Дженнифер Макмахон

Разоблачение

Jennifer McMahon

DISMANTLED

© Савельев К., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Майклу, который умеет разбирать разные вещи

– Наши дни –

– Разоблачение означает свободу.

Сьюзи шептала слова ему на ухо; каждый слог дышал жаром и извращенностью. Она сияла и лучилась, – ей по-прежнему двадцать один год, – и поэтому она пылала лютой потребностью изнасиловать весь мир.

Мертвые не стареют.

Он завязал узел неторопливыми, уверенными движениями, потом забрался на стул и перебросил веревку через одну из потолочных балок на кухне. Старых, вручную вытесанных балок, которые строитель привез с хозяйственного склада. Они напоминали ему о Вермонте… об избушке возле озера.

Он мысленно вернулся на десять лет назад и увидел Сьюзи, выходящую по тропе на поляну с удочкой в одной руке и связкой рыбы в другой: окунь, солнечник, форель. Рыбины блестели, как драгоценные камни, нанизанные на плетеный нейлоновый шнур, искусно пропущенный через рты и плавники.

Сьюзи двигалась плавной, танцующей походкой; длинная шелковая блуза колыхалась вокруг нее. Казалось, будто ветер несет ее, поддерживая и покачивая, как воздушный змей.

Сьюзи подмигнула ему.

Он любил ее.

Он ненавидел ее.

Он не хотел тогда быть там, но и не видел способа уйти оттуда. Когда попадаешь в орбиту Сьюзи, то уже невозможно оторваться от нее.

Остальные собирались вокруг, когда она положила рыбу на стол, чтобы почистить ее. Она сняла форель с нейлонового шнура, выложила на расстеленную газету и ножом разрезала ей брюхо от жабр до клоаки. Рыба раскрыла рот, словно звала на помощь. Сьюзи улыбнулась, показывая кривые зубы, и аккуратно запустила пальцы внутрь, расширяя разрез. Чешуя натянулась, когда изнутри донесся влажный, чавкающий звук.

– Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части, – сказала Сьюзи и вытащила липкий комок внутренностей, радужно переливающийся на солнце.

– Ты на самом деле никогда не понимал этого, пупсик? – услышал он вновь ее шепот в своем ухе.

– Нет, – ответил мужчина, набрасывая петлю на шею и доставая из кармана открытку, чтобы последний раз взглянуть на нее. – Но теперь понимаю.

Он сделал шаг со стула.

Открытка выскользнула из его пальцев и медленно упала на пол, переворачиваясь на лету, – лось, слова, лось, слова, – пока не приземлилась, и он последний раз увидел тщательно выведенные печатные буквы, прежде чем потерять сознание:

РАЗОБЛАЧЕНИЕ = СВОБОДА

ЗДЕСЬ БЫЛИ СЕРДОБОЛЬНЫЕ РАЗОБЛАЧИТЕЛИ

– Девять лет назад –

Когда у Тесс отошли воды, она смотрела на давно забытый аквариум, устремив взгляд на тела лягушек, паривших как потерянные астронавты в раздутых скафандрах, – нечто, явно не от мира сего. Они были бледными и рыхлыми, потому что замерзали и оттаивали вместе с жестокими циклами зимы и лета. Тесс казалось, будто они застряли в чистилище, ожидая спасения, когда они восстали бы под ангельское кваканье из крошечной галактики застойных вод и воззвали бы к ней глубокими, гневными лягушачьими голосами: Как ты могла оставить нас здесь? Как ты могла забыть?

И они воняли. Боже, как они воняли! От них несло жестоким уединением, ужасной несправедливостью.

Было первое мая, и Тесс вместе с Генри пешком добрались до хижины, чтобы «оглядеться вокруг». Впрочем, никто из них не смог бы ответить, что они ожидали увидеть. И даже если бы они дали название тому, что надеялись найти, то не осмелились бы произнести вслух.

Тесс оставалась всего лишь неделя до предполагаемой даты родов, и поход был ее инициативой. Она считала, что они должны последний раз посетить хижину, где был зачат их ребенок и где прошла такая важная часть их жизни. Дом вместе с его содержимым стоял заброшенным уже почти восемь месяцев, – с той ночи, когда умерла Сьюзи, – когда они ушли, ничего не взяв с собой, кроме одежды. Лето, проведенное здесь Сердобольными Разоблачителями, осталось замурованным в четырех стенах.

Дом был охотничьей хижиной, построенной в конце 1960-х годов, куда можно было добраться только по старой лесовозной дороге, большую часть года непроходимой для автомобилей. Генри и Тесс выбрали пеший поход, так как дорога была еще топкой и грязной после таяния снега и весенних дождей. Сама хижина находилась на поляне у вершины крутого холма: простая одноэтажная коробка размером двадцать на тридцать футов с коньковой крышей, под которой хватало места для мансардной спальни наверху. Домик был обшит клееной фанерой, некогда выкрашенной в красный цвет, но с годами выцветшей и покоробившейся, местами погрызенной дикобразами, имеющими слабость к дереву, клею и человеческим трудам. Крыша была покрыта проржавевшей листовой жестью, усыпанной сосновыми иголками и кленовыми листьями, образовавшими плотный компост, из которого выбивались кленовые побеги, лишенные возможности для полноценного роста.

Они вышли на поляну, тяжело дыша от напряжения; их обувь покрылась коркой грязи, мошка сердитым облаком роилась над ними. Несколько раз по пути Генри предлагал повернуть назад. Он беспокоился за Тесс, которой, с ее большим животом, было трудно идти даже по ровной местности, уже не говоря о подъеме в гору. Конечно, это было нехорошо для нее и ребенка. Но Тесс была намерена придерживаться плана и добраться до вершины.

Справа от поляны начиналась тропа, ведущая к воде. Озеро вместе с его окрестностями было охраняемым водосборным бассейном с угрожающими табличками «Нарушители будут оштрафованы», приколоченными к деревьям примерно через каждые тридцать футов. Озеро, обозначенное на картах всего лишь как «озеро № 10», было недоступным с главной дороги, и их хижина была единственной, стоявшей неподалеку от берега. Примерно через пятьдесят футов от подъезда к домику было ответвление, выводившее на маленький пляж, но из-за кустов и сорняков дорога стала почти неразличимой. В любом случае, туда можно было попасть либо пешком, либо на полноприводном автомобиле. Они даже не пытались подъехать на фургончике Генри, уверенные в том, что потеряют выхлопную трубу или пробьют бензобак. Они провели там целое лето и не увидели ни одного человека рядом с озером.

Перед хижиной валялись два мусорных ведра, содержимое которых рассыпалось широким веером: ржавые консервные банки, бутылки из-под вина, изорванные пластиковые коробки. Генри поднял растерзанную банку сиропа «Хершис».

– Медведи, – сказал он.

Тесс кивнула и немного поежилась, изучая опушку леса на краю поляны. Генри бросил изуродованную банку и прикоснулся к плечу жены, как ему казалось, ободряющим жестом. Не ожидавшая этого, она удивленно вздрогнула, как будто его рука была толстой бурой лапой с острыми как бритва когтями.

– Извини, – пробормотал мужчина, уже понимая, что был прав с самого начала: им не следовало приходить сюда.

Над грубой тесаной дверью (которую Генри обнаружил открытой, как они оставили ее в конце августа) виднелась надпись: «Здесь были Сердобольные Разоблачители». Она была выведена смазанными черными буквами вскоре после их приезда в середине июня прошлого года, когда они собирались провести самое важное и увлекательное лето в своей жизни. Слова были способом пометить свою собственность, как городские шайки помечают свои охотничьи угодья с помощью граффити. Генри не мог вспомнить, кто написал их, – Тесс, Уинни или Сьюзи, – и это удивило его; он уже забыл этот фрагмент головоломки.

Вокруг хижины, как аллигаторы во рву, кружили кошки. Да, они забыли и про кошек. Не совсем забыли, но решили, что те куда-то убежали и нашли себе другой дом. Теперь кошки казались скорее дикими, чем ручными: шелудивые, кожа да кости, мех свалялся, глаза слезятся, уши порваны. Постепенно их становилось больше, пока Генри и Тесс не оказались в окружении десяти или двенадцати отощавших кошек, как будто помнивших о том, что эти люди раньше кормили их. Кошки мяукали и протяжно сипели; их голоса были визгливыми, умоляющими и становились более настойчивыми после того, как они последовали внутрь за Генри и Тесс. Генри отбрыкивался от них, а Тесс направилась на кухню.

– Может быть, мы оставили немного кошачьего корма, – сказала она. – Если есть вода, я могла бы подмешать сухое молоко.

Генри лишь закусил губу, хорошо понимая, что бесполезно останавливать ее.

Воздух в хижине был спертым и пах мышами; кисловатая вонь исходила от стен и потолка, где воображение Генри рисовало мышиные гнезда, ходы и целые городки, прогрызенные в рваном утеплителе и пропахшие экскрементами многих поколений жильцов. Но за мышиным запахом скрывалось нечто более угрожающее: сырой привкус гнили и разложения.

– Должно быть, там какой-то мертвый зверек, – сообщил Генри, стоявший рядом с входной дверью. – Наверное, одна из кошек застряла и не смогла выбраться.

Тесс что-то проворчала в ответ, сосредоточенная на своих поисках среди кухонных шкафчиков.

Первый этаж хижины представлял собой одно большое помещение, разделенное на гостиную, кухню и столовую. В дальнем конце гостиной с потолка свисали портьеры, отгораживавшие место, где спали Сьюзи и Уинни. Даже сейчас Генри не стал отодвигать занавес, не желая нарушать их уединение. Вместо этого он обратил внимание на стул у окна, стоявший слева от портьеры, и ощутил легкую тошноту, когда увидел обрывки веревки, обмотанные вокруг ручек и ножек. Он помнил ощущение жесткой щетинистой веревки, ворочавшейся в его руках, словно непоседливый зверек, когда он вязал узлы.

«Крепче, Генри, – сказала ему Сьюзи. – Вяжи крепче».

– Тунец! – воскликнула Тесс, державшая в руке две консервных банки, и повернулась к шкафу, чтобы достать банку сгущенки. Ее огромный живот уперся в столешницу, и она торжествующе вскрикнула. Кошки громко замяукали. Генри перевел дух и продолжил осмотр, пока Тесс расставляла миски и выдвигала непокорные разбухшие ящики, гремя столовыми приборами в поисках открывалки для консервов.

Все осталось на месте. Сюда не вторгались вандалы или подростки, искавшие место, где можно накуриться травки и как следует оттянуться. Все казалось застывшим во времени, как в музейной диораме. Генри наполовину ожидал, что сейчас войдет Сьюзи своей танцующей походкой, оживленно жестикулируя по поводу очередного странного проекта, и рукава ее шелковой блузки будут трепетать, словно крылья бабочки.

На столе было полбутылки текилы и пять пустых бокалов. В бутылке плавала дохлая мышь. «Счастливый засранец», – подумал Генри, глядя на утонувшего грызуна, и снова ощутил подступающую тошноту.

Кроме того, на столе оставались еще пять тарелок, грязные столовые приборы и мятые полотняные салфетки. Мыши дочиста подобрали крошки и вылизали тарелки.

В углу стола лежала так и не отправленная записка с требованием выкупа, составная картинка из букв и слов, тщательно вырезанных из газет и журналов. Генри прочитал последнюю строчку: Если вы не последуете нашим инструкциям, то мы убьем вашего сына.

На кофейном столике перед диваном Генри обнаружил старый «Поляроид» Уинни с кучкой фотографий, разбросанных как карты Таро перед гадалкой, предсказывающей не будущее, а прошлое. Генри посмотрел на Тесс, которая была слишком занята с кошками, чтобы следить за ним. Не глядя на снимки, он убрал их в свой рюкзак. Под фотографиями обнаружился дневник Сьюзи – тяжелый блокнот для записей в твердой черной обложке, на которой красным лаком для ногтей было выведено: РАЗОБЛАЧЕНИЕ = СВОБОДА. Он провел дрожащим пальцем по глянцевитым буквам; затем, не открывая дневник, отправил его туда же, куда и фотографии. Взвалив на плечи и без того невероятно тяжелый рюкзак, он с тоской посмотрел на дверь. Генри боролся с желанием выбежать из хижины и подышать свежим воздухом. Ручеек холодного пота пробежал у него между лопатками. Тесс называла их «костяными крыльями».

Крылья.

Сьюзи всегда носила длинные блузки свободного покроя приглушенных землистых оттенков. Вместе с черными легинсами и потрепанными армейскими ботинками на высокой шнуровке. Это была ее стандартная униформа.

– Мы не должны надолго оставаться здесь, – пробормотал он, скорее самому себе, чем своей жене. Мы вообще не должны были приходить сюда. Это не было частью сделки. Той последней ночью они обещали друг другу никогда не говорить о том, что случилось. Никогда не возвращаться. А если кто-то вдруг свяжется с ними насчет Сьюзи, они должны были ответить, что в конце лета, когда они в последний раз видели ее, она собиралась уехать на запад, в Калифорнию. Разве не сама Сьюзи рассказывала им, что секрет действительно хорошей лжи заключается в блестящей жемчужине правды, скрытой внутри?

Генри посмотрел на Тесс, которая расставляла миски с тунцом и разбавленной сгущенкой. Она опустилась на колени, чтобы достать до пола, и ей приходилось обеими руками упираться в столешницу, чтобы подняться обратно. Кошки сражались между собой за место возле мисок.

– Осторожно, – предупредил Генри. – Они больше не знают тебя.

Он всегда ненавидел кошек, не помнил их клички и не следил за их маленькими историями. Теперь у него были причины полагать, что они могут оказаться опасными, а Генри считал первой обязанностью мужа и будущего отца обеспечить безопасность жены. Он не мог контролировать происходящее, но изо всех сил старался быть готовым ко всему. Надейся на лучшее, но готовься к худшему: неплохой лозунг для уроженца Вермонта.

Они были женаты четыре месяца и окончили колледж не более года назад, так что Генри иногда тупо удивлялся, когда видел обручальное кольцо у себя на пальце. Девушка, с которой он не рассчитывал связать свою жизнь, теперь стояла на разоренной кухне и кормила изголодавшихся кошек, а на ее распухшем пальце красовалось такое же золотое кольцо – физическое, ощутимое доказательство их связи. Как будто ребенок не был достаточно веским доказательством.

Его отец оплатил скромную свадьбу, а затем убедил их переехать к нему. Мать Генри умерла год назад в просторном, беспорядочно построенном фермерском доме, оставив мужа в одиночестве. Там было много свободного места для всех, много места для их личной жизни. И там был бассейн, который Рут, мать Генри, распорядилась обустроить за несколько лет до своей смерти. Тесс он очень нравился.

– Новорожденные дети, которые выходят из утробы, уже умеют плавать, – сказала она как-то Генри. – Это инстинкт. Мы сразу же поместим малышку в воду, и она начнет плавать еще до того, как научится ползать.

Генри скривился и подумал: «Еще посмотрим».

Ему была ненавистна эта мысль. Бассейн во дворе сам по себе был роскошью, но в Вермонте, где им можно было пользоваться лишь три месяца в году, он казался полнейшей глупостью. Не говоря уже о том, что это просто опасно.

Генри работал с отцом на полную ставку в компании «Дефорж», откладывая деньги для ребенка. Весь день он проводил с рабочими бригадами и носил футболку с логотипом компании, заправленную в белые джинсы художника, и возвращался домой вечером, чтобы поработать дома. Он подготовил детскую для ребенка и вычистил один из небольших сараев на заднем дворе, чтобы Тесс могла использовать его как свою мастерскую. Он обезопасил все комнаты и надел предохранительные колпачки на все стоки, установил пластиковые замки на шкафчики с лекарствами и средства для очистки дома, покрыл монтажной пеной все острые углы мебели. Он осушил бассейн. Он даже часто готовил ужин для своей жены и отца. Когда Генри наконец ложился в постель, то спал крепко и без сновидений, а просыпался отдохнувшим и готовым к новому дню. В жизни Генри не было времени для того, чтобы оглядываться назад и думать о том, что произошло тогда в хижине. Он жил в мире, где правило настоящее и ближайшее будущее. Поэтому он так воспротивился настоятельному предложению вернуться в хижину после того, как растает снег.

– Зачем тебе это понадобилось? Мы же поклялись никогда не возвращаться туда.

– Я хочу последний раз оглядеться вокруг до рождения ребенка. Мне просто нужно это сделать, Генри.

– Но мы заключили соглашение, – напомнил он.

– Я пойду, с тобой или без тебя.

Генри понимал, что нет смысла спорить с Тесс особенно теперь, на позднем сроке беременности. Если бы она сказала, что хочет феттучини с пармской ветчиной в три часа ночи, то нашла бы способ получить желаемое, даже если это означало бы, что Генри отправится в круглосуточный супермаркет и лично приготовит это блюдо.

Генри не имел иного выбора, кроме присоединения к ее паломничеству. Сделать все возможное, чтобы ей ничего не угрожало. Но здесь, в хижине, это казалось невероятно трудной задачей.

Он поднялся в мансарду, где спали они с Тесс и где был зачат их ребенок. Их постелью был старый футон, уложенный на пол и забросанный спальными мешками, которые теперь были изгрызены мышами. Словно торопливый вор, он быстро перебрал их пожитки: одежда, сложенная в молочных коробках, заплесневелые книги, краски и кисти Тесс, его инструменты для резьбы по дереву. Он подхватил холщовый сверток со стамесками, тисочками и ножиками и запихнул его в рюкзак вместе с некоторыми лучшими кистями Тесс. Краски остались на месте.

Мансарда была тесной и душной. Генри быстро спустился по лестнице и на этот раз направился прямо к закутку за портьерой, сдвинув ее рывком, словно ожидал найти Уинни и Сьюзи, если будет действовать решительно. К черту приватность! Но их кровать была пустой. Одежда валялась на полу вместе с армейскими ботинками и белыми теннисными туфлями с замысловатым узором. Коробка с высохшими фломастерами. Кальян, изготовленный из пластикового мишки, когда-то заполненного медом. Пустая винная бутылка с огарком свечи в горлышке, следы от красного воска на стекле, словно засохшая кровь. А дальше, на стене за их самодельной постелью, был лось, занимавший всю стену. Не деревянная скульптура, – которая, как было известно Генри, валялась за хижиной в виде мелких кусочков, – а картина: девять холстов, составленных вместе, исследование Сьюзи перед ее реальным проектом, перед той самой скульптурой, которая была их концом.

Тесс стояла над кошками, глядя на то, как они жадно поглощают еду, и слушая их приглушенное мурлыканье. Она обдумывала способы убеждения Генри в необходимости забрать их домой. Возможно, не всех. Она начнет с парочки; конечно, отец Генри не будет возражать? И, хотя Генри был аллергиком, от этого есть подходящие лекарства, не так ли? Одна или две кошки – не такая уж большая просьба. Определенно, она возьмет Кэррота, потому что он был первым. И, наверное, маленькую бесхвостую Ташу. Остальные хотя бы смогут вернуться в город. Но как спустить кошек с холма? Она не думала, что животные последуют за ними, даже если они откроют банки с тунцом. Она принялась искать какое-то вместилище для них, большой ящик или коробку. Именно тогда она заметила аквариум, оставленный на месте после их ухода, на столешнице слева от раковины. Тесс сразу же поняла, откуда пахнет мертвечиной.

Она вспомнила тот день, когда они с Уинни принесли с озера банку из-под арахисового масла, полную темных яиц в желатиновой массе. В начале лета, когда все казалось возможным.

– Ох, – только и сказала она, стоя перед стеклянным резервуаром, когда вонь ударила ей в голову.

Сколько их было? Пятнадцать? Двадцать? Трудно догадаться. Аквариум был набит полуразложившимися лягушками, завязшими в тошнотворной зелени, когда-то напоминавшей воду, но теперь больше похожей на первозданную слизь.

Именно там, стоя перед аквариумом, Тесс вспомнила, как Сьюзи произносила слово мет-а-морфо-за, делая ударение на каждом слоге и обещая, что та же участь ожидает их четверку Сердобольных Разоблачителей, что они тоже необратимо изменятся и больше никогда не вернутся к прежнему состоянию.

Именно тогда, когда вонь наполнила ее ноздри, а голос Сьюзи пропел «мет-а-морфо-оза» в ее голове, у Тесс отошли воды.

– Ох, – воскликнула она снова, и теперь ее возглас был больше похож на стон. На возглас ребенка, отчаявшегося найти свой дом.

Когда у его жены отошли воды – когда жидкость просочилась через хлопковые трусы и закапала на истертые доски кухонного пола под куполом юбки, Генри смотрел на лося.

Он встретился взглядом с глазами животного на картине и поверил, что оно пригвоздило его к месту. Он не смел двигаться, чтобы не ожило нарисованное существо. Он впервые заметил, что форма и цвет его радужки были похожи на глаза Сьюзи, – светлый янтарь с золотыми блестками, – и только тогда сообразил, что это Сьюзи смотрит на него, судит о нем и спрашивает, зачем он вернулся и что ожидал найти.

– Ты, – прошептал он, обращаясь к лосю как раз в тот момент, когда услышал, как застонала его жена.

Генри шагнул вперед и сорвал верхний левый фрагмент с левым глазом лося и клочковатым бурым ухом. Потом он решительным шагом направился к Тесс, сжимая оторванный кусок под мышкой. Он протолкался через кошек на кухне и обнаружил свою жену, стоявшую в лужице перед аквариумом. Сначала ему показалось, что она хотела спасти лягушек (хотя он понимал, что там давно уже нечего спасать). Генри подумал, что она руками вычерпывала вонючую зеленую воду, и сама мысль об этом едва не вогнала его в ступор.

– Кажется, ребенок хочет наружу, – сказала Тесс, скрестив руки на животе.

Даже после ее объяснения ему понадобилось какое-то время для осознания случившегося и составления плана действий. Генри умело организовал их уход из хижины и медленный спуск по склону холма и прогулку к автомобилю. Кусок картины выпирал у него из-под локтя под нелепым углом, и карий глаз, глядевший на него, как будто спрашивал: Ну, и что ты надеялся найти?

Часть 1. Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части

Глава 1

– Наши дни–

Сам лось, – или, вернее, его левый глаз, ухо, рога и морда, – теперь висел на ржавом гвозде в передней дома Генри, наблюдая за приходами и уходами, встречая каждого посетителя и оценивая каждого из них, словно Сторожевой лось. Назови пароль и войди. Но кто знает пароль? Только не Тесс. И не Генри, который выехал из дома и поселился в амбаре около года назад. И не Франклин Дефорж, который умер четыре года назад от аневризмы мозга. Лось жалел всех и позволяет им приходить и уходить, день за днем. С любопытством наблюдая за бесчисленными пакетами из бакалеи, коробками пиццы, пригоршнями почты и поленницами дров, доставляемых в дом. Как и за снегом, упавшим пальто, за грязью, счищенной с обуви, за зонтиками, оставленными на просушку.

В конце концов пароль придумала их дочь Эмма. Это она назвала лося Фрэнсисом и придумала, что надо лишь заглянуть в туманный глаз и прошептать «девять», когда входишь в дом. Это волшебное число. Эмма узнала от родителей, что Фрэнсис состоял раньше из девяти больших картин. Восемь из них пропали.

Фрэнсис был нарисован давным-давно подругой родителей из колледжа, которую звали Сьюзи. Каждый раз, когда Эмма задавала вопросы о Сьюзи или о лосе, вроде «Как долго она рисовала Фрэнсиса?» или «Что случилось с остальными картинами?», ее родители лишь качали головами. И глаза становились пустыми, как у кукол, и они знай лишь твердили: Это было так давно.

В ту часть истории Эмма не имела пропуска, и поэтому ей приходилось лишь догадываться. Это время было еще до того, как на свет появилась она.

Девятка – счастливое число. И как раз в прошлом месяце Эмме исполнилось девять лет. Они устроили маленькую вечеринку, где была только Эмма, ее родители и ее подруга Мэл. Родители хотели, чтобы она пригласила побольше друзей, но, по правде говоря, у Эммы была только Мэл. Большинство других детей в школе насмехались над Эммой и называли ее полоумной. И даже если бы у нее были другие друзья, она бы не пригласила их к себе домой – особенно теперь, когда папа жил в амбаре. Ей не хотелось, чтобы об этом узнали в школе.

Мэл – единственная, кому Эмма доверяла. Единственная, кто не придавала значения ее привычке считать шепотом или перебирать подносы в школьной столовой, пока не попадется голубой без единой царапины.

В ее день рождения Эмма, Мэл и ее родители поиграли в боулинг с кеглями-свечками, а потом вернулись домой и угостились красным шоколадным пирогом – любимым лакомством Эммы, потому что он одновременно шоколадный и красный, как Марс. Еще Эмме было приятно, что, когда мама была маленькой, бабушка Бэв каждый год готовила ей точно такой же пирог. Эмме нравились слова «фамильный рецепт», и каждый день рождения, когда она ела свой первый кусок, такой сладкий, что ныли зубы, то представляла маму в таком же возрасте, – семь, восемь, девять лет, – бравшую первый кусок пирога, и на несколько мимолетных секунд она ощущала эту странную, сладкую связь с матерью.

Эмма закрыла глаза, когда задувала девять свечей на своем пироге, уверенная в том, что когда она откроет их, то случится нечто чудесное. Она обнаружит, что отрастила крылья или живет под водой вместе с морскими звездами. Лось Фрэнсис оживет, и вместо глаза и губастой морды она увидит настоящего, живого, дышащего лося.

Но это было не то, чего она желала на самом деле. Когда Эмма задувала свечи, то больше всего ей хотелось, чтобы родители снова жили вместе, и она изо всех сил сосредоточилась на этом желании. Они должны понять, что любят друг друга, и тогда ее отец вернется из амбара и снова будет жить с ними в фермерском доме.

Может быть, решила девочка, когда увидела, как они улыбаются ей над пирогом с дымящимися свечками, им просто нужно помочь. Немножко подтолкнуть их в нужную сторону.

Десятилетняя Мэл, которая была на год старше Эммы, предложила как-то ей шпионить за родителями.

– Мы не можем так поступать! – возмутилась Эмма. Был понедельник 9 июня, первый день летних каникул, девочкам было ужасно скучно.

– Это же ты так хочешь, чтобы они снова были вместе, – сказала Мэл и стала ощипывать кутикулу вокруг ногтей на руках: это был верный признак того, что она вот-вот потеряет интерес к проблеме. Мэл умная, но не любит, когда ее осаживают, и в таких случаях переключается на что-нибудь другое. Мэл даже может сесть на велосипед и укатить домой, оставив подругу одну без всяких занятий, кроме просмотра надоевших старых фильмов. Но сегодня был первый день летних каникул, первый день свободы. Один-единственный день мог задать тон на целое лето, и Эмма не хотела все испортить.

– Но как это может помочь? Что мы вообще будем искать? – неуверенно спросила Эмма, уже понимая, что Мэл предлагает нечто дурное, неуважительное, а почтение друг к другу – это самое главное и, возможно, единственное правило в их доме.

– Доказательства, – ответила Мэл и сделала сосредоточенную мину.

Отец Мэл – офицер полиции, а ее мать библиотекарь в средней школе. И Мэл всегда отлично сдает тесты на проверку словарного запаса, а это означает, что она хорошо подкована и в курсе определений таких слов, как «отрекаться» или «благоприятствовать». Еще она точно знает, как снимать отпечатки пальцев со стеклянного бокала с помощью клейкой ленты и талькового порошка и, может быть, даже как заставить двух сломленных людей снова полюбить друг друга.

– Ну ладно, – сказала Эмма. – Но если нас поймают, то убьют.

Мэл тесно обвила рукой шею Эммы, что могло быть началом объятия или удушающего захвата, и сказала:

– Ты не пожалеешь об этом.

Ее слова, произнесенные с яростным воодушевлением, звучали как жаркие, сердитые дуновения у щеки Эммы, и она начала сомневаться, стоило ли, в конце концов, соглашаться на это.

Их поиски (теперь получившие официальное название «Операция Воссоединения», или ОВ для краткости) начались со спальни Тесс. Генри находился на работе. Сама Тесс тренировалась в подвале – Эмма слышала стук ее перчаток по черной боксерской груше, подвешенной на цепях к стропильной балке. Бум! Чанг. Бум! Чанг.

Эмма стояла на стреме в коридоре, нервно переминаясь с ноги на ногу, пока Мэл рылась в вещах ее матери. В шкафу полно одежды и обуви от Land’s End и L. L. Bean[1]. В ящике прикроватного столика Мэл нашла только фонарик и мистический роман в бумажной обложке с изображением петли.

Эмма повертела бронзовую ручку на двери спальни Тесс, поворачивая ее девять раз налево, потом десять раз направо для удачи.

– Здесь ничего нет, – удрученно сказала Мэл. – Давай попробуем в кабинете.

Они спустились по лестнице в гостиную и прошли в маленькую комнату, которая служила рабочим кабинетом. Мэл села на старый кожаный стул с вращающимся сиденьем и начала обыскивать стол. Эмме достался шкафчик для документов. Вся их добыча – ежемесячные бюджеты, счета, старые купоны и комки пыли. Эмма терпеть не могла пыль. Однажды она прочитала, что домашняя пыль на восемьдесят процентов состоит из чешуек отслоившейся кожи. Какая мерзость. Получается, люди похожи на змей, только по-другому сбрасывают кожу. Эмма каждый день пылесосит свою комнату. Когда она убирается, то закрывает банданой нос и рот на бандитский манер, чтобы не вдыхать все эти старые кожные клетки.

– Не знаю, в кого ты такая щепетильная, – каждый раз удивляется ее мама.

– Ты совсем чокнутая, – обычно говорит Мэл.

– Нет, я просто щепетильная, – отвечает в таких случаях Эмма.

Мэл смеется над ней.

– Как будто ты знаешь, что это значит!

Но Эмма посмотрела в толковом словаре. Это не имеет ничего общего с «щепотью» и «субтильностью». Это означало, что она аккуратная и разборчивая. И совсем не чокнутая. Эмма считала правильным держать все в порядке. Если класть вещи точно на свои места и содержать их в чистоте, то мир обретал смысл. Именно поэтому она хотела, чтобы ее родители снова были вместе. Если дела находятся в беспорядке, рассуждала Эмма, то могут случаться разные плохие вещи. Бури, автомобильные аварии, кровоизлияния в мозг. Сразу после того как отец Эммы стал жить отдельно, во дворе упало огромное дерево, едва не раздавившее дом. Если это не доказательство, чего еще надо?

Эмма закрыла дверцу шкафчика. Затем, беспокоясь о том, что она забыла выпрямить подвесные папки, она снова открыла шкафчик и убедилась, что все в порядке. Она задвинула металлический ящик и закрыла дверцу, борясь с желанием еще раз все проверить.

Щепетильная.

Иногда она ненавидела это чувство: потребность убедиться в том, что все находится в полном порядке. Она могла застрять на месте, постоянно разбираясь с чем-то и перепроверяя свою работу.

Эмма поддалась искушению, распахнула еще раз дверцу, провела пальцами по безупречно ровным папкам и ощутила приятную расслабленность.

– Здесь ничего нет, – сказала Мэл и почесала голову. Мэл сама стрижет волосы, поэтому они выглядят неопрятно, и местами у нее торчат пряди в разные стороны. Иногда Мэл так увлекается изобретением собственного тайного языка или размышлениями о том, как можно взорвать газы у пукающего человека, что забывает о таких мелочах, как еда и гигиена. Ее отец часто работает сверхурочно, а мать похожа на хиппи, поэтому ей сходит с рук все то, что не прошло бы незамеченным у других родителей.

Бух, бух! – донеслись удары из подвала. Мать Эммы одинаково хорошо работает обеими руками. Сейчас она отрабатывает джебы и хуки.

– Что теперь? – спросила Эмма.

Мэл посмотрела во двор из окна, поблескивая голубыми глазами.

– Теперь амбар твоего отца.

– Мне не разрешают туда ходить, когда отца нет дома, – голос Эммы прозвучал жалобно, и она немного смутилась.

– Ты хочешь, чтобы твои родители снова были вместе, или нет? – спросила Мэл и поправила очки в толстой пластиковой оправе, сползшие на переносицу. Ей вообще не нужны были очки, они куплены для маскарада. Но Мэл считала, что так выглядит умнее. Эмма утверждала, что очки делают подругу похожей на Вельму из фильма про Скуби-Ду, которая, надо признать, была очень умной.

– Да, конечно.

Бух, бух, бух, бух! Чанг! Эмма ощущала вибрацию пола, когда ее мать колотила боксерскую грушу. Она всегда чувствовала ярость этих ударов и не сомневалась, что в один прекрасный день весь дом обрушится от ее тренировок на старом гранитном фундаменте. Но мама клялась, что боксирует не от гнева, а ради того, чтобы соблюдать форму.

– Тогда перестань дурить, – сказала Мэл и выдернула подругу из раздумий. – Пойдем.

Мэл вышла из дома и направилась к амбару. Эмма пустилась следом, задержавшись в прихожей лишь на секунду, чтобы прошептать «девять», пока подруга не слышит; даже умная Мэл не понимала некоторые вещи. Например, почему Фрэнсис имеет такое важное значение. Или Дэннер. Подруга даже не догадывалась о ее существовании. Если Дэннер показывается, когда Мэл поблизости, то Эмме всегда приходится делать вид, будто ее нет. Иногда это бесит Дэннер: она не любит, когда ее игнорируют.

Эмма добиралась до отцовского амбара за восемьдесят один шаг. Это очень удачно. Девять раз по девять будет восемьдесят один, а значит, девятка является квадратным корнем из этого числа. Числа, как и деревья, имеют корни.

Когда Эмма подошла к амбару, она увидела, что Мэл закурила самодельную сигарету. Она использует для этого обертки от жвачки «Ригли» и сухие травы со своей кухни: орегано, базилик и тимьян.

– Внутри нельзя курить, – предупредила подругу Эмма.

Мэл закатила глаза, облизала указательный и большой пальцы и погасила тлеющий кончик сигареты в обертке от «Джуси Фрут». Потом она вернула окурок в жестяную коробочку, где держала все свои сигареты и коробок спичек.

Мэл и Эмма начали с южной стороны амбара, оборудованной под жилое помещение. Это была квартира-студия: одна компактная комната для готовки, еды и сна с душевой кабинкой в углу. Дедушка Эммы устроил здесь комнату отдыха для себя. Он не хотел «путаться под ногами» в главном доме и считал, что ему не требуется много личного пространства. Он был склонен к экономии и простоте.

Эмме и Мэл не пришлось потратить много времени на обыск маленького жилого помещения. У ее отца оказалось совсем мало вещей: кровать, несколько полок и стол с двумя стульями. Студия больше была похожа на номер в мотеле, чем на квартиру, и это придало Эмме надежду. Как будто отец знал, что это лишь временное убежище, и если он собирался однажды вернуться домой, то не хотел слишком привыкать к амбару.

Они прошли через мини-кухню и открыли дверь на другую сторону, где находилась мастерская отца Эммы. Когда-то тут была конюшня, но стойла и сеновал давно убрали. Теперь это было огромное помещение, похожее на пещеру, где достаточно места для небольшого самолета. В мастерской пахло опилками и смазкой. Здесь были металлические полки, верстаки и инструменты трех поколений работников «Дефорж»: токарный станок, вертикальный сверлильный станок, ленточная пила, циркулярная пила и почти бесконечное множество ручных инструментов. Ее отец также хранил здесь кое-какое оборудование, принадлежащее компании: дополнительную моечную машину, строительные мостки, сломанные лестницы.

Мэл прошла в мастерскую. Эмма посмотрела ей вслед с сильно бьющимся сердцем: для нее это было запретное место. У Эммы появилось ощущение, что если она войдет в дверь без разрешения отца, то обязательно случится нечто ужасное. Она помедлила на пороге, покрутила ручку по девять раз в ту и другую сторону, но ощущение не прошло.

– Иногда отец приходит сюда на ланч, – сказала она.

Мэл посмотрела на часы.

– Ради бога, сейчас половина одиннадцатого! – Она включила свет. – Иди и помоги мне.

Эмма задержала дыхание и шагнула через порог. Ничего страшного не произошло… пока. Но по-настоящему ужасные события требуют времени.

– Глобальное потепление, – прошептала Эмма. – Рак.

Она представила, как одна клетка в ее теле сошла с ума и начала усиленно делиться.

– Что? – рявкнула Мэл.

– Ничего.

В центре помещения размером с притвор большого собора на специально сконструированной раме покоилось долбленое каноэ, над которым работал отец Эммы. Он установил над ним яркие направленные светильники, оставляющие в тени остальную часть мастерской. Длинное и бледное, с изящными обводами, каноэ напомнило Эмме большого белого дельфина. Она всегда начинала нервничать, когда видела нечто, явно предназначенное для передвижения по воде, но застрявшее на суше. И не просто застрявшее, а удерживаемое деревянными распорками и зажимами. Попавшее в плен.

– Посмотри там, – распорядилась Мэл, указывая на металлические полки и шкафы вдоль восточной стены мастерской. Мэл же подошла к старому деревянному верстаку и стала перебирать инструменты.

– Моему отцу не нравится, когда другие прикасаются к его вещам, – заметила Эмма. Это неуважительное отношение.

– Он никогда не узнает, – пообещала Мэл и с лязгом уронила на верстак большой металлический рашпиль.

Эмма осматривала полки: цепная пила, секатор, перегоревшая фара. В основном она видела ряды пустых банок из-под краски. Девочка взяла одну и прочитала надпись на крышке: «Костяной белый». Откуда-то сверху донеслось тихое кошачье фырканье.

Там, сидя на краю верхней полки и болтая длинными ногами, Дэннер улыбнулась ей сверху вниз.

У Дэннер грязные светлые волосы, точно такие же, как у Эммы. Она примерно одного возраста с Эммой. В сущности, она могла бы быть ее двойняшкой. Ее нос немного другой, подбородок чуть более заостренный, но время от времени Эмма ловила свое отражение в зеркале или витрине и думала, что она видит Дэннер.

Иногда Дэннер появлялась в одежде Эммы, чего та не переносила, но Дэннер всегда возвращала вещи на место чистыми и аккуратно сложенными. Иногда Дэннер представала в наряде ее отца или матери. Если Дэннер появлялась в новых маминых шортах для бега, то можно было поспорить, что они навсегда исчезнут или расползутся по швам. Однажды Дэннер появилась в мамином кашемировом пальто, а на следующий день его нашли на дне бассейна.

Сегодня Дэннер надела старый отцовский жилет для рыбалки. Ее приглушенное хихиканье было похоже на звуки, издаваемые чихающей кошкой.

Эмма поднесла палец к губам. Дэннер повторила ее жест и улыбнулась еще шире. Потом она отняла палец и уперлась в крышку одной из банок с краской на верхней полке. Эмма в ужасе затрясла головой – Нет! – но уже было слишком поздно. Банка упала на пол, крышка отлетела, и повсюду разлилась густая темно-зеленая краска.

Эмма вся задрожала от паники. Как она теперь уберет все это безобразие? Если краска останется на полу, ее отец поймет, что она побывала в мастерской. Ей не следовало приходить сюда. О чем она думала? Эмма схватила тряпку с ближайшей полки. Дэннер продолжила тихо хихикать, но Эмма слишком была рассержена, чтобы посмотреть на нее.

– Я кое-что нашла! – крикнула Мэл, склонившаяся над старой металлической коробкой для инструментов с облупившейся красной краской.

Кожа Эммы покрылась мурашками. Она оставила тряпку в центре темно-зеленой лужи, бросила Дэннер и направилась к Мэл, чтобы посмотреть. Там, на ржавом дне коробки, лежала стопка фотографий, сделанных на «Поляроиде», и тяжелая черная книжка со словами «Разоблачение = свобода», выведенными на обложке.

– Ничего себе! – воскликнула Мэл, перебирая фотокарточки и глядя на одну из них. – Это твои родители. Смотри!

Эмма схватила фотографию. Да, это были действительно ее родители, но хотя Эмма узнала их, все вокруг казалось другим и почему-то неправильным. Мамины волосы были длинные и спутанные, а папа выглядел так, словно отращивал бороду. Но при этом они улыбались! Они выглядели по-настоящему счастливыми. Отец на фото обнимал маму за плечи. Эмма с трудом могла теперь вспомнить, когда ее родители прикасались друг к другу, не считая случайных столкновений, неизменно сопровождаемых неуклюжими извинениями.

Рядом с родителями на фото две незнакомых женщины. У дальней справа короткие темные волосы и ружье в руках. Вторая женщина, блондинка, положила голову на плечо первой. Она на снимке показывает фотографу средний палец; Эмма знает, что это непристойная вещь, вроде сквернословия.

– Только посмотри, – Мэл начала хихикать. – Она показывает кому-то средний палец!

Эмма смотрела на фотографию так долго и пристально, что у нее начала кружиться голова. Она понимала, что видит своих родителей, какими они были давным-давно. Она почти не слышала Мэл, а когда начала возвращаться в реальность, то ей потребовалось некоторое время, чтобы понять, где она находится, как попала сюда и кто обращается к ней.

– Это дневник женщины по имени Сьюзи, – сказала Мэл, держа в руках тяжелую черную книжку. – Ты не поверишь, Эмма! Твои родители принадлежали к какой-то группе под названием «Сердобольные Разоблачители». У них был свой манифест и все остальное!

Эмма посмотрела через мастерскую на Дэннер, которая по-прежнему сидела на верхней полке, и та с довольным видом подмигнула ей.

– Вот, послушай, – Мэл начала читать: – «Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части».

Эмма только кивнула в ответ. Она в этот момент думала о лосе по имени Фрэнсис.

– Девять, – бездумно прошептала она, глядя на фотографию у себя в руке. Сьюзи – это женщина, которая нарисовала Фрэнсиса. Это она стоит с ружьем, или это та, кто показывает фотографу средний палец? И кто сделал снимок?

– Что ты бормочешь, чудо-юдо? – спросила Мэл.

– Ничего.

Эмма спрятала фотографию в задний карман шортов, потом подняла голову и еще раз взглянула туда, где сидела Дэннер, но та уже пропала. Дэннер, она такая: сейчас здесь, а потом нет.

– Елки-палки! – воскликнула Мэл и протянула дневник Эмме. – Смотри, на первой странице адреса всех членов группы. Мы можем написать им!

– И что мы скажем? – спросила Эмма.

Мэл задумчиво изучила имена и адреса. Потом она улыбнулась так широко, что показались зубы.

– Бог ты мой! – сказала она. – Вот оно!

– Что? – спросила Эмма.

Мэл держала книгу перед собой обеими руками и трясла ее как тамбурин.

– Разве не понятно? Мы должны написать этим людям, чтобы они снова собрались вместе. Может быть, если мы напомним твоим родителям о старых студенческих временах, они захотят вернуться в прошлое и повеселиться друг с другом? Вот наш ответ, – она снова встряхнула книгу. – Вот оно. Это именно то, что мы искали!

– Но это адреса десятилетней давности, – заметила Эмма.

Мэл кивнула.

– Тогда они учились в колледже. Возможно, это значит, что здесь указаны адреса их родителей. А родители могут вечно жить в одном и том же доме, можешь мне поверить.

Мэл достала маленький блокнот на спирали и ручку из заднего кармана заношенных штанов военного фасона и переписала адреса из дневника. Покончив с этим, она убрала дневник и фотографии в коробку для инструментов.

– Я возьму велики и дождусь тебя снаружи. Скажи своей маме, что мы собираемся в «Додж» за кока-колой. Да, и прихвати немного денег.

Эмма покачала головой:

– Сначала я должна отмыть пол от краски.

Мэл посмотрела на безобразное зеленое пятно на полу.

– Отличная работа, уродина, – сказала она и покачала головой. Потом она взяла кучу тряпок, направилась оттирать пол.

В универмаге «Додж» они купили три дешевые вермонтские открытки (каждая с фотографией лося, в честь Фрэнсиса) и марки. Бернис взял деньги и спросил:

– Собираетесь устроить небольшую переписку, девочки?

Бернис всегда управляла этим магазином. Даже дедушка Эммы не мог вспомнить того времени, когда не было «Доджа».

– Да, мэм, – с гордой улыбкой ответила Мэл. – Мы будем переписываться с друзьями из летнего лагеря.

Мэл говорит, что о Бернис можно написать учебное пособие по раздвоению личности. Иногда она сияет улыбками и бесплатно раздает лакричные палочки. В другие дни она рычит: «Здесь не место для праздных зевак! Если у вас нет денег, отправляйтесь домой».

– Возможно, это из-за менопаузы, – предположила однажды Мэл, Эмма кивнула, хотя не имела представления, что это такое.

Самое лучшее в том, что о настроении Бернис всегда можно судить по ее лицу. Злая Бернис всегда накрашена: розовые румяна и плохо наложенная оранжевая помада с блестками.

Сегодня утром она находилась в образе дружелюбной старой Бернис: седые волосы были собраны в конский хвост, бледная кожа со старческой пигментацией чисто отмыта.

– Хорошие девочки, – сказала она. – Дети в лагере часто скучают по дому. Открытка от подруги должна взбодрить их. Можете бесплатно взять по банке корневого пива[2].

– Спасибо, Бернис, – хором поблагодарили они и залезли в пластиковый ящик на стойке у кассы.

Мэл закатила глаза, открыла конфету и одними губами произнесла: Психопатка. Эмма с силой наступила ей на ногу, и обе залились смехом.

Эмма была уверена, что у нее до сих пор остались зеленые следы под ногтями, хотя она вымыла руки со щеткой под горячей водой. Им понадобилось почти сорок пять минут, чтобы убрать разлитую краску. Мэл заверяла, что они все хорошо сделали, но Эмма не сомневалась, что ее отец заметит непорядок.

– Пол и так грязный, – сказала Мэл. – Он уже покрыт пятнами краски, смазкой и бог знает чем. Можешь поверить, единственная зеленая штука, которую кто-то еще сможет заметить, – это ты сама.

На открытках они тщательно написали слова, скопированные из дневника Сьюзи.

РАЗОБЛАЧЕНИЕ = СВОБОДА

Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части.

Открытки были адресованы Спенсеру Стайлсу, Валерии (Уинни) Дельмарко и Сьюзи Пирс с припиской «Пожалуйста, перешлите указанным людям» под каждым адресом.

– Если там живет кто-то другой, то он прочитает это и перешлет по нужному адресу, – объяснила Мэл. – Мой папа показал, как это делается. Его сестра, моя тетя Линда, часто переезжает из одного места в другое, и он каждый раз делает эту приписку на конверте, когда хочет связаться с ней.

Эмма кивнула и посмотрела, как Мэл опустила открытки в загородный почтовый ящик.

– Что теперь? – спросила она.

– Теперь мы подождем, пока не случится что-то удивительное, – ответила Мэл.

– Девять, – снова прошептала Эмма, когда они стали возвращаться домой. Мэл уже находилась на полпути в кухню, где мать Эммы готовила девочкам их любимое блюдо: сэндвичи с жареным сыром и болонской копченой колбасой. Мэл утверждает, что болонскую колбасу делают из свиных губ и задниц, что звучит непристойно, но тем приятнее бывает попробовать.

Эмма задержалась в прихожей, посмотрела в огромный немигающий глаз лося и впервые осознала (как она не замечала этого раньше?), что радужка лосиного глаза имеет глубокий карий цвет с золотыми искорками, точь-в-точь как у Дэннер. Потом, – она уверена, что действительно увидела это, – веко опустилось на долю секунды, как будто лось исподтишка подмигнул ей.

Глава 2

– Смотри, папа, я лягушка!

Эмма дрыгала ногами взад-вперед, как лягушка, и пыталась плыть по-собачьи. Ручки и ножки у нее тонкие, как крендельки. Плеск воды – ее лицо ушло под воду. Генри тоже задержал дыхание. Его сердце забилось с удвоенной частотой, дыхание со свистом вышло из горла. Он тысячу раз видел картину, как Эмма тонет в ночных кошмарах.

Уже прошло десять дней после начала летних каникул, и Эмма ежедневно купалась в бассейне, иногда вместе с Мэл, которую Генри просто не выносит. Слишком много шумной возни от нее. Девочки обычно тянут друг дружку под воду. Делая вид, будто тонут. Он часто кричит на них, а они в ответ смеются и называют его Фапа-Мапа-Папа. Мэл еще и говорит, что ему нужно лекарство от ужаса, а Эмма лишь смеется еще сильнее, отчего у него ноет в груди.

Эмма подплыла к краю бассейна, прикоснулась к белой бетонной стене и с улыбкой подняла голову, откидывая мокрые светлые волосы. У нее маленький вздернутый нос, как у Тесс, и темно-карие глаза Генри.

– Папа, ты меня видел? Я лягушка!

Он заставил себя дышать и прикусил язык, чтобы удержаться от слов: Нет, ты не лягушка. Немедленно убирайся из воды.

У него свело крепко сжатые челюсти. Генри открыл рот, словно собирался зевнуть, но на самом деле он пытался расслабить мышцы.

Генри видел, как Эмма уходит под воду и задерживает дыхание; ее светло-зеленый купальник переливался под солнцем. Тесс подарила этот купальник на ее день рождения. А он подарил хорошую цифровую камеру для снимков на земле. На доброй, старой, надежной суше.

Эмма вынырнула и жадно схватила ртом воздух; ее глаза покраснели от хлорки.

– Одна минута и девять секунд, папа!

Генри улыбнулся и устало кивнул.

– Ты чемпион, – сказал он. – Где твои очки для плавания?

Но Эмма снова ушла под воду и не слышала уже его.

Потом начались заплывы. Девять раз взад-вперед через бассейн с громким отсчетом кругов.

Генри должен был засыпать бассейн после того, как умер его отец. Устроить здесь теннисный корт или оранжерею для Тесс. Все, кроме этого. Он подозревал, что однажды его дочь утонет; он нутром чувствовал это. Угадывал по мышечной дрожи каждый раз, когда она ныряла в воду. Прыгала ласточкой, плюхалась животом. Опускаясь все ниже, почти до самого дна. В его снах она каждый раз барахтается в воде, тянется к нему и зовет «Папа!», а потом уходит вниз, погружаясь все глубже и глубже.

Генри выглядит во многом так же, как во времена окончания колледжа. Такая же стрижка ежиком, такая же манера ходить, глубоко засунув руки в карманы. Только теперь он носит плотные брюки из хлопчатобумажного твила вместо рваных джинсов. В уголках его глаз появились легкие морщинки, но он по-прежнему кажется неугомонным подростком. Посторонний человек мог бы назвать его красавцем. Еще посторонний сказал бы, что ему повезло иметь такую красивую жену и дочь, успешную работу и дом с бассейном. Генри был бы идиотом, если бы ему не нравилась такая жизнь.

Но посторонний человек не может знать, что Генри на самом деле живет в переоборудованном амбаре за бассейном и что он уже больше года не спит со своей женой. Что касается супружеских отношений, то их не было уже полтора года. Секс становился все более неудовлетворительным и похожим на тяжкое испытание, чем на что-либо другое. Тесс прикладывала больше усилий для оживления их интимной жизни, чем он. Она покупала книги, чувственные массажные масла (в том числе одно, предположительно вызывавшее половое возбуждение, но вместо этого вызвавшее у него аллергическую реакцию), но в конце концов он просто не чувствовал, что может заинтересоваться этим. Генри внушил себе, что страсть подобает юным любовникам, поэтам и художникам. Он не относился к этим категориям и не собирался что-либо менять.

Да, посторонний человек не может этого знать. Он не имеет представления, что Генри сейчас представляет всю свою жизнь как жалкую неудачу. Правда, он глубоко и мучительно любит Эмму, но вместе с тем подводит ее.

Фапа-Мапа-Папа. Лекарство от ужаса.

Пошло оно все к черту.

Генри почувствовал подступающую головную боль. Она всегда начинается как слабая щекотка за глазом. Потом щекотка превращается в булавочные уколы, и Генри представляет свой череп как корпус камеры-обскуры. Маленькая иголка пропускает боль в его мозг и усиливает ее, проецирует на свод черепа, который вибрирует до тех пор, пока не начинают ныть челюсти и болеть зубы. Он всегда носит в кармане брюк аспирин, как другие люди могли бы носить мятные леденцы. В этом есть некоторое утешение. Он достал баночку, открыл крышку и вытряхнул на ладонь три таблетки, потом положил их в рот и начал жевать. Кислота обожгла порезы от зубов на внутренней поверхности щек. Вгрызлась в обнаженную плоть – в те раны, которые никогда не заживут.

Сначала он изготовил для Эммы ярко-оранжевый спасательный жилет. Потом надувные подушки для плавания. В конце концов Тесс заявила, что Эмма уже слишком взрослая и сильная пловчиха и что спасательные устройства скорее повредят, чем помогут ей. Они пошли в гараж, где последняя надежда на спасение его дочери валялась рядом с заплесневевшим снаряжением для кемпинга и лысыми покрышками.

У Генри не было даже обычных плавок. Он никогда не принимает ванну и довольствуется трехминутным душем. Намылиться, смыть и выйти. Тесс называет это фобией.

– Это инстинкт выживания, – возражает ей обычно Генри. – Мы не рождаемся с плавниками.

Иногда, хотя никто из них не говорит об этом, они смотрят на бассейн и вспоминают темные воды озера.

Тесс помнит о том, каким хорошим пловцом когда-то был Генри. Как он и Сьюзи плавали наперегонки к скалам на озере. Они устраивали поединки, кто дольше сможет задерживать дыхание под водой. Сьюзи обычно побеждала, но Тесс подозревала, что Генри просто играл в поддавки с ней.

– Раньше ты любил воду, – сказала Тесс и скорбно качает головой.

Генри втайне каждый раз гадал, хватит ли ему смелости спасти свою дочь, когда придет время. В кошмарах его ноги превращаются в бетонные блоки и у него нет рук. Когда он ныряет, чтобы спасти ее, то сразу же идет ко дну, пытаясь представить выражение лица Тесс, когда она найдет их рядом на бетонном полу бассейна. Во сне он сожалеет, что не может хоть на мгновение вернуться к жизни и произнести последние слова: Я же тебе говорил.

Эмма вытиралась полотенцем, когда зазвонил телефон. Сдвижные стеклянные двери, ведущие со двора на кухню, были открыты настежь, и звонок был слышен из-за москитной сетки. Тесс же никогда не слышала звонки, когда она находилась в подвале с наушниками, вставленными в уши.

– Больше не залезай в бассейн, – сказал Генри Эмме. Та лишь закатила глаза. Он замолчал и повернулся спиной к ней, что вызвало небрежный смешок. Потом Генри трусцой побежал в дом и снял трубку за секунду до того, как заработал автоответчик. Формально говоря, это был телефон Тесс и Эммы, хотя у него была отводка в амбаре. Когда из офиса не могли дозвониться по линии его маленькой квартиры-студии, то обычно звонили по домашней линии. Люди на работе не имели понятия, что он живет отдельно от жены и дочери; он говорил им, что первая линия связана с его мастерской и всегда старается успеть туда, пока не перезвонят на домашнюю линию. Генри иногда казалось, что вся его жизнь – сплошной обман.

– Алло, – задыхаясь, сказал он.

– Это Генри? Генри Дефорж? – спросил голос женщины. Тщательный выговор, слова похрустывают, как накрахмаленное белье.

– Да.

Никто иной. Фапа-Мапа-Папа собственной персоной.

– Меня зовут Саманта Стайлс.

Имя ни о чем не сказало Генри. Клиентка? Вряд ли. Но в имени было что-то знакомое. Что-то подсказало, что он должен узнать, кто звонит. Генри порылся в памяти, но голова совсем разболелась и не оставила много места для мыслей.

– Да? – сказал он, не желая объяснять, что понятия не имеет, кто она такая. Он просто хотел поскорее избавиться от нее и глотнуть еще аспирина. Или порыться в шкафчике с лекарствами и украсть одну из кодеиновых таблеток Тесс. У нее обычно бывали сильные анальгетики, которые могли снять боль за считаные минуты.

– Полагаю, вы дружили с моим братом Спенсером?

Боль в глазу Генри сработала как фейерверк и распространилась на лицо.

– Откуда у вас этот номер? – спросил он.

– Я нашла его в телефонной книжке Спенсера. Мой брат… – ее голос задрожал. – Спенсер два дня назад покончил с собой, – теперь слова женщины полились быстро, почти неразборчивым потоком.

Генри прислонился к стене и закрыл потной ладонью глаз, который как будто пронзило сосулькой.

– Мне очень жаль, – пробормотал он в трубку. На самом деле, ему было больше страшно, чем жалко. Генри уже несколько лет не думал о Спенсере Стайлсе. Он оградил эту часть своего мозга непробиваемой стеной. Он запер в клетке воспоминания о Спенсере. Или, скорее, крепко связал их.

Он вдруг вспомнил прикосновение веревки к рукам, – грубая, неподатливая пенька, – и голос Сьюзи. Крепче, Генри. Вяжи крепче.

Рывком головы Генри отмахнулся от этого воспоминания. Нельзя начинать снова. Нет, только не это.

– Он не оставил предсмертной записки, – сказала Саманта Стайлс. – Но его нашли рядом с открыткой из Вермонта. Там написано «Разоблачение равно свобода», и еще… – она помедлила, и Генри представил, как женщина в этот момент посмотрела на открытку и внимательно прочитала слова: – И еще: «Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части». Это вам о чем-то говорит, Генри?

О господи. Еще бы не говорило.

– Ни о чем, – его голос был едва громче шепота. Он закрыл глаз ладонью в попытке заглушить боль и стал гадать, зачем Спенсер сохранил старую открытку и почему, ради всего святого, он держал ее в руке, когда повесился. Ведь прошло десять лет.

– По штемпелю ясно, что открытка пришла из Вермонта на прошлой неделе, – сказала она.

– На прошлой неделе?

Это невозможно. Должно быть, это ошибка. Открытка провалялась на почте все эти годы. Иногда такое случается, верно?

«Вот дерьмо, – подумал Генри. – Сьюзи была бы в восторге». Он невольно улыбнулся, когда представил это.

– Мой отец нанял частного сыщика для расследования смерти Спенсера. Что бы ни означали слова на открытке, он докопается до сути. Он собирается в Вермонт. Уверена, сыщик захочет побеседовать с вами.

Улыбка резко превратилась в гримасу боли. Сьюзи бы это точно не понравилось.

Проклятье. Если здесь появится частный сыщик и начнет шнырять вокруг…

– Просто не знаю, насколько я могу быть полезен, – Генри слышал слова, которые он произносил, но почти не осознавал их. Он опустился на колени. Линии замазки на кафельном полу стали колыхаться, и кажется, будто весь пол начал дрожать. Свет стал невыносимо яркий. Во рту появился солоноватый, железистый привкус крови.

– Поминальная служба состоится на следующей неделе, – сказала она. – Здесь, в Чикаго. Было бы здорово, если бы вы смогли приехать.

– Боюсь, я не могу оторваться от дел. У меня лакокрасочный бизнес. Сейчас много заказов.

Последовала долгая пауза. Генри яро противится желанию повесить трубку. Избавиться от этой женщины, причем как можно быстрее.

– Знаете, у Спенсера было совсем мало друзей после колледжа. Не таких друзей, как тогда. Если бы вы приехали, это бы много значило для нас.

Крепче, сказала Сьюзи. Вяжи крепче. Тогда Спенсер отказался от борьбы.

Генри помассировал глазное яблоко, чтобы оно не вывалилось наружу от боли, от давления в его голове. Он стал слушать, как Саманта монотонным голосом диктует адрес, дату и время поминальной службы, и сделал вид, будто записал на всякий случай. Генри повесил трубку как раз вовремя, чтобы добежать до раковины и сблевать. В его рвоте была видна кровь от обкусанной щеки. Он включил воду и утилизатор отходов. Эмма называет его «электрической свинкой». Потом он посмотрел в окно. Его дочь лежала на шезлонге рядом с бассейном, и ее кожа выглядела призрачно-бледной от наложенного солнечного крема. Хорошая девочка.

Он медленно спустился в подвал, держась за перила на ватных ногах. Оттуда доносились хлопки ударов Тесс и лязг цепей. Ее вздохи, кряхтение, затрудненное дыхание. Бокс – невероятно сексуальная вещь. Иногда, лежа один в постели по ночам, он прокручивает в голове короткие ролики с участием боксирующей Тесс. В своих фантазиях он держит кожаную грушу и чувствует силу каждого удара, пока больше не может терпеть, и тогда она укладывает его на пол. Он спускает ее шорты, и она оседлывает его. Ее боксерские перчатки упираются ему в плечи, когда она поднимается и опускается в такт его движениям. Его воображаемый секс гораздо более яркий и полнокровный, чем настоящий.

Мысль о его переезде в прошлом апреле принадлежала ей.

– Ничего не работает, – сказала она. – Я устала мириться с этим.

Ее решение не было основано на каком-то конкретном событии – скорее, на долгом ожидании и бесплодной борьбе. Однажды она проснулась и решила, что с нее достаточно.

– Ты больше не хочешь, Генри?

– Нет, – сказал он.

Тесс скорбно покачала головой:

– Ты уже привык к этому.

– Но я люблю тебя, – сказал Генри. Он всегда так говорил. Это были волшебные слова, которые должны были все исправить.

И он не лгал ей. Он на самом деле любил ее. Наверное, это уже не было то яркое и страстное чувство, которое она воображала, но оно было прочным. Оно имело солидную основу. Он твердо верил, что они с Тесс связаны неким глубинным образом через все общее, что они разделяли между собой. Они были предназначены друг для друга. Никто другой не мог предъявить права на них. Никто не понял бы, кем они были на самом деле, где они побывали. Когда он смотрел на Тесс, то видел ее целиком: студентку колледжа, «Сердобольную Разоблачительницу», мать, художницу, а теперь еще и женщину-боксера. Как можно не любить человека, о котором знаешь так много?

И ведь они были счастливы вместе, не так ли? Правда, их брак не всегда был идеальным, но он был хорошим и даже отличным. Этого было достаточно… или казалось, что достаточно. Но Тесс всегда хотела большего, и это неуловимое желание оказалось непосильным для Генри.

– Я люблю тебя, – повторил он свою мантру. Или молитву.

Она покачала головой:

– Я никогда не буду прежней, Генри. И я знаю, что каждое утро, когда ты просыпаешься и открываешь глаза, то чувствуешь себя немного разочарованным. Разве не так?

Той ночью он собрал свою одежду и перебрался в амбар. Вся домашняя мебель его отца, старого вдовца, осталась на месте: пыльная кровать, маленький стол и стул.

Лишь позже, ворочаясь под отцовскими простынями с узором из утиных приманок, он понял, что должен был сказать ей нечто большее (что-то вроде «Но ты же живая и настоящая»); он должен был воспротивиться. Но тогда ему показалось, что уже слишком поздно.

Генри спустился по лестнице и повернул налево. Тогда он увидел Тесс: она стояла спиной к нему и выбивала дерьмо из боксерской груши под мигающим флуоресцентным светом. Тесс миниатюрная женщина. Чуть больше пяти футов роста и девяноста пяти футов веса, и почти все – сплошные мышцы. Она носит спортивный лифчик и шорты для бега. Сейчас ее тело было явно пропитано потом. Капли пота слетали с ее коротко стриженных каштановых волос, когда она бросалась очередной раз на грушу в затяжной атаке и рычала от напряжения.

Генри обогнул напряженно пританцовывающую жену и оказался перед ней. Увидев его, она изумленно вскрикнула:

– О боже, Генри! Я понятия не имела, что ты здесь!

Он сконфуженно улыбнулся. Генри заметил, что она слегка дрожит, и представил, как ласково берет ее за руку и говорит «Извини, любимая»; возможно, даже заключает ее в объятия. Ему понравилось бы снова обнять ее, ощутить ее влажную кожу и тепло ее разгоряченного тела, согревающее его душу.

В первые годы супружества, когда они спали вместе, ее тело идеально подходило к его телу, заполняя все пустые места. И она всегда была теплой, даже холодными зимними ночами, когда она взвизгивала от прикосновения его ледяных рук к обнаженной коже.

Генри представил, как она возьмет его за руку, привлечет к себе, и ему больше не будет мучительно холодно. Она уведет его в самые теплые места, и вскоре он тоже разгорячится, вспотеет и сбросит одеяло.

Он тихо кашлянул.

– Извини, не хотел пугать тебя. У меня только что состоялся телефонный разговор.

Она зубами распустила шнуровку на боксерской перчатке и стянула ее, потом сняла другую перчатку. Ее руки были обернуты черными бинтами для дополнительной поддержки и защиты, как полагал Генри. Освободившись от перчаток, она вынула наушники-капельки, и он услышал бухающий музыкальный ритм. Одна из тех жутких певиц, которых слушает Тесс, когда тренируется.

– С кем? – спросила она и потянулась за полотенцем, чтобы вытереть лицо. Тесс выглядела озабоченной, влажный лоб прорезали морщинки. Она знала, что он не стал бы прерывать ее из-за мелочей.

Генри закрыл левый глаз, чтобы сдержать боль.

– Очередная мигрень? – тихо спросила она.

Раньше она массировала точку над его бровью подушечкой большого пальца. Сначала мягко, потом все сильнее надавливая в надбровную дугу, пока боль не становилась почти невыносимой. Когда ему казалось, что он больше не вытерпит, она отнимала руку, и боль проходила.

Генри кивнул и рассказал ей о звонке от сестры Спенсера, о его самоубийстве, об открытке и частном сыщике, приезжающем в Вермонт.

– Если правда выйдет наружу… – начал он, глядя на нее одним глазом. Словно циклоп.

Тесс кивнула. Ее плечи понурились, колени полусогнуты, голова опустилась на грудь. Она крепко зажмурилась, как будто загадала желание.

– Но может быть, этого и не случится, – сказал Генри, изо всех сил надеясь привести дела в порядок, вернуться к своей роли защитника. – Это было давно, правда? Мы отрепетируем наши ответы до того, как он появится здесь. Я отправлюсь в хижину и позабочусь о том, чтобы там не осталось никаких улик.

Тесс посмотрела на него стеклянными глазами.

– Генри, – прошептала она. – Что будет с Эммой, если мы попадем в тюрьму?

– Мы это переживем, – пообещал он и решил взять ее забинтованную руку. Она ответила слабым пожатием.

– Генри, ты когда-нибудь думал о том, что случится, если… – ее голос затих.

– Все будет в порядке, – заверил жену Генри и вспомнил, что сказал ей то же самое в ту ночь, когда умерла Сьюзи. Пустые, ничего не значащие слова.

Глава 3

Ритм ее жизни сбился. Ее сосредоточенность пропала. Спенсер мертв. Прошлое настигает их, и Тесс всегда знала, что рано или поздно это случится.

Разоблачение = Свобода.

– Господи, – пробормотала Тесс и отступила от боксерской груши, чтобы взять бутылочку с водой. Неуклюже сжимая бутылочку руками в боксерских перчатках, она сделала глоток.

Генри застал ее врасплох, когда она не имела понятия, что он находится в подвале. Она ненавидит, когда за ней следят, когда кто-то наблюдает за ней без ее ведома. Даже безобидный Генри.

В последнее время ей часто казалось, что кто-то шпионит за ней. Она постоянно ощущает на себе чужой взгляд, когда работает в студии или покупает цветы на рынке. Утром в прошлую субботу ощущение было таким сильным, что она едва удержалась от желания добежать до своего автомобиля в городском парке, огибая столы с открытками и уличных торговцев под белыми зонтиками. Все казалось зловещим, даже выступление музыкального трио в стиле «блюграсс»; мелодия словно прикасалась к ее коже усиками какого-то жуткого невидимого насекомого.

– Паранойя-разрушительница, – прошептала она, вспоминая старую песню «Кинкс»[3].

Но что, если это не просто игра воображения? Что, если кто-то, – или даже что-то, – действительно следит за ней?

Безумно даже думать об этом.

«А как насчет алой краски? – спросила она сама себя. – Ты можешь это объяснить?»

Мороз пробежал по коже. Тесс поставила бутылочку на место и вернулась к боксерской груше, но что толку? Сегодняшняя тренировка прошла впустую.

Она начала боксировать только потому, что это был единственный подходящий способ прогнать мысли обо всем остальном: о лете, проведенном вместе с «Разоблачителями», и о том, в какой беспорядок пришла ее супружеская жизнь. Когда она боксирует, то может сосредоточиться на себе, своих ударах и боксерской груше. Для остального просто не остается места.

Тесс перепробовала все. Йогу (боже, как она не любила лежать на спортивном коврике, стараясь сохранять спокойствие и сосредоточиться на своем единстве со вселенной!). Аэробику и даже ритмическую гимнастику, когда самоуверенный блондин-инструктор учил всех двигаться в одном ритме в зале, где ощутимо воняло тухлыми моллюсками. Генри только усмехнулся, когда она рассказала об этой подробности.

– Клянусь, – настаивала Тесс. – Там пахло тухлыми морепродуктами, но никто как будто не обращал на это внимания.

– Да и с какой стати? – спросил Генри. – Может быть, они просто старались быть вежливыми.

– Вежливыми?

– Ну да, – ответил Генри. – Наверное, все уже знали, что вонь идет от инструктора.

Тогда они хорошо посмеялись вместе.

Раньше это было важной частью их отношений: они рассказывали друг другу маленькие истории о своих дневных приключениях и вдвоем смеялись над ними. Они заполняли пространство и молчание такими мелочами, но редко вникали во что-то другое, более осмысленное.

Тесс подумала о водомерках, которые скользят по поверхности воды, но никогда не ныряют. Вот такими были обычно их разговоры.

Два года назад, когда Тесс испытывала особую неудовлетворенность, она попробовала психотерапию. На сеансах снова и снова переживала события своего детства и тупикового брака. Ей уже тогда было ясно, что она не найдет решения и не вернется к прежнему ощущению целостности. Она понимала, что в ее жизни есть много вещей, о которых она никогда и никому не расскажет: ни психотерапевту, ни священнику, никому.

Тесс аккуратно обходила стороной реальные проблемы и свою тайную причастность к истории «Разоблачителей». Иногда она подходила близко, но не раскрывала всю правду. Вместо этого она рассуждала о своих снах. О тех, в которых она находила брошенную зверушку в шкафу или в подвале: щенка, сгрызшего собственный хвост, или коробку с мышами, которые выели друг другу глаза.

– Я поднимаю коробку, а мыши колотятся в ее борта; их лапы превратились в кровавые пеньки от попыток вырваться наружу, – рассказывала она своему врачу.

Ее бедная слушательница невольно вздрагивала, и это вызывало у Тесс странное удовольствие. Но терапия не давала ничего, кроме маленьких удовольствий.

– Как вы думаете, что символизируют эти мыши? – спрашивала милая женщина с крашенными хной волосами, исповедовавшая принципы течения «Нью-Эйдж».

Тесс пожимала плечами.

Терапия была лишь одной ошибкой в длинном ряду заблуждений, падавших как костяшки домино и доставивших ее сюда, где она болтала с практически незнакомой женщиной о превратностях своей жизни с мужем, который уже не любил ее так, как раньше, как она хотела. Жалкое зрелище.

– Но у нас есть Эмма, – прилежно упоминала Тесс в конце каждого сеанса в качестве напоминания для себя и терапевта, что ее жизнь была не такой уж пустой и бессмысленной. Эмма была ее величайшим достижением, единственным добрым начинанием, которое она могла продемонстрировать за последние десять лет. Яркой, самобытной девочкой, которая придавала их отношениям цель и смысл. Она танцующей походкой входила в комнату, и они снова становились счастливой семьей – смеялись над плоскими шутками, терялись в словах и постоянно разговаривали, потому что вдруг обнаруживали, что им много нужно сказать друг другу.

Джо, один из тренеров в фитнес-клубе, – забавный человечек с напомаженными волосами, – первым приобщил Тесс к боксу. Он показал ей тяжелую грушу и основные боксерские финты. Он научил ее правильно бинтовать руки и указал на важность выбора правильных перчаток. Сначала они работали над ее стойкой, и он заставлял ее кружить вокруг груши, защищая лицо руками в глупо выглядевших ярко-красных перчатках.

– Сначала тебе нужно научиться работать ногами, – объяснил он. – Это основа, откуда идет все остальное. Если у тебя нет прочной стойки, с тобой покончено.

Потом наступило время для отработки ударов. Прямой левый, джеб и хук. Удар вразрез и апперкот.

Когда Тесс овладевала одним приемом, он учил ее следующему.

