помятого Бескова, который с подозрительной небрежностью водит по ней кистью, а затем отступает в сторону и машет сидящему за рулем Эриху рукой.

А что, если он ошибся? Точку забыл поставить? Рейсте местами перепутал?

Раз. Я закрываю глаза. Автобус трогается с места. Два. Надо поискать в интернете, вдруг фамилия Гиндиса мелькнет в какой-нибудь статье. Три. Автобус едет. Четыре. Автобус едет. Пять. Зря я не пролистала бабушкины блокноты, вдруг там был какой-нибудь номер, адрес, подсказка… Шесть. Автобус едет.

– За воротами притормозите, – говорит по рации Амина. – Мы следом.

– Понял, – отвечает Эрих, и мы куда-то сворачиваем. Целые и невредимые.

– Еся, – толкает меня Ольга. – Смотри! Ничего себе, какой огромный!..

Я открываю глаза. Ольга прилипла носом к стеклу.

– Красиво-о!

Не просто красиво, сказала бы я снисходительно. Фантастически впечатляет.

Мы приближаемся к замку Мадар по каменному мосту. Высотища такая, что дух захватывает. С обеих сторон, будто в компьютерной игре с превосходной графикой, из туманной дымки надвигаются исполинские серые стены, острые пики крыш кирпичного цвета протыкают небо. Яркими тряпочками полощут на ветру вывешенные на башнях разноцветные стяги. Несколько окон, крест-накрест перечеркнутых балками, светятся желтым. Если приглядеться, то можно рассмотреть внутри подвешенные на цепях огромные люстры. Отсюда не разобрать, но я-то знаю, что каждая из них украшена тремя железными орлами – это те самые люстры, которые собирались по частным коллекциям, чтобы вернуть интерьеру замка его подлинный вид.

Мы въезжаем под арку – в салоне ненадолго становится темно – и выныриваем во внутреннем дворике. Я помню его переполненным туристическими автобусами, но сейчас здесь только мы и юркий красный «Пежо» Амины. Обогнав нас, он объезжает двор по кругу и скрывается в темноте за поднятым шлагбаумом. Микроавтобус не отстает, и спустя несколько минут мы оказываемся на крытой парковке наподобие тех, где покупатели торговых центров вечно бросают пустые тележки.

– Jó reggelt! Jó reggelt[20]! – первое, что мы слышим, когда по очереди выбираемся из автобуса.

Да ладно, твержу я себе, да ладно – но факт остается фактом: передо мной стоит граф Ласло Секереш собственной персоной. Помолодевший, коротко стриженый, сменивший эспаньолку на трехдневную щетину, однако кровное родство бесспорно, и, если граф обладал столь же горделивой осанкой и так же возвышался над окружающими вопреки невысокому росту, я понимаю свою бабушку, ох, как я ее понимаю!..

На приколотом к серой водолазке бейдже значится Shandor Mathias. Шандор может быть именем, но я склоняюсь к тому, что он все-таки Матиаш Шандор, и если поставить его рядом с Эмилем, который носит фамилию предка, то еще задумаешься, кто из них больше Секереш…

Между тем дьявольский брюнет повторяет приветствие на нескольких языках. Ответ звучит нестройным хором.

– Добро пожаловать в замок Мадар! Меня все понимают? – спрашивает он, переходя на английский.

К счастью, именно так, иначе наш быт в Убежище напоминал бы строительство Вавилонской башни.

– Отлично! – И обводит таким лучезарным взглядом, будто все мы – его раскиданные по миру любимые отпрыски. – Прошу за мной!

Пока Эрих складывает багаж на грузовую тележку – я наконец-то рассталась с ящиком и совершенно о нем не грущу – наша пестрая компания с сумками на плечах тянется к лифтам.

«Сколько веков этому замку?»

«Здесь правда водятся привидения?»

«Куда исчез граф Секереш?»

Приятно, конечно, что ребята запомнили, но когда я слышу слово «рейсте», звучащее одинаково на всех языках, мне хочется на них шикнуть.

О том, что Мадар – замок рейстери, я решила не умалчивать. Что может быть поучительней, чем печальная история человека, возомнившего себя богом? Спорю на что угодно, наш экскурсовод понятия не имеет о судьбе своего предка…

В этот самый момент створки дверей лифта разъезжаются перед моим носом, и оказавшийся рядом Матиаш внезапно ловит мой взгляд. Прежде чем отправить нас наверх – сам он остался с теми, кому не хватило места, чтобы подняться на следующем – наш гид едва заметно мне подмигивает.

Он тоже рейстери! От этой догадки по телу пробегает множество колючих иголочек. Он рейстери, и работает здесь неслучайно, и знает гораздо больше, чем остальные работники замка. Нужно пообщаться с ним наедине… Но не сейчас, когда Ольга не выпускает моей руки, а Матиаша окружают все остальные.

– До сих пор доподлинно неизвестно, – говорит он, – для какой цели построен замок Мадар. Вокруг него не было ничего, что стоило бы защищать. Город здесь возник намного позже. Если вы обратите внимание на башни… – Мы дружно подходим к стрельчатому окну и напираем на подоконник, пытаясь разглядеть эти самые башни поверх затылков друг друга. – То заметите, что они обращены вовнутрь. Крепость будто вывернута наизнанку. Возможно, она должна была оберегать людей не от внешней, а от внутренней угрозы.

– И что это значит? – слабо лепечет кто-то из девчонок.

– Тот квадрат земли в самом центре, взгляните!

Там действительно есть некий огороженный бордюрным камнем участок почвы, я уже видела его раньше. И смутно помню страшилку про адский колодец – дыру в земле, которую из-за огромной глубины засыпа́ли, но не могли засыпать несколько лет, и даже после того, как слуги хозяина замка утоптали это место деревянными подошвами своих ботинок и посадили здесь дерево, по ночам из-под земли пробивались лучи света и доносились горестные стоны. Дерево, кстати, не прижилось.

Заранее предвидя байку о безголовых рыцарях и монахинях – ту самую, которой неудачно пыталась блеснуть перед Бесковым – я отхожу в сторону и кладу ладонь на прохладный камень стены. Я не смогла бы здесь жить. Мысль о предстоящей неделе слегка ужасает. И дело вовсе не в страшных историях, верить в которые, пока находишься здесь, гораздо интересней, чем не верить. Но ни в одном уголке замка нет уюта, словно он строился не для этого. Со всех сторон веет сыростью. Серые стены, уличная плитка на полу, готические своды потолка – все, абсолютно все пропитано этим погребным, вековым, отсыревшим духом. И холодно – почти так же, как снаружи, и от этого кажется, будто мы бродим по развалинам, где в каждой нише скрывается кованый подсвечник или ваза, полная сухих цветов, где бледные, наивные, будто сделанные детской рукой фрески надолго пережили своего художника, и само наше здесь присутствие тревожит их, словно назойливая зубная боль, от которой не убежать.

– …Туристы часто испытывают слабость и головокружение, – говорит Матиаш. Ольга поворачивает ко мне позеленевшее лицо и берет меня за руку липкой от пота ладонью.

– Здесь наверняка полно крыс, – шепчет она, закатив глаза, но в моей груди уже звучат виола и флейта. Скрывается за углом подол платья Прекрасной Дамы, роняет лепестки почерневшая роза, и рыцарь преклоняет колени…

– Если я увижу хоть одну, умру на месте.

«Сердцу закон непреложный – Радость-Страданье одно![21]»

– Кого увидишь?

– Да крысу же! – сердится Ольга и, поняв, что я ее не слушаю, спешит присоединиться к остальным.

А мне не хочется думать про крыс. Мне хочется думать про рыцарей.

Сильно пахнет кухней – не по-ресторанному, по-общепитовски: так пахнет не готовое блюдо, а его ингредиенты – топленое масло и жареный на нем лук, болгарский перец, курица, грибы… Матиаш ведет нас на запах, источником которого оказывается трапезная (сегодня мне хочется назвать это место именно так). Здесь чуть теплее, чем в каменном лабиринте – пылает камин – но расставаться с верхней одеждой не хочется никому. Мы разбираем пластиковые подносы и разбредаемся между островками салатов, макаронными джунглями, возвышенностями выпечки и кофейной гаванью («фазелек», читаю я, «палацсинта», «толтотт паприка», «токань по-хераньски». Токань по-хераньски!), чтобы потом, наполнив тарелки, снова собраться за столиками, будто в каком-нибудь кафетерии, куда забегаешь не столько в поисках вкусной еды, сколько ради того, чтобы погреться, и наскоро жуешь, не чувствуя, что именно – впрочем, я преувеличиваю, суп-гуляш как минимум неплох, штрудель с ореховой начинкой почти великолепен.

Почему-то я уверена в том, что Матиаш тоже ждет походящего момента, чтобы со мной заговорить. Интуиция не подводит – стоит только Ольге отлучиться за сладким, ее место занимает наш таинственный экскурсовод. От совпадения желаемого с действительным у меня екает сердце.

– Kellemes étvágyat, kisasszony Chetverğŏva[22]!

Ах, вот даже как?

– Взаимно, господин Секереш.

Мы улыбаемся друг другу как подростки, придумавшие шутку, понятную только им двоим.

– Чтение? – Мне нравится не уточнять и нравится, что он понимает. Зубец вилки выводит на тарелке три истекающих соусом единицы. Чтение. Как и у предка. – Расскажите мне эту историю. Пожалуйста.

Матиаш непринужденно откидывается на спинку стула. Если бы у нас в руках были бокалы, сейчас он наверняка произнес бы тост. Но бокалов нет. Есть Ольга, которая, издалека обнаружив свое место занятым, меняет траекторию движения со столь смиренным видом, что я немедленно прощаю ей симпатию к Терранове и выдаю индульгенцию на все предстоящие грехи.

– А история очень проста, – доверительно говорит Матиаш. – Моя бабушка была одной из немногих, в чью хлебную лавку Секереш наведывался лично. Поэтому ночной пожар, который в конце концов эту самую лавку уничтожил, замужняя и к тому времени беременная старшей дочерью бабушка называла карой небесной, и только когда думала, что никто не слышит, вполголоса призывала всевозможные беды на голову ревнивой соперницы из булочной напротив. Кстати, девочек они родили в одну и ту же неделю, и все, кто видел младенцев этих совершенно не родных друг другу семейств, утверждали, что те похожи если не как две капли воды, то как две капли вина с одного виноградника…

– А что об этом думал дедушка?

– Святой Иштван? Сложно сказать, он всегда был себе на уме. Но когда и третий отпрыск – мой отец – вышел точной копией всем известного оригинала, дед расстелил на полу собственные портки, положил на них сырную голову, краюху картофельного хлеба, бутылку токая, связал все это узлом и ушел воевать.

На слове «портки» я понимаю, что мы общаемся на русском, причем речь венгра изобилует оборотами, несвойственными, скажем, мне или Ольге. Да вообще никому.

– Рейсте Чтения, – понимающе говорю я.

– Все, что успел, – виновато отвечает он и отодвигает стул.

Прежде чем разойтись: он – сопровождать группу, я – топтаться у него за спиной, мы успеваем обменяться шифровкой «Четвергова? – Позже».

– Боже, он такой, такой!.. – Ольга стискивает мне руку так, словно решила выжать через нее душу. – Что он тебе говорил?

Мне даже не приходится лукавить.

– Мы обсуждали портки.

– Э-э…

– И краюхи.

– Не продолжай. Странный какой-то… Ты уверена, что?.. Ох, ты только посмотри на это!

И я смотрю. Каменные ступени средневековой лестницы огибают лазурную гладь бассейна – вполне современного, разве что, думать о нем слишком холодно.

– Вода подогревается, – комментирует Матиаш. – Вы можете проводить здесь столько времени, сколько захотите. Столовая открывается в девять, двенадцать и шесть вечера. Слева от бассейна круглосуточный бар, приготовьте паспорта, если собираетесь воспользоваться алкогольной картой… Сейчас мы поднимемся в башню, предназначенную для вас. Музей с противоположной стороны, он тоже работает по расписанию, завтра утром я проведу для вас экскурсию по замку, после обеда – поездка в город. Дегустация сыра, сувенирные лавки, винный магазин… Здесь все совершеннолетние?

О да-а…

Позже, сказал он. Позже. Это слово натягивается внутри невидимой струной; что бы я ни делала, куда бы ни пошла, я задеваю ее и чувствую подергивание – будто нервный тик, нестерпимое желание почесать больное место: позже. Холодно здесь до чертиков, хоть бы протопили как следует, и вода в душе чуть теплая, и спальни… Представьте себе огромную комнату, в центре которой стоит одна только ваша кровать. Сможете заснуть? Точно? Добавьте к этому, что у вас зуб на зуб не попадает, и вы забираетесь под огромную шкуру черт знает кого, но это действительно шкура – тяжеленная, лохматая, бурая; понятно, что все работает на атмосферу, вот только атмосфера эта крайне от вас далека.

– Есения!

Я завернулась во все полотенца, какие только смогла найти, укуталась в банный халат и напоминаю тряпичную куклу. Явно не тот образ, в котором я мечтала бы предстать перед Матиашем Шандором.

– Здесь всегда так холодно?

– Здесь довольно тепло, – говорит он с недоумением. – Но если желаете…

Повинуясь пульту управления, коробка кондиционера над дверью оживает утробным урчанием.

– Сейчас станет лучше. Хотите вина?

Я хочу. Хоть оно и невыносимо кислое, с горечью и отчетливым привкусом брожения.

– Токай?

Матиаш кивает. Мы салютуем друг другу бокалами. Прежде, чем проглотить, я долго перекатываю горько-кислую жидкость на языке.

– Итак, Четвергова, – выдыхаю я вместе с предчувствием изжоги.

– Я пишу книгу о Ласло Секереше.

Он пишет книгу. Значит, начитан, грамотен и способен красиво складывать слова в предложения. Как минимум неглуп. И наверняка изрядно покопался в истории…

– Я знаю о нем почти все. Кроме того, что касается Эльзы. Она возникла из ниоткуда и ушла в никуда. И тут появляетесь вы…

– Не понимаю только, чем я могу вам…

– В день исчезновения Ласло и Эльза договорились о свидании, но она не пришла. Может быть, что-то знала о его будущем? Может, даже была частью этого заговора?

Вместо ответа я потрошу свой рюкзак и достаю из-под свертка нижнего белья уже изрядно потрепанных «влюбленных богов».

– Да, – подтверждает Матиаш. – Это она. И почерк графа.

– А теперь сядьте. Или держитесь – хотя бы за спинку кровати. Давайте! – подбадриваю я. – Я жду.

Матиаш неуверенно подчиняется.

– Моя бабуля родилась в пятидесятом. Я знаю это так же точно, как свое собственное имя, потому что пятнадцать лет прожила с ней бок о бок. В моем доме полно документов, по которым можно проследить всю ее жизнь.

Его самообладанию можно позавидовать – если мне и удалось его шокировать, то внешне об этом не скажешь. Никакой паники. Только лихорадочный блеск в глазах.

– Путешествие в прошлое?

Путешествие в прошлое. Те самые слова, которых я даже мысленно не произносила. Слишком страшно. «Путешествие в прошлое». Как бесконечное падение в кроличью нору.

– Я хочу кое-что вам показать.

Именно этих слов я и ждала, надеялась на них и уповала. Какое счастье, что в моей команде наконец-то появился толковый игрок! Чтобы не заставлять его ждать, я стремительно переодеваюсь в ванной комнате и выскакиваю обратно, полностью, не считая влажных волос, готовая идти за ним куда угодно.

Мы почти бежим. Перед глазами проносятся поворот за поворотом и, наконец, узкая, темная, с крутыми ступенями винтовая лестница, которая кажется уходящей прямо в небо. Бесконечной.

Пользуясь минутной передышкой – Матиаш отпирает дверь, за которой может скрываться только хоббичья нора – я пытаюсь перевести дух.

– Мы не водим сюда экскурсии, – говорит он, нисколько не запыхавшись, – но сердце замка находится именно здесь. В мастерской графа. Gondosan[23]! Смотрите под ноги, умоляю! Не наступите на них!

Вместо того чтобы ввалиться внутрь, как слон в посудную лавку, я делаю крошечный шажок… и конечно же топчу их – рейсте, которыми усеян пол.

– Извините. Простите. Я не хотела. Их же здесь сотни!

Сотни, и они повсюду. На полу, на стенах, даже на потолке – единицы, штрихи и точки. Хаотичные, полустертые, алые на черном, белые на сером, черные на белом, они наползают, пересекаются, давят. Четырнадцать рейсте в бесконечном количестве комбинаций. Буквы, не составляющие слов. Подлинный ад перфекциониста.

– Формулы, – подсказывает Матиаш. Взяв меня за руку, он медленно крадется вдоль стены, чтобы не коснуться ее спиной и не позволить этого мне. – Но Секереш не владел всеми рейсте, поэтому ему помогал тогдашний судья.

– Готлиб Нойманн.

– Верно. Я думаю, рейсте на полу сделаны именно рукой Нойманна. В архиве есть несколько листков с заметками самого графа, в которых он теоретизирует по поводу значения возможных сочетаний, и почерк их отличается от того, что вы видите. Он был гениален…

Теперь, когда мои глаза немного привыкли к мельтешению знаков, я отчетливо различаю в центре комнаты некий образованный ими круг. И даже несколько – узор напоминает паутину, раскинувшую нити во все стороны. Я медленно обвожу взглядом пустое помещение. Знать бы, как мастерская выглядела раньше…

– Над чем он работал?

– Сложно сказать наверняка, – таинственным полушепотом отзывается Матиаш. – Вы ведь знаете, что существует огромное количество возможностей… Есть формулы бытовые – они прекрасно известны судьям. Что-то спрятать или отыскать, вскипятить воду без огня, произвести незабываемое впечатление, защитить от воров свое жилище, машину, кошелек в сумке… Два-три знака, составленных вместе – и жить становится легче. Но есть и другие, высшие формулы… Судьям они недоступны. Величайшее предназначение рейсте – изменять бытие. Влиять на мироздание. Исправлять ошибки. Переписывать судьбы…

Внезапная догадка словно толкает меня изнутри.

– А что насчет министериев?

Матиаш красноречиво кивает мне в полумраке.

– Министерии да, но они ушли, ни с кем не поделившись.

Мы делаем еще несколько шагов, обходя «паутину» по кругу.

– Не понимаю, почему они, такие всемогущие, позволили себя убить…

– Мы не знаем, что за людьми они были. Что их радовало, а что угнетало. Я склоняюсь к тому, что министерии пожелали быть уничтоженными. Они искали смерти. Таков самый очевидный ответ.

Искали смерти… Возможно, так оно и было, по крайней мере, в случае Апостола. Он представляется мне рефлексирующим, запутавшимся, возможно, в чем-то слегка безумным с этой своей властью, которая жгла ему руки. Он мог бы изменить мир, но не стал этого делать. Мог бы покончить с собой, но не решился. И вдруг я понимаю, что приписываю ему образ мыслей и поступки Рихарда Кляйна, гораздо лучше знакомого мне и понятного. Нужно будет прочесть его дневник целиком – неважно, сколько времени займет перевод. Я должна буду услышать собственный голос Рихарда, не искаженный насмешливыми интонациями Бескова, не отредактированный им, не перевранный…

– Ласло Секереш пытался восстановить утраченные высшие формулы министериев, и главная его работа лежит сейчас у наших ног.

В центре одной из стен зияет отверстие, размерами и формой наводящее на мысль о топке крематория. Внутри свисают пыльные цепи с руку толщиной. И отчего-то снова вспоминается Бесков – нет, даже не Бесков, а Эльф, одиннадцатый номер, застреленный Вайсом, а потом вывезенный сюда, в замок Мадар. Вернувшийся с того света.

Я зажимаю ладонями рот, чтобы не закричать, и цежу сквозь пальцы:

– Тот самый круг?

– Тот самый.

– Вы его проверяли? Он все еще?..