– Отлично! – кричал он. – Следи за ногами. Следи за грушей. Перчатки выше, вот так. Нырок влево и удар. Представь, что твоя рука проходит насквозь и выходит с другой стороны. Ничто не может остановить тебя!

Когда ее кулаки соприкасались с восьмидесятифунтовой боксерской грушей, она испытывала чувство, позабытое уже давным-давно. Это чувство не было связано с ее творчеством, ее жизнью, ее супружеством. Она ощущала удовлетворение.

Сняв перчатки и бинты, Тесс подошла к силовому тренажеру, легла на спину и сделала десять жимов лежа.

Если правда выйдет наружу…

Десять лет. Десять лет уклонения и сокрытия, нырков и блокировки. Вот и все разговоры о хорошей работе ног в боксе.

– Ты должна посмотреть, Тесс, – сказала Сьюзи, пыхнув ей в лицо сладковатым смолистым дымом. Они курили косяки на крыше многоэтажного гаража в Барлингтоне. Недавно они завершили тщательный обход рядов машин, засыпая сахар в топливные баки всех внедорожников. Под щеткой ветрового стекла каждого автомобиля оставалась фотокопия сообщения: «Гребаные пожиратели бензина, вас разоблачили!»

Уинни и Генри ушли на разведку стройплощадки нового банка, чтобы посмотреть, сможет ли он послужить мишенью для ночной разоблачительной миссии.

Сьюзи передала самокрутку Тесс и продолжила:

– Надо реально смотреть на вещи без поганых фильтров, к которым тебя приучали всю жизнь, – ее янтарные глаза налились кровью, но ярко блестели. Она сунула за ухо прядь волос. – Вот в чем все дело. Из комы потребительской культуры восстают зрячие люди. Это наша сердобольная часть, понимаешь? Мы показываем людям правду, и даже если им больно от этого, даже если их якобы любимое дерьмо сгорает в пламени, они пробуждаются. Они начинают жить по-настоящему, – может быть, впервые в своей жизни.

В то время это казалось правдой и ощущалось как правда. Сьюзи страстно верила в свои слова, и ее вера была заразной. Но Тесс всегда сомневалась, – возможно, людям было лучше существовать с этим пресным вариантом жизни, с ее заблуждениями, информационными фильтрами и бегающими автомобилями, комфортными домами и простой, бессмысленной работой. Может быть, от нее не следовало ожидать большего.

Тесс до сих пор боролась с этим, – не потому ли она настаивала на том, чтобы они с Генри вышли из игры? Пресная жизнь по-прежнему совершенно не устраивала ее, но она больше не была простодушной идеалисткой. Возможно, она ошибалась.

Тесс посмотрела на гриф штанги над головой, на литые серебристые диски по краям. Она попробовала еще раз, но уже достаточно. Она выдохлась, и руки задрожали.

Ничто не сможет остановить тебя.

Дерьмо собачье.

У каждого супергероя имелась своя слабость, свой крипонит. Лето с «Сердобольными Разоблачителями» – это ее слабость. Очевидно, то же самое относится к Спенсеру. Этого ему хватило, чтобы покончить с собой, даже спустя десять лет.

– Вот черт, – пробормотала Тесс.

Тесс села и взяла полотенце.

Она сильная. Она быстрая. У нее потрясающий крюк с правой руки, куда вложена вся сила ее тела. Она может пробежать пять миль, почти не запыхавшись. Но все это не имеет значения. Прошел год с тех пор, как она начала боксировать, но лишь теперь она поняла, что в конце концов это не защитит ее.

Она повернулась к большому зеркалу, вмонтированному в деревянные панели. Это мог быть бой со своим отражением, но она увидела лишь страх в собственных глазах, и это потрясло ее. Я знаю, что ты сотворила, – сказало лицо в зеркале. – А скоро и весь мир узнает об этом.

Можно глубоко спрятать это и нагрузить камнями для надежности, но рано или поздно правда все равно всплывет на поверхность.

Глава 4

Они возвращались домой из супермаркета. Генри сидел за рулем, багажник «Шевроле Блейзера» был нагружен пакетами, Эмма пристегнута на заднем сиденье.

– Мэл разрешают ездить спереди, – пожаловалась она и постучала ногой по подголовнику Генри; она знала, как сильно это раздражает отца.

– На заднем сиденье безопаснее всего, – должно быть, уже в сотый раз повторил он. – И перестань стучать по моему креслу!

Тесс хотела поработать над последней частью своей скульптурной композиции в саду, а Генри предложил съездить в магазин. Он решил, что это успокоит ее после звонка от сестры Спенсера. Он сам всегда находит утешение в обыденных повседневных делах, толкая тележку на разболтанных колесиках по ярко освещенным проходам супермаркета и выбирая предметы из аккуратно составленного списка Тесс: лимоны, овсяная каша и средство для мытья посуды. Когда они стояли в очереди на кассу, он легко согласился на просьбу Эммы купить ей шоколадный батончик с орехами. Это почти вернуло его к нормальному состоянию. Просто мужчина со своей дочерью, выбирающий товары по списку любящей жены.

Все это обман.

Они находились в семи милях от дома, когда миновали «слепой» поворот за магазином подержанной мебели Хэллоуэя, где несколько лет назад погиб ребенок. Деревья вдоль дороги здесь чередуются с деревянными крестами, иногда украшенными пластиковыми цветами и майларовыми воздушными шариками. Впереди по левую руку находится куриная ферма «Семь Мостов» с огромным фанерным цыпленком, выставленным перед ней. Какой-то шутник на первое апреля выкрасил его в бордовый цвет с лиловыми крапинами, и никто не стал смывать краску. Теперь куриной фермой владеет человек, который называет себя Ондатром и продает самодельные барабаны, погремушки и диджериду[4]. Куры давно канули в прошлое, но иногда после летней грозы едкий запах куриного дерьма все еще висит в воздухе.

Генри слушал по радио трансляцию игры «Рэд Сокс», когда посмотрел в зеркало заднего вида и заметил, что Эмма снова беседует с Дэннер. Тихое, безостановочное бормотание. Она взмахивала руками и покачивала головой, словно танцуя; это тайный танец для тайной подруги, которую никто больше не видит.

Генри мог уловить лишь некоторые слова и фразы: «Если бы ты видела… только… а потом, интересно…»

Он считал, что Эмма вырастет из этого, но кажется, что с возрастом Дэннер лишь приобретала еще более важное значение. Тесс говорит, что это не причина для беспокойства.

«У Эммы очень живое воображение, – объяснила она. – Мы должны радоваться этому и не тревожиться понапрасну».

«Рэд Сокс» проигрывают со счетом 2:5. Генри снова начал жевать щеки изнутри, ощущая старые шрамы. Что подумает его стоматолог?

В машине стало душно, и он включил кондиционер. Они проехали мимо заправочной станции «Тексако», где владелец Барт. Генри увидел один из пикапов компании «Дефорж», приветственно посигналил и помахал парню, который заправлял машину. Это был новый сотрудник из колледжа по имени Дэвид. Парень заметил Генри и отдал честь.

Мысли Генри вернулись к телефонному звонку от сестры Спенсера. Его беспокоила не смерть Спенсера и даже не тот печальный факт, что у его сестры сложилось ложное впечатление, будто лучшие друзья Спенсера были его однокурсниками. Нет, его беспокоила проклятая открытка с надписью «Разоблачение = Свобода».

Когда он снова услышал эти слова, у него что-то надорвалось внутри, и разрыв был слишком большим и неожиданным, чтобы аккуратно запечатать его.

Генри попытался внушить себе, что, возможно, открытка затерялась и провалялась на дне забытой почтовой сумки целых десять лет.

Но что, если нет?

Он почувствовал, как внутренний разрыв начал расширяться. Откуда пришла открытка? Только пять человек когда-либо пользовались этой фразой: он сам, Тесс, Уинни, Спенсер и Сьюзи. Естественно, Спенсер не посылал открытку самому себе. Они с Тесс точно не стали бы этого делать. Уинни? После того лета она вернулась домой в Бостон, и с тех пор от нее не было никаких известий. В некотором смысле, она больше всех потеряла тем летом и была бы последней, кому захотелось бы покопаться в прошлом. Если это была она, то почему она послала открытку Спенсеру? Это просто не имело смысла. Тогда оставалась Сьюзи. Но ведь Сьюзи… что ж, она покоилась на дне озера № 10.

Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части.

Существует ли другая возможность? Кто-то еще, знакомый с тайнами того лета?

Генри снова посмотрел в зеркало и понял, что Эмма все еще разговаривает с Дэннер. Она кивнула и сказала: «Знаю. Я тоже так не думаю».

Генри забарабанил кончиками пальцев по рулевому колесу.

Проклятье, она уже слишком взрослая, чтобы делать это. Ей нужны реальные друзья. Она проводит слишком много времени в одиночестве. Конечно, есть Мэл, но она слишком эксцентричная, со своими фальшивыми очками и грубо стриженными волосами. Они с Тесс должны подыскать хороший летний лагерь для Эммы. С ремесленными занятиями, лошадями и песнями вокруг лагерного костра. Но только без озера. Ради всего святого, никаких озер.

Возможно, им самим стоит запланировать небольшую поездку с кемпингом, как они делали в ее раннем детстве. У них был большой старый тент, который они растягивали за пикапом, и раскладывали спальные мешки и дорожный холодильник, набитый хот-догами, банками пива и содовой. У Тесс сохранился радужный плетеный гамак, который она подвешивала между деревьями на лагерной стоянке. Они втроем залезали туда, и края гамака заворачивались над ними. Мы окуклились, говорила Тесс. Иногда они засыпали прямо там, но чаще просто качались, баюкая друг друга руками, липкими от солнечного лосьона и спрея от насекомых, и играя в названия облаков, проплывавших над головой: морж, кувалда, банан.

– Это тролль! Папа, я видела тролля. Он следит за нами.

– Хочешь, чтобы я прогнал его? – спросил Генри, и Эмма пугливо кивнула. Генри надул щеки и пустил струю воздуха в небо, пока ветер набирал силу и перемешивал облака, растворяя тролля в своем потоке.

Эмма была в восторге.

– Это папино волшебство, – сказала Тесс с печальной улыбкой. – Он заставляет все плохое уходить прочь.

Генри точно не знал, когда впервые появилась Дэннер. Она как будто всегда находилась поблизости с тех пор, как родилась Эмма. По крайней мере, с тех пор как его дочь научилась говорить. Сначала невидимая девочка не имела определенного имени, но когда Эмма научилась читать, то дала ей имя.

У Генри имелись старые турботинки, купленные незадолго до окончания колледжа, когда в его голове плавали видения о походах по всему миру: в Альпы, в Ирландию, Уэльс и Австралию. Они собирались путешествовать вчетвером. «Сердобольные Разоблачители познают мир!» – кричала Сьюзи, вдохновленная этой идеей. Но потом Сьюзи умерла, а Тесс забеременела, и это положило конец не только «Сердобольным Разоблачителям», но и его жажде странствий. Ботинки годились для работы во дворе и для редких походов в лес за домом. А теперь единственным «разоблачением», которое он сделал, была разборка слива под раковиной в ванной комнате для извлечения того, что Эмма уронила туда. Сережки. Маленькая заколка для волос, которую ей подарили во время поездки в Диснейленд вместе с родителями Тесс.

– Папа, что говорят твои ботинки? – однажды спросила Эмма, когда лежала на животе на кухонном полу и глядела на ботинки, стоявшие у двери. Название фирмы было вытиснено на коже вдоль каблуков.

– «Дэннер»[5].

– Почему?

– Потому что это те, кто делает их.

– Вроде эльфов?

– Каких эльфов, милая?

– Я про обувных эльфов.

– Наверное, что-то вроде этого.

Эмма кивнула и вернулась к мечтательному разглядыванию ботинок. На следующий день невидимая девочка получила имя. Она была названа в честь обувного эльфа, в честь пары тяжелых ботинок, говоривших Генри если не о сожалении о прошлом, то об упущенных возможностях.

Генри плотно взялся за рулевое колесо, озабоченный исходом бейсбольного матча и происхождением открытки, которая привела к самоубийству Спенсера. Теперь он беспокоился и о том, будет ли Дэннер постоянной спутницей их семейной жизни. Он украдкой посмотрел на Эмму и увидел, что она все еще говорит тихим, спокойным голосом. Тогда Генри сделал звук радио тише.

– Как ты умерла? – спросила Эмма. Генри увидел, как его дочь кивнула с серьезным выражением лица, даже немного болезненным и напряженным, словно услышала, видимо, что-то неприятное.

Тихое бормотание радио прервалось хлопком бейсбольной биты. Комментаторы сорвались с катушек. Хоум-ран, пробежка по всем базам. «Сокс» вырвались вперед. В игре наступает перелом.

Глава 5

Что такое призрак? Дэннер говорит, что люди не всегда понимают правильно. Призрак – необязательно мертвец, который гремит цепями, застрявший между двумя мирами. Это дух, но духом обладают все, и живые, и мертвые. Животные, люди, растения.

Они тряслись по дороге в папином «Блейзере». Ее отец всегда говорит, что это самый плохой участок дороги, и дивится каждый раз тому, на что уходят деньги налогоплательщиков.

– Ямы размером с Род-Айленд, – чертыхнулся он.

Эмма видела, что отец наблюдает за ней в зеркале заднего вида усталым и отстраненным взглядом, примерно таким же, как в прошлом году, когда у нее было воспаление легких.

Дэннер, которая устроилась рядом с Эммой на усыпанном крошками сиденье с пятнами от пролитого сока, обратилась к ней:

– Представь, что мир состоит из слоев, похожих на страницы в энциклопедиях и учебниках биологии: сложи их вместе – и ты получишь цельный образ, например лягушку или человека. Но слои накладываются друг на друга – есть слои для сердца и легких, для нервов, для мышц, для скелета и кожи. Вот как все устроено. Ты понимаешь?

– Нет, – призналась Эмма. Она вообще ничего не понимала. Вот если бы Мэл была здесь, она бы сообразила.

Дэннер посмотрела в окошко на мир, пролетающий мимо: амбар с покосившейся крышей; женщина, поливающая маргаритки вокруг почтового ящика, придорожные мотели, обещающие спутниковое телевидение, с красными табличками «имеются свободные места». Сегодня Дэннер была одета в выцветшую зеленую футболку отца Эммы с надписью «Секстон» большими белыми буквами.

Эмма никогда не была в Секстонском колледже, хотя до него меньше часа езды от их дома. Она знала, что там познакомились ее родители. Там они давным-давно изучали искусствоведение. Эмма как-то сказала родителям, что когда вырастет, то поступит в Секстон, но родители ответили с хорошо знакомым Эмме сдержанным раздражением, что есть много других хороших колледжей. В любом случае, это будет еще не скоро, и неизвестно, сохранится ли Секстонский колледж в прежнем виде.

Ее отец сделал звук радио тише, и Эмма только обрадовалась этому. Она вообще не понимала бейсбол; скукотища какая-то. Девочка прикоснулась к зеленому рукаву футболки Дэннер и снова спросила:

– Как ты умерла?

Дэннер повернулась к ней и покачала головой:

– Кто сказал, что я умерла? Откуда ты знаешь, что я не твой двойник из будущего или не твоя дочь, которая однажды у тебя будет?

– Ты – это не я, – ответила Эмма. У нее начала болеть голова, и она хотела поскорее вернуться домой.

– Твои родители тоже так думают. Они считают, что ты выдумала меня.

Ей померещилось или лицо Дэннер немного изменилось? Теперь она выглядела гораздо больше похожей на Эмму. На выросшую Эмму, которая была одета в футболку Секстонского колледжа. Ей не нравилось, когда Дэннер играла с ней в подобные игры.

– Я этого не делала.

– Ты уверена? – спросила Дэннер.

– Да, – ответила Эмма, – ты настоящая.

Для доказательства она протянула руку и снова прикоснулась к рукаву футболки.

– Значит, ты не можешь выдумать что-то и наделить это жизнью? – Дэннер стала щипать тонкую кожу на тыльной стороне запястья Эммы.

– Ай! – закричала девочка и убрала руку. – На чьей ты стороне, в конце концов? – раздраженно спросила она.

Дэннер рассмеялась особенным тихим смехом, похожим на кошачье фырканье.

– На твоей, – с лукавой улыбкой заверила она. Ее лицо приобрело прежний вид. – Я всегда на твоей стороне.

Глава 6

Тесс проработала до позднего вечера, чтобы закончить свой грот. Вокруг нее шипели лампы Колмана[6]. Ее пальцы горели от работы с цементом. В какой-то момент она всегда снимала толстые, неуклюжие резиновые перчатки, чтобы ощутить скульптурную форму, и каждый раз забывала о кислотных ожогах, к которым приводит такой контакт.

Этот грот – последнее дополнение к ее скульптурному саду, выполненному из армоцемента. Генри называет его «Островом доктора Моро»[7]; разумеется, он шутит, но она знает, что он считает ее художественное творение чудовищным, независимо от качества.

С другой стороны, Эмме всегда нравился скульптурный сад. Летом она проводила там часы и даже целые дни, играя и представляя, будто находится в собственной стране, которую она назвала Фризией. Она даже сочинила короткую песенку, нечто вроде национального гимна:

Все свободны во Фризии,

Львы, орлы и дронты,

Здесь мы носим, что хотим,

Ходим плавать по ночам,

Все свободны во Фризии!

Скульптурный сад зародился восемь лет назад, начиная со скульптуры Генри и Тесс, установленной в центре давно заброшенного и заросшего цветника между домом и художественной студией Тесс. Она создала заготовку из арматуры и проволочной сетки, а затем покрыла ее аккуратными слоями цементной лепнины.

Тесс назвала эту первую скульптуру «Свадебный танец». Они были изваяны в полный рост и изображены танцующими; его правая рука обнимает ее талию, ее правая сцеплена с его левой рукой. Ниже пояса их тела становились львиными, с грациозно приподнятыми хвостами. Их человеческие лица выглядели испуганными и даже немного потрясенными, как будто они впервые посмотрели вниз и увидели, что с ними случилось. Они понимали, что обратной дороги не будет. Они навсегда останутся в таком виде.

– Почему львы? – спросил Генри. – Предполагается, что львы символизируют силу, верно? Тогда почему мы выглядим такими испуганными?

– Львы – это убийцы, Генри.

Он побледнел и больше никогда не спрашивал об этой скульптуре.

После «Свадебного танца» появилась целая процессия дронтов, каждый из которых носил на шее табличку со своим именем. Там были Вера, Надежда и Милосердие, Честь, Мудрость и Послушание. Бескрылые, давно вымершие птицы. Некоторые люди не могли оценить иронию. Генри считал ее слишком очевидной, но Тесс она казалась забавной и вполне уместной.

Следующим проектом был пруд для золотых рыбок из камня и цемента с центральным фонтаном в виде плюющейся лягушки.

Это мет-а-морфо-оза, пупсик.

У восточной и западной стороны маленького пруда Тесс установила изогнутые скамьи в форме русалки и тритона с грубой цементной поверхностью, инкрустированной камнями и ракушками. Прикованные к земле, они с серьезным видом смотрят друг на друга над водой, где снуют золотые рыбки и плюется водой каменная лягушка.

За прудом маячат два изваяния сов пятифутовой высоты, обращенные друг к другу в угрожающих позах; крылья распахнуты, когтистые лапы подняты словно перед схваткой. Кто? – как будто спрашивают они, задавая безответный экзистенциальный вопрос, за который будут рвать перья и ломать клювы. – Кто? Кто? Кто?

В разных местах пробиваются цветы, посаженные матерью Генри много лет назад: наперстянка, мелисса и аризема укрываются в совиной тени, клематис обвивает скамью в форме тритона. Тесс проредила и передвинула цветочные насаждения. Она посадила в разных местах новые многолетники, купленные на фермерском рынке, но без всякого плана и порядка.

На прошлой неделе на восточной окраине сада, граничившей с деревьями, которые означают начало леса, Тесс выкопала несколько кустов и принялась за строительство грота. Она соорудила арку из камня и цемента с мозаичными вставками битого стекла, крышек от пивных бутылок и другого мусора, – пружин, циферблатов, шайб и шестеренок от старого велосипеда, – дань памяти разбитым и забытым вещам, разобранным на части и никогда не собранным заново. А теперь в центральной нише грота, за рядом поминальных свечек в стеклянных банках, она поместила фотографию Сьюзи в прозрачной пластиковой коробке для защиты от стихий. «Великомученица Сердобольного Разоблачения».

Фотография была сделана за несколько недель до ее смерти. На ней Сьюзи сидит на стуле перед амбаром и строгает деревяшку, которой предстояло стать частью рога. Генри застиг ее врасплох со своим фотоаппаратом. На снимке Сьюзи почти испуганно поднимает взгляд, прядь светлых волос падает ей на глаза янтарного цвета с золотистыми крапинками. В ее лице застыл невысказанный вопрос: кто идет?

Это была любимая фотография Тесс, потому что здесь камера уловила ощущение уязвимости Сьюзи. Она одновременно поражена и поразительна. Этот снимок – единственная вещь, которую она сохранила после того лета.

Тесс лихорадочно стремилась закончить грот и уже неделю проводила там каждую свободную минуту, смешивая цемент при свете фонарика в мятой ручной тележке. Отмачивая ноющие запястья в тазу с ледяной водой перед сном, чтобы они не слишком болели, когда она снова примется за работу поутру.

– К чему такая спешка? – спросил Генри, но как она могла объяснить ощущение жестокой необходимости? Неустанную потребность работать быстрее и сделать все как следует. А теперь, когда она узнала о смерти Спенсера и об открытке, которую нашли рядом с ним, то принялась за работу с еще большей одержимостью.

Тесс не верила никогда в знамения или проклятия. Но главное, она не верила в призраков.

И все же она не могла объяснить инцидент с бордовой краской, предшествовавший сооружению грота.

В прошлый вторник Тесс находилась в своей студии: в небольшом сарае, расположенном на восточном краю скульптурного сада, между ним и домом. За сараем на четверть мили простирался густой лес, выполнявший роль естественного барьера между двором и дорогой. Тесс работала над картиной (хотя и сомневалась, что когда-либо закончит ее) с изображением кустика душистого горошка в ржавой садовой лейке. Она выдавила немного бордовой краски из почти нового тюбика на толстое стекло, которым пользовалась вместо палитры, когда испытала уже знакомое ощущение, что за ней наблюдают. Теперь оно лишь усилилось и сопровождалось звуками возни в кустах снаружи.

Тесс уронила тюбик и поспешно вышла на улицу. Она немного забежала в лес, откуда, как ей казалось, доносился странный звук.

– Эй! – крикнула она. Там определенно кто-то был, кто-то бежал за деревьями.

– Это частная земля! – снова крикнула она. – Здесь запрещено ходить!

Тесс зигзагами побежала между деревьями, но не слышала никаких шагов, кроме собственных.

– У меня пистолет! – пригрозила она, хотя единственным оружием в доме был водяной пистолет Эммы.

Через каждые несколько шагов она останавливалась, задерживала дыхание и прислушивалась. Она услышала, как по дороге проехал автомобиль. Звук собственного сердцебиения отдавался в ушах, громкий, как клубная музыка. Ритмическая пульсация пронизывала ее с головы до ног, но ей вовсе не хотелось танцевать. Сгущались сумерки, и тени играли странные трюки в густом лесу. Все еще взвинченная, Тесс вернулась в студию, чтобы снова приступить к работе.

Но ей это не удалось.

Тюбик с бордовой краской от Windsor & Newton, которым она пользовалась, куда-то пропал. Когда она услышала шум в лесу, то уронила его в тележку на колесиках, где хранила свои краски, прямо рядом со стеклянной палитрой. Она отодвинула тележку, опустилась на четвереньки и осмотрела пол, но ничего не нашла.

В тот вечер она внушила себе, что, должно быть, держала тюбик в руке, когда побежала в лес, и потеряла его каким-то образом, не заметив этого. Она даже вернулась назад и попробовала пройти по собственным следам, высматривая краску среди травы, но тоже потерпела неудачу.

На следующий день, когда она вернулась в студию после ланча, то обнаружила тюбик с бордовой краской возле своего мольберта, выжатый почти досуха.

– Что за черт? – пробормотала она и протянула к краске слегка дрожавшую руку.

Эмма была на улице и играла в саду. Тесс слышала, как она с кем-то разговаривает (с Дэннер? С цементными совами?) и восклицает: «Готовьте армию! Произошло вторжение во Фризию!»

Вот так. Тесс едва подавила желание распахнуть дверь студии и крикнуть дочери, чтобы она побыстрее пришла к ней, потому что на улице небезопасно.

Но было очевидно, что и студия перестала быть надежным местом. Там негде было спрятаться от кого-то или чего-то, следившего за ними.

«Это игра воображения, – думала Тесс. – Паранойя-разрушительница».

Но как насчет краски?

Именно в тот момент, когда Тесс сжимала в руке почти пустой тюбик с краской, а ее дочь снаружи сражалась с воображаемыми врагами деревянным прутиком, Тесс посетила мысль о создании грота. Это было ясное видение, готовое решение.

А потом… что? Может быть, ощущение слежки куда-то уйдет? Может быть, больше не будет этих фокусов: странных звуков в лесу, пропавших тюбиков с краской? Неужели она вот так просто сможет защитить свою дочь?

Если она назовет призрак по имени, построит алтарь для нее и встретится с ней на манер, близкий к идолопоклонству, то, может быть, ее оставят в покое?

Это было бы безумным и суеверным поступком. Может быть, даже немного опасным. Разве они не обещали больше никогда не говорить о Сьюзи или о том лете? Разве они не заключили договор, от которого зависела их жизнь? Тем не менее сейчас, неделю спустя, она поставила фотографию Сьюзи в центральной нише своего алтаря. Выставила напоказ единственную улику, которая у нее осталась.

Как она сможет объяснить это Генри? Это она считалась скептической особой, уравновешенной взрослой женщиной, которая всегда смеялась над призраками, проклятиями и прочими страшилками.

– Это всего лишь произведение искусства, – сказала она мужу, когда он вернулся из супермаркета и придушенно ахнул при виде фотографии Сьюзи. Ну конечно, подумала она, она помнит, каково находиться под управлением вдохновенной музы и при этом чувствовать, будто не имеешь к этому никакого отношения.

– Фотокарточку нужно убрать, – сказал он. – Это улика.

– Это моментальный снимок, Генри. Снимок не может доказать ничего, кроме сентиментальных чувств.

– Так вот что это такое? – спросил Генри. – Сентиментальные чувства?

Тесс покачала головой:

– Я не обязана объяснять свое творчество. По крайней мере, тебе.

Тесс была в ярости. Она злилась на себя за то, что не могла объяснить истинной причины сооружения грота, злилась на Генри за то, что он оказался таким тупицей, хотя и понимала, что он просто старался защитить ее и свою семью.

Вот ведь ирония судьбы. Она тоже хотела сделать именно это.

Глава 7

Поздней весной, через несколько дней после того, как Генри перебрался жить в амбар, огромная канадская сосна рухнула во дворе после грозы, промахнувшись мимо дома лишь на несколько футов.

Сам Генри еще мальчиком построил древесный домик между этой сосной и двумя менее высокими деревьями. Он воображал себя капитаном пиратского корабля и часами плавал по морям с подзорной трубой и криками «Эй, на палубе!» и «Право руля!». Он заставлял ходить по доске бесчисленных пиратов, предателей и прочих недоброжелателей.

Сто двенадцать лет. Генри посчитал годовые кольца. Белая канадская сосна пережила сто двенадцать весен и осеней. Были засухи, наводнения и жуткие метели, от которых ее ветви ломались и изгибались под собственным весом. Фермерский дом был построен в 1906 году, а дерево было еще старше. Оно видело строительство дома и наблюдало за течением жизни внутри его. Генри представлял связи этого дерева с теми, что стояли рядом с ним и были срублены при расчистке участка. Древесина пошла на строительство дома и амбара. Балки вытесывались вручную. А маленькое дерево наблюдало за людскими трудами на земле. Люди сажали злаки, выращивали лошадей, разводили сады. Бесчисленные деревья погибли, но это продолжало расти и процветать.

Тесс, Генри и Эмма стояли перед упавшим деревом после грозы.

– Нас могло раздавить заживо, – сказала Эмма, чье лицо исказилось от беспокойства, пока она переводила взгляд с одного дерева на другое, словно оценивая, какое из них может рухнуть в следующий раз.

Тесс обняла Эмму и поцеловала ее в макушку.

– Нет, милая. Нам ничего не угрожало.

– Это верно, – согласился Генри. – Дом старый, но прочный. Он построен как крепость.

Он прикинул расстояние от дерева до дома и крыши над спальней Эммы и вознес безмолвную молитву.

– Может быть, это знамение, – сказала Эмма.

Генри пожевал щеку изнутри. Тесс кивнула с легкой улыбкой.

– Думаю, да, Эмма. Я правда так думаю. Похоже, твоему отцу снова пора заняться творческой работой.

– Творческой работой? – спросил Генри, постукивая по массивному стволу носком ботинка.

– Скульптурой. Только посмотри, какой размер у этой штуки, и представь, что ты сможешь сделать!

Она была почти в восторге, и на один краткий миг он разделяет ее настроение и представляет разные возможности. Он наклонился, чтобы прикоснуться к стволу, и подумал, что дерево заговорит с ним, как случалось в былые дни.

После колледжа он не брал в руки инструменты, – вернее, после того лета вместе с «Сердобольными Разоблачителями», – и ему было известно, что Тесс разочаровалась в нем. Она годами упрашивала его заняться резьбой по дереву на любые темы. Несколько лет назад она купила ему набор для изготовления утиной приманки, включавший деревянную плашку, основные инструменты, набор красок и буклет с инструкциями. В результате должен был получиться раскрашенный деревянный селезень, который, по словам Тесс, отлично смотрелся бы на каминной полке.

Подарок был жалкой подачкой; это было все равно что подарить Пикассо альбом с раскрасками для детей. Еще один пример того, что Тесс совсем не понимала его. Если бы она довольствовалась картинками для пожилых туристов, приезжавших в Вермонт на автобусах и носивших сандалии с носками, то тем лучше для нее. Но он не собирался идти этим путем.

Так и не раскрытый набор отправился на полку в его мастерской. Очередной проект, который – они оба это понимали – отправится на ежегодную дворовую распродажу Тесс с табличкой «Совершенно новый! Даже не распечатанный!».

Несмотря на их, казалось бы, обреченный брак, этот подарок сильно уязвил его. Все же он был скульптором и художником, а не подрядчиком по окраске домов. Эта надежда вернулась к нему тогда, когда он стоял над рухнувшим деревом, по чудесной случайности упавшим в нескольких футах от его дома. Если бы он мог вернуться к тому Генри, которым он был когда-то, то Тесс предложила бы ему снова сойтись. И, наверное, он бы вернулся домой, снова стал играть роль защитника, чье присутствие уберегает от падения деревьев и любых других природных катастроф.

Это папино волшебство. Он заставляет все плохое уходить прочь.

Возможно, как сказала Эмма, это и впрямь было знамение.

Поэтому он неохотно пригласил ребят, работавших на него в красильной компании, чтобы они помогли оттащить пятнадцатифутовый отрезок толстого ствола в необжитую часть амбара, которую он превратил в мастерскую, где обрубок каждую ночь ожидал его прихода.

Генри начал с окорки. Он подсовывал лезвие топора под свободный край коры и тянул его на себя. Кора сходила липкими слоями, как омертвевшая кожа с солнечного ожога. Потом он нашел свои давно заброшенные инструменты для работы по дереву и принялся за дело. Или, по крайней мере, попробовал.

В первые несколько дней он расхаживал вокруг огромного дерева в ожидании вдохновения. Он рассматривал ствол под разными углами. Он думал о том, каким бледным и голым оно будет выглядеть без темной и грубой коры. Он лежал рядом с ним, садился на него, проводил руками по его поверхности и однажды нашел глубоко заросший ноготь, который он оставил в дереве десятилетия назад, пока строил древесный домик.

Эмма приходила в амбар посмотреть на великого скульптора за работой.

– Это все еще похоже на ствол дерева, папа, – говорила она и щурилась, словно что-то упустила.

– Такие вещи требуют времени, – отвечал он. – Здесь нельзя торопиться. Древесная структура направляет резец скульптора. Только дерево знает, чем оно хочет стать.

– Значит, ты ждешь, когда дерево заговорит с тобой? – поинтересовалась она.

– Точно, – кивнул Генри.

Эмма покачала головой.

– Тогда удачи тебе, – сказала она и вышла из амбара.

Спотыкаясь, Генри вышел из мастерской на рассвете и пошел на кухню в главном доме за кофе и завтраком вместе с Тесс и Эммой; подобие нормального положения вещей, к которому он уже успел привыкнуть, но находил довольно жалким. Он может изображать что угодно, но в конце концов все равно уйдет в амбар, чтобы побриться, принять душ и одеться как следует. Это неизбежно повторялось каждое утро. Тесс смотрела на него над кружкой с горячим французским кофе и спрашивала, как продвигается работа над скульптурой.

– Все отлично, – говорил он.

– Значит, дерево заговорило? – спросила Эмма однажды утром.

– Оно все время болтает, – ответил Генри. – Я и слова не могу вставить.

– Можно я приду посмотреть?

– Подожди немножко, ладно? До тех пор, пока я не договорюсь окончательно. Потом вы с мамой сможете прийти и посмотреть.

Он мухлевал и хорошо понимал это. Жалкий позер. Он никогда не был настоящим художником. Настоящие художники не бросают работу.

Каждый вечер в амбаре он привык открывать бутылку вина. Он настраивал приемник на станцию с классическим рок-н-роллом и пил мерло из кофейной кружки, пока размышлял о дереве. Огромный кит, выброшенный на берег. Он помнил скульптуры, которые делал в колледже, грубые формы, вырезанные из древесных стволов, – люди, волки, медведи и рыбы, – ни разу не законченные таким образом, чтобы вы забыли об исходном материале. Он хотел, чтобы дух дерева сиял изнутри.

Дерево направляет выбор формы.

Только дерево знает, чем оно хочет стать.

Генри верил этому, когда учился в колледже, верил наивному представлению об эфирных сообщениях, которые он мог улавливать, когда орудовал киянкой и стамесками.

– Иногда мне кажется, что мы – всего лишь проводники, – однажды давно сказала ему Тесс, когда она сидела в своей студии в Секстоне. – Что наше искусство на самом деле не исходит от нас. Понимаешь, что я имею в виду?

Она сидела на полу со скрещенными ногами, баюкая в руках чашку кофе. Миниатюрная девушка с ладной фигурой, которая как будто вообще не занимала места, но говорила с такой свирепой настойчивостью в глазах, словно была великаншей.

Генри кивнул. Да. Он всегда так думал. Он представлял собой лишь пару рабочих рук, а кто-то или что-то еще занималось настоящей работой.

Тесс носила джинсовый костюм, заляпанный краской, и черный шерстяной кардиган с массивными деревянными пуговицами. Ее каштановые волосы были собраны в небрежный узел и заколоты карандашом.

Здание художественной студии находилось рядом со зданием скульптурной студии и было соединено с ним трубообразным подвесным коридором. Считалось, что после десяти вечера они должны быть пустыми и запертыми, но время от времени они делились пивом с охранником по имени Дуэйн, и он разрешал им оставаться сколько угодно.

В художественной студии имелась маленькая кухня, и Тесс заваривала турецкий кофе в бронзовой кастрюльке. Она наполняла термос и приносила горячий, густой, сладкий кофе по коридору до скульптурной студии, где кричала «Перерыв!». Иногда Генри был так увлечен, что не мог оторваться от работы, и Тесс сидела, прихлебывая кофе и наблюдая за ним.

– Когда я смотрю, как ты занимаешься, то чувствую, что нас здесь трое: ты, я и твоя работа, – сказала она над исходившей паром кружкой. – Ты оживляешь дерево, Генри. Вот что я люблю в твоем деле.

Иногда она сразу приходила к нему и ласкала дерево, проводя пальцами по резким угловатым контурам волков, медведей и стариков. В такие моменты он испытывал странное ощущение, что скульптуры были для нее реальнее, чем он сам.

Тесс начала говорить о северном конце амбара как о его художественной студии. Собираешься вечером в свою студию, Генри? Или: Как обстоят дела с освещением в твоей студии?

Даже Эмма присоединилась к ней:

– Когда я смогу увидеть тебя в твоей студии? Я хочу посмотреть, смогу ли я услышать дерево.

– Скоро, – обещал он. – Уже скоро.

Генри купил еще один ящик вина. Он заточил стамески, ножи и долото. Он ходил вокруг дерева и ждал, когда оно заговорит с ним. По радио «Роллинг Стоунз» пели о том, что он не получит удовлетворения, а «Аэросмит» советовал ему продолжать мечтания. Тесс и Эмма не показывались у двери, настроенные на результат.

И однажды, как-то ночью, решение пришло к нему. Это было скорее не вдохновение, а прилив отчаяния. Он должен что-то сделать. Что угодно. Поэтому он взял топорик и начал утомительный процесс обстругивания одного конца бревна, подобно затачиванию огромного карандаша. Он проработал четыре дня, а потом увидел, что это такое. Каноэ. Он собирался изготовить каноэ! Он улыбался, думая о том, как будут довольны Эмма и Тесс, когда увидят, как он выводит свое искусство на этот новый и практичный уровень. Он делал вещь, куда они поместятся втроем и смогут плавать по воде. Если будет наводнение, они окажутся в безопасности. У них будет каноэ Генри, его личный ковчег от «Дефорж».

Он был так рад, что исполнил маленький индейский танец вокруг бревна с кружкой вина в одной руке и топориком в другой, проливая вино на пол и пятная подол своей старой рабочей униформы.

– Каноэ? – Тесс нахмурилась и поджала губы. Ее вздох вырвался наружу с долгим, разочарованным присвистом. Она представляла животное или человека, чье лицо она могла бы ласкать. Но это был повзрослевший Генри, владелец собственного бизнеса, самостоятельный человек. Практичный Генри с крошечными морщинками в уголках глаз.

– Что ты собираешься с ним делать? – спросила она.

– Посмотрю, может ли оно держаться на плаву. Может быть, научу Эмму грести.

Эмма пританцовывала вокруг каноэ.

– Это так здорово, папа! – сказала она. – А весла ты тоже сделаешь?

– Конечно, милая.

– Но ведь ты боишься воды, Генри, – сказала Тесс.

Здесь она уела его. Практичный Генри не нашелся с ответом.

Но он каждый вечер продолжал сновать между мастерской и крошечной кухней, включая радио, наливая вино и работая над огромным бревном. Он воспользовался цепной пилой для нанесения перекрещивающегося узора на бортах, потом поработал топором, скобелем и стамесками для выстругивания мелких частей, формируя внутреннюю полость. Он занимался этим около года, и работа близилась к завершению. Каноэ было выдолблено, борта и оконечности готовы. Он лишь наносил финальные штрихи, сглаживал последние шероховатости.

Это каноэ было достаточно вместительным для трех или четырех человек. В иные ночи после окончания работы он вытягивался внутри и уютно устраивался между закругленными бортами. Он уже не раз спал там, просыпаясь спустя несколько часов и ковыляя в кровать на другом конце амбара.

То же самое произошло сегодня ночью. Он проснулся и посмотрел на часы. Уже почти час ночи. Генри подошел к окну и увидел, что Тесс все еще работает над своим гротом; всего лишь силуэт в свете лампы.

Такая одержимость была не похожа на Тесс. Но с другой стороны, у нее ведь никогда не было подобного проекта?

За десять лет она не более десяти раз упоминала имя Сьюзи. А теперь вдруг с головой ушла в работу.

Генри опасался, что кто-то увидит грот. Если это будет частный сыщик, нанятый отцом Спенсера, то грот может оказаться уликой. Люди не устраивают святилища в честь живых, не так ли? Разумеется, Тесс понимает это. Он устал говорить с ней об этом еще вечером, когда вернулся из магазина.

– Думаешь, это хорошая затея? Я имею в виду фотографию Сьюзи в твоем гроте. Это как красная тряпка для быка, верно?

– Ты не понимаешь, – сказала она.

– Чего я не понимаю, Тесс? Господи, это же почти письменное признание! И как ты полагаешь, что подумает Эмма?

– Эмма думает, что это дань памяти мой подруге, смастерившей лося, который ей так нравится.

Генри покачал головой:

– Нужно убрать отсюда фотографию Сьюзи, Тесс. Сыщик может появиться в любое время…

– Я не объясняла тебе, как ты должен вырезать это дурацкое каноэ. И как ты полагаешь, что Эмма думает о нем? Что она подумает, когда узнает, что это каноэ никогда не окажется рядом с водой, а останется собирать пыль в амбаре?

Генри повернулся и ушел.

Теперь, когда он смотрел на нее в окно, то вспомнил двадцатилетнюю Тесс, сидевшую со скрещенными ногами на горке деревянных стружек на полу скульптурной студии. Сладковатый, землистый аромат темного кофе с корицей и струйки пара вокруг нее.

«Иногда мне кажется, что мы – лишь проводники».

Вот дерьмо.

Если Тесс не избавится от фотокарточки, то ему придется сделать это. Он был уверен, что она воспримет это как враждебное действие, а не попытку защитить семью. Ну почему каждый раз, когда он старался поступить по справедливости, то оказывался злодеем?

Генри оторвал взгляд от созерцания Тесс в ее гроте и посмотрел на свой бессмысленный проект, залитый светом галогенных ламп. Он не разрешал себе думать о том, что будет делать, когда все закончится. Он не хотел признавать правоту Тесс: сухопутное каноэ навсегда останется в его мастерской как напоминание о тщете его надежд и неспособности защитить жену и дочь. Лодка будет дразнить и искушать его, нашептывать его глубинные желания, совпадающие с его величайшими страхами.

«Вода, – будет нашептывать она своим деревянистым, смолистым, глубоким голосом, – мне нужна вода».

Часть 2. Мы боремся с технологией, иерархией, законами и правилами и со всеми формами правления

Глава 8

Поездка от Олдена до офиса Генри занимает сорок минут. Путь начинается с шоссе № 2, ведущего на восток, в сторону Мэна, и совершает изгибы и крутые повороты. Потом проезжаешь мимо Секстонского колледжа и через десять миль поворачиваешь на Кертис-роуд. Асфальтовое покрытие быстро заканчивается, леса становятся гуще, дома попадаются реже, а потом пропадают и дорожные знаки. Если знаешь дорогу и можешь пробраться по лабиринту одинаковых на вид развилок и перекрестков, то в конце концов между красными соснами открывается узкая грунтовая дорога, которая ведет вверх по склону к хижине. Генри не был здесь после рождения Эммы, но путь казался ему до боли знакомым, как будто он побывал здесь вчера. Он моргнул и обвел взглядом салон «Блейзера», напоминая себе, что это не дребезжащий оранжевый «Додж», который он водил в колледже. Сьюзи называла его «Машиной Любви».

Иногда он думал, как странно, что все эти годы хижина находилась всего лишь в часе езды от его дома. Так близко и одновременно на другом краю света. Они даже не ездили в эту сторону. Когда Генри, Тесс и Эмма отправлялись в Мэн для летнего отдыха, они делали крюк по шоссе между штатами и утверждали, что так можно быстрее добраться до пляжей и лобстеров. Олден был большой черной дырой на карте, опасной зоной, которую следовало избегать любой ценой.

– Только подумай, чего мы могли бы достичь, – ни учебы, ни работы, ни даже проклятого телефона, – сказала Сьюзи, осматривая хижину широко распахнутыми глазами. – Мы могли бы всецело посвятить себя делу. Есть, спать и разоблачать.

Оставалось меньше недели до окончания колледжа, и Уинни показывала им охотничий лагерь, построенный ее дедом в начале 1960-х годов. Они оставили автомобиль Генри у начала подъездной дороги и пешком поднялись на холм, потные и запыхавшиеся, но в приподнятом настроении.

– Мой дед – единоличный владелец этого места, – объяснила Уинни. – Сорок акров земли. Он перестал приезжать сюда из-за артрита, и здесь уже несколько лет никого не было.

Хижина была расположена лишь в двадцати минутах езды от Секстона и находилась в превосходном состоянии. Генри, который начал помогать отцу на работе с раннего подросткового возраста, привык оценивать состояние зданий, – степень гниения, структурную целостность, – и был рад видеть, что старый фундамент отлично выдерживает вес хижины. Он лег на живот и скользнул под дом: бетонные блоки стояли ровно и не раскрошились, несмотря на годы замораживания и размораживания. Дед Уинни понимал важность хорошего фундамента и глубоко закопал их.

– Дом в прекрасной форме! – крикнул он остальным и ужом выполз наружу, стряхивая с волос пыльную паутину. – Половицы немного прогнулись, и не помешало бы снова покрасить стены, но в целом все замечательно.

Сьюзи распахнула входную дверь и танцующей походкой вошла внутрь.

– Наша студия будет прямо здесь, перед окном. А мы с Уинни будем спать рядом с кухней. Отгородим спальное место ширмой, повесим портьеру или вроде того, на манер хиппи. Генри и Тесс могут поселиться в мансарде, – речь Сьюзи была быстрой и возбужденной, рукава ее блузы порхали, как крылья. Пыль, освещенная солнцем из-за окна, кружилась вокруг нее, как будто она имела собственное силовое поле. – Нужно достать лагерную плитку, – ту, что работает на пропане. Мы привезем с собой спальники, одежду, творческие принадлежности и керосиновые лампы. На самом деле, нам мало что нужно.

– Нам придется возить питьевую воду из города, – сказал Генри.

– Не такое уж великое дело, – отозвалась Сьюзи. – Мы привезем несколько канистр и будем каждую неделю мотаться в Секстон, если не найдем чего поближе. Черт, мы можем брать воду из чужих водокачек по ночам! Свободу воде!

– Как насчет мытья? – спросила Тесс.

– Позади есть чудесный флигелек, – сказала Уинни. – Только надо беречься от дикобразов.

– Ох! – произнес Генри.

Тесс передернула плечами.

– И ведь мы сможем купаться на озере! – воскликнула Сьюзи. – О, Уинни, разве это не прекрасно!

Она порывисто обняла Уинни и поцеловала ее в щеку.

– Ну, что ты думаешь? – спросил Генри у Тесс. Она была единственной из них, кто подал заявление на магистратуру, и ее приняли в Род-Айлендскую школу дизайна. После получения степени она собиралась переехать в Провиденс. Тесс закусила губу, оглядела хижину и повернулась к Генри.

– К черту магистратуру, – только и сказала она.

Сьюзи одобрительно заулюлюкала.

– Разоблачение – свобода!

Теперь, когда Генри проехал последний поворот мимо сосновой рощи, с прямыми и высокими деревьями, похожими на телеграфные столбы, он приблизился к старой лесовозной дороге, которая тянулась примерно милю до холма и хижины. Он замедлил ход и включил поворотный сигнал.

Действительно ли он снова хочет увидеть это?

Хижину, где во время их последнего визита у Тесс отошли воды.

Где они нашли лягушек.

Он принялся еще сильнее жевать щеку. В его душу стал вползать ужас, такой же густой и зеленоватый, как жидкость в аквариуме с дохлыми лягушками.

Генри подумал о грязных делах. О записке с требованием выкупа и стуле, обмотанном веревками. О вещах Сьюзи. Так много ее вещей еще валялось в хижине. Улики. Что, если они до сих пор там? И что, если частный сыщик начнет повсюду совать свой нос и найдет хижину?

Кто-то должен проверить и разобраться. Он обещал Тесс, что сам займется этим.

Храбрец Генри. Человек, который отгоняет дурные вещи.

– Завтра, – пробормотал он, и его руки немного задрожали, когда он отключил сигнал поворота и вырулил на дорогу, куда даже не хотел смотреть. – Я вернусь завтра, – прошептал он, а потом включил радио на полную мощность, потому что не хотел слышать собственные мысли.

Глава 9

Не исчезай из виду. Оставайся там, где я могу видеть тебя. Видеть тебя. Видеть тебя.

Видеть кого?

Она скрылась из виду, но слух у Эммы чуткий, как у кролика, поэтому она сразу же услышала голос матери, зовущей ее по имени. Ее мать в садовых перчатках с узором из алых цветов ухаживала за растениями, названия которых Эмма никак не могла запомнить. Она побежала, когда мама позвала ее; у нее быстрые ноги, и скоро она уже оказалась на месте.

На самом деле, это глупо. Эмма достаточно взрослая, чтобы одной ходить по лесу. Что-то случилось с ее родителями за последние несколько дней. Они стали слишком нервными и чрезмерно заботливыми.

Сегодня ее мама сказала, что она не может прокатиться на велосипеде в универмаг «Додж» и купить мороженое.

– Я отвезу тебя, – сказала она.

– Но я всегда езжу на велосипеде! Десять минут туда, десять обратно.

– Только не сегодня, – сказала мама, словно где-то поблизости находился беглый преступник.

А ее отец, который всегда был немного сдвинутым из-за бассейна, сочинил историю, будто она не может купаться, потому что химикаты плохо растворились в воде.

– Мне нужно как следует перемешать воду, – сказал он.

– Но завтра же можно?

Он покачал головой:

– На это может понадобиться несколько дней. Там посмотрим.

Теперь она должна была оставаться в саду, да еще так, чтобы мама могла видеть ее. Но мама была занята с новой цветочной клумбой. Она сажала растения вокруг своего нового грота.

– Кто это? – спросила Эмма, когда увидела фотографию девушки со светлыми волосами и ножом в руке, которую ее мама поставила на маленькую полку в гроте. Это была та же самая девушка, которая показывала фотографу средний палец на снимке, обнаруженном в отцовской коробке для инструментов.

– Это Сьюзи, – ответила мама. – Та самая, которая нарисовала Фрэнсиса.

– Где она теперь? – спросила Эмма.

Глаза ее матери подернулись дымкой; ее взгляд стал отстраненным, как будто она смотрела куда-то вдаль.

– Думаю, на западе. Куда-то в Калифорнию, насколько мне известно, она уехала. Но это было давным-давно.

Эмма все дальше уходила в лес по направлению к дороге. И чем ближе она становилась к шоссе № 2, тем гуще был лес. Вдоль дороги, на самой опушке, он становился почти непроходимым. Вьющиеся растения оплетали деревья толстым покрывалом. Эмме нравятся плети дикого огурца, и она называет их плоды «яйцами дикобраза». Они овальные, колючие, волокнистые и сетчатые внутри, почти как мочалка. Ее мама говорит, что они принадлежат к семейству тыквенных. Отец называет их кактусовыми шариками. Мэл называет их инопланетными тестикулами, но это очень грубо. Как ни называй, плоды прикольные и почти самые любимые растения Эммы, не считая росянки.

Эмма еще не приблизилась к дороге, хотя она уже слышала шум проезжающих грузовиков и автомобилей, подскакивающих на ямах и буграх, еще не отремонтированных дорожными рабочими.

Среди палой листвы виднелся круг мухоморов, который, по словам Мэл, волшебное место, где собираются феи. Эмма не верит в волшебный народец, но, с другой стороны, она бы не поверила и в Дэннер, если бы не видела ее собственными глазами. Если однажды увидеть фею, это будет уже другая история.

Увидеть – значит поверить.

Эмма пересчитала мухоморы (семь штук, и хотя невежды считают это число счастливым, это решительно не так) и тыкнула в самый большой тонкой палкой. Из-под пластинок вылетели ядовитые черные споры. У рыб есть плавники и у грибов тоже. Она подумала, что грибам приходится дышать, как обычным людям, и это как-то успокаивающе подействовало на нее.

В тот самый момент, когда она хотела услышать подтверждение своих мыслей, то услышала свое имя, но это была не ее мама. Нет, это был голос с другой стороны, из лесной чащи.

Дэннер.

У Дэннер своя магия. Стоит лишь подумать о ней, как она появляется.

Эмма побежала на звук голоса туда, где деревья росли особенно густо и загораживали свет.

– Где ты? – прошептала она, опасаясь, что ее мать может услышать.

На дороге раздался автомобильный гудок.

– Сюда, – сказала Дэннер. Она была где-то рядом и, наверное, играла с ней в прятки. Иногда Дэннер вообще не показывалась, ее можно было только услышать.

Эмма на цыпочках стала пробираться между деревьями, стараясь не шуметь. Она хотела застать Дэннер врасплох. Потом она замерла и прислушалась, но до нее донеслись лишь звуки автомобилей, проезжающих по шоссе за деревьями. Далеких сверчков. Птичий щебет. Эмма медленно и осторожно продолжила продвигаться вперед, а потом обернулась.

Вот оно: слова, которые они с Мэл нарисовали на стволах деревьев. Красные буквы на гладких, серых буковых стволах.

По одному слову на ствол, поперек и вниз, заглавными буквами, – сообщение, которое должно было стать следующим шагом к воссоединению ее родителей.

Конечно, идея принадлежала Мэл. На следующий день после того, как они с Эммой разослали открытки, они бродили по лесу неподалеку от студии ее матери, заглядывали в окна и пытались застать ее за каким-нибудь интересным занятием. Но она всего лишь рисовала цветы, что, по словам Мэл, было скучно и банально, вовсе не похоже на революционную художницу, о которой они читали в дневнике Сьюзи.

– Неудивительно, что твой отец ушел из дома, – прошептала Мэл, когда они выбрались наружу. Эмма с досады толкнула ее в бок, та зацепилась за корень и шумно рухнула в молодые кленовые заросли.

– Кто там? – позвала ее мать из студии.

Мэл выпрямилась и прошипела:

– Беги!

Эмма бежала всю дорогу от студии до шоссе, а ее мать выкрикивала угрозы насчет оружия и посягательства на чужую собственность. Но Эмма не знала, что Мэл тайком вернулась обратно и проникла в студию. Позже, когда они встретились у бассейна, Мэл достала из кармана тюбик с краской и сказала:

– У меня есть план. Мы возьмем эту краску, и…

– Он не сам ушел из дома, – неожиданно сказала Эмма.

– Что? – Мэл не любила, когда ее перебивали.

– Мой отец. Мама попросила его уйти.

Мэл сунула тюбик в карман и пожала плечами:

– Как угодно. Так ты хочешь узнать о втором этапе операции «Воссоединение» или нет?

– У меня есть загадка для тебя, – сказала Дэннер. Она прислонилась к дереву, на котором жирными буквами было выведено последнее слово. Сегодня она была одета в джинсы и футболку, но сверху накинула красный халат, который Эмма получила на Рождество.

– Хорошо, – сказала Эмма.

– Что такое «темное, но сделано из света»?

Эмма задумалась. Дэннер побарабанила пальцами по стволу дерева, все быстрее и быстрее; тем самым показывая, что время уходит. Она никогда не давала Эмме достаточно времени для ответа.

– Тень, – с улыбкой сказала она. Дэннер любит загадки.

– Мне нужно вернуться, – сказала Эмма. – Я должна оставаться рядом с домом, чтобы услышать маму, если она позовет.

Дэннер цокнула языком.

– Пустая трата времени, – заявила она и отступила в сторону, чтобы посмотреть на дерево.

– Но мне понравилась загадка, – возразила Эмма.

– Дело не в этом. Я говорю про надписи на деревьях. Думаешь, твои родители когда-нибудь придут сюда? Они уже видели?

– Нет, – призналась Эмма.

– А если и увидят, то несколько слов на деревьях ничего не изменят. Ты считаешь эти слова важными, потому что нашла их в дневнике, но ты даже не понимаешь, что они значат на самом деле.

Дэннер раскинула руки, и халат распахнулся, как крылья. Казалось, будто она вот-вот взлетит.

– Родители скажут мне. Я найду способ привести их сюда, а потом они все объяснят.

Дэннер фыркнула.

– Чего ты хочешь добиться, Эмма? Генри и Тесс ничего тебе не скажут. Если ты хочешь что-то узнать, тебе нужно додуматься самой.

– Но как же я это сделаю? – поинтересовалась Эмма.

– Расслабься, – с улыбкой ответила Дэннер. – Для этого у тебя есть я.

Глава 10

– Ты опоздал, – заявила Тесс, когда он появился в дверях.

Проклятье. Он совсем забыл о ее визите в художественную галерею и о своем обещании вернуться пораньше, чтобы присмотреть за Эммой.

Раньше Генри проводил много времени в галереях вместе с Тесс, попивая дрянное вино из пакетов и улыбаясь на торжественных открытиях и раутах, как подобает хорошему мужу. Он терпеливо кивал, когда какая-нибудь особа с придыханием говорила ему: «Вы ведь тоже были скульптором, не так ли? Тесс говорит, что у вас потрясающие работы!»

Генри не выносил этих претенциозных любительниц прекрасного с их развевающимися одеждами из натурального хлопка и льна, ожерельями и браслетами с громоздкими бусинами и надписями на санскрите. Предметы искусства, которые они создают и продают, ни на что не годны. Всегда одно и то же. Водянистые акварели. Вымученные фотографии природы. Маленькие глиняные сосуды, символизирующие рождение «внутреннего божества». К чему стараться, если собираешься делать всякую дрянь?

– Я застрял в офисе, – сказал Генри, кусая щеку изнутри.

В его кармане пачка сигарет, купленная в «Додже» (он не курил с колледжа), и загадочное послание, которое он только что обнаружил, когда остановился у почтового ящика. Оно лежало на кучке счетов и рекламных буклетов, запечатанное в простом белом конверте с его именем, но без фамилии и адреса. Когда он вскрыл конверт, то обнаружил листок обычной бумаги для записей с аккуратно выведенным телефонным номером. Судя по всему, это был номер мобильного телефона, но не знакомый ему. Больше в конверте ничего не было.

– Я звонила в офис, и мне сказали, что ты ушел два часа назад. Я пыталась дозвониться тебе по мобильному, но ты не отвечал, – Тесс посмотрела на него и стала ждать объяснений, но он лишь молча продолжил стоять, а потом достал пузырек с аспирином и положил в рот три таблетки.

– Извини, – сказал он, пережевывая горькие таблетки.

Генри не мог сказать ей, куда ездил. Что он даже не смог заставить себя подняться по дорожке и заглянуть в старую хижину.

– Мне пора идти, – сказала Тесс и закинула на плечо большую кожаную сумочку. – Эмма в бассейне.

В бассейне.

Слова похожи на пузырьки звука, достигающие его слуха.

– Ей нельзя плавать, когда за ней никто не следит, – зло ответил Генри и быстро пошел через кухню, чтобы проверить Эмму. Как могла Тесс быть такой небрежной?

Он выбежал через раздвижную стеклянную дверь и поспешил во внутренний двор к бассейну, где увидел Эмму, которая пробовала плавать баттерфляем. Ее руки описывали круги, лицо погружалось в воду и выныривало обратно.

Отлично. С ней все в порядке… пока в порядке.

Купальник Эммы с широким треугольным вырезом на спине между лопатками. Мышцы верхней части спины и плечевого пояса гладко переливаются под водой. Эмма уже сильная, как и ее мать. Она доплыла до глубокого края и остановилась, широко улыбнувшись ему.

Генри услышал звук двигателя «Вольво», отъезжающего от дома.

– Мама сказала, что все в порядке, – сообщила Эмма, барахтаясь в воде. – Я имею в виду химикаты. Она сказала, что когда перемешаешь воду, то они оседают за ночь.

Генри кивнул и глубоко вздохнул.

– У тебя хорошо получается, – сказал он.

– Не уверена, что я правильно работаю ногами, – ответила девочка и оттолкнулась от бортика для следующего захода.

Генри смотрел, как плавает Эмма, пока ему не стало совсем невмоготу, тогда он сказал дочери вылезти из бассейна, потому что приближается гроза.

– Над нами голубое небо! – запротестовала Эмма. Генри в ответ указал на небольшие темные облака на западном горизонте.

– Они движутся сюда, – соврал он. Ложь застряла у него в горле, и он снова представил, как его легкие наполнились водой и он стал опускаться на дно бассейна, пытаясь спасти Эмму. Генри на минуту задумался, каково это: остаться без воздуха. Он вообразил, что мог бы увидеть, если бы смотрел на небо через толщу воды, погружаясь все дальше и дальше.

Эмма с жалобами вылезла из воды. Она вытерлась полотенцем и ушла к себе, чтобы переодеться.

Генри приготовил куриные кебабы на гриле: кусочки куриного филе, красного перца и ананасов под густым кисло-сладким соусом. Он подал их с рисом быстрого приготовления и немного успокоился.

Он прикоснулся к сложенной бумажке в кармане брюк и решил, что можно будет позвонить после того, как они поедят. Потом встряхнул пузырек с аспирином.

Эмма села за стол в футболке с изображением морского конька, усыпанного блестками. Ее влажные волосы были небрежно уложены в конский хвост.

– Папа! – почти в истерике воскликнула она. – Ты забыл обслужить Дэннер!

Генри прикусил щеку и сделал глоток вина.

– Я не знал, что она придет.

Эмма топнула ногой.

– Я же тебе говорила! Ты никогда не слушаешь!

– Я подумал, что, наверное, нам с тобой лучше поесть наедине, а Дэннер придет на десерт.

Эмма оттолкнула тарелку, не прикоснувшись к еде, сложила руки на груди и с безмолвным негодованием посмотрела на отца. Ему был знаком смысл этого взгляда: «Если ты не признаешь Дэннер, то я не признаю тебя».

Не желая портить вечер, Генри встал, достал еще одну тарелку и столовые приборы и поставил все это рядом с дочерью, где должна была сидеть ее гостья.

– Вино, папа. Дэннер пьет вино.

– Ну, разумеется. Она настоящий гурман.

Генри открыл шкаф, достал бокал и поставил на стол, радуясь хотя бы тому, что не нужно наполнять его. Сначала ему приходилось это делать. Тарелки с нетронутой едой отправлялись в мусор. В конце концов Тесс смогла убедить Эмму, что невидимой девочке нужна невидимая еда.

– Если она будет есть наши продукты, то они останутся на виду, – объяснила Тесс. – Разве не странно ходить невидимой, но с желудком, набитым фасолью и жеваной курицей?

Эмма клюнула на эту уловку. Генри поцеловал Тесс в кончик носа и наклонился к ней.

– Блестяще, – прошептал он ей на ухо.

– Дэннер говорит, что ей не нравится это слово.

– Какое слово, милая?

– Гурман. Она говорит, что это звучит напыщенно.

Эмма поставила свою тарелку перед собой и приступила к приему пищи.

– Я не хотел ее обижать, – сдержанно сказал Генри. Он пытался быть терпеливым, не огрызаться на девочку и не говорить, что он уже сыт по горло этим дерьмом.

«Когда я успел стать таким придурком?» – спросил он себя. Генри вспомнил, как всего лишь несколько часов назад миновал поворот к хижине, расставшись с возможностью уничтожить любые улики, несмотря на свое обещание Тесс. Придурок и трус в придачу.

– Все в порядке. – Эмма подцепила кусочек ананаса, положила его в рот и начала жевать, временами поворачиваясь налево и смеясь над остроумными замечаниями Дэннер.

Каждый раз, когда Генри спрашивал свою дочь, откуда могла появиться Дэннер, он получал расплывчатые ответы.

– У нее должен быть свой дом, – сказал Генри.

– Она живет здесь, с нами.

– А что она делает, когда ее нет рядом с тобой?

Эмма улыбнулась.

– Она всегда рядом. Она всегда видит меня. Дэннер все видит.

После вопроса «Как ты умерла?» Генри решил удвоить усилия. Он слышал себя со стороны, словно полицейского из второсортного детектива:

– Как выглядит Дэннер?

Эмма принялась гонять рис по своей тарелке.

– Как я, только немножко по-другому.

– Она твоего возраста?

– Почти ровесница. Ее день рождения прямо перед моим. Но она не задувает свечки на торте.

– Как думаешь, она однажды была настоящей девочкой?

Эмма раздраженно заворчала:

– Она настоящая, папа.

– Я хочу сказать, могут ли другие увидеть ее?

– Каждый может ее увидеть, если она захочет.

– Значит, она не хочет, чтобы мы видели ее? Я и мама?

– Пока еще нет.

Утром, когда Генри поделился с Тесс своими тревогами, она сказала, что он реагирует слишком остро. Эмма еще спала, а Тесс возилась на кухне.

– Она впечатлительная девочка, Генри. Единственный ребенок в семье, выдумавший себе подругу, – она отвернулась и начала молоть кофе. Генри подождал, пока шум прекратится, прежде чем продолжить.

– А как насчет разговоров о смерти? Разве это тебя не беспокоит?

Тесс засыпала молотый кофе в кофеварку и включила ее.

– Она маленькая девочка, которая пытается разобраться в окружающем мире. Ее хомяк сдох прошлой осенью. Ее дед скончался еще раньше. Она пропускает все это через себя. Перестань разыгрывать истерику. И ради бога, прекрати задавать ей эти бесконечные вопросы. Ты портишь ее игру.

Ничего себе игра.

Тесс снова отвернулась, чтобы достать из шкафчика чашки и блюдца.

– Так что я должен делать, когда она снова заговорит с Дэннер о ее смерти?

Тесс повернулась к нему с посудой в руках.

– Подыграй ей. Веришь или нет, но ты тоже когда-то был эксцентричным и изобретательным, Генри. Посмотри, не сможешь ли ты вернуть эти качества. Хотя бы ради Эммы.

Именно это и пытался делать Генри. Он следовал советам своей благоразумной жены, читающей книги по психологии, и старался подыграть дочери.

– Тогда я рад. Мне хочется, чтобы все было хорошо.

Наверное, Тесс права. Наверное, Дэннер – всего лишь продолжение Эммы, творческая попытка найти свое место в мире, где всегда можно с кем-то поговорить, подтвердить свои мысли и чувства.

Эмма отложила вилку в сторону.

– У Дэннер есть секрет.

– Вот как?

Дэннер и ее секреты. Она постоянно рассказывает Эмме о том, что ей нельзя раскрывать. Генри сделал еще один глоток вина, посмотрел на часы и подумал о том, как поздно вернется Тесс. Он представил, как она непринужденно войдет на кухню. Он страстно надеялся на это. У него задергалось веко. Это непроизвольное сокращение, которое каждый раз начиналось с щекочущего ощущения во внешней части правого глаза. Оно обычно предвещало головную боль.

– Она говорит, что я могу сказать. – Эмма вытерла рот салфеткой и аккуратно промокнула уголки, словно дама на чайной церемонии, озабоченная состоянием своей помады.

– Ну, и что это за секрет? – Очередной тик. Он потер глаз, сдерживая себя.

– Она знает твою подругу.

– Какую подругу, детка?

– Ту даму, которая нарисовала Фрэнсиса, – ответила Эмма с невинным видом, словно маленькая девочка, которая только что попросила передать ей рис.

Генри со звяканьем отложил вилку и открыл рот, собираясь что-то сказать, но наружу вышли только пузырьки звука, и он снова оказался на дне воображаемого бассейна, не в силах кого-то спасти, – особенно самого себя.

Глава 11

Уезжая домой после встречи с Джулией, владелицей галереи «Золотое Яблоко», Тесс находилась в приподнятом настроении. На этой неделе Джулия продала три ее новых картины одной женщине, – по ее словам, искушенной ценительнице.

– Она хочет знать, интересует ли тебя работа на заказ, – сказала Джулия и протянула сложенный листок бумаги. Развернув его, Тесс увидела имя «Клэр Новак» и номер мобильного телефона, выведенный аккуратным почерком.

– Она много расспрашивала о тебе, – продолжала Джулия. – О том, где ты училась и кто повлиял на твое творчество.

Они вышли из офиса Джулии и стояли в хорошо освещенной белой галерее, где висела еще одна картина Тесс, – маргаритки в синей вазе, – вместе с эклектичной подборкой работ других художников: коллажей, натюрмортов, фотографий насекомых, пейзажей, нарисованных на старой керамической плитке, а также нескольких картин Джорджии Стейгер, которая делала похожие на гобелены портреты из фетра и пряжи. Джорджии было восемьдесят лет, и она пользовалась ходунками после операции на бедре прошлой осенью. Ее работы были лучшими в галерее, и она считалась наиболее успешной из местных художников; ее портреты были выставлены в двух фольклорных музеях. Один местный режиссер даже снял документальный фильм о ее творчестве под названием «Переплетенные жизни: искусство Джорджии Стейгер».

– Какая она, эта Клэр Новак? – поинтересовалась Тесс, изучавшая новый портрет Джорджии: старик в кресле-каталке, чье лицо из пряжи было искажено сердитой ухмылкой. Каждый раз, когда она смотрела на картины Джорджии, Тесс невольно задавалась вопросом, чем она сама будет заниматься в восемьдесят лет. Будет ли она по-прежнему заниматься живописью или опустит руки и наконец признает, что никогда не достигнет величия?

– Она… необычная, – с легкой запинкой ответила Джулия и улыбнулась.

Тесс не помнила, когда она в последний раз привлекала к себе интерес необычных людей. Впрочем, она могла вспомнить, но это было давно. Еще в колледже. Сейчас не стоило думать и даже говорить об этом. Она должна жить настоящим, здесь и сейчас. Отвернувшись от портрета Джорджии, она положила листок с номером Клэр Новак в нагрудный карман своей льняной рубашки, где тот немного расправился, словно крылья бабочки у нее над сердцем.

Тесс нащупала в кармане телефонный номер Клэр Новак, надавила на газ и прибавила скорость. Раскрашенный фанерный цыпленок перед куриной фермой «Семь Мостов» сиял в последних лучах заката и как будто двигался вместе с изменением света, едва различимо подступая к дороге.

Тесс решила, что позвонит Клэр, когда вернется домой. А может быть, завтра. Ей не хотелось выглядеть слишком настойчивой. Пока она ехала, то думала, как будет отвечать на вопросы о своем образовании и художественных влияниях. Но главное, она думала о том, что придется оставить за скобками.

Тесс четыре года обучалась искусствоведению в Секстоне, небольшом и либеральном художественном колледже в центре Вермонта, в общежитии которого даже в лучшие времена проживало не более двухсот студентов. На самом деле, «общежития» были коттеджами с кухней, гостиной и камином. Там имелся коттедж для нудистов, коттедж для вегетарианцев, коттеджи для женщин, коттеджи для непьющих и некурящих и, разумеется, коттеджи для пьющих и курящих.

На третьем курсе появилась Сьюзи. В первый раз Тесс увидела ее стоявшей в очереди на завтрак в кафетерии; она взяла только кофе и высыпала туда восемь пакетиков сахара. Она была высокой девушкой с прямыми светлыми волосами и янтарными глазами, носившая черные легинсы, армейские бутсы на высокой шнуровке и свободную шелковую блузу землистого оттенка.

– Она перевелась из Беннингтона, – сказала одна из девушек, сидевших за столом Тесс.

– Зачем кому-то понадобилось переходить из Беннингтона в Секстон? – спросила другая девушка.

– Ее выперли, – ответила первая девушка. – Она устроила пожар в общежитии и заявила, что это вышло случайно.

– Нет, не поэтому, – возразила третья девушка по имени Ди, чье лицо было обильно украшено пирсингом. Ее приятель Лукас был на заседании приемной комиссии, так что Тесс думала, что она должна знать. – Ее исключили за маленькую шалость. Она выкрасила дом декана черной краской, прямо вместе с окнами. Сделала это ночью, пока все спали.

– Впечатляюще, – сказала первая девушка.

– Да, – согласилась вторая. – Если бы она сделала это здесь, то, наверное, получила бы грант на независимое исследование!

Они со смехом смотрели, как Сьюзи выносит свой кофе наружу, где она уселась на траве, достала пластиковую упаковку табака «Драм» и свернула себе сигарету.

Сьюзи вместе с Тесс ходила на занятия в скульптурной студии и провела первые два месяца на улице, где она сооружала пятнадцатифутового мужчину из веток и деревянных планок. Она пользовалась бензопилой для резки дерева и работала на стремянке. В качестве завершающего штриха она приделала несоразмерно огромный эрегированный пенис, который вывел великана из равновесия и заставил его немного наклониться вперед. Статуя явно понравилась Джону Берусси, их преподавателю по скульптуре.

– Это все, к чему вы должны стремиться, – заявила она, потрясая руками. – Посмотрите на очертания! Какая симметрия! Народ, вы должны это оценить!

– Ты назвала бы это примитивным модерном? – поинтересовался Спенсер Стайлс. Узкое лицо придавало ему сходство с хорьком, и он носил черную одежду, великоватую для него. Его семья была очень богата, а Спенсер изображал из себя молодого бунтовщика с гардеробом из Армии спасения. Карманы его тренча были набиты сборниками поэзии и томиками экзистенциальных философов. Он постоянно старался произвести впечатление на Берусси, чтобы говорить с ним, как художник с художником.

Сьюзи покачала головой.

– Я не вдаюсь в классификации. Художника нельзя запереть в коробке.

Подруга Спенсера Вэл (которая впоследствии стала Уинни) только улыбнулась. Она была тощей девицей, которая одевалась как хиппи; длинные, неухоженные темные волосы закрывали половину ее лица. Вэл никогда не говорила на занятиях, но заметно кривилась, когда Спенсер открывал рот, как будто знала, что он поставит себя в неловкое положение.

Берусси, громадный мужчина пятидесяти с чем-то лет с буйной седой шевелюрой и бородой (и то, и другое было перехвачено резинками для волос), сказал:

– Я считаю это великим произведением. Только это и важно, ребята. Сьюзи права: в конце концов, все категории, школы и движения – это полная ерунда.

Он положил руку на плечо Сьюзи, и Тесс услышала, как Спенсер прошептал Вэл: «Он явно клеится к ней». Вэл передернула плечами.

Берусси сфотографировал скульптуру Сьюзи и принес ее в приемную комиссию с предложением включить снимок в новый каталог. Директор согласился лишь при условии, что фотография будет обрезана на уровне пояса. Поэтому в весеннем каталоге Секстона появилась фотография огромного деревянного мужчины и Сьюзи на стремянке рядом с ним, колотившей молотком по его плечу.

Когда скульптура была закончена, она разослала по всему колледжу приглашения для просмотра того, что она называла «художественной импровизацией». После обеда все собрались вокруг деревянного великана, ежась от ноябрьского холода. Пока они ждали Сьюзи, пошел снег.

Тесс застегнула парку и глубоко засунула в карманы руки, покрасневшие от мороза. Вокруг слышалось жужжание возбужденных голосов. Что еще задумала эта сумасбродная девица?

Спенсер стоял в своем длинном черном пальто, изображая скуку, как будто он был выше таких мелочей. Вэл держалась следом за ним, запрокинув лицо и глядя, как снежинки падают на завитки ее длинных волос.

Сьюзи вышла из-за скульптурной студии в плаще с капюшоном, держа в руке зажженный факел.

– Сожжет, она воображает себя колдуньей или кем-то в этом роде, – заметила Ди, девушка с пирсингом. Она глотнула шнапса из бутылки, которую держала в руке, и передала Тесс, которая сделала осторожный глоток и подивилась неожиданной сладости.

Толпа раздалась в стороны, освобождая дорогу для Сьюзи, которая молча прошла между студентами прямо к своей скульптуре, где закрыла глаза и выдержала небольшую паузу.

Тесс затаила дыхание.

В наступившей тишине все услышали тихое жужжание, которое издавала Сьюзи. Оно становилось все более громким и похожим на стон, а потом она открыла глаза и прикоснулась пылающим факелом к верхушке пениса.

– Нет! – вскрикнул Берусси, но было уже поздно. Пламя сбежало вниз по пенису и распространилось на туловище. Минуту спустя огонь целиком объял великана, – куски дерева и ветки трескались и лопались, – Тесс не имела представления, что пламя может быть таким громким. Все подались назад, прочь от жара. Сначала отвалился пенис, потом руки. Наконец, туловище рухнуло, и осталась лишь куча пылающих деревяшек, не имевших никакого сходства со скульптурой.

– Официально заявляю, что она больная на всю голову, – заявила Ди, стуча зубами, когда она приблизилась к огню, и еще раз глотнула шнапса.

– Язычество в чистом виде, – сказала девушка-хиппи в крестьянской юбке и пончо.

– Блестяще, – пробормотал Генри, задумчивый скульптор, которым Тесс серьезно увлеклась еще на первом курсе.

Спенсер презрительно покачал головой и плотнее запахнул пальто.

– Пошли отсюда, – обратился он к Вэл и зашагал прочь. Но Вэл осталась на месте, пристально глядя на огонь. – Ну, как хочешь, – бросил он и ушел.

Сьюзи швырнула факел в горящие останки и натянула капюшон.

Кто-то завыл, изображая койота.

– А где попкорн? – спросил парень в кожаной шляпе с обвисшими полями. – Мы забыли запастись попкорном.

Джон Берусси был близок к слезам.

– Почему? – жалобно спросил он, дергая Сьюзи за рукав плаща. – После стольких трудов… такая утрата…

Сьюзи улыбнулась.

– Разве вы не понимаете? – спросила она. – Это акт высшего творчества. Уничтожение – это преображение. Нужно умереть, чтобы возродиться.

– Но ваша скульптура уже не возродится, – сказал Берусси. – Ее нет, она уничтожена.

– Энергия, которая стоит за ней, стала только сильнее, – объяснила Сьюзи. – Разве вы этого не чувствуете, Джон? Разве вы не чувствуете, что после этого все становится возможным?

Он лишь скорбно покачал головой.

– В таком случае, вы больше ничему не можете меня научить, – сказала она и отвернулась от него.

Тесс бросила ключи в красную керамическую миску у парадной двери, где уже лежали ключи Генри. Его набор был надет на кольцо с серебряной подковкой, которую выбрала для него Эмма на последнее Рождество.

«Это для удачи», – сказала Эмма.

– Я дома! – прокричала Тесс. Она слышала звук включенного телевизора, но не видела других признаков жизни. Кухня аккуратно была прибрана, посудомоечная машина тихо работала. В мусорном ведре валялась пустая бутылка из-под мерло.

– Вот блин, – прошептала Тесс. Еще нет ведь даже семи вечера.

Она нашла Эмму на диване, погруженную в просмотр кинофильма, где несколько красивых мужчин и женщин орали друг на друга и выкрикивали непристойности. Эмма сидела, подобрав ноги под себя с пакетом кукурузных хлопьев на коленях.

– Где твой отец? – спросила Тесс. Она взяла пульт и стала переключать каналы, пока в конце концов не остановилась на мультфильме.

– Он говорит по телефону, – ответила Эмма, не сводя глаз с экрана, где осьминог пытался мыть гору тарелок, пока она не обрушилась на него.

Тесс нашла Генри в своей спальне, которая раньше была их общей. Он лежал на кровати с закрытыми глазами.

– Привет, – сказала она. – Опять мигрень?

Тесс сняла сережки и положила их на туалетный столик. Генри сел и кивнул; его взгляд остекленел, глаза налились кровью.

– С кем ты разговаривал? – спросила она.

– А я разговаривал? – Генри выглядел встревоженным.

– Не сейчас. Эмма сказала, что ты говорил по телефону. С кем?

– По телефону? Не было ничего такого.

Он явно лгал. Тесс видела это по выражению его лица, по уклончивому взгляду.

Было ли время, когда они вообще говорили друг другу только правду? Разве не это полагается делать молодым влюбленным: всю ночь обсуждать дурацкие подробности своей жизни? Только не Генри и Тесс. У них с самого начала были свои тайны. Генри никогда не говорил о своих очевидных чувствах к Сьюзи. А Тесс не рассказывала Генри, что три года была влюблена в него, пока Сьюзи наконец не свела их вместе. Тесс полагала, что эти первые тайны были чем-то вроде семян, из которых вырос запущенный сад, где правда и ложь нерасторжимо переплелись друг с другом. Это опасное место.

– Как прошел вечер с Эммой? – Она наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на обуви.

Он выглядел бледным, но удивительно трезвым.

– Она сказала мне, что Дэннер знает женщину, которая нарисовала Фрэнсиса.

Тесс непроизвольно вздрогнула. Волоски по всему телу встали дыбом, словно рядом ударила молния.

– Эмме нравится проклятая картина, – только и сказала в ответ она.

– Все это как-то жутковато. Вчера Эмма спрашивала Дэннер о том, как она умерла. Сегодня Дэннер заявляет о том, будто знает Сьюзи.

Генри пытался говорить спокойно и рассудительно. Он всего лишь излагал факты. Но Тесс заметила панику в его покрасневших глазах, услышала дрожь в его голосе.

– Наверное, ты слишком остро реагируешь, – сказала она, придерживаясь своей роли рационального скептика. Так гораздо безопаснее.

Но не сейчас. Тесс видела, как выражение принужденного спокойствия на его лице сменилось гневом и страхом.

– Вот как? Ты не представляешь, каково было слышать это!

– Говори тише, – предостерегла она. – Думаю, это лишь совпадение. Она ничего не знает о Сьюзи, – только то, что это наша старая подруга.

– Мертвая подруга.

– Мы не говорили ей, что Сьюзи умерла.

– Нет, – согласился Генри. – Но в том-то и дело. Она как будто знает.

Тесс вздохнула.

– Боже мой, Генри, лучше бы ты не пил так много. Ты не можешь думать ясно. И неудивительно, что ты постоянно мучаешься от головной боли. Иногда я думаю, что если бы ты бросил пить…

– И что тогда? – спросил Генри. Его карие глаза увлажнились и посмотрели с надеждой, как у преданного пса.

– Ничего, – ответила Тесс. Она отвернулась от него и начала раздеваться. Вероятно, это следовало делать в ванной, но, черт возьми, она находилась в своей спальне. Она сняла брюки и подошла к зеркальному комоду в одних трусах и лифчике. Когда она достала оттуда старые джинсы с пятнами от краски, то почувствовала, как рука Генри легла ей на поясницу. Тесс застыла в ожидании, когда рука начнет двигаться, а другая рука присоединится к первой.

«Пожалуйста», – подумала она. Тесс представила, как легко будет повернуться к нему, как этот небольшой жест может положить конец их разлуке. Это не решит проблему – она все равно будет чувствовать себя не лучшим образом и негодовать из-за того, что не находится с мужчиной, который бы всей душой любил ее, – но, по крайней мере, это положит конец щемящему одиночеству.

Когда она убедила себя в том, что ей действительно хочется этого, когда ей показалось, что она больше не может выдержать теплое прикосновение его руки к своей коже, когда она была готова обернуться и обнять его, Генри убрал руку. Она услышала его шаги, он отступил от нее.

Не поворачиваясь к мужу, Тесс натянула джинсы, которые стискивала в руках, и нашла футболку.

– Я собираюсь в студию, – объявила она и наконец повернулась к нему. Генри сидел на краю кровати, избегая ее взгляда. Пристыженный.

– Ты не хочешь поесть? Я приготовил куриные кебабы.

– Я не голодна, – ответила Тесс и прошла мимо него в коридор. Она заглянула к Эмме, по-прежнему приклеенной к телевизору, где каким-то образом снова был гангстерский боевик с непристойными ругательствами через каждое слово.

– Смени канал, – приказала она. Эмма театрально простонала, но потянулась к пульту и переключилась на мультфильм с осьминогом.

– Через час тебе пора спать, – сказала Тесс. – Я приду и уложу тебя.

– Ма-а-ма! – Эмма закатила глаза. – Я и сама могу лечь!

– Но если это сделаю я, то буду знать, что ты на самом деле находишься в постели, а не смотришь какое-нибудь грязное кино, где пользуются любыми бранными словами для прелюбодеяния.

– Прелюбо… что? – она наморщила лоб и подняла светлые брови.

– Не важно. Итак, через час в постель, а пока смотри мультики. Можешь также смотреть фильмы о природе или семейные сериалы.

Эмма снова простонала. Тесс несколько секунд еще смотрела на нее. Всего девять лет, но она уже личность.

– Эй, – сказала Тесс. – Я люблю тебя.

– Угу, – пробормотала в ответ Эмма, не сводя глаз с телевизора.

В прихожей Тесс остановилась у картины с Фрэнсисом и посмотрела в его единственный глаз, который сегодня вечером казался встревоженным и неистовым. Похожим на глаза Сьюзи в определенные моменты.

– Совпадение, – прошептала она, но когда повернулась спиной к лосю, то снова ощутила электрическое жужжание, от которого все волоски встали дыбом.

Глава 12

– Ты дал ей это?

Тесс держала в руках фотографию.

– Генри!

Он пытался что-то ответить, но издал лишь слабый недовольный стон. Потом с трудом открыл глаза. Оказалось, он уснул на ее кровати. На кровати, которая когда-то была их супружеским ложем, а теперь больше напоминала койку в мотеле. Цифровые часы на туалетном столике показывали начало десятого.

Он остался в ее комнате, пытаясь дозвониться по загадочному номеру, оставленному в почтовом ящике, но никто не отвечал. Потом он каким-то образом заснул.

Тесс стояла над ним, и Генри попытался сесть, но колющая ледяная боль в левом глазу остановила его. Она держала в руке снимок, сделанный на «Поляроиде». Он посмотрел, щурясь от боли и напряжения. Это фотография «Сердобольных Разоблачителей», сделанная Спенсером.

– Кому я дал это? – спросил он.

– Эмме! Ты дал этот снимок Эмме?

– Нет, – ответил он. – Разумеется, нет.

– Он лежал у нее под подушкой. Я откинула одеяло и нашла его там.

Генри озадаченно покачал головой:

– У нее под подушкой?

– Ты знаешь, откуда он? Он был у тебя?

– В амбаре, – неожиданно тонким голосом ответил Генри. – В тот день, когда мы вернулись в хижину, я взял с собой несколько фотографий. Они спрятаны у меня в амбаре.

Он встал, вышел из комнаты и прошел по ковровой дорожке в коридоре, остановился напротив комнаты дочери и посмотрел на Эмму, которая лежала в постели, натянув одеяло на голову.

– Ты была в амбаре, Эмма? – спросил Генри. Но девочка не ответила. Она сделала вид, будто не слышит.

Генри повернулся, спустился по лестнице и трусцой побежал через двор; Тесс последовала за ним. Он открыл сдвижную дверь амбара, зашел внутрь и включил свет. Лампы осветили каноэ и заставили его сиять, словно маленький ковчег. Боль в глазу Генри заворочалась как живое, дышащее существо. Он закрыл глаз ладонью и шагнул вперед.

Генри подошел к старой металлической коробке для инструментов и распахнул крышку. Он достал верхний поддон с наваленными отвертками и гаечными ключами. Стопка фотографий лежала на месте, но их кто-то трогал. А их общая фотография пропала.

– Они перемешаны, – крикнул он Тесс. – Кто-то просматривал их.

Дневник Сьюзи лежал на дне коробки. Тот самый дневник, который он даже ни разу не открывал. Рядом он нащупал цепочку с брелоком в форме шара для гаданий и единственным ключом. Оставалось лишь размышлять, вспомнит ли сейчас Тесс, что это такое, а если да, то поймет ли значение этой вещи. Это был единственный предмет, который он взял с собой в ту ночь, когда умерла Сьюзи, и с тех пор Генри хранил ее здесь. Он неосознанно сжал в руке цепочку с ключом и брелоком, потом сунул руку в карман.

– Ничего не понимаю. Эмма не играет здесь и не приходит сюда без меня.

– Так или иначе, она нашла фотографии, – Тесс внезапно оказалась у него за спиной, и он захлопнул крышку коробки. Не слишком ли поздно? Увидела ли она дневник, о котором до сегодняшнего вечера не имела понятия? Заметила ли она, как он сунул руку в карман? Генри повернулся, но Тесс уже вышла из амбара, а значит, она ничего не видела.

Теперь уже Генри направился следом за Тесс через широкую лужайку. Прожектора с датчиками движения автоматически стали включаться. Тесс иногда жаловалась, что это все равно как жить в тюремном дворе. Генри считал, что он всего лишь таким способом заботится о безопасности. Это его задача, верно?

– От чего ты хочешь обезопасить нас? – часто спрашивает Тесс, и он каждый раз теряется с ответом.

Они направились в спальню Эммы на втором этаже и включили свет.

– Эмма, золотко, ты играла в отцовской студии?

– Нет, – она не выглянула из-под одеяла и еще сильнее натянула его на себя, как будто собиралась спать.

Генри осмотрелся в комнате. Здесь всегда было невероятно чисто. Ни носка на полу, ни вынутой книги на полках, где все расставлено по алфавиту. Пахло лимонным полиролем для мебели и чистым постельным бельем.

– Хорошо, – сказала Тесс. – Ты можешь сказать, где ты нашла это?

Она откинула одеяло и показала Эмме фотографию. Эмма посмотрела на снимок, потом судорожно начала дергать нитку, выбившуюся из стеганого одеяла.

– В лесу.

– Где?

Генри снова закрыл глаз ладонью, стараясь выдавить боль наружу.

– В лесу за садом, – ответила Эмма, переводя взгляд с одеяла на лицо Тесс. – Там слова на деревьях.

– Ты можешь показать? – спросила Тесс и взяла дочь за руку. Эмма кивнула и встала с кровати.

На улице было уже темно, поэтому они взяли фонарик из шкафа в прихожей. Генри последовал за ними, но тут раздался звонок стационарного телефона.

– Вот черт, – пробормотал он, когда вернулся и взял трубку, думая о том, что звонит один из его сотрудников, который допоздна задержался на адской работе, которую нужно закончить во что бы то ни стало, хотя они уже вышли за рамки бюджета.

– Алло? – никакого ответа на другом конце линии. – Кто звонит?

Отлично. Генри уже собирался повесить трубку, когда услышал мужской кашель.

– Это Генри? Генри Дефорж?

– Да.

– Меня зовут Билл Лунд. Семья Спенсера Стайлса обратилась ко мне за помощью в расследовании его смерти.

В горле у Генри встал комок.

– Вы еще там, Генри?

– Да, конечно. Чем я могу помочь, мистер Лунд?

– В сущности, я только что приехал в Вермонт и надеялся договориться о встрече с вами. Завтра днем у меня назначено несколько встреч в Секстоне, поэтому как насчет утренней встречи? Скажем, в десять утра? Я могу приехать к вам домой или в офис, как будет удобнее.

Генри сглотнул, пытаясь растворить тугой комок в горле.

– Очень хорошо. Встретимся в доме, я буду на месте. К нам можно доехать по шоссе № 2; дом находится примерно в одной миле от центра города, с правой стороны. Дом номер 313, вы узнаете его по белому почтовому ящику с нарисованными садовыми фиалками.

– Отлично, Генри. Буду ждать встречи. Можно задать несколько вопросов, если у вас есть минутка?

– Э-э-э, да. Разумеется.

– Сестра Спенсера рассказала вам об открытке. Вы имеете представление, кто мог отправить ее?

– Ни малейшего понятия, – ответил Генри, довольный тем, что можно сказать правду.

– Вы, случайно, не находитесь на связи с Валери Дельмарко или со Сьюзен Пирс?

Генри сунул руку в карман, достал старую цепочку с брелоком и встряхнул его. Белая цифра «8» почти стерлась, а жидкость внутри потемнела со временем, так что пластиковый штемпель внутри почти невозможно было прочесть.

– Боюсь, что нет. После окончания колледжа Вэл уехала домой в Бостон, а Сьюзи направилась в Калифорнию.

Он снова встряхнул шарик и вообразил, будто видит в мутной жидкости слово Лжец.

– А Спенсер, он отправился домой в Чикаго? – спросил Билл.

– Думаю, да, – ответил Генри. – Хотя на самом деле, я не уверен.

– Он был близок с Валери?

Генри почти не помнил. Он был не слишком хорошо знаком с ними, пока они находились вместе, – только потом, когда образовалось их общество. Он видел их вместе в кампусе и обратил внимание, что Спенсер держит ее на коротком поводке. Они были одной из тех пар, где мужчина говорит и принимает решения от лица обоих партнеров. Мы не пойдем на эту вечеринку. Мы считаем, что кубизм сильно переоценен.

– Какое-то время, но недолго. Они разошлись во время выпускного года, – Примерно в то время, когда Вэл стала Уинни. – Потом она сблизилась со Сьюзи.

– Ясно. Хорошо, благодарю вас. Встретимся завтра.

– Отлично, – сказал Генри, довольный тем, что так просто сорвался с крючка. Но он знал, что это лишь начало. Если этот парень чего-то стоит, то найдет доказательства, которые выставят его лжецом. И что тогда?

В трубке зазвучали гудки отбоя. Рука Генри заметно дрожала, когда он положил трубку на рычаг. Несколько минут он стоял в полузабытьи, вспоминая узкое лицо Спенсера и его длинное черное пальто с едва ли не бездонными карманами. Он все еще стоял у телефона в прихожей, когда увидел Тесс и Эмму, которые пересекали двор и шли по дорожке к дому, светя перед собой фонариком.

– Девять, – прошептала Эмма, когда они вошли. Генри непонятна была эта странная привычка. Она что, говорит по-немецки? Говорит «нет»[8] каждый раз, когда приходит домой? Как будто ощущает что-то неправильное.

Тесс была бледная и дрожала всем телом. Она выглядела точно так же, как…

– Генри, – она ртом пыталась поймать воздух, – там, в лесу! Кто-то разрисовал деревья.

Призрачный вздох.

– Что?

– Кто-то написал краской слова на деревьях.

– Какие слова?

– «Здесь были Сердобольные Разоблачители».

Генри ничего не ответил; он просто стоял, упираясь рукой в стену для опоры. Он посмотрел на дочь, которая пристально разглядывала картину с лосем, словно не видела ничего интереснее.

– Она взяла мою бордовую краску, – голос Тесс прозвучал так тихо, что Генри подумал, не ослышался ли он.

– Кто? – переспросил он.

– Может быть, это дама, которая нарисовала Фрэнсиса, – сказала Эмма, по-прежнему не сводя взгляда с лося. – Может быть, она вернулась.

В этот момент у Генри возникло четкое впечатление, что лось шевельнулся, моргнул и с озорным видом подмигнул ему.

– Ты видела… – начал он, и его дочь улыбнулась с таким видом, что у него не остается никаких сомнений: да, она тоже видела это.

Глава 13

У Тесс так сильно дрожали руки, что она никак не могла попасть ключом в замок на двери своей студии. Красные буквы, которые она видела на деревьях, пылали в ее сознании собственным светом, как неоновая вывеска. Здесь были Сердобольные Разоблачители. Признание. Предупреждение.

– У тебя есть ключ от дома Берусси? – спросил Генри.

Сьюзи пожала плечами и вставила ключ в замок грубо вытесанной деревянной двери.

– А теперь скажи, что ты не трахалась с ним, – поддразнила Вэл.

Сьюзи сделала вид, будто не слышала. Из-за отпертой двери доносилось низкое рычание.

– Это Магеллан, – объяснила Сьюзи. – Немецкая овчарка, настоящий красавчик.

Волоски на руках у Тесс встали дыбом. Ей это не нравилось. Да, Берусси будет занят чтением лекции «Скульптура как эволюционный процесс» как минимум до четырех часов дня, поэтому их не могли застигнуть с поличным. Но это казалось неправильным. Кроме того, что они собираются здесь искать? Сьюзи сказала, что им нужно провести небольшое расследование. Она называла это инфильтрацией в ряды противника и рекогносцировкой.

Дело было весной выпускного года, и Берусси встал на тропу войны, постаравшись заручиться поддержкой других профессоров и администраторов. Берусси не был поклонником «Сердобольных Разоблачителей» и делал все возможное, чтобы оставить Сьюзи без зачета по скульптурной практике за прошлую осень. Сьюзи, избравшая формальную тактику, убеждала декана в нелепости такого решения. Со временем их битва разгорелась еще жарче, и Берусси возглавил кампанию за исключение Сьюзи. Теперь его немилость распространялась не только на нее, но и на группу в целом. В таком колледже, как Секстон, администрации не требовалось много времени, чтобы разобраться, кем были «Сердобольные Разоблачители».

– Это дерьмовая охота на ведьм, – пожаловалась Сьюзи после того, как их четверых вызвали в кабинет декана, где прозвучала угроза исключения.

Декан перечислил ряд обвинений: разборка инструментов в скульптурной студии, поломка посудомоечной машины в кафетерии, «удаление» свечей зажигания из автомобилей сотрудников факультета.

– У вас нет доказательств, – обратилась к нему Сьюзи. – Если вы исключите нас, мы наймем адвокатов и засудим весь этот чертов колледж.

– Не уверен, что вы сможете обосновать такой иск, – сказал декан.

– Возможно, вы удивитесь, – пообещала Сьюзи.

Возможно, именно с этой целью они и пришли к профессору. Найти что-то, что можно будет использовать как оружие против Берусси; что-то такое, что отвлечет внимание от них и обратит карающий меч против их гонителя.

Они оставили автомобиль на грунтовом съезде дальше по дороге и пешком дошли до дома Берусси, так что у бдительных соседей не было возможности увидеть оранжевый пикап перед его крыльцом.

– А что помешает красавчику Магеллану порвать нас на куски? – спросил Генри. Несмотря на его поразительные скульптуры животных, настоящие звери нервировали его.

– Не беспокойся, – с улыбкой ответила Сьюзи. – Он вегетарианец.

– Ну конечно! – рассмеялась Вэл.

– Серьезно, – сказала Сьюзи. – Берусси готовит ему лакомства из яиц, морковки и пшеничного белка. Просто безумие. Говорю вам, он больной на всю голову. Можно самому не есть мяса, но заставлять собаку делать то же самое? Это же хищник, ты только посмотри на его зубы!

Сьюзи открыла тяжелую дверь и вошла в дом. Магеллан встал на задние лапы и принялся облизывать ей лицо.

– Полегче, мальчик, полегче, – сказала она. Сьюзи запустила руку в свою сумку, достала пластиковый пакет, развернула кусок сырого мяса и бросила псу.

– Это тебе, большой мальчик, – она сопроводила свои слова воздушным поцелуем. – Кто тебя любит больше всех?

Они смотрели, как пес вгрызается в антрекот на косточке.

– А теперь скажите мне, что этот пес хочет быть вегетарианцем, – презрительно заметила Сьюзи. – У Берусси нет никакого уважения к чужому вкусу.

Дом был крошечным. Парадная дверь открывалась в гостиную, к которой слева примыкали кухня и ванная. В спальне позади едва умещалась двухместная кровать. Полы и стены были сбиты из узловатых сосновых досок без каких-либо украшений. Дом выглядел удивительно опрятным, принимая во внимание неухоженную внешность хозяина. Вещей тоже было немного. Полки с книгами по истории искусств, старая стереосистема с вертушкой, собрание пластинок, футон вместо кушетки и фотографии в рамках. Никакого телевизора или компьютера.

Тесс стало жаль Берусси. Она знала, что это пустое чувство, но ничего не могла поделать. Когда она увидела его дом и услышала, как он кормит собаку, он сделался каким-то жалким и одиноким. Ей хотелось вернуться к машине, уехать в кампус и обо всем забыть.

– Только посмотрите на этот винил. Парень любит джаз, – сказал Генри, державший альбом Каунта Бейси. Он перебрал остальные альбомы. – Билли Холидей, Джон Колтрейн, Чарли Паркер. У него есть и отличные старые блюзы.

Сьюзи шарила в ящиках маленькой спальни Берусси.

– Смотрите, – окликнула она. – Это его кольцо, полученное в честь окончания колледжа. Разве не мило? – она показала массивное золотое кольцо с камнем винного цвета. – Там есть его инициалы и дата выпуска.

Она прикарманила кольцо.

– Разве он не заметит пропажу? – спросил Генри. Он оставил в покое грамзаписи и присоединился к Сьюзи в спальне. Тесс последовала за ними. Воздух в крошечной комнате был спертым и неподвижным. Тесс опустилась на кровать, накрытую старым лоскутным одеялом с красными и синими звездами.

Сьюзи покачала головой:

– Не сразу. Он выкуривает тонны травки. Наверное, подумает, что положил кольцо в другое место. Кстати говоря… – добавила она и достала из верхнего ящика большой пакет с марихуаной, который тут же убрала к себе в рюкзак.

– Это он точно заметит, – сказал Генри.

Сьюзи кивнула:

– Но что он сможет поделать? Обратится в полицию? Скажет, что кто-то вломился в его дом, накормил мясом его собаку и забрал его наркоту?

Сзади раздался чудовищный хлюпающий клекот. Вэл вошла в комнату с аккордеоном, висевшим на ремне поперек груди. Он был черно-красным, с блестящими перламутровыми кнопками и клавишами.

– Смотрите, что я нашла у него в шкафу! – воскликнула она и извлекла из аккордеона несколько протяжных негармоничных аккордов. Потом она наморщила нос, наклонилась и понюхала. – Эта штука воняет!

Сьюзи подошла ближе и понюхала растянутые мехи.

– О боже, – она хихикнула. – Это же чесночная колбаса!

Тесс и Генри были вынуждены согласиться.

– Готова поспорить, что мистер вегетарианец устраивает здесь по ночам колбасные оргии, – сказала Сьюзи. – Я просто вижу это: тайную встречу с колбасником где-нибудь в Массачусетсе, где никто не знает о нем. Потом он приезжает домой, запирает двери и жарит колбаски, съедает огромное блюдо с кислой капустой, играет на аккордеоне и уходит на покой.

Вэл улыбнулась ей и сыграла несколько нот.

– У всех есть тайны, – сказала она.

– Ну конечно, малышка, – сказала Сьюзи. – Конечно, есть.

Бог знает, что Тесс получила свою долю от этого. Теперь она стояла в студии, заперев дверь за собой, и держала в руке почти пустой тюбик бордовой краски.

«Здесь были Сердобольные Разоблачители».

Кто-то быстро постучал в дверь. Ее сердце готово было выпрыгнуть из груди.

– Кто там? – спросила она дрожащим голосом и со всей силы налегла на дверь изнутри. Ручка загремела, когда кто-то снаружи попытался повернуть ее.

Она почти слышала голос Сьюзи: Открой, глупышка.

– Это я, – откликнулся Генри с другой стороны.

Генри. Всего лишь Генри.

Тесс сделала глубокий вдох и открыла дверь. Генри щурился на нее. Один глаз был прикрыт больше другого: он по-прежнему страдал от мигрени.

– Эмма спит. Я приготовил кофе и подумал, что мы можем поговорить.

Тесс кивнула.

– Я только что вспоминала тот старый аккордеон, который мы забрали у Берусси. Ты помнишь?

Генри застыл как вкопанный.

– Помнишь, что от него пахло колбасой? – Тесс невольно улыбнулась.

– Нам не следовало брать его, – сказал Генри. – Не стоило даже приходить туда.

– Да, – согласилась Тесс. – Но мы просто следовали за Сьюзи. А с ней все казалось таким… оправданным. Правда?

Генри закусил губу и кивнул.

– Я кое-что не успел сказать тебе. Раньше, когда вы с Эммой ушли в лес, позвонил тот частный сыщик. Он в Вермонте, Тесс. Завтра утром он приедет сюда.

Тесс снова почувствовала слепую панику от чужого присутствия за дверью, будто что-то старалось вломиться к ней.

– Что мы будем делать? – спросила она.

– Он ведь не полицейский, – сказал Генри. – Просто частный сыщик со Среднего Запада, который интересуется тем, что случилось со Спенсером. Мы отработаем нашу историю, все ему расскажем, и он уедет.

Генри старался подбодрить ее теплой улыбкой. В своем лучшем стиле: только послушай меня, и все будет в порядке.

– Ты правда так думаешь? – спросила Тесс.

Он кивает.

Тесс принужденно улыбнулась и легко прикоснулась к его руке.

– Тогда пойдем и обсудим нашу правдивую ложь.

Глава 14

Они сидели на кухне, пили кофе, заваренный Генри, и снова обсуждали подробности своих ответов на вопросы Билла Лунда. Генри до сих пор не встречался с частными сыщиками. Он вообразил парня с квадратной челюстью и в широкополой шляпе, будущего Филиппа Марлоу или Сэма Спейда[9].

– Сьюзи собрала вещи и уехала в конце лета. Она сказала, что собирается на запад, в Калифорнию, – Тесс держала в руках кружку кофе и повторяла отрепетированные фразы.

– Правильно, – сказал Генри. – Хорошо.

Он думал о послании, нарисованном на деревьях. Он водил лучом фонарика от одного ствола к другому, не веря своим глазам. Этот луч как будто проник в прошлое и высветил одно из их собственных сообщений.

«ЗДЕСЬ БЫЛИ СЕРДОБОЛЬНЫЕ РАЗОБЛАЧИТЕЛИ».

Генри смотрел на свою кружку и страстно желал, чтобы там было вино. Когда они покончат с этим, он отправится в свой амбар и нальет себе до краев. Может быть, тогда вещи начнут обретать смысл. Головная боль пройдет, облачность поднимется.

– Мне не нравится, что этот Лунд направляется в Секстон, – сказала Тесс.

Генри выпрямился на табурете и поставил чашку на кафельную столешницу.

– Там мало что можно найти. Мы избавились от всех записей. Он может встретить людей, которые знали нас, но что это доказывает?

Тесс покачала головой:

– Мне это не нравится. Что, если он доберется до Берусси?

Генри застыл на месте. Боль в его голове превратилась в осьминога, который своими щупальцами проник в затылок, захватил его голову и сжал глазное яблоко.

О господи. Берусси.

– Окажи мне услугу, ладно? – прошептала Сьюзи на ухо Тесс. – Задержи Берусси на несколько минут, хорошо?

Они были в скульптурной студии, а Берусси находился в углу и возился с паяльными инструментами. Генри работал со стамеской над большой скульптурой волка.

Тесс кивнула.

– Джон, вы не могли бы помочь мне? – окликнула она. – У меня тут сложные надрезы по плексигласу, и я боюсь все испортить.

– Конечно, Тесс, – сказал он. – С удовольствием.

Он присоединился к Тесс, работавшей с прорезным лобзиком.

Генри отложил киянку и стамеску и последовал за Сьюзи на улицу, где она подошла к общественному телефону и набрала несколько номеров.

– Что происходит? – спросил он.

Она улыбнулась и поднесла палец к губам.

– Привет, Роза, это Сью Пирс. Декан на месте? Да, я думаю, что это срочно. Я в здании скульптурной студии; тут что-то стряслось в кабинете Берусси, и думаю, что декану лучше прийти сюда. Возможно, будет неплохо позвать охранников… погоди минутку. Эй, Роза, я слышу крики! Думаю, чем больше людей вы пошлете, тем будет лучше.

Сьюзи повесила трубку.

– В чем дело? – спросил Генри.

– Подожди и увидишь, пупсик, – ответила она и наклонилась, чтобы клюнуть его в щеку.

Берусси по-прежнему помогал Тесс в скульптурной студии, визжала ажурная пила, и в воздухе воняло горелым пластиком, когда появился декан с охранниками: местным поэтом Борисом, работавшим за жилье и еду (который крепко сдружился с Берусси), и дородным рабочим из отдела снабжения. Они сразу же направились в кабинет Берусси. Борис коротко постучал и распахнул дверь.

Генри заглянул в дверной проем из-за плеча декана.

Мужчины неуклюже переминались с ноги на ногу, глядя на Уинни. Она сидела на полу, завернувшись в мексиканское одеяло. Ее лицо было красным, глаза припухли от слез. С ее шеи свисала тонкая золотая цепочка с выпускным кольцом Берусси. Борис заговорил первым:

– С тобой все в порядке, милая?

– Он говорит, что любит меня, – надрывным голосом отозвалась Уинни с глубоко оскорбленным видом, – говорит, что умрет без меня. Но я не люблю его. Я люблю Сьюзи. Я пыталась уладить дело миром, но он… он так рассердился…

– Кто? – спросил декан. – О ком ты говоришь, Валери?

– Джон, – она шмыгнула носом и потянула кольцо на цепочке, висевшее у нее на шее. – Я боюсь того, что он может сделать. Ревность сводит его с ума. Вы же знаете, как он преследует «Сердобольных Разоблачителей»? Это лишь ради того, чтобы спровоцировать Сьюзи и добиться ее исключения из колледжа. Посмотрите!

Уинни встала, по-прежнему завернутая в одеяло. Она подошла к столу Берусси, открыла верхний ящик и достала пачку ксерокопий с надписью «Здесь были Сердобольные Разоблачители». Она протянула бумаги декану.

– Джон Берусси – единственный Разоблачитель! – воскликнула она. – А теперь он и меня втягивает в свои делишки. Я больше не могу этого вынести! Только посмотрите, во что он меня превратил!

За этими словами последовал торжественный финал: Уинни сбросила одеяло на пол. На ней были только лифчик и трусики, и шрамы на ее руках, ногах и животе бросались в глаза. Даже Генри, который знал о порезах и о том, что это часть представления, был потрясен.

– Смотрите, что он заставлял меня делать!

Поэт Борис вскрикнул и закрыл глаза руками. Охранник из отдела снабжения ушел искать Берусси с явным намерением свернуть ему шею. Декан вышел вперед, поднял одеяло, снова закутал Уинни и пообещал:

– Не беспокойся: теперь мы позаботимся об этом. О тебе мы тоже позаботимся. Все будет в порядке.

На следующий день состоялось срочное заседание ученого совета, и Берусси был уволен. После заседания, когда Берусси наконец вышел на улицу, – его лицо было бледным и опухшим, волосы и борода совсем растрепались и вылезали из-под резинок, – небольшая процессия встретила его у административного корпуса и сопроводила через кампус. Некоторые студенты несли плакаты с надписями «Джон Берусси – опасный хищник» и «Защитим Секстон: скажем НЕТ сексуальным домогательствам».

Во главе процессии, состоявшей из возбужденных и сердитых студентов, шла Сьюзи, игравшая похоронный марш на красно-черном аккордеоне.

– Даже если Лунд найдет Берусси, что он может узнать? – спросил Генри с последним глотком остывшего кофе.

Тесс покачала головой:

– Можно поспорить, что Берусси очень хорошо помнит Разоблачителей, и это не самые теплые воспоминания.

– Ну и что? – сказал Генри, вертя в руках пустую кружку.

– Ну и что? О боже, Генри! Это связывает нас со Спенсером; все знают, как сильно он хотел присоединиться к нам и как мы разыгрывали его. Лунд моментально увидит связь между словами «Разоблачение – это свобода» на открытке и «Сердобольными Разоблачителями». Эта ниточка тянется к Спенсеру, но самое главное, она тянется к Сьюзи. Если он выяснит, что Сьюзи пропала тем летом, то Спенсер будет наименьшей из наших забот.

Тесс посмотрела на него, как на идиота.

– Ладно, я понял, – Генри вздохнул и прижал ладонь к глазу. Тесс снова покачала головой:

– Мы не имеем представления, что уже известно Лунду и знает ли он о «Сердобольных Разоблачителях». Но нам нельзя попадаться на лжи.

Генри кивнул. Тесс посмотрела куда-то в пустоту.

– Даже одна мелкая ложь подобна красному флажку, Генри. Это предупреждение о том, что другая, более крупная ложь, только ожидает, когда ее вытащат со дна.

Генри передернул плечами.

Когда ее вытащат со дна.

Почему из всех слов Тесс выбрала именно эти?

Глава 15

Генри ушел с кухни, чтобы поработать над своим каноэ. Тесс убедилась в том, что Эмма крепко спит, и теперь направилась в собственную студию. Она закрыла парадную дверь, спустилась с крыльца и пошла через лужайку к гравийной дорожке, которая петляла по скульптурному саду и заканчивалась возле ее студии.

Джон Берусси. Вот дерьмо. Тесс до сих пор ежится при воспоминании о том, что сотворили Сьюзи и Уинни. То был не первый и не последний раз, когда Тесс спорила со Сьюзи, но тогда между ними вспыхнула настоящая ссора.

– Я думала, что мы в одной группе и сотрудничаем друг с другом! – отрезала Тесс, когда встретилась со Сьюзи после так называемых студенческих протестов. Они были одни в обшарпанной кофейне на первом этаже административного здания. – Как вы могли провернуть такое дело без нашего ведома?

Сьюзи улыбнулась.

– Мне жаль, если ты чувствуешь себя брошенной, Тесс, но в таких миссиях действует принцип необходимой информации. Великое искусство не делается на собраниях.

– Чушь собачья, мы обе знаем, что в этой миссии тобой двигала личная месть, а не какие-то соображения высокого искусства. И у тебя хватило наглости впутывать меня и Генри в нечто подобное, даже не поставив нас в известность? Ты ведь понимаешь, что женщины на самом деле подвергаются сексуальным домогательствам, не так ли? И что в результате их называют лживыми и вероломными суками, которые играют на публику, – вроде того представления, которое устроила Уинни? Мои поздравления с тем, что ты подтвердила гребаные сексистские подозрения, Сьюзи. Отличная работа, блин!

Сьюзи перестала улыбаться. Ее глаза сузились, голос превратился в шипение.

– Избавь меня от сто первой лекции по феминизму. Я столько знаю о преследовании и оскорблении женщин в этой области, что ты и представить не можешь. Возможно, Берусси лично и конкретно не спал с Уинни. Но я гарантирую, что он кого-нибудь изнасиловал – женщину или девушку – на том или ином этапе своей блестящей карьеры. Какой мужчина не делал этого? Сегодня мы расплатились за них, и я готова поспорить, что таких найдутся десятки.

– Значит, ты назначила себя судьей, присяжными и палачом в одном лице? Ты серьезно называешь это справедливостью?

Сьюзи рассмеялась. Должно быть, она уже чувствовала, что побеждает. Она всегда побеждала.

– Это не общественная справедливость. Это не механическое правосудие. Это правосудие в стиле Разоблачителей, малышка. И серьезно, если тебе не нравится, то можешь сваливать куда подальше. Мне без разницы, и Генри тоже.

Сьюзи отвернулась, поднялась по лестнице и вышла на улицу, оставив Тесс наедине с ее бессильным гневом.

Проходя по гравийной дорожке, Тесс остановилась и задержала дыхание. Она увидела впереди мерцающий свет. В гроте, где она установила ряд небольших стеклянных сосудов для подношений, горела одна поминальная свечка. Но сегодня вечером она не ходила туда: грот был расположен слишком близко к лесу и посланию на деревьях, которое Эмма показала ей лишь два часа назад. Здесь были Сердобольные Разоблачители. Эти слова были похожи на кровавые рубцы, нанесенные бордовой краской.

Независимо от того, как усердно она старалась найти разумное объяснение, частица ее разума задалась вопросом, могла ли Сьюзи каким-то образом поместить эту надпись на деревьях.

Сьюзи, которая умерла десять лет назад.

Великомученица Сердобольного Разоблачения.

Неужели она нашла способ разоблачить смерть?

Тесс закрыла глаза. Она вспомнила, как Генри собирал камни на пляже, чтобы набить ими одежду Сьюзи.

«Мы должны нагрузить тело, чтобы она не всплыла на поверхность», – сказал Генри.

Уинни издала воющий стон и уронила голову на руки.

Мы должны нагрузить тело.

Тесс знала, что теперь Генри и близко не подошел бы к гроту. Он слишком боится Сьюзи, боится своих воспоминаний о ней.

Чтобы она не всплыла.

Тесс ясно видела единственную свечу, которая горела у подножия грота. Медленно, на нетвердых ногах, она направилась туда, чтобы убедиться.

Из-за деревьев задувал теплый ветерок, откидывающий волосы с лица. Она прошла через сад между шпалерами с цветущими розами, мимо маленького пруда, где русалка и тритон тоскливо смотрели друг на друга. Ощущая ее присутствие, к краю пруда подплыла золотая рыбка, ожидающая хлопьев рыбьего корма. Она богиня для этой маленькой рыбки, владычица и создательница пруда и сада. Это единственное место, подходящее для нее в последнее время, единственное место (кроме боксерского тренажера в подвале), которое имеет смысл для нее.

Теннисные туфли хрустели по гравийной дорожке, когда она приблизилась к гроту; одинокая свеча манила к себе, как фонарь в конце причала. За гротом, прямо на краю сада, начинался лес, где густо растут канадские ели, буки и красные клены. Она услышала шаги на лиственной подстилке. Заметила какое-то движение – белую вспышку, проплывающую между стволами. Это волосы, светлые волосы. Тесс моргнула, и видение пропало.

– Подожди! – закричала она и побежала к опушке леса, но, когда она попала туда, фигура исчезла. Может быть, это игра воображения? Может быть, годы застарелой вины наконец привели к галлюцинациям?

По дороге с жужжанием проехал мотоцикл.

Тесс повернулась и вернулась к гроту.

Она стояла перед святилищем, перед фотографией Сьюзи, освещенной мигающей поминальной свечкой в стеклянной баночке. Потом она увидела, что было оставлено рядом.

– Невероятно, – прошептала она и наклонилась. Тесс была уверена, что где-то в лесу у нее за спиной раздался тихий, шелестящий смешок.

Она посмотрела на старый карманный нож, лежащий перед рядом молельных плошек. Складной нож для бойскаутов с красной ручкой, большим лезвием, малым лезвием, открывалкой, ложкой и вилкой. Тесс сразу же узнала нож, которым Сьюзи пользовалась на фотографии в пластиковой оправе, тот самый нож, с которым она не расставалась последним летом. Сьюзи забрала этот нож у бесчувственного Спенсера Стайлса на обочине шоссе в Новервилле, штат Мэн.

А теперь, десять лет спустя, Спенсера нашли мертвым возле открытки из Вермонта с манифестом «Сердобольных Разоблачителей». А здесь, в гроте, появился его нож.

Не о чем беспокоиться.

Ну да, конечно.

Тесс опустилась на колени, взяла нож и повертела его в руках. Ее сердце бешено заколотилось в грудной клетке, мысли спутались. Она была уверена, что нож лежал в кармане Сьюзи в ту ночь, когда она умерла.

Тесс повернулась с ножом в руке и уперлась взглядом в темный лес.

– Эй! – окликнула она. Затем, почти шепотом: – Сьюзи?

Может быть, Генри прав, и призраки действительно существуют. Если Сьюзи каким-то образом нашла обратный путь, то Тесс знает, что ей нужно. Она знает, но не посмеет сказать об этом.

Глава 16

Генри нашел рулон черного пластика, вырезал несколько квадратов и закрепил их степлером на окнах амбара. Он закрыл сдвижную дверь своей комнаты на засов, хотя знал, что в этом нет необходимости: Эмма и Тесс не войдут туда, не постучавшись и не позвав его.

Генри принял еще четыре таблетки аспирина, налил себе вина и провел дрожащими пальцами по красному лаку для ногтей на твердой обложке дневника Сьюзи.

РАЗОБЛАЧЕНИЕ = СВОБОДА

За все годы, пока дневник лежал в коробке для инструментов, Генри ни разу не открывал его, опасаясь того, что каким-то образом может выпустить джинна из бутылки. Но теперь он чувствовал, что уже слишком поздно: джинн вырвался на свободу. Боже, помоги им всем.

Генри взял вино и дневник и направился к каноэ, залез внутрь, устраиваясь в грубо выструганном желобе. Он сделал глоток вина и подумал, что нужно было принести бутылку. Потом раскрыл дневник на коленях ближе к концу.

Даже сейчас, спустя десять лет, он слышал голос Сьюзи, ругающий его за такую наглость, как будто она сказала: «Что ты надеешься найти?»

27 июля, хижина у озера

Когда я пишу эти слова в мигающем свете масляной лампы, пленник уже спит. Уинни следит за ним. Иногда, когда я вижу ее с пушкой в руке, испытываю кайф, который начинается как щекотка на макушке, проходит насквозь и горячо ударяет в промежность. Кто бы мог подумать, что такая тощая и угрюмая девчонка, как Уинни, вызовет у меня такие ощущения?

С другой стороны, кто мог бы угадать, что все так сложится?

Теперь они хотят знать, что делать дальше. Мне бы хотелось просто смыться, и пусть они хоть раз подумают сами. Возможно, я не такая бесстрашная предводительница, какой они меня считают. Им кажется, будто я долбаный режиссер, который с улыбкой командует балом и которому не страшны никакие кризисы.

Да, я собрала нас вместе. У меня была идея написать манифест. Я определила цель. Мы изменим мир, когда разберем его на части, кусок за куском. Разломаем его и порвем в клочья. Лишь тогда мы будем поистине свободными.

Разоблачение = Свобода. Правильно? Правильно.

Но иногда я опасаюсь, что наша затея станет настолько грандиознее и сильнее, чем мы сами, что мы растворимся в ней или просто испаримся. Возможно, это уже происходит. Являюсь ли я той самой Сьюзи, которую видят другие, – скажем банально, – девушкой, которая носит маску? Девушкой, у которой трясутся поджилки, потому что, так или иначе, события вышли из-под ее контроля?

У нас есть пленник! Мы похитили парня под прицелом оружия. Да, мы сделали это. И мы сделали это потому, что я сказала: это будет правильно. Вот дерьмо. Кто, черт возьми, я такая? Я не знаю, кого винить: меня за то, что начала все это, или их за то, что покорно следовали за мной.

Действительно ли я спасаю Уинни? Позволяя ей направлять пушку (полученную от меня) на парня, который месяцами помыкал ею и заставлял ее ненавидеть себя. Если кто и заслуживает, чтобы его терроризировали, то этот ублюдок первый в очереди.

Тем не менее действительно ли это акт разоблачения или какая-то гребаная личная вендетта? Сегодня Тесс спросила: «Где же здесь твои сердобольные чувства, Сьюзи?» Тесс иногда может быть занудной сучкой, но в ее словах есть смысл.

Они начинают сомневаться во мне. Думают, что мы зашли слишком далеко, когда привезли сюда Спенсера. Разговорчики в строю… ха! Но я не знаю…

Слышите меня, Уинни, Тесс и Генри: Я НЕ ЗНАЮ! Вот вам последняя новость: я тоже смертна. Я не Джеймс Бонд, который все просчитывает на двадцать шагов вперед.

Хорошо, так что же я знаю?

Вот что: сейчас нам важнее всего любой ценой держаться вместе. Мы не можем разойтись кто куда. Хотя иногда мне кажется, что нам суждено разделиться на части (в конце концов, мы же Разоблачители!), что нам придется действовать по отдельности.

Что бы ни случилось и как бы ни закончилась эта заварушка, мы хорошо потрудились. Я убеждена в этом. Мы посвятили себя чему-то и достигли этого. Мы разоблачили кое-кого догола, до самых костей. Мы высосали мозг из этих костей. Сколько людей могут сказать о себе то же самое? Сколько из них были такими же храбрыми?

Генри закрыл дневник, встал и направился за бутылкой. Потом снова устроился в каноэ и стал читать предыдущую запись.

26 июля, хижина у озера

У нас проблема с кошками. Все началось с громадного рыжего кота, который привел с собой подругу. Не прошло и нескольких дней, как уже целых пять кошек околачивались вокруг. Да еще Уинни привезла котенка из города. Она продолжает кормить их. Они не выглядят бродячими, но она говорит, что это так. Что их бросили хозяева. Теперь им нужен дом. Мы оставляем повсюду миски с молоком, консервированным тунцом и «Фрискис». Кошки приходят и уходят. Уинни приводит новых и дает им клички, за которыми никто не может уследить: Джаспер, Юм-Юм, Ирис, Бродяга, Гровер. Первого кота, с которого все началось, она называет Морковкой. Что за имя для кота? Но я люблю Уинни, и все остальные ее любят, поэтому так и будет.

У бедного Генри аллергия на кошек, поэтому он запасается бенадрилом, чихает и шмыгает носом, как больной. У меня весной бывает то же самое из-за проклятой пыльцы. Но я не принимаю никакое дерьмо в таблетках, а почаще выхожу на свет.

Тесс нашла на распродаже старый аквариум, а Уинни наполнила его водой из озера и запустила туда лягушачью икру, которую они собрали в банку из-под арахисового масла. Мы каждый день следим за икрой и ждем, когда вылупятся головастики. Их маленькая жизнь будет разворачиваться перед нами, прямо у нас на глазах.

Метаморфоза. Можно ли найти более великое слово в английском языке? И хочется спросить: не это ли сейчас происходит с нами? Разве наша жизнь не является зеркальным отражением жизни в аквариуме? Разве мы ежедневно не изменяемся на какую-то малость и в конце концов оставляем свою старую личность так далеко позади, что скоро даже не сможем вспомнить, какими мы были? А после завершения метаморфозы будет уже невозможно вернуться обратно. Да и кому этого захочется?

Генри закрыл дневник, потом глаза.

Сьюзи была права. Возврата к прошлому нет.

Потом он подумал о том, что в итоге произошло с этими лягушками: они умерли, задохнувшись в застойной, протухшей воде.

Дверь амбара распахнулась, и Генри спьяну едва не вывалился из каноэ. Он выпрямился, повернулся и увидел Тесс. Тогда он быстро спрятал дневник у себя под ногами.

– Это оставили в гроте, – сказала она. Генри посмотрел на предмет, который она держала в руке, и болезненно сощурился в попытке сосредоточиться.

– Оставили? – переспросил Генри. Вопрос повис в воздухе.

– Я видела что-то… кого-то. За деревьями.

Генри тупо кивнул.

– Кого-то со светлыми волосами.

– Ох, – сказал Генри. Он попытался придумать что-то еще, но не вышло.

Генри и Тесс знали, что нож лежал в кармане Сьюзи, когда она умерла. В ту ночь он доплыл с ее трупом до середины озера; ее одежда была нагружена камнями, голова еще кровоточила, лицо казалось мирным и безмятежным.

– Что за чертовщина здесь творится? – требовательно спросила Тесс. – Кажется, будто я схожу с ума.

«Нам всем так кажется», – подумал Генри.

Одни вопросы ведут к другим вопросам. Но каков ответ?

– Метаморфоза, – еле слышно прошептал он, потому что это первое слово, которое пришло ему в голову.

Глава 17

Она взяла трубку после первого звонка.

– Да?

– Это Генри. Генри Дефорж. Кто-то оставил этот номер в моем почтовом ящике.

Время близилось к полуночи. Она уже начала думать, что он не позвонит. Теперь она издала тихий, шелестящий смешок.

– Кто это? – спросил он.

– Разве ты не догадался?

– Нет… я хотел сказать, это невозможно, – пробормотал он.

– Пойдем, поплаваем, Генри. Прямо сейчас. На нашем пляже у озера.

Она повесила трубку прежде, чем он успел что-то ответить. Но он придет. Она знает, что он придет.

Глава 18

Эмма открыла глаза. Дэннер стояла над ней и протягивала руку.

– Что ты нарушаешь, когда называешь ее по имени? – спросила Дэннер. Она была одета в футболку Эммы, купленную в Диснейленде.

– Что? – переспросила Эмма. Она села и потерла глаза, чтобы вытряхнуть сон, затем взяла Дэннер за руку, как всегда холодную и скользкую. Иногда ей казалось, что однажды она увидит блестящие чешуйки, покрывающие длинные пальцы Дэннер, словно крошечные самоцветы. Ей трудно было поверить, что Дэннер разбудила ее посреди ночи ради одной из своих загадок.

– Тишину, – ответила Дэннер и повела ее к окну, где она посмотрела на подъездную дорожку и увидела человека, шастающего возле автомобилей. На нем была куртка с капюшоном. Это вор или бродяга. Он возился с дверцей папиного «Блейзера».

Теперь Эмма поняла: Дэннер разбудила ее из-за появления чужака. Она уже готова была сказать «Я разбужу маму», но тут человек что-то уронил. Он нагнулся и едва не упал. Когда человек восстановил равновесие, то посмотрел на дом. Эмма успела пригнуться, но она увидела его лицо. Это был не вор и не бродяга; это был ее отец.

Она услышала, как хлопнула дверь автомобиля, потом завелся двигатель.

– Куда он уезжает? – спросила она.

Дэннер только улыбнулась.

– Почему бы тебе не спросить его самого?

Однажды Дэннер появилась в школе, что было совершенно необычно, потому что раньше она никогда так не поступала. Эмма вышла в туалет в дальнем конце коридора перед спортзалом и увидела Дэннер, поджидавшую ее у кабинки.

– Сегодня после школы не ходи домой к Лауре Пелсингер, – предупредила Дэннер.

– Я и не собиралась, – прошептала Эмма. – Она даже не моя подруга. Она какая-то странная.

– Лаура попросит тебя пойти с ней, но ты должна отказаться. Обещаешь?

– Хорошо, но почему? И откуда ты знаешь, что Лаура собирается попросить об этом?

Эмма услышала чье-то хихиканье снаружи.

– Ты снова говоришь сама с собой, Дефорж? – окликнула ее одноклассница. – Тебе приходится считать, даже когда ты писаешь?

Снова хихиканье, а потом другая девочка начала шептать, подражая голосу Эммы:

– Раз, я душевнобольная, два, я душевнобольная, три, я душевнобольная, и так до бесконечности!

Дружный смех.

Застыв в кабинке, Эмма думала о том, как это глупо. Никто не считает до бесконечности. Так никогда не остановишься.

– Может быть, она не разговаривает сама с собой, – сказал кто-то. – Может быть, там кто-то есть вместе с ней.

– Это так, Дефорж? – спросила первая девочка, надавив на дверь и пытаясь заглянуть в щелку. – Кто там с тобой?

– Никого, – отозвалась Эмма и отскочила, ударившись голенью об унитаз. Она так отвлеклась на слова Дэннер, что даже не слышала, как вошли ее одноклассницы. Как она могла быть такой неосторожной?

Дэннер рассмеялась.

– Я очень даже кто-то! – крикнула она.

– Заткнись, – прошипела Эмма. Дэннер ущипнула ее за руку.

– Могу поспорить, это Чаки Хейден, – сказала первая девочка. – Ты там вместе с Чаки?

Чаки был толстым мальчишкой, который круглый год ходил в ярко-оранжевой вязаной зимней шапке. У Эммы горели щеки.

– У меня есть загадка, – сказала Дэннер. – Что наступает, но никогда не приходит?

Эмма оставила вопрос без внимания. Она даже не могла поверить, что Дэннер пристает к ней с вопросами; тогда было не время для загадок. Эмма набрала в грудь воздуха, распахнула дверь кабинки и увидела Эрин Леблан и Ванессу Санчес перед рядом белых фаянсовых писсуаров. Они уставились в пустую кабинку за ее спиной.

– Завтра! – крикнула Дэннер из-за закрытой двери соседней кабинки. – Ты поняла?

Эмма все поняла. Там и тогда, стоя перед хихикающими девчонками, она от всей души пожелала, чтобы «завтра» никогда не наступило.

На перемене все разговаривали о ее невидимой подруге и называли ее чокнутой. Все, кроме Лауры Пелсингер, которая оказалась на качелях рядом с ней.

– А я не думаю, что ты чокнутая, – сказала Лаура.

– Спасибо, – отозвалась Эмма.

– Я знаю сумасшедших людей, вроде моей тети Линн. Вот она действительно чокнутая.

– Ох, – только и сказала Эмма.

– Мама собирается забрать меня после уроков. Мы поедем в кафе-мороженое. Она сказала, что я могу взять с собой подругу. Хочешь с нами? А потом заглянем ко мне домой. Моя собака недавно ощенилась, и щенки такие мягкие и забавные.

– Спасибо, но я не могу, – сказала Эмма. Ее сердце гулко стучало в груди. На самом деле, ей хотелось согласиться. Ее очень редко куда-то приглашали, и она любила собак, даже хотела получить щенка. Но она помнила слова Дэннер.

Утром на следующий день в школе состоялось срочное собрание, на котором присутствовали все ученики. Директор сказал, что на Ридж-роуд недалеко от того самого кафе произошла ужасная автомобильная авария, и Лауру Пелсингер эвакуировали на вертолете в детскую клинику в Бостоне. Директор сообщил, что она не сможет вернуться в школу до конца учебного года, и попросил каждый класс подготовить свою открытку с пожеланиями здоровья, чтобы отправить ей в больницу.

Нервно сжимая и разжимая кулаки, Эмма прижалась лицом к окну и позвала:

– Папа!

Но он уже стал отъезжать от дома. Он громко включил радио, настроенное на рок-н-ролл. Эмма услышала гитарные аккорды, грохот басов и барабанов.

Эмма прижалась носом к оконному стеклу и вообразила отметины, которые он оставил, как будто ее нос превратился в карту с линиями широты и долготы. Она открыла рот для нового оклика и прикоснулась кончиком языка к краю жалюзи – металлический вкус такой острый, что она отдернула язык, но потом заставила себя лизнуть снова. Еще один, два, три раза. Она смотрела, как задние фонари папиного автомобиля исчезали во тьме.

– Папа! – закричала она, на этот раз гораздо громче, обеспокоенная мыслью о том, что Дэннер знает о каком-то страшном событии, которое может произойти с ее отцом. Возможно, он станет инвалидом, как Лаура и ее мама. – Остановись!

В комнате включился свет. Она повернулась, моргая от внезапного перепада яркости, и увидела в дверях свою мать.

– В чем дело, Эмма? – спросила Тесс.

– Куда уехал папа?

– Уехал?

Ее мать подошла к окну, выглянула на улицу и нахмурилась при виде пустого места на стоянке «Блейзера».

– Куда он собрался, мама?

– Не знаю, малышка.

– Я думаю, может случиться что-то плохое. Вот почему Дэннер разбудила меня. Думаю, я должна была остановить его.

Мама обняла Эмму и начала укачивать ее, словно маленькую девочку. Ее мама только что вышла из душа. Ее волосы до сих пор были влажные, а кожа сырая и теплая.

– Хочешь горячего какао, милая?

– Со взбитыми сливками? – спросила Эмма, улыбаясь в мамину ночную рубашку с цветочным узором. От нее пахло мылом и солнечным светом, если свет вообще может чем-то пахнуть.

– Да, со взбитым кремом.

– А Дэннер можно с нами?

– Конечно. Я надеялась, что она придет. Думаю, нам с Дэннер пора поговорить.

Глава 19

Во время поездки на озеро Генри вспомнил, как помогал Сьюзи растягивать холсты для девяти картин о лосях. Она выглядела нервной и взбудораженной, как обычно бывало, когда она принималась за новый проект. Когда Сьюзи бралась за новую работу, то была зачарована ею. Она могла целыми сутками обходиться без сна, существуя на сигаретах, черном кофе и конфетках «M&M» с арахисом, которые она называла идеальной едой.

– Ты получаешь белок, сахар, углеводы и краситель E 40; что еще тебе нужно для жизни?

Кроме того, она была взбудоражена из-за их последней миссии: вчера ночью они проникли в архивные помещения Секстонского колледжа, чтобы уничтожить любые свидетельства своего обучения там. Сьюзи считала это важным делом, потому что они начинали новую жизнь, и пришло время расстаться с любыми свидетельствами того, кем они были раньше.

– Вот дерьмо. Они включили все письма Берусси к декану в приложение к моему диплому, – сказала Сьюзи, оторвав взгляд от толстой папки. Уинни и Тесс старались стереть любые записи на компьютере, а Сьюзи и Генри извлекали машинописные копии из огромного хранилища в архивных шкафах.

– Послушайте, – сказала Сьюзи и откашлялась. Потом она заговорила низким, скрежещущим голосом с акцентом профессора Берусси, выходца из Бронкса: – «Сьюзен Пирс явно пребывает в состоянии эмоционального расстройства, но что более важно, она не имеет нравственных ориентиров. Она не испытывает угрызений совести из-за актов вандализма, которые она предпринимала в кампусе вместе с членами своей группы. Ее нарциссизм и жажда величия являются четкими симптомами расстройства личности. Я считаю, что она представляет угрозу для нашего сообщества, и рекомендую полную психологическую экспертизу на предмет возможности ее исключения из колледжа в случае неблагоприятного результата».

– Жажда величия? – повторила Сьюзи собственным голосом. – Вы можете поверить этому помпезному ублюдку? – Она швырнула пачку бумаг на пол.

Уинни положила руку на ее запястье:

– Теперь это не имеет значения.

– Чертовски верно, – согласилась Сьюзи.

– Мы пригвоздили его, – сказала Уинни.

– Подлый крысенок, – пробормотала Сьюзи и пнула кучу бумаг, разбросанных по полу.

Генри помог ей повесить девять холстов на стене за кроватью, где она спала вместе с Уинни. Сьюзи то и дело бормотала «жажда величия» или «расстройство личности», сердито мотала головой и возвращалась к своему занятию. Она откинула матрас, расстелила защитную подкладку и приступила к работе, смешивая краски в кухонных тарелках и наполняя хижину едким запахом скипидара. Лишь после того как она на самом деле приступила к работе над картиной, то как будто забыла свою ярость из-за писем Берусси.

Сьюзи вставала на стул, чтобы работать над верхним рядом холстов: головой, шеей и широкой спиной лося. Она намечала их коричневыми линиями, крестиками и ноликами, словно играла в крестики-нолики на безразмерной поверхности.

Следующие три дня и ночи все остальные смотрели, как Сьюзи создавала лося на холсте, смешивая волосы, пепел и песок с красками, которые она наносила кистью, пальцами, ножом и вилкой. Она писала слова на бумажном пакете, потом отрывала куски, жевала их в кашицу и тоже добавляла в краску.

– Алхимия, – сказала Уинни.

Генри больше всего поражало, что независимо от приложенных усилий за прошедшие годы ему так и не удалось воспроизвести тот звук, который она издавала за работой. Когда Сьюзи совершенно забывала о себе во время творческого акта, она издавала этот тихий, низкий, жужжащий звук.

Уинни называла его «белым шумом».

Но это был не просто треск статического электричества. Иногда Генри мог поклясться, что она слышит слова, скрытые за жужжанием; не один голос, а целое множество голосов разного тона и высоты, говоривших на разных языках и наречиях с такой скоростью, что было невозможно разобрать отдельные слова.

Глава 20

В два часа ночи Эмма крепко спала, напившись какао. Генри пропадал бог знает где. Что за долгий и безумный день: встреча с Джулией в галерее, слова на деревьях, нож в гроте и недавний странный разговор с Эммой.

– Дэннер здесь? – спросила Тесс.

– Да. – Эмма сидела, положив локти на стол, и дула в кружку с горячим шоколадом. Она носила пижаму с Минни-Маус, подругой Микки-Мауса.

– Хорошо, – Тесс улыбнулась. – Я рада, что она решила присоединиться к нам.

Эмма пожевала губу, глядя на какао.

– Что-то не так, Эмма? – спросила Тесс.

Эмма озабоченно посмотрела на нее.

– Дэннер говорит, что ты ей на самом деле не нравишься.

Тесс внутренне ощетинилась. Она знала, что Дэннер недолюбливает ее, но никогда не слышала, чтобы Эмма признавалась в этом. С годами Тесс становилась жертвой бесчисленных выходок Дэннер. Ее мелкие пропажи – помада, солнечные очки, ключи от автомобиля – неизменно обнаруживались в спальне у Эммы. Были и другие проказы: Тесс садилась в свою машину и обнаруживала, что ее приемник настроен на какую-то христианскую радиостанцию, дворники включены, а обогреватель вывернут на максимум. Темное белье, отправленное в стирку, вдруг сопровождалось дозой отбеливателя. Когда Тесс подступала с вопросами к Эмме, та неизменно отвечала: «Это сделала Дэннер».

Тесс отпила какао из своей кружки.

– Она говорит, почему я ей не нравлюсь?

Эмма немного помолчала, сосредоточившись на своем напитке и как будто прислушиваясь к Дэннер, которая сидела напротив нее со своей пустой кружкой воображаемого какао со взбитыми сливками.

– Нет.

– Она знает, куда поехал твой отец? – она не могла поверить, что задает такие вопросы.

«Отлично, – сказала она себе. – Сначала ты разговариваешь с призраками, а теперь даешь воображаемой подруге твоей дочери кредит доверия. Что дальше? Прямой канал связи с Элвисом?»

Эмма покачала головой и провела пальцами по волосам, растрепанным после сна.

– Она знает, но не может сказать.

– Почему?

Эмма пожала плечами:

– Она говорит, что хочет загадать тебе загадку.

Тесс улыбнулась.

– Вот и хорошо. Тогда скажи, что я люблю загадки.

Безумный день, это точно. Но он еще не закончился.

Тесс взяла фонарик с металлическим корпусом, включила старую «радионяню» в комнате Эммы, положила приемное устройство в карман шортов и направилась в студию Генри. Когда она шла по дорожке перед домом, стали включаться прожекторы. Время для прогулки по тюремному двору.

Она зашла в его мастерскую, как преступница. Осторожно, на цыпочках, хотя и знала, что это глупо, – Генри уехал, а не спит в соседней комнате, – она подошла к старой коробке для инструментов. Ржавая задвижка легко открылась. Держа в зубах маленький фонарик и ощущая во рту резкий металлический привкус, Тесс подняла крышку и вынула верхний поддон с отвертками и гаечными ключами. Фотоснимки находились там, где она их видела раньше, а под ними, как она и думала, лежал дневник Сьюзи.

РАЗОБЛАЧЕНИЕ = СВОБОДА

Она пересмотрела фотографии. Сьюзи и Уинни на крыльце хижины. Тесс и Генри на пляже у озера. Все вместе вокруг оранжевого пикапа Генри.

Тесс взяла дневник и уселась на полу, держа фонарик во рту и пользуясь обеими руками для перелистывания страниц. Она решила начать читать с самого начала.

11 ноября, Секстон, последний курс

Вчера вечером, когда я смотрела, как горит мой деревянный человек, на меня снизошло откровение: истинное искусство заключается не в созидании, а в расчленении вещей. В разборке их на части, до самой сути. В том числе и при наблюдении за гибелью моего сгорающего е…ря. Когда я смотрела на огонь, то видела сон наяву. Я видела круг художников, небольшую группу посвященных, одетых в черное и всецело преданных делу разоблачения. Я поняла, что это будущее.

17 ноября, Секстон, последний курс

Думаю, я определила первую участницу. Я целыми днями наблюдала за ней и испытывала тайный восторг, поскольку она явно не ожидает того, что ей предстоит. Того, что она будет избрана для достижения великой цели, такой огромной, что все ее предыдущие дела и знания рассеются как дым над водой.

Готовься, Вэл Дельмарко.

Я втюрилась в эту девушку во время последнего семестра. Она поэтесса. Она, мать вашу, типа вся израненная жизнью. Все знают таких: избегают смотреть в глаза и все время как будто готовы удариться в слезы. Я ненавижу слабость во всех ее проявлениях, но я видела настоящую Вэл. Я знаю, что она мышка, которая прячет свою львицу внутри. Я знаю, потому что однажды вечером пришла в эту идиотскую кофейню и услышала, как она читает стихи. Она стояла с опущенной головой, и волосы лезли ей в глаза, но она утерла нос всему этому гребаному миру. Она показала мне кровь, душу и кости каждого живого и дышащего существа. Я никогда не чувствовала себя более живой, чем в тот вечер. Это было словно наркотик, словно влюбиться тысячу раз подряд. Вот что сделало со мной ее творчество. А теперь, когда я вижу ее в скульптурной студии, когда она делает свои маленькие коробочки с ассембляжами в стиле Корнелла[10], мне хочется сунуть язык ей в ухо, впиться ногтями в ее спину и сделать ее моей, только моей. Я хочу пробудить в ней львицу и услышать, как она прорычит мое имя.

У нее есть этот идиотский бойфренд Спенсер, который обращается с ней как с шестилетней девочкой. Он обхаживает ее, снисходительно говорит с ней и ведет себя так, словно он – лучшее, что могло произойти с ней. Он мастерит огромные ветроловки на манер китайских колокольчиков, но называет их «голосами духов». Мне хочется блевать от него. Он должен уйти, и Уинни скоро убедится в этом.

25 ноября, Секстон, последний курс

Я выбрала еще двух членов группы.

Генри Дефорж: милый, милый Генри, который так обуян страстью ко мне, что едва может говорить в моем присутствии. Он забавный и умный. И он, блин, лучший скульптор на нашем курсе. Утром после того, как я сожгла свою скульптуру, то пришла в студию и первым делом обнаружила записку: «Я люблю тебя, Сьюзи». Я знаю, что это он ее оставил.

У Генри есть автомобиль. Нам это понадобится. И он будет верен нашему делу. Конечно, будут какие-то сложности, но что за жизнь без драматических сцен, верно?

Тесс Кель: она рисует плотоядные растения. Огромные холсты с чертовски сексуальными влагалищными цветами в стиле Джорджии О’Киф[11], которые заглатывают людей целиком, словно долбаные боа-констрикторы. У некоторых парней от этого сразу бывает стояк. Мне бы хотелось повесить такую картину над кроватью и трахаться всю ночь, глядя на нее. На занятиях Тесс сооружает уменьшенный скульптурный вариант такого растения. Она пользуется листами плексигласа, трубками ПВХ и пустыми бутылками из-под содовой. Вместо одного человека ее растение проглатывает целую кучу кукол Кена. С пластиком трудно работать, и я восхищаюсь ее трудами. Она умеет доводить себя до предела.

Тесс закрыла дневник, выключила фонарик и стала сидеть в темноте. Она подтянула колени к груди, обняла их руками и начала раскачиваться с дневником Сьюзи, прижатым к животу.