Этой паузе, кажется, не будет конца.

– Да. Формула работает. Я сделал подробные снимки и теперь пытаюсь перенести ее на бумагу.

– Зачем?

– Сырость плохо влияет на краску, эти знаки сложно сохранить.

– Для чего их сохранять?

Кажется, сам Ласло Секереш глядит на меня сейчас глазами Матиаша Шандора и изумленно взмахивает ресницами. Точно так же, как делал бы, если бы я могла спросить его самого – для чего вам высшие формулы, Ласло? Много ли счастья они принесли?

– Матиаш, поймите… Этого делать нельзя. Нельзя воскрешать мертвецов. Нельзя, чтобы кто-то узнал об этой комнате. Только представьте, что тогда начнется! Даже если вы спасете одного, самого близкого…

– Здесь есть ошибка, – перебивает он странно изменившимся голосом. – Формула работает, но она несовершенна. Ожившему нужна срочная медицинская помощь, иначе он стремительно гибнет от жара. С современными препаратами полная реабилитация возможна, но придется посвятить в дело врачей…

Его непроходимая упертость заставляет меня притопнуть ногой в приступе бессильной злости.

– Или вам только кажется, что это ошибка! Организм продолжает себя убивать, потому что он должен быть мертв, вот и все! Матиаш, придите в себя – мы не боги! И судьи – не боги, и министерии тоже… Жизнь, смерть, время – материи слишком тонкие, чтобы любой мог взять и…

Время. Время…

Уже не заботясь о том, чтобы сохранять драгоценные рейсте в неприкосновенности, я пересекаю комнату наискосок и замираю напротив очага.

– Я уже видела это раньше.

– Что? Что вы видели? – откликается он издалека.

– Формулу. Гиндис написал ее на стене в доме Апостола. А потом он ушел. Точно так же, как Секереш. Они оба ушли…

Я быстро оглядываюсь. Матиаш стоит прямо у меня за спиной, хотя я не слышала его шагов.

– В будущее.

– Вы увидели и запомнили рейсте, Есения? Запомнили?

Почему это так его удивляет?

– Да, да! – бормочу я, возвращаясь к созерцанию пирамиды знаков на стене, а Матиаш все твердит и твердит: «Запомнили?»

Но как только я наконец понимаю, как глупо проговорилась, какую непростительную ошибку допустила, меня толкают вперед, в черноту камина; я падаю и приземляюсь, не успев вскрикнуть. Руки и ноги упираются в деревянную платформу. Оглушительно лязгает цепь. Я инстинктивно закрываюсь, но сверху ничего не падает, только с шелестом осыпаются хлопья ржавчины. К скрипу добавляются монотонные щелчки. И с каждым из них моя опора, а вместе с нею и я, опускается все ниже, и ниже, и ниже в кромешную тьму.

* * *

Сначала был Гиндис. Потом Бесков. Секереш. Эльза. Гиндис-Бесков-Секереш-Эльза. Круг замыкается. Гиндис, Бесков и Секереш двигались вперед – и выжили. Одна только бедная бабушка вернулась назад…

Мне кажется, что мы катаемся по кругу, или мой похититель нарочно запутывает следы, что абсолютно бессмысленно, поскольку маршрут мне в любом случае незнаком.

С тех пор как он связал меня и погрузил в машину, прошло не более получаса.

Гиндис, Бесков, Секереш, Эльза, запускаю я снова, чтобы отвлечься от боли в перетянутых запястьях. Бабушка и Секереш были давними знакомыми. О каком разрыве во времени говорил Бесков? Мы разминулись лет на сорок…Я думаю о пропасти времени, разделяющей Ласло и бабушку Эльзу – той, что лежит на поверхности и той, что оказывается, если припомнить истинный возраст графа. Во время их первой встречи в наши дни ей не было и тридцати, он – старше на жизнь… Что помешало им остаться вместе? Бабушка так и не вышла замуж, Секереш, судя по наличию Эмиля, все же составил себе некую партию. А потом в давно пустующем, изредка навещаемом бабушкой Убежище из ниоткуда появляется Бесков – и не умирает, как положено, от несбиваемой температуры, а выживает, и вызванный заботливой Эрной пастор уходит ни с чем… Самозванец встречается с хозяйкой дома один-единственный раз, но его достаточно, чтобы та разозлилась и отправилась к министерию Гиндису. И Гиндис помог ей вернуться в прошлое.

Она хотела что-то исправить.

Она приехала в замок Мадар.

И теперь уже «русская любовь» графа Секереша была старше его на жизнь.

Я пытаюсь уложить этот факт в голове, но он слишком велик, чтобы туда поместиться.

Она пришла к нему и сказала: «Привет! Мы знакомы гораздо дольше, чем вы можете себе представить. Году эдак в семидесятом вы полюбите меня без памяти». А он: «Никогда не отличался столь извращенными наклонностями».

И зовет слугу, чтобы тот выставил незнакомую тетку за ворота.

Она должна была доказать. Принести с собой некую вещь, глядя на которую, Секереш сразу бы ей поверил. Вот только что это могло быть?..

Мы больше не едем. Я слышу, как Матиаш глушит двигатель и выходит из машины. Пока что он обращается со мной достаточно уважительно – подает руку, помогая выбраться, придерживает дверцу, хлопает ею у меня за спиной, блокирует замки. Все это время я стою, повиснув у него на плече, потому что повязка на глазах не позволяет найти другую опору.

– Идем, – говорит он, обнимая меня за талию. – Смелее, путь свободен.

Я неуверенно шагаю вперед. Под подошвами кед ломаются сухие ветки.

– Скоро я ее сниму. Спасибо, что не сопротивляешься.

– Где мы?

Матиаш не отвечает. Я вынуждена полностью ему довериться, даже если это путь к обрыву. Я слышу, как вокруг поскрипывают деревья. Лес? Он привез меня в лес?

– Матиаш, – говорю я, делая один осторожный шаг за другим и уповая на то, что он не бросит меня в болото. – Вы меня похитили?

– Называйте как хотите.

– Мне нужно бояться?

Он не торопится с ответом ровно настолько, чтобы у меня ослабли колени.

– Все будет зависеть от вас.

Под ноги попадаются мелкие камушки, утопленные в песке. В голову приходит мысль, что он привел меня на стройку или наоборот к руинам. Матиаш отпускает меня, и я замираю. Бежать со связанными за спиной руками и повязкой на глазах не имеет смысла. Вполне возможно, впереди меня ждет обрыв. Я стою на месте, с чуткостью слепого вслушиваясь в каждый звук. Вот хруст, металлический звон, щелчок, натужный скрип. Вот Матиаш несильно подталкивает меня в спину, я нащупываю ногой невысокую ступеньку, затем еще одну, запинаюсь о порожек, и меня окутывает зябкой сыростью.

Пока я осторожно втягиваю ноздрями затхлый подвальный воздух, Матиаш запирает дверь. Он не снаружи, а здесь, со мной – я слышу его дыхание. Больно вцепляясь в волосы, он развязывает узел на моем затылке, и я открываю глаза.

– Где мы?

Длинный и узкий бетонный короб напоминает бывший коровник. Окна без стекол заколочены досками. Сквозь щели косыми лучами пробивается свет.

– Что это за место? – спрашиваю я снова. Матиаш не отвечает и не спешит освобождать мне руки, которых я уже не чувствую. Чуть поодаль от нас привалился к стене облезлый письменный стол, рядом – колченогий табурет, по пыльному полу к нему протоптана едва заметная дорожка. Матиаш продолжает молчать, будто ждет чего-то, и я делаю неуверенный шаг в сторону стола. Все это напоминает игру «Побег из комнаты», в которой за отведенное время нужно раскрыть все тайники, разгадать загадки и найти шифр-ключ.

Стена над столом увешана картинками. Я оглядываюсь на Матиаша – он смотрит на меня не моргая, на лбу блестят бисеринки пота.

Это фотографии. В основном – принтерные распечатки, снабженные подписями на разноцветных стикерах. Каждая из них соединяется с другими толстой шерстяной нитью, закрепленной с помощью канцелярской скрепки. Нити тоже разные: алые, как распущенный шарф, бурые, как бывшие бабушкины носки, пестрые, как детская шапочка… я беспомощно перевожу взгляд с одного лица на другое: все эти люди мне незнакомы, их имена на стикерах – тоже. И вдруг меня накрывает невыносимой волной облегчения – это ошибка, Матиаш принял меня за кого-то другого, я ничего не понимаю… в моем голосе звенит невиновность:

– Может, объясните, что все это значит?

Но он по-прежнему напряжен.

– Мы в «Унтерштанде».

Все мое тело наливается тяжестью. Она возникает откуда-то из-под пола, впитывается сквозь подошвы кед, заползает все выше и выше, пока не охватывает меня целиком и не превращает в бестолковую чугунную чушку. Легкий порыв ветра колышет разноцветные листочки. Один из них отрывается и планирует прямо к моим ногам.

Wioletta Litwinowa 22/07/18

С фотоснимка, лишившегося яркой подписи, улыбается светловолосая девчонка в розовой шапочке. Вио сделала сэлфи за рулем. Герман оказался прав – раньше у нее были деньги.

С чувством, что меня вот-вот вырвет, я выхватываю из массы лиц то одно, то другое, пытаюсь пересчитать снимки, но постоянно сбиваюсь. Мертвых рейстери намного больше, чем я себе представляла, – сорок? пятьдесят? Имена ни о чем мне не говорят. Эта стена выглядит как самодельный мемориал на месте крушения самолета.

Матиаш стремительно приближается и тычет пальцем в одну из распечаток на самом верху.

– Моя сестра, – говорит он не своим голосом.

Teréz Halászné 04/12/16

– Помнишь ее? Официантка в кафе. Муж, двое детей, собака породы лабрадор. Ничего особенного.

– Матиаш, я не могу ее помнить, я никогда с ней не встречалась…

– Она не была рейстери.

– Матиаш…

– ОНА НЕ БЫЛА РЕЙСТЕРИ! ЗА ЧТО ТЫ ЕЕ?

Сейчас он меня убьет, понимаю я с обреченностью, голыми руками убьет. Без суда и следствия.

Но он подготовился. Прячет руку за спину, а когда я снова ее вижу, белые от напряжения пальцы стискивают рукоятку короткого ножа с выемкой вдоль клинка (кровосток, отчего-то вспоминается мне, это называется кровосток).

– Подожди! – вскрикиваю я, одновременно пытаясь ослабить веревку на запястьях, но тщетно – та впивается все сильней. – Рейсте Чтения, работает не только с книгами… – Боже, дай мне сил объяснить! – Ты можешь прочесть мои мысли! Просто возьми меня за руку! Ты сразу поймешь, что я ни при чем!

– Взять за руку? – повторяет он недобро. – Взять за руку судью? Думаешь, я на это куплюсь?

– Я не судья… – бесслезно рыдаю я, отступая.

– У тебя память судьи. А значит, и кровь судьи. Всех этих людей убил судья. Тот, кто должен был их защищать!

Матиаш кидается ко мне. Я разворачиваюсь и бегу, не разбирая дороги, пролетаю через весь этот чертов коровник, кидаюсь к двери, за которой – лестничная клетка. Выщербленные ступени уходят вверх и вниз. Времени нет – я устремляюсь в подвал, будто что-то влечет меня туда, хотя, скорее всего, это западня. На пути вырастают железные прутья решетки. Я протискиваюсь между ними с невиданной ловкостью, приходится выпустить из груди весь воздух и втянуть живот. Джинсовая куртка трещит, и плечам становится слишком свободно. Я обдираю руки, но боль придает мне сил – если в спину воткнется нож, будет в разы больнее. Я не хочу этого знать, не хочу, не хочу, не хочу. Матиашу здесь не пролезть, понимаю я и нахожу в себе силы оглянуться. Сердце ошалело пропускает такт – он отпирает висячий замок. Проклятый ненормальный чувствует себя здесь как дома! Выигранных секунд жизни хватит только на молитву. Я по инерции продолжаю бег. Зарешеченные светильники на стенах зияют пустыми патронами. В конце коридора виднеется узкое подвальное окно, в которое я не смогла бы даже голову просунуть. Двери, двери, двери… Где-то здесь может быть операционная, в которой отдал Бескову кровь, а Богу – душу мой далекий предок Рихард Кляйн. Под самым оконцем я упираюсь в стену. Последняя дверь с притолокой на уровне груди. Между створкой и косяком зияет щель. Скорчившись в три погибели, я ныряю туда за миг до того, как Матиаш сотрясает подвал звуками моего имени.

В левую ладонь вонзается невидимый гвоздь. Я не могу зажать руками рот, поэтому до крови прокусываю губу, чтобы не взвыть в голос и не выдать себя.

– Есения! – умоляюще выкликает Матиаш. – Прости, ну прости меня! Сам не знаю, что на меня нашло. Давай просто поговорим!

Поговорим, думаю я, тяжело и шумно дыша, втроем поговорим: ты, я и твой охотничий тесак.

– Есения, – громко произносит он у меня за спиной. Боль в ладони плавно стихает – как всякий раз, когда я оказываюсь в Убежище.

– Есения, выходи! Тебе не убежать!

Это мы еще посмотрим.

– Спасибо, бабуль, – шепчу я, глядя в низкий темный потолок, и начинаю спускаться. Матиашу сюда не попасть. У него нет ключа.

Пока я нащупываю ногой ступень за ступенью, глаза понемногу привыкают к темноте, и в ней проступают очертания стен, которых почти касаюсь плечами – до того здесь тесно. Лесенка упирается в квадратный каменный мешок с железными полками вдоль стен. Я шарю взглядом по сторонам в поисках выключателя и нахожу круглую кнопку слева от входа. Вероятность, что, вместо того чтобы зажечь лампу, я пущу газ, по-прежнему существует, однако я смело вдавливаю выключатель онемевшими пальцами и щурюсь от света. Бункер Вильгельма Рауша моему появлению не удивлен.

Полки заняты ящиками. Их здесь десятки, и в каждом мне представляются несметные богатства покойного гауптштурмфюрера Рауша – произведения искусства, те самые «эрбштуки», которые понемногу переправляла в Убежище бабушка. У меня еще будет возможность это проверить, а прямо сейчас я проявляю чудеса акробатики: согнув спину, перешагиваю через петлю связанных рук сначала одной, затем второй ногой и выпрямляюсь, с ужасом рассматривая ставшие фиолетовыми кисти. К счастью, встречи с кованым углом одного из ящиков веревка не выдерживает, и вот уже я с криками бегаю от стены к стене, размахивая руками в эпилептическом танце – но даже это стократ приятней, чем получить в спину нож.

Будь я судьей или хотя бы рейстери Дверей, как Терранова, то уже посылала бы прощальные поцелуи и этому каменному мешку, и спятившему экскурсоводу, который все еще шляется по коридорам в надежде меня найти. Но я ни то, ни другое, так себе человечишко, ни о чем, одни разговоры. И ящики эти оказываются накрепко заперты, и непонятно, как долго я протяну здесь без пищи и воды, и эйфория спасения покидает меня так же стремительно, как началась.

Тупик, понимаю я, расхаживая вдоль полок – получается ровно три шага в одну сторону и три в другую. Туп…

Третий рейсте темнеет прямо над выключателем.

Ну конечно, не на самолете же она сюда летала!

За дверью раздается грохот. Матиаш снова что-то кричит, но мне уже не до него. Я готова целовать сделанный бабушкиной рукой знак, но вместо этого накрываю его ладонями и начинаю молиться, потому что больше ничего не умею. Мне вспоминается танец с Террановой в сгоревшем доме. То, как скользили его руки по моим рукам, и каким странным казалось то, что он делает, но он все делал правильно, и рейсте вздрогнул и задышал, а потом мы впервые попали в Убежище, а потом он сидел у стены, вытирая кровь, и объяснял про гауптштурмфюрера, а потом вынес меня из пожара. Кажется, все это было в какой-то предыдущей жизни. И будто вовсе не с нами. Острая тоска, от которой вскипают слезы, окрашивается зеленью. Крик Матиаша переходит в вопль. Я проваливаюсь вперед мгновением раньше, чем задохнуться от дыма, переполняющего легкие, и выкашливаю его уже на другой стороне. Но не в Убежище. Меня окружают гробы.

Вещи – то, чем кажутся

Саркофаги, поправляю я себя, хотя от этого ничего не меняется. Каменные саркофаги, пятеро в ряд. Бабушка оставила рейсте на стене чьего-то фамильного склепа и, стало быть, отсюда она и попадала в «Унтерштанд». Довольно странный выбор… я обхожу скромные постаменты по кругу и в поисках подсказки читаю надписи и даты на табличках. Трое усопших носили фамилию Хедегюш, оставшиеся – Борош и Борошне, были, видимо, следующим поколением того же семейства. Лаура Борошне упокоилась последней, впрочем, все это совершенно не отвечало на вопрос о том, что здесь делала бабушка, а уж о том, что теперь делать мне самой – тем более.

Решетка склепа, к счастью, заперта на щеколду, которую я открываю, просунув исцарапанную руку между прутьями.

Скромное кладбище сонно дремлет под опавшей листвой. Среди жухлой травы белеют поросшие мхом каменные надгробия, тропинки расчищены, но пусты. Невдалеке за оградой виднеется двухэтажное здание с желтой штукатуркой, местами отвалившейся и обнажившей кирпичную кладку. Между жизнерадостными клумбами раскинута сушилка для белья, цветастые простыни и наволочки колышутся на ветру. Дом выглядит обитаемым, и я иду к нему, оставляя за спиной могилы – у меня нет ни документов, ни денег, я не говорю по-венгерски, но, возможно, хозяева хоть немного понимают английский, и я смогу попросить стакан воды, а заодно и выяснить, куда меня занесло.

Чем ближе я подхожу, тем реже становятся ряды могил, однако возле самых ворот их аскетизм внезапно разбивается стеной памяти, полукругом окружающей статую печального ангела. К мемориалу ведут узкие ступени, по обе стороны в гранитных вазах покачивают кровавыми головками последние осенние георгины.

Мемориал не озаглавлен. Это просто имена, и их не слишком много. Есть здесь и уже знакомые мне Хедегюши, погибшие после войны, и Király Tamás, katonaorvos – врач, догадываюсь я, – ненадолго их переживший, и некая Elizaweta Chetverğŏva (1947).

Елизавета Четвергова, которая умерла за два года до своего рождения.

«Влюбленные боги не помнят о времени. Какой смысл считать года, когда у тебя в запасе целая вечность?» – написал на фотографии Секереш в немыслимо далеком 1944-м. Тогда она уже жила в его замке. Затем Секереш бесследно исчез в 1945-м и возник в Калининграде где-то в семидесятые. Он отправил фотокарточку из будущего – скорее всего, бабушка сама назвала ему адрес. Потом они встретились. О чем он ей рассказывал? Почему она не послала его к черту?..

Все это я обдумываю уже на бегу. Наволочки на сушилке встречают меня приветственным взмахом. Возле крыльца одиноко поблескивает спицами в колесах пустое инвалидное кресло. Я влетаю в незапертую дверь, отмечаю больничный запах на лестничной клетке, чуть не сшибаю стойку с папоротником и едва успеваю притормозить перед почтенной дамой, которая как раз начинает спускаться, придерживая под локоть совсем ветхую старушку.

– Четвергова! – выпаливаю я, позабыв про английский, и размахиваю руками в неуклюжей попытке изобразить каменного ангела. – Вы знаете, кто это – Четвергова?

Обе женщины глядят на меня, будто на умалишенную. По сморщенной щеке старушки сползает крупная слеза.

– Быстрее! – не сдаюсь я. – Я покажу!

Обе продолжают путь, но не потому, что я их об этом прошу, а потому что все равно направлялись вниз. Мне кажется, что они спускаются целую вечность. Я открываю входную дверь и придерживаю ее, скрипя зубами и мысленно считая до ста. Наконец старушка со всеми почестями усаживается в кресло-каталку, сиделка укутывает ее в плед, а я приплясываю рядом в надежде обратить на себя внимание.

– Четвергова, – повторяю я, и когда обе поворачиваются, молитвенно складываю ладони на груди. – Please, help me. She’s my lost grandma. – И тычу пальцем в памятник.

Взгляд сиделки проясняется. Склонившись к самому уху своей подопечной, она что-то быстро у нее спрашивает – я не понимаю ни слова, надеюсь только, что это не попытка выяснить, хорош ли был нынче гуляш.

– Четвергова! – громко произносит вдруг та. – О, Эржебет!

И ее лучистые глаза наполняются слезами. Я тоже больше не пытаюсь сдерживать себя, и вот мы уже всхлипываем в объятиях друг друга, и я вдыхаю лежалый запах шерстяного пледа, чувствую холодок невесомых пальцев у себя на затылке и понимаю, что потеряла свою бабушку, потеряла ее навсегда – и там, где потерять ее было страшнее всего. В прошлом.

Тем временем сиделка склоняется над клумбой и, ловко срезав один из приувядших гладиолусов, протягивает его мне, а сама берется за ручки инвалидного кресла и катит его по дорожке в сторону погоста. Ободренная тем, что меня не гонят, я не отстаю. Догонять, правда, и не приходится – мои спутницы и так то и дело останавливаются, и тогда маленькая старушка поворотом головы указывает путь. О том, что все это время она вела нас к могиле, я догадываюсь только тогда, когда мы оказываемся перед скромной плитой с именем, которое остается родным на любом языке.

– Я здесь, – говорю я чуть слышно. – Я к тебе пришла. – И легонько касаюсь нагретого солнцем надгробия. Мой гладиолус приникает к нему лепестками и остается лежать единственным ярким пятном.

– Хорошая, – на чистом русском произносит вдруг женщина в кресле-каталке, и я вскидываю на нее изумленный взгляд. – Хорошая, но очень сумасшедшая, – повторяет она, заметив мое удивление. – Все время плакала.

С каждым ее словом от моего сердца откалывается маленький кусочек и падает на землю рядом с поникшим цветком.

– Говорила про лагерь, но здесь никогда было лагерей. Говорила, что в кого-то стреляла.

– В Рауша? – говорю я, но она качает головой. – Рихарда Кляйна? В Бескова?

– Бескова. Кажется, Бескова.

Я с размаху сажусь на траву, потому что ноги отказываются меня держать, и смотрю на свою собеседницу снизу вверх.

– Но зачем? Зачем она стреляла в Бескова, Эржебет говорила?

– Сумасшедшая, – повторяет та. Я пучками выдираю траву вокруг себя с такой яростью, что почва забивается мне под ногти. – Он украл у ее семьи дом. Или кровь. Она сама путалась. Она должна была убить его и уехать в Мадар, но опоздала.

Тут старушка быстро-быстро бормочет что-то по-венгерски. Сиделка молча кивает и оставляет нас, на прощание коснувшись моего плеча.

– Бабушка не сошла с ума, – говорю я сквозь слезы. – Бесков украл у нее дом. Так оно все и было.

Но дом – лишь следствие того, что он украл у нее кровь. Анна Кропп не была судьей, бабушка – тоже. Рихард Кляйн так никому и не передал пятнадцатый рейсте – он достался Бескову. Вот почему Убежище его приняло. Вот откуда он знает столько рейсте. И поэтому бабушка, узнав о его появлении, бросила меня одну и сорвалась в дом на Кройц-штрассе, и угрожала самозванцу министериалом Гиндисом, и попыталась переписать прошлое, когда вернулась на много десятилетий назад, чтобы лично избавиться от Бескова – но не смогла.

– Она часто повторяла «Есения».

– Это я, – говорю я, на мгновение выныривая из своих мыслей и тут же погружаясь обратно.

Максимилиан Бесков – действующий судья. Когда Матиаш обвинял меня в убийствах рейстери, он был уверен, что это дело рук судьи. Шеффенов не существует, сказал Герман.

Мне надо бежать.

– Спасибо, – говорю я и целую лежащую поверх пледа сморщенную руку. – Благодаря вам перед смертью она не была одинока. Спасибо.

Я в последний раз поправляю лепестки гладиолуса, глажу камень с выбитыми на нем буквами бабушкиного имени и собираюсь вернуться в склеп, когда слышу:

– Постой!

Со стороны дома к нам спешит давешняя сиделка. В руках ее – перетянутый бечевкой сверток из грубой бумаги. Запыхавшись с непривычки, она протягивает его мне, а старушка в инвалидном кресле мелко кивает с полуприкрытыми глазами.

– Записи Эржебет, – поясняет она, и я мгновенно прижимаю сверток к груди так крепко, как только могу. – Все, что от нее осталось. Она умерла без страданий. Просто легла, отказалась от еды и угасла быстро, как свеча на ветру. Ангелы подхватили ее душу. Ангелы…

Все, что от нее осталось, мысленно твержу я, махая на прощание обеим женщинам; все, что осталось, повторяю я, распахивая ворота склепа; все… Мне даже не нужно туда смотреть, потому что я и так знаю, что именно сжимаю в руках.

Те самые бумаги, которые она показала Секерешу, чтобы тот ей поверил. Составленный Кляйном список рейстери, а с ним – формулы самого Секереша, те, что он успел забрать с собой во время бегства из замка Мадар и те, что отдал ей перед смертью несколько лет тому назад.

Все эти годы Лист хранился в самом надежном месте – в тумбочке последней бабушкиной подруги, бывшей работницы дома престарелых.

* * *

И если Матиаш по-прежнему дежурит возле двери с ножом наперевес, то я…

Но Матиаш не дежурит. В бункере Рауша меня поджидает некто совсем другой – я вижу это, как только рассеивается зеленый дым. И сразу подумываю о повторном бегстве.

– Почему, – цедит Амина, надвигаясь с неотвратимостью урагана. – Почему, скажи на милость, ты не можешь сесть на задницу в своей комнате, дождаться этого идиотского праздника, пережить его и просто спокойно вернуться домой? Почему? Неужели я прошу чего-то особенного?

Она пришла меня спасать. Не бросила на съедение маньяку, хотя, видит Бог, ничто не мешало ей так поступить, не отвернулась, сделав вид, что не заметила пропажи одной мелкой надоедливой овцы из стада. Она пришла меня спасать.

– Амина, – говорю я. – Аминочка, прости.

От того, чтобы повиснуть у нее на шее, меня удерживают значительные мышечные усилия, и она, видимо, почувствовав нечто подобное, поспешно хватает меня за руку и тащит вверх по лестнице.

– Моя бабушка замаскировала эту комнату так же, как Убежище, – говорю я.

– Я заметила, – говорит она.

– Я нашла ее могилу, – снова говорю я.

– Поздравляю, – говорит она и вталкивает меня в зал, с которого все начиналось.

На табурете, развернутый спиной к фотографиям жертв, свесив голову между коленей, сидит Матиаш. В тот момент, когда я на него смотрю, он длинно сплевывает кровью. Рядом возвышается невозмутимый Тимур.

– Не бейте его! – выкрикиваю я и одним прыжком оказываюсь возле них. В обращенном на меня мутном взгляде Матиаша не читается страха – только бесконечная усталость. – Ты сказал, что их всех убил судья, – шепчу я, не уверенная в том, что он вообще меня узнает. – Почему? Почему ты так решил?

Прежде, чем ответить, Матиаш беззвучно шевелит разбитыми губами, словно проверяет, на месте ли они.

– Только судья может лишить рейстери того, что принадлежит ему по праву, – шипит он, кривясь от боли. – Только судья, и больше никто. Шеффены – выдумка. Я проверял.

– Проверял?

Вместо ответа он опускает веки.

– Я знаю, как выглядит рейсте судьи. Видел на ладони сестры. Перерисовал. И тоже пытался… Я не убивал, просто так совпало… Тот человек уже умирал, а у меня был с собой нож. Ничего не случилось. Его кровь должна была свернуться, а я кроме Чтения должен был овладеть Огнем. Но нет. Кто-то водит нас всех за нос. И это может быть только судья. Судья, придумавший шеффенов…

– Да, но как же тогда Рауш?

В его единственном открытом глазу – второй заплыл от удара – мелькает недоумение.

– Рауш, – повторяю я. – Комендант «Унтерштанда».

– Коменданта «Унтерштанда» звали Рихард Кляйн, – выдавливает Матиаш и без единого звука заваливается набок.

* * *

– Если кто-нибудь узнает, что я напал на туристку, работа здесь мне больше не светит.

Если кто-нибудь узнает, что эта туристка в страну с неба свалилась, еще неизвестно, что светит ей, думаю я, но вслух, разумеется, ничего не говорю и продолжаю заботливо придерживать стакан, чтобы Матиашу было удобнее из него пить.

– Прости, – не успокаивается он и все норовит поймать мою руку. – Страшно представить, что было бы, если б я тебя тогда…

Мою голову тотчас наводняют картины одна ярче другой – как в некотором смысле художник, на воображение я не жалуюсь. Пока я созерцаю собственный труп: 1 – зарытым на заднем дворе «Унтерштанда»; 2 – расчлененным и разбросанным в разных частях лесополосы; 3 – ритуально разрисованным пятнадцатым рейсте, чтобы пустить следствие по ложному следу; 4 – распятым прямо поверх фотографий моих предполагаемых жертв с помощью огромных канцелярских скрепок и шерстяных нитей толщиной в руку, Матиаш добирается до моих пальцев и пытается покаянно их расцеловать. Я не сопротивляюсь, потому что как раз представляю себе обстановку своей камеры в местном СИЗО, куда меня посадят до выяснения личности, а поскольку я ни черта не знаю о венгерских тюрьмах и черпаю антураж из любимых папенькой криминальных сериалов, от увиденного хочется поскорее вернуться к предыдущему сценарию с бункером.

В общем, огласка невыгодна нам обоим.

– Матиаш, – говорю я твердо, но руки не отнимаю. С этим подбитым глазом вид у бедолаги жалкий донельзя. – Мы обязаны сохранить все в тайне.

Он пытается кивнуть, тут же хватается за висок и кривится от боли. Тимур, который так его отделал, единственный из всех отказался приносить извинения пострадавшей стороне. С точки зрения морали золотоордынца, он поступил правильно. С моей, если честно, тоже.

– Матиаш, – повторяю я, пользуясь тем, что он глядит мне в глаза, будто зачарованный. – Прежде, чем потерять сознание, ты сказал, что комендантом «Унтерштанда» был Рихард Кляйн.

На сей раз он действительно энергично мотает головой, а потом сжимает ее обеими руками и взглядом умоляет об эвтаназии. Я вытряхиваю на ладонь таблетку обезболивающего и протягиваю ему. Манипуляции со стаканом в точности повторяются.

– Предлагаю обмен. – Матиаш лежит, отвернувшись к стене и загородившись от мира локтем, но даже в том, каким поверхностным становится его дыхание, угадывается интерес. – Ты расскажешь мне про Кляйна, я тебе – про Эльзу. Но приготовься к тому, что вместо биографии тебе придется писать фантастический роман, потому что все равно никто не поверит.

Матиаш резко поворачивается и опирается локтем на подушку. Глаза его горят, где-то там, в черноволосой голове, уже прокручивается возможный сюжет.

– Я напишу про рейстери, – говорит он живо.

– Нельзя писать про рейстери!

– Почему нет? Сама же сказала, что мне никто не поверит. Разве можно всерьез отнестись к байке об одном странствующем рыцаре, Reis-ende Rit-ter, – произносит он с намеренной расстановкой, – который однажды повстречался с самим дьяволом?

– Первый рейстери? – улыбаюсь я. – Никогда о нем не слышала.

– Это просто легенда. Легенда о немом рыцаре и его волшебных четках.

Немой рыцарь. Точнее, reis-ter из Средневековья. Мне это нравится!

– И что дьявол?

– А у лукавого с нашим странником были свои счеты. – Матиаш не выдерживает и садится, сцепив пальцы на коленях. Вид у него при этом становится совершенно восторженным. – Дело в том, что рыцарь на счастье или беду посвятил свое путешествие борьбе с нечистым духом. Сам он был безраздельно предан Святой церкви и тевтонскому братству, однако подвиги предпочитал совершать в одиночку. Людская молва бежала далеко впереди, и вскоре все уже знали, что, если в хлеву завывает, в болоте лютует, а в покинутом всеми замке зловеще кричит и протяжно стонет нечисть – без немого Арчи не обойтись.

– Он был ведьмаком, – усмехаюсь я.

– Прежде всего, он был монахом, и методы у него были дозволенные – молитва и святой крест. А что он на самом деле творил, узнавать смельчаков не находилось. Главное, нежить бежала от Арчи, как от огня. А еще, говорят, лекарем он был хорошим, и любого умирающего так умел утешить, что тот отходил в объятия небесного отца с улыбкой на устах, даже если в бою половину кишок растерял.

– Молитвой утешал, надо думать.

– Абсолютно верно! – всплескивает руками Матиаш с самым что ни на есть заговорщицким выражением лица. – Но была у него одна вещица… Ничего особенного, просто четки с деревянными бусинами, а на них якобы насечки сделаны, только и всего. С четками Арчи не расставался, на вопросы, разумеется, не отвечал, усердно молился, ходил от дома к дому, от деревни к деревне, и был ему везде почет и горбушка хлеба до тех пор, пока не оказался наш монах в одном замке. Хозяин его, конечно, принял, так уж было заведено, и работенка как раз подвернулась – красавица-хозяйка каждую ночь бесследно исчезала, а наутро ничего не помнила, и только болотная грязь в супружеской постели намекала на то, что она бродила по лесу, в то время как сам хозяин спал беспробудным сном. Немой Арчи за ужином ничего не ел и не пил, а после сразу спрятался за дверью спальни и увидел, как хозяйка, убедившись в том, что сонное зелье подействовало, заворачивается в плащ и босиком убегает из замка в сторону мельницы. Арчи – за ней. Смело вошел он в темное мельничное нутро, а там такое, что если б он мог, то заорал бы в голос.

– Сам Князь Тьмы, – усмехаюсь я, и Матиаш разводит руками.

– Сам он. И мельница уже не мельница, а целый тронный зал, и горожане тут как тут: вся мебель – обнаженные людские тела. Сплелись они руками и ногами, выгнулись, как циркачи – и вот тебе столик, который подбежал к монаху с кувшином вина, и стулья, на которых восседала обиженная монахом нечисть, и сатанинский трон, а вместо спинки и подлокотников у него – жена хозяина замка!

«Ты, монах, – сказал дьявол оторопевшему Арчи, – всех здесь изрядно достал, и за это я тебя убью. Но раз ты рыцарь, то погибать тебе в бою. Приходи завтра в полночь, и четки свои прихвати. Я оставлю их себе на память».

Наутро Арчи дал понять, что ничего не видел. Хозяин замка огорчился и попросил его остаться еще на одну ночь. Монах же разорвал свои четки и пошел по городу. Там он разыскал четырнадцать праведников, которые не ходили на мельницу, потому что были чисты духом, и отдал им четырнадцать бусин с разными знаками, а пятнадцатого как ни искал – не нашел, поэтому последнюю бусину он оставил себе.

Ночью все повторилось. Арчи смело отправился на смерть, однако, хоть четок у него больше не было, их сила осталась при нем, и на рассвете от старой мельницы поднялось такое зарево, что его было видно из всех соседних деревень. Четырнадцать праведников – последние выжившие горожане – пришли на пепелище и на руках отнесли израненного рыцаря в замок. Там он и закончил свои дни. Господин пожаловал ему участок земли и сделал своим министериалом[24]. Много добра принесли потомки тех праведников на землю, а потомки рыцаря Артура всегда следили за тем, чтобы дар его – безгласное письмо, единое для всех языков, – употреблялся во благо… и для этого назначали честных, преданных своему делу судей.

– Но со временем честность выветрилась из них, как запах духов из пустого флакона. Рихарду Кляйну так и вообще ничего не досталось.

– А, – говорит Матиаш и морщит лоб. – Гауптштурмфюрер Кляйн.

Час от часу не легче…

Я будто переношусь из комнаты Матиаша в замке Мадар обратно в полутемную библиотеку Убежища, в тот день, когда впервые услышала историю двух друзей: тунеядца Вильгельма, провалившего вступительные на медицинский факультет, потому что жизнь большого города затянула его подобно огромной трясине, и умницы Рихарда, пасторского сына, прилежно штудировавшего богословие. Вот только все, что говорит Матиаш, напоминает отражение в вогнутой поверхности столовой ложки. Оно перевернуто с ног на голову.

– Да, Рауш успешно поступил в университет и начал учиться с небывалым рвением. Кляйн, должно быть, немало ему завидовал, как бывало с детства: Рауш – рейстери, а Кляйн – не очень, Рауш общителен и любим девушками, а Кляйн потерян в тени приятеля. И вот теперь – очередной провал, и Кляйн, наговорив бывшему другу всякого-разного, собрал скудные пожитки и свалил к своему дядюшке Нойманну, действующему судье того времени, пышущему жизненной силой здоровяку, который с приездом племянника как-то быстро зачах и слег, и был вынужден передать тому пятнадцатый рейсте, мантию, судейский счет в банке и особняк в придачу. А потом…

– Потом Кляйн вернулся к Раушу, чтобы похвастаться всемогуществом, – говорю я с отвращением. Рассказ Бескова, безусловно, звучал подробней и красочней, но теперь я гадаю о том, сам ли он выдумал столь хитрый перевертыш или же Кляйн в своих записях исказил биографию до неузнаваемости. Существует только один способ это выяснить – прочесть оригинал.

– Вот об этом я ничего не знаю, – недоумевает Матиаш. – Я собирался рассказать о карьере Кляйна в НСДАП.

– Гестапо, «еврейский реферат», «Унтерштанд», – перечисляю я, вовсе не радуясь тому, как удивленно вытягивается его лицо.

– Похоже, моя информация тебе ни к чему…

– Пиши свою книгу, Матиаш. Эльза появилась в Венгрии, чтобы убить Бескова. Об опытах в «Унтерштанде» она узнала от Секереша, с которым познакомилась много лет назад и все это время поддерживала связь. Она, конечно, слышала о судьях от матери, Анны Кропп, и понимала, что за кровь течет в ее венах. Ее страшно раздражало то, как нелепо она и мать потеряли пятнадцатый рейсте, а тут еще Секереш, который, скорее всего, решил, что раз сам он попал в семидесятые, то и Бесков должен быть где-то здесь. Я думаю, поначалу бабушка пыталась разыскать Бескова в надежде, что тот сам вернет украденный знак судьи его законной владелице, то есть, ей. Но Бескова тогда еще не было в городе, он появится намного позже – после моего рождения, после того, как я сама выучу написание всех четырнадцати рейсте, которые знала бабушка… к тому времени Секереш скончается, но перед смертью он отдаст самое ценное, что у него было – список рейстери, составленный Кляйном, и собственные высшие формулы – единственному человеку, которому он доверял: Эльзе. На прощание он расскажет ей про бункер Кляйна – раньше я думала, что это Рауш собирал предметы искусства, но нет же, нет, и запечатала его вовсе не бабушка, а сам Кляйн, и вот почему Эльза начала понемногу перевозить картины и скульптуры из бункера в Убежище – она хотела сохранить все это для нас, потомков судейского рода… и формулы, теперь у нее в руках были формулы, которые как бы кричали: если Секереш смог попасть сюда, значит, ты тоже сможешь отмотать время назад и все исправить! И она придумала – «Унтерштанд», убийство Бескова, возвращение в наши дни вместе с Ласло… Но для этого ей нужен был тот, кто сумел бы отправить ее в прошлое – судья или министерий. Бабушка была историком, к тому же, чертовски обаятельным историком, наверняка она получила доступ к документам о расстреле Апостола и Гиндиса, и знала о странностях с останками, и догадалась, что кто-то из двоих остался жив… и нашла его. А тут – звонок из Убежища, и Бесков там.