Она невольно испытывала порыв гордости, когда думала о том, что Сьюзи наблюдала за ней, отбирая членов своей группы. Когда-то она была достаточно хороша и сильна в своем деле, чтобы привлечь внимание такой, как Сьюзи.

Почему она так далеко ушла от той, кем была когда-то? Что случилось с девушкой, писавшей эти картины? У той девушки был стойкий характер. Она сознавала свою сексуальность и была готова выйти за любые рамки.

Тесс очень хотела снова стать той девушкой, почувствовать себя живой. Она протянула руку и прикоснулась к надписи на обложке дневника, к выпуклым буквам «Разоблачение = Свобода», написанным лаком для ногтей. Потом она отложила дневник в сторону и начала трогать себя. Там. Пальцы проникли под пояс шортов, под старомодные дамские трусы, которые она теперь покупала в «Уолмарте» в упаковках по четыре штуки. Она закрыла глаза и представила хищные цветы, которые рисовала раньше. Никакого отклика. Тогда она попробовала нечто иное и представила смуглого загадочного незнакомца. Снова ничего. Она меняла свои фантазии, как узоры в детском калейдоскопе. Потом вернулась к картинам с цветами и вообразила себя картиной, повешенной в спальне Сьюзи в кампусе Секстонского колледжа. Она смотрела на Сьюзи, которая смотрела на нее. Затем она увидела, как Сьюзи приводит девушку и укладывает ее в постель. Длинноногую, безликую девушку. Возможно, это Уинни еще до того, как она стала откликаться на это имя.

«Мне бы хотелось повесить такую картину над кроватью и трахаться всю ночь, глядя на нее».

Сьюзи и девушка двигаются так, как будто их дела стали текучими. «Симбиоз», – думает Тесс, хотя это не имеет смысла. Но какой смысл представлять себя в виде картины? Симбиоз. Тела переплетаются; рты открываются в беззвучном крике, влажная кожа льнет к другой коже. Пестик и тычинки. Пыльца в воздухе. Влажный нектар, липкое блаженство.

Сьюзи стонет и кричит, вонзает ногти в спину другой девушки, но все это время она не сводит глаз с картины и Тесс, которая стонет в ответ, наконец получая желанное удовлетворение.

Глава 21

Спотыкаясь, Генри шел по тропике. Ноги цеплялись за древесные корни. Он взял с собой фонарик, но батарейки сели, поэтому он продвигался на ощупь.

Тропинка вышла на пляж, который представлял собой лишь узкую полосу песка и глины с большим плоским камнем в центре. Сьюзи называла его «жертвенным камнем». Она валялась на нем, иногда обнаженная, принимая солнечные ванны, словно выброшенная на берег русалка.

Он увидел ее, и вдох застрял у него в горле. Когда он открыл рот, то лишь квакнул, как жаба.

Она всплыла на поверхность лицом вниз. Мертвая.

– Сьюзи! – крикнул он. Его сердце замерло в груди, отчего тело начало вибрировать.

«Что, если время не линейно? – подумал он. – Что, если оно движется петлями и кругами, и мы можем вернуться в прошлое?»

Это все, что он сделал, – вернулся в ту ночь, когда умерла Сьюзи?

Что, если ему дадут шанс спасти ее?

Она стоит у края воды, стараясь собраться с мужеством для нырка. Она не пошевелилась. Она просто плавает там, и бежевая блузка развевается в воде, как фосфоресцирующая медуза.

Когда он уже готов броситься в воду, она поднимает голову и выпрямляется так, что вода струями стекает с нее.

– Поплавай со мной, Генри.

– Ты умерла.

– Разве?

«Я проверил твой пульс. Я нагрузил тебя камнями и отправил на дно».

– Тело так и не нашли, – сказала она.

«Это невозможно», – подумал Генри. Он был там и видел, что произошло.

– Поплавай со мной, – снова предложила она, и внезапно ему стало все равно, умерла она или нет. Не раздеваясь, он зашел в воду и направился к ней.

Озеро окружило его. Вода была теплая, но Генри все равно дрожал. Ежился и вздрагивал как человек, убежденный в том, что идет на смерть. Он мог бы воспротивиться этому, но какой смысл?

Сьюзи смеется, поддразнивает его и окликает по имени: Генри, Генри, Генри. Песня сирены.

Он зашел в воду по грудь и по щиколотки погрузился в ил, а она плавала широкими кругами вокруг него.

– Ты умерла, – повторил он.

– Разве? – спросила она. Она подплыла сзади и обняла его за талию. Она стала дышать ему в шею горячим драконьим дыханием. Он содрогнулся еще сильнее.

– Ты по-прежнему любишь меня? – прошептала она.

Люби меня. Не люби меня. Люби меня.

Стоит ли отвечать вопросом на этот вопрос?

Он вспомнил тот вечер, когда она сожгла своего деревянного человека. Когда он смотрел на ее лицо, озаренное сполохами пламени, любовь настигла его как удар под ложечку. Он не спал всю ночь, сочиняя письмо в попытке объяснить свои чувства, но на следующий день, когда он проник в ее студию, ему хватило смелости лишь на то, чтобы оставить короткое послание без подписи: «Я люблю тебя, Сьюзи».

– Да, – прошептал он. Ему никогда не удавалось играть со Сьюзи. Она была единственным человеком, с которым он был честным до конца. Наверное, слишком честным.

– Я лучшая? – спросила она.

– Лучше всех, – это действительно правда, и как легко говорить правду!

Он начал оборачиваться, чтобы взять ее за руки, но она остановила его:

– Закрой глаза, Генри.

Он подчинился ей. Генри готов был сделать все, что она скажет.

– Плотно зажмурься и загадай желание, пупсик, – сказала она.

Желание. Но разве желание вернуть ее – не единственная вещь, к которой он может стремиться?

Ему наплевать, что десять лет назад он видел ее мертвой. Он плавает с призраком, и ему все равно. Если это значит, что он тоже умер, то он только рад этому. Да, боже, да! Генри открыл глаза и потянулся к ней, но достал лишь ее волосы, которые он мягко потянул к себе, собираясь повернуть ее. Если он сможет поцеловать ее, прижаться к ней губами и снова ощутить ее вкус…

– Сьюзи, – прошептал Генри.

Ее волосы вырвались из рук. Она повернулась к нему, но ее лицо больше не казалось дружелюбным и соблазнительным. Она стала насмехаться над ним.

Это была не Сьюзи.

Это была Уинни.

Глава 22

Вот так это и началось. Целый ряд с виду случайных событий: дорожные приключения, чей-то будильник, который так и не сработал, пропавшие ключи от автомобиля, смертоносная тайская травка в пачке курительного табака. Но теперь, читая дневник в студии Генри, Тесс задалась вопросом, насколько случайными были эти события.

Все началось с поездки в Бостон на выставку современной скульптуры. Группа Берусси собиралась туда в полном составе. Генри предложил отвезти студентов на своем оранжевом «Додже», который Сьюзи называла «Машиной Любви».

– Готова поспорить, Генри, твоя «Машина Любви» находится в полной боевой готовности. Только не говори мне, что позади нет никаких грязных матрасов!

Сьюзи сказала, что поедет с ними. Потом она добавила к этому списку Тесс и Вэл. Спенсер, давний ухажер Вэл, записался сам. Но когда они встретились на автостоянке в шесть вечера, Спенсер так и не пришел.

– Пойду приведу его, – сказала Вэл.

– Нет, оставайся здесь, – велела Сьюзи, которая вызвалась в добровольную разведку. После возвращения она сообщила, что «парень сказался больным» и не может ехать с ними. Лишь потом они узнали, что Спенсер не был болен. Он просто проспал, потому что кто-то вытащил звонок из его будильника.

Но тогда это не имело значения. Важно было лишь то, что Спенсер не участвовал в этом с самого начала. Он не входил в круг избранных.

Сначала поездка была спокойной. Сьюзи сидела впереди, рядом с Генри, и все время переключала радиостанции, выбирая песни, которые она могла слушать.

Тесс закрыла глаза на заднем сиденье, пытаясь заснуть. Она посматривала на затылок Генри и думала о том, каково будет гладить его, проводить пальцами по его волосам. Вэл сидела рядом с ней и что-то писала в блокноте, отгородившись стеной нечесаных волос.

– Что ты пишешь, малышка? – спросила Сьюзи.

– Ничего особенного, – ответила Вэл.

Сьюзи рассмеялась.

– Что-то не верится, – сказала она.

Незадолго до того, как они пересекли границу Вермонта, Сьюзи объявила о желании пописать и попросила Генри остановиться у следующей бензоколонки. Они нашли крошечную заправку «Тексако» вдалеке от любых населенных мест. Туалет находился сзади на улице, и Сьюзи пришлось взять ключи у прыщавого юнца за стойкой.

Генри и Тесс отправились за кофе и закусками: два жестких рогалика и пакетики с жевательными конфетами «Гамми». Вэл стояла снаружи и курила; она сказала, что не хочет ничего есть и пить.

– Она кажется немного растерянной без Спенсера, да? – обратился Генри к Тесс, когда они подошли к кассе. Тесс пожала плечами. Она думала, что Вэл все время выглядит какой-то потерянной, с кем бы она ни была.

Когда они встретились у пикапа, Генри не смог найти ключи.

– Готов поклясться, что я оставил их в замке зажигания, – сказал он и пошарил в карманах. Остальные прошли по стоянке и вернулись в лавку. Ключи так и не нашлись.

– Ерунда какая-то, – жалобно сказала Тесс. – Они не могли просто раствориться в воздухе.

– Мы можем замкнуть провода в замке зажигания, – предложила Вэл.

Генри рассмеялся.

– Ну да. Кто знает, как это сделать?

Вэл посмотрела на Сьюзи:

– Я решила, что она может.

Сьюзи лишь покачала головой:

– Прошу прощения, малышка, но мои безграничные таланты все же имеют свой предел.

– У тебя есть запасные? – спросила Тесс.

– Они остались в кампусе, – ответил Генри.

Им понадобилось десять минут для сбора мелочи, чтобы позвонить по таксофону Исааку, который жил в одной комнате с Генри. Исаака не было на месте. Он был где-то в кампусе у своей подруги, чей телефон не работал из-за неуплаты по счету.

– О боже! – простонала Тесс, стоявшая рядом с Генри и слышавшая окончание разговора.

Генри оставил длинное сообщение с названием бензоколонки, городка, рядом с которым они находились, номером съезда с магистрали и точным местом хранения запасных ключей.

– Скажите первому, кто согласится, что я заплачу ему сто долларов. Что угодно, лишь бы доставил ключи, – сообщил Генри тому парню, который снял трубку.

– Мы могли бы добраться автостопом, – предположила Вэл, когда Генри закончил разговор.

– Никто не возьмет четырех человек, – сказала Сьюзи. – Я за то, чтобы остаться здесь и дождаться спасения от Исаака. Кроме того… – добавила она, посмотрев на травянистый склон за бензоколонкой, – …здесь довольно мило. У нас есть еда. Место, где можно помыться. И это, – она широким жестом обвела местность рукой с пачкой табака «Драм».

Генри, конфетки «Гамми» и травка… Тесс не могла бы просить о большем.

– Я голосую за то, чтобы остаться здесь, – сказала она и направилась к склону.

Они уселись в круг на бурой сухой траве, и Сьюзи закурила косяк. Дело было в начале ноября, но погода стояла необыкновенно теплая. Тесс соприкасалась коленями с Генри и время от времени наклонялась, чтобы взять жевательную конфетку из открытой пачки у него в ладонях. Когда они как следует накурились и стали вплетать в волосы сухие дубовые листья и свистеть в травинки между пальцами, даже не думая о появлении Исаака, Сьюзи спросила:

– Хотите услышать что-то, что навсегда изменит вашу жизнь?

Тесс затаила дыхание в ожидании откровения и покосилась на Генри, чьи влажно блестевшие глаза были прикованы к Сьюзи.

Все закивали, приблизившись друг к другу, как будто Сьюзи была огнем, согревавшим их.

– Подлинное искусство состоит не в том, чтобы оставлять следы на бумаге или холсте. Это не мастерство скульптора. Подлинное искусство – это умение разнести все на части.

Сьюзи владела той обольстительной манерой речи, с приливами и отливами, которая всегда пленяла Тесс и приковывала ее внимание.

– Подумайте об этом, – продолжала она. – Разрушение лежит в основе любого творчества. Без него не может быть никакого преображения и возрождения. Эта самая могущественная сила.

Тесс энергично кинула. Эти слова выглядели совершенно разумно. Тесс казалось, что не только концепция искусства, но и представление о мире в целом раскрывалось в речах этой девушки в черных легинсах и армейских ботинках.

Сьюзи была красива, но не отличалась красотой журнальных моделей. Ее зубы были кривоватыми, а нос маловатым для ее лица, но в том-то и заключалось ее своеобразие. То, что с самого начала привлекло их к ней в Секстоне, имело одно общее свойство: все они были чужаками и маргиналами. И кажется, никто не понимал этого лучше, чем сама Сьюзи. Она превратила свое отличие в источник силы, исходившей от нее с тихим жужжанием, в живое существо, заронявшее искру понимания в умы ее слушателей.

Когда Сьюзи закончила свою проповедь и высказала свое желание сформировать группу отверженных художников под названием «Сердобольные Разоблачители», она уже владела их умами и душами.

– Кто будет в этой группе? – спросил Генри.

Сьюзи улыбнулась, облизнула губы и обвела их взглядом.

– Все вы.

– Только мы? – спросила Тесс, и ее сердце забилось быстрее при мысли о том, что она оказалась в числе избранных.

Сьюзи кивнула.

– Нужно начинать с малого. С тех, кто предан своему делу. С людей, которым мы можем доверять. Мы собираемся предпринимать серьезные дела: крушить и ломать, разоблачать и изобличать. Группа должна состоять из людей, которые умеют хранить тайны.

– Я готов хранить тайну, – кивнул Генри.

– Я тоже, – сказа Тесс, глядя на него.

Все посмотрели на Вэл.

– Кстати, насчет Вэл, – сказала Сьюзи и наклонилась, чтобы отбросить прядь волос с налитых кровью глаз девушки, смотревшей на сухую траву, – она просто ходячая тайна. Прирожденная разоблачительница, на мой взгляд.

Вэл посмотрела на нее и застенчиво улыбнулась.

– Ну как, пупсики? Вы готовы встретить свою судьбу с открытым забралом? Как следует подогреть этот гребаный мир?

Вэл кивнула.

– Скажи это, – настояла Сьюзи. – Скажи, что ты хочешь как следует подогреть этот поганый мир!

Вэл встала, сложила ладони рупором и прокричала в долину внизу:

– Я, Валери Дельмарко, хочу как следует подогреть этот поганый мир!

Сьюзи рассмеялась.

– Вот и ладушки, – сказала она. – Теперь пора обсудить нашу первую миссию.

Глава 23

Она опустила бритву, слегка провела по поверхности кожи, – мягкое, щадящее прикосновение, – а потом без размышлений резанула лезвием по левому предплечью. Облегчение было таким сладостным, что она тихо застонала.

Порез был коротким и не слишком глубоким. Именно таким, как надо. Она подняла лезвие и нанесла еще один порез в перпендикулярном направлении. Не стоит торопиться. Она может смаковать каждую секунду. Остальные ушли купаться; она сказала им, что устала и хочет вздремнуть.

– Что это за пакость? Какого дьявола ты этим занимаешься? – Сьюзи вынырнула из-за самодельной портьеры, закрывавшей их общую постель. – Дай мне бритву!

– Сьюзи, я… Почему ты вернулась?

– Просто отдай мне эту чертову бритву. Немедленно!

Уинни молча протянула ей лезвие, и та вышла, чтобы выбросить его. Когда Сьюзи вернулась, она была в слезах.

– Я думала, мы покончили с этим дерьмом, – сказала она.

– Извини, – отозвалась Уинни, думая о том, как это похоже на Сьюзи: сказать мы вместо ты. Так уж сильно она отличалась от Спенсера, в конце концов?

– Почему? – спросила Сьюзи, но Уинни не ответила. Сьюзи взяла ее руку, изучая порезы с дотошностью врача или ученого. Она легко прикоснулась губами к порезанной коже, потом высунула язык и слизала кровь.

– Я люблю тебя, – сказала она, и Уинни потянула ее к себе, чтобы поцеловать. Она ощущала на губах Сьюзи вкус собственной крови, солоноватый и металлический, словно новенькая монета.

– Насколько я понимаю, ты режешь себя из-за Спенсера, – сказала Сьюзи немного позже, когда они сидели обнаженными в своей комнатке за холщовыми стенами. Сьюзи поднесла зажигалку к металлической чашке кальяна, который она соорудила из пластикового медвежонка, и затянулась из мундштука, приделанного к его остроконечной шапочке. – А также из-за других. Из-за всех этих уродов, которые обращались с тобой как с игрушкой для секса.

Она передала мундштук Уинни и провела пальцами по шрамам Уинни, которые начало покалывать от ее прикосновения.

– Спенсер посадил тебя в коробку. Он отобрал твою личность и пренебрегал твоими чувствами. Конечно, ты начала резать себя. Ты делала это, чтобы испытывать нечто реальное.

Отчасти Сьюзи была права, особенно в том, что касалось ощущений. Но она ошибалась в том, что винила во всем Спенсера или любого из других парней, с которыми была Уинни. Дело было не в них.

После того как Сьюзи не стало, Уинни снова начала резать себя. Не часто – лишь тогда, когда ей нужно было что-то почувствовать. После гибели Сьюзи Уинни существовала в пустоте, в безмолвном вакууме, куда не проникали ни звуки, ни прикосновения. Она ничего не чувствовала. Лишь когда она брала бритву и резала себя, образуя аккуратные короткие линии, пересекавшие старые шрамы, то вспоминала, на что была похожа любовь.

В прошлую пятницу ее мачеха переадресовала ей полученную открытку с надписью: Для того чтобы понять природу вещи, нужно разобрать ее на части.

Интересно. Очень интересно.

Не так ли, малышка?

Уинни собрала рюкзак и отправилась в хижину в Вермонте в тот же день, когда получила открытку, одновременно обрадованная и устрашенная тем, что все осталось примерно в таком же виде, как и во время их последнего отъезда.

А чего ты ожидала, малышка? Думаешь, сюда приходила горничная? Или фея-домохозяйка?

Уинни сразу же принялась за уборку. Она дважды отвозила мусор на своем пикапе: старую одежду, изгрызенную мышами, целые полки с протухшими продуктами, тюбики высохшей акриловой краски. Некоторые находки, такие как неотправленное письмо с требованием выкупа, она просто сожгла.

В дальнем углу кухни она обнаружила аквариум, куда они клали лягушачью икру. Она закрыла рот и нос банданой и вывезла аквариум в лес за хижиной; у нее слезились глаза, а горло инстинктивно сокращалось от спазмов, вызванных вонью. Вывалив зеленую слизь, она увидела на дне лягушачьи кости: бумажно-тонкие черепа и передние лапки, так похожие на миниатюрные человеческие руки, что Уинни пришлось пересчитать фаланги для пущей уверенности.

Она наполнила черный пластиковый мешок вещами Сьюзи и отвезла их на пляж. Там Уинни разделась, добавила в мешок камней для нагрузки и доплыла с ним до середины озера.

Вернувшись в хижину, Уинни подметала и терла, пока у нее не разболелась спина, а на руках не появились кровавые мозоли. Она вымыла все чашки, миски, тарелки и столовые приборы в горячей воде с хлоркой. Она оставила привлекательные кучки отравленного корма для мышей.

Пока она убиралась и приводила дом в состояние определенного порядка, то собирала артефакты давно прошедшего лета: наброски на покоробленной и пожелтевшей бумаге, снимки, сваленные в ящике, коробку с угольными карандашами для рисования. Она прикрепила к стене некоторые старые рисунки и положила на стол коробок спичек, пепельницу и старинные, высохшие остатки табака «Драм» рядом с ней. Иногда, оглядываясь по сторонам, она заставляла себя поверить, что время остановилось и Сьюзи вот-вот появится у входа.

Когда хижина была приведена в полный порядок, Уинни стала палеонтологом и попыталась собрать старые кости, чтобы воссоздать лося Сьюзи, который несуразной кучей лежал сзади.

Потом Уинни сделала перерыв, чтобы проследить за домом Генри и Тесс. Она следовала за Тесс до фермерского рынка и художественной галереи. Она проследила за Генри до его офиса с вывеской «Дефорж: покрасочные работы». Уинни помнила, как Генри собирался присоединиться к бизнесу своего отца много лет назад. Однажды она тоже приехала, и старик пригласил их обоих на ланч. Генри уважал своего отца, но, как чувствовала Уинни, испытывал нечто вроде здорового презрения к его образу жизни: покрасочная компания, старый фермерский дом, обеды в Торговой палате, встречи в Лосином клубе. Теперь Генри выбрал тот же путь. Или, думала Уинни, наверное, это жизнь выбрала его и увлекла за собой в мощном потоке, против которого он не смог выплыть.

Она многое знала об этих потоках. Разве не они привели ее домой в Бостон, где она перепробовала целую кучу вшивых низкооплачиваемых работ, в том числе секретаршей в доме для престарелых и ночной служащей в «Севен-Элевен»[12]? В первое время она просто отключалась и приходила в себя, липкая от крови, сочившейся от мелких порезов на запястьях, и сонная от снотворных таблеток, которые она подворовывала с отпускной стойки «Севен-Элевен». Второй раз был чистым идиотизмом. Она находилась дома перед ужином в День благодарения и заперлась в верхней ванной, где запихнула в себя все таблетки из медицинского шкафчика. Когда она не спустилась к столу, ее отец взломал дверь. Ее мачеха, посмотревшая слишком много серий «Скорой помощи», начала искать пульс. Она закатала рукав Уинни и заметила шрамы. Пока они дожидались «Скорой помощи», мачеха раздела приемную дочь догола, – Уинни могла представить, как она сердито срывает одежду с якобы безжизненного тела, – и увидела размер ущерба. Уинни очнулась в психиатрической палате, где ее продержали полтора месяца. Потом ее сочли достаточно здоровой для самостоятельной жизни и выпустили с двумя рецептами и направлением в местный центр психического здоровья. Все это она отправила в мусорный бак у железнодорожного вокзала.

Вчера утром мачеха позвонила ей на мобильный и сообщила о звонке частного сыщика, который искал ее; некто по имени Спенсер Стайлс был найден мертвым с открыткой в руке, – судя по описанию, точно такой же, как и адресованная Уинни.

Под воздействием этой последней новости она наконец решилась нанести визит Генри и Тесс. Она подъехала к их дому, уверенная в том, что когда ее присутствие будет замечено, то ее пригласят выпить кофе и вспомнить прошлое, а она покажет им странную открытку. Но дома никого не оказалось. Уинни обошла старое кирпичное здание, заглядывая в окна, посидела на деревянной скамейке перед бассейном и даже сняла теннисные туфли и немного поболтала ногами в голубой воде. Она прошлась по двору и обнаружила скульптурный сад, где остановилась посмотреть на золотую рыбку в пруду и на статую Тесс и Генри в виде танцующих людей с испуганными лицами и львиными туловищами. На этой работе лежал отпечаток личности Тесс.

Уинни обследовала дальний угол сада и нашла грот с фотографией Сьюзи, установленной в центре. Уинни опустилась на колени, так что ее глаза оказались на одном уровне с глазами ее бывшей возлюбленной. Это выглядело так, как будто она застала Сьюзи врасплох и безмерно удивила ее. Уинни как будто заглянула в прошлое через волшебное окно и обнаружила пораженную Сьюзи, смотревшую на нее, как на призрачное видение.

После этой встречи в гроте она поспешно вернулась к автомобилю и поехала к старой хижине, – именно туда, где была сделана фотография, – ощущая, что граница между прошлым и настоящим стала слишком размытой для встречи с Генри и Тесс лицом к лицу.

Сегодня днем она решила попробовать еще раз, но зайти с другой стороны. Она оставила номер своего телефона в почтовом ящике Генри. Будет проще, если он сначала приедет к ней, если она встретится с ними по очереди.

Теперь, снова в хижине, Уинни сняла мокрую одежду Сьюзи и залезла в спальный мешок, радуясь окончанию этого злосчастного дня, когда все пошло не так, как было задумано. Возможно, она упустила последний шанс на воссоединение с Генри и Тесс. Она никогда не умела находить правильный подход к людям.

– Идиотка, – пробормотала она себе под нос.

Луна играла с тенями в хижине, растягивая их и заставляя стены выглядеть так, словно они тоже покрыты шрамами. А ведь так оно и было. Уинни понимала это и могла чувствовать их. Хижина испытывала такую же боль, как и она сама. Она сунула руку под подушку и достала пачку писем. Потом включила фонарик и прочитала первое из них.

1 января, 12.40

Дорогая Вэл!

Счастливого долбаного Нового года. Я только что высосала полбутылки шнапса на перечной мяте. Никакого шампанского дома, вот беда. Боже, я скучаю по тебе. Дела в старом добром Нью-Джерси обстоят просто шикарно. Я делю свое время между днями во «Франкфутере» – да, ты правильно прочитала это слово, – где я намазываю соусом чили сосиски к гамбургерам футовой длины, и вечерами в доме моей тети, где я сооружаю коллаж на стенах темницы, которая называется моей комнатой. Тетушка, которая ясно дает понять, что мое пребывание здесь выводит ее из себя, вроде бы думает, что снова попала в тюрьму или в реабилитационную клинику. Но никто из нас пока не нагнетает ситуацию.

Мне жаль, что у тебя так паршиво сложилось со Спенсером. Нет, ни капли не жаль. Он претенциозный кусок дерьма, который обращается с тобой как с маленькой девочкой. Ты заслуживаешь лучшего. Ты заслуживаешь настоящей любви со всеми ее прекрасными осложнениями.

Спасибо за стихи. Я переписала их на стене прямо над моей кроватью и читаю их каждый раз перед тем, как погрузиться в пьяное забытье. Они великолепны, Вэл. Ты великолепна. Если бы ты была здесь, то я бы расцеловала тебя.

Надеюсь, Новый год принесет с собой исполнение наших сокровенных желаний.

С любовью и последствиями,

Сьюзи.

P. S. Вот копия манифеста, над которым я работала. Думаю, это последний черновой вариант, но я хотела показать тебе, прежде чем считать работу законченной. Я не лучший писатель в нашей группе.

Осторожно, чтобы не порвать изношенные страницы, Уинни отложила письмо в сторону, нашла нижний листок и посмотрела на слова, выведенные голубыми чернилами:

МАНИФЕСТ «СЕРДОБОЛЬНЫХ РАЗОБЛАЧИТЕЛЕЙ»

Мы, «Сердобольные Разоблачители», считаем очевидными пять следующих истин:

1. Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части.

2. Мы боремся с технологией, иерархией, законами и правилами и со всеми формами правления.

3. Вселенная была создана из хаоса, и единственной истинной творческой силой является хаос.

4. Разоблачение – это акт сострадания и одновременно акт преображения.

5. Разоблачение = Свобода.

Уинни засунула письмо в мятый конверт и убрала под подушку.

– Мы навеки останемся здесь, – пообещала Сьюзи однажды ночью, за несколько недель до своей смерти. – Разве ты не чувствуешь этого?

Да, Уинни чувствовала это. Она ощущала это долгие годы – мучительную ноющую боль в груди, тянувшую ее вернуться в старую хижину. Теперь, когда она вернулась и латала дыры в крыше с ведерком гудрона из хозяйственного магазина или лежала в спальном мешке и слышала мышей, жующих отраву, эта боль ощущалась еще сильнее.

Сьюзи до сих пор была здесь. Она дожидалась, пока Уинни осуществит последний акт Разоблачения.

– Я здесь, Сьюзи, – прошептала Уинни, обращаясь к теням, и потянулась вниз, чтобы погладить свои шрамы. – Я не забыла.

Глава 24

– Где тебя носило?

Это была ловушка. Тесс расхаживала по темной маленькой комнате Генри с южной стороны амбара, словно паук в засаде. Как только он распахнул дверь, она включила свет в надежде на то, что если застигнуть его врасплох, то он будет честен с ней. Тесс считала, что заслуживает хотя бы этого.

– Я ездил.

– Ты насквозь мокрый, Генри. С тебя капает на пол.

– Я ездил искупаться.

Она рассмеялась.

– Искупаться? Просто замечательно. Здорово, ничего не скажешь.

Он посмотрел на лужицу, собравшуюся на линолеумном полу. Он выглядел таким виноватым и ребячливым, что ей было почти жаль его. Потом Тесс посмотрела на часы, мигающие на микроволновке: половина четвертого утра. Куда он мог запропаститься в такое время?

– Ты с кем-то встречался, Генри?

– О боже!

– Встречался?

– Нет.

Она что, ревнует? Господи, это уже слишком. «Пора кончать с этим», – подумала она.

Тесс вспомнила прикосновение его руки к своей пояснице вчера вечером. Толчок возбуждения, который она испытала, желание повернуться к нему. Вот идиотка!

– Наверное, тебе это было нужно, – сказала она и заметила, что непроизвольно приняла боксерскую стойку: туловище повернуто левым плечом к нему, подбородок опущен, сжатые кулаки по бокам. – Возможно, это нужно нам обоим. Пора двигаться дальше. Нельзя больше жить так: это плохо и для нас, и для Эммы. Думаю, тебе пора найти какое-то другое место для жилья.

– Другое? – повторил Генри, стоя в маленькой луже, словно тающий снеговик.

Она вспомнила, как впервые положила глаз на него: им было по девятнадцать лет, и они неуклюже стояли у стола с закусками в студенческой столовой в Секстоне. Тесс накладывала хумус на крекеры, а он возился с соломинкой, торчавшей из картонной кофейной кружки.

Его волосы были стрижены ежиком, как у морского пехотинца, а руки – бронзовыми от загара, как у человека, который все лето работал под открытым небом. Он носил холщовые плотницкие штаны и черную футболку с большими белыми буквами «Спроси меня» на груди. Тесс тянуло именно к таким парням: хорошо ухоженным, нормально выглядевшим. Но беда заключалась в том, что эти нормально выглядевшие парни с короткой стрижкой и гладкой золотистой кожей в конце концов неизбежно разочаровывали ее. Они оказывались тупыми, еще более тупыми, а иногда и просто слабоумными. Иногда ей хотелось тянуться к вычурным парням с пирсингом и пурпурными волосами, которые с ног до головы одевались в черное, – к парням, с которыми ей было о чем поговорить, – но по какой-то причине, как бы она ни старалась, у нее ничего не выходило.

Тесс подошла к Генри, решившись испытать свою удачу.

– Хочу кое-что спросить, – сказала она.

– Да? – взгляд его карих глаз встретился с ее взглядом.

«Ну точно, слабоумный», – подумала она, уже сожалея, что обратилась к нему.

– Насчет вашей футболки.

– Ах да, – сказал он и повернулся спиной, чтобы она смогла прочитать продолжение: «Насчет лакокрасочной компании Уилсона».

Тесс вздохнула.

– А я-то хотела, чтобы вы рассказали о смысле жизни и происхождении вселенной.

Генри пожал плечами и сконфуженно улыбнулся.

– Я мог бы что-нибудь придумать, – сообщил он. – Или рассказать о сне, который я видел вчера ночью.

– Хорошо, – она подступила ближе, внимательно слушая его.

– Я был коровой на лугу, знаете, просто жевал травку и клевер. Тихо и мирно.

Тесс кивнула, ожидая продолжения.

– А потом я проснулся, – добавил он, шаркая носком ботинка по линолеумному полу.

– И это все? – спросила Тесс. На этот раз она превзошла себя в игре «тупой, еще тупее». Она быстро огляделась по сторонам в поисках любого удобного предлога, чтобы уйти подальше.

– Я проснулся и подумал: а что, если все наоборот? – продолжал Генри. – Что, если это я корова, которая пасется на лугу и видит сон, что она человек, проживающий всю жизнь за один длинный цикл коровьего цикла REM-сна[13]? Вот так путешествие!

Тесс снова внимательно посмотрела на Генри.

– Декарт, – сказала она.

– Кто-кто?

– Ваши слова напоминают Декарта, французского философа. Мы проходили его на первом курсе; он изобрел целую теорию о разделении души и тела. Позвольте догадаться, вы ведь не ходите на курсы философии?

Генри с улыбкой покачал головой:

– Нет, я художник. Вернее, скульптор.

Тесс рассмеялась. Она не могла поверить в свою удачу.

Тесс смотрела на лужицу, которая растекалась под ногами у Генри.

– Знаешь, чего мне больше хочется понять, Генри? Чего я никак не могу усвоить? – она вспомнила слова в дневнике Сьюзи: Она умеет доводить себя до предела. Тесс вспомнила ответ Генри: Нет, я художник. Вернее, скульптор. – Как мы стали такими людьми, какими меньше всего хотели стать?

Тесс плакала и одновременно ненавидела себя за это.

Достаточно. Возьми себя в руки.

Генри подошел к ней, хлюпая туфлями. Она попятилась от него.

– Не надо, – сказала Тесс. Это ей далось нелегко. Он повернулся, опустил голову и направился к двери, ведущей из маленькой кухни в его студию. Генри оставил за собой влажный след, словно слизняк; его туфли при ходьбе издавали непристойные хлюпающие звуки.

Часть 3. Вселенная была создана из хаоса, и единственной истинной творческой силой является хаос

Глава 25

– Папа! – закричала Эмма на следующее утро, когда он зашел на кухню, как будто его не было дома несколько недель и просто чудо, что он вообще вернулся.

Генри обнял дочь, вдохнув ее запах. Клубничный шампунь и хлорированная вода.

Он мог бы питаться этим запахом. Навеки остаться на маленьком необитаемом острове, если бы у него была бутылочка этого запаха для ежедневного приема.

Довольно скоро, подумал он, Эмма станет слишком взрослой. Она больше не будет восторженно вскрикивать «Папа!» каждый раз, когда он входит в комнату, не будет бросаться в его объятия и позволять ему зарываться лицом в ее волосы.

– У тебя протекают ботинки, – сказала Эмма.

– Да, это верно, – сказал он и отпустил ее, потом потянулся за чашкой и налил себе кофе. Он поставил ботинки рядом с кроватью, как делал всегда, почему-то забыв, что вчера ночью они побывали в озере вместе с ним. Лучше бы он забыл всю эту кошмарную ночь.

Поплавай со мной, Генри.

Возможно, если бы он внушил себе, что ничего не случилось, и проигнорировал мокрые ботинки, то воспоминание бы рассеялось, как дурной сон. Даже та часть, где Тесс сказала ему, что пора найти себе новое жилье.

Куда он может уйти? Его место здесь, рядом с семьей. Ради всего святого, это же его дом!

Тесс положила на тарелку Эммы жареные вафли, добавила резаную клубнику и увенчала блюдо взбитыми сливками из баллончика.

– Это тебе, милая, – сказала она и поцеловала Эмму в макушку. – Все так, как ты любишь.

Потом Тесс вернулась к столешнице, взяла часть газеты и сунула в руки Генри. Он опустил глаза. Это был раздел тематических объявлений: она обвела кружком список квартир, сдаваемых в аренду.

– Вчера вечером мама сделала какао для меня и Дэннер, – сказала Эмма, отрываясь от вафель. Вокруг ее рта остались следы от взбитых сливок.

– Как мило, – он сложил газету и сунул под мышку.

– Дэннер загадала ей загадку.

– Правда? – он смешал кофе с молоком.

– Ну да, – Эмма вытерла рот салфеткой и отложила вилку. – Дэннер любит загадки и хорошо разбирается в них. Хочешь услышать эту, папа?

– Конечно.

– Ты находишься в бетонной комнате без окон и дверей. Только четыре стены. Еще есть большое зеркало и стеклорез. Как ты выберешься наружу?

Генри почувствовал, как натянулась кожа на лице. Разумеется, он знал ответ, но сделал вид, что никогда не слышал его. Он бросил отчаянный взгляд на Тесс, словно ожидая, что она бросит ему спасательный круг, но она пожала плечами.

Значит, вот оно как.

– Как? – спросил Генри у Эммы. Немного кофе выплеснулось на пол из его чашки. Возможно, это другая загадка, которую она слышала в школе.

Но нет.

– Ты берешь стеклорез и аккуратно разрезаешь зеркало пополам. Потом ставишь половинки друг напротив друга, ложишься на пол и видишь зеркальный коридор. Ты заползаешь в этот коридор и вылезаешь наружу.

Эмма улыбнулась, довольная своей загадкой. Генри поставил чашку на стол и положил руки на стол, чтобы сохранить равновесие.

– Это Дэннер тебе рассказала?

– Она рассказала маме. Загадка была особая, только для мамы.

– Повезло маме, – сказал Генри и вгрызся в щеку изнутри.

– Сегодня утром у меня назначена встреча, – сказала Тесс, словно не замечая необъяснимую связь между Эммой и загадкой Сьюзи.

Генри лишь тупо кивнул. Ему хотелось схватить жену за горло и потребовать у нее рационального объяснения загадки Дэннер. Ему хотелось сказать: «Я же тебе говорил». Потом он вспомнил о частном сыщике.

– Как насчет Билла Лунда? – спросил Генри.

– Сюда на лето приехала одна женщина; она уже купила три моих картины и хочет, чтобы я написала еще одну для нее. Она снимает дом на Каунти-роуд и очень хочет, чтобы я встретилась с ней сегодня утром.

Генри молча посмотрел на жену, вцепившись в столешницу.

– Ты сможешь сам поговорить с этим Биллом? И присмотреть за Эммой, пока меня не будет дома? – слегка раздраженно спросила Тесс.

– Да, конечно, – почти шепотом ответил он. – Я в любом случае хотел взять отгул.

– Я скоро вернусь, – сказала Тесс.

Он кивнул, но ему хотелось встать на колени и начать умолять, чтобы она осталась. Не оставляла его с ними.

Потому что когда он посмотрел на свою дочь, деловито поглощающую сладкие вафли, то впервые увидел туманную фигуру на стуле рядом с ней. Смуглую девочку без глаз и носа, но с красивым округлым ртом, откуда вырывается гадкое хихиканье, которое, похоже, слышит только он.

Глава 26

– Я собираюсь выйти в сад, – обратилась Эмма к своему отцу. Переодевшись, она спустилась на кухню и увидела, как он наливает водку в апельсиновый сок. Он нервно и озадаченно посмотрел на нее.

– Отлично, Эмма. Мне нужно здесь кое-что сделать, – он сел за столик для завтрака с газетой, раскрытой на новостях спорта. Она заметила, что он на самом деле не читает, а притворяется.

Однажды Эмма видела документальный фильм о девушке с матерью-алкоголичкой, которая делала ужасные вещи, – например, устраивала сцены в универсаме и приходила пьяной на выпускную церемонию дочери. Эмма стала гадать, не становится ли ее отец алкоголиком. Это был лишь вопрос времени, пока он начнет приходить пьяным на родительские собрания и давать очередной повод для подозрений, что она умственно неполноценная.

Эмма вышла во двор через раздвижные двери. Она пробралась по саду и остановилась у пруда, чтобы поздороваться с золотыми рыбками. Они всплыли на поверхность с разинутыми ртами и стали просить покормить их на свой рыбий манер. Сплошные поцелуйчики. Эмма послала им в ответ воздушные поцелуи и вообразила себя Королевой Рыб, чья кожа покрыта золотыми мерцающими чешуйками.

Она оглянулась на дом и увидела размытую фигуру отца за окном на кухне. Он все еще просматривал газету. Она помахала ему, но он ничего не заметил.

Сейчас или никогда.

Она наклонила голову и быстро направилась к амбару.

Если сейчас она не заполучит дневник, то другого случая может и не быть. Мэл, которая собиралась навестить ее после ланча, ожидала от Эммы, что дневник будет у нее. Так или иначе, она чувствовала, что почти всегда разочаровывает Мэл. Будет приятно для разнообразия что-то сделать правильно.

Вчера вечером Эмма сообщила подруге по телефону, что ее родители наконец увидели надпись на деревьях.

– И что они сказали? – поинтересовалась Мэл.

Эмма закусила губу.

– Они вроде как обалдели. Это выглядело жутковато. Они вели себя так, словно кто-то написал на деревьях «Приди, Сатана» или что-то в этом роде. Как будто что-то напугало их.

Наступила тишина. Эмма услышала, как Мэл пыхает самокруткой из обертки для жвачки. Ее комната находилась в полуподвальном помещении, и родители редко проверяли, чем она занимается. Кроме того, она постоянно жжет благовония, чтобы скрыть запах.

– Интересно, – наконец сказала Мэл.

– Как думаешь, что это значит?

– Думаю, это значит, что нам пора лучше изучить тот дневник.

– Но…

– Что такое? – перебила Мэл.

Это невежливо.

– Просто забери этот проклятый дневник, – сказала Мэл.

– Ну, ладно, – пробормотала Эмма себе под нос, положив руку на металлическую ручку сдвижной двери амбара. – Ты можешь это сделать.

Она глубоко вдохнула и открыла дверь.

В амбаре было темно и пахло сырым цементом, опилками и старой смазкой. Она осмотрелась и увидела, что ее отец закрыл окна черным пластиком, закрепив листы степлером. Зачем? Чтобы отгородиться от света? Чтобы другие люди не заглядывали внутрь?

Она подумала, не стоит ли включить свет, но отказалась от этой идеи. Если она услышит приближение своего отца, то сможет спрятаться. Может быть, забраться в каноэ или заползти под брезент.

Она несколько секунд подождала, пока глаза не привыкли в полутьме и зрачки не расширились после яркого утреннего света. Когда она смогла различить силуэты каноэ, полок с инструментами и сверлильного станка, то направилась вперед, скользя из стороны в сторону, словно она каталась на коньках в замедленном движении, и испытывая сходные ощущения. Коробка с инструментами находилась прямо перед ней, она уже различала ее форму.

За ее спиной раздался тихий фыркающий смешок.

– Дэннер? – спросила Эмма и повернулась. Дэннер нигде не было; она услышала какое-то шарканье, но не смогла определить, откуда оно донеслось.

– Почему? – спросила Дэннер.

– Что «почему»?

– Ты так и не задала себе этот вопрос, Эмма. Почему твои родители так испугались, когда увидели послание, написанное на деревьях? Почему твой отец все эти годы прятал дневник и фотографии? И почему здесь этот тип?

– Какой тип? – спросила Эмма.

– Ш-ш-ш! – предостерег бесплотный голос Дэннер в темноте. – Обернись вокруг.

Эмма повернулась к коробке с инструментами и услышала какой-то звук впереди и слева от себя. Дверь, ведущая в комнату ее отца, уже была открыта, и он стоял там как темный силуэт, наблюдающий за ней.

Включился свет, и она поняла, что ее застигли с поличным. Какая идиотка! Мэл убьет ее, когда узнает об этом.

Но когда она прищурилась в ярком свете лампочек, то увидела, что человек, который застиг ее врасплох, – вовсе не ее отец. Это был незнакомый мужчина в коричневых брюках и рубашке, застегнутой на все пуговицы, со стрижкой ежиком и странной кривоватой улыбкой. Она крепко зажмурилась в надежде, что он исчезнет после того, как она снова откроет глаза. Возможно, ее родители правы и у нее действительно слишком буйное воображение.

Но нет.

Когда она открыла вновь глаза, то увидела, что человек направился к ней. Эмма повернулась и сорвалась с места так быстро, что потеряла шлепанец. Она рывком распахнула дверь амбара, выбежала в сад и во все горло закричала:

– Папа! Папа!

Глава 27

После отъезда Тесс Генри обнаружил в кухонном шкафчике бутылку шведской водки, оставшуюся после давней рождественской вечеринки, и сделал себе «отвертку». Ему нужно было как-то успокоить растрепанные нервы. Избавиться от туманного образа девочки, которую он видел. Когда она смеялась, то округляла рот и показывала ряды острых зубов, как у хищной рыбы.

Смешав вторую порцию и выбросив пустую картонку от сока, он посмотрел в окно и увидел Эмму, которая со всех ног мчалась по двору и выкрикивала его имя.

Он бросился во двор через дверь кухни, уверенный в том, что видит туманную девочку, бегущую следом за Эммой, преследующую ее.

– Там мужчина! – воскликнула она и припала к нему, вся потная и дрожащая. Он почувствовал, как гулко бьется ее сердце.

– Что? – спросил Генри. – Где?

– В амбаре.

И впрямь, навстречу ему пружинистой походкой направляется какой-то незнакомец. Генри посмотрел на часы: без пятнадцати десять. Вот дрянь; он совсем забыл про Билла Лунда.

– Все в порядке, Эмма. Это… друг. Прости, что он напугал тебя.

Эмма отцепилась от Генри и оглянулась через плечо на приближающегося мужчину.

– Тебе лучше подняться в свою комнату, милая, – сказал Генри.

Она повернулась к нему:

– Но, папа, кто…

– Никаких «но», – перебил дочь Генри. – Давай, беги, – он легко подтолкнул ее к открытой двери, и она направилась прочь, волоча по плиткам пола единственный оставшийся шлепанец. Лишь когда она ушла, он понял, что так и не спросил Эмму, почему она сама оказалась в амбаре.

Возможно, подружка подговорила ее заглянуть туда. Дэннер с острыми зубами.

– Я думал, что мы договорились на десять часов, – сказал Генри, когда Билл подошел к нему. – И вряд ли я согласился на то, что вы явитесь без спроса или станете обыскивать мой дом.

Билл Лунд покачал головой. У него были ясные голубые глаза и загорелая кожа. Ни шляпы с широкими полями, ни сигареты во рту.

– Дверь была открыта, Генри. Мне показалось, что я услышал шум внутри, поэтому я окликнул и вошел. Извините, что приехал немного раньше. Я не хотел так напугать вашу дочь. Я понятия не имел, что она там, поскольку искал вас.

Генри не поддался на эту уловку, но он мало что мог поделать. Если он устроит сцену и пригрозит вызвать полицию, это будет выглядеть так, словно ему есть что скрывать. Поэтому он изобразил благодушную улыбку и сказал:

– Ну, раз уж мы встретились, то почему бы не выпить по чашке кофе?

Он собирался придерживаться согласованного плана. Быть дружелюбным и предупредительным. Рассказать Биллу историю, которую придумали они с Тесс, и отослать его на все четыре стороны.

– В самом деле, почему бы и нет? – сказал Билл.

Генри не мог отделаться от ощущения угрозы, несмотря на добродушную, почти соседскую манеру общения Билла. Если сыщик начнет копать в нужных местах, если он узнает об исчезновении Сьюзи в то лето и заподозрит грязную игру, этот улыбчивый мужчина с ясными голубыми глазами может навсегда разрушить их жизнь.

В комнате было тихо, и Генри слышал стук собственного сердца. Он ждал, когда начнутся расспросы.

– Скажите, кто такой Дэннер? – вдруг спросил Билл Лунд.

– Что?!

– Дэннер. Ваша дочь в амбаре разговаривала с кем-то по имени Дэннер.

Генри с присвистом выдохнул.

– Это ее воображаемая подруга, – ответил он.

– Понятно, – кивнул Лунд.

«Сомневаюсь, что тебе понятно», – подумал Генри. Где-то в темном уголке своего мозга он снова услышал вопрос Эммы: Как ты умерла?

Снова наступила тишина.

– Вы знаете, где находится Валери?

Генри поколебался и прикусил щеку изнутри. Он вдруг задумался, может ли он рассказать Биллу о том, как прошлой ночью Уинни встретилась с ним у озера, переодевшись в Сьюзи?

Поплавай со мной, Генри.

– Понятия не имею, – ответил Генри. – Наверное, в Бостоне. У нее была семья там, и она отправилась туда после окончания колледжа.

– Значит, с тех пор вы с ней не встречались? – спросил Лунд, глядя в свою чашку.

– Нет.

– И вы не встречались со Сьюзи и ничего не слышали о ней?

– Нет.

– То же самое относится и к вашей жене?

– Да.

– Мне жаль, что Тесс здесь нет. Мне хотелось бы побеседовать и с ней.

– Она уехала на встречу с клиентом, который хочет заказать у нее картину, – объяснил Генри.

Даже это прозвучало как ложь. Генри приложил ко лбу тыльную сторону ладони и почувствовал, что начал потеть. Тогда он сделал большой глоток коктейля, и водка с соком словно прожгла дыры в его изжеванных щеках.

– Значит, в другой раз. – Билл встал, и Генри поднялся вместе с ним. Неужели он так легко отделался? Это не похоже было на допрос с пристрастием, которого он ожидал.

– Значит, сегодня вы собираетесь в колледж? – спросил Генри.

– Да, – ответил Билл. – Мне там тоже нужно кое с кем встретиться.

– Вот и отлично, – с вымученной улыбкой сказал Генри. Он надеялся на большее – на подробности о том, кого Билл собирается увидеть и что он может предпринять в дальнейшем.

– Спасибо за то, что уделили мне время, – сказал Билл и протянул руку.

– Никаких проблем, – ответил Генри, чьи скулы уже свело от улыбки. Рука Билла оказалась сухая и теплая; его собственная рука была похожа на дохлую рыбу.

Генри проводил Билла до раздвижной двери во двор и открыл ее. Билл вышел на дорожку, потом остановился и повернулся к Генри.

– Выходит, вы не знаете, что она вернулась? – спросил он.

У Генри перехватило дыхание.

– Кто? – писклявым голосом спросил он.

Это Сьюзи. Она вернулась.

– Валери. Она здесь, в городе.

– Ох, – Генри облегченно вздохнул. – Нет, я не знал об этом.

Билл снова улыбнулся и кивнул, но Генри был уверен, что за этой улыбкой он втайне потешался над собеседником, который показал себя никчемным лжецом.

Глава 28

– Не возражаете, если я закурю?

Тесс покачала головой. Она смотрела, как Клэр запускает руку в сумку из тисненой кожи, достает серебряный портсигар и вынимает сигарету. Под крышкой портсигара было прикреплено зеркальце.

«Ты ставишь половинки друг напротив друга, ложишься на пол и видишь зеркальный коридор».

Хитроумная загадка, которую Тесс не слышала уже давным-давно. Она гадала, откуда Эмма могла узнать о ней, и пришла к выводу, что Эмма слышала загадку от Генри в один из вечеров, когда он был пьян. Рассказал и забыл, поэтому он выглядел таким растерянным, когда снова услышал ее.

Но что, если он ничего не говорил Эмме?

Тесс покачала головой. Этого не может быть.

Клэр прикурила сигарету от коробка спичек на кофейном столике, затянулась и посмотрела на Тесс через дымовую завесу.

Они сидели в гостиной дома, который снимала Клэр. Деревянный пол был натерт до блеска. Все вокруг было белое: стены, мебель и даже крошечные чашки, в которых Клэр подала эспрессо. Цветовое однообразие нервировало Тесс; с таким же успехом можно было бы оказаться в черном шатре. В таком месте могло случиться все, что угодно.

За окном порхала колибри; переливчатые малиновые перья на горлышке птицы давали отдых глазам. Когда Тесс уже была готова указать пальцем на колибри, та улетела.

– Очень жаль, – сказала Клэр и протянула портсигар Тесс. – Хотите сигарету?

– Я… – она хотела сказать, что не курит после окончания колледжа. – С удовольствием.

Может случиться все, что угодно.

Клэр прикурила сигарету для Тесс. У нее были потрясающие руки: сплошные мышцы и сухожилия. Это были руки скульптора, и Тесс уже хотелось нарисовать их. Она представила свои этюды, – лист за листом с изображением рук Клэр под всевозможными углами, – как она держит сигарету, мелет кофе, разбивает яйцо. Яйцо в руке Клэр будет одним из самых изысканных предметов, которое Тесс сможет изобразить.

Странно и непривычно. Так могла бы подумать прежняя Тесс, описанная в дневнике Сьюзи. Та самая Тесс, чьи широко распахнутые глаза жадно впитывали каждую мелкую деталь; та самая Тесс, которая ожидала чудес в повседневной жизни и находила их просто потому, что верила в их существование.

Сигарета оказалась непривычно сладкой, словно засахаренные лепестки фиалки, которые она пробовала лишь раз в жизни, на свадебном торте. Не на своем, а на чьем-то чужом торте. У них с Генри не было свадебного торта; они разделили между собой пинту мороженого, пока дожидались поезда в Монреаль, где собирались провести выходные в качестве новобрачных. Это было шоколадное мороженое с мятой. Забавно, как романтично все выглядело в то время. Генри оставался в костюме, который он одолжил у своего отца, и кормил ее мороженым с пластиковой ложечки, заливаясь смехом, когда мазал ей по носу и наклонялся, чтобы слизать растаявшие остатки.

Тесс внушила себе, что не нужно затягиваться, но глубоко вдохнула дым и нашла это ощущение приятно опьяняющим. О господи. Почему она столько лет отказывалась от этого?

– Расскажите о себе, – попросила Клэр.

Тесс со смехом выпустила дым из груди, которая теперь казалась какой-то пустой. Вернее, опустошенной.

– Мне особенно не о чем рассказывать, – ответила она и поудобнее устроилась на диване.

Может случиться все, что угодно.

– О, я в этом сомневаюсь, – сказала Клэр. – Правда, сомневаюсь.

Выговор Клэр смутно беспокоил Тесс. Он был похож на европейский, но не поддавался четкому определению. У Клэр были короткие угольно-черные волосы, зеленые глаза и необычно высокие скулы. Она носила легкий макияж, и от нее веяло кардамоном. Судя по тому, какая она подтянутая и мускулистая, она явно привыкла держать себя в форме. Вероятно, она ненамного старше Тесс.

Тесс пожалела, что она не выбрала что-нибудь более элегантное, чем холщовые брюки и черную футболку.

– А как насчет вас? – спросила она. – Откуда вы?

– Отовсюду понемногу, – улыбнулась Клэр. – У меня была галерея в Санта-Фе, но в прошлом году я продала ее. Теперь живу в Нью-Йорке, а до того жила в Праге.

– Прага… – повторила Тесс и подумала о том, как раньше они с Генри собирались пешком путешествовать по Европе и осматривать старинные города. Если не считать короткой поездки на выходные в Монреаль, Тесс никогда не была за рубежом.

Тесс стала изучать сигарету, которую держала в руке. Рядом с фильтром на бумаге был виден коричневый ромбик с деревом внутри. Явно не американские. Если бы она путешествовала по Европе, то могла бы курить такие сигареты. Могла бы сейчас блеснуть познаниями и назвать марку.

– Позвольте объяснить, зачем я пригласила вас сюда, – сказала Клэр. – Как я уже сказала по телефону, мне очень понравилась ваша работа.

Тесс улыбнулась. Она не представляла, каким образом ее маленькие холсты с клумбами и лейками могли привлечь внимание этой женщины.

Ее взгляд вернулся к рукам Клэр. Они были почти мужские на вид, что как-то не вязалось со всем остальным.

Хрупкое и изящное голубое яйцо малиновки выглядело бы наиболее эффектно в руке Клэр. Ей вдруг захотелось прикоснуться к этим рукам, провести пальцами по угловатым костяшкам и выступающим сухожилиям. Они напоминали кошачьи лапы, и она подумала о том, как кошки потягиваются и когтят воздух вытянутыми лапками.

Очень странно. С какой стати ей захотелось прикоснуться к рукам другой женщины? Такое желание могло бы возникнуть у юной Тесс, студентки колледжа. Но не у этой Тесс – здравомыслящей матери, которая следит за своими счетами, заполняет кладовку банками самодельного клубничного джема и смотрит за тем, чтобы Эмма не выходила под дождь без зонтика.

– Но я чувствую, что чего-то не хватает, – продолжила Клэр.

– В самом деле? – Тесс потеряла нить разговора, забывшись в своих мыслях.

– Я смотрю на ваши картины и чувствую, что чего-то не хватает, – взгляд ее зеленых глаз уперся в Тесс.

– Не хватает? – Тесс закусила губу. Обычно такое замечание вызвало бы у нее защитную реакцию, но в устах Клэр оно звучит примирительно.

Клэр кивнула и сделала глоток эспрессо.

– Я ощущаю что-то под поверхностью замысла. Что-то нетронутое. То, что я хочу видеть в картине, которую вы напишете для меня.

– Прошу прощения? – пробормотала Тесс.

Разве она уже согласилась написать картину? И чего именно хочет эта женщина?

Тесс выпрямилась на диване, готовая к вежливым оправданиям и быстрому уходу.

– Страсть, – сказала Клэр. Она подалась вперед и положила руку на запястье Тесс, которая получила такой неожиданный электрический толчок, что тихонько ахнула. Клэр с улыбкой удержала ее руку и добавила: – Вот чего не хватает.

Глава 29

Засыпание и пробуждение. Облака в небе. Облака у него в голове, на обратной поверхности сомкнутых век. Красивые картинки. Пушистые кролики. Блуждающие огоньки. И лось (о, боже, только не лось!).

Когда-то давным-давно Генри, Тесс и Эмма лежали вместе в ярко раскрашенном гамаке, подвешенном между деревьями, наблюдали за облаками и окукливались. Мир казался таким надежным и безопасным. Таким идеальным местом. Скоро они встанут и зажгут костер. Сделают еще больше сладких сэндвичей с дымком. Снова будут обмениваться глупыми шутками.

Тук-тук.

Кто там?

Буу.

Буу, это кто?

Почему ты плачешь?

Генри услышал всплеск и открыл глаза. Мир вращался вокруг него. Он вовсе был не в гамаке, а в пластиковом шезлонге рядом с бассейном, с пластиковым стаканчиком водки в руке. Эмма только что нырнула «бомбочкой». Генри увидел, как его дочь поднялась на поверхность. Но не мог сделать то же самое. Его глаза непроизвольно закрылись. Он находился в этот момент под облаками, на дне собственного бассейна.

– Эй, папа! Смотри, я лягушка!

Как славно, милая. Так замечательно. Так здорово быть лягушкой. Ква-ква, прыг-прыг.

Генри вновь подумал о лягушках в аквариуме. О раздувшихся, позабытых трупах. А потом исчез, словно кто-то щелкнул выключателем в его мозге. Ты пил с семи утра и почти не спал с прошлого вечера, – вот что это за выключатель. Теперь он был вместе с лягушками: они плескались, квакали, пытались вырваться на свободу. Его дочь – тоже лягушка. Она квакает и плещется. Так много бессмысленного плеска.

Генри не мог открыть глаза.

– Она утонет в этом бассейне, – обратился Генри к Тесс какой-то потаенной частью своего мозга, затерянной в прошлом. Голос рока и судьбы. Черная грозовая туча на горизонте. – Ты должна была разрешить мне засыпать его. Здесь мог быть теннисный корт или зеленая лужайка.

Генри вынырнул на поверхность и с трудом разлепил глаза. Он увидел лишь ноги. Тонкие ножки, скрещенные в воздухе. Торчащие из резиновой внутренней трубы. Она застряла и бьется под водой, отчаянно стараясь вырваться.

О господи! Генри скатился с шезлонга и моментально оценил ситуацию. Он поднялся на ноги и бросился вперед. Его малышка тонула прямо у него на глазах. Он всегда знал, что так и будет. Тысячу раз видел это в ночных кошмарах.

Он услышал, как вновь обращается к Тесс: Я же тебе говорил.

Генри побежал к бассейну, но зацепился за белую деревянную скамью, где он обычно садится у края воды. Тесс называет ее «спасательной скамьей».

Он с треском упал, словно рухнувшее дерево. Словно дерево во дворе, которое превратилось в каноэ. Сто двенадцать годовых колец и нелепая лодка, которая никогда не будет спущена на воду.

Он ударился головой о бетон и разбил голову. Вот мои мозги, – подумал он. – Вот и вся жизнь.

Что, если время движется не линейно?

Что, если можно вернуться обратно?

Ты ставишь половинки друг напротив друга, ложишься на пол и видишь зеркальный коридор.

Буу, это кто?

Почему ты плачешь?

Плеск, плеск. Кто-то загребает воду. Кто-то прыгнул в бассейн к Эмме. Плеск, кряхтение, звуки борьбы. Эмма кашляет, давится и плачет. Генри приподнимает голову, – двухтонную раздутую голову, – и кровь из раны надо лбом заливает ему глаза.

Сьюзи вынесла Эмму из бассейна. Только это не Сьюзи. Это он сам в светлом парике. Парик падает, и он видит темные спутанные волосы и белую футболку.

Генри уверен, что видит себя, молодого бравого парня из колледжа, который вытаскивает свою дочь из воды. Того Генри, которым он должен был оставаться.

Фигура стала приближаться с Эммой на руках. Генри закрыл глаза, страшась заглянуть в собственное лицо и уверенный в том, что если это случится, то нынешний Генри, – слабый, жалкий, пьяный Генри, – просто рассыплется в горстку бесполезных атомов.

Эмма выплюнула воду и стала заливаться плачем, громко крича:

– Папа, папа, папа!

Генри задержал дыхание, сосчитал до трех и открыл глаза.

– Привет, Генри, – сказал человек, и Генри увидел, что это вовсе не мужчина, а женщина. Женщина с самыми сильными и красивыми руками, которые ему когда-либо приходилось увидеть. Но, присмотревшись внимательнее, Генри заметил диагонально перекрещенные полоски шрамов на коже, покрывающие ее руки, словно рукава.

– Уинни? – прошептал Генри и наконец перевел взгляд с рук на лицо женщины.

– Похоже, тебе понадобится наложить швы, – сказала Уинни.

Генри с шумом выпустил воздух из легких, и все вокруг померкло у него перед глазами.

Глава 30

Страсть?

Вот дерьмо.

Тесс надела солнечные очки, включила заднюю передачу и начала пятиться от коттеджа с мансардой, крытой блеклой серой черепицей. Клэр стояла на крыльце и махала ей рукой, в которой держала зажженную сигарету.

Тесс увидела, как колибри на мгновение вернулась, описывая зигзаг над головой Клэр. Та посмотрела вверх, лукаво улыбнулась и указала на птицу.

Тесс кивнула и улыбнулась. Она выехала с подъездной дорожки.

Клэр попросила ее обдумать предложение и позвонить в ближайшие два дня. Она упомянула о том, что Тесс получит «хорошую компенсацию» за свою работу.

– Даже если вы откажетесь, мне будет приятно снова встретиться с вами, – сказала Клэр. – Мы могли бы позавтракать вместе.

Тесс пообещала позвонить. Теперь ее руки подрагивали, когда она хваталась за рулевое колесо «Вольво». Она внушила себе, что дело в никотине, но это была неправда.

Дело в том, что Клэр оказалась права. Женщина, едва знакомая с ней, увидела суть за неказистыми пионами, торчащими из ржавых леек; она увидела влажные плотоядные цветы, похожие на богов, которые заглатывают людей целиком.

Кожа Тесс до сих пор горела от ее прикосновения.

Это напоминает ей… что? Какое-то давно забытое чувство.

Она была слишком взвинчена, чтобы сразу же отправиться домой; Тесс понимала, что любое волшебство, произошедшее между ней и Клэр, рассеется как дым, когда она увидит Генри и Эмму. Когда она вернется к обычной жизни с пионами, торчащими из леек. Немного впереди она заметила поле с люпинами и притормозила там. Как правило, она всегда брала несколько цветов домой для зарисовок. Тесс представила, как делает это, словно актриса в кино. Актриса в черной футболке и холщовых брюках, которая играет свою лучшую роль: достает ведро из багажника, наполняет его водой из канистры, а потом спешит домой, чтобы живописно расположить собранные цветы, запечатлеть образ на холсте, пока их жизненная сила еще не иссякла, пока они не начали увядать.

Нет! – закричала она своему призраку, который уже выбрался из автомобиля. – Прекрати!

Это было похоже на фильмы ужасов, где девушка делает что-то угрожающее, – встает под душ, открывает дверь, идет в подвал, – и публика стонет «нет, только не это», ощущая дыхание безжалостной судьбы в глубине своих набитых попкорном желудков.

Прекрати это.

– Страсть, – прошептала она, вцепившись в руль. – Вот ведь какое дерьмо.

Именно Сьюзи в конце концов свела вместе Тесс и Генри еще в начале их выпускного года.

– Совершенно ясно, что ты влюблена в него, – обратилась она к Тесс.

– Не думаю, что ему это ясно, – сказала Тесс, дергая ворсинки на свитере.

Они курили травку в надземном стеклопластиковом туннеле, соединявшем здания факультетов скульптуры и живописи. Дело было утром, и охранник Дуэйн уже совершил обход этой стороны кампуса. Когда вы находились здесь ночью, то чувствовали себя рядом со звездами. Тесс иногда представляла два здания, соединенные туннелем, как космическую станцию на околоземной орбите. Труднее всего было спуститься с небес на землю.

– Так скажи ему, – посоветовала Сьюзи, выдохнув клуб дыма.

– Не могу, – ответила Тесс. Она пыталась уже тысячу раз, намекала как только могла. В конце концов она практически смирилась с поражением. Кроме того, если она будет откровенна с ним и прямо скажет о своих чувствах, а он не ответит взаимностью (она была почти уверена, что так и есть), это навсегда испортит их дружбу, чего ей меньше всего хотелось.

– Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от своих чувств, малышка, – сказала Сьюзи. Она протянула «косяк» Тесс и встала. – Подожди меня здесь, – добавила она и направилась к зданию скульптурного факультета, где работал Генри.

– Что ты делаешь? – спросила Тесс, уже догадываясь и страшась этого. – Ты ведь ничего ему не скажешь, правда?

– Не беспокойся. Просто оставайся здесь.

Тесс показалось, что она ждала целую вечность. Она лежала на спине, смотрела на звезды и представляла, что находится в космосе и летит через вселенную без руля и ветрил.

Когда она уже была готова передумать и вернуться на факультет живописи, появился Генри.

– Привет, – сказал он.

– Привет, – отозвалась Тесс. Он опустился рядом с ней и принялся ковырять дырку в джинсах. Они немного помолчали. Тесс показалось, что ее сердце провалилось вниз и бьется в животе. Что Сьюзи сказала Генри? Что она сама может сказать теперь?

Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от своих чувств.

– Помнишь тот сон, о котором ты рассказал, когда мы познакомились? – наконец прошептала Тесс. – Насчет коровы на лугу?

Генри улыбнулся.

– Да, я много думал о нем. Это нечто вроде экзистенциальной головоломки. Я имею в виду, знаем ли мы, кто мы такие на самом деле? Я думаю, что сижу здесь рядом с тобой, но что, если я на самом деле корова на лугу или парень, который лежит в коме?

– Тогда вся жизнь может оказаться сном, – сказала Тесс, глядя на звезды.

– Верно, – отозвался Генри. – И как нам жить со знанием, что такая возможность существует? Это добавляет вещам совершенно особый смысл, ты согласна?

Тесс улыбнулась.

– Думаю, мы должны гарантировать, что видим самый лучший сон из всех возможных, – сказала она.

И тогда он поцеловал ее.

Позже, когда она спросила, что ему сказала Сьюзи, он лишь покачал головой.

– Ничего, – ответил он, и его взгляд сфокусировался на точке над ее плечом; только спустя годы она узнала, что это означает умышленную ложь. – Она просто сказала, что ты сидишь здесь и ждешь меня.

Глава 31

Генри не понадобилось накладывать швы. Уинни смогла оживить его, крепко упираясь костяшками пальцев в его грудину и массируя ее с такой силой, что когда он очнулся, то ему показалось, будто она мнет его сердце как кусок мягкого теста. Уинни остановила кровотечение над глазом и наложила бактерицидный пластырь из аптечки первой помощи в ванной. Потом она сделала кофе и горячее какао для Эммы.

– Дэннер тоже хочет какао, – сказала Эмма.

– Дэннер?

– Невидимая подруга, – объяснил Генри.

– Я отлично вижу ее, папа.

Эмма сидела на табурете за длинным столом, упираясь босыми ногами в нижнюю перекладину. Она смотрела на соседний табурет слева от себя, где Дэннер терпеливо дожидалась своей чашки какао.

Уинни улыбнулась, передала Эмме другую чашку и подмигнула ей.

– Я положу ей двойную порцию взбитых сливок, – сказала она. Потом посмотрела Эмме в глаза и добавила тихим, заговорщицким голосом: – Знаешь, у меня была подруга, которую никто не понимал.

– Правда? – спросила Эмма. Она заерзала на краю табурета, постепенно наклоняясь к Уинни.

Уинни кивнула.

– А другие люди могли ее видеть?

Уинни покачала головой:

– Да, но не вполне. Не так, как я ее видела.

Генри сидел, откинувшись на стуле, и наблюдал за перемещениями Уинни, как будто заглядывая в другое измерение, – в какое-то время и место, где он женился на другой женщине. Возможно, в этом варианте действительности его жизнь сложилась удачно. Возможно, их взаимной любви оказалось достаточно для обоих. Возможно, она не собирается выставить его из дома, чтобы он жил в амбаре, или вручить ему газету с объявлениями об аренде квартир.

Уинни сняла свою мокрую одежду и надела тренировочные штаны и футболку Тесс. Она оказалась заметно выше Тесс, поэтому закатала и без того короткие штаны, превратив их в бриджи. Ее собственная одежда и промокший парик висели на палке для занавески в ванной.

– Выпей это, – сказала Уинни и поставила перед ним чашку горячего кофе. – Я пока займусь сэндвичами.

Помидоры. Салат-латук. Копченая индейка. Швейцарский сыр. Ржаной хлеб. Горчица грубого помола. Уинни как будто знала, где хранятся все продукты на кухне. Умом Генри понимал, что это обстоятельство должно озадачить и даже встревожить его, но вместо этого ему было легко и приятно. Он блаженно улыбался Уинни.

– Ты спасла жизнь моей дочери, – сказал он.

Эмма отодвинула какао и посмотрела на отца, потом на Уинни и на невидимую девочку рядом с собой. Ему показалось, или Эмма выглядела испуганной, когда смотрела на пустое место, где должна была находиться Дэннер?

– Пей свой кофе, – сказала Уинни, нарезая помидор. Сок брызнул на разделочную доску, и он посмотрел, как она облизала пальцы. Генри подумал, что если бы они были женаты, то это был бы один из знакомых жестов, которые он бы полюбил, и дожидался того момента, когда Уинни, – его Уинни, – будет облизывать пальцы, нарезая помидоры для ужина.

– Вы уверены, что у него нет сотрясения мозга? – спросила Эмма. – Он выглядит немного обалдевшим.

Уинни подняла голову, не отрываясь от работы.

– Разве твой папа не всегда выглядит слегка обалдевшим? Когда мы дружили в колледже, так оно и было.

Эмма засмеялась.

– Серьезно, – сказала Уинни. – С ним все в порядке. Немного еды и кофе, и он будет как новенький.

Когда она закончила готовить сэндвичи, то дала Эмме тарелку и спросила, не согласятся ли они с Дэннер немного посмотреть телевизор в гостиной.

– Нам с твоим папой нужно поговорить, – объяснила она.

Эмма кивнула и оставила их наедине. Иногда Эмма кажется взрослым человеком в теле ребенка – проницательной и умной не по возрасту. Такая серьезная девочка: вечно что-то считает, выправляет, приводит вещи в порядок. Генри вспомнил тот день, когда во дворе упало старое дерево и какой испуганной выглядела Эмма, когда сказала: «Может быть, это знамение». Она верит в знамения и понимает, когда вселенная посылает предупреждение.

– Она бы утонула, – сказал Генри, и его глаза наполнились слезами. Он выглядел жалко и понимал это. Он самый недостойный мужчина на свете. Негодный отец и неверный муж. Может быть, Тесс была права. Возможно, им всем будет лучше, если он найдет себе другое место для жилья. Но мысль о расставании со своим домом и семьей была невыносима для него. Генри был уверен, что это убьет его.

– Ты этого не знаешь, – сказала Уинни.

Она начала гладить голову Генри, утешать его, словно маленького мальчика. Генри прислонился к Уинни и посмотрел на ее руки, на красивые узоры из шрамов, которые заканчивались у запястий. Шрамы пересекались, образуя ряды длинных ромбов, похожих на рыбью чешую. Может быть, эта его жена из другого измерения, – на самом деле русалка. Может быть, она уведет его жить под водой.

Под водой.

Вниз, вниз, вниз. Камни в ее одежде.

Его пробрал озноб, и он отстранился от Уинни.

– Что ты там делала? – спросил Генри с внезапным осознанием трезвеющего человека.

– Я пришла повидаться с тобой. Извиниться за тот нелепый фокус вчера ночью и попытаться все объяснить. Понимаешь, две недели назад я получила открытку…

– Но я тебя не слышал. Ты не приехала на автомобиле.