– А Бесков – это?.. – перебивает Матиаш, и я замечаю, что он записывает.

– Одиннадцатый номер, Эльф… Неважно, потом расскажу. Суть в том, что полюбовно они не договорились. Бесков не собирался расставаться с рейсте судьи, бабушка психанула и отправилась к министерию Гиндису, прихватив с собой Лист, и министерий ей не отказал. Дальше все было печально: Бесков так или иначе выжил, сама она не успела добраться до замка и с горя утратила рассудок, но вот что тебе точно понравится – все эти убийства рейстери начались с появлением Бескова.

– Бесков, – задумчиво повторяет Матиаш, постукивая по бумаге карандашом. – Ты его знаешь?

– К несчастью, да. Мутный тип, который уверяет, что хочет спасти…

Хочет спасти…

От кошмарной догадки моя спина становится липкой от пота.

– Как заставить человека сделать то, что тебе нужно, Матиаш?

Черноволосая копия графа Секереша глядит на меня с недоумением.

– Да запросто, – говорю я, с трудом шевеля губами. – Убедить его в том, что этого хочет он сам. Когда речь идет о группе людей, не меняется ничего, кроме времени, которое придется на это потратить…

Убийства рейстери были нужны для того, чтобы загнать других рейстери в так называемое Убежище.

И теперь Бескову нужен Лист. Не та его часть, в которой заключены имена, а другая, с высшими формулами Секереша.

– Он собирается вернуться, – сбивчиво шепчу я притихшему Матиашу, который явно чувствует, что происходит нечто важное, но не понимает, что именно. – Но не один, а с ними. Вернуться и закончить начатое Кляйном в «Унтерштанде». Лист надо уничтожить.

Я сожгу Лист. Нет формул – нет пути назад. Бесков не учел одного – Есению Иллеш, которая оказалась чуточку умнее, чем он думал, и прямо сейчас отправит проклятые бумаги в ближайший камин, а потом разгонит весь этот Ноев ковчег по домам, а потом…

«Бесков сотрет ее в порошок», – глумливо подсказывает внутренний голос. Ну и плевать. Главное, вытащить оттуда Германа.

Судя по музыке и взрывам смеха, все сосредоточились в главном зале и вовсю пользуются баром. Мне это только на руку. Я могу незаметно прокрасться в собственную комнату, задавить тревожный писк о том, что Листа там уже нет и с замиранием сердца сунуть руку под матрас.

Он на месте. Конечно же, на месте, ведь никто не знает, что я вообще его нашла.

– Есь…

Еще немного, и я потеряла бы сознание, рухнув на каменный пол с седыми как лунь волосами.

– Олечка! – И почему в такие моменты во мне вечно просыпается вот это вот сюсюканье? – Как твои дела?

– Весь вечер звоню Герману, а он не берет трубку.

Не самая клевая новость, конечно. Спрятав бумажный сверток за спину, я бочком продвигаюсь к выходу. Ольга не отстает.

– Ты тоже куда-то пропала, и мне очень грустно.

Грустно тебе станет, когда ты узнаешь, что твой опекун собирается выпустить из тебя кровь.

– Извини, мы тут с Матиашем…

– А, с Матиашем, ясно. – За подобное всепрощение она точно наследует Царство Небесное. – Я недавно его видела, что у него с лицом?

– На него свалились рыцарские доспехи. Держись подальше от этих штуковин, ладно? Они страшно тяжелые, – говорю я и выскакиваю в коридор, пока меня не накрыло лавиной новых каверзных вопросов.

Сверток кажется неподъемным. Огня, как назло, нигде нет. В поисках хотя бы одного растопленного очага я оказываюсь в рыцарской трапезной, где как раз достаточно жарко, но не от пламени, а от плещущегося в желудках спиртного. Я сразу замечаю юного француза, который уединенно курит возле окна, и устремляюсь к нему. К счастью, жест, обозначающий зажигалку, достаточно универсален. Парень протягивает мне бензиновую «Зиппо» и вопросительно приподнимает бровь, когда я кладу ее в карман.

– A little bit later, – клятвенно заверяю я, мучительно извлекая из памяти те немногие английские слова, которые там есть, и огибаю танцующих, чтобы незаметно исчезнуть, потому что с противоположной стороны зала как раз появляется Матиаш, а что-то подсказывает, что для моей затеи он будет лишним.

Поплутав коридорами, я чудом вспоминаю, где выход на улицу, и только оказавшись за дверью сбавляю шаг.

Внушительные замковые стены будто выкраивают из чернильно-синей ткани неба прямоугольный лоскут. Вслед за мной во внутренний двор выскакивает Матиаш – я успеваю укрыться под одним из арочных проемов за мгновение до того, как он бы меня заметил. Переживает, черт бы его побрал, за бумажки эти исторические… Остается либо терпеливо ждать, пока он уйдет, либо наплевать и просто закончить начатое.

В то время как Матиаш шарахается снаружи, заглядывая в каждую подворотню, я распускаю узел бечевки, и в моих руках оказывается стопка плотной желтоватой бумаги. Хоть я и не историк, а холодок все равно пробирает – вот из-за этих каракулей погибли люди. Сначала там, в «Унтерштанде», от которого только и осталось, что кирпичная рухлядь с досками вместо окон, а потом и здесь, в наши дни. Вот уж действительно, бумага болтливей самых злых языков, а эта – настоящий чемпион по болтовне. И путешествиям во времени: сначала за пазухой Секереша, потом в бабушкиных руках. Вот он Лист – пронумерованные строчки с фамилиями на немецком, совсем безобидные на вид. Рихард Кляйн хранил его в тайнике и, видимо, у графа был ключ: такие же бледные знаки на ладони, как у меня самой. А вот те самые высшие формулы… я мельком просматриваю несколько испещренных рейсте листков, но сразу отказываю себе в любопытстве – моя память мгновенно сохраняет увиденное, и Бесков, судья Бесков при случае сможет легко их оттуда извлечь. Напуганная собственными мыслями, я щелкаю зажигалкой и подношу пламя к бумаге. Края занимаются мгновенно. Прощай, оружие.

– Так нельзя! Это же варварство!

От неожиданности я роняю потрескивающие листы, и они рассыпаются под ногами. Налетевший, как вихрь, Матиаш яростно затаптывает мой импровизированный костер, но бумаге это не на пользу – я со злорадством замечаю на бесценных формулах отпечатки грязных подошв.

– Это история, – всхлипывает Матиаш, подбирая оскверненные бумажки и трепетно прижимая их к груди. – История замка, история предков, история рейстери… Бесценная история…

И я понимаю, что он прав, но разве мы сможем ее защитить? Разве есть на свете достаточно безопасное место, где Лист станет просто музейным экспонатом и больше никому не причинит вреда? Если и да, то это точно не замок Мадар, не матрас на моей кровати и даже не объятия Матиаша Шандора.

– У этой истории есть цена, – говорю я. – Она стоит жизней. И нашего будущего. Ты ведь хочешь, чтобы у нас оно было?

Он не отвечает, а только баюкает бумаги, точно плачущее дитя.

– Ты ведь хочешь этого, Матиаш?..

– Да, – отзывается он неохотно. – Да, конечно. Позволь только… – Его трясущиеся пальцы выхватывают из середины один обугленный листок. Остальные он протягивает мне и глядит умоляюще, склонив голову к плечу – ну не драться же с ним из-за этой бумажки…

– Ладно, – выдыхаю я. «Зиппо» с готовностью высовывает жадный язычок, и теперь уже мы вместе наблюдаем за тем, как злосчастные бумаги превращаются в пепел. Для надежности я растираю черные хлопья подошвой.

Матиаш вчетверо складывает свое с таким трудом сбереженное сокровище и прячет его во внутренний карман ветровки. Для этого ему приходится сначала достать телефон. Я тут же вспоминаю про собственный. Нужно позвонить Герману – пусть убирается из Убежища ко всем чертям, и все эти импортные ребята – тоже. Хорошо бы связаться с их родителями. Остаются еще преданные Бескову Тимур и Амина… и Эрих, месмерист Эрих, который, надеюсь, окажется на моей стороне.

Едва переставляя ноги, я тащусь обратно в замок, отгоняю призраки безголовых рыцарей и монахинь, вслушиваюсь в шорохи под высокими каменными сводами, умоляю летучих мышей не попадаться мне на пути и под звук урчания в собственном желудке открываю дверь в свой неуютный номер – надо бы включить кондиционер на обогрев, но пульт как назло куда-то запропастился.

– Герман, – повторяю я, лежа на звериной шкуре, все то время, что разыскиваю его номер в списке контактов. – Герман, Герман, Герман. Только попробуй не ответить.

Он отвечает, но по голосу очевидно, что без радости.

– Мне некогда.

– Ты уже во Франции?

– Нет, по просьбе Макса я перенес встречу в Убежище, – говорит он чуть более эмоционально. – Тут один чудак утверждает, что он законный владелец полотна и у него есть доказательства.

– Какого именно полотна?

– «Дева с единорогом». Послушай, я правда занят. Апостол уже здесь.

Я давлюсь воздухом. Мне кажется, будто в горло затолкали огромный булыжник и заставили его глотать.

– Апостол? Так он и есть ваш покупатель? – Невидимый камень проваливается внутрь, и я делаю глубокий отчаянный вдох. – Тяни время, Герочка, пожалуйста, тяни время! Я скоро приеду!

Вещи не умирают

– Эрих! Эрих, проснитесь!

Крики, требования, даже пощечины напрасны – наш водитель и не думает приходить в себя, от него разит, как от целого погреба со шнапсом.

– Бесполезно, – подтверждает Амина, с трудом прицеливаясь горлышком винной бутылки в бокал. – Оставь его в покое. Человек отдыхает.

– Мне нужно вернуться в Убежище. Прямо сейчас. – Вместо того чтобы рвать и метать, я готова глупо и по-детски разрыдаться.

– Снова забыла любимый бюст Шопенгауэра?

Впрочем, в словах Амины нет злорадства – только равнодушная констатация того, что она помнит каждое слово. Пока я молчу, судорожно придумывая другие варианты – незаконное пересечение границы, потом другой, и еще двух, – она лениво тянется за сигаретой.

– Я могла бы тебя отвезти. Но не стану этого делать, пока ты не объяснишь.

– Бесков – не тот, за кого себя выдает, – говорю я и внутренне принимаю боксерскую стойку, потому что сейчас начнется «послушай, деточка», и «да ты вообще кто», и «Бес все для нас делает», но вместо этого Амина устало оглядывается на дверь, из-за которой как раз появляется Тимур-Тамерлан, и кивает ему на меня, не поднимая глаз.

– Слышал? В твоем полку прибыло, поздравляю. Теперь тебе будет с кем делить свою паранойю долгими зимними вечерами.

Вместо ответа Тимур вынимает из ее пальцев сигарету и давит в переполненной окурками пепельнице. Эта простая забота вкупе с осознанием того, что у меня появился такой немалой величины союзник, наполняет меня спокойной уверенностью в реальности завтрашнего дня.

– Отвезешь ее домой? – бормочет Амина в его идеально выбритый подбородок. – Я побуду здесь – мало ли что.

В протянутую смуглую ладонь надежно ложится ключ от «Пежо».

– Через центральный не ходите, наш запасной открой. Бес все равно, конечно, узнает, но хотя бы выиграете время, – шепчет она, целуя своего воина в висок, и я деликатно отворачиваюсь. – Осторожней там. Бес, он… Сам знаешь.

Я бы тоже не отказалась узнать, но спустя минуту мы уже спускаемся на подземную стоянку – в отличие от меня, Тимур прекрасно ориентируется в замковом пространстве, – и ныряем в пропитанный клубничным ароматизатором тесный салон.

– Спасибо, – говорю я и второй раз в жизни слышу голос Тимура.

– Пристегнись.

Автомобильчик выскакивает на мост и набирает ход. За окном в теплой дымке ночных огней проносятся ладные улицы с пряничными домиками. Кажется, наш путь в замок занял гораздо меньше времени, но я даже рада случайной передышке. Магнитола чуть слышно выдает богатый обертонами вокал Тарьи Турунен – не самая плохая компания для поездки навстречу черт знает чему.

– Вы тоже рейстери Дверей? – спрашиваю я своего немногословного спутника без надежды на ответ, но тот неожиданно бросает на меня быстрый взгляд и едва заметно подмигивает, а затем прибавляет громкость и, кажется, жмет на газ, потому что я проваливаюсь в грохот ударных, запилы электрогитар и ощущение невесомости одновременно. Машину швыряет на повороте. Я успеваю нервно моргнуть, прежде чем вижу, как капот входит в по-европейски холеную кирпичную кладку. Но «Пежо» не сминается, разбрызгивая по дороге осколки фар, а как ни в чем не бывало начинает пересчитывать ямы и колдобины, каждая из которых имеет ярко выраженную национальную форму и глубину.

Sleep Eden sleep, my fallen son, slumber in peace, – поет Тарья, а я задыхаюсь от нежности при виде грязных брызг на лобовом стекле и обшарпанных пятиэтажек напротив.

– Дальше пешком, – коротко командует Тимур, и я, уже готовая следовать за ним в огонь и в воду, с готовностью выскакиваю под проливной дождь. Натянув на головы воротники курток, мы бежим по Больничной мимо нарядной новостройки с ажурными балконами и сворачиваем на Вагнера – короткий отрезок пути кажется мне бесконечным. В том месте, где Салтыкова-Щедрина упирается в поросший бурьяном пустырь, Тимур хватает меня за руку. «Запасной ход», – понимаю я, с тоской оглядываясь на тускло освещенные окна соседнего дома, жильцы которого даже не подозревают о существовании здесь Убежища – а ведь подрасчистить, и отличная получилась бы стоянка. Я по привычке закрываю глаза, чтобы их не выцарапали ветки кустарника, но Кройц-штрассе зеленью не избалована – здесь только цемент, и камень, и дождь, бесконечный дождь, которому безразлично, какую улицу поливать.

– Сюда. – И мою ладонь, зажатую в ладони Тимура, протыкает невидимый гвоздь. Интересно, как ощущает наше появление Бесков? Надеюсь, сейчас ему тоже больно. В два раза больнее, чем мне.

Перед нами оказывается всего лишь калитка, от которой, по щиколотку утопая в жидкой грязи, можно добраться до фонтана и дальше – через больничного вида дверь, которая всегда казалась мне запертой – в дом, чтобы выйти под лестницей и обнаружить полное запустение.

– Комната Рауша, – говорю я, и теперь уже Тимуру приходится мне доверять, потому что он никогда не бывал в странном колодце, скрытом за гобеленом, где с высоты, намного превышающей человеческий рост, глядит в темноту бледная соперница Лизэлотте – любовницы Рауша, или теперь уже Кляйна, сам черт их не разберет.

Хотя бы этому дому меня не запутать. Мы практически родственники, мы понимаем друг друга без слов, и первым, кто вылетит отсюда, когда я стану судьей, будет самозванец Бесков.

Но правильнее говорить «если стану».

Из-за полуприкрытой двери мурлычет «Лили Марлен». Я жестом прошу Тимура остаться здесь.

И иду навстречу голему в одиночку.

При виде меня Бесков подскакивает со стула и, заложив одну руку за спину, учтиво подает мне вторую с приглашением на танец.

– Все повторяется, – говорю я, глядя в его прозрачно-голубые глаза. Если раньше мне казалось, что своим выбритым виском, татуировками и черной митенкой на правой руке он пытается придать себе более агрессивный вид, чем тот, что достался ему от природы, то теперь я понимаю, что в этом он честен. Только в этом и больше ни в чем.

– Жизнь вообще тяготеет к цикличности, – легко соглашается он. – День сменяется ночью, осень – зимой, сон – бодрствованием. Это не хорошо и не плохо, с этим нужно смириться… Но ведь и мы с тобой сейчас не те, что были тогда. Ты больше не тревожишь старые снимки, не удивляешься патефону и не спрашиваешь о музыке. А я не спасаю тебя от хулиганов, но все это не мешает нам танцевать, как и прежде, а может, даже лучше, ведь мы уже немного друг к другу привыкли.

От этих слов внутри меня словно разливается кипяток.

– История тоже повторяется, верно?

– История? – переспрашивает он рассеянно. – Да, конечно. – И целует меня в макушку. – Спасибо, что приехала. Даже не думал, что буду так по тебе скучать.

Что-то здесь неправильно. Что-то не так, и я лихорадочно пытаюсь понять, что именно. В комнате все на месте, даже пыль осталась нетронутой. Вся эта лирика, конечно, не из репертуара Бескова, но хорошо ли мне известен его репертуар? Или дело в запахе – он незнакомый, густой и как-то разогретый. Раскаленная горечь – вот же чушь, ведь я даже не помню, как было раньше. Еще я чувствую ободок кольца на его руке и упираюсь взглядом в наши сцепленные пальцы.

Увиденное вызывает слабость в коленях, которая тут же устремляется вверх и вниз, и вот уже я едва держусь на ногах, набитых отвратительной жгучей стекловатой: он снял перчатку. Впервые за все это чертово время он снял свою чертову перчатку, и теперь я держу за руку судью, а судья держит за руку меня.

– Ой, а чего это ты так напряглась? – говорит Бесков и нарочито округляет глаза. – Ты же чиста, как первый снег. Или нет?

Он понял. Понял, что я знаю про судью. И ломает комедию…

Наши ладони отталкиваются и расходятся.

Нет никакого уродства. Лучше бы он прятал шрам, третий глаз, шестой палец – все, что угодно, только не рейсте Чтения, который увидела я, потому что все это время Бесков читал меня, будто открытую книгу, читал и рассуждал о смене дня и ночи, и теперь я стою перед ним вроде бы в одежде, а на самом деле хуже, чем голая.

Я выдираюсь из его объятий, но он тут же ловит меня за запястье и притягивает к себе.

– Иди, – шипит он, указывая взглядом на гобелен. – Иди к нему, ты ведь за этим приехала, иди…

И я иду, пытаясь не бежать, иду, не оборачиваясь, иду и знаю, что Бесков пойдет вслед за мной, и Герман увидит нас вместе, и кивнет мне вместо того, что сделал бы, если б я была одна.

Но я не одна, и он тоже. От созерцания «Дамы с единорогом» отрываются двое – Терранова и Гиндис. Я не путаю – именно Гиндис, как бы он сам себя ни называл. При виде них мне кажется, что я напрасно паниковала. Зря летела сюда, зря отвлекла Тимура от дел, зря побеспокоила звонком этого почти незнакомого строгого юношу – у него-то все хорошо, он спокоен, уверен в себе и собран. А министерий… Ну, что министерий? Если б не он, этот постаревший игрок со смертью, да, если б не он, моя бабушка была бы жива. Жива и рядом. Знает ли он, на какую кошмарную смерть ее обрек? Знает ли, каково это – умереть еще до рождения? На руках у чужих людей? Зная, что во всем мире нет никого, кто мог бы тебе поверить? А что, если бы и нас с мамой тоже не стало?

– Предатель, – хриплю я сквозь слезы, – слабак. – Но этот жалкий звук заглушает раскатистый голос Бескова.

– Министерий Гиндис, я обвиняю вас в преступлении против нескольких поколений и приговариваю к смерти.

Терранова и Гиндис быстро переглядываются. Светловолосый мужчина с изборожденным морщинами лицом, которое я помню по старым снимкам, поспешно прячет руку во внутреннем кармане пиджака и извлекает оттуда небольшую квадратную коробочку – серебряный портсигар.

– Это какая-то ошибка, – говорит он так, словно еще не решил, пугаться ему или нет. – Да, моя фамилия Гиндис, Апостол – псевдоним, но я не собирался ничего красть. Этот холст принадлежал моему близкому другу, у меня есть бумага. Сейчас…

Все то время, что он дрожащими руками отколупывает крышечку, а затем выковыривает из портсигара многократно сложенную записку, Герман стоит рядом и кивает, будто китайский болванчик. Он не менее ошарашен, чем этот человечек. Он тоже ничего не понимает.

– Вот. – Смятая бумажка касается пальцев Бескова, но тот брезгливо кривится и не торопится ее брать. – Да вы взгляните!

Бесков расправляет записку с таким видом, словно прикоснулся к жабе, а я читаю гравировку на внутренней поверхности портсигара – в том самом месте, где и ожидала ее увидеть: «Quodcumque retro est. Домовому от Стивы». То, что прошло – прошлое.

– Вы его украли.

– Я взял свое. – Вздрогнув, последний министерий вскидывает на меня взгляд водянистых глаз, в которых отчетливо, как по вековым кольцам на срезе дерева, читается его настоящий возраст – все сто с лишним лет. – Это не повод для смертной казни.

– Я казнила бы вас безо всякого повода, Стива.

– Стива, – повторяет он и глядит на меня по-стариковски растерянно, этот вылинявший живой мертвец, неизвестно как очутившаяся здесь зашкафная моль, бледный призрак своей эпохи, о, как он глядит на меня, а я ненавижу его той жгучей ненавистью, какую испытываешь к укусившей тебя вшивой собачонке размером с твою ладонь – той ненавистью, которая называется жалость. – Да, это мое имя… Для него я всегда был Стивой… Он гордился бы, узнав, что я выжил, и вот уже столько лет запираю дом… я запираю дом, чтобы жить дальше. Мне уже больше сотни лет, но вы никогда бы не догадались, верно? Все потому, что я хожу через рейсте. На год, два, три вперед. Понемногу, чтобы никто не заметил. А впрочем, некому замечать… я остался один. Совсем один…

– Стива. – Имя словно вытягивает его кнутом. Я готова повторять его снова и снова. – Где вы были все это время? Почему не вмешались, когда безумный судья ставил страшные опыты над живыми людьми, а затем перелил свою кровь вот ему? – я тычу пальцем в Бескова и только тогда понимаю, что и он, и Терранова одинаково замерли в ожидании продолжения. – Если б вы вмешались, он не судил бы вас. Его бы вообще здесь не было.

– Вы ничего обо мне не знаете, – лепечет мужчина-старик. – Я не хотел больше вмешиваться, я тоже потерял друга, я долго не мог…

– А вот Домовой на вашем месте поступил бы правильно, – говорю я, и на пергаментно-бледной коже министерия проступают два алых пятна. – Он остался бы верен долгу.

– Я только пытался жить, как обычный…

– Вы не имели права.

Страшная усталость кружит мне голову и сбивает с мыслей. От вида зажженных свечей нестерпимо щиплет веки.

Больше всего на свете я желаю, чтобы он перестал на меня смотреть – отвернулся бы, испарился, сдох, а тут еще Бесков возвращает бумагу с учтивым полупоклоном, который так хорошо ему удается.

– Похоже, все верно. Господин Апостол завещал «Даму с единорогом» господину Гиндису, и хотя подлинность бумаги еще требуется доказать, а срока давности никто не отменял, я согласен признать, что эта бесценная вещица – ваша.

Он намеренно тянет паузу – мне-то это прекрасно знакомо, а вот Гиндис робко улыбается и явно успевает поверить в то, что недоразумение разрешилось к обоюдному согласию сторон.

Как бы не так.

– Пользуясь правом министерия, – продолжает Бесков, – вы покинули дом, в котором проживали вместе с господином Апостолом до того, как он стал покойным господином Апостолом.

Гиндис по-прежнему не понимает, а я уже начинаю и готова эхом вторить каждому сказанному слову.

– Но прежде чем уйти, вы обрекли всех его жителей на медленное мучительное безумие с неизбежным самоубийством в финале.

Он вычитал это в моей голове.

– Жертвами ваших формул в разное время стали двадцать пять человек. – А вот этого я не знала. – Министерий Гиндис виновен и должен быть казнен. Приговор привести в исполнение немедленно, – договаривает он буднично, без прежней торжествующей интонации, и протягивает руку, словно желая скрепить уговор.

– Нет, – говорит Гиндис. – Нет, – повторяет он и пятится куда-то в темноту, где нет и не может быть выхода, а только стена, в которую он неизбежно упирается, но продолжает твердить: – Нет. Нет. Нет. – До тех пор пока его крик не заполняет этот колодец до самого верха; крика становится так много, что мы в нем утопаем; он вот-вот выплеснется через край – унесется к небу, впитается в землю, превратит в крик все, к чему прикоснется.

Простите меня. Это я не имела права. Простите.

Сквозь завесу звенящих «нет» я вижу, как откуда-то сбоку появляется Тимур. Как стремительно и красиво он движется, как легко опрокидывает Бескова и заносит кулак для удара, но отчего-то застывает, будто тоже увязнув в сыпучей зыбкости «нет», а еще – будто протягивая упавшему руку помощи. Они смотрят друг на друга всего лишь несколько мгновений – и меняются местами.

Тимур, непобедимый воин степей, молчаливый Тимур, Тимур, который пришел на помощь, как только его попросили. Тимур…

Смерть застала его врасплох, оказалась быстрее, он только и успел, что удивиться, и это удивление навсегда отразилось в его глазах и осталось там, под тонкой кожей век, которые я опускаю.

– Вставай, – похлопыванием по плечу подгоняет меня Бесков. – Давай-давай. Некогда сидеть. Герман, сделай что-нибудь. Ну врежь ей, что ли.

– Макс…

– Да шутка, шутка. Давайте, ребята. Отлично поработали. А теперь встали и вперед. Ну же, двигайте.

Но Тимур снова и снова оглядывается на меня с водительского кресла, хитро подмигивает черным глазом и прибавляет громкость музыки, и оглядывается, и подмигивает, и жмет на газ.

* * *

Гемокоагуляция. Чье это словечко? Германа? Нет, Бескова. А Эрих сказал – «кровь закипает в жилах», но это не так, теперь я знаю точно. Она сворачивается, как яичный белок на раскаленной сковороде. И цвет кожи тогда становится…

Я быстро отодвигаю тарелку – запах еды вызывает желание вывернуться наизнанку.

– Хотя бы воды попей, нельзя же так. – Амина бросает мне пластиковую бутылку. Я не пытаюсь поймать, и она приземляется на покрывало. К черту все это. К черту.

– Он не мучился, – говорю я. По красивому лицу Амины пробегает едва заметная судорога. – Уезжайте отсюда. Садитесь в автобус и… Ты ведь можешь уговорить всех этих ребят!

– Думаю, не выйдет. – Она отворачивается к окну и сникает.

– Если из-за Эриха, то…

– Нет. После того как вы вернулись в замок, я столкнулась с Бесковым – он ничего не объяснил, просто пролетел мимо, и я помчалась на стоянку, чтобы разыскать Тимура, и… Не смогла.

– Не смогла его найти?

– Не смогла спуститься! – вскрикивает она. Смысл слов доходит до меня подобно далекому мерцанию в конце тоннеля. – Эти рейсте у нас на ладонях, эти… ключи – они причиняют страшную боль. Мы покинем замок, только если отпилим себе кисти рук!

Ключи…

Я разжимаю пальцы. На коже влажно поблескивают капельки пота. Знаки побледнели, но все еще различимы, и едва ли среди нас найдется хоть кто-то, кто избавился от них окончательно. Все это время меня, как и остальных, не покидала боязнь однажды остаться за порогом Убежища. Не успеть вскочить на ковчег, когда начнется великий потоп. И вот первые тяжелые капли дождя барабанят по стенам и полу, потому что снаружи по-прежнему ясно – все грешники здесь и готовы к смерти. Впрочем, есть еще один выход – тот, который приготовил для нас Бесков. В Тысячелетний Рейх.

– Черта с два, – цежу я сквозь зубы. – Без Листа этот ящик Пандоры не вскрыть.

– Еся, – говорит Амина и глядит на меня так, что мне совсем не хочется, чтобы она продолжала. – Еся, ты разве не поняла? Ему больше не нужен Лист. Он сам напишет десятки таких листов. Он – наш новый министерий…

И «наш», и «новый», и «министерий» рассыпаются гораздо быстрее, чем я успеваю собрать их в некое подобие осмысленной фразы.

Немой рыцарь падает и погибает в муках, дьявол раскатисто хохочет над его трупом, сжимая в огромной лапе все пятнадцать бусин.

– Где он?

– Внизу, вместе с остальными. Там чистое безумие…

Только теперь я понимаю, о чем говорит Амина – отзвуки этого «безумия» слышны и здесь, будто прямо под полом пробудился и бьет хвостом в каменные стены замка разъяренный и страшно голодный дракон.

Распахнув деревянный ларец с костюмом, я решительно достаю из него мантию судьи Кляйна и накидываю ее на плечи. Маска остается внутри – я хочу, чтобы Бесков видел мое лицо. Чтобы все его видели.

– Прости меня за обыск.

Этот шепот так тих, что его с легкостью можно спутать с шелестом ткани, или мышиной возней, или веткой, скребущейся в стекло в недолгие секунды затишья – дракон вовсе не теряет силы, он расправляет легкие, чтобы выдохнуть вдвое жарче прежнего, но тем более звенящей кажется тишина в перерывах между взрывами грохота, от которого вибрирует каждый камень.

– Обыск?

– Глупее не придумаешь… Разумеется, я не собиралась ничего у тебя брать.

– Тогда зачем?

Мой путь до двери занимает каких-то десять шагов, которые кажутся мне бесконечно вязкими, и все это время я чувствую на себе беспомощный взгляд Амины.

– Потому что он так велел, верно? Потому что запугивать исподтишка – это все, на что он способен, – отвечаю я за нее, прежде чем толкнуть тяжелую створку и выскользнуть в коридор.

Пламя десятков факелов вздрагивает, но не гаснет, когда я прохожу мимо. Шелковая ткань подметает каменные ступени лестниц. Огненный коридор ведет меня туда, где алой дымкой клубится раскаленная горечь, воздух вибрирует от звука, руки взлетают вверх и опускаются, со всех сторон глядят черные прорези масок, пылают костры, что-то взрывается с оглушительным хлопком, который тут же тонет в восторженном реве сотен голосов – я стою на балконе прямо над сияющей ударной установкой, всматриваюсь в обезумевшую толпу, почти глохну и слепну от музыки, криков, коротких вспышек света, и с ужасом понимаю, что Бесков меня обыграл.

Он распахнул двери ада и отдал замок на растерзание тем, кто оттуда хлынул. Утром двадцати из них не станет, равно как и самого виновника торжества. Правда, этого все равно никто не заметит…

Кто-то хватает меня за руку. Я стремительно разворачиваюсь и вижу Ольгу. В ее счастливых глазах отражается пламя.

– Круто, правда? – кричит она, но я все равно не слышу – только догадываюсь по губам. – Ты не видела Германа?

– Где Бесков?

Она нетерпеливо указывает в темноту за сценой и взглядом повторяет вопрос, но я выдергиваю руку из ее руки и ору ей:

– Стой здесь! Никуда не уходи!

И возвращаюсь в огненный лабиринт – где-то здесь должен быть переход, но я все время пропускаю нужный поворот; музыка гулко доносится со всех сторон сразу, однако не становится ближе. Заколдованный круг. Дьявол не хочет, чтобы я его нашла.

– Бесков!

От внезапной тишины закладывает уши.

– Бесков, – повторяю я шепотом. – Я знаю, что ты меня слышишь…

Факелы гаснут один за одним, будто исполинские губы задувают гигантские спички – фух, фух, фух – до тех пор, пока в кромешной тьме не остается единственный далекий огонек. И я иду к нему – сначала медленно, потом все быстрей, и вот уже бегу, чувствуя, как судейская мантия рвется с плеч; я сворачиваю в темноту и спускаюсь почти на ощупь, и когда наконец влетаю в полутемный каменный мешок с низкими арками свода, звуки возвращаются.

Он стоит напротив кирпичной стены с длинной кистью в руке. Делает шаг назад, чтобы осмотреть свой шедевр – размашистую, в рост человека перевернутую пирамиду рейсте – и склоняет голову к плечу. Тяжелая капля срывается с кончика кисти и беззвучно падает на пол.

– Не надо, – говорю я. На него страшно смотреть. Действительно страшно. – Пожалуйста, остановись.

Он нетрезв – я чувствую это по размашистости движений, по маслянистому блеску в глазах, по жесту, которым он откидывает волосы назад. Перчатки на правой руке по-прежнему нет. Зато есть армейские сапоги. Кобура с пистолетом. И тот самый чертов китель из старого шкафа.

– Остановись, – прошу я, и он оборачивается – уже не Макс и даже не Бесков; возможно, передо мною Эльф, одиннадцатый номер, покрытый шрамами от плетей, которые пытается скрыть под татуировкой. – Когда ты стал таким?..

– Каким? – спрашивает он вызывающе.

– Големом, – шепчу я. – Солдатом с мраморными глазами.

– А…

Его шатает так, словно что-то снова и снова толкает в плечо.

– Я говорил тебе про тесты. Если бы ты хоть немного подумала, то еще тогда поняла бы, что раз я жив – значит, прошел их все. А раз я прошел их все, значит, меня нужно пристрелить при первом удобном случае. Ты упустила свой шанс.

Тесты… Тот самый «экзамен на смерть». Я просто не придала этому значения – подумаешь, тесты, мало ли что они означают… Мало ли, как можно их обойти. Он ведь сам убеждал меня в том, что невиновен. Что не делал осознанных выборов – просто стал винтиком в огромной неумолимой системе… и вот теперь, когда механизм не только заржавел, но и разобран на параграфы учебников истории, один-единственный неприлично сверкающий винтик рассчитывает запустить его вновь.

– Последним испытанием преданности было вот что, – заговаривает Бесков и не спеша достает пистолет, очень похожий на тот, который я видела у Террановы. – Меня привели в пустую комнату и дали оружие. Сначала я увидел мать, а потом и отца. Я заранее знал о том, что мне придется выбирать, и не удивился, но Рихард решил усложнить задачу. В их руках были ружья… и мы стояли напротив и смотрели… Стояли и смотрели. Я помню звук, как будто где-то тикал огромный метроном. Я знал, что как только наше время истечет, мы все будем расстреляны. Отец и мать могли бы убить друг друга, и это засчиталось бы мне как победа. Но они бросили ружья и обнялись, и протянули ко мне руки, ожидая, что я поступлю так же… Они думали, что я захочу умереть вместе с ними.

– И ты…

– Застрелил обоих, потому что у меня не должно было остаться родных. Никого, кто мог бы назваться моей семьей. Никого, кто видел меня в той комнате таким, каким я стал, и кто помнил бы меня прежним.

– Заранее знал, что придется выбирать?..

Он коротко кивает.

– И… готовился?

– Не в том смысле, как ты это себе представляешь.

– Ты – не человек.

– Я не человек, – соглашается Бесков, глядя поверх моего плеча. – А теперь, когда мы это наконец-то выяснили, сними мантию, она тебе больше не понадобится. Я освобождаю род Нойманнов от обязанностей судьи.

Мантия – дурацкий, ничего не значащий символ, но именно сейчас я держусь за нее обеими руками.

– Ты не можешь так поступить. Я никому не причинила вреда. У тебя нет оснований.

– Будут, – говорит он устало. – Ты убьешь рейстери.

* * *

Я ошибалась. Сильнее всего жар адского пламени ощущается не там, среди толпы, а здесь, где нет огня, зато есть Бесков и его сложенные на груди руки, серо-зеленый китель, низко расстегнутый ворот рубашки, и есть я, и между нами – Герман, но не только он.

За его спиной – Матиаш Шандор, и в любой другой ситуации я посчитала бы это хорошим знаком, однако нож с кровостоком и грязные потеки на лицах обоих дают понять, что как минимум один пришел сюда не по доброй воле, и именно он болезненно морщится, стараясь не наступать на правую ногу, но поскольку руки ему никто не подает, получается плохо.

Я перевожу растерянный взгляд обратно на Бескова и получаю едва заметный кивок: «Да, этого».

– Раз вам нужны формальности, – говорит он лениво, – давай, расскажи ей про дом.

– Про какой еще дом?..

Я смотрю на Германа, но спутанные волосы скрывают его лицо. Снаружи гулко бухает музыка.

– Дом в Гердауэне, разумеется, – морщится Бесков, раздосадованный молчанием Террановы. – Дом, который он приметил задолго до твоего появления и за которым следил, чтобы убедиться, что хозяев там нет, зато есть много чего интересного…

– Дом в Гердауэне, – повторяю я бестолково.

Голос Германа звучит сдавленно и жестко.

– Я ничего не брал.

– Сам – нет, потому что побоялся, изобразил чистоплюя. Но твой дружок… Как его там… Махно? – Темные кудри едва заметно приходят в движение, что призвано означать согласие. – Вот он охотно пошел на сделку.

– Герман.

Он наконец-то поднимает голову. В глазах стоят злые слезы.

– Я не знал, кто хозяева, и не знал, что он подпалит дом. Когда ты появилась там вслед за мной, он испугался, психанул и…

– Тайник, – любезно подсказывает Бесков. – Она должна знать про тайник.

– Хабар из дома мы прятали в лесу, – признается Герман и снова хмуро глядит себе под ноги. – Скорее всего, Махно его уже загнал.

Бесков разводит руками с таким покаянным видом, будто бы лично виноват в том, что с моими друзьями и врагов не надо.

– А теперь отдай ей нож.

Матиаш приближается. Мгновение спустя я чувствую в ладони чуть влажную рукоятку и сжимаю ее неловко, совершенно не умея того и не желая.

– Все просто, – доносится откуда-то издалека голос Бескова. – Тебе не обязательно его убивать. Ты сделай вид, а все остальное я потом… сам.

Сделать вид?..

«Ты же шеффен. Я прошу тебя. Сам прошу».

Герман не передумал. И смотрит на меня, как смотрел тогда – с растерянностью больного ребенка, который не понимает, отчего ему так плохо и очень хочет, чтобы кто-то сильный и взрослый избавил его от страданий. И эта добрая надежда, улыбка в уголках губ, глаза… Взгляд попрошайки, которому стыдно, но очень надо, взгляд старика, ставшего обузой любимым внукам, взгляд калеки, который играет на гармонике в мороз, а вокруг стайкой вьется малышня…

– Иди ты к черту.

Нож с глухим лязгом летит в темноту. Улыбка Германа меркнет. Бесков тяжело вздыхает и отмахивается от нас, словно от назойливой мошкары.

– Нет так нет.

– Ты обещал! – вскидывается Матиаш, о котором я почти забыла, и принимается ощупью разыскивать нож в том углу, куда я его зашвырнула.

– Обещал – при условии, что она будет мертва, а Лист останется цел.

– Лист, – бормочет он, – Лист. – И шарит в карманах, а затем протягивает Бескову ту часть, которую сумел заполучить. Бесков не глядя мнет бумагу в кулаке и произносит странное:

– Тогда пляши, когда играют.

– Судьей должен стать я!

Так вот оно что… Услуга за услугу. Матиаш, Матиаш, не для себя стараешься!

– Кого ты спасаешь?

Вопрос остается без ответа. В глазах правнука Секереша плещется тупое упрямство фанатика, который твердо намерен заполучить лоскут одежды Христа. Я успеваю подумать о горькой иронии: формально их с Эмилем разделяет целое поколение, фактически они сошли бы за братьев.