Его подозрения усилились.

– Я остановилась на обочине и прошла через лес. Через скульптурный сад Тесс.

– Ты видела грот? – спросил Генри. У него немного заплетался язык, и «грот» вышел похожим на «рот».

– Да, видела.

– Выглядит жутковато, да?

– Это красивое место для поминовения, – возразила Уинни.

– Хочешь знать один секрет? – спросил Генри и наклонился к ней. Он еще был достаточно пьян, чтобы делиться секретами.

– Какой?

– Иногда мне кажется, что Сьюзи все еще здесь, – шепотом сказал он. – Думаю, она нашла обратный путь.

Ты ставишь половинки друг напротив друга, ложишься на пол и видишь зеркальный коридор. Заползаешь в этот коридор и вылезаешь наружу.

– В последнее время я гадаю о том, не она ли стоит за всем, что происходит с нами, – продолжил Генри.

Уинни улыбнулась.

– Иногда мне тоже так кажется, – ответила она и прикоснулась к пластырю над левым глазом Генри.

Какое-то мгновение они смотрели друг на друга. Генри вспомнил, о чем он думал, когда смотрел, как Уинни выносит Эмму из бассейна; ему каким-то образом казалось, что она – это он сам. Когда он посмотрел ей в глаза, то подумал, что Уинни может видеть все, что с ним произошло за последние десять лет. Как одно разочарование следовало за другим и как ему не удалось обрести счастье для себя и Тесс, к которому он сначала так стремился. И Генри был уверен, что для Уинни все сложилось точно так же. Он увидел в ее глазах такую же пустоту, как у себя, поэтому сказал:

– Мы заслуживали больше того, чем получили.

– Возможно, – ответила Уинни. Потом она наклонилась и слегка поцеловала Генри в лоб над лейкопластырем.

– Уинни, – прошептал он, и само ее имя стало похоже на спасательный плот, за который он цеплялся. Но это даже не ее настоящее имя, верно? Когда он познакомился с ней, ее звали по-другому и она писала стихи, пронизанные горечью, – стихи о предсмертных записках и о заблудших душах, затерянных во времени. Нервная, издерганная девушка, которая избегала взгляда в глаза. Как ее звали раньше? Кажется, Билл Лунд называл это имя сегодня утром, но, как ни странно, сейчас Генри не мог вспомнить.

Все, что он помнил, – все, что имело значение, – это то, что Сьюзи превратила ее в кого-то еще. Она дала Уинни оружие, новую стрижку и новое имя. Генри хотел спросить Уинни, что стало с тем старым «винчестером», но его нетрезвый ум начал двигаться по кругу.

– Ты что-то сказала насчет открытки?

Уинни кивнула:

– Я получила ее две недели назад. Из Вермонта. На лицевой стороне была фотография лося, а на обратной стороне надпись: «Разоблачение – это свобода. Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части».

– Прямо как у Спенсера, – сказал Генри.

Уинни снова кивнула:

– Знаю, мачеха сказала мне. Она также сказала, что его отец нанял частного сыщика. Так или иначе, когда я получила открытку, то решила вернуться и оглядеться по сторонам. Хорошо, что я это сделала. Я вошла в хижину, и там все осталось по-прежнему, Генри. Точно так же как перед нашим отъездом. Это было довольно жутко, словно попасть в то место, где время остановилось на месте. Типа «Сумеречной зоны». Я остановилась там, прибралась и привела все в порядок.

Генри понимающе кивнул.

– Этот частный сыщик уже здесь. Ты встречалась с ним?

Она отрицательно покачала головой.

– Должно быть, он поговорил с твоими родственниками, потому что знал, что ты тоже здесь. Он приходил сюда сегодня утром. Когда он ушел, то отправился в колледж. Ему не понадобится много времени, чтобы узнать о хижине, если он еще не знает.

– Ничего страшного, – сказала Уинни. – Там все вычищено до блеска, и он не найдет ничего, кроме меня.

– Думаю, это само по себе покажется ему интересным, особенно если ты будешь ходить, переодетая в Сьюзи, – Генри не мог удержаться от подколки. – Ты же не ожидала, что снова одурачишь меня, когда пришла сюда в таком виде?

Уинни негодующе покачала головой:

– О, боже, нет… дело не в этом. Просто я боялась приходить сюда. Я не знала, хватит ли мне смелости встретиться с тобой лицом к лицу. Когда я одета как Сьюзи, это придает мне силы. Заставляет меня ощущать, что я способна на вещи, которые не могу сделать сама. А когда я ношу ее старую одежду, Генри, то чувствую себя так близко к ней! Как будто она снова со мной, и я снова цельная. Последние десять лет я была полуживой и брела по жизни, словно во сне. Когда я впервые надела ее одежду, то как будто проснулась. Какой в этом смысл?

Генри не думал, что в этом есть какой-то смысл, но предпочел промолчать. Возможно, это имело такой же смысл, как вера в то, что невидимая подруга его дочери может оказаться мстительным духом.

– Тогда откуда взялись эти открытки? – спросил он.

Уинни пожала плечами:

– Вы с Тесс получали открытки?

– Нет.

Она кивнула с таким видом, словно ожидала подобного ответа, потом посмотрела в кофейную чашку.

– Это тебе не кажется странным?

Ему не понравилось, как она посмотрела на него. С подозрением во взгляде.

– Ты думаешь, это я послал их? Какого дьявола мне это нужно? Зачем мне рисковать своей жизнью?

– Я не говорила, что это ты.

– А кто тогда? Тесс? Думаешь, это сделала она?

Уинни едва заметно приподняла бровь.

– О господи! – Генри фыркнул, разбрызгивая горячий черный кофе, и начинает смеяться. – Это полная чушь, Уинни.

– Открытки были отправлены из Вермонта, Генри. Вы с Тесс их не получали. Больше никто, – по крайней мере, никто из живых, – не смог бы процитировать фразы из манифеста. А еще этот грот…

– Грот?

– Когда она соорудила его?

Он пожал плечами:

– Кажется, она приступила к работе пару недель назад.

– Примерно в то время, когда были разосланы открытки.

– Это совпадение, – сказал Генри.

Уинни с присвистом втянула воздух сквозь зубы.

– Сьюзи научила тебя тому, что случайных совпадений не бывает, Генри.

Нет. Это неправильно.

– Сьюзи говорила, что мы должны разбирать вещи до самой сути, – возразил Генри. – Что вселенная была создана в состоянии хаоса.

Уинни кивнула.

– И в этом хаосе есть закономерности. Случайных совпадений не существует.

Генри позволил этим словам впитаться в мозг, пропитанный водкой. Неужели Уинни права? Неужели это та правда, которую они так старались доказать, разбирая все на части? Что они могли разнести все вокруг, даже кого-то убить, но хочешь или нет, существуют связи и закономерности, которые нельзя разрушить. Ни временем, ни даже смертью. Никакое вино и водка не могут избавить от этого.

Генри прикоснулся к брелоку в виде гадательного шара на цепочке: это было еще одно доказательство правоты Уинни.

Глава 32

Там, на дне бассейна, было лицо. Лицо, которое улыбалось ей, пока она барахталась вверх ногами, застрявшая во внутренней трубе. Это была Дэннер, только другая. Пугающая Дэннер с бледной и морщинистой кожей.

«Вот как умирают дельфины», – подумала Эмма. Застревая в рыболовных сетях и кусках пластика. Поэтому они всегда срезали пластиковые кружки с упаковок содовой воды по шесть банок. Чтобы морские животные не попадались в ловушку. Она изо всех сил старалась освободиться, но ее бедра словно попали в тиски, и она не могла вывернуться. Она смотрела вниз, на лицо.

У меня есть секрет, – прошептала Дэннер. Ее светлые волосы были распущены и плавали вокруг лица туманным ореолом. Может быть, она была ангелом… или русалкой. Да, русалкой. В ее волосах извивались зеленые водоросли. Они были покрыты илом и ряской. Она была там уже долгое время. Не в пруду и не в бассейне.

Ближе, – прошептала она и поманила ее белыми руками со сморщенной кожей, сползавшей, как перчатки.

Эмма не могла пошевелиться. Она открыла рот, чтобы закричать, но вырвалось лишь несколько пузырьков.

Все твое – мое, – сказала ужасная русалка Дэннер.

И тогда кто-то нырнул в глубокую часть бассейна, подплыл под водой к Эмме и наконец освободил ее.

– Земля вызывает чокнутую, прием!

Эмма открыла глаза и увидела Мэл, которая стояла в дверном проеме ее спальни.

– Привет, – сонно сказала она.

– Ну, какой ты космический курсант? Спрашиваю еще раз: кто эта девица, которая сидит внизу с твоим отцом? – спросила Мэл и вошла в комнату Эммы, закрывая дверь за собой.

– Уинни.

– Без глупостей? Та самая, из «Сердобольных Разоблачителей»? Та, кому мы послали открытку?

– Она спасла мне жизнь, – сказала Эмма.

– Что? Вы, ребята, попали в аварию, или как? Твой папаша выглядит хреново.

– Я застряла во внутренней трубе бассейна. Вверх ногами. Папа упал и разбил голову, когда бросился мне на помощь. Потом появилась Уинни.

– Появилась?

– Это было очень странно. Когда я больше не могла задерживать дыхание, она оказалась рядом. Она спасла меня, и это было похоже на чудо. Она вообще крутая женщина.

Мэл нахмурилась.

– Чудо, шмудо. На самом деле, это я спасла твою жизнь.

– Как это?

– Это мне пришла в голову идея разослать открытки, верно? Если бы я этого не сделала, то она бы не появилась из ниоткуда. Так что ты должна благодарить меня.

Мэл подошла к книжному шкафу Эммы и провела по обложкам грязными пальцами. Она достала книгу, быстро пролистала ее и поставила совсем не туда, откуда взяла.

– Ищешь что-нибудь почитать? – спросила Эмма и сразу же горько пожалела о своем вопросе. Однажды Мэл одолжила у нее «Полное руководство по домашним хомякам» и вернула с рваной обложкой и заметками на полях, даже не карандашом, а зелеными чернилами.

Дети в школе называют Мэл «капитаном Смелвиллом». Они смеются над ее мешковатыми армейскими штанами и приветствуют ее особым салютом, зажимая носы. Мэл делает вид, что не замечает их. Она просто вытаскивает маленький блокнот, который носит в заднем кармане, и начинает писать один из своих тайных шифров. Она пишет все быстрее, время от времени останавливаясь, чтобы облизать палец и потереть одно слово в попытке заменить его. Дело заканчивается чернильными пальцами и листами, покрытыми неразборчивыми пятнами, местами растертыми в крошку. Когда она заполняет страницу, то отрывает ее, складывает крошечным треугольником и кладет в передний карман. Она утверждает, что все это отправляется в архив, но Эмма до сих пор не видела никаких архивов.

– Где он? – спросила Мэл.

– Кто?

– Дневник Сьюзи. Ты забрала его, так?

Эмма закусила губы и посмотрела на книгу, которую Мэл поставила не туда. «Заемщики» Мэри Нортон теперь стояли в ряду «К», рядом с «Алисой в Стране чудес». Это было неправильно и портило всю картину. Эмма ощутила странное давление в груди, как будто она была связана невидимой струной с этой книгой, которая стояла не на месте. Книга как будто притягивала ее к себе, дергала и причиняла боль, от которой она сможет избавиться, только если поставит «Заемщиков» туда, куда следует.

Щепетильная.

– Только не говори, что ты струсила, – услышала она голос Мэл.

– Что? Нет, мне помешали, – объяснила Эмма. – В амбаре появился незнакомый человек.

Эмма наклонилась вперед. Если она протянет левую руку, то сможет достать книгу и поставить ее на место. Она барабанила пальцами по колену и медленно считала до девяти.

Мэл закатила глаза.

– Ну конечно, так оно и было. Какой-то друг Дэннер, верно? С меня довольно, Эмма, – она встала и направилась к двери.

– Куда ты? – спросила Эмма, отрываясь от книжного шкафа, чтобы посмотреть на Мэл.

– Домой. Позвони мне, когда дневник будет у тебя.

– Но…

– Никаких «но». Либо ты относишься к этому серьезно, либо нет. Просто достань эту проклятую книгу, и больше никаких оправданий.

Эмма смотрела, как Мэл идет по коридору. Она думала, не стоит ли пойти следом и умолять, чтобы она осталась, обещать, что она сейчас же проникнет в амбар и принесет дневник. Вместо этого она подошла к книжному шкафу, достала «Заемщиков», быстро протерла обложку рукавом футболки и поставила книгу на место в ряду под буквой «Н». В ее мире, – по крайней мере, в этой малой части, – воцарился порядок. Она заперлась в комнате и стала считать книги на каждой полке (двадцать семь в каждом ряду) и пришла к выводу, что позвонит Мэл спустя некоторое время, извинится перед ней и поклянется принести дневник завтра. Она докажет свою преданность подруге и операции «Воссоединение».

– Девять, – сказала она и закрыла глаза. – Восемнадцать. Двадцать семь.

Числа плавали за сомкнутыми веками. Но не только они; там есть и лицо.

Она снова ощутила давление в груди, которое только усилилось. Она снова торчала в трубе вверх ногами, безнадежно застрявшая и лишенная остатков воздуха.

Все твое – мое.

Глава 33

– Это выглядит хуже, чем на самом деле, – сказал Генри.

Тесс вошла на кухню и обнаружила Генри и Эмму, играющих в рамми за столом. Эмма, как обычно, аккуратно вела счет на листе с рядами тщательно выведенных печатных цифр.

Тесс разминулась с Уинни всего лишь на пятнадцать минут.

– Что случилось? – спросила Тесс, мягко, почти нежно прикасаясь к голове Генри. Она выглядела так, словно готова была наклониться и поцеловать его на всякий случай. Он закрыл глаза и стал в надежде ждать.

– Я чуть не утонула, – сказала Эмма. Генри распахнул глаза и увидел, что его дочь широко улыбается.

– Что? – спросила Тесс. Она отдернула руку от его головы, и сострадание в ее взгляде сменилось яростью. Генри оторвался и полез в карман за пузырьком аспирина.

– Я была лягушкой и попыталась пролезть в дыру, но застряла. Как дельфины застревают в сетях.

Заползаешь в этот коридор и вылезаешь наружу, – подумал Генри и невольно улыбнулся. Он вытряхнул на ладонь три таблетки и отправил их в рот.

– Не будешь так любезен сказать, что здесь смешного? – спросила Тесс. – Иди сюда, детка, – обратилась она к Эмме и привлекла девочку к себе. – Ты в порядке?

– Все нормально, мама. Одна дама спасла меня.

– Какая еще дама?

– Та, что на фотографии, – ответила Эмма.

Генри увидел, как Тесс задерживает дыхание. На ее лице было написано страдание. Бедная Тесс; наверное, она все-таки верит в призраков.

– Уинни, – прошептал он.

– А где был ты, чтоб твою мать?

Эмма вздрогнула, когда услышала ругательство. Она посмотрела на свои карточные расчеты и начала прибавлять и вычитать, записывая новые колонки цифр. Ее губы зашевелились, когда она стала писать: девять, восемнадцать, двадцать семь…

– Я упал, – объяснил Генри. – Эмма застряла во внутренней трубе. Я бежал к бассейну и зацепился о скамейку. – (Как будто виновата скамейка, а не его ноги, заплетавшиеся от выпитой водки.) – Ударился головой и, похоже, на несколько секунд потерял сознание. Тут появилась Уинни: она прыгнула в бассейн и вытащила Эмму.

Умолчал о том, что Уинни была одета как Сьюзи. Точно так же как и вчера ночью, когда он встретил ее у озера. Эти подробности Тесс лучше было не знать.

– Это было чудо, – сказала Эмма, отрываясь от своих расчетов.

– Но откуда она появилась? – спросила Тесс тонким, дрожащим голосом, как будто Уинни была призраком.

– Не знаю. Она сказала, что оставила автомобиль у озера и прошла через лес. Что она хотела сделать нам сюрприз.

– Она осталась?

– Да, на короткое время.

– Чего она хочет?

Что случилось с Тесс? Каждый ее вопрос звучал как обвинение. Уинни появилась из ниоткуда, спасла жизнь их дочери, а Тесс только и интересовало: «Чего она хочет?»

Генри прикусил щеку изнутри.

– Она хотела увидеться с нами, Тесс. Посмотреть, как мы живем.

Тесс кивнула и повернулась к Эмме:

– Милая, ты не могла бы на несколько минут подняться к себе? Нам с папой нужно поговорить наедине.

– Ты собираешься кричать? – спросила Эмма, стискивая карандаш с такой силой, что у нее побелели пальцы.

– Нет, – ответила Тесс и наклонилась, чтобы заправить выбившуюся прядь волос за ухо Эммы. – Конечно, нет.

Эмма кивнула и вышла из кухни, что-то бормоча себе под нос. «Она считает шаги», – догадался Генри. Это как инструкция для поиска зарытого клада: десять шагов направо, пять шагов вперед, и можно копать.

– Ты был пьян, верно? – зашипела Тесс, когда они остались наедине.

Генри начал отвечать, но она перебила его:

– Я чую запах, Генри. От тебя до сих пор разит перегаром. Это непростительно!

Генри опустил глаза, как нашкодивший ребенок. Он знал, что Тесс права.

– Больше никакой выпивки. Ни капли. Если я застану тебя хотя бы с бокалом вина за ужином, то в следующую минуту ты вылетишь отсюда. Ты понял? В следующий раз никто не будет шляться по лесу, чтобы прийти на помощь в нужный момент.

Генри кивнул, не отрывая взгляда от пола.

– И я серьезно считаю, что тебе пора найти другое место для жилья, – продолжила она. – Я хочу, чтобы ты уже завтра начал звонить по объявлениям.

Он снова кивнул, понимая, что сейчас не время для споров. Но будь он проклят, если уедет отсюда. Это его дом. Здесь всегда был его дом. Эмма спит в комнате, которая когда-то принадлежала ему и была увешана моделями самолетов и вымпелами клуба «Рэд Сокс». На стене у лестницы в подвал, рядом с аварийным выключателем котла отопления остался отпечаток его ладони, который он сделал в десятилетнем возрасте, когда его отец красил полки и Генри прикоснулся к влажной краске.

– Я до сих пор не понимаю, зачем Уинни понадобилось приезжать сюда. Почему она вернулась столько лет спустя?

Генри поднял голову, испытывая облегчение оттого, что поток обвинений наконец прекратился.

– Она получила открытку, – такую же, как Спенсер. Она приехала в хижину, прибралась там и избавилась от любых подозрительных вещей, что само по себе хорошо. Билл Лунд – неглупый человек. Ему уже многое известно. Это лишь вопрос времени, когда он найдет хижину.

Тесс взяла кофейник и налила себе чашку. Это кофе, который сделала Уинни: крепкий и черный, как деготь. Тесс отпила глоток и скривилась.

– Я думала, что ты позаботился о вещах из хижины, – сказала она.

– Нет, я еще не добрался до нее.

– Значит, ты вообще там не был? – спросила она.

Генри покачал головой. Он посмотрел, как Тесс крутит густой, терпкий кофе в своей чашке.

– Как ты думаешь, почему Уинни и Спенсер получили открытки, в отличие от нас? – спросил он. – Думаю, что из всех Разоблачителей нас было легче всего найти. Мы-то никуда не уезжали.

Тесс пожала плечами, отвернулась от него и вылила остатки кофе в раковину.

– Я отправляюсь в свою студию, – сказала она, не поворачиваясь к нему.

Генри впервые задумался о том, что, наверное, в безумном предположении Уинни насчет Тесс, грота и открыток есть своя правда. Возможно, его жена скрывает вещи, о которых ему даже не хочется знать.

Глава 34

Уинни приблизилась к хижине, когда осознала, что оставила одежду Сьюзи и парик сохнуть в ванной комнате Генри. Вот дерьмо. Она застряла в слишком тесной одежде Тесс, представляя, каково быть Тесс, которая застряла в своей слишком тесной жизни.

Но разве с ней самой так не бывало?

А потом Сьюзи показала ей выход.

– Я до смерти устала от того, что ты прячешься за своими волосами, – сказала Сьюзи и двумя взмахами ножниц обрезала длинные локоны, которые Вэл отращивала с десяти лет. Ее тело рефлекторно напряглось, словно кто-то отрезал ей руку или ногу.

– Ладно, успокойся, – сказала Сьюзи и твердо положила руки на плечи Вэл, как будто она боялась, что ее подруга вырвется и убежит. – Верь мне.

Они находились в комнате Сьюзи в студенческом общежитии. Стены были покрыты эскизами, картинами и фотографиями. Одежда, книги и художественные принадлежности кучками валялись на полу. Стол был покрыт натеками застывшего свечного воска. Осталось два месяца до выпускной церемонии, и они со Сьюзи уже начали спать вместе. Вэл порвала со Спенсером, и тот болезненно отнесся к этому. Она целую ночь провела пленницей в его комнате. Он встал в дверях и пообещал отпустить ее, если она назовет хотя бы одну вескую причину, почему она предпочла Сьюзи вместо него.

– Мне жаль, – снова и снова говорила она. Она плакала, но настаивала на своем.

В пять утра Спенсер отступил в сторону и пропустил ее.

– Мне так жаль, – в последний раз прошептала она.

Он ничего не ответил, просто уставился на дверь.

Вэл разрешила Сьюзи обрезать ей волосы не по настоянию подруги, а потому что знала, как это разозлит Спенсера. Он всегда называл волосы ее главным преимуществом по сравнению с плоской грудью и тощей задницей.

Сьюзи принялась обрабатывать волосы вокруг ее ушей, потом перешла к затылку.

Вэл затаила дыхание и закрыла глаза. «Они снова отрастут», – внушала она себе. Ее грудь стиснуло обручем, дыхание было мелким и неровным. Ножницы быстро щелкали, выпевая свою песню. Опустив взгляд, она увидела кучки остриженных локонов на полу.

– Кто скрывается за этой гривой? – мелодично, почти игриво поинтересовалась Сьюзи.

И в самом деле, кто? Если Сьюзи узнает, то останется ли она рядом? Она уже видела шрамы. Она слышала стихи Вэл, даже те, которые не слышал ни один другой человек. Может быть, – только может быть, – что Вэл найдет другую душу, которая полюбит ее такой, какая она есть, а не такой, какой она изо всех сил старалась себя представить.

Вэл прикусила губу, не вполне уверенная в том, что Сьюзи ждет ее ответа. Иногда в ее присутствии нельзя было понять, что является настоящим вопросом, а что – лишь трамплином для ее очередного монолога. Тот, кто вмешивался и прерывал ее до того, как она была готова продолжить, совершал большую ошибку.

– И пока мы говорим об этом, малышка… что за хипповые одежки? – Сьюзи перестала щелкать ножницами и оттянула двумя пальцами мешковатую крестьянскую блузу Вэл. Зазвенели колокольчики на шейных завязках. – Ты носишь это потому, что такие вещи носит половина студентов из Секстона? Ты хочешь смешаться с толпой, чтобы не выделяться, чтобы тебя не замечали. Еще одна длинноволосая девчонка в «биркенстоках»[14], верно?

Вэл не ответила.

– Я права? – настаивала Сьюзи.

Вэл пожала плечами.

– Значит, вот кто ты такая, Вэл? Серенькая мышка, девочка-хиппи, которая думает свои маленькие мысли о натуральной капусте брокколи?

Вэл затаила дыхание.

– Или ты хочешь чего-то большего?

Вэл посмотрела на пряди волос, разбросанные на сером линолеуме, а Сьюзи вернулась к работе.

– Пришло время показать миру, кто ты такая на самом деле, – заявила Сьюзи.

– И кто я такая? – шепотом спросила Вэл. Это был шуршащий звук, как порыв ветра в кукурузных стеблях.

Сьюзи остановилась, прижалась губами к ее уху и спросила:

– А кем ты хочешь стать?

Вэл вздрогнула, когда Сьюзи провела кончиком языка по складкам ее уха, а потом слегка прикусила мочку.

– Ты можешь быть тем, кем хочешь, малышка. Можешь быть львицей или мышкой. Выбор за тобой, но я бы сказала, что львица гораздо сексуальнее.

Когда Сьюзи закончила стрижку, она отвела Вэл к зеркалу, закрыв ей глаза руками.

– Узри свою новую сущность! – произнесла она и отняла руки.

Вэл ахнула. Она едва узнавала себя.

– Я выгляжу как мальчишка, – сказала она.

– Ты классно выглядишь, – отозвалась Сьюзи и поцеловала ее заново открытую шею. – У меня кое-что есть для тебя, – добавила она и подошла к кровати.

Она опустилась на колени и потянулась за чем-то внизу. Вэл встала перед зеркалом, изучая форму своей коротко стриженной головы, квадратную челюсть и густые брови. Она носила старую черную футболку и мешковатые джинсы, надетые по настоянию Сьюзи. Она выглядела… более решительной. Глядя в зеркало, она выпрямилась и нахмурилась, тренируя свою новую беспощадную сущность.

– Сюрприз! – Сьюзи держала в руках ружье для охоты на оленей.

– Зачем это? – спросила Вэл и попятилась.

– Это подарок. Я купила его на блошином рынке в прошлые выходные. Подумала, что оно может пригодиться для нашей миссии. Я даже достала пули. После обеда мы пойдем на нижнее поле, и ты сможешь испытать его в действии.

– Вряд ли у меня получится, – сказала Вэл.

– Не корми меня этим пацифистским дерьмом, – отрезала Сьюзи и протянула ружье Вэл, которая взяла его дрожащими руками. Оружие выглядело солидно: гладкое темное дерево и металлический ствол, немного липкий от смазки и покрытый отпечатками пальцев. Вэл представила мужчин, державших это ружье, – мужчин в красных охотничьих куртках и шапках с наушниками, от которых разило кислым пивом и сигаретами, мужчин в огромных кожаных ботинках, месивших землю и глину. Мужчин, которые умели убивать и имели вкус к убийству.

Сьюзи провела пальцами по коротко стриженным волосам Вэл и сказала:

– Я же не предлагаю тебе устроить кровавую баню, Вэл. Ружье – это просто декорация. Ружье и твоя стрижка – это символы освобождения, деконструкции твоей прошлой ущербной личности. Ты должна стать кем-то еще. Сильной женщиной, которую больше никто не посмеет запереть в клетке. Наслаждайся, получай удовольствие! Посмотри для разнообразия, что находится на другой стороне.

Вэл сделала глубокий вдох, подняла ружье прикладом к плечу и посмотрела вдоль ствола через прицел. Просто декорация. Отпечатки ее маленьких пальцев смешались с чужими отпечатками, стирая их, когда она прицелилась в свое неузнаваемое отражение в зеркале. На нее с прищуром смотрел какой-то более сильный и храбрый человек. Человек, который не отступает и не хочет мириться с обстоятельствами. Внезапно это показалось выполнением одной из их «разоблачительных миссий», только на этот раз сама Вэл оказалась в роли разоблаченной. Сьюзи выглядывала из-за ее плеча с многозначительной улыбкой, словно напоминая: «Я же тебе говорила!» Она обняла Вэл сзади и запустила руки ей под футболку, нащупывая грудь.

– Кем ты хочешь быть? – горячо прошептала она в шею Вэл.

Тело Вэл как будто стало бескостным в руках Сьюзи, и невысказанный ответ эхом звучал в ее голове, заглушая все остальное.

Я стану такой, какой ты хочешь.

Глава 35

Тесс до сих пор ощущала на языке сладковатый цветочный привкус сигареты Клэр Новак. Похоже на фиалки, но не они. Чей-то свадебный торт. Она жалела, что не попросила еще одну сигарету, когда открывала дверь своей студии.

Мысль о возвращении Уинни обеспокоила ее. Уинни нельзя доверять, – по крайней мере, той девушке, которой она была десять лет назад.

– Она еще не переспала с ним? – спросила Уинни.

Они сидели на пляже у озера и принимали лунные ванны. Генри и Сьюзи отправились вплавь наперегонки к скалам на другой стороне озера.

– Что?

Тесс застали врасплох не только слова Уинни, но и ее тон. Ей казалось, что в последние недели после окончания колледжа Уинни пробует разные голоса: варьирует ритм и тональность и даже экспериментирует с легким акцентом, пытаясь найти что-нибудь подходящее к ее новой стрижке и новому имени, полученному от Сьюзи. Голос, который обладал бы большей устойчивостью, чем раньше, более властный и авторитетный.

– Сьюзи и Генри. Как ты думаешь, они еще не переспали?

Тесс вспыхнула и сразу же почувствовала себя глупо.

– Генри со мной, а Сьюзи с тобой.

– Не будь дурой, Тесс, – сказала Уинни. – Если они еще не сделали этого, то это лишь вопрос времени, верно? Он думает, что влюблен в нее. Ты видела, как Генри глазел на Сьюзи и как она поддразнивала его.

– А как насчет Сьюзи? – спросила Тесс. – Она влюблена в него?

Уинни расхохоталась, перекатилась на бок и посмотрела на Тесс. Из-за короткой стрижки ее глаза казались огромными. Генри сказал, что новая стрижка придает ей сексуальный андрогинный вид. Сама Тесс думала, что это придает ей нездоровый вид, словно у больного раком или у психически ненормального человека.

– Сьюзи любит, чтобы ее любили, – сказала Уинни. Она набрала пригоршню песка и теперь смотрела, как он сыплется между пальцами.

Тесс выпрямила спину и попыталась увидеть Генри и Сьюзи, которые уплыли далеко и казались двумя бледными точками в темной воде у другого берега озера.

Уинни закурила сигарету и протянула Тесс, которая сделала затяжку. Фильтр уже был расплющен; теперь Уинни нравилось крепко сжимать сигарету в зубах.

– Ты любишь Генри, да? – спросила Уинни.

Тесс выдохнула дым и кивнула.

– Как и я люблю Сьюзи, – сказала Уинни и откинула голову на песок.

Они немного помолчали. Тесс смотрела, как Уинни курит, лежа на спине и глядя на звезды.

– Думаю, еще не поздно, – продолжала Уинни. – Ты можешь удержать его; ты найдешь способ.

– Я не знаю… – голос Тесс пресекся. Две бледных точки на озере пропали. Они нырнули или уже добрались до берега?

– Генри – хороший парень, один из немногих. Если ты попадешь в беду или забеременеешь, он все сделает правильно. Он будет на твоей стороне.

Тесс повернулась к Уинни:

– Ты предлагаешь мне специально забеременеть, чтобы заставить его остаться со мной? Чтобы он предпочел меня, а не ее?

Уинни села и пожала плечами.

– Это, блин, немного архаично, не так ли? И выглядит жалко. Если Генри хочет быть со мной, то пусть сделает это по своему выбору. Я не буду пользоваться младенцем, чтобы уравнять весы.

Уинни кивнула, потушила сигарету, встала и направилась к тропинке, которая вела к хижине.

– Это было лишь предположение, – крикнула она через плечо. – Способ решения проблемы для нас обоих, чтобы каждая оказалась там, где ей следует быть.

Позже тем летом, когда Тесс начала подозревать, что она забеременела, она изучила презервативы, которые Генри хранил в молочной картонке рядом с их футоном в мансарде. Есть ли у них срок годности? Она взяла пакетик из фольги и поднесла к окну для проверки. Через дюжину крошечных дырочек пробивался свет. Булавочные уколы. Она проверила остальные презервативы, которые оказались точно такими же.

Тесс собрала их и выкинула в мусорное ведро. Потом она одолжила фургон Генри и поехала в аптеку, где купила точно такую же упаковку и заменила презервативы без его ведома. Тест на беременность, который она провела в дамском туалете ресторана «Грин Маунтин», лишь подтвердил ее догадку.

Тесс попыталась вытряхнуть это воспоминание из головы и посмотрела на свои работы, расставленные в студии. Она вздохнула и призналась себе, что Клэр была права. Все эти картины – пустые и бессмысленные. Они совершенны в техническом смысле, но что с того? Цветок есть цветок.

– Она знает, как выйти за собственные пределы, – пробормотала она, усаживаясь за эскизным столом, и потянулась за новым альбомом для черновиков. Тесс взяла карандаш и стала ждать.

Белая бумага. Пустой холст. Нечто угрожающее, но безмерно волнующее. Может случиться все, что угодно.

Когда ее художественное мастерство последний раз было наполнено смыслом?

Когда цветок был не просто цветком?

– Ты никогда не упоминала, что собираешься что-то поджечь, – сказала Тесс, наблюдая за тем, как Сьюзи извлекает канистру бензина из багажника автомобиля. Они находились на стройплощадке нового отделения сберегательного банка «Грин Хиллс». Раньше в тот же день Тесс увидела дырочки в презервативах и узнала, что беременна. Она ничего не сказала Генри и не стала устраивать сцену перед Уинни. Когда она вернулась из города, то попала в средоточие лихорадочной подготовки к вечерней миссии Разоблачителей. План Сьюзи заключался в том, чтобы учинить максимальные разрушения на стройплощадке и по возможности вывести кое-какую древесину для художественных проектов. Но, похоже, теперь планы изменились.

Вандализм на стройплощадке и кража нескольких брусьев – это одно дело, а поджог – совсем другое дело. Если их поймают, то арестуют. Тесс думала о том, можно ли родить ребенка в тюрьме.

– Разве люди на автостраде не увидят пламя? – спросил Генри. Он переминался с ноги на ногу, нервно глядя на огни фар, огибавших холм слева от них.

– В том-то и дело, – сказала Сьюзи, выливая остатки бензина из канистры. – Огонь – это катарсис. Очищение. Он выжигает все преходящее и несовершенное. Думаю, люди это поймут, ведь огонь обращается к их чувствам на первобытном уровне. Огонь – это жизнь, смерть и возрождение.

Тесс прикоснулась к своему животу, воображая ребенка внутри. Уинни с ухмылкой баюкала ружье в руках. Если у Тесс оставались какие-то сомнения по поводу проколотых презервативов, то они исчезли при виде понимающей, заговорщической улыбки Уинни.

Сьюзи достала коробок спичек, зажгла одну и с улыбкой поднесла к лицу.

– Огонь – это сигнал побудки, – произнесла она и уронила спичку. Бензин вспыхнул с грохочущим звуком, и пламя охватило доски. Тесс показалось, что воздух вокруг втянулся в огонь и извергнул густые клубы дыма. Сьюзи подожгла второй штабель, потом третий. Она подхватила пустую канистру и принялась танцевать среди пламени с воплями «Разоблачение – свобода!». Потом она привлекла Уинни к себе и так яростно поцеловала ее, что Тесс была уверена: когда они отстранятся друг от друга, на губах Уинни выступит кровь.

– Все банки – лишь часть западни, – сказала Сьюзи, когда они отступали к пикапу Генри. – Часть этого механизма. Они делают богатых еще богаче, а бедных – еще беднее. Подумайте, насколько иным мог бы стать мир, если бы мы вернулись к бартеру. Если бы я пришла на рынок со своей картиной и обменяла ее на недельный запас из бакалейной лавки.

Тесс тоже считала бартер лучшим выходом, но понимала, что так никогда не будет. Во всяком случае, не в таком масштабе, как мечтала Сьюзи. И по правде говоря, когда Тесс смотрела на пылающие штабеля в зеркало заднего вида, то горько сожалела о бессмысленной растрате. Она бы предпочла украсть, а не уничтожить: взять древесину со стройплощадки и превратить ее в скульптуру или отдать бездомному, который соорудил бы себе навес под мостом. Но все это было не для Сьюзи. Она хотела разнести все в клочья, сжечь дотла. Это возбуждало ее: тогда в ее глазах вспыхивал дикий огонь и неудержимое удивление, как будто она сорвала выигрыш в лотерее.

Даже не сознавая этого, Тесс начала рисовать, легко проводя рукой над бумагой, как будто она имела собственную волю и память. Она рисовала цветок: не обычный душистый горошек, но какую-то оранжерейную красу, вырастающую из лианы, с гибкими побегами как руки и ноги, которые тянутся, хватаются и пытаются вырваться из двухмерной ловушки и прикоснуться к своей создательнице. Оплести ее липкими объятиями, чтобы она навеки осталась в плену у них.

Тесс рисовала в каком-то трансе и вспоминала, что так и должно быть. Цель художника – затеряться в своей работе, полностью отдаться ей.

Когда она рисовала, то чувствовала, как все остальное отступает на задний план: пьянство Генри, несчастный случай с Эммой, неожиданное появление Уинни и даже встреча с Клэр Новак исчезли из ее разума.

Лишь когда она закончила эскиз и собралась перевернуть лист, чтобы приступить к другой работе, то увидела лицо в центре темных складчатых лепестков, которые извивались во все стороны, как языки пламени. Жесткий взгляд и лукавая улыбка, обнажающая кривоватые зубы.

Это была Сьюзи.

Единственная подлинная творческая сила – это хаос, малышка. Не забывай об этом.

Глава 36

Время близилось к полуночи. В главном доме было темно, и Генри был уверен, что Тесс уже спит. Он вышел в сад, обогнул пруд с рыбками и приблизился к гроту, ориентируясь в лунном свете. Оказавшись там, он забрал фотографию Сьюзи в пластиковом футляре и торопливо вернулся в амбар.

Генри спрятал фотографию в пакет с ветошью на полке в своей мастерской и устроился в каноэ с новой бутылкой вина. Он стал перелистывать дневник Сьюзи, прекрасно понимая, что это еще одна улика. Но по крайней мере, ему хватило ума не выставлять ее напоказ.

4 июля, хижина у озера

С днем рождения, Америка, – поганая, кровожадная страна, опустошаемая корпоративной властью и алчностью.

Вчера мы совершили нечто замечательное. Пока что это лучшая миссия «Сердобольных Разоблачителей». Мы разоблачили Спенсера! А потом оставили его лежать в отключке, – неведомо где. Нельзя сказать, что его не предупреждали. Он знал, что здесь ему будут не рады. Я хочу сказать, Уинни дала ему пинок под зад несколько месяцев назад, еще до окончания колледжа. Но этот паршивец оказался слишком гордым, чтобы просто отступиться от нее. Слишком высокомерным, чтобы представить, что человек в здравом уме может отказаться быть игрушкой для богатого и могущественного наследника состояния Стайлсов. А чем занимается «Стайлс Индастриз»? Системами безопасности. Их нелепый лозунг – «Мы делаем ваш мир безопасным». Камеры, системы сигнализации, замки с клавиатурами и секретными шифрами. Сделайте ваш мир безопасным. Ха, превосходно! Но Уинни разоблачила свой бывший мир, что в первую очередь означало разрыв с великим Спенсером. Ее связь со мной стала последней пощечиной для него, последним плевком на прощание, но этот идиот не сдался.

Он – худший человек на свете для нее. Может быть, вообще худший, если такое возможно. Неужели он не замечал, что она режет и кромсает себя? Может, он думал, что это прикольно? Или ему просто было наплевать?

Спенсер несколько недель приставал к нам. Он хотел присоединиться, поехать в хижину, стать Разоблачителем.

«Тогда докажи это», – наконец сказала я. Я предложила ему совершить простой акт саботажа, чтобы показать своему папаше, каким ненадежным может быть наш мир. И узрите: он сделал это! Вломился в цеха «Стайлс Индастриз» и разбил оборудование на сотни тысяч долларов. Устроил пожар в офисе управляющего. Это было в новостях, и полиция начала расследование. Вчера, когда Спенсер явился сюда, то пришел со своим рюкзаком. «Уговор дороже денег, – сказала я. – Добро пожаловать». Он незамедлительно принялся обхаживать Уинни и называть ее Вэл. Потом по секрету передал ей записку. Разумеется, Уинни показала ее мне.

«Вернись ко мне, Вэл, – написал он. – Сьюзи не любит тебя. Она не любит никого, кроме себя».

Это я-то не люблю никого, кроме себя? Спенсер Стайлс – самый претенциозный, эгоистичный и помпезный хлыщ, которого я знаю. Так что пришло время преподать ему хороший урок.

– Мне нужно четыре таблетки твоего бенадрила, – прошептала Сьюзи, наклонившись так близко, что ее волосы защекотали его лицо.

Тесс, сидевшая в другом конце комнаты с альбомом для эскизов, предостерегающе взглянула на него.

– Зачем, – спросил Генри.

– Увидишь, – пообещала Сьюзи.

Они слышали, как Уинни со Спенсером ходят снаружи, собирая дрова для костра. Генри передал четыре таблетки бенадрила, которые Сьюзи размолола в порошок и высыпала в бокал текилы.

Уинни и Спенсер со смехом вошли в хижину и сообщили, что костер уже разгорелся. Спенсер добавил что-то насчет дикобразов; Генри не уловил суть, но Уинни снова рассмеялась.

– Отпразднуем этот момент! – воскликнула Сьюзи с тошнотворной притворной улыбкой. – Давайте выпьем за нового члена общества «Сердобольных Разоблачителей»!

Сьюзи вручила Спенсеру бокал с растворенным порошком и дружески хлопнула его по спине.

– За Спенсера! – провозгласила она, и все чокнулись бокалами. Когда Спенсер выпил свою порцию, Сьюзи добавила еще, потом еще раз. Себе она тоже налила.

Генри и Тесс обменивались тревожными, озабоченными взглядами. Что еще задумала Сьюзи?

– Ты же не позволишь, чтобы девушка перепила тебя, Спенсер? – спросила Сьюзи. Он покачал головой и протянул бокал за новой порцией. Через полчаса он развалился на стуле; его речь стала невнятной, и он почти не мог двигаться.

– Пособи-ка мне, – обратилась Сьюзи к Генри, когда закинула левую руку Спенсера себе на плечо и начала поднимать его. Генри подошел с другой стороны, предполагая, что они собираются отнести его в постель. Ему следовало бы знать, что когда имеешь дело со Сьюзи, все не бывает так просто.

– Куда мы идем? – промямлил Спенсер.

– Собираемся покататься, – ответила Сьюзи. – Прихвати ключи от машины, Генри.

– Ключи? – повторил он, еще больше встревожившись.

Уинни прикоснулась к лицу Спенсера и оттянула ему веко.

– Какого дьявола ты с ним сотворила? – прошипела она.

– Расслабься, крошка, – сказала Сьюзи. – Это часть плана. Теперь давайте отнесем его в «Машину Любви».

– Куда мы собираемся его везти? – спросила Тесс, когда они все устроились в пикапе. Генри сидел за рулем, сжимая в зубах зажженную сигарету. Ему нравилось курить, когда он нервничал. Сигарета давала возможность чем-то занять руки.

– На восток, – ответила Сьюзи. Она повернулась к Генри и добавила: – Выезжай на шоссе номер два – и вперед, пупсик. Я скажу, когда остановиться.

Они ехали все дальше и дальше мимо ферм, озер и кемпингов. Через Сент-Джонсбери и по мосту в Нью-Хэмпшир, где они остановились у выносного окошка «Макдоналдс» ради кофе и молочных коктейлей. Дорога изгибалась и поворачивала в разные стороны. Сьюзи скатывала сигареты и играла с настройками радиоприемника, не дослушивая до конца ни одну песню, прежде чем переключиться на новую.

Через три часа после отъезда из хижины Сьюзи велела остановиться.

– Где? – спросил Генри. Они только что пересекли границу штата Мэн и находились на двухполосном шоссе без единого дома или уличного фонаря поблизости. В последнем городке, который они проехали, находилась бумажная фабрика, и в воздухе все еще висел густой, тяжелый запах серы.

– Прямо здесь, – ответила Сьюзи и указала на пыльную обочину примерно в десяти ярдах впереди. Спенсер полностью отключился.

– Что теперь? – спросила Тесс.

Сьюзи улыбнулась.

– Мы выгрузим его. Давай, помоги снять с него одежду. И не забудь взять его бумажник.

– Господи! – воскликнула Тесс. – Это уже слишком, Сьюзи. Ты не можешь оставить его голым неизвестно где, без денег и удостоверения личности.

Сьюзи на мгновение задумалась.

– Ты права. Давай оставим нижнее белье. Как думаете, что он носит, боксерские трусы или плавки? – Она расстегнула черные джинсы Спенсера и начала стягивать их. – Белые трусики! Я так и знала, но для тебя это не сюрприз, – правда, Уинни?

Уинни отвернулась, когда Сьюзи стянула джинсы до конца и принялась шарить в карманах. Она достала бумажник, книжку стихов и перочинный нож.

– Это я придержу, – сказала Сьюзи, поворачивая ножик в руке.

– Ты уверена, что это здравая мысль? – спросила Тесс. – Это же улика, верно?

– И в чем же она может уличить? – поинтересовалась Сьюзи.

– В том, что мы были здесь. В том, что мы это сделали с ним. Что, если он не доберется обратно?

Сьюзи рассмеялась и покачала головой.

– Все нормально, Тесс, – сказал Генри.

Спенсер лежал на спине на полу автомобиля, одетый лишь в белые трусы.

– Ты уверен, что с ним все в порядке? – спросила Тесс. – Он даже не пошевелился.

Генри наклонился, нащупал пульс Спенсера, который был достаточно ровным, и кивнул.

– Не о чем беспокоиться, – шепнул он Тесс.

Они вынесли Спенсера из автомобиля и положили его на пыльную обочину. Сьюзи достала тонкий фломастер и написала у него на лбу «Я разгромил “Стайлс Индастриз”».

– Как это смотрится в качестве финального штриха? По-моему, блестяще.

Вечером в хижине все вели себя очень тихо. Сьюзи вырезала свои инициалы на крышке стола ножом Спенсера. Наконец она подняла голову и обратилась к остальным:

– Я понимаю: вы считаете, что сегодня мы преступили черту. Но такова природа сострадания, – как всегда, она пустилась в объяснения. – Подумайте об этом: иногда высшее сострадание проявляется в самых жестких поступках. Вроде того, когда вам нужно убить животное или отрезать кому-то ногу, чтобы спасти его.

Тесс покачала головой:

– Спенсер не животное. И у него нет гангрены на ноге или чего-то в этом роде.

– Ты упускаешь смысл, – сказала Сьюзи. – Людям, которые считают себя всезнайками, нужно показывать, что они ни черта не смыслят в жизни. Это путь к истинному просветлению. Иногда самая сердобольная вещь – это стать стенобитным шаром, который навеки изменяет чью-то жизнь.

Стать стенобитным шаром.

О боже.

Генри вылез из каноэ, направился к телефону, затем взял трубку. Он хотел на время оторваться от своих мыслей. Поговорить с кем-то еще, кто бы мог его понять.

Он удивился, когда услышал голос Тесс в трубке параллельного аппарата. Закрыл свой микрофон ладонью и стал слушать.

– Я это сделаю, – сказала она кому-то.

– Я так и думала, – ответил женский голос с заметным акцентом. Генри понятия не имел, кто это.

Неужели Тесс заключает сделки посреди ночи?

Генри тихо повесил трубку, подождал несколько минут и позвонил Уинни, которая находилась в хижине.

– Не могу заснуть, – сказал он. – Мне кажется, с Тесс что-то происходит.

– Генри, – голос Уинни звучал убаюкивающе, почти соблазнительно. – Ты можешь приехать сюда, в хижину?

– Что, сейчас? – Генри посмотрел на часы: было уже около часа ночи.

– Да. Я хочу кое о чем поговорить с тобой, но не по телефону.

Вэл. Так ее звали раньше. Кем они были до того, как стали Разоблачителями? А потом?

Разве реальность всего остального, будь то к лучшему или к худшему, не бледнеет по сравнению с тем, что они пережили в то лето?

– Я буду через час, – сказал Генри.

Глава 37

Ей было холодно, и она была испугана. Эмма всю ночь следила за отцовским амбаром из окна своей спальни. Как только она увидела, что он выключил свет, то побежала к «Блейзеру» и забралась на заднее сиденье.

Раньше, когда Эмма позвонила Мэл с обещанием достать дневник Сьюзи к завтрашнему дню, ее подруга сказала:

– Знаешь, я тут подумала, что, может быть, твой отец завел подружку.

Эмма фыркнула от смеха.

– Сама подумай, – сказала Мэл. – Это объясняет, почему твоя мама выставила его из дома. И куда он уезжает по ночам. Наверное, он играет «спрячь свою сосиску» с другой женщиной!

– Фу! – возмущенно сказала Эмма. – Ни в коем случае.

Но ей нужно было убедиться. Что-то доказать себе.

А если это не подружка (она знает, что этого не может быть, что бы там ни говорила нахальная сплетница Мэл), то что он делает так поздно ночью? Куда он ездит?

Если еще остается надежда, чтобы ее родители снова были вместе, ей нужно сделать больше, чем уже сделано. Ей нужно понять, что они затевают.

По правде говоря, Эмма беспокоилась о том, что ее планы дают обратный эффект. Ее родители были странно напуганы посланием, которое они с Мэл оставили на деревьях. А загадка! Эмма узнала о ней из дневника Сьюзи, когда Дэннер убедила ее вернуться и посмотреть еще раз. Эта загадка обязательно должна была дать толчок ее родителям и поспособствовать их воссоединению: они обменяются понимающими взглядами и решат помириться. Но на самом деле они выглядели потрясенными и испуганными, как будто Эмма открыла рот и выплюнула битое стекло.

Сейчас Эмма была в своей любимой пижаме с маленькими красными лосями. Она спряталась за сиденьем водителя и накинула сверху покрывало. Она как подземный червь: извивается и таится внутри. Но черви – грязные существа. На них полно микробов и бактерий. Некоторые черви являются паразитами, а на свете нет ничего более отвратительного, чем паразит. Эмма знала, что если она в полную силу начнет думать о паразитах, то повсюду начнет чесаться, и тогда ей понадобится горячая ванна, чтобы дочиста отскоблить кожу. – Не двигайся, – предупредила Дэннер.

Эмма даже не сознавала, что Дэннер присоединилась к ней. Но в то же время Дэннер всегда находилась рядом. Эмме захотелось откинуть покрывало и увидеть, где прячется Дэннер, но вместо этого она затихла и стала прислушиваться к своему дыханию.

Теперь она – спящий червь, который скатался в клубочек и прикинулся мертвым.

«Прекрати эти червивые мысли!» – приказала она себе.

Эмма начала считать девятками. Девять. Восемнадцать. Двадцать семь.

Она прислушалась, но ничего не услышала.

– Дэннер?

– Да?

– Это ты была раньше на дне бассейна?

Покрывало царапало лицо Эммы, и она гадала, можно ли задохнуться под ним. Она слышала булькающий звук – сырое, режущее задыханье. Она собиралась поднять покрывало, выглянуть наружу и посмотреть, как там Дэннер, но ей было страшно. Что, если это не Дэннер? Что, если она снова увидит лицо с отслаивающейся кожей, как на дне бассейна?

«Прекрати это, – внушила она себе и снова начала считать: – Тридцать шесть, тридцать пять, тридцать четыре…»

Ей казалось, что она играет в прятки, но от кого она прячется?

Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать.

Через покрывало она чувствовала какой-то сырой и гнилой запах: зверька, упавшего в колодец, или рыбы, оставленной на солнце в пластиковом пакете.

– Дэннер? – произнесла она, и мир сжался до клекота в ее горле.

Эмма закрыла рот и нос ладонями, чтобы защититься от запаха, который становился сильнее с каждой секундой. Она снова услышала булькающий звук, как будто кто-то втягивал воздух через мокрую соломинку. Но за ним есть слова: панические, напряженные, кричащие голоса громоздятся друг на друга. Кажется, она услышала среди них имя своего отца и что-то насчет камней.

Ни один камень не останется не перевернутым.

Камни и палки ломают ваши кости.

Эмма выставила руку и потянулась к дверной ручке. Наконец она нашла ее и постаралась открыть дверь, чтобы вывалиться из автомобиля. Но тут она услышала, как ее отец открыл дверь со стороны водителя, сел за руль и завел двигатель.

Влажное хлюпанье сразу же прекратилось. Запах исчез, и она отпустила дверную ручку.

Они ехали долго. Сворачивали, подскакивали и раскачивались, как будто плыли на лодке, а не ехали в автомобиле. Эмма чувствовала сигаретный дым. Она даже не знала, что ее отец когда-то курил. Странно. Возможно, это не он. Может быть, кто-то украл его автомобиль и похитил ее.

Эмма подумала о лице на дне бассейна.

Это был ее секрет.

Ее затекшие ноги кололо словно иголками и булавками. Она начала чесаться.

– Не шевелись, – прошептала Дэннер. – Оставайся на месте и не издавай ни звука.

Ее тон был такой серьезный, что у Эммы в горле встал комок.

Все твое – мое.

В кино люди иногда выпрыгивают из едущих автомобилей. Здесь важно скататься в клубок. Эмма подумала, что, наверное, могла бы сделать это. Но где она окажется? И как она вернется домой, если сломает руку или ногу? А если она приземлится на какую-нибудь гадость вроде собачьей кучи или в груду протухшей капусты?

Теперь «Блейзер» стал взбираться по крутому склону, неровному и ухабистому. Эмма чувствовала себя так, словно катается на карусели: сосущая пустота в животе, подъемы и спады. Потом все вдруг закончилось. Автомобиль остановился, и ее отец (или какой-то водитель) вышел из машины.

Он что-то крикнул. Он назвал имя, похожее на медвежонка Винни-Пуха, но без «пуха».

Женщина ответила ему.

«Какая еще Винни?» – подумала Эмма.

Эмма откинула покрывало, села и стала смотреть через ветровое стекло. Фары «Блейзера» были включены и освещали старую хижину перед ними. Уинни стояла на крыльце и по-прежнему была одета в одежду ее матери. Эмма не могла разобрать слов, но ее отец выглядел робким и встревоженным. Его руки были глубоко засунуты в карманы, и он шаркал ногой по ковру из сосновых иголок на сухой земле.

И там, слева от ее отца, стояла фигура, которую Эмма узнала сразу же. Вот он – реальный и в натуральную величину, как она всегда представляла. Как она всегда хотела. Но если это ее желание сбылось, то не значит ли, что другие тоже сбудутся?

– Фрэнсис! – закричала Эмма, распахивая дверь автомобиля и устремляясь к нему. – Фрэнсис! Девять! Девять! Девять!

Глава 38

Тесс услышала, как уезжает Генри, и вышла из дома во двор в пижаме и купальном халате. Она не могла представить, что Генри завел себе любовницу. Он был просто не из тех, кто создан для тайных ночных свиданий.

Она открыла дверь, ведущую в мастерскую Генри, и включила крошечный, недавно купленный светодиодный фонарик. Неизвестно, как долго он будет отсутствовать. Возможно, он поехал в круглосуточный супермаркет за покупками; возможно, ему приспичило снова поплавать при луне. Ха! Так или иначе, у нее оставалось немного времени.

Тесс направилась по бетонному полу к огромному долбленому каноэ, которое дремало в темноте как гигантское бледное чудище. Ускорив шаг, она пошла к коробке с инструментами.

После того как Тесс нарисовала цветок с лицом Сьюзи, она заполняла лист за листом образами воспоминаний о том лете вместе с Разоблачителями. Она нарисовала деревянного лося, Уинни с ее ружьем, бородатого Генри с мечтательным выражением лица и несколько эскизов со Сьюзи.

Но как бы она ни трудилась над лицом Сьюзи, все время казалось, что чего-то не хватает. Жестко выставленной челюсти. Кривоватых зубов. Маленького, острого носа. Неистовых глаз янтарного оттенка.

Потом она вспомнила про фотографии, спрятанные в студии Генри; наверное, они помогут. Она позаимствует их на несколько дней. Он даже не заметит их отсутствия.

Тесс открыла коробку, и ржавые петли тревожно скрипнули. Убрав верхний поднос с инструментами, она достала фотографии. Сьюзи, Уинни, Генри и более молодая, округлая и уверенная копия ее самой, – все они улыбались ей. Вот и лось. Генри и Сьюзи занимаются клоунадой на пляже. Эти фотографии нужны были Тесс, чтобы вдохнуть в ее наброски новую жизнь, наполненную подробностями. Она посмотрела на снимок Уинни с ружьем у плеча, пальцем на спусковом крючке и прикрытым левым глазом, пока правый глаз нацеливается на мишень вдоль ствола.

– Я знаю, что ты сделала с презервативами, – сказала Тесс. Они были одни перед хижиной. Сьюзи и Генри баловались пивом и сигаретами, а Уинни чистила ружье.

– И что же я сделала?

– Нельзя играть с чужой жизнью подобным образом, – сказала Тесс. Это не вызвало ответной реакции со стороны Уинни, которая продолжала полировать ствол ружья старой банданой. – Ты думаешь, что это поможет тебе удержать Сьюзи, но все не так, как ты думаешь. И это не поможет мне удержать Генри. Они сделают так, как захотят, Уинни, и ребенок тут не играет никакой роли.

Уинни продолжала свое занятие, но ее движения стали более быстрыми и резкими.

– Возможно, мне следует рассказать об этом Сьюзи, – добавила Тесс.

Уинни подняла голову и посмотрела на нее.

– О чем рассказать, Тесс? Что ты отчаянно вцепилась в Генри и понаделала дырок в презервативах, а потом решила взвалить вину на кого-то еще? – она довольно улыбнулась и вернулась к своему занятию.

Рука Тесс сжалась в кулак, потом медленно разжалась. Она встала и поднялась на крыльцо хижины.

– Значит, сработало? – окликнула ее Уинни.

– Что?

– Ты беременна?

– Иди на фиг! – отрезала Тесс и хлопнула дверью.

Тесс убрала фотографии в карман халата, потом взяла дневник и стала листать страницы, пока не дошла примерно до середины.

21 июня, хижина у озера

Уинни оказалась редкостно хорошим стрелком; кто бы мог подумать, что ружье окажется таким превосходным подарком? Когда я дала ей эту штуку, то думала, что оружие поможет ей чувствовать себя более сильной и грозной. Я купила его у какого-то ветерана на блошином рынке. Сначала я считала, что мы будем использовать ружье как бутафорский реквизит для наших миссий, – нечто такое, что можно демонстрировать в случае необходимости. Потом я решила, что Вэл будет полезно научиться стрелять. Сперва она испугалась, но теперь почти не расстается с ружьем. Она так привыкла к нему, что я стала называть ее Уинни[15]. Это была просто шутка, но имя прижилось. Теперь никто из нас больше не называет ее Вэл. Когда мы слышим ее старое имя от других людей, то спрашиваем: «Кто это?»

Во время наших ночных поездок на «Машине Любви» Уинни сидит на пассажирском месте, выставив ствол в открытое окошко. Она расстреливает почтовые ящики, спутниковые тарелки и трансформаторы на телефонных столбах. Она проделывает дыры в надземных плавательных бассейнах и водонапорных башнях. Сегодня ночью мы проехали мимо Секстона и свернули на маленькую грунтовую дорогу к подстанции «Грин Маунтин Пауэр». Она была огорожена по периметру с колючей проволокой наверху. Тогда Генри нацелил фары автомобиля, а Уинни начала стрелять. Она превратила большой трансформатор в швейцарский сыр и снесла верхушки двух электрических мачт. Это было прекрасно!

Потом мы уехали с радостными воплями; мы передавали друг другу текилу и кричали «йу-хуу!», словно отряд ковбоев. Все дома вокруг были погружены во тьму, уличные фонари погасли. Даже колледж затерялся в темной ночи.

«Послушай, Сьюзи, – с улыбкой сказала Уинни. – Я собираюсь сделать то же самое с остальным миром».

Я чертовски горжусь Уинни. Горжусь нами.

Кажется, я влюблена во всех этих людей. Не хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось.

Тесс закрыла дневник, вернула его в коробку для инструментов и захлопнула крышку. Потом она торопливо прошла мимо притаившегося в темноте чудовищного каноэ и вышла из амбара в сад.

Она никогда не рассказывала Генри о презервативах. И о своем разговоре с Уинни. Это бы лишь запутало главную проблему – ее беременность, – а им нужно было срочно принимать решение.

Сердце Тесс гулко стучало, когда она шла по двору, и прожекторы с датчиками движения автоматически включались. Унесенные фотографии вызывали приятное волнение, сходное с тем, которое она испытывала во время прошлых миссий «Сердобольных Разоблачителей». Такие дела всегда имели привкус опасности, суховатый и едкий как запах пороха после выстрелов из ружья Уинни. Страх оказаться пойманными был живой, дышащей и осязаемой вещью. Он пронизывал их и кружил им голову, как пьянящее вино, которого никогда не бывает достаточно.

Луна – тонкий серебряный серпик в небе. Звезды – миллионы булавочных уколов, пропускающих неземной свет.

Это заставило ее снова вспомнить о презервативах.

Бездумное коварство Уинни привело к рождению Эммы и изменило ход жизни Тесс, придало ей цвет и зримую форму. На мгновение Тесс попыталась представить альтернативную реальность, где Уинни остереглась портить презервативы, и поэтому Эмма, – ее чудесная, умная и странноватая девочка, – так и не появилась на свет. Тесс уверена, что она бы ощущала боль по отсутствующему ребенку, словно боль в фантомной конечности.

Глава 39

Немного пошатываясь, Генри сделал шаг по направлению к ней. Значит, он снова пил. Уинни представила безрадостное течение его монотонных дней: управление лакокрасочной компанией, оплату счетов, надзор за дочерью и неизменное бытовое пьянство по вечерам. Всем нам нужно было какое-то утешение. Что-то, облегчающее невыносимую тяжесть жизни. Уинни машинально провела пальцами по шрамам на своих руках.

– Я рада, что ты приехал, – обратилась она к нему. Уинни стояла на крыльце, по-прежнему в одежде Тесс.

– Я привез твои вещи, – сказал Генри и протянул пластиковый пакет. Она заглянула внутрь. Ее маскарадный наряд Сьюзи успел высохнуть: коричневая блузка, черные легинсы.

Но чего-то не хватало.

– Где парик?

Генри пожал плечами:

– Мне показалось, ты забрала его. Его не было в ванной рядом с одеждой.

Уинни ощутила мгновенную панику. Это бессмысленно; она оставила парик сохнуть в ванной вместе с одеждой. Куда он мог запропаститься?

– Фрэнсис! – прокричал тонкий голосок в темноте за спиной у Генри. Уинни прищурилась и увидела девочку, выпрыгивающую из «Блейзера». Это была Эмма – та самая девочка, которую она вытащила из бассейна сегодня днем.

Но черт побери, кто такой Фрэнсис?

Эмма подбежала к лосю Сьюзи, которого Уинни уже почти собрала заново.

– Фрэнсис! Девять, девять, девять!

Генри повернулся и непонимающим взглядом посмотрел на девочку.

– Эмма?

Уинни заметила, как изменилась его манера. Он опустил плечи; его голос стал нежным.

– Смотри, папа: киски!

Генри вытаращился на дочь, которая опустилась на колени среди пушистого моря кошек.

– Как ты попала сюда? – спросил он.

– Я спряталась за сиденьем.

– Спряталась? О господи, Эмма! Ты хоть понимаешь, как это было опасно?

Лицо Эммы, сиявшее от восхищения еще несколько секунд назад, омрачилось. У нее задрожал подбородок.

Уинни прикоснулась к руке Генри. Тот вздрогнул, но не отстранился.

– Я уверена, что она больше не будет так делать. Правда, Эмма?

Девочка кивнула.

– Кошки проголодались, – продолжила Уинни. – Хочешь покормить их, Эмма?

Лицо девочки озарилось восторженной улыбкой, и она энергично закивала. Уинни направилась в хижину, где взяла три банки тунца и миски.

– Почему кошки все еще здесь? – недоуменно спросил Генри, когда она вышла.

– Полагаю, им больше некуда было идти, – ответила она.

– Но как им удавалось выжить столько времени?

– Инстинкт, – сказала Уинни и передала Эмме миску с тунцом.

– Папа, мы можем взять одну кошечку домой? Ну пожалуйста! – попросила Эмма, когда поставила миску перед голодными орущими кошками.

– Они бродячие, солнышко. Наверное, у них блохи, и они могут кусаться.

– Разреши ей взять кошку, Генри. Проклятье, пусть возьмет двух! Одну для Дэннер.

Генри яростно посмотрел на нее, и Уинни захохотала. Бедный Генри, он до сих пор так серьезно относится к словам. Ему нужно успокоиться, научиться играть и шутить.

– Эмма, – сказала Уинни. – Ты знаешь, что у лося есть секрет?

Девочка покачала головой, и Генри повторил ее жест. Он беззвучно произнес «нет», но Уинни сделала вид, будто не заметила.

– Он пустой внутри. В его груди есть дверца. Если хочешь, то можешь забраться внутрь.

– Это плохая идея, – сказал Генри.

Уинни встала и открыла дверцу немного сбоку от груди лося. Петли, которые она купила в хозяйственном магазине, работали превосходно.

– Ну пожалуйста, папа! – воскликнула Эмма.

Признавая свое поражение, он приподнял Эмму, чтобы она могла забраться внутрь.

– Зачем ты восстановила его? – поинтересовался Генри.

– Точно не знаю, – призналась Уинни. – Пожалуй, я хотела посмотреть, получится ли у меня.

Она гордилась своей работой и радовалась тому, что кто-то наконец мог оценить ее. Тот, кто знал лося в другой жизни, кто понимает, сколько труда было вложено в него. Она не смогла найти все первоначальные фрагменты и вырезала новые из веток. Пока что она еще не приклеила холст, но дело шло к этому.

– Я стою там, где должно быть его сердце! – восторженно сказала Эмма.

– Генри, когда я взялась за лося, то начались странные вещи, – Уинни понизила голос, так что Эмма не могла ее слышать.

– Какие вещи?

– Если я скажу тебе, ты подумаешь, что я спятила.

– Ну, попробуй, – сказал он. – Я кое-что понимаю в безумии.

Уинни улыбнулась.

Готова поспорить, что понимаешь.

– Ну, ладно, – начала она. – Когда я приехала сюда, то собрала всю одежду Сьюзи, запихала ее в большой мешок для мусора и затопила посреди озера. Избавлялась от улик, как ты понимаешь.

Генри кивнул.

– На следующее утро после того, как я начала работать над лосем, я проснулась и обнаружила, что один из нарядов, которые я утопила, лежит рядом со мной. Шелковая блуза, легинсы и ботинки. Как будто Сьюзи побывала там ночью, оставила одежду и испарилась.

– Господи! – прошептал Генри.

– Папа, – позвала Эмма изнутри. – Я могу видеть через его глаза!

– Я испугалась до чертиков, – торопливо прошептала Уинни. – Скатала одежду в комок и засунула на дно мусорного бака снаружи. Когда я проснулась на следующее утро, все опять лежало рядом со мной. Но на этот раз наверху был светлый парик.

Генри передернул плечами.

– Я снова собрала одежду и на этот раз решила сжечь ее, но тут увидела мой раскрытый дневник, лежавший на столе. Там была запись, которую я не делала. Знакомый почерк. Это был почерк Сьюзи!

Генри медленно покачал головой, словно хотел сказать, что такого не может быть никогда и ни за что.

– Что там было написано?

– «Надень это, Уинни».

– И ты сделала это?

Женщина кивнула.

– Сначала я была перепугана. Но потом, когда я надела парик и посмотрелась в зеркало, что-то случилось. Я ощутила ее присутствие, Генри. Было так, как будто она стоит рядом со мной, наполняет меня уверенностью и шепчет мне на ухо. Как будто я действительно стала ею.

Генри молчал, отвернувшись от нее. Она зашла слишком далеко. Не следовало рассказывать так много за один раз.

Не торопись, крошка.

– Это было очень тяжело, – сказала Уинни. – Даже после стольких лет я каждый день думаю о ней. Мне ее не хватает. С ней я могла быть кем угодно, кем я хотела. Поэтому да, я нарядилась как она. Наверное, мне не следовало это делать. Наверное… – она замолчала. Генри протянул руку и ласково сжал ее предплечье.

– Я слышу, что думает лось! – объявила Эмма.

– Она поразительный ребенок, Генри, – прошептала Уинни. – Тебе повезло с ней.

– Знаю, – ответил Генри. Но она заметила, что он совсем не считает, что ему повезло. Уинни улыбнулась. Именно такого Генри она ожидала найти: разобранного на части, как лось. Он сунул пальцы в карман рубашки, пытаясь вытащить сигарету.

– Все еще куришь, да? – спросила она.

– Я завязал в тот день, когда мы уехали из хижины. Но на прошлой неделе купил себе пачку.

– Не возражаешь, если я тоже покурю? – он вытряхнул сигарету и раскурил для нее. Какое-то время они стояли и слушали, как Эмма общается с лосем Фрэнсисом.

Уинни подумала о том, что Сьюзи была права. На самом деле, все это бутафория: сигарета, пропавший парик, реконструированный лось. Все это лишь фрагменты сценического оформления, помогающие перейти от одного акта к следующему. Скрытые вещи, которые придают нам храбрости и толкают нас вперед.

– Значит, у тебя нет планов насчет него? – спросил Генри.

– Насчет кого?

– Я про лося.

Уинни рассмеялась.

– Думаешь, я собираюсь воспользоваться им для похищения бедного влюбленного мальчика или для очередной безумной схемы? Ничего подобного. Я думала о том, чтобы поместить его в озеро.

– Куда? В озеро?

– Разве не понимаешь? Устроить ему похороны, наподобие ладьи викингов. Отдать последние почести. Я хотела доставить его на озеро и поджечь там. Думала, что это будет… катарсис или что-то в этом роде.

Она посмотрела Генри в глаза и увидела, как он начинает улыбаться, но потом выражение его лица вдруг изменяется.

– Я вижу то, что видит Фрэнсис, – донесся тонкий голосок изнутри лося. – Я знаю то, что он знает!

Генри обменялся с Уинни паническим взглядом, который сказал: Я чертовски уверен, что ты ничего не знаешь. Теперь они были как заговорщики, связанные общей тайной.

– Выходи оттуда, милая, – позвал Генри.

– Теперь мне остается продумать, как доставить его на место, – сказала Уинни, бросая окурок и притаптывая его ботинком. – Думаю, мне придется построить плот.

Генри широко улыбнулся, когда помог Эмме выбраться из лося.

– У меня есть большое каноэ, – сказал он.

Уинни залилась смехом так, что не смогла остановиться. Это было слишком здорово для слов.

Глава 40

– Я уже собиралась звонить в полицию, – сказала Тесс, когда они зашли на кухню. – Я заглянула в комнату Эммы, но ее там не оказалось. Пыталась дозвониться тебе по мобильному, но ты не отвечал.

Генри заметил, что Тесс плакала. Он хотел подойти и обнять ее, но вместо этого мягко подтолкнул к ней Эмму. Девочка заколебалась, уставившись в пол и опасаясь неприятностей.

– Малышка! Я так волновалась, – сказала Тесс. Она откинула волосы с глаз Эммы и поцеловала ее в лоб.

– С ней все в порядке, – тихо сказал Генри. Она здесь, и мне очень жаль.

– Я спряталась, – сказала Эмма. Она гладила маленького рыжего котенка, прилипшего к ее груди.

– Что это? – спросила Тесс и потрепала котенка по голове.

– Я поехал в старую хижину, – объяснил Генри. – Хотел посмотреть, что сделала Уинни. Извини, что не отвечал, но ты же знаешь, как плохо там работают мобильные телефоны. Я говорил с Уинни, когда Эмма выскочила из автомобиля. Они с Дэннер спрятались под покрывалом на заднем сиденье.

Тесс подняла руку и посмотрела на Эмму.

– Больше никогда так не делай. Ты знаешь, как это опасно?

Эмма кивнула, глядя на котенка.

– Она знает, – сказал Генри. – Она обещала больше никогда так не делать.

Генри стал кусать щеку изнутри и гадать. Следует ли ему рассказать Тесс о грузовом автомобиле, который он видел на обочине дороги рядом с подъездом к хижине, когда они наконец уехали. Там была темная фигура, сгорбившаяся над рулевым колесом. Автомобиль следовал за ними почти всю дорогу до дома.

Генри уверен, что это Билл Лунд. Значит, ему известно о хижине.

– Мама, я видела Фрэнсиса! – воскликнула Эмма. – Настоящего Фрэнсиса. Я забралась в него.

Тесс недоуменно повернулась к Генри:

– Уинни восстановила лося?

Тот кивнул.

– Думаешь, это хорошая мысль? – спросила Тесс.

Генри пожал плечами. Не хуже, чем соорудить грот.

– Это не я заново собрал его. То, что я думаю, не имеет значения.

Ну-ну.

Раньше Тесс интересовалась тем, что он думает. Она спрашивала его мнение, подключала его к каждому решению, от выбора еды на ужин до покупки нового «Вольво». Теперь все это казалось неуместной шуткой.