– Кого пытаешься вернуть? Мать? Сестру?.. Терезу, верно? Прошло слишком много времени, Матиаш, ты не сможешь…

– Тебя это не касается, – шепчет он и одним стремительным рывком оказывается рядом. В голове вспыхивает абсурдная мысль, что он хочет отобрать у меня мантию, и я выставляю перед собой руки жестом жертвы ограбления, готовой отдать все ценное, только бы не били, но ладони неожиданно упираются в горячую и влажную от пота ткань, и волосы Германа щекочут лицо – он крупно вздрагивает, почти подпрыгивает, будто в каком-то комичном видео с изображением драки мимов: один делает вид, что протыкает другого кинжалом, а тот дергается раньше, чем нужно, трясет головой, встает, шатаясь, и притворяется, что стреляет – и тут уже первый хватается за грудь, по которой расплывается краска из раздавленного под рубахой пузыря, и пятится до тех пор, пока не натыкается на стену, по которой сползает, картинно бледнея, и рисует спиной размашистый алый росчерк. Второй глядит на него, вытирая с губ густую темную пену, делает шаг вперед – зрители уверены, что сейчас соперники встанут плечом к плечу и застынут в низком поклоне, но вместо этого тот, что еще держится на ногах, падает рядом с поверженным врагом и лежит, разбросав руки и ноги, и только рукоятка ножа в центре его груди едва виднеется в полумраке сцены – финал неприлично затянут, а занавес все не опускается, не загорается свет, и двое продолжают лежать, невзирая на бурные овации, после которых обычно принято прощаться и расходиться по домам.

– Бесков.

Вместо того чтобы посмотреть на меня, он разглядывает пятно на стене, а затем переводит взгляд на пол. Почти зеркальный мысок его сапога купается в кровавой лужице. Приподнявшись на пятку, Бесков аккуратно сдвигает ногу на чистое место, обмакивает в кровь кончик длинной кисти, которую все еще держит в руке, и выписывает ею последний недостающий знак.

Пальцы сами находят раскрытую неподвижную ладонь Германа. В ней еще покоится горячий пистолет – трофей той войны, которая уже не кажется мне столь далекой.

– Бесков, – повторяю я в спину цвета «фельдграу», которая пляшет в прицеле, однако с такого расстояния промахнуться невозможно. – Что, если бы я читала по-немецки?

Вот теперь он оборачивается. У меня получилось его удивить.

– При чем тут это?

– Дневник Рихарда Кляйна. Это ведь он, а не Рауш, с детства любовался людским страданием? Он не поступил на богословский факультет и служил в гестапо? Он был судьей и мечтал о том, чтобы рейстери становились не те, кто ими рожден, а те, кого он сам посчитает достойными?

– Ну допустим. Все, кроме одного – в детстве он был крайне миролюбивым ребенком. Никакой агрессии, молитва перед сном, благочестивые грезы о соседской девчонке… Люди не рождаются комендантами концлагерей, если ты на это намекаешь.

– Я намекаю на то, что ты соврал. И убить тебя пытался вовсе не Рауш, а…

– Эльза. Сучка Секереша. Она познакомилась с Рихардом во время одного из его визитов в Мадар и пыталась узнать обо мне, но, разумеется, тщетно. И тогда твоя ненормальная бабуля сама заявилась в «Унтерштанд». Наверное, думала, что я буду ждать ее у ворот с хлебом и солью – как бы не так. Я к тому времени уже перенес первое переливание и восстанавливался в палате. Рихард понял, что его план сработал, был окрылен… Даже почти не избивал меня стеком. Рауша ко мне не допускали – Рихард будто чувствовал, что тот попытается уничтожить его «эксперимент», и осторожничал… Рауш стрелял в него и наверняка убил бы, если б не пятнадцатый рейсте… Но плена Рихард боялся гораздо сильнее, чем смерти. Истекая кровью, он сам притащил меня в лабораторию. Я думал, что во второй раз точно сдохну… Однако я выжил и даже выбрался наружу, а там уже ждала эта чокнутая с пистолетом. Дальнейшее тебе известно. Преданный Вайс сумел добраться до замка и передать меня Секерешу. Тот, правда, сидел на чемоданах и ждал совсем не его, а свою престарелую будущую любовь, но Вайс мог быть убедительным, хоть и не отличался разборчивостью в средствах… а теперь скажи: если бы ты узнала подлинную историю Кляйна и Рауша – смогла бы прочесть между строк и мою?

Ну разумеется. Тогда ему не удалось бы так долго водить меня за нос. По крайней мере, мне хочется в это верить.

– Вот поэтому ты не узнала бы ее, даже если б читала по-немецки, – кивает Бесков, разыскивая что-то во внутреннем кармане кителя. – Но если хочешь – на, сравни.

Он делает быстрое движение рукой, и по полу разлетаются пожелтевшие листки бумаги. Я не могу собрать их все – для этого мне пришлось бы опустить пистолет, на что наверняка и рассчитывает Бесков, поэтому я хватаю те, что ближе всего, и кое-как заталкиваю их под пояс джинсов.

Мне то и дело кажется, что ресницы Германа едва заметно подрагивают, но я запрещаю себе смотреть куда-то еще, кроме как на Бескова. Не напрасно же он прячет за спину руку, и вся его странно расслабленная поза не напрасна тоже.

Он рассчитывает сбежать.

Сгинуть в незнамо каком времени, кануть в него, как камень в воду, оставив после себя расходящиеся круги, и больше я его не увижу, но важно не это – неизвестно, в каком мире все мы проснемся завтра. Все, кроме Матиаша. Все, кроме Германа…

– Осень 1908-го, – произносит вдруг Бесков, и я лихорадочно припоминаю, от кого и где уже об этом слышала. Герман. Кажется, так говорил Герман, а где-то рядом плескалась речная вода. Пахло сыростью и вином. Назревала ссора. А потом все закончилось.

– Только не фюрера, а незадачливого мечтателя Дольфи, любителя архитектуры и опер Вагнера. Для своего дела я выбрал бы осень 1908-го. Тогда рядом с ним не было никого, кто бросился бы заслонять его собой от удара ножом или выстрела в спину.

– Ты все продумал, верно?..

– Решил его убить?

Он улыбается моим словам, как не слишком свежей шутке.

– Тогда ведь даже Первая Мировая еще не началась, – продолжаю соображать я. – И не было никакого фюрера, как не было Третьего Рейха, не говоря уже об «Унтерштанде». Тогда зачем тебе… Стой. Погоди. Нет.

Мой голос звучит все более неразборчиво, потому что язык отказывается мне повиноваться – это не может быть правдой. Бесков, дьявол, ты не можешь так поступить!

– Он станет рейстери?

Проклятый самозванец загадочно помалкивает, покачивая кистью. Стена за его спиной кровоточит последним рейсте в перевернутой высшей формуле.

– Ты сделаешь его рейстери, а затем судьей?..

Он ничего не отрицает. Его молчание звучит невероятно красноречиво.

– Не знаю, какая группа крови у художника Дольфи, но надеюсь, что он сдохнет.

– Вторая, – издевательски произносит Бесков. – Слава Великому Гуглу.

– В сторону, – говорю я и встряхиваю головой, потому что руки окончательно окаменели. – Туда, подальше от рейсте.

Он всем своим видом показывает, что его это, конечно, достало, но ладно, так уж и быть, ладно, а я понимаю, что не чувствую пальцев – ни тех, что на рубчатке пистолета, ни того, который на курке, нервно думаю о предохранителе и еще десятке всевозможных штуковин, которые есть, но я о них ничего не знаю, и еще о том, что не смогу выстрелить – не потому, что мне его жаль, не потому что моя несчастная бабушка сумела совладать с рукой и – щелк… а он все равно стоит сейчас передо мной – такой же, чтоб его, улыбчивый и светлый. Не потому что Матиаш и Герман… Бесцветный Гиндис. Вио. Все эти люди… Я должна убедить его. Доказать словами. Сказать что-то столь же меткое, как дремлющая в стволе пуля, чтобы он понял и передумал, сам передумал… И все те ребята, которые в едином ритме толпы двигались сейчас под музыку там, внизу, дождались бы окончания концерта и разбрелись по своим комнатам, чтобы завтра вернуться домой – каждый к себе домой, потому что им больше ничто и никто не угрожает. Все кончено.

Но я не знаю слов, более убедительных, чем плетка Рихарда Кляйна. Я не знаю, как выдернуть Бескова из погибшей системы погибшего фюрера, я не знаю, что могло бы заставить его сказать – к черту, эта жизнь меня более чем устраивает, ведь у меня есть дом, клопсы Эрны по выходным, камин и кресло-качалка. И множество книг, и антиквариат. Страны, в которых еще не бывал, женщины, которых еще не любил… Поэтому я остаюсь. Слышите? Я остаюсь, а вы заходите. Без приглашения заходите – режьте сыр, наливайте вино… Берите все, что вам нравится, только не забывайте возвращать на место. Когда-нибудь мы встретимся. Но не сейчас, ведь у меня так мало времени и так много всего, что нужно еще пережить…

«Знаешь, я часто думаю о…» – сказал бы он мне.

«О них?» – спросила бы я.

«Да. Я ведь мог не стрелять. Хотя бы попытаться вывести их оттуда. Даже если б мы погибли, то погибли бы не просто так. Но не сделал этого. А теперь уже слишком поздно. Их не вернуть».

«Ты можешь вернуться сам. Возвращайся, Макс…»

Но он не говорит, а только раскрывает спрятанную за спиной ладонь. Я этого не вижу, но знаю наверняка. Он надеется открыть дверь в стене с пирамидой знаков. А я не чувствую пальцев. Я не рассчитываю силы. И жму на курок.

Щелчок. Просто щелчок, как если бы я наступила на сухую кочку.

Дурацкий щелчок.

– Ты наверное заметила, – улыбается Бесков, – что у вещей есть одно любопытное свойство. Никогда не знаешь, на чьей они стороне. А эта вещица явно сомневается…

Пат. Так это, кажется, называется. Если трофейный пистолет повторно даст осечку, Бесков подойдет и отберет его, врезав мне по лицу. Но мы оба не знаем, случайность это или закономерность. Пока что не знаем.

– Круг Секереша, – говорит он и указывает взглядом на провал в стене. Внутри виднеется деревянная платформа. Мы под той самой башней… – у него мало времени.

Круг Секереша. Подъемник ведет в лабораторию. И времени мало. Но оно еще есть.

– Положи пистолет на пол, и можете убираться.

Вот тебе весы, Есения, выбирай. Сложно? Никто и не обещал тебе легкости бытия. Министерий Бесков, вас в детстве не учили, что брать чужое нельзя? Чужие рейсте, чужие дома, чужие жизни… а как насчет чужой истории, которую вы намерены переписать? Не год и не два. Столетие… Выбирай, Есения, выбирай. Есть еще время…

Если бы в ту роковую ночь, прежде чем кинуться убивать Бескова, бабушка поднялась бы в мою спальню и сказала: «Мне пора. У меня есть крошечный шанс все изменить», – я бы ее отпустила. Крошечный шанс это лучше, чем ничего. Крошечный шанс – второе имя надежды, «которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий, и входит во внутреннейшее за завесу»[25]. Я вынуждена надеяться на вещицу, которая сомневается, на чьей она стороне… В то время как другая (страшно, страшно) вещь уже определилась – и валяется теперь в углу с ножом в груди.

Музыка, которая слышна даже здесь – гулкая, стремительная, злая, – внезапно вызывает в памяти кадр из мельком и давно увиденного фильма: полумертвый от голода ребенок, закутанный поверх тулупа в покрытую инеем шаль, бредет, едва переставляя ноги в огромных валенках не по росту, бредет, чуть не падая, под заснеженную арку, а откуда-то из нашего времени, обгоняя картинку, доносится безошибочно узнаваемый яростный гроулинг Тилля Линдеманна из «Раммштайн»[26]. Вслед за этим потянулись черно-белые кадры фотохроники: четырехлетняя малышка с распухшими от голодной водянки коленями пытается попрыгать в лучах весеннего солнца; хмурый мальчик с книгой, рядом – его младший братишка с закрытыми глазами, непонятно, то ли спящий, то ли мертвый; люди тащат по снегу санки со страшным грузом… и девочка Таня Савичева со своим дневником, и девочка Анна Франк – со своим, почти ровесницы, и погибли с разницей в год… я вспоминаю страшный мемориал в Хатыни: костлявый старик прижимает к впалому животу тело мальчика. Мы с родителями приезжали туда зимой – на выложенных плиткой дорожках лежал тонкий слой нетронутого снега, белесая крупка забилась в углубления ключиц старика и припорошила мальчику грудь. Все вокруг было сепией и серостью. Колокола Хатыни молчали. Мы молчали тоже.

Я вспоминаю родителей Анны Кропп, которые убили себя после свадьбы дочери и русского военного врача. Возможно, глотая яд, которым хозяин травил крыс, они ненавидели зятя, и в его лице – всех тех, кто пришел, чтобы занять их дом и заново всполоть их землю, возможно – благословили его как единственный шанс для их дочери остаться здесь, но что бы ни думали Кроппы, без этого союза не было бы бабушки Эльзы, и мамы, и меня самой.

Мой крошечный шанс мелко подрагивает в вытянутой руке. Пелена перед глазами застилает цель, и я закрываю их, бесполезные, пытаюсь почувствовать палец, готовлюсь оглохнуть от грохота выстрела… Но его нет. Есть метроном – тот самый, что слышал Бесков, когда родители тянули к нему руки: клац – и вправо – клац – и влево. Чертова вещь. Бесполезная железяка. Даже сейчас. Она. На стороне. Своих!

Когда Бесков выдирает пистолет из моих сведенных судорогой пальцев, я все еще слышу щелчки, и с каждым из них картинка под моими опущенными веками меняется. Я приоткрываю глаза, чтобы поймать его руку – ту самую, без перчатки, уже занесенную для удара. Поймать и прижать ее к груди.

Читай мой мысли, Эльф, одиннадцатый номер. Сегодня я – твой Великий Гугл. Читай мои мысли – как жаль, что сама я читала о войне немного, однако родители позаботились о том, чтобы в наших поездках я слушала не только о безголовых рыцарях и монахинях замка Мадар, но и газовых камерах Освенцима, врачах-убийцах Дахау, маленьких донорах Саласпилса…

Читай и сжимай мою ладонь. Хватайся за меня, я – твой крошечный шанс. Читай – эту книгу не захлопнуть в самом страшном месте, не закрыть глаза, не отвернуться. Ты должен знать, что именно собираешься переписывать. Должен знать до последней буквы. Так, будто сам ее написал.

Если сейчас ты уйдешь, тиканье метронома не покинет тебя до самой смерти. Каждую ночь ты будешь тянуться навстречу протянутым рукам, но ловить одну пустоту. Попытаешься бросить оружие, но оно прилипнет к ладони. Ты закричишь и проснешься. И в тысячный раз осознаешь, что их не вернуть. Но ты еще можешь вернуться сам. Не уходи, Макс, не уходи, не уходи, не уходи!..

Когда я дохожу до Румбулы, Бесков наконец выдергивает руку – его пальцы влажно скользят между моими – и обиженно, по-мальчишечьи слабо меня отталкивает. Его лицо покрыто бордовыми пятнами, губы кривятся, щеки блестят от слез.

Все то время, пока он срывающимся голосом кроет меня смесью немецких и русских ругательств, трет лицо, и снова ругается, и мечется по подвалу, уже не заботясь о чистоте сапог, в моей голове бьется одно-единственное слово: «Победа».

Но оно испаряется, стоит только Бескову выдернуть нож из груди неподвижного Германа и, давясь собственными всхлипами, втащить тело на подъемник.

– Вали, – выдыхает он прерывисто. – Вместе с ним вали, ты все равно скоро сдохнешь. Вы все скоро сдохнете. А если нет, то я сам найду вас. И убью.

– Тогда зачем…

– Я сказал, сгинь! Видеть тебя не могу!

Выкрик разносится по подвалу воем умирающего зверя.

Одним прыжком я оказываюсь на деревянной платформе рядом с Германом. Будто опасаясь повторной пытки, Бесков не встречается со мной взглядом. Резко опускает рычаг, и лифт Секереша приходит в движение. С невыносимо медленной скоростью – впрочем, тем, кто обычно попадал наверх таким образом, спешка была уже ни к чему, – платформа начинает подъем. Сквозь лязг цепей и поскрипывание лебедки я различаю «дрянь», и «убью», и «какая же ты дрянь»…

Только теперь, когда Бесков не может меня видеть, невыносимое напряжение сменяется конвульсиями: я трясу головой, стучу зубами, руки и ноги ходят ходуном, и с этим ничего невозможно поделать. Я начинаю чувствовать, как облепила спину и грудь мокрая от пота футболка, невыносимо холодно, в голове – ни единой мысли, будто Бесков забрал их все, выжал, выпил до дна, и я уже никогда не смогу согреться и никогда не подумаю о чем-то обыденном вроде того, купить ли художественную тушь в ближайшем магазине подороже, или заказать через интернет, сэкономить, но подождать. Я вообще ни о чем больше не подумаю…

Стоит платформе со скрежетом пришвартоваться в знакомом каменном мешке с исчирканными рейсте стенами, огарки свечей в кованых чашах люстры вспыхивают по кругу – это Бесков позаботился о том, чтобы мне было не слишком темно. Стоит, наверное, там, внизу, и ловит каждый звук точно так же, как это делаю я. В шахте подъемника глухо завывает ветер.

Вот он, круг Секереша, лежит у наших ног. Знаки сделаны рукой моего предка Готлиба Нойманна. Я вдруг отчетливо вижу их обоих – судью с длинной, как у Бескова, кистью в руках и вороном кружащего по комнате черноволосого мадьяра Ласло. На столе – бутылка вина и два бокала, чтобы отпраздновать победу над смертью; «Por Una Cabeza» из патефона, беспокойная суета приговоренных кроликов, у которых нет причин в эту самую победу верить. Равно как и у меня.

Я спрыгиваю с подъемника и замираю, глядя на Германа – впервые со дня нашей встречи он не хмурит брови и не морщит лоб; он безмятежен, уголки губ чуть приподняты в полуулыбке; он выглядит почти счастливым, смерть ему к лицу. Возможно, там, где он сейчас, лучше, чем здесь, но я не могу ему этого простить, я не отпускаю его, какой бы ни была история, написанная для нас Бесковым, я не хочу узнавать ее одна. Только не без тебя. Прости.

«Прости», – шепчу я, ненавидя его за то, что он меня бросил. «Прости», – и сбрасываю его на пол, и падаю сама, сбивая колени и локти. «Прости, прости, прости», – в рассыпавшиеся пряди волос, в спертый воздух комнаты, в небеса, которые не слышат. Три немыслимых рывка до центра круга. Шум в ушах, привкус крови во рту, комната будто бы выцветает, меркнет свет, глохнут звуки. Я кладу липкие ладони на грудь Германа и опускаю на них голову. В темном провале шахты резонируют голоса. «Макс! Макс!» – повторяет Ольга и спрашивает о Германе. Она совершенно не напугана. Должно быть, Бесков пообещал очередное приключение. Да будет так. Приговоренным к смерти завязывают глаза. Это правильно. Я догадываюсь о том, что Бесков увел их всех, по воцарившейся вдруг тишине.

– Это я найду тебя, Макс, – тихо говорю я сквозь злые слезы. – Я обвиню тебя во всем, что ты сделаешь. И возьму за руку.

Его голос, кажется, звучит прямо в моей голове.

«Ты не судья и никогда ею не станешь».

– Иди ты к черту, Макс. Иди ты к черту…

Где-то далеко начинает обратный отсчет невидимый метроном. Клац – и вправо – клац – и влево. Где спрячет их Бесков? Вне всяких сомнений, в доме на Кройц-штрассе. Судья Нойманн, разумеется, согласится принять в своем доме министерия и его друзей. Я вспоминаю костюмы и платья, будто бы купленные в винтажной лавке, которые наперебой примеряли все, включая меня, в Убежище, и вынужденно признаю дальновидность Бескова – внешний вид ребят вопросов не вызовет. Будь он проклят, проклят, проклят, думаю я, мягко покачиваясь на волнах дыхания Германа, и только на третьем проклятии понимаю, что это значит.

– Гер…

То, что казалось мне ударами метронома, было ни чем иным, как уверенным биением сердца.