Как происходят такие вещи? Была ли это постепенная перемена, которую он не замечал, или же она однажды проснулась и решила, что все его мысли и мнения являются полным и окончательным дерьмом?

– Мама, а почему сборка Фрэнсиса была плохой идеей?

Выражение лица Тесс смягчилось, когда она повернулась к Эмме и котенку.

– Давай уложим тебя и твоего маленького друга в постель, – сказала она. – Утром мы найдем ему миски для еды и ошейник и соорудим коробку с опилками.

– А еще ему понадобится ветеринар, – сказал Генри. – У него могут быть блохи и кишечные паразиты.

Эмма вздрогнула и крепче прижала котенка к себе.

– Какая гадость, – сказала девочка.

– У кошек полно паразитов, – объяснил Генри. – Особенно у бродячих кошек.

– Не слушай отца, – посоветовала Тесс. – Он ничего не знает про кошек. И никогда не знал.

Тесс одарила его ледяным взглядом. Держите свои кошконенавистнические мысли при себе, мистер.

– Мама, там их было так много! – восторженно произнесла Эмма. – Одного кота, совсем старого, зовут Морковкой. Уинни говорит, что он всегда жил там.

Тесс посмотрела на Генри округлившимися глазами.

– Морковка? Некоторые из прежних кошек все еще там?

Генри кивнул, хотя он не мог утверждать с уверенностью. Он никогда не считал их. Это Уинни всегда давала имена кошкам. Но Тесс не меньше любила их и увлекалась их мелкими странностями и повадками.

Он всегда жил там.

Глаза Генри начали чесаться и слезиться. Ему снова придется принимать лекарства от аллергии. Черт бы побрал всех кошек на свете.

Тесс потянулась к нему и накрыла ладонью его руку. Сначала он удивился, а потом до него дошло: она подумала, что он плачет. Как будто кошки могут глубоко тронуть его. Но он не торопился развеивать это заблуждение. В конце концов, может быть, еще не все потеряно.

Он смотрел, как его жена, Эмма и котенок поднимаются по лестнице в спальню, и думал, что, возможно, все еще можно исправить. Оставался шанс, что его пригласят вернуться домой, к нормальной жизни. Возможно, ему нужно лишь привезти домой еще больше кошек, все проклятое стадо, шелудивое подношение семейному божеству. Определенно понадобится Морковка, если он вычислит этого кота.

Генри потер воспаленные глаза, выглянул в окно по направлению к амбару и увидел тень, быстро пересекающую двор.

Собака? Или койот?

Нет.

Он ясно видел бегущего человека в развевающихся одеждах. Светлые волосы блестят, залитые светом автоматически включившихся прожекторов.

– Стой! – закричал Генри и бросился к двери, но фигура уже пропала.

С сильно бьющимся сердцем Генри выбежал во двор, приблизился к опушке леса и стал прислушиваться.

– Эй!

Никого.

Он вернулся в дом, схватил трубку кухонного телефона и набрал номер Уинни. Она ответила после второго звонка.

– Ты в хижине? – спросил он.

– Уже три часа утра, Генри, – сонно ответила она. – Где еще я могу быть?

– Я только что видел…

– Что?

– Ничего, – сказал он. – Спи дальше.

Часть 4. Разоблачение – это акт сострадания и одновременно акт преображения

Глава 41

Сьюзи целует ее.

Губы к губам. Взасос. Жует и кусает. Скребет по коже острыми ногтями.

Уинни, Уинни, Уинни.

«Мы собирались остаться здесь навсегда. Ты чувствуешь это?»

Потом Сьюзи щелкает зубами, скусывая плоть с губ Уинни, откусывая их, словно ярко-красные жевательные конфетки, которые дети жуют на Хэллоуин. Уинни кричит; ее рот превращается в окровавленную дыру, а Сьюзи уже тянется за ее языком.

Уинни открывает глаза и прикасается языком к пересохшим, обкусанным, но вполне целым губам. Кошмар миновал.

– Чтоб твою мать, – воскликнула она и перекатилась на другой бок.

«Мы собирались остаться здесь навсегда. Ты чувствуешь это?»

– Сьюзи? – окликнула Уинни. Она села, прислушалась и задержала дыхание. – Ты здесь?

Но рядом никого. Только щебет первых утренних птиц и шуршание мышей в стенах. Далекая барабанная дробь дятла, добывающего завтрак.

Уинни облизала губы, настолько сухие и растрескавшиеся, что они начали тут же кровоточить. Она встала, надела свитер для защиты от ранней утренней прохлады и спустилась по приставной лестнице, чтобы сварить кофе. Хижина выглядела опрятной и ухоженной. Старые выцветшие индейские шпалеры с концентрическими узорами, похожими на буддийскую мандалу, некогда окружавшие постель, которую она делила со Сьюзи, канули в небытие. Она отвезла их на свалку вместе с десятком мусорных мешков, набитых старинными реликвиями: рваными теннисными туфлями, ржавыми банками со свининой и бобами, кальяном из пластикового медвежонка и высохшим аквариумом.

Она вспомнила крошечные лягушачьи скелеты, вонь смерти и разложения.

Метаморфоза, крошка. Это прекрасная вещь.

Да уж, блин, лучше не придумаешь.

Уинни непроизвольно поежилась. Прошла мимо стола с аккуратно расставленными стульями, которые выглядели так, словно вот-вот должно было начаться следующее заседание общества «Сердобольных Разоблачителей». Открывай текилу! Пора обдумать новую миссию!

На столе в консервной банке стояли полевые цветы, которые она собрала вокруг хижины. Свеча в пустой винной бутылке. Четыре галлонные канистры с водой. И записная книжка, которой она пользовалась как дневником, с ручкой наверху. Слева от записной книжки стоял бумажный пакет с завернутым верхом, какие выдают в бакалее. Она направилась туда, потом вдруг передумала и отступила.

«Еще рано», – подумала Уинни. Она откроет пакет потом, после кофе. После того как избавится от паутины ночных кошмаров, накопившейся в голове.

Женщина направилась на кухню и поставила воду для кипятка в алюминиевой кастрюльке на походную газовую плиту. Насыпала молотый кофе в одноразовый кофейный фильтр.

Открой пакет, Уинни. Посмотри, что там.

Уинни сдалась. Она опустила кофейный фильтр, подошла к пакету и открыла его дрожащими руками.

Хорошая девочка.

Глава 42

Он плывет к центру озера, обнимая безвольное тело Сьюзи. Он плывет на спине и смотрит на звезды, размышляя о небесах, о времени и пространстве и о том, не является ли он коровой на лугу, которая во сне представляет себя человеком.

Он целует волосы Сьюзи и отпускает ее. Он набил ее одежду камнями, так что она не всплывет.

Она уходит вниз, в самые глубокие и темные воды озера. Ее руки раскинуты, как у белой морской звезды. Там, под поверхностью, он все еще видит ее лицо.

Она открывает глаза и что-то говорит ему под водой.

Его тело мгновенно коченеет.

Он совершил ужасную ошибку.

Это вовсе не Сьюзи, а Эмма.

Единственное слово «папа» пузырьком звука всплывает на поверхность.

Он ныряет, пытаясь достать ее, но уже слишком поздно.

Генри проснулся весь в поту (в озерной воде), судорожно хватая ртом воздух. Звонил телефон. Повернувшись на другой бок, он схватил трубку и что-то прохрипел в нее.

– Генри, ты в порядке? – спросила Уинни.

– М-м-м… – пробормотал он. – Только проснулся.

– Ты можешь сегодня приехать сюда? Мне нужно тебе кое-что показать. Я нашла это сегодня утром.

– Что это? – спросил он, закрывая глаза и представляя, как тело его дочери выносит на берег.

«Стоп, – приказал он себе. – Достаточно».

– Будет лучше, если ты сам увидишь это, – сказала Уинни.

– Тесс уезжает по делам, поэтому мне весь день придется провести с Эммой.

– Тогда возьми ее с собой, и мы устроим пикник. Она может помочь со скульптурой лося. Может быть, сходим искупаться.

Генри напрягся и жестко прикусил щеку изнутри.

– Нет, никаких купаний. Я не подпущу ее к озеру. Но мы приедем где-нибудь к ланчу. Я возьму еду для пикника.

– Отлично, – сказала она. – Тогда до встречи.

Генри повесил трубку и встал с кровати. Образы из сна все еще стояли у него перед глазами.

Папа.

– Как думаешь, тебе захочется иметь детей? – спросил Генри у Сьюзи. Они плыли к скалам на другой стороне озера. Генри считал, что верхушки скал, выглядывавшие из воды, похожи на хребет дракона, который свернулся в кольцо и дожидается своего часа.

Сьюзи рассмеялась.

– Вряд ли я стану хорошей мамочкой, – ответила она. – И у меня не было достойного образца для подражания. Не то что ты, – ведь ты родился и рос в тихом вермонтском городке с мистером и миссис Яблочный Пирог.

Генри плеснул в нее водой. Его возмущало такое представление о его жизни. Она рассматривала его как самого обычного и предсказуемого человека. Он ненавидел ее снисходительный тон и негласный намек на то, что она во всех отношениях лучше его и что ему никогда не понять ее, потому что ее семья была сумасшедшей, а его – нет.

– На самом деле, все было не так, – сказал он.

– Разумеется, так оно и было, – отозвалась Сьюзи и перевернулась на спину. – И ты осознаешь это в один прекрасный день, когда обоснуешься со своими детишками в родительском доме.

Он рассматривал облака, как будто его будущее разворачивалось на небе, где легкий бриз нагонял облачность с севера.

– Почему ты так уверена, что у меня будут дети? – спросил Генри, уже раздраженный таким оборотом разговора. Однажды он докажет, что он вовсе не такой прямолинейный и предсказуемый, как она думала. – Может, они мне и не нужны.

Сьюзи улыбнулась.

– Я думаю… думаю, есть много вещей, которые ты хочешь иметь, сам не зная о том. И есть вещи, к которым ты стремишься, но они не доставят тебе такой радости, как ты надеешься.

Теперь она скользила в воде, глядя прямо на него.

– Это неправда, – сказал Генри, с досадой качая головой.

Я буду счастлив с тобой. Он подумал об этом и даже открыл рот, чтобы произнести эти слова, но ничего не вышло.

Сьюзи рассмеялась.

– У тебя будут дети, Генри, можешь мне поверить. И только подумай, пупсик, только подумай о том, какая им выпадет удача. Хотелось бы мне сейчас иметь машину времени и перенестись в будущее. Тогда я бы похлопала этих негодников по головкам и сказала: «Бог оказал вам большую услугу, когда сделал этого парня вашим отцом. Смотрите на него, слушайте его, и все у вас будет прекрасно».

Генри смотрел, как Сьюзи набрала побольше воздуха и нырнула. Она вынырнула почти через две минуты, рядом со скалами. Казалось, она может вечно задерживать дыхание и плыть под водой быстрее, чем на поверхности.

– Смирись с этим, Генри, – сказала она, когда он наконец догнал ее и они разлеглись на скалах. – Я плаваю как долбаная субмарина.

– А как насчет меня?

– Насчет тебя. Ты немного медлительный и постоянный. Надежный. Пожалуй, ты плаваешь как авиа-носец.

Генри покачал головой:

– У тебя все разложено по полочкам, верно?

– Почти все, малыш, – сказала она, подавшись вперед так, что ее губы уперлись ему в шею. Слова щекотали его кожу, а ее дыхание было жарким ветром, заставлявшим его забыть о том, что он еще недавно злился на нее. – Почти все, – повторила она.

Глава 43

– Пожалуй, настало время для отмены операции «Воссоединение», – сказала Мэл и сдвинула солнечные очки в толстой оправе вниз по переносице.

– Что? – недоуменно спросила Эмма. – Почему?

Она прислонилась к деревянному лосю, не в силах поверить, что сама пригласила Мэл приехать сюда. Что она натворила!

После приезда Мэл только и делает, что жалуется. Я думала, что это будет бревенчатый дом; лось больше похож на искалеченную лошадь; если мы задержимся здесь, то заболеем малярией или нильской лихорадкой.

Еще середина дня, а комаров тут целая армия. Они с Мэл побрызгались растительным репеллентом от насекомых, который дала Уинни, но это не отогнало комаров, а лишь заставило их пахнуть как микстура от кашля.

– Если мы перестанем дышать, они оставят нас в покое, – сказала Мэл. – Ты ведь знаешь, именно так они нас и нашли. Каждый раз, когда мы выдыхаем воздух, то как будто звоним в колокольчик и приглашаем их на обед.

Сегодня утром Уинни позвонила отцу Эммы и пригласила их на пикник. Эмма спросила, можно ли ей привезти Мэл, и он не стал возражать.

– Мама, почему бы тебе не поехать с нами? – спросила Эмма сразу после того, как поговорила с Мэл. – Ты познакомишься с новыми кошками! Мы устроим пикник и можем взять сыр, который ты любишь, – тот, который с плесневой корочкой.

Ее мать покачала головой:

– Не сегодня, милая. Мне нужно встретиться с клиенткой, для которой я рисую картину.

– Но сегодня суббота, – жалобно протянула Эмма. – Ты же никогда не работаешь по субботам. Обычно мы отправляемся на фермерский рынок.

– Извини, – сказала ее мать. – Зато ты проведешь особенный день с Мэл и твоим папой. А завтра мы с тобой можем чем-нибудь заняться.

Даже искушение любимым сыром не подействовало.

Эмма не понимала: если ее мама дружила с Уинни, то почему бы не ухватиться за возможность встречи? Она-то думала, что мама захочет снова вернуться в хижину, посетить Уинни и увидеть старых кошек.

Котенка, которого она привезла домой вчера ночью, они назвали Тором, потому что у него на груди есть белая отметина в форме молота. Так предложила ее мама. Когда Эмма спустилась из спальни сегодня утром, она обнаружила на кухне свою маму с покупками после ранней поездки в магазин для домашних животных: кошачий корм, туалет для кошек, ошейник от блох и ярко раскрашенные фетровые мышки, набитые кошачьей мятой.

Восемь оставшихся полотен с изображением частей Фрэнсиса висели в хижине. Эмма уже стояла перед стеной, снова и снова считая до девяти, пока она рассматривала фрагменты его груди, ног и крупа, копыта и хвост. Этот лось кажется реальным. Шерсть похожа на шерсть, грубая и спутанная.

Но еще лучше – скульптура, которую они с Мэл помогали закончить. Уинни показала им, как наносить клей из баночки на холщовые полосы, а потом обертывать каркас из сбитых гвоздями веток, составлявших тело лося. Это все равно что бинтовать его. Делать мумию.

Эмме очень нравилось это занятие. Она научилась ровно и аккуратно прикреплять холщовые полосы с точно отмеренным количеством клея. Если клея слишком много и он начинал капать по краям, она отцепляла холст, вытирала клей и начинала снова. Фрэнсис заслуживал совершенства.

– Ты прирожденная художница, – сказала ей Уинни.

Мэл фыркнула.

– Нет, она просто очень щепетильная.

– Но мы не можем все бросить! – сказала Эмма своей подруге. – Уинни вернулась, мой папа приехал сюда, чтобы помочь с лосем и с хижиной, – значит, дело продвигается вперед. Теперь мы в любое время сможем приехать сюда вместе с мамой, а это место… думаю, оно волшебное. Если я смогу сделать так, чтобы они вдвоем оказались в хижине, то можно считать, что дело сделано.

Уинни и отец Эммы ушли в хижину и оставили девочек вместе с холщовыми полосами и банкой клея.

– Этот клей воняет, – пожаловалась Мэл. – И кажется, я только что нашла в нем конский волос. Его наверняка сделали на какой-то мясокостной фабрике. – Она нанесла на лося еще немного клея и добавила: – Подарочек от одного копытного для другого.

И чего она так пыжится?

– Почему ты считаешь, что нам нужно отступить? – спросила Эмма.

– Мне очень жаль говорить тебе об этом, но твой отец явно положил глаз на Уинни, – ответила Мэл, опуская свою покрытую клеем кисть и сладко потягиваясь.

– Что? Ерунда! Они старые друзья. Она собирается помочь ему и маме снова быть вместе!

Мэл покачала головой и издала жужжащий звук, как бывает на телевикторине, когда кто-то дает неправильный ответ.

– Это твои фантазии, Эмма. На самом деле Уинни собирается раз и навсегда разлучить твоих родителей. Можешь мне поверить.

– Ты ошибаешься, – ее голос задрожал. – Ты вообще ее не знаешь!

– Да, но и ты тоже, – ответила Мэл.

Мэл просто завидует, потому что Уинни не назвала ее превосходной художницей и не обещала научить ее правильно работать руками, когда плаваешь баттерфляем. Эмма знает об Уинни все, что только нужно знать: Уинни понимает насчет Дэннер, а это гораздо больше, чем можно сказать о Мэл.

Но сегодня Эмма старалась не думать о Дэннер. Подруга впервые напугала ее, когда произнесла те странные слова на дне бассейна: Все твое – мое. Было ли это какой-то загадкой? Потом был фокус, который Дэннер провернула в машине вчера ночью, создавая этот ужасный звук и запах. Позднее, когда они вернулись домой, ее отец сказал, что котенок описался на заднем сиденье. Эмма ответила, что это неправда и что она всю дорогу держала котенка на коленях. Но папа все же был прав: соседнее сиденье было совершенно мокрым.

– Пойдем, посмотрим, – сказала Мэл. Она взяла Эмму за руку и потянула ее к хижине. – Готова поспорить, сейчас они кое-чем занимаются.

– Ты такая… такая испорченная! Они просто друзья, – Эмма вырвала руку и вернулась к лосю, где она чувствовала себя под надежной защитой. Ей хотелось открыть дверцу в его груди и забраться внутрь. Пересчитать ветки, составляющие грудную клетку, вдохнуть сладковатый запах клея. Эмма была просто уверена в том, что если пересчитать каждую палочку в теле Фрэнсиса, то получится число, кратное девяти.

– Если я ошибаюсь, тогда чего ты так боишься? – спросила Мэл. – Давай посмотрим.

Мэл уже стояла сбоку от окна и заглядывала внутрь.

– Уходи оттуда! – прошипела Эмма. – Они увидят тебя!

Это невежливо.

Мэл не обернулась. Ее взгляд был сосредоточен на том, что происходит за потемневшим стеклом, словно она наблюдала за акулами в океанариуме.

Эмма наконец уступила и присоединилась к Мэл хотя бы для того, чтобы доказать, как она ошибается. Если Эмма сама не убедится, что все в порядке, то Мэл может выдумать что угодно. Она может наговорить массу ужасных и неприличных вещей о ее отце и Уинни.

– Зря я пригласила тебя сюда, – прошептала Эмма, когда подошла к окну.

Мэл неразборчиво что-то проворчала в ответ.

Эмма отвернулась от нее и заставила себя посмотреть в окно, но она сначала увидела лишь отражение Фрэнсиса за своей спиной, такое огромное, в половину окна, и ей пришлось заглянуть в лося, чтобы разглядеть фигуры внутри.

Глава 44

Клэр нагрузила сетчатую наплечную сумку ароматным хлебом, кленовым сиропом, редиской и салатом руккола. Тесс только что познакомила ее с Лизой, которая готовит козий сыр на ферме «Второй шанс».

– Очень рада знакомству, – сказала Клэр и протянула руку. Она носит свободные хлопчатобумажные бриджи, оливково-зеленую блузку, сандалии и ожерелье из ракушек каури. Соломенная шляпа с широкими полями защищает ее лицо от полуденного солнца.

– Вам нравится наш рынок? – спросила Лиза. Десять лет назад она ушла с высокой корпоративной должности в Нью-Йорке с диагнозом «множественный склероз». С тех пор болезнь почти не прогрессировала, и Лиза объясняла это тем, что она последовала за своей мечтой. Она купила землю и коз, отправилась на лето во Францию учиться изготовлению сыров и теперь живет в мире своей мечты.

– Очень нравится, – ответила Клэр. Пока она дегустировала сыры, Тесс обвела взглядом многолюдный фермерский рынок. Она увидела своего дантиста, одного из сотрудников Генри, и специалиста по холистической медицине, которого она посещала два года назад, когда испытывала постоянный упадок сил. Ей рекомендовали отказаться от молочных продуктов, белой муки и сахара; она соблюдала этот режим не более одной недели и в конце почувствовала себя еще более изнуренной и раздражительной, чем раньше.

– Жить без пиццы и мороженого – значит жить наполовину, – сказал ей Генри. В конце концов Тесс была вынуждена согласиться с ним. На другой стороне рынка рядом с татуированной женщиной, которая торговала яйцами, она заметила мужчину, который явно следил за ней. Он был одет в зеленую рубашку поло, брюки цвета хаки и солнечные очки.

«Не будь параноиком», – внушила она себе. Но разве это паранойя? Этот мужчина присматривал за ней после того, как они с Клэр появились на рынке. Она попыталась вспомнить, когда впервые увидела его. Возможно, это произошло на автостоянке возле здания суда. Значит, он последовал за ними сюда?

Клэр прикоснулась к ее локтю.

– Я выбрала сыр шеврэ со свежими травами, – сообщила она.

– Превосходно, – ответила Тесс, все еще глядя на мужчину, который повернулся спиной к ним и теперь разговаривал с татуированной женщиной.

Тесс и Клэр попрощались с Лизой и отошли от прилавка с козьим сыром, петляя между столиками под солнечными зонтами с домашними цыплятами, первыми тепличными помидорами в этом сезоне, палочками корицы и подсолнечниками в горшках. Клэр по-прежнему придерживала ее под локоть. Тесс обменивалась кивками и приветствиями со знакомыми, сияющими и радостными оттого, что она находится здесь и ходит под руку с такой элегантной женщиной.

В центре рынка на маленькой импровизированной сцене под балдахином женщина с бритой головой и розовой гитарой исполняла вариант песни Дилана «Заблудившийся в голубом».

– Я совершенно очарована этим местом, – сказала Клэр, наклоняясь к ней, чтобы Тесс могла услышать ее, когда они проходили мимо женщины, поющей со звуковым усилителем. – Не хочется уходить отсюда.

Дыхание Клэр в ухе Тесс казалось таким же теплым и шелковистым, как ее блузка. Ее сердце билось чаще, и она представляла, какой могла бы быть ее жизнь, если бы Клэр решила поселиться здесь: субботние прогулки на фермерский рынок, художественные галереи, которые они могли бы посещать, попкорн и кока-кола на фестивале зарубежных фильмов, которым она так и не смогла заинтересовать Генри.

– Насколько я вижу, вы обе нашли друг друга!

Тесс обернулась. Джулия из «Золотого Яблока» подошла к ним с блюдом гвоздик в руках.

– Определенно, это так, – сказала Клэр и слегка сжала локоть Тесс.

– Сегодня без Эммы? – спросила Джулия. Эмма обычно сопровождала Тесс во время субботних поездок на рынок. Потом они отправлялись в кафе «Бен и Джерри» за вафельными рожками.

Тесс покачала головой:

– Она поехала за город вместе с Генри.

Тесс оглянулась на татуированную продавщицу яиц и увидела, что мужчина, который следил за ней, куда-то пропал.

– Как поживает Генри? – поинтересовалась Джулия. – Я уже сто лет не видела его.

Тесс инстинктивно насторожилась.

– Прекрасно. Сейчас пик рабочего сезона, и он, как обычно, пропадает на работе.

Джулия кивнула и удобнее перехватила блюдо со срезанными цветами.

– Чего нам всем не хватает – так это хорошего отпуска. Мы с Робертом с огромным удовольствием съездили в Тоскану прошлой осенью. Вернулись домой, полные сил. Поездка сотворила настоящее чудо: мы снова почувствовали себя новобрачными.

Тесс улыбнулась. Разве не очевидно, что ее отношения с мужем оказались на мели и нуждаются в чуде для восстановления?

– Мы не такие уж путешественники, – почти извиняющимся тоном сказала она.

Тесс почувствовала мягкое, успокаивающее прикосновение пальцев Клэр к своему локтю.

– Если вы живете в таком волшебном месте, откуда может возникнуть желание уехать отсюда? – спросила Клэр.

Глава 45

– Судя по виду, это тот самый парик, – сказал Генри. Он увидел разочарование на лице Уинни. Возможно, она взяла парик и отвезла его в хижину, даже не подумав об этом. Он попытался вспомнить ее с париком в руке, когда она выходила из его дома и шла по дорожке к обочине шоссе, где оставила свой автомобиль.

Когда он оказался в хижине, то снова занервничал. Все выглядело так же, но по-другому. Теперь здесь было чисто и хорошо прибрано. Мышиный запах никуда не исчез, но остался скрытым за запахом кофе и соснового освежителя воздуха. Чем пахла хижина в то лето, когда они собрались там? Сигаретным дымом и травкой. Масляными красками и скипидаром. Порошком карри, который Сьюзи добавляла практически во все блюда, которые она готовила.

Он увидел место, где Сьюзи вырезала свои инициалы на тяжелой деревянной крышке стола, и провел пальцами по выцветшим буквам SP.

Зачем ты вернулся, пупсик? Что ты надеялся найти?

Уинни настаивала на том, что новый парик появился сегодня утром. Она проснулась и обнаружила его в бумажном пакете на столе, рядом со своим дневником.

– Это не тот же самый парик. Он новый. И он слишком большой. Я потеряла первый, и она дала мне другой.

– Она? – спросил Генри и закусил щеку изнутри.

– Она вернулась, Генри. Она оставила еще одно сообщение в моем дневнике! Смотри.

Генри посмотрел, как Уинни открыла записную книжку и стала перелистывать страницы. Он был встревожен, – не из-за возвращения Сьюзи, но из-за того, что это может оказаться непосильным испытанием для Уинни. Она ломалась прямо на глазах.

Она выглядела постаревшей и усталой по сравнению с тем, как она выглядела сутки назад, когда вытащила Эмму из бассейна. Ее лицо словно исхудало. Генри невольно осмотрел хижину и убедился в том, что у нее есть еда. Он увидел банку кофе, кашу быстрого приготовления, большой пакет с кормом для кошек.

– Вот, смотри, – она протянула записную книжку.

Генри прочитал строчки, написанные неразборчивым почерком.

«Ты берешь стеклорез и аккуратно разрезаешь зеркало пополам. Потом ставишь половинки друг напротив друга, ложишься на пол и видишь зеркальный коридор. Заползаешь в этот коридор и вылезаешь наружу».

Дыхание застряло в горле. Что за безумное совпадение?

Но, с другой стороны, возможно, что Сьюзи была права: случайных совпадений не бывает.

Генри просмотрел предыдущие страницы и вернулся к последней записи.

– Похоже на твой почерк, Уинни, – сказал он.

Она покачала головой:

– Нет, Генри. Нет, это невозможно.

Он мягко накрыл ладонью ее руку.

– Может быть, ты ходила во сне, а теперь ничего не помнишь.

Но что, если нет? Что, если кто-то оставляет ей одежду и парики, пишет сообщения в ее дневнике?

– Это она! – воскликнула Уинни. – Я знаю, что это она. Она вернулась.

Уинни начала дрожать. Генри привлек ее к себе, обнял и прошептал «ш-ш-ш, успокойся» в ее волосы.

Жуткий лопающийся звук наполнил хижину, и он отшатнулся от нее и повернулся к переднему окну, в котором появилась дыра с зубчатыми краями. Эмма смотрела на него; ее лицо было искажено от боли, с ее правой руки капала кровь.

Глава 46

– Раньше я никому не рассказывала об этом, – сказала Тесс. Ее лицо раскраснелось от вина и от возбужденной исповеди. – Мы с моими друзьями в колледже образовали нечто вроде экстремистского художественного сообщества. Мы называли себя «Сердобольными Разоблачителями».

Зеленые глаза Клэр светились от интереса. Тесс никогда не видела глаз такого оттенка. Изумрудные глаза, которые притягивают тебя и заставляют думать, что ты единственная на свете, кто имеет значение именно сейчас, потому что эти глаза – эти прекрасные глаза – смотрят прямо на тебя. Ты сказала что-то интересное. Слова, которые привлекли ее внимание. Ты хочешь, чтобы этот момент продолжался вечно. Ты хочешь, чтобы это был один из тех резиновых моментов, которые растягиваются до бесконечности, и только потом, когда все встает на место, мир кажется сирым и убогим.

Они провели день в городе и теперь обедали в маленьком кафе со столиками под открытым небом на помосте, который выходил на реку. Клэр заказала бутылку вина, и официантка принесла порезанный багет с оливковым маслом, чесноком и перечной тапенадой.

Клэр спросила Тесс насчет колледжа:

– Вы учились в Секстоне, правда? И колледж совсем недалеко отсюда?

Тесс кивнула.

– Примерно в сорока пяти минутах езды отсюда. Он небольшой и довольно модный. Там преподают альтернативное искусство и садятся в круг на семинарах. Никаких оценок и экзаменов. Вместо общежитий маленькие домики, – там были даже коттеджи для нудистов и вегетарианцев, где нужно было снимать все кожаные вещи при входе и пить кофе только со сливками, – она закатила глаза, словно не веря своим словам.

Клэр снова наполнила ее бокал. Они заказали обед, выбрав запеченных на сковородке моллюсков с жареным красным перцем. Клэр достала сигареты и предложила Тесс продолжить рассказ.

Эскизный альбом Тесс лежал на круглом столике из кованого железа, и она показала Клэр свои новые рисунки, называя людей по имени: Генри, Уинни, Спенсер и Сьюзи. Настоящие имена. Никаких выдумок. Она была похожа на учительницу, которая проводит урок, называя фрагменты вещей, показывая их и раскрывая все их тайны.

Клэр прикурила сигарету для нее, и Тесс жадно вдохнула ароматный дым.

– Прошу прощения, – окликнула официантка в дверях ресторана. – Пожалуйста, потушите сигареты. В этом штате курение в общественных местах запрещено по закону.

Клэр простонала, закатывая глаза, но сигарету погасила об изогнутую ножку стола. Тесс сделала то же самое и продолжила:

– Мы считали, что для настоящего понимания вещей их надо разбирать на части. Что настоящее искусство больше связано с разрушением, а не с созиданием.

Клэр понимающе улыбнулась. Она явно ожидала захватывающего продолжения.

– Мы совершали разные безумные вещи: уничтожили наши архивные данные в Секстоне, устроили пожар на стройплощадке, расстреляли трансформаторную подстанцию и даже однажды похитили этого парня.

Тесс понимала, что ей не следует рассказывать об этом, но она не могла остановиться. Она попалась в головокружительную ловушку этого дня. Она толкнула свой стул из кованого железа и пододвинулась поближе к Клэр, так что их бедра соприкасались, когда они рассматривали эскизы.

– На самом деле, это было глупо, – сказала Тесс. – Тогда мы слишком серьезно относились к себе. Мы слишком ревностно относились ко всему на свете.

Тесс вспомнила первое задание, которое она получила от мисс Феррис, когда училась в третьем классе и после долгих упражнений с отдельными буквами и словами наконец освоила рукописный почерк. Тогда Тесс заполнила целую страницу словами, соединенными друг с другом без пробелов, точек или запятых. В результате получилось одно головокружительное слово, рассказывавшее целую историю.

Она подумала, что этот момент похож на то слово.

– Этот рисунок показался мне самым интересным, – сказала Клэр и обвела пальцем контуры первого эскиза с лицом Сьюзи в центре плотоядного цветка. – Расскажите мне о девушке внутри цветка.

«Я не собиралась помещать ее туда. Она как будто появилась сама. И продолжает появляться: у меня во дворе, в моей студии».

– Она умерла, – сказала Тесс и потянулась к вину. Сколько бокалов она уже выпила: три, четыре? Она была уверена, что Клэр еще не закончила свой первый бокал. Тесс редко пила, не считая одного-другого пластикового стаканчика с вином на художественной выставке. Теперь она чувствовала, что изрядно напилась, и внезапно побоялась выставить себя полной дурой.

Она посмотрела на Клэр, которая явно ожидала продолжения.

– Она утонула, – сказала Тесс. – Летом, после окончания колледжа. Мы все жили вместе.

Тесс внушила себе, что она не должна больше пить. Ей нужно было закрыть рот и больше ничего не говорить. Но какое облегчение было наконец сказать правду – по крайней мере, отчасти. Она понимала, что нельзя раскрывать правду целиком, но ведь нормально пройтись по краешку, не так ли? Пофлиртовать с истиной, рассказывая полуправду и намекая на нечто большее.

– Наверно, это было ужасно для вас, – сказала Клэр и положила руку на колено Тесс, теплую и прохладную одновременно.

Тесс кивнула.

– Думаю, это было… – она поколебалась. – Думаю, именно тогда моя живопись потеряла для меня прежнее значение. Когда я утратила… – Тесс прикусила язык.

Заткнись. Просто заткнись, пока ты не наболтала лишнего.

– Страсть, – закончила Клэр и незаметно придвинулась к Тесс, удерживая руку на ее колене.

Сердце Тесс было похоже на мотылька, который летел на свет.

– Да. – Тесс не отстранилась от Клэр. Ей нравилась близость: ощущение этой женщины рядом с собой, искушение открыть рот и рассказать ей обо всем. Как легко это может быть!

– Но вы готовы вернуть ее? – спросила Клэр.

– Не знаю.

– Думаю, вам нужно изобразить нечто совершенно иное, – сказала Клэр, глядя Тесс в глаза с такой напряженностью, что Тесс едва поборола желание отвернуться от нее. – Что-то такое, к чему вы тянетесь и одновременно боитесь.

Тесс обдумала эти слова, пока Клэр наливала остатки вина в ее бокал. Тесс отпила немного и задержала вино во рту, ощущая вкус дуба, вишни и смутный металлический привкус. Последнее – это кровь из прикушенного языка.

Она так долго молчала. Так долго боялась. Она занималась боксом, чтобы ее тело стало сильным и подтянутым. Готовилась к борьбе с каким-то воображаемым врагом. Но все это время ее главным врагом была она сама. И у нее появилось глубокое и неподдельное ощущение, что эта женщина, которая сидела сейчас рядом с ней в ресторане, была способна помочь ей поднять флаг капитуляции и, возможно, даже освободить ее.

Она увидела официантку, которая вышла на открытую террасу с подносом и двумя тарелками.

– Я знаю, что мне хочется нарисовать, – сказала она, пока официантка приближалась к ним. Тесс посмотрела прямо в глаза Клэр, зеленые как полог тропического леса, когда официантка расставляла перед ними тарелки с едой.

– Дамам нужно что-нибудь еще?

– Нет, спасибо, – ответила Клэр. – Еда выглядит превосходно.

Официантка удалилась быстрыми, скользящими шагами. Вокруг крыльца включились неяркие белые лампочки.

Клэр повернулась к Тесс:

– Что вы сказали?

– Вы, – сказала Тесс. Пряные, острые запахи еды внезапно вторглись в ее мозг и заставили осознать, как сильно она проголодалась. – Я хочу нарисовать вас.

Глава 47

– Не могу поверить, – сказала Тесс. – Дважды за одну неделю с ней происходят несчастные случаи, когда она находится под твоей опекой.

Генри показалось или Тесс немного пьяна? У нее немного заплетался язык, и она слегка покачивалась, словно змея перед броском.

Они стояли на кухне, вернувшись домой с пятиминутным интервалом.

– Мама, – протестовала Эмма, баюкая забинтованную руку. – Папа совершенно не виноват. Это я…

– Она порезала руку, когда работала со скульптурой лося, – поспешно вставил Генри. Мы обработали ранку перекисью водорода и забинтовали руку. Порез неглубокий.

Ложь давалась легко. Генри послал Эмме предостерегающий взгляд: Не говори правду. Это будет один из наших секретов.

Эмма издала слабое шипение, прислонилась к столешнице и посмотрела на забинтованную руку.

Генри продолжал думать об инциденте у окна: когда они с Уинни выбежали наружу, то сразу увидели, что у Эммы легкая травма: всего лишь тонкий порез на костяшках пальцев. Но что-то было не так. Эмма озадаченно смотрела на свою руку. Когда она наконец посмотрела на Генри, Уинни и Мэл, то спросила: «Что случилось?», как будто не помнила, как разбила окно кулаком. Как будто это сделал кто-то другой.

– Может быть, Дэннер заставила ее сделать это, – с отвращением сказала Мэл и закатила глаза.

– Я не хочу, чтобы ты и дальше возил Эмму в хижину, – сказала Тесс.

– Мама!

– Думаю, ты слишком остро реагируешь, – ответил Генри. Он не раз слышал от нее эту фразу и теперь как-то странно было повторять ее. С другой стороны, он был совершенно трезвый, а у нее заплетался язык, и она не могла мыслить рационально.

Тесс резко покачала головой:

– Это нехорошее место, и мне с самого начала не следовало соглашаться. Иди в свою комнату, Эмма. Мне нужно поговорить с твоим отцом.

Эмма топнула ногой, простонала и закатила глаза.

– Ты вечно посылаешь меня в мою комнату! Сама порезала эту дурацкую руку. И ты не можешь запретить мне ездить в хижину! Это нечестно!

Тесс не стала ввязываться в спор, а молча указала подбородком в сторону лестницы. Когда Эмма не двинулась с места, Тесс раздраженно вздохнула и сказала:

– Ну пожалуйста, Эмма!

– Прекрасно, – прошипела девочка. Они увидели, как она направилась в прихожую и что-то прошептала перед картиной лося, прежде чем подняться наверх.

– Не хочешь рассказать мне, что случилось в хижине? – спросила Тесс, как только они остались наедине.

– Что? Ничего. Я взял с собой Эмму и Мэл. Они работали со скульптурой лося и играли с кошками. Мне кажется, что Эмме полезно бывать в лесу. Если она будет проводить там больше времени, у нее может появиться интерес к живописи, – он почувствовал, что начинает запинаться, как будто говорит неправду. – Тебе нужно поехать с нами, посмотреть на работу Уинни.

Тесс передернула плечами.

– Думаю, нам следует держаться подальше от этого места, – сказала она. – И прежде всего Эмме. Не знаю и не хочу знать, что происходит между тобой и Уинни, но Эмма не должна в этом участвовать.

– Но Уинни очень нравится Эмма, – возразил Генри.

Уинни олицетворяет их прошлое, их общую правду. Ему нравилось ее общество, потому что с ней он вспоминал, кем был раньше. Храбрым Генри. Сильным Генри. Скульптором и мечтателем. Когда он с Уинни, они открыто могли говорить о Сьюзи и о том лете.

– Ты вообще слушаешь меня? – спросила Тесс и сделала шаг вперед, немного пошатываясь.

Нет, Генри не слушал. Он пропустил ее последние слова.

– Фотография Сьюзи… Это ты взял ее из грота?

– Нет, – ответил он, не вполне понимая, когда она переключилась на другую тему.

– Тебе не кажется немного подозрительным, что сразу же после того, как Уинни появилась в городе, стали происходить странные события: слова на деревьях, оставленный нож, а теперь фотография, украденная из грота?

Генри покачал головой:

– Она спасла жизнь Эмме, Тесс.

– Да, я помню. Твоей заслуги в этом нет. Но что она делала здесь? Просто гуляла по чужому участку и случайно проходила мимо бассейна, когда Эмма застряла в трубе?

Ее лицо сердито было нахмурено, словно у принцессы из мультфильма, нос обгорел на солнце.

– Думаю, если ты приедешь в хижину вместе с нами, сядешь и поговоришь с Уинни…

Тесс покачала головой:

– Эта тема закрыта. Больше никаких хижин для Эммы. Если она так чертовски привязалась к ней, то Уинни сама может приехать сюда. Но только если я буду рядом.

– Она не преступница, – сказал Генри.

Тесс закусила губу и со свистом втянула воздух.

– Нет, она преступница. Мы все преступники, Генри. Разве ты забыл?

Глава 48

Она приседала, подскакивала и уклонялась. Совершенствует работу ног. Обход, уклон, возвращение в исходную позицию. Направо. Налево. Вперед. Назад.

В ее голове звучал голос тренера Джо: «Сначала ты должна научиться работать ногами. Это основа, на которую опирается все остальное. Если у тебя не будет хорошей стойки, с тобой покончено».

Ее кулаки врезались в грушу. Она отступала, подняв руки в защитной стойке, потом шла вперед и снова атаковала, целясь в желтый логотип Everlast.

Постоянный. Вечный.

Может ли что-то продолжаться вечно? Длиться до бесконечности?

Тесс отступила, чтобы привести в порядок свои мысли.

Сконцентрируйся, черт побери.

Она мысленно вернулась к ощущению руки Клэр на своем колене. Тепло и прохлада одновременно.

– Я буду очень рада, если вы нарисуете меня, – сказала Клэр. – Это большая честь для меня. Думаю, нам нужно приступить прямо сейчас! Я буду позировать для вас в доме. В передней гостиной, где мы вчера пили кофе, превосходное освещение, не так ли?

Тесс кивнула с набитым ртом:

– Да, превосходное. – Все было превосходным.

Она представила их в гостиной у окна, за которым летают колибри: они потягивают вино, и Тесс работает за мольбертом, переводя взгляд с натурщицы на холст.

– Если хотите, я могу позировать обнаженной, – предложила Клэр. Тесс почувствовала, что краснеет.

За прошедшие годы она рисовала сотни обнаженных тел, сначала в колледже, потом на еженедельных сеансах натурной живописи, организуемых гильдией художников.

Но это нечто другое, не так ли?

Не задавай вопросов. Сосредоточься на груше, ударах и работе ногами.

Если у тебя не будет хорошей стойки, с тобой покончено.

Снова вперед, левый кулак поднят, подбородок опущен: она выполнила хук правой. Один, два, три раза.

И эти глаза… Эти зеленые глаза.

– Прекрати, – произнесла она вслух и отступила от качающейся груши.

Да что с ней такое?

В ее голове раздался голос Клэр: Страсть.

Левой. Правой. Левой. Джеб. Хук.

Пот струился по ее лицу и шее, стекал между лопатками. Ее руки дрожали, запястья и костяшки пальцев начинали ныть.

Она не могла поверить, что так много рассказала Клэр. Раскрыла столько секретов перед почти незнакомой женщиной. В том-то и проблема, верно? Когда Тесс находилась в ее обществе, Клэр не выглядела незнакомкой. Она казалась человеком, которого Тесс знала с самого детства. Духовной подругой.

Постоянной. Вечной.

– Идиотка! – произнесла Тесс и снова стала колотить грушу, ощущая, как остатки вина выходят из ее тела через кожу. Она очищала себя.

Как она могла настолько утратить контроль над собой? Особенно теперь, когда положение стало опасным: самоубийство Спенсера, появление Уинни и частного сыщика, вынюхивающего чужие секреты. Она вела себя безрассудно в то время, когда нужно было соблюдать наибольшую осторожность.

Джеб. Джеб. Апперкот. Груша раскачивалась, цепи гремели.

Завтра она возьмет себя в руки. Первым делом она позвонит Клэр и скажет, что портрет – это плохая идея и лучше она будет по-прежнему рисовать безобидные натюрморты. Они неплохо продаются, и на данном этапе для нее этого достаточно. Она не собирается развивать свой художественный талант или разжигать пламя страсти. Вот что значит быть взрослым человеком. Зарабатывать на жизнь, следить за собой и заботиться о том, чтобы у ее дочери все было хорошо.

Вот что она скажет Клэр. Спасибо, но нет. Вежливый, аккуратный отказ. Потом она вернется к нормальной жизни. Больше никаких «резиновых» моментов, которые хочется растянуть на целую вечность.

Она снова набросилась на боксерскую грушу, но остановилась из-за жгучей боли в колене – там, где лежала рука Клэр.

Она потянула мышцу. Ей нужно было разогреться и сделать правильную растяжку.

– Твою мать!

Потом с ней произошло то, чего она не позволяла себе уже давным-давно: она опустилась на колени и начала плакать, стараясь всхлипывать как можно тише и зарывшись лицом в теплую кожу боксерских перчаток.

Глава 49

– Мне очень жаль, что так получилось с окном, – прошептала Эмма в телефонную трубку. Она находилась в своей комнате с закрытой дверью, сидя на краю кровати. За окном она видела, как ее отец вышел из дома и вернулся в свой амбар. Его руки были засунуты в карманы, голова опущена. Эмма не сомневалась, что мама снова накричала на него. Но на этот раз она была сама виновата.

– Все нормально, – сказала Уинни. – Я закрыла окно листом пластика. В понедельник, когда откроется хозяйственный магазин, я куплю новое стекло. Его легко установить на место. Как твоя рука?

Эмма сжимала и разжимала кулак под неплотно намотанными бинтами.

– В порядке.

– Ты действительно не помнишь, как это сделала? – спросила Уинни.

– Нет, не помню.

Последнее, что помнила Эмма, – это отражение Фрэнсиса в оконном стекле. Потом все вокруг потемнело.

Мэл полагала, что она стала одержимой. Эмма только посмеялась над этим.

– Серьезно, может быть, это была Дэннер или кто-то еще, – сказала Мэл. – Может, Дэннер – это дьявол.

Эмма покачала головой и улыбнулась, вспоминая эти слова. Дэннер – дьявол? Ну-ну.

Тем не менее ее пугало то, что она ничего не помнила. Что, если ребята из школы правы и она на самом деле чокнутая? Тогда Дэннер может быть очередным симптомом; возможно, у нее расщепление личности как у Бернис из универмага «Додж».

Все твое – мое.

Может быть, это значит «Я – это ты, а ты – это я».

Она услышала в голове строчку из песни: «И все мы вместе». Музыка с какого-то компакт-диска, который слушает ее отец. Это слова из бессмысленной песенки про моржа.

– Диссоциативный эпизод, – сказала Мэл, когда они ехали домой на заднем сиденье «Блейзера». – Верный признак одержимости.

– Ну конечно, – ответила Эмма, думая о том, что ей пора немного отдохнуть от Мэл, которая по-крупному действовала ей на нервы последние несколько дней.

Эмма прижала к уху телефонную трубку.

– Вы еще здесь? – спросила она.

– Да, – ответила Уинни. – Знаешь, есть древняя китайская поговорка, которая гласит, что когда ты спасаешь человеку жизнь, то чувствуешь себя ответственным за него.

Эмма немного поразмыслила об этом и улыбнулась.

– И что? Разве это значит, что вы всегда собираетесь присматривать за мной?

Это казалось ей непонятным. Как будто Уинни ей что-то была должна, а не наоборот.

– Это значит, что я буду стараться. Это значит, что ты можешь рассчитывать на меня, если тебе захочется поговорить.

Эмма вертела телефонный провод между пальцами. Возможно, Уинни думает, что она чокнутая. Она беспокоится о том, что Эмме захочется поговорить с ней. Но, по крайней мере, она не считает, что Эмма одержима дьяволом… пока не считает.

– Моя мама не хочет, чтобы я больше приезжала в хижину.

Наступила тишина. Она услышала в трубке дыхание Уинни.

– Она не сказала почему?

– Она думает, что это опасно.

– Возможно, она передумает, – сказала Уинни.

Ну конечно. Если Эмма что-то знает о своей матери, так это то, что если она принимает решение, то до конца придерживается его.

– Моя мама всегда была такой упрямой? То есть когда вы были знакомы в колледже?

Уинни тихо рассмеялась.

– У нее всегда была сильная воля, – сказала она. – И они с твоим папой были поразительно одаренными людьми.

Эмма подумала о фотографии, которую она нашла: папа обнимает маму за плечи, они оба выглядят молодыми и счастливыми. Давным-давно.

– И они любили друг друга, да? – голос Эммы немного задрожал.

– Ну конечно, – ответила Уинни.

– Думаю, они могли бы начать снова, – сказала Эмма. – То есть мне кажется, что они все еще любят друг друга; им нужно только вспомнить, как это было. Вернее, напомнить.

– Эмма, – сказала Уинни. – Иногда, если люди расходятся, это к лучшему. Я не утверждаю, что это относится к твоим родителям. Я лишь говорю, что не стоит тешить себя безумной надеждой на то, чего может никогда не произойти. Ты понимаешь, о чем я?

– Да, – глухо ответила Эмма и закусила губу.

– В одном я уверена, – продолжила Уинни. – Они очень любят тебя, и ничто этого не изменит.

Эмма попыталась представить, как сильно они будут любить ее, если она окажется совершенно чокнутой. Как они будут ссориться и перекладывать вину друг на друга. Она собиралась соединить их, а не дать им новый повод для споров.

– Знаете, – сказала Эмма, – работа над Фрэнсисом заставила меня кое о чем задуматься. Наверное, я попробую сделать собственную скульптуру.

– Это потрясающая идея, Эмма!

Это хорошая идея, которая даже не приходила ей в голову, пока слова не сорвались с ее губ. Она полагала, что это и есть та вещь, которую называют творческим вдохновением.

Она пойдет по стопам своих родителей. Возможно, если она смастерит скульптуру, это наконец сблизит их друг с другом. Им будет о чем поговорить. Единственная проблема состояла в том, что Эмма никогда не считала себя художественно одаренной. Она больше была склонна к математике и другим наукам. Искусство всегда казалось ей таким… таким неаккуратным.

– Но я не знаю, с чего начать. То есть как мне приступить к делу. У меня нет глины и всяких инструментов.

– Используй то, что у тебя есть, – посоветовала Уинни. – Люди делают скульптуры из ткани, старых телефонов и разного мусора. Посмотри на свой дом творческим взглядом.

Эмме понравилась мысль о том, что у нее есть творческие взгляды. Это связывало ее с родителями.

– Никто не видит мир так, как ты, Эмма. Искусство – это умение делиться с миром своим личным видением. Возьми то, чего никто больше не может видеть, и надели это жизнью.

После следующих нескольких указаний от Уинни Эмма повесила трубку и прошлась по дому, собирая вещи: пластиковые мешки для мусора, старые носки, резиновые ленты и старое платье ее матери из коробки с вещами, отложенными на благотворительные цели.

Она услышала, как ее мама нападает на боксерскую грушу в подвале. Стук кожаных перчаток и бряцание цепей: звуки, издаваемые рассерженным призраком. Пол слегка дрожал у нее под ногами.

– Я живу в доме с привидениями, – сказала она, не обращаясь ни к кому в особенности.

На кухонном столе Эмма заметила цифровую фотокамеру, подаренную ее отцом на день рождения. Тихий голосок подсказал ей: Это тебе тоже понадобится.

Смешанная техника, вот как это называется. Соединение разнородных элементов в одном произведении искусства. Всю свою жизнь она слышала разговоры об искусстве от своих родителей. Она пассивно впитывала смысл цветовой палитры и словосочетания вроде «смешанной техники». Теперь было пора применить всю эту абсорбированную информацию. Она создаст нечто такое, чем они будут гордиться.

Эмма направилась в свою комнату и сложила отобранные вещи на кровати. На первый взгляд это и впрямь было случайным набором рухляди.

– Неплохое начало, чокнутая, – обратилась она к самой себе, уже понимая истину: ей не суждено было стать творческой личностью. Ей не верилось, что она даже могла подумать, будто у нее что-нибудь получится. Она аккуратна и хорошо разбирается в числах, но не более того. Она уже собиралась отправить эту кучу в глубину своего шкафа, когда снова слышит голосок: Не так быстро.

Эмма переложила предметы на кровати, обошла их вокруг, считая до девяти, подвигала вещи туда-сюда и прищурилась так сильно, что едва могла видеть, словно истинное творчество – это слепота. Потом, словно по волшебству, скульптура начала обретать форму.

Она чувствовала, действительно чувствовала это: связь с ее родителями, с Уинни и со всеми скульпторами и художниками, которые были до нее. Она как будто подключилась к центру художественных коммуникаций, и теперь ее вела и вдохновляла некая сила, намного более мощная, чем она. Сила, которая шептала ей на ухо: Достань ножницы. Принеси ведерко песка. Не бойся; я покажу тебе, что делать.

Всю свою жизнь она слышала, что настоящее творчество происходит в состоянии транса, и когда она посмотрела на часы два часа спустя, то наконец поняла, что это значит. Почти завершенная скульптура лежала на кровати, а она сама вся в клее и песке, с исколотыми пальцами из-за многочисленных ошибок в обращении со швейной иглой. Эмма, творческая личность.

– Диссоциативный эпизод, – вслух произнесла она и немного задрожала, когда вытерла песок с пальцев, отряхнула одежду и с изумлением посмотрела на свое творение, ощущая странное покалывание на коже и жужжание в ушах.

Глава 50

Тесс стояла в очереди в супермаркете, косясь на таблоиды и толстые воскресные газеты, когда заметила ирисы в цветочном отделе. Она пришла в магазин за хлебом и чаем, но нагрузила корзинку по наитию: кошачьи лакомства, коробка печенья, бальзамический уксус. На самом деле ей был не нужен хлеб и чай, но она хотела убраться из дома, пока не довела себя до безумия. Весь день она откладывала звонок Клэр и оттягивала свое желание сказать, что она не хочет писать ее портрет. Она отвлекалась то на одно, то на другое: помыла духовку, поработала с тяжелой боксерской грушей, пока костяшки пальцев не разболелись по-настоящему, навела порядок на письменном столе. Каждое дело она начинала с обещания позвонить Клэр, когда закончит. После обеда она заявила Генри и Эмме, что собирается поехать в магазин. Тесс даже спросила Эмму, не хочет ли она присоединиться к ней, но та отказалась.

– Я работаю в своей комнате, – сказала она. – Над художественным проектом.

– Потом мы можем зайти в кафе-мороженое, – сказала Тесс, полагая, что этот маленький подкуп сработает.

– Нет, спасибо, – ответила Эмма. – Мне правда хочется закончить работу. Не могу дождаться, когда вы увидите ее.

Генри взъерошил волосы дочери.

– Мы тоже, милая.

Теперь, когда Тесс направлялась от очереди на кассу с газетными стойками и шоколадками к цветочному отделу, она точно знала, что сделает. Она решила купить два букета ирисов и заехать к Клэр с одним из них, чтобы лично высказать свое мнение. Клэр заслуживает этого. Тесс представила, как привезет другой букет домой и поставит цветы на стол в своей любимой белой вазе, на самом видном месте. Каждый раз, глядя на них, она будет думать о Клэр и о том, как смело она покончила со всем этим, пока положение не стало… непоправимым.

Она несла пластиковую корзинку с зерновым хлебом, чаем «Эрл Грей», печеньем, бальзамическим уксусом, кошачьими лакомствами и двумя букетами в целлофановых обертках к очереди на кассу, ощущая в этом некую завершенность и почти что радость.

Она остановилась на гравийной дорожке и тихо пошла к крыльцу съемного дома с выцветшей серой черепицей, прижимая к груди букет ирисов и гадая о том, было ли это хорошей идеей. Потом она помедлила у входной двери и подумала, не стоит ли положить цветы и убежать.

Да что с тобой такое?

Ее ладони вспотели, пальцы скользили по прозрачной целлофановой упаковке букета.

Что ты здесь делаешь? Что ты здесь делаешь на самом деле?

Но тут, прежде чем она успела постучать или обдумать свой следующий шаг, Клэр застала ее врасплох, когда с улыбкой распахнула дверь.

– Я надеялась, что вы придете, – сказала она.

– Я… – замямлила Тесс. Сосредоточься. Скажи, что должна сказать, и убирайся отсюда. – Я должна вам кое-что сказать.

На Клэр было легкое муслиновое платье без рукавов. Ее руки были с бронзовым загаром.

– Что ж, тогда заходите. Эти цветы для меня?

Тесс кивнула и последовала за Клэр, потом протянула букет ирисов.

Они получили свое название в честь Ириды, посланницы богов, которая, как сказано в некоторых преданиях, пользовалась радугой для передачи сообщений между небом и землей. Тесс открыла рот, чтобы сказать Клэр об этом, но остановилась.

Клэр подступила к ней и потянулась за цветами, но вместо того, чтобы взять ирисы, она положила ладонь на руку Тесс, прилипшую к мокрой целлофановой обертке. Указательным пальцем Клэр погладила ее запястье как раз там, где бьется пульс.

В этот момент Тесс поняла, что все кончено. Она уже принадлежит этой женщине. Принадлежит так, как ни одному другому человеку на свете.

Все ее тело загудело и засветилось, как электрический провод под высоким напряжением.

– Что вы хотели мне сказать? – хрипло спросила Клэр с сильным европейским акцентом.

Ирида. Посланница. Радуга.

Тесс всем своим телом прижалась к Клэр и издала тихий вздох, слабое «ох», которое она не собиралась произносить. Потом она запрокинула лицо и поцеловала Клэр в губы, ощущая вкус помады, цветочных сигарет и сладких пряностей, которые она не могла никак распознать.

Глава 51

14 июля, хижина у озера

Спенсер вернулся из пустошей Мэна. Он не показывался в хижине, но последнюю неделю бродил вокруг.

Он посылает письма Уинни на адрес ее городского почтового ящика. Письма и шоколадки. Хорошие, дорогие шоколадки, а не дешевую дрянь в форме сердечек. Письма сердитые и надменные, но вместе с тем патетичные и умоляющие. Он даже попросил ее выйти замуж за него, – что за лунатик!

Уинни смеялась, когда читала нам вслух его письма, но это был какой-то странный, придушенный смех.

На прошлой неделе Уинни пропала. Она сказала, что пойдет на прогулку. Лишь потом я увидела, что бумажник Спенсера пропал. Я спросила Уинни: «Ты с кем-то встречалась во время прогулки?» Она ответила отрицательно.

Спенсер до сих пор ведет тупорылое шоу на радиостанции WSXT и каждую неделю посвящает ей песню. «Это для Вэл», – говорит он и неизменно выбирает слащавую любовную песенку. Мы слушаем в хижине и стонем от восторга. На этой неделе он поставил «Пойми меня правильно» в исполнении Элвиса Костелло, и я подумала, что мы умрем от смеха.

Когда он не ставит песни, то читает стихи или болтает всякий вздор о природе. Иногда он радует своих слушателей «духовной музыкой». Боже ты мой!

Главной темой этой недели были лоси. Он прочел статью о них в каком-то журнале о дикой природе и решил посвятить передачу «их величественной красоте и силе». Просто блевать тянет от такого возвышенного слога. Спенсер прочитал вслух большую часть статьи, процитировал всевозможные скучные факты о лосях и попросил людей звонить ему со своими «лосиными историями». Именно тогда мне пришла в голову блестящая идея. Истинное вдохновение и впрямь иногда похоже на удар долбаной молнии!

Я попросила Генри подойти к платному телефону в универсаме и позвонить на станцию. Он может говорить с густым вермонтским акцентом, прямо как его дед. Так вот, Генри рассказал историю, как несколько недель назад поздно вечером он ехал по шоссе № 2 и едва не врезался в молодого лося. Он вышел из автомобиля, чтобы посмотреть, – старый пердун всю жизнь прожил в Вермонте и ни разу не видел лося так близко. И тут этот чертов лось заговорил с ним. Когда Генри дошел до этого момента, Спенсер начал смеяться, но старина Генри осадил его: «Нет, сэр, сначала выслушайте меня. Это абсолютно серьезно. Лось раскрыл пасть и заговорил».

«Ну, и что он сказал?» – спросил Спенсер прямо в живом эфире. Мы слушали радио в хижине и покатывались со смеху.

«Он задал мне загадку».

«Какую загадку?» – спросил Спенсер.

«Ты находишься в бетонной комнате без окон и дверей. Только четыре стены. Еще есть большое зеркало и стеклорез. Как ты выберешься наружу?»

В эфире наступила тишина.

«Каков же ответ?» – наконец спросил Спенсер.

«Не могу вам сказать, сэр, – ответил старина Генри. – Но что, если однажды вы встретите этого лося? Разве он не будет разочарован, если вы уже знаете ответ на его загадку?»

Тут Генри повесил трубку. А я приступила к работе над вторым этапом операции «Что Делать Со Спенсером».

Генри закрыл дневник и посмотрел на часы: 22.30. Тесс до сих пор не вернулась домой после поездки в супермаркет три часа назад. Он звонил ей по мобильному телефону, но она не отвечала. Иногда он не понимал, зачем ей вообще нужен телефон, который почти всегда был выключен либо разряжен.

У Генри установлена старая «радионяня», поэтому он мог слышать дыхание дочери, спящей в своей комнате. Приемное устройство было спрятано у него под кроватью. Он понимает, что Эмма уже слишком взрослая для таких вещей и придет в ужас, если узнает, что он подслушивает ее во сне. Но сегодня она вела себя очень странно: осталась в своей комнате и заперла дверь, на которой повесила табличку «не беспокоить». Она вышла оттуда лишь для того, чтобы взять нитку и иголку, наполнить песком старое пластиковое ведерко и зачем-то воспользоваться домашним принтером.

Он забрался в каноэ, налил мерло в кофейную кружку и стал гадать, что происходит с Тесс. Сначала грот. Потом странный телефонный разговор, который он подслушал. А теперь она пропала. Нужно ли беспокоиться по этому поводу? Нормальный муж сейчас бы уже позвонил в полицию. Вино защипало слизистую оболочку за щеками, изжеванную еще днем.

– К черту, – сказал он и вылез из каноэ. Генри положил «радионяню» в карман легкого пиджака и направился к главному дому. Там он взял ключ от студии Тесс, лежащий в вазочке у входа, и вернулся через лужайку в свете прожекторов. Он обогнул маленький пруд с золотыми рыбками. Через потрескивающее приемное устройство в кармане он слышал, как Эмма стонет и ворочается в постели. Бетонные совы таращились на него огромными глазами, дронты как будто насмехались над ним. Прожекторы за его спиной по одному стали гаснуть.

Генри торопливо шел к студии Тесс, на ощупь вставил ключ в замок, открыл дверь и включил свет. Внутри никого не было, но он все же ощутил себя взломщиком. Он больше года не был в ее студии – с тех пор как они последний раз были «вместе». По негласному правилу, это теперь было запретное место для него. Зона, свободная от Генри, ее частный клуб. Он жалел, что не прихватил с собой вино.

На столе он увидел пустой тюбик из-под бордовой краски. И кисть, заляпанную красными пятнами.

Рядом лежал красный перочинный нож для скаутских походов, который, по словам Тесс, она нашла возле грота. Генри взял его. Большое лезвие, малое лезвие, открывалка, ложка и вилка. Потертая красная ручка. Это был нож Сьюзи или точно такой же, как был у нее. Но сначала нож принадлежал Спенсеру, не так ли? Сьюзи забрала его, когда они вывернули карманы Спенсера на обочине шоссе в штате Мэн.

Генри поднял альбом для эскизов. Под ним лежала стопка фотографий, сделанных на «Поляроиде», которые он прятал в коробке для инструментов. Значит, она тоже пробралась в его студию. Это значит, что ей известно о дневнике Сьюзи. Возможно, она даже читала его. Все еще глядя на фотографии, Генри машинально раскрыл альбом. То, что он увидел, поразило его до глубины души.

Сьюзи.

Лицо Сьюзи в центре цветка. Не одного из тех невинных фермерских цветков, которые Тесс обычно рисовала в последнее время; нет, это был плотоядный, хищный цветок с извивающимися лепестками, похожий на те, которые она рисовала в былые дни. Он захлопнул альбом, положил его на фотографии и выключил свет. Секунду-другую он стоял у двери и прислушивался. Ничего… или почти ничего. Слабый звук шагов по гравийной дорожке, петляющей в саду. И они приближались к нему.

Из его кармана через треск статики доносилось ровное дыхание спящей Эммы.

Лихорадочно оглядевшись в темной студии, он не нашел места, где можно спрятаться. Единственное, что осталось, – открыть дверь и убежать, прежде чем она заметит его.

Он медленно открыл дверь. Сердце прыгало в груди, во рту солоно от крови, вытекающей из ранок на внутренней поверхности щек. Он пригнулся и стал красться вдоль здания, как настоящий взломщик. Когда он оказался сзади, то остановился и снова прислушался. Ничего. Неужели ему почудился звук шагов?

По-прежнему нагнувшись и двигаясь перебежками, как солдат под обстрелом, Генри обогнул край скульптурного сада и вышел на подъездную дорожку, где наконец выпрямился. Ни Тесс, ни ее «Вольво». И прожекторы с датчиками движения так и не включились. Вокруг темным-темно. Он подошел к одному прожектору, закрепленному над входной дверью главного дома, подпрыгнул и попытался вручную включить его. Ничего не вышло.

– Должно быть, короткое замыкание, – вслух произнес он, полагая, что звук собственного голоса сделает предположение более рациональным.

Он пошел к амбару и проверил выключатель, который находился в полном порядке. Генри пощелкал тумблером туда-сюда. Потом вынул лист черного пластика и выглянул из окна. Света по-прежнему не было.

Генри попытался убедить себя, что нужно вернуться обратно и более тщательно проверить освещение. Но каким-то образом сама мысль об этом наполнила его ледяным холодом. Вот и вся рациональность.

– Трус, – сказал он.

Что он там обнаружит?

Перед его мысленным взором появился эскиз с изображением Сьюзи на озере, которая ушла под воду.

Он направился к сдвижной двери амбара, потом остановился и услышал у себя в голове голос Уинни: В этом хаосе есть закономерности. Случайных совпадений не бывает.

Его ладонь уперлась в дверь, но, вместо того чтобы открыть ее, он вдруг закрыл задвижку и заперся изнутри.

Наверное, он слишком много выпил. Так сказала бы Тесс. Вино заставляет его делать поспешные выводы, а не продумывать свои действия. Наверное, Тесс права. Наверное, пора окончательно отказаться от выпивки.

Он снова выглянул в окно. Там было темно, чертовски темно. Если он выйдет туда, то наверняка споткнется о какую-нибудь дрянь и сломает лодыжку, если не хуже. Нет, лучше остаться внутри. Он проверит освещение завтра, когда будет хорошо видеть, что делает.

Довольный этим планом, Генри наполнил вином кофейную кружку и снова устроился в каноэ с дневником Сьюзи.

18 июля, хижина у озера

Сегодня прекрасный денек, и мы пошли плавать нагишом. Мы с Генри устроили состязание, кто может дальше проплыть под водой. Я донырнула до самых скал и победила. Бедная Уинни вся извелась от страха: она думала, что я утонула. Мы с Генри сидели на скалах и обсуждали модели ракет, которые он строил в детстве. Я сказала, что для меня модели ракет выглядят сексуально. Он сказал: «Для тебя все выглядит сексуально» – и поцеловал меня в щеку, а потом скользнул в воду, прежде чем я успела ответить. Полагаю, это к лучшему.

Я много работала над эскизами для новой скульптуры. Но это будет больше, чем скульптура; это ключевой фрагмент нового плана, который я задумала, нашей следующей, самой крупной миссии. На самом деле это нечто похожее на охотничью засаду или на троянского коня. Я показала рисунки Генри, и он полагает, что это сработает. Потом я показала их Тесс и Уинни.

«Лось? – спросила Тесс. – Долбаный лось?»

«Думаю, это обалденно», – сказала Уинни. Она наклонилась и крепко поцеловала меня в губы.

Сейчас одиннадцать часов вечера. Я проработала весь вечер, сортируя деревяшки и вырезая куски для каркаса. В моем воображении лось начинает обретать форму. Думаю, я могла бы отдохнуть от скульптуры и написать огромную картину лося в натуральную величину, нечто вроде этюда в лосиных тонах. Так я смогу поработать с перспективой и освоить мелкие детали, прежде чем переходить к трехмерной форме. Я хочу, чтобы финальный вариант выглядел как можно более реалистично.

Это моя любимая часть проекта: самое начало. Все кажется возможным. Произведение искусства обитает во взгляде художника, прекрасное и манящее, – нечто вроде Святого Грааля, к которому нужно стремиться. Акт творения – это поиск. Но я еще не отправилась в странствие. Я до сих пор собираю материал, визуализирую конечный результат, – разумеется, великолепный и совершенный, исполненный света, который живет только в моем разуме. Мне жаль людей, не способных к творчеству. Они не знают, на что это похоже. Это как идеальная беременность.

Генри выпрямился и закрыл дневник. Из приемника «радионяни» донеслись какие-то звуки. Он пошарил в кармане пиджака и вывел звук на полную громкость.

Эмма проснулась и что-то шептала. Она с кем-то разговаривала.

Она была не одна.

Генри задержал дыхание. Он поднес приемник к уху и попытался разобрать слова за шумом статики.

«Они сгорят», – произнес голос.

Но это был не просто чей-то голос.

Это была Сьюзи. Слабый, потрескивающий шепот, но он узнал его. Генри встал на нетвердых ногах с кружкой вина в одной руке и приемником в другой. Выронив кружку, он побежал к двери, направляясь в комнату Эммы и заранее страшась того, что он увидит, когда попадет туда.

Но остановился как вкопанный, размахивая руками, словно персонаж мультфильма, который вдруг оказался на краю обрыва.

Маленький сарай на другой стороне двора, где Тесс устроила свою художественную студию и где он сам недавно побывал, был объят пламенем.

Глава 52

Тесс проснулась, совершенно дезориентированная и в полной темноте. Она была обнажена и лежала под толстым одеялом. Хлопчатобумажный пододеяльник прилип к ее потному телу, как рыхлая повязка.

Потом она вспомнила.

– Клэр?

Она потянулась к левой стороне кровати и нащупала теплую подушку, но кроме этого – лишь пустое место.

Тесс скатилась с кровати и пошарила вокруг в поисках своих вещей. Ее тело казалось жидким и бескостным. Цифровые часы запутались в ее рубашке. Она включила свет и проверила время: 00.13. Вот дерьмо! Она не могла поверить, что так крепко заснула. Как она могла? Что она скажет Генри и Эмме?

Что она натворила?

Все было так просто: поцелуй и ее готовность подняться по лестнице в спальню следом за Клэр. Это казалось таким… неизбежным. И непреодолимым.

Но, наверное, ей следовало остановиться. Хотя бы немного подумать о последствиях.

Она не из тех, кто готов прыгнуть в постель с почти незнакомым человеком. По правде говоря, единственным другим человеком, с которым она спала, кроме Генри, был ее ухажер в старшем классе средней школы.

А теперь она здесь и бродит по дому другой женщины, чувствуя себя скорее персонажем арт-хаусного кинофильма, чем самой собой.

Пробираясь в темноте, Тесс вышла из спальни, она на цыпочках прошла по ковровой дорожке в коридоре к закрытым дверям ванной и рабочего кабинета. Там она замерла и прислушалась.

– Клэр? – ее голос прозвучал не громче шепота.

Ответа не последовало. Тесс взялась за дверную ручку ванной комнаты и начала поворачивать ее, но потом поняла, что должна попасть домой. Ей нужно было уехать отсюда и все обдумать, прежде чем снова встречаться с Клэр.

Она осторожно отпустила дверную ручку и спустилась по лестнице. Гостиная и кухня были погружены в темноту.

Пошарив в своей сумочке, Тесс достала ключи, торопливо вышла на улицу и спустилась по крыльцу к своему автомобилю, где попятилась по дорожке с выключенными фарами, ощущая себя преступницей, которой едва удалось уйти.

Тесс проехала лес у дороги с северной стороны их участка, когда увидела красные огни, пляшущие в темноте.

Приток адреналина заставил ее сердце биться в два раза чаще, хотя она задержала дыхание; все ее чувства были напряжены до предела.

Покрышки «Вольво» взвизгнули, когда она свернула на подъездную дорогу и потеряла контроль на повороте, едва не врезавшись в одну из пожарных машин.

Что бы ни случилось, это я виновата, подумала она. Когда у тебя любовный роман, ты оставляешь свою семью беззащитной перед опасностью.

Она заключила быструю мысленную сделку с Богом: если все будет в порядке, то она порвет с Клэр. Она станет лучшей матерью. Она не оставит своего ребенка без защиты. Она больше не собирается убегать из дома, как влюбленный подросток, сбесившийся от избытка гормонов.

За кого она себя принимает? Как она могла забыть о своей дочери и своих обязанностях подобным образом?

– Эмма, – произнесла она, сама не сознавая этого. Имя ее дочери прозвучало как ее собственное дыхание и так же неотделимо от нее.

Пожалуйста, Господи, пусть все будет в порядке.

Она тут же убедилась, что ее молитвы были услышаны. Эмма стояла во дворе рядом с Генри в своей пижаме с лосями и держала отца за руку. Они смотрели, как пожарные из бригады добровольцев тушили из шлангов остатки ее художественной студии.

– Что случилось? – спросила Тесс, подбегая к ним. Она крепко обняла Эмму.

Генри печально посмотрел на нее. Он не выглядел рассерженным или подозрительным.

– Они считают, что пожар начался из-за свечки, – ответил он.