– Гер, Гера…

Мокрый от испарины, он открывает глаза и глядит на меня, не узнавая.

– Гера!

Он сбрасывает мои руки и жадно дышит. Хватает воздух раскрытыми губами, медленно хлопает ресницами, сжимает и разжимает пальцы.

– Гер, ты что-нибудь помнишь? – Он отвечает слабым кивком. – Тебе нужен врач. Ты сможешь вернуть нас домой?

Герман снова кивает. Его молчание вселяет невнятную тревогу. У меня даже мелькает мысль о том, что он разучился говорить. И еще он не пытается встать. Обмакнув палец в лужу собственной крови, рисует третий рейсте прямо возле себя, опускает на него ладонь и лежит так, прикрыв глаза. Я накрываю его руку своей в надежде помочь и почти обжигаюсь. Ошибка Секереша?.. Или отчаянная попытка смерти отстоять свое право на тех, чей черед уже наступил? Ее возмущенное «куда? не отдам, не пущу» и костлявые пальцы, вцепившиеся в рукав. Пока тонкая зеленая линия заключает нас обоих в спасительный прямоугольник двери, я пытаюсь затереть знаки чертовой формулы скомканной судейской мантией. «Это самый последний раз, – обещаю я клятвенно, и мне кажется, что стиснутая на плече Германа рука слегка ослабляет хватку. – Больше никто ничего у тебя не возьмет, вот, взгляни! Им не восстановить этот круг. Только отдай мне его. Отд…»

– Домой? – спрашиваю я, почуяв неладное, но мы уже проваливаемся куда-то вниз, по ощущениям, совсем неглубоко: так опускают в могилу гроб, не бережно, а желая поскорее отделаться, и гнилой деревянный ящик распадается от удара – нас принимает земля.

Все любят вещи

Как только я открываю глаза и осматриваюсь, безносая жрица раскатисто хохочет. Ее смех звенит в ушах, когда я вижу разбросанные вокруг очага отсыревшие поленья, утлую циновку, на которой лицом вниз лежит Герман, кровать с панцирной сеткой и гнилым матрасом, рваную сетчатую занавеску и два пыльных железных кувшина за нею – больше здесь нет ничего.

– Герман, где мы? – Я в панике подбегаю к окну, хватаюсь за подоконник, с которого тут же взмывают в воздух крупные хлопья пыли, и рукавом протираю кругляшок в замызганном стекле.

Едва пробиваясь сквозь перистые облака, бледный солнечный диск висит над верхушками деревьев. Лес и поле утопают в белесом мареве. Самый безысходный на свете русский пейзаж – ни намека на жизнь, не говоря уже о медицине.

– Герман, за что?

Я швыряю в него измазанным кровью комом судейской мантии, выхожу из комнаты – половицы под ногами прогибаются так, что каждый шаг угрожает стать последним, – и пинком отбрасываю наружу косую створку входной двери.

Прямо к крыльцу, ступени которого кажутся прямой дорогой туда, где все мы так или иначе будем, подходит огромная полная воды яма. На другом ее берегу чернеют бревна избы с рухнувшей внутрь стен крышей, рядом торчит башенка колодца и поросшая травой лавка-завалинка. Убогая хата за моей спиной, эта развалюха и еще одна, с выбитыми крестами оконных рам – вот о чем вспомнил Герман, когда я попросила вернуть нас домой… Балансируя на краю лужи, я достаю из кармана мобильный телефон. Батарейка показывает унылые два процента. Даже не помню, когда в последний раз его заряжала… Должно быть, примерно тогда же, когда и ела, но о еде сейчас лучше вообще не думать – вместо этого я включаю геолокацию и запускаю «гугл-карты», которые сожрут батарейку в момент, но, возможно, я успею понять, что это за местность. Или – нет…

Значок местонахождения бодро указывает в пустоту. Я лихорадочно меняю масштаб: «Арья», «Тулага», «Сальма»… Внизу, но не сказать, чтобы рядом – трасса Р-159, что звучит для меня пустым звуком. Я пытаюсь найти населенный пункт покрупнее, однако трубка, вжикнув в ладони, демонстрирует прощальную заставку и оставляет меня наедине с природой.

С трудом удержавшись от того, чтобы не утопить телефон в грязи, я прячу его в карман и возвращаюсь. Уже с порога до меня доносится нехороший дробный стук. Герман лежит там же, где я его оставила, но теперь он повернулся на бок. Озноб настолько силен, что подошвы ботинок Германа мелко бьются о доски пола, и это единственное, что выдает в нем жизнь.

Одной мне его не поднять.

– Давай, помоги мне, – прошу я, судорожно отыскивая на его пылающем запястье биение пульса. – Всего один раз. Постарайся встать. Я тебя удержу.

Герман едва ощутимо сжимает мне пальцы. Я считаю до трех и изо всех сил тяну его вверх – кажется, он обманул и даже не пытается сделать это сам, однако мне удается втащить его на кровать сначала наполовину, а потом, отдышавшись, разуть и уложить в полный рост. Одеялом служит все та же судейская мантия – смятая и жалкая, годная лишь на то, чтобы ненадолго удержать тепло.

– Славно, – делано бодреньким голосом говорю я и вытираю лоб. Герман пытается облизнуть пересохшие губы, но, кажется, сразу об этом забывает, и они остаются приоткрытыми. – Ты, наверное, пить хочешь…

Я и сама бы не прочь глотнуть горячего, но пока у нас и холодного-то нет. К тому же, ранние сумерки уже начинают тянуть из нищей цветами комнаты немногие имеющиеся здесь краски, поэтому я шарю по карманам Германа в поисках зажигалки, и она действительно оказывается там.

– Сейчас бы рейсте Огня! – Одинокий звук моего голоса придает всему происходящему оттенок безумия. – Представляешь, Ольга расстраивается, что ей достался такой никчемный знак. А как по мне, всегда иметь под рукой огонь – очень даже предусмотрительная штука…

С этими словами я подтаскиваю к печи мерзкого вида циновку и выгребаю на нее золу, а потом выбираю и откладываю в сторону самые мелкие поленца. Древесина отсырела насквозь, без бумаги не обойтись. Я задумчиво посматриваю на щедро свисающие со стен обои, но они воняют плесенью и выглядят настолько дрянно, что прикасаться к ним совсем не хочется.

– Бумага, бумага, – бормочу я, – сухая бумага, – и ныряю рукой под футболку.

Страницы из дневника Рихарда Кляйна тоже пострадали от влаги, но тепло моего тела сделало их вполне пригодными для растопки. Гораздо более, чем для чтения. Каждая мелко исписана с обеих сторон – столько текста на языке Гете и Шиллера мне в жизни не осилить… Оставив несколько, почерк на которых кажется более-менее разборчивым, я подношу огонек так и не возвращенной зажигалки к уголку первой жертвы и держу листок точно так же, как когда-то бабушка держала «болтливую» бумагу с моими рейсте…

А все-таки интересно, кто сдал меня Бескову?

Пламя весело потрескивает в моих руках. Отправив его лизать печное нутро, я по очереди открываю заслонку и вьюшку.

– Мой блокнот видели только Эмиль и Марк, – рассуждаю я и снова щелкаю зажигалкой. – Ну, Эмиля-то я давно знаю, а вот Марк… – Я виновато кошусь на неподвижного Германа. – Ты только не обижайся. Это всего лишь догадки, но Марк играл в ресторане Бескова и не мог быть с ним незнаком. После того как увидел рейсте, он спускался вниз, в эту их комнатушку для репетиций… Может, чтобы предупредить ребят, а может, чтобы позвонить Максу… Впрочем, какая теперь разница?

Дождавшись, пока догорит бумага, я сую в топку оставшуюся, сверху кладу несколько поленьев и поджигаю все это в надежде, что огонь не обидится на такую скудную жертву. Прикрываю дверцу, оставив себе щель для наблюдения, и прислоняюсь спиной к пока что холодному печному боку. Вкусно пахнет дымком. Запах бани и пикника на природе, костра и песен под гитару в хорошей компании, запах весны… Господи, сколько еще до той весны!

Я подхватываю с подоконника два сосуда, один из которых кувшин, а другой – чайник, и прижимаю их к груди.

– Потерпи немножко, я схожу за водой. Тут колодец рядом.

Хотя Герман, наверное, и сам это знает.

Ночь здесь наступает не плавно, а вдруг, как наброшенный на голову мешок – сырая, опасная, плотная, с острым запахом беды. Скрип ветвей, вскрик ночной птицы, дребезжание стекол, стоящих на пути ветра. Я делаю глубокий вдох и медленный выдох. Глаза постепенно привыкают к темноте, не прирученной городскими огнями. Крыша колодца темнеет на прежнем месте. Лужа, к несчастью, тоже. С силой оттолкнувшись от ступеней, я приземляюсь подошвами кед на ее поросший бурьяном правый берег и шагаю, распинывая траву, потому что руки по-прежнему заняты потертыми, но по-своему симпатичными посудинами, которые все еще пытаются быть, а не казаться полезными.

Под крышкой колодца обнаруживается ведро – достаточно новое, чтобы понять, что Герман действительно бывал здесь, и, возможно, не раз, потому что ничто иное не могло бы заставить его позаботиться о такой бытовой ерунде, как новое ведро. Когда ты рейстери Дверей и в любой момент можешь смотаться домой, чтобы плеснуть воды из чайника в собственной кухне, новые ведра – последнее, о чем ты вообще думаешь. Но он подумал, и бродил здесь, должно быть, один, о чем-то размышлял, сбегал от брата, за ненависть к которому ненавидел себя самого, ненадолго поднимал голову над поверхностью бескрайнего моря ненависти и жадно глотал свежий воздух, тишину, одиночество, чтобы потом опуститься обратно на дно и глядеть снизу вверх широко распахнутыми, полными тоски глазами.

Вода оказывается ледяной. Я пью, зачерпывая ее сложенными лодочкой ладонями, но никак не могу напиться – чуть сладковатая жидкость блаженно стекает вниз по пересохшему горлу, руки немеют от холода и щиплет обветренные губы, но это приятная боль, на время заслоняющая все остальное. Я несколько раз наполняю оба кувшина водой и выплескиваю ее в траву, чтобы прополоскать их изнутри. У каждого из нас есть потребность в убежище – месте, где можно встретить себя и найти потерянный смысл.

– Здесь его убежище, – шепчу я кувшинам. – И мое, наверное, тоже…

По сравнению с улицей в доме почти душно.

– Завтра погуляем, ладно? – говорю я и растираю плечи. Герман лежит на спине, глаза его странно приоткрыты – они поблескивают под полуопущенными веками, однако не следят за окружающим. Я подношу к его губам носик чайника и осторожно наклоняю, но вода сразу же возвращается обратно, заливая ему шею и грудь.

– Ну же. Ты ведь хочешь. Пей.

Он не глотает. Я набираю немного в ладонь и провожу ею по пылающему лбу и щекам Германа, а затем умываюсь сама. Сон слегка отступает. Этой ночью мне нельзя засыпать.

Пламя уютно гудит в очаге, потрескивают дрова. Приоткрыв дверцу топки, я подношу к глазам оставшиеся листы из дневника Кляйна, выискиваю знакомые слова и додумываю значение незнакомых. Это не так сложно, потому что часть истории мне известна. Известна и чужда одновременно.

– Лихо же он нас обманул, – бормочу я, имея в виду Бескова. – Ему бы книги писать. Ты же помнишь момент, когда Кляйн получил от Нойманна пятнадцатый рейсте и демонстрировал Раушу свои новые сверхспособности? Вот послушай, как все было на самом деле.

– Что ты натворил? Подрался? Кого-то ограбил? Тебя разыскивают? Скажи мне, Ричи, что бы это ни было, я должен знать, чтобы помочь тебе!

«Я должен знать, чтобы помочь тебе». Чертов чванливый индюк. Даже сейчас он стоял передо мной в своей новенькой форме студента Альбертины, сжимал в руках анатомический атлас и делал вид, что сочувствовал, хотя на деле понимал – не мог не понимать – что кое что изменилось. Вильгельм-победитель. Вильгельм-на-шаг-впереди. Вильгельм и его друг-неудачник Рихард, на которого следовало смотреть именно так – слегка снисходительно, но дружелюбно, точно на нищего с паперти, которому не собираешься класть милостыню, потому что отдал ее соседу – извини, приятель, в следующий раз повезет тебе.

И вот мне наконец повезло, но он об этом еще не знает. Протягивает руку со своими жалкими грошами, но тот, кто был никем, богаче его стократ.

– Вил, – сказал я и вдруг начал задыхаться, потому что слишком часто представлял себе этот разговор, и мысли мои скакали, опережая слова. – Я – Альфа и Омега, я – закон, я – Господь Бог для тебя, для всех вас…

В его взгляде уже нарастала зависть, но он все еще надеялся, что я болен и брежу.

– Не понимаю, о чем ты, Ричи.

– Я казнил старуху-зеленщицу. Потом отставного офицера. И еще девушку. Совсем юную. Она не хотела умирать…

Он продолжал молчать и смотреть на меня, будто на попрошайку. Ничего, я выбью из него эту дурную привычку.

– Никто не хотел умирать. А я казнил их.

– Почему ты это сделал? Почему?!

– Они преступили закон.

– Ричи, твоя болезнь… Ты устал. Неудача с экзаменами тебя доконала. И эта ужасная жара…

Он попытался обнять меня, но я в ярости оттолкнул его руки.

– Я не сумасшедший! Выслушай меня!

Круглый белый глаз луны пристально следил за нами с ночного неба.

– Я – судья. Я получил это звание в наследство от Готлиба Нойманна. Когда-то давно он заставил меня запомнить четырнадцать рейсте, а несколько дней назад, прежде чем скончаться, передал пятнадцатый.

– Рейсте всего четырнадцать, Ричи.

– Не перебивай. Пожалуйста. – Между нами повисла звенящая пауза. – Готлиб Нойманн передал мне Рейсте Судьи, и теперь все они здесь, у меня в голове. Ты ведь знаешь, что я не владел ни одним, мы вместе пытались отыскать мой знак тогда, на чердаке, помнишь? А теперь… Ты жаловался на зубную боль, позволь мне помочь!

Пошатываясь от слабости, я подошел к столу, взял авторучку и оцарапал пером ладонь. Вильгельм наблюдал через плечо.

– Не бойся.

Я медленно коснулся рукой его щеки. Слова были излишни – я прочел ответ по глазам. Вместо того чтобы ударить его по лицу, как того требовало все внутри, я избавил его от боли. Пока что.

– Здесь слишком душно, ты не находишь?

На листе бумаги возник очередной рейсте, и я с наслаждением вдохнул прохладный воздух. Мигрень отступила. Легкий морозец приятно покалывал щеки.

– Прекрати, – сдавленно попросил Вильгельм, и я нехотя заштриховал знак.

Чтобы окончательно его убедить, я вынул из стопки первую попавшуюся книгу, проявил неуважение рисованием на титуле и передал ее Вильгельму.

– Часть вторая, второй раздел, общее замечание, – попросил я. Он послушно открыл нужную страницу. – «Далее, можно мыслить либо теистические, либо демонические чудеса, а последние разделять на ангельские (добродемонические) и дьявольские (злодемонические), из которых последние, собственно, и возбуждают расспросы, так как добрые ангелы (не знаю, почему) дают мало или вовсе не дают поводов говорить о себе в этом отношении». Часть третья, второй раздел. «Чувства – это еще не незнания и, следовательно, не объясняют никакой тайны. А так как последняя имеет отношение к разуму, но все же не может быть общим достоянием, то каждому следует (если она такова) искать ее только в своем собственном разуме».

– Признайся честно – ты просто вызубрил ее наизусть, – криво улыбнулся Вильгельм. Наконец-то я увидел его истинное лицо. Именно так он и выглядит, мой милый друг – почерневший от зависти неудачник.

– Работает не только с книгами! – сказал я довольно и, повторив Рейсте Чтения на собственной ладони, без предупреждения схватил Вильгельма за руку. Его мысли были похожи на скачущие перед глазами книжные строки. – Вил, ты… Твой отец… Он больше не сможет давать тебе денег?

– Не будем об этом. По сравнению с твоими переменами его недуг – сущая ерунда. Во всяком случае, кроме него самого никто не пострадал.

Его слова больно меня ранили, но Вильгельм, как обычно, этого не заметил.

– Я всегда знал, – продолжил он, – что рано или поздно ты всего добьешься. Ты ведь мечтал об этом… и ты этого достоин. Пятнадцатый рейсте. Такое могущество в одних руках… Страшно даже представить.

Наблюдать, как он корчится в тщетных попытках сохранить лицо, можно было бесконечно, но меня по-прежнему мучил жар, и я вернулся в постель.

– Есть еще одна новость, которую я хотел тебе сообщить.

Вильгельм не полюбопытствовал. Его силуэт со сложенными на груди руками темнел на фоне окна.

– Я уезжаю из этой дыры.

– Рад за тебя, – сказал он с глухим, упрямым отчаянием.

Давай, сделай вид, что действительно рад. Улыбнись, натяни свою привычную маску доброго друга. Пусть она прирастет к твоему лживому лицу.

– Старый хрен Нойманн оставил мне дом. Огромный дом на Кройц-штрассе. Не потому, что он такой добренький. Дом переходит ко мне по праву судьи вместе с судейскими капиталами – это огромная сумма, ты даже представить себе не можешь, насколько.

– Дом? Дом на Кройц-штрассе?

– Вот именно, – произнес я таким тоном, словно каждый день получал в подарок особняки. Рука с несколькими жалкими медяками уже протянута, и бывший податель жадно ждет, когда они упадут в его кружку. – И ты сможешь жить там, не тратя ни пфеннига. Рассчитаемся, когда твои дела пойдут на лад.

– Рихард, Рихард! Ты воскрешаешь меня из мертвых!

Сильный вправе не только казнить, но и миловать. Но все может измениться, Рауш, все может измениться в любую секунду – теперь твое будущее в моих руках…

– «Теперь твое будущее в моих руках…» – повторяю я, глядя на расплывающиеся перед глазами строчки. Мой предок оказался чудовищем. Нужно время, чтобы с этим смириться.

Крошечный огонек охотно перебирается с кончика зажигалки на бумагу и радостно набирает силу, чтобы тут же отправиться в печь.

– Если б моя бабушка и Рауш действовали сообща, у них было бы больше шансов, как считаешь? Но они не доверяли никому, кроме себя. Рауш совершил покушение на Кляйна – тот, скорее всего, выжил бы с этим своим пятнадцатым рейсте, и угодил бы прямиком в плен. Но он отдал свою кровь Бескову… Бабушка попыталась исправить ошибку, застрелив его, однако Бесков ожил… Просто замкнутый круг. Во всем виноват этот чертов круг…

Я сажусь на краешек кровати Германа, который по-прежнему глядит в потолок, но, кажется, дремлет, и кладу голову на матрас.

– Не буду спать. Знаешь, мне кажется, что если я закрою глаза, то наутро обо всем забуду. А я не хочу забывать. Если ты проснешься, уверенный в том, что ты – какой-нибудь беглый раб «тысячелетнего рейха», я буду рядом, чтобы рассказать тебе правду. Ты, конечно, не поверишь, и никто не поверит, ведь все будут уверены, что окружающая реальность – единственно возможная. Но я постараюсь тебя убедить, и тогда мы сможем бороться. Впрочем… – говорю я все тише, разомлев от тепла тела Германа и усталости. – Если фюрер действительно станет судьей, как задумал Бесков, прадедушка Саша никогда не встретит прабабушку Анну, потому что не будет тем врачом, к которому старик Кропп прибежит со своим отрубленным пальцем, и прадедушка Саша не окажет ему первую помощь, а потом не придет навестить, чтобы убедиться в отсутствии гангрены… и не найдет двух убитых горем пожилых людей, вынужденных оставить свой дом и крошечный огород, чтобы уехать в никуда с земли, которая отныне им не принадлежит… а раз так, то бабушка Эльза никогда не родится. Не будет моей мамы. Не будет меня самой… – я ворочаюсь, покрепче прижимаясь спиной к теплому боку Германа. – Если ты уйдешь, Гер. Забери меня с собой. Не бросай меня здесь, пожалуйста. Пожалуйста, не бросай.

«Не могу тебе этого пообещать».

Он стоит напротив окна, склонив голову к плечу, одетый в ту же фрачную пару, в которой танцевал с Ольгой на берегу Преголи в «Риверсайде». Волосы убраны назад, руки за спиной – спокойный, собранный.

«Ты останешься здесь, а я буду следить, чтобы у тебя все шло как надо».

«Как надо никогда уже не будет».

Он подходит, садится напротив меня так, что наши лица оказываются близко-близко, и нестерпимо сладко пахнет: манна небесная, думаю я, манна небесная, хотя никто из живущих ее не обонял.

«Все будет хорошо. Ты только притворись».

«Притвориться?»

«Сделай вид, что любишь. В самый последний раз. Как тогда, на Куршской косе, помнишь?»

Помнишь? Помнишь?..

Мы впали во грех молчания. Гордыня лишила нас дара речи. А теперь наши губы сочатся вином и медом, но горечь вины не избыть – как и то, что слова звучат слишком поздно, и лучше бы им вообще не звучать…

– Это не притворство!

Звук собственного голоса заставляет меня проснуться в стылую серость дня. Я мгновенно оборачиваюсь. Герман глядит с кроткой радостью человека, который долго ждал и наконец-то дождался. Я касаюсь его щеки – ледяная.

– Ты замерз. Надо было меня разбудить… – у меня самой зуб на зуб не попадает, но я стаскиваю себя с пригретого места и начинаю собирать поленья. – Сейчас затоплю, станет лучше. Воды вскипятим…

Герман не отвечает и продолжает смотреть в пустоту.

Я разжимаю руки. Дрова с грохотом рассыпаются.

Герман улыбается. Я кладу ему на веки испачканные в золе пальцы, и на них остается два черных пятна.

Спи в тишине, спи спокойно, мой нежный Освальд. Солнца здесь нет и не будет.

Меня зовут Есения Иллеш. Я – художница из российского города Калининграда.

Лицо Германа скрывается под тканью судейской мантии. Половицы провожают меня отчаянным скрипом. Потревоженная моими шагами вода мгновенно пропитывает обувь. Джинсы облепляют ноги до колен, и я тащу их, тяжелые и мокрые, сама не зная куда.

Меня зовут Есения Иллеш.

Длинная черная тень петляет по примятой траве.

– Арья, – повторяю я, – Арья, Тулага, Сальма… – до тех пор, пока красивые, похожие на женские имена названия не превращаются в бессмысленный набор букв.

Кажется, в целом мире не осталось ничего, кроме деревьев, и это не самый плохой финал истории. Запрокинув голову, я смотрю прямо в промокшее шерстяное небо. Его зовут Арья, Тулага, Сальма. Его зовут Герман. И Есения Иллеш. Нет ничего проще. Нет ничего чище.

– Прости меня, – шепчу я ему.

– Прости меня! – кричу я ему.

И оно отвечает – шелестом листвы, запахом ветра, предчувствием снега. Хрустом камушков под колесами и шумом двигателя.

Обогнавший меня автомобиль останавливается неподалеку. Задняя дверца выпускает немолодую женщину в расстегнутом пальто, и она направляется ко мне с чем-то, похожим на одеяло, в руках.

– Девушка! – звучит на чистом русском. – Вы из лесу? Заблудились? Вам помочь?

Я киваю, и одеяло с теплым запахом чужого дома ложится мне на плечи.

– Сейчас тут столько грибников блуждает, – говорит моя спасительница и подталкивает меня к машине. – Совсем недавно бабушку с внуком искали. Слава Богу, быстро спохватились…

– Где я?

– Уренский район. Мы как раз в Урень едем. Ты с кем по грибы-то пошла? Куда тебя отвезти?

– Страна, – говорю я, слегка заикаясь. – Страна какая?

Она смотрит на меня, как на умалишенную, и морщит лоб.

– Так Россия же, дочь. Пошли-пошли, кофе тебе налью. Ты местная или из Нижнего?

Россия, повторяю я, шагая вслед за ней, как апостол за Христом, и с тем же благоговением глядя на покачивающиеся в прическе седые волосы. Россия – и глотаю слезы. В салоне старенькой «Волги» пахнет табачным дымом.

– Грибов-то хоть набрала? – гудит из-за руля усатый дядька с папиросой в зубах, пока его супруга наполняет крышку от термоса исходящей паром коричневой гущей и протягивает мне пирог в хрустящей промасленной бумаге. – Куда едем?

Я принимаю пирог обеими ладонями и впитываю кожей его тепло.

– Можно позвонить с вашего телефона?

Водитель протягивает мне не новый, но вполне современный смартфон, наверняка щедро отданный кем-то из детей или внуков.

«Алло» звучит, кажется, раньше, чем успевает раздаться первый гудок.

– Эмиль?

– Еся, – отвечает он коротко и страшно, и я понимаю, насколько несправедливо поступила с ним и Настей, когда взяла и пропала без предупреждения, а теперь звоню, как ни в чем не бывало, и прошу приехать за мной туда, не знаю куда.

Про Урень берется объяснить водитель. Спрашивает у супруги номер «пенсионной» банковской карты, та роется в сумке, извлекает оттуда потрепанный блокнот и медленно диктует шестнадцать заветных цифр. Эмиль переводит деньги почти мгновенно – я слышу уведомление об эсэмэске. Дядька смотрит на экранчик и округляет глаза.

– Тут слишком много, – хмурится он. – Зарулим в банкомат – отдам наличкой. Тебя звать-то как?

– Есения, – говорю я и не могу заставить себя есть, хотя от голода мучительно сводит желудок. Это связано с Германом. Я не могу себе объяснить. – Не надо никакой налички. Пожалуйста. Я не возьму.

Муж и жена встревоженно переглядываются.

– Он сказал отвезти тебя в гостиницу, но у нас самих комната пустует, квартирант пару дней назад съехал. Если хочешь, ночуй. Какой-никакой, а уют…

– Хочу, – говорю я, потому что больше всего на свете не желаю оставаться сейчас одна, потому что ненавижу казенные дома, потому что должна зарядить телефон и прочесть все-все новости, чтобы убедиться в невозможном – мир действительно остался прежним. Бесков просчитался. Допустил ошибку, проиграл и в конце концов отправился в преисподнюю, где ему самое место.

И когда я, переодетая в хозяйские вещи, нашедшая наконец одиночество, пролистаю фотографии в соцсетях друзей, и когда «гугл-карты» покажут знакомые названия городов и стран, когда телевизор прокрутит все те же сериалы и рекламу никому ненужной, но такой родной ерунды, в дверь позвонят, и взъерошенный Эмиль крепко пожмет руку усатому дядьке, надевшему по случаю гостей из далекого Калининграда китель подполковника зенитно-ракетных войск, а плачущая Настя протянет его жене букет цветов, и все мы соберемся в тесной кухоньке, одной из миллионов себе подобных, чтобы говорить ни о чем и благодарить друг друга, судьбу, небеса, провидение, Бога – разумеется, мысленно, но так искренне, как только можем. Так, как можем.

Иногда для того, чтобы понять, насколько мы богаты, достаточно угрозы потери. Иногда мы понимаем это, только когда все уже потеряли.

* * *

– Почему ты не сказал, что ты рейстери, даже когда увидел мой блокнот?

Внимание Эмиля внезапно и необоримо привлекает фикус в горшке, поэтому мне приходится довольствоваться диалогом с его спиной.

– А зачем?

Оставив в покое растение, он подходит к панорамному окну и кладет ладонь на стекло.

– Разве узнав, что чья-то группа крови совпадает с твоей, ты торопишься об этом сообщить? Или, случайно заметив в супермаркете воришку, догоняешь его, чтобы сказать, что у тебя тоже бывают неудачные дни?

– То есть ты хочешь сказать… – медленно начинаю я и вдруг краем глаза замечаю несвойственный лаконичному лофту Секерешей блеск, источник которого стыдливо задвинут в стенную нишу ровно настолько, чтобы не поражать богатством с порога.

Повернув голову влево, я вижу кота. Не слишком большой, но явно крупнее оригинала, он целиком отлит из золота и с точки зрения эстетики выглядит довольно спорно.

– А это?..

– Цирми, – непонятно поясняет Эмиль и сокрушенно качает головой, будто в ответ на страшную глупость: – Ничего не спрашивай…

– М-м, ладно. Ладно. – Под неморгающим взглядом драгоценного Цирми мне внезапно становится неуютно. – Так значит, ты приравниваешь владение рейсте к чему-то такому…

– Личному, – договаривает он. – Слишком личному, чтобы делиться этим так же легко, как передавать за проезд в маршрутке, но не настолько постыдному, чтобы скрывать от особенно близких, как, скажем, интимную болезнь.

– О’кей. – Спасибо. Запутал. – А почему же тогда ты скрыл, что ты – Секереш?

– Еся. – Тут Эмиль тоже смотрит на золотого кота, но кот, разумеется, хранит беспристрастность. – Если бы ты попросила у меня паспорт, я не смог бы тебе отказать.

Мастер туманнейших истин, он еще не знает, о чем я вынуждена просить и как страшно начинать этот разговор. Но умолчать еще страшней.

– Там, в заброшенной деревне… – заговариваю я, прекрасно зная, что он ждет этих слов: с того момента, как мы – Эмиль, Настя и я – сели в машину и провели в дороге двое суток, останавливаясь лишь на заправках и у окошек фастфудов, меня никто ни о чем не расспрашивал. – Остался Герман.

Эмиль долго и устало трет ладонями лицо. Необходимость объяснять что-то еще заведомо ставит меня в тупик – я не смогу рассказать, что именно произошло, почему и как. Я помню его последний взгляд. Я отвернулась от него прежде чем уснуть. Он смотрел мне в спину с благодарностью за избавление и надеждой никогда больше сюда не вернуться.

– Своей смертью? – уточняет наконец Эмиль.

Чувствуется, что он долго подбирал слова, и все равно они какие-то неловкие – о том, кто лежит сейчас один в заброшенном доме с накрытым тканью лицом, очерствевший, как старая хлебная корка, но не о Германе, нет, не о Германе.

– Да, только одежда в крови. В его крови, – говорю я не менее неловко. – И там должна быть дыра от ножа.

– Так своей или нет?

– Да, любая экспертиза покажет… Высокая температура, и… Должно быть, сердце не выдержало. Я точно не знаю. О, Господи…

– Ясно. – Эмиль кусает губы и барабанит пальцами по стеклу, по другую сторону которого сизые сумерки готовятся вступить в отчаянную борьбу с фонарями и проиграть. – Тебе придется написать заявление о розыске пропавшего и потом, возможно, подъехать на опознание… Но мы постараемся этого избежать, – добавляет он поспешно, а я смотрю, как во двор плавно въезжает ярко-желтое такси с шашечками на боку. Почти одновременно на экранчике телефона появляется вежливая просьба спуститься к машине.

– Пора, – говорю я несчастно, и Эмиль приобнимает меня за плечи, чтобы тут же отпустить да еще и подтолкнуть к двери, за которой уже ждет моя дорожная сумка, Настя с опухшими от слез глазами, короткое прощание, и «это же не навсегда», и «рано или поздно ремонт закончится и все будет по-прежнему», хотя все мы прекрасно понимаем, что по-прежнему ничего уже не будет ни при каких обстоятельствах, и виною тому вовсе не ремонт дома в Амалиенау и не почившие в бозе «Сестры Гофмана» – скорее, почившие мы. Каждый из нас лежит сейчас на своей собственной панцирной кровати, и лица наши сокрыты, глаза пусты. Лица пусты, а глаза – сокрыты. Мы погружены в одиночество Германа. И, возможно, так будет всегда, хотя сейчас, глядя на пролетающие за окном такси вневременные ладони площадей с протыкающими их копьями памятников, сложно представить, что огромный и тяжелый поток людских судеб, жизней и смертей, трагедий, расставаний, драм, вдруг взял и повернулся бы в другую сторону, и город не пропитался бы им, не наполнился по самое горлышко; первые в этом году снежные хлопья опускаются и сразу же тают на мокрой земле, будто седой пепел исполинских и далеких крематорных труб.

Поствещность

– На Вагнера сверните, пожалуйста, – прошу я, и машина, качнувшись, послушно ложится на новый курс. – Вон у того подъезда постойте, я скоро вернусь.

Желание увидеть дом на Кройц-штрассе возникает совершенно спонтанно. Ключ Бескова все еще светлеет на моей ладони подживающим ожогом странной формы, но я не собираюсь заходить внутрь и видеть слишком знакомые вещи – до боли, до стона, до крика знакомые вещи, утратившие своих людей. Сердце сжимается уже от того, что я вообще иду тем маршрутом, где ходила вначале одна, а затем с Германом и Тимуром. Тропинка мертвецов – разве кто б подумал так о проезде между жилыми домами самого спального из районов? Точно так же невозможно представить себе довоенный немецкий особняк стоящим напротив серой пятиэтажки аккурат в образованном ею и оградой детского сада углу. Невозможно – и его там нет.

Я с силой тру ладонь о ладонь, будто это может вернуть ключу его открывающую силу. Но дома нет, словно никогда и не было, ладно, не было тот чертов век, за который от красавца-особняка даже фундамента не осталось, а земляной бугор, на котором он когда-то стоял, густо порос березняком и бузиной.

Дьявольщина какая-то…

Я обхожу пустырь вдоль и поперек до тех пор, пока не догадываюсь осмотреть бордюр.

Сердце испуганно ухает вниз. Рейсте тоже исчезли. Нет рейсте – нет тайника. Значит, Убежища тоже нет. И никогда не было.

Мобильный ныряет в ладонь едва ли не быстрее, чем я понимаю, что именно собираюсь делать.

Майя Ромоданова бормочет «алло» так недовольно, словно я ее разбудила, но времени на расшаркивания у меня нет.

– Майя, – говорю я со всей имеющейся у меня убедительностью. – Помоги мне, пожалуйста, это действительно важно. До войны улица Салтыкова-Щедрина называлась Кройц-штрассе.

– М-м, – отвечает она.

– Сейчас от этой улицы осталась примерно половина. Между Ленинским 18-А и Вагнера 24-Б – пустое место. Тут еще рядом пекарня «Konigsbacker» и медицинский центр «Надежда».

– Да, все, поняла, – снова отвечает она.

– Ты, случайно, не знаешь, что случилось с домом, который стоял тут раньше? Немецкий особняк девятнадцатого века.

– Особняк Нойманна? – спрашивает она и зевает, а мой внутренний метроном уже начинает обратный отсчет. – Он сгорел. В 1908-м, кажется. Вообще жуткое дело. Был какой-то праздник, двадцать человек гостей, двое слуг, сам хозяин – все угорели. На этом месте так ничего больше и не построили, а потом война…

Рейсте Огня, самый ничтожный знак. Кому нужен огонь, когда все уже пользуются электроплитами?.. Ольга догадалась. Она поняла, что никакое это не приключение – это самая настоящая бойня… И запалила дом вместе с собой и остальными. Самый ничтожный знак переписал историю. Старик Нойманн погиб, так и не успев передать пятнадцатый рейсте Рихарду Кляйну. Или он выжил? Что, если сила рейсте Судьи позволила ему дотянуть до встречи с племянником?..

От внезапной догадки во рту становится безвкусно до тошноты.

– А Бесков?

– Какой еще Бесков?

– Ты сказала, двадцать гостей, хозяин и слуги. Там должен был быть еще один человек – что с ним?

– Есения, ты задаешь странные вопросы. Я не знаю ни о каком Бескове, это было очень давно, считай, городская легенда…

– Спасибо тебе. Прощай.

Ветер колышет листву в том месте, где когда-то пролегала улица Кройц. А сейчас люди ходят на работу и в школу по Салтыкова-Щедрина. И возвращаются обратно.

Меня зовут Есения Иллеш. Я – художница из Калининграда. Я повторяю это, чтобы вспомнить – завтра, послезавтра, через год. Не знаю, когда именно все изменится и изменится ли, но, начиная с этого дня, с этой самой минуты, я пишу:

Тучи сгущались. По небу волнами разбегались раскаты грома – а может, то были отзвуки далеких взрывов?..

Потому что кто-то должен знать правду, чтобы бороться. Даже если не я. Кто-то должен знать правду.

И бороться.

КОНЕЦ

Примечания

1

Специальное звание в СС, соответствует званию капитана в вермахте. Руководитель «штурма» (подразделения из 54-180 человек). В войсках гауптштурмфюреры как правило занимали должности командира роты, а также ряд административных и штабных должностей. В звании гауптштурмфюрера состояли нацистские врачи Август Хирт и Йозеф Менгеле и комендант концлагеря Плачув Амон Гет. – Здесь и далее примечания автора.

2

«Дерьмо!» (нем.)

3

Полезный идиот (венг.)

4

Имеются в виду переименованные в 1946-м населенные пункты и природные объекты Калининградской области, бывшей ранее частью Восточной Пруссии. Немецкие Тильзит, Нойкурен, Хайлигенбайль, Гердауэн сменились привычными слуху Советск, Пионерский, Мамоново, Железнодорожный… Однако каждый такой «Советск» берет начало в XIII веке и ранее, о чем до сих пор напоминают руины замков Тевтонского Ордена, разрушенные церкви – кирхи и сохранившиеся легенды этих мест.

5

Проклятье! (нем.)

6

Картина Пабло Пикассо, написанная в 1937-м году. Темой стала бомбардировка испанского города Герники добровольческим подразделением люфтваффе легионом «Кондор», в результате которой город был полностью уничтожен.

7

«Каждому свое» (нем.). Классический принцип справедливости, который приобрел негативную окраску после того, как соответствующая надпись была сделана немецкими нацистами над входом в лагерь смерти Бухенвальд.

8

«Что вы здесь делаете?» (нем.)

9

Александр Вертинский, «Испано-Сюиза» (1928 г.)

10

Персонажи пьесы Генриха Ибсена «Привидения»: за распутный образ жизни своего отца, капитана Алвинга, художник Освальд поплатился неизлечимой болезнью.

11

«Одиннадцатого, живо!» (нем.)

12

Перевод Н. Краубнер

13

Пьяница Нойманн (нем.)

14

Фамильные ценности (нем.)

15

Персонаж серии книг Макса Фрая «Лабиринты Ехо».

16

В покере: проигрыш с сильной комбинацией на руках в результате выхода одной из немногих карт, помогающих сопернику.

17

И. Бродский – «Натюрморт»

18

Перевод с английского Б. Л. Пастернака

19

«Все что прошло, прошлое» – Гораций (лат.)

20

Здравствуйте! Здравствуйте! (венг.)

21

А. Блок, «Крест и Роза»

22

«Приятного аппетита, мисс Четвергова!» (венг.)

23

«Осторожно!» (венг.)

24

Министериалы – в средневековой Европе, преимущественно в Германии – представители мелкого рыцарства, владеющие небольшими земельными участками на основе домениального права. Министериалы несли не только военную, но также придворную, административную и хозяйственную службу.

25

К евреям 6:19

26

«Линия Марты» (реж. Олег Газе)

Content

Рута Шейл
Вещные истины

Предвещность

Вещи не лгут

Вещи не предают

Вещи знают свое место

Вещи не унижают

Вещи хранят верность

Вещи ничего не ждут взамен

Вещи не требуют внимания

Вещам не нужны другие вещи

Сломанную вещь легко заменить

Брошенные вещи не возвращаются

Вещи не чувствуют боли

Вещи не ревнуют

Вещи постоянны в любви

Вещи покорны

Вещи – то, чем кажутся

Вещи не умирают

Все любят вещи

Поствещность

Примечания