– Но сегодня я даже не заходила туда. И не зажигала свечку.

– Возможно, это была ваша дочь, – предположил один из пожарных. Он присоединился к их маленькому полукругу.

– Она никогда не заходит в студию, – сказала Тесс. – Она знает, что туда нельзя. Правда, Эмма?

Девочка кивнула.

Тесс снова обняла ее и крепко прижала к себе, не желая отпускать.

– Вы удивитесь, как долго может гореть простая свечка, – сказал пожарный. – Вы могли еще вчера зажечь ее.

– Я всегда осторожна, – сказала Тесс.

Теперь я буду осторожна. Моя дочь в безопасности, и я сдержу свое обещание. Я буду лучшей матерью. Никаких безумных романов или великих поисков страсти, исчезнувшей из моей жизни. Я больше не буду встречаться с Клэр.

– Мама, я задыхаюсь, – приглушенно пожаловалась Эмма.

Тесс отпустила ее.

– Извини. – Она покаянно улыбнулась Эмме и стала наблюдать за уходом пожарных, которые направились к одной из машин.

– Красивые цветы, мама, – сказала Эмма. Лишь тогда Тесс заметила, что держит в руке мятый букет ирисов.

– Я купила их сегодня вечером, – сказала она, как будто Эмма потребовала объяснений. – Подумала, что хорошо будет поставить их на столе. Может быть, нарисовать их.

Она вспомнила о таком же букете, который вручила Клэр, и как он упал на пол в прихожей, забытый сразу же после того, как начались поцелуи.

Тесс, покраснев, поднесла руку к правому плечу, где остались отметины от зубов Клэр. Теперь она какое-то время не сможет носить купальник.

– Ничего, – обратилась она к Генри. – Хорошо, что никто не пострадал. И там было мало картин – в основном краски, холсты и прочие вещи. Несколько новых эскизов. Все это можно вернуть.

Она ощутила болезненный укол, когда подумала о сгоревших эскизах. Потом она вспомнила о снимках, вынесенных из студии Генри. Проклятье!

– Дэннер говорит, что в следующий раз будет хуже, – неожиданно заявила Эмма.

– Что? – спросила Тесс.

– Она говорит, что случится что-то плохое.

– В каком смысле?

Эмма закусила губу и пожала плечами.

– Эмма, до того как я позвонил в пожарную службу, то слышал, как ты разговаривала у себя в комнате, – сказал Генри. – С кем ты разговаривала?

– С Дэннер.

– Это… это настоящая Дэннер? Другие люди могут видеть ее?

Эмма улыбнулась.

– Теперь она настоящая, – ответила девочка. – Пойдем, посмотрим.

Глава 53

Генри застыл в дверном проеме. Эмма и Тесс уже вошли в комнату. Голос Эммы звучал весело, она была исполнена радостным предвкушением.

– Вот моя скульптура, – объявила она.

Тесс издала странный клокочущий звук.

Генри пытался что-то сказать, но ему не хватило воздуха, словно его ударили под ложечку. Он даже не мог собраться с духом и войти в комнату.

Там, на кровати Эммы, лежала Сьюзи.

Сьюзи в виде большой тряпичной куклы.

Ее лицо было сделано из старой наволочки, рот вышит из красной пряжи. На ее голове водружен светлый парик; Генри был уверен, что это тот самый парик, который носила Уинни. Тот, что она оставила в ванной, да так и не нашла.

Но самая поразительная и волнующая вещь – это глаза куклы. Эмма сделала макроснимки лосиного глаза с картины в прихожей, потом распечатала их, аккуратно вырезала и пришила к белой ткани лица. Они чрезвычайно были похожи на глаза Сьюзи: темно-янтарные с золотистыми искорками. Генри почти видел, как двигаются зрачки.

Эмма одела куклу в старый сарафан Тесс из бледно-серой тисненой вискозы. На ногах черные легинсы. И, – он правда это видит? – набивные ступни привязаны к его поношенным ботинкам – тем самым, в честь которых Дэннер получила свое имя.

Он передернул плечами.

Никто не произнес ни слова.

Эмма качалась с пяток на носки, возбужденно ожидая, как они отреагируют на это.

– Это… это кто-то из наших знакомых? – наконец спросила Тесс с такой робостью, которая изумила Генри. Он задержал дыхание в ожидании ответа.

Эмма улыбнулась во весь рот.

– Это же Дэннер!

Глава 54

– Я не уверена, что ты им понравилась, – прошептала Эмма, укладываясь рядом с Дэннер и уткнувшись лицом в набитую шею из наволочки. От Дэннер пахло чистотой и свежестью, как от мешочков с кедровой пропиткой, которые ее мама кладет обычно в шкафы с бельем. Но за сладковатым смолистым ароматом скрывалось нечто отсыревшее. Легкий запах распада.

– Разве это имеет значение? – спросила Дэннер, и ее голос прозвучал громче и яснее, чем раньше.

– Но я так хотела. В том-то и был весь смысл.

По правде говоря, теперь, когда она создала скульптуру – превратила Дэннер в реальное и осязаемое существо, – Эмма чувствовала, что ее замысел был гораздо глубже, чем желание произвести впечатление на родителей. Она обнаружила, каким может быть настоящее искусство, и это оказалось гораздо важнее всего остального.

Эмма изучала свою работу в слабом красном сиянии электронных часов. Она гладила волосы Дэннер – светлый парик, который Эмма нашла в ванной в тот день, когда Уинни вытащила ее из бассейна. Она вспомнила чувство вины, когда забрала парик, но это Дэннер настояла на том, чтобы Эмма сунула его под рубашку, принесла к себе и спрятала под кроватью.

– Зачем? – спросила Эмма, когда сырой парик прижался к ее животу.

– Увидишь, – пообещала Дэннер.

Теперь Эмма понимала. Дэннер, – является ли она частью ее самой или нет, – почему-то знала, что случится в будущем.

– Теперь ты настоящая, – сказала Эмма и крепко обняла куклу.

– Я всегда была настоящей, – возразила Дэннер.

– Да, но теперь все могут видеть тебя.

Эмме казалось, что вышитый красный рот Дэннер изгибается в улыбке.

Она наклонилась и поцеловала Дэннер в щеку, холодную и влажную, совсем не похожую на наволочку.

Глава 55

– Откуда она взяла этот парик? – спросила Тесс.

Они остались одни на кухне, постаравшись убедить Эмму, что они чрезвычайно довольны ее скульптурой, но уже пора ложиться спать. Они укутали ее и выключили свет, уложив куклу Дэннер под одеяло рядом с дочерью. Ту самую куклу, поразительно похожую на Сьюзи.

Совпадение?

Случайных совпадений не бывает, пупсик.

– Это Уинни. Она оставила парик сохнуть в ванной после того, как нырнула в бассейн.

– Уинни? Ты хочешь сказать, что она носила парик, когда прыгнула в бассейн?

Генри кивнул.

– Когда она появилась… она думала, что будет проще и безопаснее выдать себя за другого человека.

Тесс не верила своим ушам.

– Значит, она была переодета как Сьюзи?

Генри снова кивнул.

– Боже! Она что, спятила?

Была ли Уинни тем призраком, которого она так боится? Той, кто раскрасила деревья и оставила нож? Той, кто наблюдала и шпионила в лесу? Это имеет свой тошнотворный смысл.

И разве Эмма не сказала им, что Уинни знает о ее скульптурном проекте? Она давала Эмме советы по телефону.

– Я слышал их в приемнике «радионяни», Тесс.

– Кого?

– Эмма с кем-то разговаривала, – ответил он. – Это была Сьюзи; во всяком случае, кто-то говорил ее голосом.

Тесс покачала головой:

– Это было десять лет назад, Генри. Как ты можешь быть уверен?

– Я помню. Я всегда бы узнал его.

Ну, разумеется. Конечно, ты бы узнал.

Тесс отвернулась.

– И что же сказал тот голос? – спросила она.

– Он сказал: «Они сгорят».

По спине Тесс пробежал холодок.

– Генри, ты думаешь…

– Да! – перебил он. – Я с самого начала говорил об этом. Думаю, Сьюзи нашла обратный путь. Иногда мне кажется… кажется, что Дэннер – это Сьюзи.

Тесс разочарованно вздохнула.

– Я не о том собиралась спросить, Генри. Я хочу знать, существует ли вероятность, что Эмма имеет какое-то отношение к пожару.

Тесс было отвратительно такое предположение; ей было противно даже думать об этом, но они должны были учитывать любые обстоятельства. Пожар не начинается сам по себе.

– Эмма? Конечно, нет! Она спала в своей постели.

– Но она не спала. Она с кем-то разговаривала насчет огня.

Генри помотал головой:

– Нет! Говорю тебе, это не она. Это был не ее голос, Тесс. В комнате был кто-то еще.

В его голосе звучало отчаяние. Он был на грани исступления.

– Ты пил сегодня вечером, Генри? – спросила она, делая вид, что не чует запах вина, исходящий от него.

– Разумеется, нет, – он посмотрел куда-то над ее плечом, когда сказал это.

Какое-то время оба молчали.

– Это был адский день, – наконец сказал Генри. – Я собираюсь поспать.

Тесс смотрела, как он выходит из кухни и идет по дорожке к амбару. Странно, что датчики движения не срабатывали и прожекторы не включались. Утром она спросит его об этом.

В суматохе пожара никто и не подумал спросить ее, где она пропадала до половины первого ночи и почему поездка в магазин за хлебом и чаем заняла около шести часов. Она взяла телефон, чтобы позвонить Клэр, потом вспомнила о своем обещании и остановилась. Больше никогда.

Вместо этого она начала прибираться на кухне. Она будет хорошей матерью, которая содержит дом в чистоте и порядке. Будет печь хлеб, собирать в саду клубнику и ревень для джема. Эмма любит пироги с джемом.

Утром, когда в голове прояснится, она попробует сложить фрагменты головоломки: Эмма и кукла Дэннер, Уинни, голоса в комнате Эммы, пожар в ее студии. Она вспомнила голос пожарного: Возможно, это была ваша дочь. Могло ли случиться такое? Или Генри прав и кто-то действительно был в комнате Эммы? Но кто? Уинни? Это Уинни устроила пожар?

Тесс была уверена в одном: теперь ей нужно лучше присматривать за Эммой. Тесс знает, что ее размолвка с Генри тяжело сказалась на их дочери, но, может быть, это событие ранило ее глубже, чем они предполагали. Возможно, пора подумать о консультации с психиатром и признать, что странные навязчивые пристрастия дочери и ее воображаемая подруга могут быть признаками болезни.

Завтра. Она все обдумает завтра. Пока что она приберется в кухне и отправится в постель.

Генри оставил свой пиджак на спинке стула возле стола. Она взяла его, чтобы отнести на вешалку у двери. От пиджака пахло дымом, а в кармане что-то гудело. Тесс запустила руку в правый карман и первым делом нашла пачку сигарет и зажигалку. Когда Генри снова начал курить?

Потом она нашла источник гула: включенный приемник старой «радионяни». Она улыбнулась при мысли о Генри в роли ответственного отца, который беспокоится за свою девятилетнюю дочь, пока она спит. Улыбка исчезла, когда она вспомнила настойчивое утверждение Генри, что он слышал в приемнике, как Эмма разговаривает со Сьюзи.

Она снова запустила руку в карман и нащупала ключ на красной ленточке. Это был ключ от ее художественной студии. Той самой студии, которая только что сгорела дотла.

Успокойся. Не делай поспешных выводов.

Возможно, он взял ключ для того, чтобы пожарные могли проникнуть в студию?

Нет. Генри сказал, что к тому времени, когда он вызвал пожарных, постройка была объята пламенем. Крыша рухнула еще до того, как приехала первая машина.

– Случайных совпадений не существует, – сказала она и провела пальцем по зубчатой бородке ключа, а потом убрала его в свой карман.

Глава 56

21 июля, хижина у озера

Лось почти закончен. Он действительно прекрасен и похож на живого. Десять футов длиной и добрых шесть футов в холке. Я начала с небольшого дощатого помоста, который стал его ногами и основанием туловища. Потом я сделала каркас из гнутых ветвей, формирующий остальную часть тела. Это было все равно что сооружать огромную клетку на столе, но у этой клетки имелась голова с ветвистыми рогами.

Сегодня мы приладили холщовую шкуру. Я считала имитацию шерсти неплохой идеей, но потом решила, что в этом нет необходимости. Мы будем пользоваться лосем в темноте, так что шерсть не имеет значения. Вместо этого Генри купил в хозяйственном магазине галлон коричневой краски. С левой стороны лосиного туловища есть дверца, и мы сделали его брюхо достаточно широким, чтобы там хватило места для одного человека, сидящего на корточках. Я оставила прорези в его шее, чтобы выглядывать наружу.

Мы знаем, что Спенсер каждую неделю ездит на велосипеде по шоссе № 2 после своего шоу на радио. Он устроил лагерь в лесу примерно в одной миле от главного кампуса. Мы следили за ним. Прятались за деревьями и смотрели, как он разогревает банки с бобами на своем жалком костерке.

Согласно плану, завтра в полночь мы поставим лося на обочине дороги. Он будет проезжать мимо. Я заберусь внутрь и загадаю ему свою загадку.

Мне почти жаль этого говнюка. Он точно будет срать кирпичами.

Генри закрыл дневник, подошел к телефону и набрал номер Уинни.

– Алло? – сонно сказала она. Он явно разбудил ее. Генри рассказал о пожаре и о кукле Дэннер.

– Думаю, это Сьюзи, – добавил он. – Сегодня я слышал ее голос, разговаривавший с Эммой.

Он был уверен, что Уинни поймет его. Она единственный человек, способный поверить ему. Независимо от мнения Тесс, Генри знал, что голос ему не послышался. Он не сумасшедший. И это была не Эмма, которая разговаривала сама с собой, как предположила Тесс. В комнате находился кто-то еще, и этот «кто-то» говорил голосом Сьюзи.

– Эмма забрала твой парик, Уинни. Должно быть, в тот день она нашла его в ванной. Она нахлобучила парик на чертову куклу. Это всего лишь большая тряпичная кукла, сделанная ребенком, но она очень похожа на Сьюзи.

Уинни слушала и приговаривала «м-м-м», показывая, что она все слышит и понимает.

– Есть еще кое-что. Перед пожаром я пробрался в студию Тесс. Она забрала фотографии, которые я унес из хижины, где мы все вместе. А в ее альбоме были образы того лета. Рисунок Сьюзи в озере, когда она уходила на дно.

На другом конце линии воцарилось молчание. Генри гадал, слышала ли Уинни его слова или незаметно заснула. Он стал кусать щеку.

– Не знаю, что бы я делал, если бы ты не вернулась, – почти шепотом продолжил Генри. – Ты – единственная, кто все понимает. И я думаю, что если…

– Генри, – перебила Уинни, судя по голосу, совершенно проснувшаяся. – Я тоже много думала. Мне претит говорить об этом, но если Сьюзи действительно вернулась, то вряд ли у нее добрые намерения. Подумай о том, что с ней случилось той ночью. Что, если она хочет отомстить? Ты помнишь, какой жестокой она бывала в прошлом, так что подумай, на что она способна теперь, когда ей на самом деле нечего терять. Я любила Сьюзи больше жизни, и ты знаешь об этом. Но думаю, что если она вернулась, то все мы находимся в страшной опасности. Нам нужно придумать, как остановить ее.

Глава 57

Было два часа ночи, и Тесс лежала в постели, ворочаясь с боку на бок и думая о событиях прошедшего дня: Клэр, пожар в студии, ключ в кармане у Генри. И кукла дочери, в которую, по заверениям Генри, каким-то образом вселилась душа Сьюзи. О господи! Что дальше?

Эмма сказала, что идея создания собственной скульптуры посетила ее после вчерашней работы над лосем. Черт бы побрал этого лося. Тесс до сих пор не верилось, что Уинни заново собрала его; что она замышляет? Не лучше ли было забыть об этом и оставить беднягу в покое, чтобы куча палок и гнилого холста мирно лежала за хижиной?

Тесс вспомнила, как он выглядел после завершения: высокий и гордый, деревянные суставы готовы к движению, холщовая шкура натянута и раскрашена заботливыми руками. Сьюзи называла его «величественным животным» в подражание словам Спенсера.

Теперь, когда он был собран заново и обернут новой шкурой, помнит ли его тело, некогда распавшееся на куски, свое прошлое воплощение?

Старая Тесс, принадлежавшая к «Сердобольным Разоблачителям», могла бы поверить, что создаваемые нами предметы обладают душой и воспоминаниями.

Помнит ли лось, как в ту ночь Сьюзи забралась внутрь, и в нем забилось живое сердце. Они находились на обочине дороги. Лося доставили в пикапе и начали аккуратно снимать общими усилиями. Тесс прищемила пальцы между его задней ногой и дверью пикапа.

– Вот тварь! – выругалась она и отпустила ногу, отчего лось опасно накренился.

– Мы его теряем! – крикнул Генри. Он стоял рядом с Тесс и держал другую ногу, упираясь грудью в лосиный зад.

– Там все в порядке? – окликнула Сьюзи. Они с Уинни находились в пикапе и направляли голову и передние ноги лося.

– Готово, – сказала Тесс, снова ухватившись за ногу ноющими пальцами. Вместе они вытащили лося и опустили его.

В это время по шоссе промчался огромный лесовоз, почти не снижая скорости. Как будто не было ничего странного в группе людей, выгружавших неподвижного лося из автомобиля и устанавливавших его на обочине, словно километровый знак или предупреждение об опасном повороте.

Генри отогнал пикап на край небольшого поля дальше по дороге. Сьюзи открыла дверцу в туловище лося и забралась внутрь. Они тихо ждали. Стрекотали сверчки; комары с тонким жужжанием садились на спину лося и улетали, сбитые с толку отсутствием крови.

Потом они услышали благую весть.

– Он едет! – громким шепотом крикнул Генри, который сидел в дозоре немного впереди. Тесс нырнула за дерево, когда увидела, как Спенсер выезжает из-за поворота на своем велосипеде с одной маленькой фарой, тускло горевшей на перекладине руля.

Сьюзи немного сместилась внутри лося.

– Спенсер, – позвала она низким рычащим голосом. – Спенсер!

Спенсер замедлил ход и наконец остановился, все еще сидя на горном велосипеде. На нем был черный шлем с прикрепленным зеркальцем заднего обзора, который делал его похожим на жука с одним усом. Он выглядел совершенно ошеломленным.

Тесс, наблюдавшая из-за дерева, закусила губу, чтобы удержаться от смеха. Она представила торжество, которое они потом устроят в хижине, как они будут хлопать друг друга по спине и спрашивать: «Ты видел его лицо?»

– У меня есть загадка для тебя, – сказала Сьюзи, и ее приглушенный голос странно и зловеще прозвучал в темноте. – Ты находишься в бетонной комнате без окон и дверей. Только четыре стены. Еще есть большое зеркало и стеклорез. Как ты выберешься наружу?

Спенсер прилип к своему велосипеду и уставился на лося, который заговорил с ним. Такие вещи случаются не каждый день.

Тесс подумала, что лось, каким бы прекрасным он ни был, не мог показаться Спенсеру настоящим даже в темноте. Но, возможно, это не имело значения. Он застыл на месте, завороженный абсурдностью зрелища перед своими глазами.

Комар опустился на руку Тесс. Опасаясь пошевелиться, она позволила ему остаться там и пить ее кровь.

– Отвечай на загадку, Спенсер! – прорычал лось.

Тот еще несколько секунд стоял в молчании, потом прыгнул в седло и схватился за руль.

– Неверный ответ! – объявил лось. – Уинни!

Из леса вышла Уинни с ружьем в руках.

Спенсер облегченно выдохнул, когда увидел ее, но потом до него дошло, что она целится из ружья ему в голову, и облегчение сменилось тревогой. Сьюзи распахнула дверцу в туловище лося и выбралась наружу.

Тесс тоже вышла из укрытия. Что еще за чертовщина? Это не было частью розыгрыша, который они задумали. Они предполагали отпустить его, сконфуженного и, может быть, слегка напуганного. Она почесала комариный укус на руке.

– Генри, отправляйся за пикапом, – велела Сьюзи. – Когда он вернется, мы загрузим Спенсера вместе с велосипедом.

Никто не двинулся с места.

– Что вы собираетесь сделать со мной? – поинтересовался Спенсер.

– Ты не нашел правильный ответ, поэтому мы похитим тебя, – объяснила Сьюзи. – И будем держать, пока не получим выкуп.

– Похоже, ты шутишь, – сказал Спенсер.

– Заткнись, – отозвалась Уинни и поднесла ствол ружья к его голове.

– Это не входило в план, – возразила Тесс и посмотрела на Сьюзи. – Мы не собирались похищать его! Ты говорила, что мы только напугаем его.

– Великое искусство – это всегда импровизация, – сказала Сьюзи.

Тесс закатила глаза и посмотрела на Генри, который стоял как вкопанный с ключами в руке.

– Скажи ей, Генри. Скажи, что это уже слишком.

Хотя бы возрази ей. Хотя бы один раз выбери меня.

Генри со свистом втянул воздух, посмотрел на землю и пошел по дороге к своему автомобилю.

Она получила ответ.

Вот дерьмо. Она была беременна и любила парня, который явно любил кого-то еще. Безнадежная ситуация.

Тесс решила, что соберет вещи и уйдет. Она не скажет Генри о своей беременности: просто расстанется с ним и сделает аборт, а потом посмотрит, может ли она еще устроиться в аспирантуру Род-Айлендской школы дизайна. Ей все опротивело, и она до смерти устала быть второй скрипкой возле всемогущей Сьюзи. Пора двигаться дальше.

Генри подогнал автомобиль задним ходом; тормозные огни горели как злобные красные глаза.

– Теперь упакуйте лося и пленника в пикап, – распорядилась Уинни. – Пора убираться отсюда, пока никого нет.

Лося снова подняли и уложили в кузов пикапа. Спенсер сидел рядом с ним и озабоченно дергал маленький разрез на его ноге. Уинни присела с ружьем в руках, наблюдая за ними и как будто ожидая, что лось и Спенсер собираются сбежать.

– Это глупо, Вэл, – сказал Спенсер.

– Ее зовут Уинни, тупица! – отрезала Сьюзи.

Генри завел двигатель. Тесс опустилась на пассажирское сиденье рядом с ним и повернулась к остальным.

– Тебе следовало разгадать долбаную загадку, – сказала Уинни, и на какое-то мгновение показалось, что она едва ли не сожалеет о случившемся. Потом она прицелилась в голову Спенсера и улыбнулась. Тесс затаила дыхание. Сьюзи поцеловала Уинни в губы, запустила руку ей под рубашку и начала ласкать ее груди, хохоча и глядя на Спенсера.

Глава 58

Часы на приборной доске показали 10:21, когда Уинни переключилась на нижнюю передачу для подъема на холм и нащупала путь среди рытвин и булыжников на своем полноприводном пикапе. Этот автомобиль мог выдержать поездку по сильно пересеченной местности, в отличие от оконного стекла, завернутого в одеяло.

Она думала о том, что слышала по телефону от Генри вчера ночью: о пожаре в студии Тесс и о кукле Эммы, как две капли воды похожей на Сьюзи. Голос Сьюзи в ее голове произнес: Случайных совпадений не бывает.

Уинни остановилась рядом с хижиной, выключила двигатель, откинула волосы со светлого парика на голове и вышла из автомобиля. Она начала распаковывать стекло и убедилась в том, что оно было доставлено в целости и сохранности. Хорошо. К ланчу стекло будет стоять на месте.

– У меня есть загадка для тебя, – донесся приглушенный, но твердый голос из-за спины.

Уинни повернулась к скульптуре лося, и все волоски на ее теле встали дыбом.

– Четверо друзей из колледжа десять лет назад образовали экстремистскую художественную группу. – Уинни замерла на месте, когда из-за лося появился мужчина. На нем были брюки цвета хаки, голубая рубашка поло и туристские ботинки. В его коротко стриженных каштановых волосах было много седины. – Само забавное, что все их архивные данные исчезли, – продолжил он. – Не осталось никаких свидетельств, что они вообще учились в Секстоне. Но это случилось не так давно. Люди помнят – другие студенты и преподаватели. Они помнят группу людей, которые называли себя «Сердобольными Разоблачителями». Я говорил с профессором Берусси, который очень хорошо помнит их. Сейчас он живет во Флориде и преподает в местном колледже. Он рассказал интересную историю о своем увольнении из Секстона.

Уинни задержала дыхание.

– В данное время мне еще больше интересно, что произошло с этими четырьмя студентами после того, как они покинули Секстон. Их предводительница как будто исчезла с лица земли после получения диплома. А десять лет спустя ее бывший любовник и один из членов группы покончил с собой после того, как получил открытку, которая, судя по всему, была отправлена одним из членов группы. Так что же происходит, Вэл? Или мне следует называть вас Уинни?

– Спасибо, лучше Уинни, – сказала она.

– Я Билл Лунд, – представился он и протянул руку.

Уинни обменялась с ним рукопожатием. Ее рука немного дрожала; оставалось лишь надеяться, что он ничего не заметил.

– Меня наняли для расследования смерти Спенсера Стайлса, – сказал Билл. – В случае самоубийства это означает расследование его прошлой жизни. Его семье нужны ответы.

Уинни кивнула.

– Как насчет этого маскарада? – спросил он.

Вот дерьмо.

– Интересный выбор – ходить по городу, переодевшись в свою бывшую любовницу.

Билл достал старый секстонский каталог с фотографией Сьюзи и деревянным великаном на обложке.

Уинни услышала тихое шипение и поняла, что это она сама втягивает воздух сквозь зубы. Она ощутила колющую боль в груди. Паника в чистом виде. Некоторые животные умирают от паники: мелкие грызуны, землеройки и мыши-полевки.

Она молчала.

– Моя работа – находить подобные вещи, – продолжил Билл Лунд. Судя по голосу, он не особенно гордился собой, а просто излагал факты. – Мне известно о вашей связи со Сьюзи. В сущности, мне известно все, чем вы занимались после того, как уехали из Вермонта тем летом. Я знаю, что вас уволили из «Севен-Элевен» за кражу лекарственных препаратов перед кассой. И я знаю насчет госпитализации.

Он медленно произнес последнее слово, выделяя каждый слог. Она вдруг поняла, что он говорит с ней как с ненормальной. С человеком, чей разум немного помутился под воздействием таблеток.

– Но я не знаю, почему вы вернулись.

Он выжидающе посмотрел на нее.

– Вряд ли это ваше дело, но я получила открытку, – ответила она, стараясь говорить ровно. – Ее отправили из Вермонта, и моя мачеха переадресовала ее мне.

Она раскрыла сумочку, достала мятую открытку и передала Лунду. Тот посмотрел на нее и кивнул.

– Я решила вернуться сюда и попытаться выяснить, что происходит. Кто мог послать эту открытку? Когда я узнала о Спенсере, для меня стало еще более важно докопаться до сути.

– И что же вы узнали? – спросил Лунд.

Уинни покачала головой:

– Пока немного. Генри и Тесс не получили открытки, и это показалось мне странным.

Билл снова кивнул, явно соглашаясь с ней.

– Но где Сьюзи? – спросил он.

Колющая боль в груди поднялась к горлу, сдавливая голосовые связки.

– Не знаю. Мы все оставались здесь еще некоторое время после окончания колледжа, а потом наши пути разошлись. Сьюзи говорила, что собирается в Калифорнию – кажется, в Сан-Франциско.

– И вы больше ничего не слышали о ней? Не пытались найти ее?

Уинни покачала головой. Нет, ничего такого не было.

Билл достал бумажник, вынул визитную карточку и что-то написал на обратной стороне, прежде чем протянуть ей.

«Билл Лунд, частные расследования». Номер мобильного телефона. На обратной стороне он написал: «Альпайн Мотор Корт, номер 7» и местный телефонный номер.

– Позвоните мне, если решите, что можете поделиться еще чем-нибудь. Я пробуду в городе еще несколько дней; нужно произвести кое-какие дополнительные изыскания.

Уинни вымученно улыбнулась.

– Разумеется… если узнаю что-то новое, – ответила она и убрала карточку, а потом посмотрела, как он пешком спускается по склону.

Он вернется, малышка.

– Знаю, – прошептала Уинни. – Я буду готова.

Глава 59

– Что случилось с твоей рукой? – спросила Эрин Леблан. Ванесса Санчес находилась рядом с ней, и они стояли за Мэл и Эммой в очереди на дневной сеанс. Кажется, что половина класса сегодня решила пойти в кино. Мэл уже полдюжины раз обозвали Капитаном Вонючкой, и она держала в руках записную книжку, заполняя страницы точками, дефисами, крестиками и ноликами.

– Давай просто уйдем отсюда, – прошептала ей Эмма. Мэл проигнорировала ее и продолжила писать в потрепанном маленьком блокноте.

– Теперь ты еще и оглохла, Дефорж? – спросила Эрин, наклоняясь совсем близко к Эмме. От нее пахло виноградной жевательной резинкой.

– На твоем месте я была бы поосторожнее, – предупредила Мэл, по-прежнему глядя в свой блокнот. – Эмма вроде бешеной собаки: нельзя угадать, что она сделает в следующий момент.

Ванесса фыркнула.

– Это точно, – сказала она.

– Я серьезно, – продолжила Мэл. – Вчера она обезумела и расколошматила оконное стекло. Вы бы только видели – повсюду кровь!

Эмма оцепенела.

– В самом деле? – поинтересовалась Ванесса, глядя на бинты, обернутые вокруг правой ладони Эммы.

– Это был несчастный случай, – сказала Эмма, отчаянно желая, чтобы очередь двигалась побыстрее. Ей хотелось попасть в кондиционированную темноту и опуститься в мягкое складное кресло с шоколадными батончиками и попкорном в руках. У нее особая манера съедать каждый батончик за девять укусов. И когда она сидит, то поджимает ноги, чтобы не касаться пола, измазанного невесть чем.

– Это демоническая одержимость, – пояснила Мэл. Эмма изогнула шею и посмотрела на буфет в следующем помещении, как будто всерьез интересовалась ценами на попкорн. Все цены заканчивались на девятку: $1.59, $4.89.

– О чем ты болтаешь, Капитан Вонючка? – спросила Ванесса.

– Я говорю, что такое иногда случается. Например, в «Изгоняющем дьявола». В одну минуту ты играешь с гадательной доской, которую нашла на чердаке, а в следующую – начинаешь говорить на древних языках и брызгаться зеленой слизью.

– Фу, гадость! – поежилась Эмма.

– И не говори.

– Выходит, Эмма, сейчас ты одержима дьяволом? – спросила Эрин.

Эмма подошла к кассе, поэтому не обращала внимания на вопрос.

– Один билет, пожалуйста, – сказала она и протянула мятую пятидолларовую бумажку в плексигласовое окошко.

– На какой фильм, милая? – спросила пожилая женщина в билетной кассе. Эмма не имела понятия. Она посмотрела на названия фильмов, но все буквы перемешались; видны были только номера.

– На час дня, – сказала Эмма и сощурилась на вывеску. – Фильм о животных.

– Нет, это не дьявол, – обратилась Мэл к другим девочкам у нее за спиной. – Она одержима Дэннер.

– Что такое дэннер? – спросила Эрин.

Кожа Эммы покрылась мурашками, как будто под ней ползали насекомые. Микроскопические насекомые, которые выглядывают из пор и ныряют обратно.

Эмма направилась к буфету, где взяла кока-колу, шоколадные батончики и попкорн без сливочного масла. Три девочки за ее спиной гадко захихикали. Эмма услышала, как одна из них назвала ее полоумной.

Как могла Мэл, которую она считала лучшей подругой, подло предать ее? Капитан Вонючка собственной персоной, которая носит фальшивые очки, сама стрижет волосы и никогда не принимает душ. Дело вовсе не в том, что другие девочки стучатся в ее дверь и умоляют ее поиграть с ними. Они с Эммой всегда были лучшими подругами: две странные девочки, обреченные держаться друг друга.

Эмма прошла по ковровой дорожке мимо туалетов в зал № 2 через двойные двери. Здесь оказалось много детей, смеющихся и жующих попкорн. Она увидела множество знакомых лиц из начальной и средней школы. Вот Дик Джарвис; его мама работает бухгалтером в компании «Дефорж».

Эмме нравилось сидеть в самом заднем ряду, но все места уже были заняты. Она нашла три свободных места в середине и быстро направилась туда, не уверенная в том, что Мэл найдет ее, и втайне надеясь на это. Она поджала ноги и опустила голову, изучая ингредиенты на упаковке шоколадного батончика: порошок какао, кукурузный сироп, пшеничная мука, крахмал, искусственные красители и вкусовые добавки. Там было написано «низкокалорийный продукт». Она вскрыла упаковку, достала первый батончик и положила в карман. Всего в упаковке было десять батончиков, и она никогда не ела первый. Несчастливое число.

Свет погас. Включился звук, потрескивающий и слишком громкий, с просьбой выключить мобильные телефоны и не разговаривать во время сеанса. Будьте тактичными, произнес мужской голос, бухающий в уши. Будьте тактичными.

– Вот ты где, – сказала Мэл и плюхнулась на сиденье рядом с ней. Эмма не ответила. Она смотрела на экран, где показывали рекламу. Что-то про роботов; выглядит неплохо, если вы любите роботов, но Эмма не из таких. Она нащупала батончик в кармане джинсов и подумала отдать его Мэл, но потом отказалась от этой мысли. Мэл запихивала в рот пригоршни попкорна и роняла зернышки на пол. Это было вульгарно и определенно нетактично.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – прошептала Мэл с набитым ртом. Эмма продолжила смотреть на экран. – Ты хочешь, чтобы здесь была она, а не я.

– Что? – спросила Эмма. – Кто?

Кино уже началось. Кто-то сзади сказал: «Ш-ш-ш!»

– Твоя глупая кукла, – ответила Мэл. – Может, вам нужно ходить на свидания, – она сунула в рот еще одну горсть попкорна.

Значит, вот в чем дело. Дэннер. Ей следовало бы догадаться. Мэл вела себя странно с тех пор, как Эмма показала ей свою скульптуру перед походом в кино.

– И что это за чертовщина? – спросила Мэл.

– Это скульптура. Произведение искусства.

– Она страшная, как смерть, Эмма. Кто это может быть?

Эмма лишь закусила губу.

– Не может быть, – Мэл покачала головой. – Ты же не могла превратить свою невидимую подругу в огромную куклу Вуду?

Эмма пожала плечами. Потом они спустились во двор, сели в мамин автомобиль и отправились в кино, не обменявшись ни словом.

Эмма раскрошила шоколадку в кармане, превращая ее в липкие кусочки.

– Прошу прощения, – сказала Ванесса и протиснулась к двум пустым сиденьям в дальнем конце ряда.

Здорово. Просто прекрасно. Эмма смотрела на красные указатели выхода слева и справа от экрана и размышляла о возможности побега.

Она не могла сосредоточиться. Так или иначе, это дурацкое кино. Животные занимаются боевыми искусствами. Панда получает удар в пах, и зал взрывается от смеха. Эмма закрыла глаза.

Кто-то ущипнул ее за руку.

– Ох! – вскрикнула она.

– Ш-ш-ш! – прошипела женщина за ее спиной.

Кожу на руке Эммы жгло огнем; это называют «крапивкой». Эмма отвернулась и покачала головой.

– Уходи, – прошептала она.

– Это ты уходи! – сказала Мэл. – Ты сама решила пойти на этот дурацкий фильм!

– Я не тебе, – прошептала Эмма.

– Если вы не утихомиритесь, то я позову сотрудника, и он выведет вас отсюда, – сказала женщина сзади.

Дэннер рассмеялась. На ней зеленый купальник Эммы, очки для плавания и резиновая шапочка ее мамы, разрисованная цветами.

Эмма подумала, что, может быть, если она не будет смотреть на Дэннер, та наконец уйдет. Она упорно стала смотреть на экран, но не понимала, что там происходит. Сплошные цвета и формы, никакого смысла. Наверное, ей нужны очки. Она вжалась в кресло и закрыла глаза.

Дэннер рядом с ней издала хлюпающий звук, словно втянула ил через соломинку. Потом раздался отвратительный клекот, и Эмма зажмурилась еще крепче и начала качаться в кресле.

Этого нет. Только не здесь.

Это твое воображение, внушала она себе.

Она вспомнила слова Дэннер: Все твое – мое.

– Если мы одно и то же, то я создала тебя и могу заставить тебя уйти, – прошептала она.

Тут ее окатил запах гнили и стоячей воды. Что-то давно мертвое, извлеченное со дна колодца: пропавший котенок, нежеланный ребенок.

Прекрати, внушила она себе. Хватит.

– Уходи, – прошептала она Дэннер. – Это больше не смешно.

– Чертовски верно, – сказала Мэл.

– Ш-ш-ш! – гневно прошипела женщина сзади.

Эмма закрыла ладонью нос и рот. У нее заурчало в животе; батончики и попкорн просились наружу. Она приоткрыла глаза, посмотрела на красное сияние указателей выхода и представила, как выходит оттуда в прохладу кирпичного переулка. Но для этого ей нужно было пройти мимо Дэннер.

Ее снова ущипнули за руку, жестоко выкручивая кожу на запястье. Она посмотрела вниз и увидела белую руку с отвисшей кожей, вцепившуюся в нее. Эмма отдернула собственную руку, но Дэннер словно прилипла к ней. Когда она потянулась к Эмме, с ее руки сползла дряблая кожа, и появилась гнилая сочащаяся плоть.

Эмма закричала и вскочила с места. Она зацепилась за ноги Мэл и упала, ударяясь лицом о спинку переднего кресла, потом оказалась на заплеванном полу, липком от пролитой содовой воды, кукурузного масла и грязи. Она снова закричала. Рука потянулась к ней и на этот раз не отпустила. Эмма крепко зажмурилась: что-то потянуло ее вверх и привлекло к себе. Она лягалась, выставляла ногти, всеми силами отбиваясь от существа, которое схватило ее. Но это была уже не Дэннер. Все твое – мое.

Она услышала голоса, которые донеслись до нее как сквозь толщу воды, ровный гул слов: родители, врач, ранена, подруга. Потом она услышала, как кто-то произнес: Дэннер. Она открыла глаза. Это Мэл склонилась над ней и держала ее за руку. Ванесса и Эрин тоже были здесь, а также сотрудник кинотеатра с фонариком в руке.

Лишь после того как ее вывели в ярко освещенный вестибюль с плакатами кинофильмов, которые будут показаны в ближайшее время, она обратила внимание на лицо Мэл. Оно было все исцарапано, как и ее рука. Одна из буфетчиц передала Мэл влажное полотенце.

Пожилая продавщица билетов тоже была здесь вместе с дородным мужчиной в тесном голубом костюме, который спросил имя и телефонный номер Эммы. Она как будто застряла под водой, и все остальные столпились наверху и смотрели на нее. Слова доносились до нее с большой задержкой. Она была уверена, что если откроет рот, то оттуда выйдут лишь маленькие пузырьки, но никаких звуков.

– Эмма Дефорж, – сказала Эрин. – Я не знаю ее номер, но она живет в Лэнгли у шоссе номер два. Она чокнутая, совершенно серьезно.

– Боже мой! – воскликнула Ванесса. – Она описалась!

Нет, хотелось объяснить Эмме. Я просто промокла от воды. Оттого, что я под водой.

Мужчина в голубом костюме легко похлопал Эмму по руке, почти не прикасаясь к ней.

– У тебя бывали припадки, милая?

Эмма потрясла головой.

– Не беспокойся, я позвоню твоим родителям, – заверил он и ушел в служебное помещение в глубине вестибюля. Ей хотелось попросить, чтобы он не делал этого, хотелось пойти за ним и сказать: «Понимаете, мои родители находятся в размолвке, и если вы позвоните им, если они все узнают, это может оказаться последней соломинкой. Пожалуйста, не надо – сейчас им не нужно тревожиться еще и о чокнутой дочери».

Но он ушел и закрыл дверь за собой. Пожилая женщина и буфетчица с жалостью посмотрели на нее. Эрин и Ванесса перешептывались и качали головами. Ванесса достала из сумочки мобильный телефон, набрала номер и сказала:

– Привет, я в кино, и ты не поверишь, что сейчас произошло…

Эмма посмотрела на Мэл и на неровные красные царапины, покрывающие ее лицо и руки. Потом она посмотрела на собственные пальцы и увидела кровь под аккуратно подстриженными ногтями.

– Дай-ка я догадаюсь, – сказала Мэл и отступила от Эммы. Ее лицо было искажено от страха и отвращения. – Дэннер сделала это с тобой, да?

Глава 60

– Какова была роль Спенсера в вашей группе? – спросил Билл.

Они сидели за столом на кухне. Тесс сделала кофе и достала какие-то причудливые европейские печенюшки из синей жестяной коробки, которую она взяла вчера в супермаркете перед тем, как увидела цветы. Перед ее решением встретиться с Клэр.

Прекрати. Не думай об этом. Сосредоточься.

Она решила, что будет лучше не рассматривать Билла как судебного следователя, а относиться к нему как к обычному гостю.

– Со сливками? – спросила она и взяла маленький фаянсовый кувшинчик. Он покачал головой.

Когда Билл неожиданно появился после того, как она отвезла девочек в кино, Тесс мгновенно узнала в нем мужчину, который следил за ней в субботу на фермерском рынке. Если он продолжал наблюдать за ней в городе, то у него есть основания полагать, будто она что-то скрывает. А если он посетил колледж, то неизвестно, как много ему удалось узнать. Он называл их «группой», но пока не упоминал о «Сердобольных Разоблачителях», что казалось Тесс хорошим признаком.

– На самом деле Спенсер не был настоящим членом группы, – сказала Тесс, вспоминая слова Сьюзи: Ложь действует лучше всего, если в нее вплетены частицы правды. – Он держался на заднем плане и не был ключевым игроком.

Билл написал в своем блокноте «не ключевой игрок» и сосредоточенно кивнул. Тесс посмотрела на часы: 13:15. Она добавила в свой кофе ложку сахара, хотя обычно не использовала сахар. Ей нужно было чем-то занять руки. Она слишком долго размешивала напиток, ложка звякала о тяжелую чашку.

– Насколько я понимаю, вчера ночью у вас случился небольшой пожар, – сказал Билл, отрываясь от своих записей. У него были бледно-голубые глаза, как весеннее небо.

Его вопрос выбил ее из колеи. Она к такому не привыкла.

– Моя студия сгорела дотла, – сказала Тесс. – Пожарные думают, что это из-за свечи, которую я забыла погасить.

– Значит, они не заподозрили поджог?

– Поджог? Нет, что вы. Это злосчастное стечение обстоятельств.

Билл кивнул.

– Вам известно, что все ваши прожекторы с датчиками движения разбиты?

– Простите, что? – Тесс уже поняла, что ее перехитрили. Вот так просто.

– Они разбиты. Возможно, в них стреляли или кто-то бросал камни. Кто-то, обладающий превосходным прицелом, – сказал он и выжидающе посмотрел на нее.

На ее лбу и верхней губе выступили капельки пота.

Возможно, в них стреляли. Кто-то, обладающий превосходным прицелом.

Тесс закрыла глаза и увидела, как Сьюзи уходит под воду. Генри ныряет за ней. Две секунды спустя, когда она открывает глаза, Генри уже на кухне – не мокрый, только что из воды, а одетый в рабочий комбинезон. Добрый, надежный Генри, который уезжал со своей бригадой.

– Генри… – Тесс почти задыхалась. – Генри, это Билл Лунд. Частный сыщик, которого наняла семья Спенсера.

– Мы уже знакомы, – Генри кивнул и обменялся рукопожатием с Биллом.

– Ах да, извините, – в замешательстве сказала Тесс. – Разумеется, вы знакомы.

– Так что вы сказали о роли Спенсера Стайлса среди «Сердобольных Разоблачителей»? – спросил Билл.

Тесс сделала резкий, судорожный вдох. Ну ладно, сказала она себе. Итак, он знает о Разоблачителях. Это еще не конец света.

Пока не конец.

Генри прислонился спиной к столешнице кухонной тумбы, опираясь локтями.

– Спенсер не был ключевым игроком, – сказал он.

Билл выразительно посмотрел на него, потом перевел взгляд на Тесс и устроил целое представление, тщательно записывая в блокноте слова «не ключевой игрок».

– В общем-то, это была не настоящая группа, – добавил Генри.

– Как так? – спросил Билл.

– Я имею в виду «Сердобольных Разоблачителей». На самом деле, мы были просто друзьями, которые вместе занимались художественным творчеством. Никаких формальностей, никакой организации.

Билл кивнул, закрыл свой блокнот и встал.

– Спасибо за ваше время, – сказал он. – Не надо меня провожать, я знаю дорогу.

– О боже, – сердито прошептала Тесс, когда Билл ушел. – Он не поверил ни одному нашему слову! Мы пропали!

– Ты этого не знаешь, – сказал Генри.

– Проклятье! Нам нужно было лучше подготовиться.

Генри посмотрел на свои ботинки.

– Ты знаешь, что лампы разбиты? – спросила Тесс.

– Какие лампы?

– Прожекторы системы безопасности – те, что снаружи. Билл сказал, что их расстреляли или разбили камнями.

Генри заметно побледнел. Раздался телефонный звонок, и оба вздрогнули.

– Я отвечу, – сказала Тесс. Когда она потянулась к телефону, то увидела, как Генри открыл сдвижную дверь кухни и вышел во двор.

– Алло? – произнесла она.

– Миссис Дефорж? – мужской голос.

– Да.

– Меня зовут Дэвид Макаллистер, я сотрудник кинотеатра «Стар».

Тесс видела, как Генри обходит двор, разглядывая прожекторы и наклоняясь, чтобы осмотреть землю. С каждой секундой он выглядел все более испуганным.

– Боюсь, у вашей дочери возникли неприятности.

Глава 61

Он ощупывал толстые осколки разбитой лампы на дорожке и смотрел на прожектор, установленный над парадной дверью, когда увидел это. Там, в окне спальни Эммы, на него смотрела фигура со светлыми волосами. Она улыбалась и махала ему.

Его сердце подступило к горлу, перехватило дыхание, которое стало влажным и прерывистым. Он стал хватать ртом воздух. Потом посмотрел на свою руку и увидел, что слишком крепко сжал осколки стекла и поранил ладонь. Выронив стекло, он вошел в дом через парадную дверь мимо Тесс, которая уже перебросила сумку через плечо.

– Я еду за Эммой, – сказала она. – Только что позвонил сотрудник кинотеатра. Он сказал, что с ней случился… неприятный эпизод.

– Эпизод? – повторил Генри и остановился у подножия лестницы, взявшись за перила.

– Я почти ничего не знаю. Он утверждает, что сейчас с ней все хорошо, но я собираюсь забрать ее.

– Ладно, – сказал он и начал подниматься.

– Генри, ты поранил руку! – окликнула она вслед.

– Ничего страшного, – проворчал он, шагая через одну ступеньку. Входная дверь закрылась. Когда он шел по коридору, то слышал звук отъезжающего автомобиля Тесс. Свернув в ванную, он оторвал несколько футов туалетной бумаги и быстро обмотал кровоточащую руку. Пока этого хватит.

Вернувшись в коридор, он увидел, что дверь спальни Эммы закрыта, а на ручке висит табличка «Не беспокоить».

Возможно, он должен прислушаться к предупреждению.

Не беспокоить.

– К черту, – пробормотал Генри и дернул дверную ручку. Если дверь заперта, он взломает ее. Но ручка легко повернулась в его руке, обернутой в туалетную бумагу. Он прикусил левую щеку изнутри и распахнул дверь.

Когда он отпустил ручку, то увидел, что она липкая от крови. Туалетная бумага пропиталась насквозь и начала распадаться.

– Кто там? – спросил он, заглядывая внутрь, но еще не пересекая порог.

Никого. Комната была пуста.

Настольный компьютер Эммы оказался включен; по светящемуся экрану прыгали и ползали маленькие яркие существа. Фрагменты звонкой веселой мелодии, закольцованной с коротким интервалом. Одна из дурацких игр его дочери.

Генри задержал дыхание и вошел в комнату. Повернувшись направо, он заглянул в открытый шкаф. Ничего, кроме одежды на крючках и вешалках, кучки обуви и картонной коробки с заброшенными набивными зверьками и другими игрушками. Все в полном порядке, везде чисто. Даже слишком чисто.

Бесконечная музыка в компьютерной игре стала невыносимой, поэтому Генри подошел к столу и использовал мышку, чтобы закрыть ее. За этим окном работала другая программа: сетевой сайт с информацией о здоровье с раскрытой статьей о галлюцинациях. Он скользнул взглядом по статье и остановился на строчках: Пациенты, страдающие психическими расстройствами, особенно при шизофрении, часто испытывают галлюцинации. Подобные галлюцинации также могут возникать в результате стресса или нервного истощения.

Значит, Эмма думает, что она видит галлюцинации? Если да, то что именно она видит?

Отойдя от компьютера, Генри перешел к центру комнаты и осмотрел пустую, аккуратно заправленную постель. Под окном, словно только что свалившись с кровати, лицом вниз лежала кукла Дэннер.

– О господи, – прошептал он, застыв на месте.

Это кукла. Всего лишь кукла.

Полная чушь. Эта кукла разговаривает. Она может встать и помахать рукой.

В его голове снова раздался голос Тесс, ее постоянный рефрен: Ты слишком остро реагируешь, Генри.

– Ну да, – ответил он воображаемой Тесс. – Я уверен, что это лишь стресс и нервное истощение.

Каждая мышца в его теле наполнилась желанием убежать, убраться отсюда к чертовой матери. Забыть о кукле, машущей из окна. Вернуться в ванную, промыть руку и наложить настоящую повязку, оставив дверь комнаты Эммы плотно закрытой за собой.

Не беспокоить.

Но нет. Генри заставил себя шагнуть вперед. Он подтолкнул туловище куклы носком ноги. Оно было плотное и неподвижное.

Или почти неподвижное.

Генри был уверен, что ее правая рука слабо шевелилась. Кисти рук – это старые садовые перчатки Тесс с зелеными пятнами. Он немного отступил и посильнее пнул куклу в бок. Никакого движения… но черт возьми, эта штука была плотная и тяжелая.

Это лишь кукла, мысленно повторил Генри.

Он сделал глубокий вдох, опустился на колени, положил руку на плечо куклы и ощутил легкую дрожь и тихое жужжание, похожее на то, какое можно слышать у высоковольтной линии.

– Вот дрянь! – Он отдернул пальцы.

Потом снова наклонился и заставил себя прикоснуться к кукле, чтобы перекатить ее на спину. Она была плотная, как настоящий человек из плоти и крови, только еще более тяжелая. Словно мертвый груз. Наконец кукла перевернулась; ее шея изогнулась и потянула за собой голову, так что появились глаза. Но эти глаза не пялились в потолок. Они глядят прямо на Генри.

Он отпрыгнул с приглушенным вскриком.

– Папа?

Эмма вошла в комнату у него за спиной.

Генри медленно отвернулся от куклы Дэннер. Лицо его дочери покраснело и вспухло, повязка на руке размоталась.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он резким, обвиняющим тоном. Эмма испуганно отступила от него, и он смягчил голос: – Мама только что поехала за тобой.

– Уинни подвезла меня до дома.

– Уинни? Что она здесь делает?

– Я позвонила ей из кинотеатра. Она все равно была в городе по своим делам, поэтому согласилась подбросить меня.

– Твоя мама сойдет с ума от беспокойства, когда узнает, что тебя нет. Сюда звонил сотрудник кинотеатра.

Подбородок Эммы начал дрожать.

– Я надеялась, что он не дозвонится до вас. Мне не хотелось впутывать вас в это. На самом деле, ничего страшного не случилось. А Уинни… она предложила звонить ей в любое время, если мне что-то понадобится.

Генри кивнул.

– Я улажу дело с твоей мамой, – пообещал он, стараясь говорить ровно и спокойно. – Так что случилось в кинотеатре?

– Я вроде бы упала в обморок или что-то вроде того, – сказала девочка. – М-м-м… папа?

– Да? – он нервно покосился на куклу.

– У тебя из руки течет кровь, и ты уже заляпал всю комнату.

– Извини, – сказал он и посмотрел на руку, с которой свисали обрывки туалетной бумаги. – Я немного порезался во дворе.

– Тогда мы квиты, – она со слабой улыбкой подняла забинтованную руку.

– Твоя кукла, – сказал Генри, с трудом ворочая языком. – Почему она такая тяжелая?

– Это песок, – объяснила Эмма. – Я набила ее пакетами песка из моей старой песочницы.

Комната Эммы становилась темной и зыбкой. Генри слышал собственные слова в каком-то другом измерении: Нам нужно нагрузить ее, чтобы она не всплыла.

– Папа, с тобой все в порядке?

Генри не мог ответить. Он снова находился под водой. И на этот раз кукла Дэннер тонула вместе с ним.

Глава 62

Эмма стояла на четвереньках и проводила ватной палочкой, смоченной в перекиси водорода, по пятнышкам крови, которые оставил ее отец на ковре. Что он вообще делал в ее комнате? И как Дэннер оказалась на полу?

– Он не сделал тебе больно, правда? – обратилась она к Дэннер, которая снова сидела на кровати.

Кукла не ответила.

Эмма вернулась к чистке ковра. Когда перекись водорода соприкасалась с кровью, она начинала пузыриться, и пятно исчезало. Потом она отскребла остатки чистой влажной тряпочкой.

У нее гудело в голове. Даже сейчас, когда она приняла душ и переоделась, Эмма по-прежнему ощущала себя грязной. Голоса ее родителей на кухне звучали приглушенно, но достаточно отчетливо, чтобы она могла понять, о чем они спорят. Она снова и снова слышала свое имя.

Отвлекшись от Дэннер, ватных палочек, перекиси водорода и кровавых пятен, Эмма вышла в коридор и подкралась к лестнице, где начала слушать.

– Генри, я не говорю о шоковой терапии и подобных вещах, – услышала она голос своей мамы. – Речь идет только об оценке ее состояния. Мы больше не можем игнорировать ее поведение. Особенно теперь, когда оно становится… опасным.

– Эмма не представляет опасности, – возразил ее отец.

– Она напала на Мэл, Генри. Мне сказали, что у нее случилась истерика. Она кричала и каталась по полу. Ради всего святого, Генри, она обмочила трусики! Подумай, как это было унизительно для нее! Возможно, это не психиатрический случай. Может быть, это связано с неврологией, с нервными припадками или чем-то в этом роде. Ты годами закреплял ее одержимость Дэннер; но что, если Дэннер – это лишь какой-то… я не знаю… симптом?

– Ей нужен не врач, – сказал Генри.

– Тогда что ты предлагаешь? Шамана? Может быть, экзорциста? Господи, Генри, наша девочка больна! Если бы она сломала руку, то ты бы первым делом отвез ее в травмпункт. А здесь то же самое. Тебе пора всерьез отнестись к этому.

– Я очень серьезно отношусь к этому, – сказал ее отец.

– Мы уже не просто говорим о воображаемой подруге. Мы говорим о буйном поведении и о возможности того, что она устроила пожар…

– Эмма не устраивала пожар.

– Я понимаю, что ты хочешь защитить ее, Генри. Бог знает, что и я хочу того же самого. Но если она нуждается в помощи, то бездействие лишь ухудшит положение.

– Не в этом дело, – вздохнул ее отец.

– Мэл рассказала мне, что на самом деле произошло в хижине. Как ты мог солгать мне? Есть еще что-то, о чем ты не рассказал?

– Больше ничего.

– А разве тот факт, что Эмма разбила окно кулаком и заявила, что ничего не помнит об этом, вовсе не волнует тебя? Боже! Как ты мог не поделиться этим со мной? Я же ее мать, ради всего святого!

Эмма услышала звук стула, отодвигаемого на кафельном полу.

– Это был несчастный случай, – сказал ее отец.

– Мэл сказала мне, что Эмма видела тебя в окне. Тебя и Уинни. Что она видела, Генри? Что могло так вывести ее из себя, что она разбила окно?

– Ничего, – ответил ее отец тонким и напряженным голосом, как у маленького мальчика.

– И какого черта Эмма позвонила Уинни из кинотеатра, а не обратилась к нам? Хуже того, почему Уинни забрала ее, даже не посоветовавшись с нами?

– Я знаю об этом не больше твоего, Тесс. Мне очень жаль.

Молчание Тесс, затем снова звук отодвигаемого стула, звяканье чашек в раковине. Иногда, когда ее мама приходит в бешенство, она начинает прибираться и мыть посуду. Когда Тесс достает резиновые перчатки и берет флакон чистящего средства «Комет», Эмма понимает, что пора смываться отсюда.

Она отступала по коридору в свою комнату. За спиной она услышала, как ее мама сказала, что собирается на прогулку. Хлопнула входная дверь. На подъездной дорожке раздался звук включенного двигателя «Вольво».

– Мама думает, что я схожу с ума, – обратилась она к Дэннер. – Она думает, что это я подожгла ее студию.

– А ты это сделала? – спросила Дэннер.

– Конечно, нет, – Эмма покачала головой.

– Ты уверена? – спросила Дэннер.

Эмма прикусила губу и задумалась. Если бы ее рука не была порезана, она бы не поверила, что на самом деле может пробить окно. И пока она не увидела расцарапанное лицо и руку Мэл, она бы ни за что не поверила, что может так поступить со своей лучшей подругой.

– Больше не знаю, что и думать, – призналась Эмма.

Дэннер улыбнулась.

– Ну, это уже что-то.

Глава 63

Тесс не была уверена, что «Вольво» пройдет по лесовозной дороге, поэтому она остановилась у начала подъема и дальше пошла пешком. Подъем оказался более крутой и долгий, чем она помнила, но она нашла удовольствие в ноющих мышцах и затрудненном дыхании.

Тесс решила, что когда она вернется домой, то позвонит педиатру и договорится о визите вместе с Эммой. Он скажет, какие тесты нужно будет сдать и какие понадобятся оценки. Они разберутся с этим, пока не стало хуже.

И может быть, Генри прав; возможно, Эмма не имеет никакого отношения к пожару.

Она вспомнила, что сказал Билл о разбитых прожекторах: Кто-то, обладающий превосходным прицелом. Она представила, как Уинни высовывается из окна старого пикапа Генри со своей винтовкой, прицеливается и палит в какую-то невообразимо далекую мишень, но каждый раз попадает. «Единственный в мире поэт-снайпер!» – как говорила Сьюзи.

Когда Тесс поднялась на вершину холма и увидела старую хижину, а также лося, который стоял на страже, ей показалось, что она не только поднялась вверх, но и вернулась назад во времени. Ей снова двадцать два года; она любит жизнь и восхищается ее возможностями. Сейчас она распахнет дверь хижины и увидит Генри с косматыми волосами и бородой, Уинни с ружьем и Сьюзи, которая разливает текилу, хохочет и убеждает их, что единственный способ что-то полюбить – это разобрать его на части, распутать его, сломать, разорвать на куски.

Кошки окружили ее, когда она подошла к двери: это был живой, мяукающий, урчащий крепостной ров, который она должна была пересечь. Она наклонилась погладить их: маленькая Таша, Морковка и многие другие, чьи клички ей были незнакомы. Это чудо, что они выжили, но если случилось одно чудо, то почему бы не случиться другому?

Она продолжила движение вместе с кошками, которые терлись об ее ноги. Их низкое мурлыканье напомнило ей жужжащий звук, издаваемый Тесс, когда она рисовала или занималась скульптурой: белый шум.

Тесс поднялась на крыльцо и не стала стучать в дверь. Она толчком открыла ее и вошла внутрь, наполовину уверенная в том, что вернется в прошлое, если не поторопится.

То, что она увидела, заставило ее ахнуть и поверить в невероятное. Сьюзи сидела за столом и что-то писала в дневнике. Светлые волосы, шелковая блузка, армейские ботинки с высокой шнуровкой. Она изумленно вскинула голову, затем улыбнулась и подмигнула.

– Я все думала, когда ты приедешь сюда, Тесс, – сказала она.

Тесс захотелось убежать с криками, но ее удержала мысль о том, что тогда она наткнется на нечто более страшное. Вроде кошек, которые сторожат у двери, злобных животных с оскаленными клыками и пеной у рта.

Все в хижине казалось зловеще таким же, как раньше. Четыре стула расставлены вокруг стола, белые фаянсовые тарелки, украденные из кафетерия в Секстоне, сложены на полках. Даже пачка табака «Драм» лежала на столе рядом с пепельницей.

Взгляд Тесс устремился к заднему углу кухни, где стоял чудовищный аквариум, но его не оказалось. Слава богу.

Она снова услышала шум статики, но на этот раз у себя в голове; радиоприемник с настройкой, сбитой между станциями.

Ни здесь, ни там.

Ни прошлое, ни настоящее.

Тесс сделала шаг вперед, думая о том, что, если она сдвинется с места, белый шум в ее голове исчезнет.

Подойдя ближе, она увидела, что это вовсе не Сьюзи, а ее воплощение.

Уинни в маскарадном наряде.

– Я хочу, чтобы ты оставила мою семью в покое, – сказала Тесс, наконец вспоминая, зачем она пришла сюда. Ее голос прозвучал сильно и ровно, что удивило ее саму. – Если я увижу тебя на своей земле и если ты еще раз приблизишься к моей девочке, то я сама застрелю тебя. Ты поняла?

Уинни кивнула. Ее светлый парик немного сдвинулся в сторону.

– Ты выглядишь жалко, – продолжила Тесс. – Не знаю, о чем ты думала, когда посылала эти открытки и возвращалась в хижину. Что ты могла выгадать от этого?

Уинни покачала головой:

– Ты все неправильно понимаешь.

– Если я выясню, что ты имеешь отношение к пожару в моей студии или что ты приходила в спальню моей дочери той ночью…

– Нет! Тогда меня не было рядом с твоим домом, Тесс. Я никогда бы не сделала ничего подобного с тобой или с Эммой. Я обожаю Эмму!

Тесс сделала глубокий вдох и попыталась развеять белое сияние чистой ярости. Ее руки сжались в кулаки, ногти впились в ладони.

– Только подойди к Эмме еще раз, и я убью тебя.

– Тесс, если бы ты могла на минуту присесть и послушать… Происходит нечто странное. Я думаю… думаю, что Сьюзи каким-то образом вернулась. Генри тоже так думает. И я начинаю подозревать, что отношения между Эммой и Дэннер тоже каким-то образом связаны со Сьюзи.

Жужжащий звук усилился.

Тесс разразилась презрительным смехом.

– Ну конечно, Уинни. Знаешь что? Если хотите, вы с Генри можете играть в любые игры, порожденные вашим воспаленным воображением, но оставьте в покое меня и мою дочь. Я больше не играю, понимаешь?

– Но, Тесс… говорю тебе, она вернулась! Ты должна выслушать меня, – если не ради твоего блага, то ради Эммы.

Тесс бросилась вперед, заняла стойку и вложила всю свою силу в хук справа, который попал Уинни прямо в челюсть и свалил ее со стула.

Тесс выпрямилась и разжала ноющий кулак, потрясенная своим поступком. Жужжащий звук в ее ушах превратился в смех.

Порви ее, малышка.

Уинни лежала, скорчившись на полу и закрывая руками лицо. Парик слетел и валялся рядом с ней, как парализованное животное.

Тесс стояла над ней, вся дрожа от высвободившегося напряжения.

Ты можешь разорвать это, разбить и похоронить на дне озера, но это возвращается. Нельзя сражаться со своим прошлым.

Уинни стонала у ее ног.

Тесс поспешно вышла из хижины, промчалась мимо кошек, которые как будто взывали к ней, когда она бежала вниз по склону холма. Она закрыла уши руками и помчалась еще быстрее, пока наконец не приблизилась к своему надежному и безопасному автомобилю.

Глава 64

– Что? – прокричала Мэл в телефонную трубку.

– Я достану дневник. Сегодня ночью.

Мэл рассмеялась.

– Мне наплевать на этот дурацкий дневник. Делай что хочешь.

– Извини за то, что сегодня случилось в кино, – сказала Эмма. – Я подумала…

– Что ты подумала?

– Ты не видела ничего странного? – спросила Эмма. – Не почуяла необычный запах?

Мэл раздраженно фыркнула.

– Ну конечно! Единственное, что я видела, – это как ты свалилась с кресла и стала кататься по полу, как сумасшедшая. Я пыталась поднять тебя, а ты напала на меня. Вот тогда я почуяла целую гору дерьма и поняла, что ты не более чокнутая, чем я. Ты просто хочешь привлечь к себе внимание этими мелкими трюками и думаешь, будто это поможет помирить твоих родителей.

– Что? Нет, я…

– Вот последняя срочная новость, Дефорж: твои родители больше никогда не будут вместе. Они не переносят друг друга. А если ты и дальше будешь продолжать в этом духе, то они не станут терпеть тебя!

Мэл с грохотом бросила трубку, и скрежет на линии вонзился прямо в ухо Эмме.

– Девять, – тихо прошептала она и повесила трубку. – Восемнадцать, двадцать семь, тридцать шесть…

– Перестань считать! – велел голос у нее за спиной. Эмма обернулась и посмотрела на куклу Дэннер, прислонившуюся к спинке кровати. – Неудивительно, что родители считают тебя чокнутой. Я думала, что ты хочешь помочь им. Думала, что ты была готова найти правду.

– Родители считают меня чокнутой из-за тебя! Что ты делала в кино? Ты до смерти напугала меня, Дэннер. Я думала, что ты собираешься… – она не могла сказать «убить меня», – …причинить мне вред. Надеюсь, что я действительно сумасшедшая, а ты – не более чем галлюцинация! Мне дадут какое-нибудь лекарство, и ты уйдешь навсегда; как тебе это нравится?

Дэннер рассмеялась. Звук ее смеха наполнил комнату, заставил воздух вибрировать, и каждый волосок на теле Эммы встал дыбом.

– Я так же реальна, как и ты, – сказала Дэннер. – И скоро все узнают об этом.

Глава 65

17 июня, хижина у озера

Стикер на бампере машины на автостоянке у почты. «Если что-то любишь, освободи это». Я достала мой верный маркер, вычеркнула «освободи это» и написала «разорви это на части».

Просто разорви, и все.

Генри захлопнул дневник и пошел ответить на телефонный звонок.

– Генри, это Уинни. Тесс только что была здесь.

– О боже. – Вино в кофейной чашке Генри выплеснулось через край. – Когда она уехала из дома, то была в ярости из-за того, что ты забрала Эмму из кино. Почему ты так поступила, не созвонившись с нами?

– Эмма позвонила мне на мобильный, вся в слезах и в отчаянии. Ей просто хотелось уехать оттуда. Судя по всему, это была жуткая сцена для нее, и я решила помочь ей. Так или иначе, она напала на меня, Генри.

– Кто, Эмма?

– Нет, Тесс! Она едва не вырубила меня.

– Господи, ты в порядке? – Он видел, как Тесс обрабатывает боксерскую грушу. Ему была известна сила этих ударов и необузданная ярость, на которую она способна.

– Более или менее нормально. С фингалом и распухшей челюстью, но ничего не сломано. Генри, она угрожала застрелить меня, если я снова окажусь рядом с Эммой. Она думает, что это я посылала открытки. Она также считает, что я сожгла ее студию вчера ночью.

– Господи, – бездумно повторил он.

Тесс думает, что Уинни разослала открытки. Уинни думает, что это Тесс.

У Генри так кружилась голова, что он едва мог думать. Осталось лишь держаться и делать все, что в его силах.

– А еще раньше приезжал тот сыщик, – продолжила Уинни. – Думаю, он знает больше, чем показывает. Когда он все выяснит – это лишь вопрос времени.

– Знаю, он был здесь. Мы с Тесс придерживались выбранного варианта, но он как будто знал, что мы лжем.

– Послушай, мне нужно убраться отсюда. Уехать в Бостон или еще куда-нибудь. Положение становится слишком безумным. Перед отъездом я хочу вывезти лося на озеро и сжечь. Я положу внутрь парик Сьюзи и ее одежду. Все, что осталось от того лета. Может быть… знаю, это звучит безумно, но может быть, мы должны положить туда и куклу Эммы.

Генри набрал в грудь воздух и сделал медленный выдох. Он вспомнил лицо, которое видел в окне у Эммы. Женщину со светлыми волосами, которая улыбнулась и помахала ему.

Подобные галлюцинации также могли возникнуть в результате стресса или нервного истощения.

– Эмма очень сильно привязана к этой кукле, – сказал он.

– Знаю… Я просто подумала, что раз уж кукла так похожа на Сьюзи и ты слышал, как она говорит ее голосом…

Если Эмма узнает об этом, она никогда не простит его.

Генри вспомнил, какой плотной и тяжелой была кукла Эммы.

«Это песок. Я набила ее пакетами песка из моей старой песочницы».

– У меня есть дневник Сьюзи, – сказал он Уинни. – Его мы тоже должны уничтожить. Возможно, это еще важнее, чем кукла.

– У тебя есть ее дневник?

– Да. Я забрал его, когда мы с Тесс вернулись в хижину незадолго до рождения Эммы.

Последовала долгая пауза. Генри задержал дыхание. Может быть, теперь Уинни считает его преступником?

Мы все преступники, сказала Тесс.

– Хорошо, – сказала Уинни. – Завтра вечером. Во второй половине дня мы доставим каноэ и лося на берег озера и все подготовим. Потом встретимся у озера после наступления темноты. Сразу же после того, как все закончится, я уеду в Бостон.

Генри почувствовал укол мигрени, начинающейся за левым глазом.

– Ты уверена? – спросил он.

– Насчет сожжения лося? Разумеется, это нужно сделать. Если Сьюзи действительно вернулась, тогда я думаю, это поможет ей двигаться дальше.

– Нет, – он закрыл глаз ладонью, пытаясь унять растущую боль. – Ты уверена, что должна уехать?

Доверительные беседы с Уинни, когда они делились секретами и планировали сжечь лося на озере, вернули его в те дни, когда Сьюзи планировала и осуществляла свои разоблачительные миссии. Это напоминало ему, кем он был когда-то, и заставляло его чувствовать себя по-настоящему живым. Он уже долго, очень долго не испытывал этого чувства.

– Генри… я много думала над твоими словами. О том, что сообщения от Сьюзи выглядят так, словно они написаны моим почерком. Что, если это я? Что, если я, – не представляю, каким образом, – транслирую желания и намерения Сьюзи и возвращаюсь в то время, когда мы были вместе? Я могла сделать что угодно. Отправиться куда угодно. Сегодня утром я встала и не смогла найти мои ключи. Мне пришлось пешком отправиться в город и купить стекло, чтобы починить разбитое окно. Наконец я нашла ключи в автомобиле. Они торчали в замке зажигания.

– Значит, ты оставила их там и забыла об этом, – сказал Генри.

– Нет. Я никогда не оставляю ключи в автомобиле. Так или иначе, бак опустел почти наполовину, а в пепельнице остались сигаретные окурки. Кроме той сигареты, которой ты недавно меня угостил, я не курила после окончания колледжа.

Генри обдумал ее слова.

– Ты принимаешь какие-нибудь медицинские препараты? – спросил он. – Я слышал истории о людях, которые принимали лекарства от бессонницы и поступали таким образом.

– Нет, Генри, я ничего не принимаю. Я даже больше не пью.

– Значит, ты думаешь, что могла водить автомобиль в помраченном состоянии?

– Не знаю. Но что бы ни происходило, это пугает меня до смерти. Поэтому я думаю, что мне будет лучше уехать отсюда.

– Это не похоже на тебя, Уинни. Ты никогда не убегала от опасности.

Он представил ее в образе «Сердобольного Разоблачителя»: сильная и храбрая, неустрашимая, с винтовкой в руках. Никаких компромиссов.

– Иногда ты сталкиваешься с чем-то посильнее тебя, – немного дрожащим голосом произнесла Уинни. – И тогда высшим проявлением мужества будет капитуляция.

Глава 66

Время близилось к полуночи. Тесс закончила тренировку, приняла душ и посмотрела вечерние новости, а теперь ворочалась в своей постели. Ее рука до сих пор болела от удара в челюсть Уинни. После возвращения из хижины Генри избегал ее общества. Она была уверена, что Уинни позвонила ему и рассказала о случившемся. Теперь Генри делал вид, что боится ее, как будто они непримиримые враги. Проклятье!

Тесс позвонила педиатру и договорилась, что он осмотрит Эмму завтра во второй половине дня. Она решила ничего не говорить Генри и просто взять Эмму с собой. Когда появится какой-то план, она поделится с Генри, и ему придется принять ее решение независимо от результата.

Хуже всего то обстоятельство, что, несмотря на все беспокойства и хлопоты, Тесс не могла отделаться от воспоминаний о Клэр. Ей казалось, что теперь она знает, что чувствуют наркоманы. Ей нужна была очередная доза. Все ее тело требовало этого.

Клэр. Она нуждалась в Клэр.

«Перетерпи это, – внушила она себе. – Вспомни обещание, которое ты дала».

Она медленно поднялась с кровати, посмотрела в окно на амбар Генри и увидела полоски света, проникающего из-за окон, закрытых черным пластиком. Она должна была объяснить ему, как обстоят дела. Рассказать, почему она отправилась в хижину и ударила Уинни. Заставить его понять, что за всеми недавними событиями стоит Уинни, больше просто некому.

Когда-то Генри и Тесс были союзниками. Они вдвоем выступали против всего мира. И она верила, действительно верила, что у них все будет хорошо.

Она тихо прошла по коридору, спустилась по лестнице и направилась на кухню, где собиралась заварить чай и позвонить Генри, чтобы он присоединился к ней. Когда они устроятся за столом, она скажет: «Помнишь тот сон, о котором ты рассказал в тот день, когда мы познакомились, – насчет коровы, которая паслась на лугу? Ты до сих пор думаешь об этом? Ты представляешь какую-то другую жизнь, где у нас все сложилось хорошо?»

Но Тесс поступила по-другому. Она сняла со стены беспроводной телефон и набрала номер Клэр.

– Алло? – сказала Клэр.

Тесс хотела заговорить, но она пообещала отказаться от своей любовницы. Дала обещание перед Богом. С другой стороны, разве она на самом деле верит в Бога? Сможет ли Он простить все ужасные вещи, которые она сделала?

Она дышала в микрофон, сжимая трубку в ноющей руке.

Нет, она не хотела Божьего прощения.

– Тесс, это ты? – спросила Клэр.

– Я… я не могу этого сделать, – сказала Тесс.

– Мне тебя не хватает, – сказала Клэр. – Мое тело тоскует по тебе. Ты понимаешь, что я имею в виду, Тесс?

– Что мне делать? – Тесс еще крепче схватилась за телефонную трубку.

– А чего ты хочешь, Тесс?

– Тебя, – просто ответила она. – Я хочу тебя.

– Иногда я думаю, что все имеет свою причину, – сказала Клэр. – От колибри, которая привлекает твое внимание поутру, до того, как двое почти незнакомых и совершенно разных людей оказываются вместе потом, что только вдвоем они могут спасти друг друга. Ты понимаешь, Тесс?

– Да, – прошептала она. Слезинка медленно поползла по ее щеке, словно в замедленной съемке, и упала на кафельный пол.

– Ты хочешь спастись, Тесс?

– Да, – слово прозвучало как судорожный вдох. Еще одна слезинка упала на пол.

– Тогда приезжай ко мне. Прямо сейчас.

– Но Эмма…

– Я буду ждать, Тесс. – Клэр повесила трубку.

Целую минуту Тесс стояла с телефоном в руке и слушала сигнал отбоя. Потом она позвонила в амбар.

– Это я, – сказала она, когда Генри ответил на звонок. – Послушай, мне нужно уехать. Я вернусь к завтраку. Ты можешь прийти сюда и поспать на диване – просто для того, чтобы находиться рядом с Эммой?

– Само собой.

Тесс ожидала, что Генри начнет забрасывать ее вопросами, но напоследок он лишь сказал: «Я буду через десять минут».

Глава 67

В доме было слишком тихо. Генри устроился на диване и включил телевизор. Он выбрал метеорологический канал и приглушил звук, чтобы не разбудить Эмму. В комнате оказалось довольно зябко. Он поднялся по лестнице и взял одеяло из бельевого шкафа, потом тихо прошел по коридору, чтобы посмотреть на Эмму. Приоткрыв дверь, он посмотрел на свою спящую дочь. Она была одна в постели, куклы Дэннер нигде не было видно. Слава богу. Ее глаза двигались за бледными веками, губы плотно были сжаты. Она вздохнула и задрыгала ногами под одеялом. Генри наклонился и поцеловал ее влажный лоб, потом вышел из комнаты и закрыл дверь за собой.

Генри лежал на диване, но не мог заснуть. Он постоянно слышал разные скрипы и шорохи. Обычное дело для старого дома. Мыши, а теперь еще и новый котенок Эммы. Тор, – ну что за имя для маленького блохастого котика?

Генри нашел пульт дистанционного управления и немного увеличил звук, но до него все равно доносились лишь отдельные слова: «Погодный фронт… циклонический…»

Ему следовало спросить Тесс, куда она уезжает. А где она была вчера ночью, когда ее студия сгорела дотла? Он должен был потребовать ответы. У нее любовный роман? Или нечто более зловещее?

Все мы преступники, Генри. Или ты забыл об этом?

Он услышал скрип половицы. Звук обуви, шаркающей по твердой поверхности.

Шаги. Это определенно были чьи-то шаги. Тихая шаркающая походка где-то на кухне.

Он плотно закрыл глаза и велел своему мозгу наконец отключиться и погрузиться в сон.

Снова послышались звуки из кухни: шорох и скрип.

Эмма спала наверху. Он вспомнил, что она сказала ему в ту ночь, когда случился пожар: Дэннер говорит, что в следующий раз будет хуже. Она говорит, что случится что-то плохое.

Генри медленно скатился с дивана, запутавшись ногами в одеяле словно бабочка, вылезающая из кокона. Он высвободил ноги и стал красться на кухню.

Он низко нагнулся в темноте, упираясь пальцами в прохладную и шероховатую мексиканскую плитку на полу. Ни звука. Он ясно видел раковину, плиту и холодильник. Там никого не было. Вид на другую половину кухни с обеденным столом и буфетом был загорожен стойкой для завтрака.

За его спиной диктор что-то бормотал о тропическом фронте.

Генри начал подниматься, он пошарил пальцами по стене за собой и нашел выключатель. Одним быстрым движением он включил свет.

В следующее мгновение Генри издал дикий вопль.

Там, за столом, аккуратно устроившись на стуле, сидела кукла Дэннер. Она смотрела на него и улыбалась зашитым красным ртом, безобразным, как кривой шрам.

– Папа? – донесся сверху встревоженный оклик Эммы. Проклятье! Он разбудил ее.

– Прости, милая, – закричал Генри, не сводя глаз с куклы. – Я нечаянно прищемил пальцы на ноге. Ложись спать, пожалуйста!

Какое-то время он слышал шум сливного бачка в туалете. Потом щелчок закрываемой двери в спальне Эммы.

Они с Дэннер сцепились взглядами, неподвижные, как статуи.

– Хватит с меня твоих выходок, – сказал он ей.

Генри отодвинул стул и поднял куклу под мышки, так что его руки сомкнулись у нее на груди. Она оказалась тяжелая, как мешок цемента, – по меньшей мере восемьдесят или девяносто фунтов. Чертов песок. Что за безумная идея?

Он оттащил куклу в кладовую и опустил ее там рядом с пустыми ведрами, швабрами и метлами. Пиная ее ноги, он закрыл дверь. Потом, даже сознавая, как это глупо, взял кухонный стул с высокой спинкой и заклинил им ручку кладовой.

Внутри что-то сдвинулось. Возможно, упала швабра, громко стукнувшая в дверь с внутренней стороны. Потом – тишина.

Глава 68

– Расскажи мне свой главный секрет, – сказала Клэр. – Тот, о котором ты еще никому не рассказывала.

Они лежали обнаженными в постели, и Клэр проводила пальцами по упругому животу Тесс, касаясь едва заметных послеродовых растяжек, напоминающих линии на карте.

«Кожа – это карта, – подумала Клэр. – Наше тело помнит все». Не только отметины от беременности, но бесконечные шрамы, веснушки, родинки и морщинки. Морщинки от смеха и от гнева. Крошечные волоски, которые вырастают в неположенных местах.

Тесс рассказала Клэр обо всем, что случилось за последние недели. Самоубийство Спенсера, слова на деревьях, чудесное спасение Эммы из бассейна, пожар в ее студии, необъяснимое поведение Эммы и куклу Дэннер, в которую, по словам Генри, вселился дух Сьюзи. Она рассказала и о том, как читала старый дневник Сьюзи, который Генри прятал в коробке для инструментов.

– Я расскажу тебе о том, как все закончилось у «Сердобольных Разоблачителей», – со вздохом сказала Тесс.

В самом деле? Как далеко она готова зайти?

Тесс представила, каково было бы рассказать Клэр абсолютно все. Освободиться от этого бремени. Наконец-то назвать по имени ту ужасную вещь, которую она совершила десять лет назад, тот единственный поступок, навсегда изменивший ее жизнь.

– Это случилось в тот вечер, когда я сказала Генри о том, что беременна. Я не собиралась этого делать. Наоборот, я собиралась уехать без его ведома и сделать аборт, потом попробовать устроиться в аспирантуру. Он застиг меня, когда я паковала вещи, и тогда я сказала ему правду; тогда я считала, что он заслуживает этого. Он предложил мне выйти за него замуж. Мы с ним находились на чердаке в хижине. Внизу Уинни держала Спенсера под прицелом.

Клэр кивнула. Она знала имена «ключевых игроков» и уже слышала о том, как Сьюзи решила похитить Спенсера в качестве шутки, только чтобы напугать его. Но потом шутка вдруг обернулась пугающей реальностью.

– Мы с Генри уже решили ввязаться в драку с остальными и покончить с этим, когда вдруг услышали, как Сьюзи внизу завопила, что с нее достаточно. Мы выглянули вниз и увидели, как она комкает записку с требованием выкупа. Она приказала Уинни развязать Спенсера. А Уинни не справилась с узлами, поэтому ей пришлось взять нож Сьюзи и перерезать веревки.

Нож Сьюзи. Как она могла забыть об этом? В тот последний вечер Сьюзи отдала Уинни походный нож с красной ручкой, двумя лезвиями, ложкой и вилкой, который сначала принадлежал Спенсеру. Значит, все это время нож оставался у нее. Теперь ясно, почему нож появился возле грота сразу же после того, как Уинни приехала в город.

– Когда он освободился, мы вздохнули с облегчением, – продолжила Тесс. – До тех пор, пока не обнаружили, что она не собирается отпускать его. Нет. Сьюзи заявила, что мы отведем его к озеру. Там мы застрелим его, а потом утопим.

Клэр кивнула. Она не выглядела удивленной или шокированной; она ждала, что будет дальше.

– Продолжай, – прошептала она.

– Сначала все снова подумали, что она шутит, – сказала Тесс. – Что это еще один способ запугать бедного Спенсера: похоронная процессия к озеру.

Но я не была уверена, что она шутит. Она постоянно пила, а в пьяном виде Сьюзи становилась совершенно непредсказуемой. Кроме того, она имела зуб на Спенсера. Мне кажется, Сьюзи воспринимала его как угрозу; возможно, она опасалась, что Уинни вернется к нему или чего-то еще. Она по-настоящему сильно любила Уинни. Думаю, сама Уинни даже не понимала, как сильно.

Клэр кивнула.

– У Генри была упаковка викодина, которую он стащил из медицинского шкафчика у родителей. Его отец принимал таблетки после операции на межпозвоночных дисках. Мы решили, что будет забавно однажды принять эту дурь и наблюдать за падающими звездами на озере. Я незаметно взяла четыре таблетки из его упаковки и предложила каждому из нас выпить по стаканчику текилы перед уходом.

Это был розыгрыш из настольного пособия Сьюзи: именно так она поступила со Спенсером.

Тесс поежилась от этого воспоминания. Как часто за эти годы она гадала, что могло бы случиться, если бы она не подмешала Сьюзи викодин и не использовала ее собственный фокус против нее?

– Я всего лишь хотела затормозить ее, – объяснила она. – Понимаешь, уравнять нашу скорость. Вернуть ее с небес на землю.

– Генри знал, что ты подмешала ей дозу? – спросила Клэр.

– Ты шутишь? Ничего подобного. Никто этого не видел. Я вызвалась разлить текилу, пошла на кухню и раздавила таблетки ободом консервной банки. Снаружи все кричали и смеялись. Даже Спенсер присоединился к остальным и хохотал по поводу того, как мы будем топить его.

Мы выпили по одной, потом налили еще. К тому времени, когда мы тронулись в путь, бутылка почти опустела. Становилось темно, и мы были изрядно пьяны, поскольку Сьюзи заявила, что никто не должен умирать на трезвую голову. Другие считали, что это очень забавно.

– Но ты так не думала? – спросила Клэр.

Тесс покачала головой:

– Нет, не думала. Сьюзи была наполовину безумной, понимаешь? Слишком пылкой для своего же блага. А мы потворствовали ей и никогда не сдерживали ее.

– Значит, ты подсыпала дозу в ее текилу. Что было потом?

– Сьюзи шла первой, спотыкаясь по пути. Она цитировала тот проклятый манифест, который придумала для нас. Разоблачение – свобода. Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части.

Спенсер шел за Сьюзи, а за ним шла Уинни, упираясь стволом ему в спину. Мы с Генри плелись сзади и все еще спорили о том, стоит ли нам выходить друг за друга или нет.

– А в чем была заминка? – спросила Клэр. – Разве ты не любила его?

– Это он на самом деле не любил меня, – даже сейчас, после всех этих лет, Тесс поморщилась при воспоминании о душевной боли, с которой ей пришлось смириться. – Во всяком случае, не так, как он любил ее.

– Сьюзи?

Тесс кивнула. Все они были немного влюблены в Сьюзи. Даже сама Тесс, изнемогавшая от ревности. Возможно, это был некий особый вид любви.

– Когда мы вышли на берег озера, дерьмо попало в вентилятор, – вспомнила она. – Сьюзи была настроена абсолютно серьезно. Все шутки и прибаутки закончились. Она велела Уинни пристрелить Спенсера. А когда та отказалась это делать, Сьюзи отобрала ружье и заявила, что сама справится. Она уже положила палец на спусковой крючок. Если бы Генри не вцепился в нее…

Слова замерли в воздухе. Она не могла продолжать. Не могла сказать, как все закончилось.

– Расскажи последнюю часть истории, – попросила Клэр. Она легла на спину и закрыла глаза словно ребенок, которого уложили в постель.

– Я не могу.

– Это будет похоже на исповедь. В конце концов я отпущу твои грехи.

Тесс закусила губу.

– Вряд ли я могу это сделать.

Клэр погладил ее волосы и прошептала ей на ухо:

– Да, ты можешь. Прошепчи это мне, Тесс. Расскажи мне, что было дальше.

Если она расскажет, то все будет кончено. Клэр никак не сможет дать ей искупление от грехов, но, возможно… возможно, тяжесть содеянного немного уменьшится.

– Ружье выстрелило. Выстрел был оглушительным. Я повернулась посмотреть, попала ли она в Спенсера. Он сидел на корточках, закрыв глаза руками, но был совершенно цел. Она промахнулась. Потом они с Генри начали бороться за ружье. Он вырвал ружье у нее из рук, но она набросилась на него, разорвала рубашку и укусила за руку. Она совершенно взбесилась, и тогда он ударил ее в лицо прикладом ружья, а потом прицелился в нее. Прямо в грудь. И она сказала: «Ты же не хочешь убить беременную женщину? Ты убьешь собственного ребенка». Я была совершенно ошарашена, поскольку думала, что она говорит обо мне. Как будто Генри целился в меня.

Генри бросил ружье и бросился к ней. Он схватил ее за волосы и поволок к озеру.

У Тесс дрогнул голос.

– Он был сильно пьян. Мы все были пьяны.

– Продолжай, – прошептала Клэр.

– Я не могу.

Что, если это уже слишком? Разве после этого Клэр сможет смотреть на нее так же, как раньше?

– Подожди здесь, – прошептала Клэр. Она слезла с кровати и направилась в коридор. Тесс слышала, как она ходит внизу.

Если бы только Тесс не давала Сьюзи викодин. Если бы только Генри не уволок ее в озеро.

Клэр вернулась в спальню.

– Вот, выпей немножко, – сказала она и протянула бокал вина. – Это поможет тебе закончить.

Тесс поднесла бокал к губам и выпила – не глоточками, а большими глотками, обжигающими рот. Вино с привкусом сожаления, неудачи, невыразимой утраты.

Если бы только…

Клэр провела пальцами по телу Тесс и прошептала:

– Давай, расскажи мне…

Тесс допила вино и попросила снова наполнить бокал. Она тянула время, пока либо не найдет подходящий предлог для умолчания, либо не придумает другую концовку. Какую-нибудь ложь.

– Сейчас вернусь, – Клэр взяла бокал, поцеловала Тесс в ухо и провела кончиком языка по внутренним складкам ушной раковины. Тесс поежилась и закрыла глаза.

Она так устала… очень устала. Ее язык с трудом ворочался во рту. Глаза невольно закрывались, и пришло легкое забытье. Она услышала внизу какой-то треск, попыталась всплыть на поверхность и хотя бы сесть, но не смогла этого сделать. Она открыла глаза, но ее зрение было затуманено. Мир вокруг расплывался, как будто она смотрела через толстый слой вазелина.

Где Клэр? Как давно она ушла?

– Клррр… – имя прозвучало как хриплый клекот.

Какое-то движение в коридоре. Тесс попыталась сосредоточиться, держать глаза открытыми, но поняла что это бесполезно. Она сдалась и закрыла глаза.

Последнее, что она увидела, – это блондинку в свободной шелковой блузе, которая направилась к ней.

– Привет, малышка, – сказала женщина.

Глава 69

Он проснулся весь в поту и стал хватать ртом воздух; сердце гулко колотилось в груди. Его лицо было прижато к задней подушке дивана. Он перевернулся на спину и глубоко задышал.

Снова тот же сон.

Телевизор по-прежнему был включен. На экране картинки со спутников, вид на Восточное побережье из космоса.

Он потянулся к пульту дистанционного управления на столе, немного повернувшись, увидел куклу Дэннер. Она сидела в кресле-качалке в углу со скрещенными руками и ногами; она наблюдала за ним.

– Вот черт!

Генри упал с дивана и снова запутался в одеяле.

Втягивая воздух сквозь крепко стиснутые зубы, он пошел к ней и пинком сбросил ее с кресла. Она тяжело упала на пол в неестественно вывернутой позе, доступной только для бескостного существа.

Он снова наклонился, подхватил ее под мышки (почему там тепло и влажно?), обхватил ее поперек груди и поднял.

Ему показалось, или она стала еще тяжелее?

Генри кряхтя вытащил куклу из гостиной в прихожую, потом за дверь и на подъездную дорожку возле своего автомобиля. Он двигался по гравию медленной шаркающей походкой, наступая на осколки разбитого стекла от прожектора.

Он знал, что должен сделать. Знал, как раз и навсегда покончить с этим. Он запихнет куклу в лося, вывезет его на озеро и сожжет эту суку. Пусть она останется на дне озера, уже населенного призраками: обугленные тряпки и песок рядом с костями настоящей Сьюзи. Покойся с миром, мерзкая уродина.

Он открыл багажник «Блейзера» и свалил ее туда. Потом он запер двери автомобиля и нажал кнопку замка безопасности от детей. Затем спрятал ключи в карман и вернулся в дом.

Небо на востоке окрасилось в нежно-розовый свет.

«Небо алое с утра, моряку вставать пора».

Часть 5. Разоблачение = свобода

Глава 70

Генри посмотрел из окна на свой «Блейзер», когда допивал третью чашку кофе, и добавил клубнику и тростниковый сахар в овсяную кашу.

– Я до сих пор не могу найти ее, – причитала Эмма, когда вернулась на кухню. Она обшарила весь дом в поисках треклятой куклы. Когда она только проснулась, поиски были лихорадочными, и ее возбуждение граничило с истерикой. Теперь Эмма как будто выбилась из сил.

– Мне очень жаль, милая, – сказал он и вручил ей тарелку, наблюдая за тем, как она кладет ложку за ложкой тростникового сахара в уже подслащенную овсянку, превращая ее в липкую массу. – Может быть, твоя мама куда-то убрала ее.

– А где мама?

– Ее подруга заболела, и она поехала помочь, – Генри закусил щеку. Он ненавидел ложь и был уверен, что Эмма все понимает.

– Но это не Уинни, да? – теперь Эмма выглядела крайне озабоченной. Ее большие карие глаза вопросительно смотрели на Генри.

– Нет, родная. С Уинни все в порядке. Это какая-то другая подруга, из гильдии художников.

– Когда она вернется?

– Не знаю. Надеюсь, что скоро.

Эмма нахмурилась, глядя на свою овсянку.

– Вчера вечером она была в моей комнате. Я точно знаю, что была.

– Твоя мама?

Эмма закатила глаза.

– Нет, папа! Моя скульптура, Дэннер. Она была в кровати рядом со мной, когда я заснула. Наверное, мне нужно позвонить маме и спросить ее.

Генри покачал головой:

– Ее телефон отключен. Ты же знаешь свою маму; она вечно забывает, что телефон нужно держать включенным.

Как могла Тесс сделать такое? Просто уехать посреди ночи и не вернуться обратно. Она не хотела общаться с ним; это он мог понять. Но как же Эмма? Разве их дочь заслужила паршивую овсянку на завтрак, к тому же приправленную неумелой ложью?

– Я подумал, что ты можешь провести этот день вместе с Мэл. Я позвонил ее маме, и она согласилась.

Эмма смотрела в сторону и дергала бинты на костяшках правой руки. Генри наклонился и взял ее за руку.

– Мне правда жаль, Эмма. Я знаю, что вчера в кино у тебя были неприятности с Мэл, но уверен, что вы вдвоем сможете решить эту проблему.

Эмма пожала плечами, не глядя на него.

– Разве не нормально провести день вместе с подругой? Чтобы я смог поехать на работу, если пообещаю, что вернусь пораньше?

Девочка снова пожала плечами с отрешенным видом.

– После завтрака мы с тобой соберем вещи. Мама Мэл будет здесь через час. Я заберу тебя около четырех, когда закончу дела на работе, и тогда мы сможем сделать что-нибудь особенное. Например, съездить в кафе-мороженое. Как тебе это нравится?

– Тебе правда нужно сегодня на работу, папа? Ты не можешь остаться дома?

– Извини, но не могу, – очередная ложь. Он вообще не собирался на работу. Он хотел потратить этот день на доставку каноэ к озеру и установку лося. А вечером… поздно вечером он засунет одержимую куклу внутрь и полюбуется, как она сгорит. Прощай, Сьюзи.

К тому времени Тесс вернется домой. А если нет, ему придется позвонить соседке Лоре и попросить, чтобы она посидела с ребенком. Он не доверял Лоре, так как был убежден, что она курила травку, когда в последний раз присматривала за Эммой, но Тесс считает ее хорошей девушкой.

– Разве мне нельзя просто остаться здесь, папа? Я уже достаточно взрослая. Я дождусь маму. Я буду читать и смотреть телевизор. И обещаю, что даже близко не подойду к бассейну.

По спине Генри пробежал холодок, и он энергично покачал головой.

– Извини, Эмма.

– А можно я снова поеду в хижину? Уинни присмотрит за мной. Я могу прямо сейчас позвонить ей и спросить.

– Только не сегодня, – ответил Генри.

– Это из-за мамы? – спросила Эмма. – Ей не нужно знать. Пусть это будет наш общий секрет.

Она посмотрела на него с неуверенной, умоляющей улыбкой.

– Нет, – сказал Генри. – Больше никаких секретов. Я все устроил, и ты отправляешься к Мэл.

Мать Мэл только что уехала. Мэл с Эммой устроились сзади; они не разговаривали и даже не поприветствовали друг друга, что выглядело малообещающе, но у Генри имелись более серьезные причины для беспокойства. Он пошел к «Блейзеру» и по пути посмотрел на часы. Через сорок пять минут должны были приехать ребята из лакокрасочной компании и помочь ему погрузить каноэ. Ему нужно было спрятать куклу в рабочем пикапе до их приезда.

Он медленно подошел к «Блейзеру», беспокоясь о том, что может увидеть вытянутую руку в поношенной садовой перчатке, стучащую по заднему ветровому стеклу. Окошки слегка были затуманены из-за осевшей влаги, словно кто-то надышал внутри.

Он нажал кнопку блокировки на брелоке, чтобы открыть автомобиль. Замигали фары, гудок подал ему электронное приветствие. Замки открылись. Генри сделал глубокий вдох, взялся за ручку задней двери и распахнул ее. Потом он откинул брезент, наброшенный сзади.

Внутри ничего не было. Ну, или почти ничего.

Под брезентом осталась кучка песка. Кукла пропала.

– Твою ж мать!

Он захлопнул дверь, вернулся в дом и начал искать. Никаких следов. Он осмотрел двор, скульптурный сад Тесс и обгорелые руины ее студии. Потом направился в амбар. Кукла Эммы просто исчезла.

Генри снова посмотрел на часы. Оставалось десять минут до приезда ребят. Он должен был сосредоточиться. Генри взял цепи, веревки и рычажную лебедку, а также свою коробку с инструментами. Когда он привезет каноэ на озеро, они с Тесс смогут вытащить его, спустить на воду и установить лося. Поистине геркулесовы труды. Он бросил в открытый кузов пикапа компании «Дефорж» две прочных доски для сооружения пандуса от машины до края воды.

Он старался не думать о кукле, но она оставалась там, в потаенном уголке его разума, и криво ухмылялась ему.

Он услышал шелест покрышек по гравийной дорожке, потом вспомнил про дневник и трусцой побежал к коробке с инструментами, чтобы забрать его. Если он не может сжечь куклу, то, по крайней мере, испепелит дневник.

Но дневника там не оказалось, лишь железное дно с пятнышками ржавчины, припорошенное тонким белым песком.

Глава 71

На этот раз Эмма сделала скульптуру, изображавшую ее саму, – чучело, девочку-пугало из подушек, сложенных под одеялом. Пошарив в шкафу, она нашла старую большую куклу и положила ее в изголовье кровати, так что из-под одеяла выглядывал лишь пучок волос, таких же светлых, как у Эммы. Она знала, что глупая сиделка Лора даже не подумает ничего проверить. Она всю ночь просидит внизу, переключая спутниковые каналы и выкуривая одну сигарету за другой. После каждой сигареты она будет брызгать в воздух дешевым парфюмом. Эмма уже видела это. Она также знала, что Лора всю ночь будет ковырять лунки ногтей. Иногда она будет поднимать согнутую ногу ко рту и обкусывать пальцы на ногах. Она очень гибкая, эта Лора. Она может закинуть ногу себе за шею. Ее мать работает инструктором йоги, и Лора занимается йогой с двух лет. Настоящий человек-крендель.

Зачем Эмме вообще нужна сиделка? Родители Мэл постоянно оставляют ее одну в доме.

– Мы с твоей мамой не похожи на родителей Мэл, – сказал ее папа, когда она попыталась убедить его не звонить Лоре.

Поездка в гости к Мэл оказалась полной катастрофой. Когда они были на месте, Эмма последовала за Мэл в ее спальню в полуподвальном этаже и смотрела, как Мэл зажигает тонкие свечи и благовония, а потом закуривает сигарету, скрученную из обертки для жевательной резинки. Мэл вела себя так, словно Эммы не было рядом.

– Чем хочешь заняться сегодня? – спросила Эмма.

Мэл лишь смотрела на дым, который она выдувала изо рта. Когда сигарета закончилась, она взяла коробку из-под упаковки молока, встала на нее у внешней стены, открыла маленькое прямоугольное окошко, подтянулась вверх и протиснулась в проем. Эмма встала на коробку, чтобы последовать за ней, но Мэл захлопнула окошко и исчезла в лесу на краю двора.

Эмма весь день просидела на месте и лишь один раз поднялась, чтобы сделать себе сэндвич на кухне.

– Мэл тоже проголодалась? – спросила ее мать, когда увидела, как Эмма намазывает горчицу на ржаной хлеб.

– Она просила меня принести ей сэндвич, – сказала Эмма. – Она работает над новым изобретением.

Мать Мэл подмигнула ей.

– Дай догадаться… что-то сверхсекретное, верно?

Эмма кивнула. Мать Мэл сделала сэндвич с ветчиной и швейцарским сыром и положила его на тарелку вместе с чипсами. Потом она достала из холодильника две банки коричневой газировки.

– Даже безумному ученому нужно есть, – сказала она и протянула тарелку Эмме.

Эмма оставила ланч для Мэл на столе рядом с ее кроватью, полагая, что она может вернуться в любую минуту. Но Мэл так и не пришла. Эмма оставалась одна в ее комнате до тех пор, пока отец не забрал ее в четыре часа дня.

Эмма поправила одеяло над куклой-чучелом в своей постели. Она понимала, что у нее осталось мало времени. Ее отец разговаривал с Лорой на кухне. Он уже обнял Эмму и пожелал ей спокойной ночи. Теперь он говорил Лоре, что она может спокойно лакомиться куриными кебабами из холодильника.

Эмма тайком спустилась по лестнице в прихожую, мимо картины с Фрэнсисом.

– Девять, – прошептала она и тихо открыла входную дверь, придерживая створку, чтобы та не заскрипела, а потом направилась к служебному пикапу, на котором ее отец разъезжает целыми днями. Она забралась на бампер и залезла в открытый кузов, где поползла к дальнему борту и спряталась под старым брезентом, от которого пахло плесенью и скипидаром.

Немного раньше она снова попробовала дозвониться маме (чей мобильный телефон весь день оставался выключенным) с домашнего телефона и случайно вклинилась в разговор между ее отцом и Уинни. «Ты уверена, что мы должны это сделать?» – спросил он, а Уинни ответила: «Уже слишком поздно отступать».

Эмма не могла этому поверить: Мэл оказалась права! Ее отец крутил роман с Уинни! Это было совершенно ясно. Когда ее мама узнает об этом, то бросит его. Бросит их обоих.

Но хуже всего было то, что Эмма сама во всем была виновата. Это она послала Уинни ту дурацкую открытку с лосем. Это Эмма привела сюда Уинни. Если бы она так сильно не старалась помирить родителей, то не совершила бы тот единственный шаг, который навсегда разлучит их.

Оставалось лишь одно: остановить их.

Именно это она собиралась сделать: разоблачить интрижку между ее отцом и Уинни и дать им понять, что это ужасная ошибка. Что это выведет их мир из равновесия. И что Сьюзи была кругом неправа; ведь искусство – это не хаос и разоблачение. Эмма скажет им, что настоящее искусство – это найти способ восстановить разбитое, снова сделать его целым.

Глава 72

Уже опаздывая, Генри пошел в свою мастерскую с канистрой бензина. Когда он подошел к амбару, то увидел, что свет включен, что весьма было странно; он не был там с самого утра и был уверен, что выключил свет, когда уходил. Он медленно отодвинул дверь и вошел внутрь. Яркие галогенные лампы освещали пустую деревянную раму, где больше года стояло его каноэ.

Только она была не пустая.

Посередине, лицом вверх, словно ее застали во время адской дремоты, лежала кукла Дэннер.

Генри ахнул.

Он на цыпочках обошел куклу и приблизился к верстаку, словно боялся разбудить ее. Там он нашел веревку. Ярко-желтый нейлоновый шнур толстого плетения. Понимая, что это бессмысленно и что он лишь впустую тратит время, он связал куклу. Генри поднял ее руки, перевязал запястья.

Крепче, Генри. Вяжи крепче.

Потом он связал ее лодыжки.

Только ради мстительного удовольствия он использовал остаток стофутовой веревки, чтобы обмотать ее туловище от старых ботинок с фирменным клеймом «Дэннер» до светлого парика, пока она не стала похожа на ярко-желтую куколку.

– Генри? – мужской голос раздался из темноты снаружи. – Вы там?

Вот дерьмо. Это был проклятый Билл Лунд.

Генри схватил с пола кусок холщового полотна и поспешно набросил его на куклу в тот момент, когда Билл открыл дверь.

– Привет, Билл, – сказал Генри. Он небрежно прислонился к деревянной раме, где когда-то стояло каноэ, и улыбнулся так, что свело челюсти.

– Сиделка сказала, что вы уехали, но я видел ваш автомобиль и свет внутри.

– Я как раз собирался идти. Нужно помочь моей бригаде со срочной ночной работой, – Генри солгал, хотя даже не собирался этого делать. Но было уже поздно отступать.

Генри посмотрел на листы черного пластика, прикрепленные к оконным рамам.

– Вы не любитель дневного света, да? – поинтересовался Билл.

– Пожалуй, нет, – ответил Генри.

– Вообще-то, я хотел поговорить с Тесс, – продолжил Билл.

– С Тесс?

– Да. Видите ли, я побеседовал с Джулией из галереи «Золотое Яблоко» и хотел расспросить Тесс о женщине, которая приобрела ее картины. У вас есть представление, где бы я мог найти вашу жену?

Генри застыл на месте.

– Нет, – ответил он. – Понятия не имею.

– И вы не беспокоитесь? – спросил Билл.

– А я должен? – огрызнулся Генри. – Вообще-то, она взрослая женщина.

Он перевел дух и попробовал еще раз:

– Послушайте, мы с женой… вроде как в размолвке. Уверен, вы догадались об этом, когда увидели, как мы живем.

Билл кивнул.

– Подозреваю, она с кем-то встречается. Наверное, сейчас она с ним.

– Ясно. Вы не попросите ее связаться со мной, когда она вернется?

– Разумеется, – сказал Генри и посмотрел на часы – откровенный намек на то, что он опаздывает.

– Значит, вы спустили ее на воду? – спросил Билл.

– А? – Генри прикусил щеку изнутри.

«Нам нужно нагрузить ее, чтобы она не всплыла».

– Вашу замечательную лодку. Как она плавает?

Генри глубоко вздохнул и улыбнулся.

– Как во сне, – сказал он.

Генри стоял на дорожке и смотрел, как хвостовые огни прокатного кроссовера Билла исчезают в темноте, когда он свернул на главную дорогу по направлению к городу.

Он посмотрел на часы. Проклятье. Он достал мобильный телефон из кармана джинсов и позвонил Уинни.

– Что стряслось? – спросила она.

– Я немного опаздываю, – сказал Генри. – Лунд только что был здесь. Тесс так и не появилась, поэтому я вызвал сиделку.

– Чертовщина какая-то, – сказала Уинни. – Она не могла просто так оставить тебя и Эмму.

– Верно, – согласился Генри. – Послушай, я выезжаю примерно через пять минут.

– Отлично. Не забудь канистру с бензином.

– Уже не забыл. И кукла тоже у меня. Я связал эту паршивую суку с головы до ног.

– Превосходно, – ответила Уинни. – Через час мы встретимся у озера. Скоро увидишь последний подарок, который мне кто-то оставил.

– Что это? – спросил он.

– Старый дневник Сьюзи. Он лежал на столе после того, как я вернулась в хижину. Я принесу его с собой, и мы скормим его лосю.

– Через час, – сказал Генри и повесил трубку.

Каким образом дневник мог попасть в хижину из его мастерской? Ему в голову пришла абсурдная мысль: это сделала кукла.

– Держись, Генри, – пробормотал он себе под нос.

Генри вернулся в амбар, взялся за угол рабочего холста, но не спешил отбросить ткань в сторону. Что, если ее там не окажется? Закусив щеку изнутри, он сосчитал до трех, а потом, словно фокусник, отдернул холст: только что было, и вот уже нет.

Но кукла лежала на месте, по-прежнему обмотанная желтой веревкой.

А теперь мой следующий фокус…

Когда Генри наконец поднял куклу и взвалил ее на плечо, словно пожарный, спасающий человека из огня, ее вес и плотность снова изумили его. На мгновение ему показалось, что она зашевелилась; ее тело стало жестким, потом снова обмякло, оказавшись в кузове пикапа. Его сердце гулко колотилось в груди, дыхание выходило с хриплым свистом. И тут он услышал звук, который исходил от куклы, – низкое гортанное жужжание. Белый шум.

Глава 73

Уинни стояла у стола в хижине, в последний раз переодетая в Сьюзи. Она выбилась из сил, но дело было почти закончено. Еще днем они с Генри спустили каноэ на воду, вогнали в носовую часть крюк с пружиной, пропустили канат и обмотали вокруг ближайшего дерева, чтобы лодка не уплыла. Потом они с великими усилиями загрузили лося в пикап Генри, соорудив пандус из досок и закрепив скульптуру перед ухабистой переправой на озеро. На пляже они выполнили такую же процедуру в обратном порядке, чтобы доставить лося из пикапа в каноэ, где они поставили его прямо с помощью досок. Он был слишком высоким, так что каноэ могло перевернуться, поэтому они отсекли ему ноги у коленей, чтобы центр тяжести находился пониже. Даже в таком положении было нелегко уравновесить лося, поэтому им пришлось наложить ему в живот камней с левой стороны.

Теперь Уинни сидела за столом с дневником Сьюзи по правую руку от нее. Она смотрела на часы: уже почти 23.00, оставалось несколько минут до приезда Генри. Слегка дрожащими пальцами она открыла дневник и остановилась на последней записи Сьюзи.

29 июля, хижина у озера

Все летит к черту. Наконец-то похоже, что Разоблачители сами рассыпаются на составные части. И по правде говоря, мне даже немного легче от этого.

Спенсер – потный, связанный и с кляпом во рту – выглядит прискорбно. Уинни расхаживает вокруг с ружьем в руках. Немного раньше она шепнула мне, что мы зашли слишком далеко и теперь нужно отпустить его.

Слишком далеко – это как далеко?

Наступает конец, и думаю, все понимают это. Все взоры обращены на меня; все ждут, что наше предприятие закончится не всхлипом, но взрывом. Все ждут чего-то великого. Представления, достойного Великолепной Сьюзи. О гос-поди.

Тесс и Генри спорят на чердаке. Они думают, что их не слышно, но я слышу каждое слово. Тесс беременна, поэтому благородный и добрый Генри клянется, что женится на ней, остепенится и устроится на работу. Бедный Генри. Всем известно, что он по-настоящему не любит Тесс.

Правда, они не знают, что произошло однажды вечером в июне, когда мы с Генри уплыли на другой берег озера. Мы плавали на спине и смотрели на падающие звезды, которых было так много, что казалось, будто небо начинает рушиться. Это было по-настоящему волшебно. Когда мы добрались до маленького пляжа на другом берегу, то занялись любовью на песке. Это было глупо, но так уж вышло.

Иногда мне кажется, что я настолько вжилась в образ Сьюзи, который так привлекает их всех, что утратила представление о правильном и неправильном. Романтическая идея Сьюзи – непризнанной художницы, революционерки и пламенной любовницы… Или все это – лишь куча дерьма? Я всегда знала, что это не будет продолжаться вечно. Лето закончится, и мы разойдемся в стороны, забудем о Разоблачителях. Другие пребывают в общей иллюзии, будто ничего не изменится, но я знаю правду. И может быть, тогда на пляже, рядом с Генри, я хотела наполнить иллюзию реальностью. Я была уверена, что вернусь обратно в долбаный Трентон, устроюсь на какую-нибудь паршивую работу и начну встречаться с каким-нибудь придурком. А потом, наверное, выйду замуж и стану частью этого крысиного народца, и больше никто не посмотрит на меня так, как смотрели другие Разоблачители этим летом. Как смотрел Генри в тот вечер на пляже.

После этого Генри, естественно, пристал ко мне: он стал рассказывать, как полюбил меня с первого взгляда, и все такое. «Знаю, – сказала я ему. – Мне все было известно с самого начала». А потом я сделала то, что собиралась сделать с тех пор, как мы приехали в хижину.

«У меня есть маленький подарок для тебя», – я достала из кармана ключ с брелоком в виде «волшебного шара» и положила ему на ладонь.

«Ключ от моего автомобиля! Но я потерял его в тот день на бензоколонке…» – Генри умолк, и я увидела, как правда начинает доходить до него.

«Все это время он был у тебя», – с улыбкой сказал он.

Я кивнула.

Он спросил, чего я теперь хочу от него, и я посоветовала ему крепче держаться за Тесс, потому что она никогда не подведет его.

«Она любит тебя больше, чем ты можешь представить», – сказала я ему, и он расплакался.

«А как же мы?» – спросил он.

«Частица тебя навсегда останется со мной, – ответила я. – Когда ты будешь восьмидесятилетним старцем, роняющим слюни в овсянку, часть тебя все равно останется здесь, на озере, и будет наблюдать за падающими звездами вместе со мной».

Вот что я на самом деле ощущала по отношению к этому лету. Что бы ни случилось, частица каждого из нас навсегда останется здесь. И я думаю, это будет лучшая часть, самая чистая часть нашей души. Мы останемся здесь как призрачное присутствие, пока будем жить «настоящей» жизнью в городах, иметь по два с половиной ребенка на семью и заниматься бессмысленной работой.

Часть меня уже ушла безвозвратно, и я чувствую себя живым призраком.

Уинни закрыла дневник, уверенная в том, что сама превратилась в живой призрак. Вуаль между прошлым и настоящим так истончилась, что стала почти прозрачной.

Она увидела свет фар, приближающийся на подъездной дороге. Должно быть, это Генри в своем оранжевом пикапе, который возвращается из города вместе с Тесс и Сьюзи с коробкой, полной разного добра: текила, угольные карандаши, овсянка, кофе и сахар.

Она услышала шаги, встала и выглянула в окно, но дверь уже открылась, и кто-то зашел внутрь.

Возможно, подумала Уинни, время – это многослойное явление, и прошлое всегда находится рядом, скрытое за настоящим, но каким-то образом то и другое может существовать одновременно. Возможно, поэтому мы видим призраков.

– Это ты, – сказала Уинни.

– А кого ты ждала? – с улыбкой ответила посетительница. – Долбаную английскую королеву?

Глава 74

Остановившись на пляже, Генри посмотрел на воду, закусывая щеки изнутри. Сердце прыгало в груди, словно птица в клетке, готовая вырваться на свободу.

Теперь он понимал. Не было никакой Дэннер. Сьюзи с самого начала являлась их дочери еще до того, как Эмма научилась говорить. Она подружилась с Эммой, приглядывала за ней и завоевала ее сердце. Какую лучшую стратегию может избрать призрак, который хочет отплатить за то, что они сделали?

Желудочная кислота подступила к горлу, обжигая пищевод. Он тяжело сглотнул, открыл дверь и выбрался наружу.

Теперь Эмма наделила Сьюзи жизнью и телом, питаемым их страхами на манер Франкенштейна. Этот монстр должен был быть уничтожен. Генри знал, что он обязан сделать это, поскольку он единственный, кто понимал. Он отправит ее туда, где ей самое место, – в могилу на дне озера, чтобы ее дух соединился с ее костями.

Сегодня утром он первым делом позвонил Уинни и сказал, что решил последовать ее совету и поместить куклу в статую лося.

– Ты и впрямь думаешь, что она живая? – спросила Уинни. – Что дух Сьюзи каким-то образом находится внутри ее?

– У меня не осталось никаких сомнений, – ответил он и рассказал о своих вечерних приключениях с куклой.

– Боже мой! – взвизгнула Уинни так громко, что он отодвинул от уха телефонную трубку. – Давай сожжем ее. Обольем бензином и сожжем эту суку.

Потом он вернулся к «Блейзеру» и обнаружил, что кукла волшебным образом опять сбежала от него.

– Зато теперь я поймал тебя, – бормотал он и думал, что нужно заглянуть в кузов и еще раз убедиться, но не мог заставить себя сделать это. Не сейчас. Он по-прежнему слышал тот белый шум.

Генри прислонился к переднему бамперу пикапа и закурил сигарету. Просто чтобы убить время.

Убить. Время.

Он вздрогнул и сделал глубокую затяжку. У сигареты был ужасный вкус сырой плесени.

Вокруг было темно. Слишком темно. Луна еще не поднялась, а может быть, сегодня новолуние. Ему нужно было обратить внимание на проклятые сводки метеорологического канала вчера ночью.

Он нажал кнопку подсветки циферблата: 23:11. Куда подевалась Уинни? Он бросил сигарету, так и не докурив до конца, пошел к кузову автомобиля и откинул задний борт, наполовину ожидая, что кукла снова исчезла, выпрыгнула наружу, когда он затормозил перед знаком остановки.

Но даже в тусклом свете он видел, что кукла осталась на месте. Господи, она там.

И, к счастью, все тихо. Никакого жужжания и отзвука сотен призрачных голосов из ее глотки, забитой песком до отказа.

Генри пританцовывал с ноги на ногу, опасаясь прикоснуться к кукле, но наконец проворчал «К черту!» и стащил куклу Дэннер с ее ложа, взвалил на плечо и пошел к каноэ. Фокус был в том, чтобы продолжать движение. Не останавливаться и не думать о том, что он несет на плече.

Его ноги вязли в песке и спотыкались о камни. Он снова вспомнил, как нес Сьюзи к озеру, набив камнями ее одежду, а Тесс и Уинни рыдали у него за спиной. Нам нужно нагрузить ее, чтобы она не всплыла.

Он вспомнил, как плыл на спине, придерживая Сьюзи у себя на груди в последнем объятии. Как он видел Тесс на берегу и думал о ребенке внутри ее. Тогда, приблизившись к середине озера, он принял решение: он будет защищать Тесс и ребенка, невзирая ни на что. Для Сьюзи было уже слишком поздно.

«Она любит тебя больше, чем ты можешь представить», – сказала Сьюзи, и теперь он был готов на все, чтобы воздать должное ее словам. Для того чтобы они не пропали впустую. Ради того, чтобы вернуть любовь Тесс.

Он достиг середины озера и отпустил Сьюзи, и каменный груз повлек ее в темные глубины озера.

Теперь он действовал на автопилоте и делал только то, что нужно. Он защищал свою семью единственным образом, который был ему известен.

Он не остановился, чтобы разуться или подвернуть свои рабочие брюки. Он брел, пока не оказался по колено в воде, потом открыл дверцу в туловище лося и запихнул туда куклу с торжествующим «АРРГХ!», словно супергерой из комиксов.

Но он еще не победил.

Он достал канистру бензина, высоко поднял ее и полил лося целиком, от рогов до кончика хвоста, словно провел новый, доселе неведомый обряд крещения.

Глава 75

Эмма выбралась из-под брезента и спустилась на землю через откинутую дверцу кузова. За ней высился густой и сумрачный лес. Слева тянулась старая лесовозная дорога, по которой ее отец добирался сюда, всю дорогу переключаясь на низких передачах. Эмма подпрыгивала в кузове; ей так сильно хотелось писать, что каждый толчок был сущей мукой. Перед ними находилось озеро – наверное, то самое, которое было давным-давно. Черная вода пахла тем, чем она и должна пахнуть: рыбой, водорослями, жучками и бактериями. «А пахнут ли бактерии?» – подумала она. Наверное, Мэл знает. Внезапно ей ужасно захотелось, чтобы Мэл оказалось здесь, что совершенно было глупо, потому что Мэл игнорировала ее. Эмма была бы не так одинока в обществе Дэннер, но та не появлялась после их вчерашней ссоры, а ее кукла пропала. На самом деле Эмма хотела вернуться домой, в теплую постель с ванной комнатой рядом по коридору. А Лора будет сидеть внизу, курить сигареты, грызть ногти и смотреть реалити-шоу по телевизору.

Пригибаясь слева от заднего бампера пикапа и отчаянно высматривая место, где бы пописать, Эмма увидела своего отца у края воды.

Он что-то нес. Какой-то груз, который он забрал из пикапа. Эмма слишком боялась посмотреть и всю дорогу пряталась под брезентом, так что у нее закружилась голова от запаха скипидара. Наверное, часть ее мозговых клеток уже погибла от этого. Дети говорили, что нюхать скипидар – это круто, но она ощущала лишь головную боль и жжение в ноздрях. Почему кто-то делает это ради забавы?

Теперь, когда ее глаза привыкли к темноте, она увидела, что ее отец на самом деле кого-то несет на плече. Это была женщина, и она была без сознания.

О боже. Это было гораздо хуже, чем роман с какой-то чужой женщиной! Что, если он окажется серийным убийцей? Нужно ли ей позвонить в полицию и сообщить об этом?

Эмма задержала дыхание и продолжила наблюдать. Вскоре она поняла, что это не женщина, которая осталась без чувств.

– Нет, – прошептала Эмма. – Нет, только не это!

Он забрал ее скульптуру! Это была Дэннер; она видела знакомые ботинки и прядь светлых волос. Он обвязал Дэннер с головы до ног блестящей желтой веревкой.

Но это еще было не самое худшее.

У берега на краю воды стояло огромное каноэ из мастерской ее отца, а внутри, привязанный к бортам, словно узник, находился Фрэнсис, опустившийся на колени. Лось, который просил пощады.

– Нет, – повторила Эмма, округляя рот в беззвучном крике.

Ее отец брел по мелководью, он поднял Дэннер и затолкнул ее в распахнутую дверцу на груди лося.

Что он делает?

«Это волшебный фокус, – решила Эмма. – Все равно что уложить женщину в коробку перед тем, как распилить ее пополам».

Потом она увидела, как ее отец взял прямоугольный красный предмет на носу каноэ.

Даже из своего укрытия за пикапом Эмма почуяла запах бензина. Он полил бензином Фрэнсиса и каноэ. Она слышала, как жидкость выливалась из горлышка и расплескивалась повсюду.

Ей нужно было пописать. Немедленно.

Она опустилась на четвереньки и поползла к лесу за пикапом, ощущая мочевой пузырь как жесткий, болезненно сжатый кулак внутри себя. Вскоре она нашла дерево, за которым можно было укрыться, не теряя из вида пляж, спустила шорты и нижнее белье. Эмма ненавидела делать это на улице. Никогда не знаешь, что за насекомые могут прятаться в листве. Или змеи. Однажды она слышала историю о девушке, которая вышла пописать из кемпинга, и змея заползла прямо в нее. Потом у нее появились змееныши. Мэл заявила, что это неправда, потому что змеи откладывают яйца. «Может быть, они вылупились из яиц уже внутри», – сказала Эмма. Неизвестно, произошло ли это на самом деле, но ясно, что когда писаешь в лесу, то с тобой могут случиться всякие ужасные вещи.

Когда Эмма приступила к делу, сидя на корточках на опавшей листве и держась рукой за тонкую березку, она услышала, как кто-то идет по лесу. Но уже было слишком поздно, и она не могла прерваться на середине и спрятаться. Поэтому она нагнулась как можно ниже и продолжила, пока фигура шла по тропинке слева от нее. Затаив дыхание, Эмма смотрела, как Уинни проходит не более чем в десяти футах от нее.

Уинни была одета в такой же наряд, как в тот день, когда она прыгнула в бассейн и спасла жизнь Эмме. Ее парик выглядел как точная копия парика Дэннер, словно они с Дэннер – родные сестры.

Может быть, это тоже часть фокуса.

Эмма все еще писала, и ей казалось, что это будет продолжаться бесконечно, когда Уинни вышла из леса и направилась к пляжу.

– Ты опоздала, – услышала она голос своего отца.

Уинни приблизилась к каноэ, но держала голову опущенной, словно осматривала землю перед собой.

Она тихо спросила про куклу.

– Я привез ее, – ответил отец Эммы. – Она уже внутри.

У Эммы дух захватило от такого предательства. Как мог ее отец забрать Дэннер, как они с Уинни могли совершить такую ужасную, неописуемую вещь?

Уинни кивнула, отвязала веревку от дерева и толкнула каноэ, а потом забралась на нос. Отец Эммы занял место позади, за лосем. Они взяли по одному веслу и начали грести.

Эмма встала, надела шорты и подождала, пока они не отплывут подальше, а потом молча бросилась в воду, решительно намеренная остановить их, чего бы это ни стоило.

Глава 76

Отчалить от берега оказалось проще, чем он думал. Каноэ стояло прямо. Для Уинни было достаточно места впереди, а Генри устроился сзади, за лосем, от которого несло бензином. Они молча выгребли на середину озера, направляясь к тому месту, где он когда-то утопил тело Сьюзи в одежде, набитой камнями. Где она ушла на дно и с тех пор не появлялась. Он вспомнил, как плавал кругами и смотрел, как она тонет; ее белые призрачные волосы опускались все ниже и ниже, пока не превратились в крошечную точку вроде отражения звезды в воде.

Его весло разрезало воду. Генри посмотрел на рябь позади и подумал, что видит внизу ее лицо. Сьюзи смотрела на него, ее лицо было омыто звездным сиянием.

Он верил, что Сьюзи каким-то образом стала озером. Ее дух повсюду, плещет в борта каноэ, манит и дразнит, направляет их туда, куда она хочет.

– Я думал, ты хотела сжечь одежду и парик, – обратился он к Уинни. Когда он выглядывал с левой стороны от лося, то мог видеть ее спину. Светлый парик блестел, как сигнальный огонь. Он закрыл глаза и вслушался в плеск воды.

– А где дневник? Ты говорила, что хочешь положить его в лося и тоже сжечь.

Она не отвечала.

– Уинни?

Она молчала, только начала грести немного сильнее.

У Генри запершило в горле от паров бензина. Он посмотрел на другой берег. Туда было далеко плыть, и он был не уверен, что у него получится. Слишком большая дистанция для человека, который боится воды. Генри пожалел, что не надел спасательный жилет, и о том, что позволил Уинни уговорить себя на этот шаг.

Ему показалось, что он что-то видит в воде – утку или, может быть, баклана. Это что-то медленно двигалось к ним.

Сьюзи, затвердила иррациональная часть его разума, с которой он ничего не мог поделать. Это Сьюзи.

Он заставил себя отвернуться, начал грести сильнее и быстрее, глядя на задние ноги лося, ампутированные у коленей. Теперь ему казалось, что он слышал приглушенный стон внутри.

Сдавленный голос. Нет, голоса. Определенно, несколько голосов.

Белый шум.

Но эти голоса исходили не от лося. Они доносились с берега, с того пляжа, который они только что оставили позади.

Генри продолжил грести, но обернулся и посмотрел на пляж. Нечто в воде по-прежнему плыло за ними.

Теперь Генри стал думать, что это не утка, не баклан и даже не Сьюзи. Он представил лягушек, оставленных в аквариуме, – стеклянный ящик, наполненный бледными, раздутыми телами. В каком-то другом измерении эти лягушки преследовали его: распухшие, вонючие и безмерно мстительные.

Это метаморфоза, пупсик.

Но там, на пляже за лягушками, виднелись две фигурки, которые прыгали вверх-вниз, махали руками и звали его. Они выглядели как куклы, далекие и нереальные. Женщина со светлыми волосами в развевающейся одежде и мужчина, машущий электрическим фонариком.

Светловолосая женщина была похожа на Уинни, чего не могло быть: Уинни находилась перед ним и работала веслом. Мужчина, как думалось Генри, был довольно похож на Билла Лунда.

Они изо всех сил выкрикивали его имя. И что-то еще.

Что-то насчет Сьюзи.

– Это Сьюзи! – вопили они.

Но этого опять-таки не могло быть: перед ним сидела Уинни, переодетая как Сьюзи. Даже несмотря на то, что она обещала сжечь одежду и парик. Несомненно, это была Уинни.

– Уинни?

Генри посмотрел из-за лося на Уинни, которая с улыбкой повернулась к нему. Лишь теперь, когда она смотрела прямо на него и он видел ее лицо, понял, что это вовсе не она.

– О, боже мой, – пробормотал он.

Этого не может быть. Так не бывает.

Но какая-то часть его сознания уже знала правду.

– Удивлен? – спросила она. – Ты еще ничего не видел, пупсик. Самое лучшее я приберегла под конец.

Глава 77

Кто-то громко постучал в дверь хижины, и Уинни закричала через клейкую ленту, закрывающую рот, и так сильно стала дергаться в своих путах, что стул упал на пол. Билл Лунд вломился внутрь. Уинни была почти довольна, когда увидела секундное ошеломление на его лице, которое сменилось неуверенностью в том, что делать дальше. Он застыл на две-три секунды, потом подошел к Уинни и снял клейкую ленту с ее рта.

– Сьюзи, – выдохнула она. – Она здесь! Она выглядит совсем по-другому, но это она. Она жива, и она вернулась!

– Знаю, – сказал Билл. – Но где она теперь?

– На озере, вместе с Генри. О, господи, что она собирается сделать с Генри?

– Я следовал за Генри от его дома, – объяснил Билл. – Должно быть, пропустил поворот на озеро. Я так и думал, что он приедет сюда.

Билл разрезал веревки и помог Уинни встать со стула, затем направился к своему автомобилю.

– Пойдем! – позвал он.

– Нет! – заявила Уинни. – Мы вдвоем быстрее дойдем пешком. Тут есть тропинка.

Она быстро шагала, раздвигая ветви. Потом начала колебаться, потеряв тропинку из виду. У Билла был фонарик, но все так заросло, что тропу совсем не было видно.

– Проклятье! – прошипела она. – Прошло десять лет с тех пор, как я ходила сюда ночью.

Она вспомнила свой последний поход к воде той ночью, во главе со Сьюзи. Уинни упиралась стволом ружья в спину Спенсера, но в промежутках между отрывистыми командами они заливались смехом. Это была шутка. Ничего плохого не предвиделось. Но Сьюзи довела напряжение до предела и сделала ту ночь особенно памятной.

Уинни и Билл, спотыкаясь, пробирались через плотные заросли.

– Мы опоздаем! – собственный голос казался Уинни слишком высоким и писклявым.

Наконец Билл нашел тропинку.

– Сюда, – сказал он.

С фонариком в одной руке и пистолетом в другой он вел их через лес к пляжу. Деревья редели, и плотная земля под ногами сменилась песком. Пикап Генри стоял на краю озера с погашенными фарами. Озеро расстилалось перед ними – не блестящее и мерцающее ртутное зеркало, которое помнила Уинни, а нечто темное и бездонное, не дающее отражений и просто впитывающее звездный свет и направляющее его в глубину.

Они в самом деле опоздали.

Генри и Сьюзи уже были на середине озера; они почти достигли того места, где он отпустил ее на дно, набив одежду камнями.

Оставалось только кричать.

– Это Сьюзи! – закричала Уинни ломающимся, почти истеричным голосом.

Глава 78

В ту ночь они смотрели, как Генри тащит Сьюзи к озеру и заходит в воду, а она рычит и извивается, пытаясь ухватить его за руку. Когда он отпустил ее, то заплакал.

– Что, ты не собираешься утопить меня? – крикнула она, плескаясь в воде, пока он плыл к берегу. – В чем дело, Генри? Ты и впрямь поверил, что я беременна? Не повезло, пупсик. Бедненький Генри, он влюбился не в ту девушку. Но это нормально. Мы ведь это уже проходили, верно? Мы разоблачили отношения между полами, любовь и секс. Мы поднялись выше этого, разве ты не понимаешь? Сейчас мы можем расстаться и проживать нашу жалкую маленькую жизнь, менять подгузники и спать с нелюбимыми людьми, зато мы навсегда запомним это лето. Мы будем возвращаться к нему. Часть нашей души будет вечно оставаться здесь.

И тогда Тесс швырнула камень. Она подняла мелкий булыжник, когда Сьюзи и Генри боролись из-за ружья, и с тех пор крепко сжимала его в руке. На самом деле она не собиралась этого делать. Это не было преднамеренным поступком, как говорят на судебных заседаниях в телевизионных драмах. Ей казалось, что она швыряет камень прямо в то будущее, которое описывала Сьюзи. Это будущее представало как ужасный и бесчувственный мир, заключенный в хрупком стеклянном шаре, и она хотела разбить его вдребезги, прежде чем оно получит шанс на существование.

Гладкий камень размером с грейпфрут вылетел из ее руки, как у опытного подающего в последнем иннинге[16], и угодил прямо в цель. Тесс и представить не могла, что у нее такой хороший прицел.

Она словно в замедленной съемке наблюдала, как камень пролетел над водой и попал Сьюзи в левый висок. Раздался громкий треск, и Сьюзи безмолвно ушла под воду.

Тесс застыла на месте с вытянутой рукой, как будто надеялась, что камень вернется назад. Уинни завизжала.

– Господи! – воскликнул Спенсер.

Генри, который к тому времени выбрался на пляж, побежал назад и нырнул в воду. Ему понадобилось несколько минут, чтобы найти Сьюзи. Когда он это сделал, то подхватил ее, поплыл обратно и вытащил на берег под мышки, где уложил ее на песке. Ее лицо было покрыто кровью, вытекавшей из глубокой раны на виске.

– Кажется, она не дышит, – сказал Генри.

– Сделай что-нибудь! – простонала Уинни.

– Кто-нибудь умеет делать искусственное дыхание? – спросил Спенсер.

Генри опустился на корточки, надавил Сьюзи на грудь и трижды быстро выдохнул ей в рот. Тесс это показалось не совсем правильным, но что она знала? Генри снова принялся за работу: нажим-выдох-выдох-выдох, нажим-выдох-выдох-выдох… казалось, что прошло уже много времени. Тесс с надеждой смотрела на него, ожидая того момента, когда грудь Сьюзи судорожно содрогнется и она начнет выплевывать озерную воду, а потом недоуменно оглядится вокруг и, может быть, даже спросит: «Что случилось?» Но минуты проходили, а Сьюзи продолжала лежать неподвижно, безвольная и бледная в лунном свете. Генри пощупал пульс на обоих ее запястьях.

– Думаю, она мертва, – объявил он. Его голос звучал так спокойно и деловито, что Тесс не могла поверить в серьезность его слов.

Уинни плакала. Спенсер обнял ее и прижимал к себе, хотя она отталкивала его. Спенсер, который не должен был оставаться здесь, который должен был убежать сразу же после выстрела, но по какой-то причине не сделал этого.

– Нам нужна помощь, – сказала Тесс. Она была уверена, что если доберется до телефона и по ее вызову приедет какой-нибудь волшебник с сильнодействующими препаратами, бинтами и электрическими стимуляторами сердцебиения, то Сьюзи вернется к ним, и скоро все они будут смеяться над тем, как она оказалась на волосок от гибели. Они скажут, что Сьюзи разоблачила саму смерть.

Тесс пошла к лесной тропинке. Она вернется к хижине, заведет автомобиль и доедет до магазина, где есть телефон. Там она позвонит по номеру 911 и сообщит о несчастном случае.

– Тесс, – Генри так крепко схватил ее за руку, что темно-синие отпечатки его пальцев не сходили потом еще почти целую неделю, и потянул обратно. – Остановись. Нам нужно все обдумать.

Его жаркое дыхание отдавало текилой, и он смотрел на нее, как на незнакомку.

– Ты убила ее! – выкрикнула Уинни, и Спенсер крепче притянул девушку к себе и прошептал «ш-ш-ш» в ее волосы, как будто она была ребенком, только что проснувшимся от кошмара.

– Я… – начала Тесс, – я не собиралась…

Этого не было. Этого не могло произойти. Ее рука болела от железной хватки Генри, и она попыталась отцепиться от него.

– Я этого не хотела, – тихо сказала Тесс. Она не знала, к кому обращалась.

– Теперь мы в полном дерьме, – сказал Спенсер.

– А ну-ка все заткнитесь и дайте мне подумать! – рявкнул Генри. Он отпустил Тесс и направился к большому плоскому валуну в центре пляжа. Сьюзи называла его «жертвенным алтарем». Тесс стояла над ее телом, высматривая признаки жизни, хоть какой-то намек на то, что Генри ошибся. Она опустилась на колени и приложила ухо к груди Сьюзи в надежде услышать сердцебиение. Но она услышала только Спенсера у себя за спиной, который снова и снова чиркал колесиком зажигалки, но не мог высечь искру. Тесс подняла голову и приложила щеку ко рту Сьюзи, пробуя дыхание. Губы Сьюзи были холодными и синеватыми в лунном свете.

– Насколько я понимаю, у нас есть выбор, – наконец сказал Генри совершенно трезвым голосом. – Мы можем позвонить в полицию и объяснить, что случилось. В таком случае Тесс с большой долей вероятности отправится в тюрьму и, возможно, мы последуем за ней. Когда они начнут расследование и выяснят определенные вещи, которыми мы занимались, то мы действительно окажемся по уши в дерьме. «Сердобольных Разоблачителей» поместят под микроскоп, и мне кажется, никто из нас этого не хочет. Сьюзи тоже бы не одобрила это.

С другой стороны, мы можем спрятать тело на дне озера. Мы нагрузим ее и переправим вплавь ближе к центру.

– Мы не можем просто утопить ее! – крикнула Уинни. – Люди будут спрашивать, куда она делась. Нельзя заставить человека исчезнуть, чтобы никто этого не заметил. И мы не можем так поступить с ней!

– Никто не будет искать, – возразил Генри. – У нее из родственников одна тетка, которая даже не потрудилась приехать на выпускную церемонию. Непохоже, чтобы Сьюзи с кем-то переписывалась или созванивалась. Мы были ее единственной настоящей семьей. Если кто-нибудь спросит, мы скажем, что она решила добраться автостопом до Калифорнии. Кроме того, я думаю, что она хотела бы быть погребенной здесь. Подумайте, как сильно она любила это место. Теперь она навсегда станет его частью.

Генри начал собирать камни на пляже и совать их в карманы и под одежду Сьюзи, а поскольку его никто не останавливал, он продолжал это занятие.

– Ты правда хочешь сделать это? – спросила Уинни в перерыве между рыданиями.

– Мы должны нагрузить тело, чтобы она не всплыла на поверхность.

Тогда Тесс опустилась на колени и обхватила правую руку левой, ощущая песок и кусочки гравия, оставленные камнем на ее ладони.

Генри медленно понес Сьюзи к воде, а затем поплыл на спине к центру озера, положив ее тело себе на грудь и живот. Они выглядели как любовники, прижавшиеся друг к другу в воде при свете луны. Голова Сьюзи болталась на его плече. Тесс, у которой было острое зрение, показалось, что, когда Генри наконец отпустил Сьюзи, она улыбнулась ему.

Когда Тесс пришла в себя, то первым делом подумала о том, что так и не закончила свою историю. Потом она подумала, что вокруг пахнет бензином. Она не могла нормально дышать; постепенно до нее дошло, что у нее заклеен рот. Руки и ноги связаны. Везде темно, как будто она завернута в плотный целлофан. И она плывет по воде, покачивается вверх-вниз на какой-то лодке. Ее перевозят как груз.

Она помнила, как выпила вино, которое принесла Клэр. А потом в комнату вошла Сьюзи… или кто-то очень похожий на нее.

У Тесс осталось смутное воспоминание о том, как она еще раз очнулась в другой комнате и слышала голоса. Или один голос, который становился громче.

– Она пришла в себя, – произнес этот голос. Тесс с трудом разлепила глаза и увидела Сьюзи, склонившуюся над ней с иглой в руке. Потом что-то ужалило ее руку.

Сейчас Тесс снова слышала голоса. Они звучали приглушенно, но вполне узнаваемы. Это был Генри и какая-то женщина. О чем они говорят? Что-то о разоблачении любви? Нет, этот разговор состоялся много лет назад. Разговор со Сьюзи.

Тесс пыталась кричать через клейкую ленту, но выходил лишь тихий стон. И тогда она подумала о дурацкой загадке, которую лось задал Спенсеру десять лет назад. Загадку, недавно пересказанную ее дочерью. Ты находишься в бетонной комнате без окон и дверей. Только четыре стены. Еще есть большое зеркало и стеклорез. Как ты выберешься наружу?

Она стала гадать, где ее зеркало и стеклорез. И как же она заползет в зеркальный коридор, чтобы выбраться наружу.

Глава 79

– Сьюзи? – он сощурился на нее, до сих пор не в силах поверить. Это была не та Сьюзи, которую он помнил: не та, что была изображена на снимках, и не та, которую изображала переодетая Уинни, рыскавшая по городу. Ее скулы стали более четкими, нос слегка уменьшился.

– Новая и улучшенная, пупсик! – произнесла она.

Тем не менее это была она. Генри всегда мог узнать ее мелодичный, задорный голос.

– Но я не… я хочу сказать, это же… – замямлил он.

Она рассмеялась гортанным, соблазнительным смехом, который он каждую ночь вспоминал в своих снах. И в кошмарах.

– Это мое величайшее достижение – я разоблачила саму себя. Я позволила Сьюзи Пирс умереть в ту ночь и начала жить сначала. Просто поразительно, как мало косметической хирургии мне понадобилось, не так ли? Цветные контактные линзы, краска для волос и зубные накладки.

– Но как? – спросил Генри. – Ты же умерла.

Она покачала головой:

– Нет, Генри. Просто потеряла сознание. Вообще-то, я и без того была немного вялой из-за викодина, который Тесс подмешала мне в выпивку. Если смешать эту дрянь с алкоголем, то ничего не стоит прикинуться мертвой: сердцебиение сильно замедляется, дыхание почти прекращается. Я пришла в себя, когда тонула, и начала плыть под водой, попутно вытряхивая эти чертовы камни из одежды. Кстати, Генри, это было очень мило с твоей стороны. Когда я поняла, что больше не могу задерживать дыхание, то всплыла на поверхность и оказалась на другой стороне озера, подальше от вас, идиотов.

Генри недоверчиво посмотрел на нее, вспоминая, как он искал пульс у нее на запястьях и на шее. Ее кожа была влажной и холодной. Лягушачья кожа. Ее грудь не шевелилась, дыхания не было.

– Я думала, что покончила с этим местом, но пару недель назад мне пришла открытка. Моя кузина Нэнси переадресовала ее от тетушки, куда она попала сначала. Неделю назад она позвонила мне и рассказала насчет Спенсера. Прямо долбаная вишенка на торте, не правда ли?

– Ты не посылала открытки? – спросил Генри.

Сьюзи покачала головой.

– Тогда кто это сделал?

Она пожала плечами:

– Тут я не в курсе, пупсик. Я думала, что, наверное, их послал ты. Но теперь это не имеет значения. Насколько я понимаю, тот, кто это сделал, оказал мне добрую услугу. Он дал мне превосходную возможность вернуться и совершить один последний акт разоблачения.

У Генри закружилась голова. Он попытался сосредоточиться на ее словах и соединить отдельные точки, чтобы наконец увидеть полную картину.

– Это ты оставила записи в дневнике Уинни. Ты дала ей одежду и парик. Ты хотела, чтобы мы все свалили на нее.

Она кивнула:

– Теперь до тебя начинает доходить. Еще мне было очень весело изображать Клэр Новак.

– Кого? – спросил Генри.

– Женщину, с которой закрутила роман твоя жена. А ты и не знал? – она начала смеяться.

Генри вспомнил разговор, подслушанный по телефону. Тесс сказала: «Я это сделаю», а женщина с акцентом ответила: «Я знала, что так и будет». Это была Сьюзи.

Разумеется, ее главной мишенью была Тесс. Его жена была первой, кому она захотела бы отомстить.

Но где же Тесс?

С дальнего берега озера доносились встревоженные крики: «Это Сьюзи!»

– Готов отдать последние почести? – спросила Сьюзи. Она достала из кармана спичечный коробок и протянула ему. Генри покачал головой.

– Тогда устраивайся поудобнее, – сказала она. – Возможно, ты слишком напуган после того пожара, когда сгорела студия бедняжки Тесс. Ужасно, не правда ли? Даже странно, какой ущерб может причинить одна маленькая свечка, если разлить несколько галлонов скипидара.

Она чиркнула спичкой, и ее лицо осветилось как маска оранжевого демона, блестя глазами, когда она поднесла огонек к рогам облитого бензином деревянного лося.

– Это была ты, – опустошенно произнес Генри.

Пламя запрыгало по ушам лося, охватило его голову и шею.

Сьюзи выпрямилась и уселась на носу каноэ.

– Бедный дурачок, это всегда была я, – сказала она и плавным движением нырнула в воду, словно она и озеро – это одно целое.

Глава 80

Эмма быстро продвигалась вперед, правильно работая руками и ногами. Она была уже почти рядом, хотя еще не знала, что будет делать, когда окажется на месте.

Она знала лишь, что должна спасти Дэннер и Фрэнсиса.

Мужчина и женщина на берегу что-то кричали насчет Сьюзи.

Это Сьюзи!

Что за «это»? Может быть, ее отец и Уинни знают ответ.

Эмма вспомнила фотографию, где все они вместе: ее родители, молодые и влюбленные, девушка с выставленным пальцем, другая темноволосая девушка с ружьем. «Сердобольные Разоблачители».

Эмма хотела вернуться назад во времени – в то утро, когда они с Мэл обыскали отцовскую студию. Она бы положила этот снимок обратно в коробку для инструментов вместе с тяжелым черным дневником и заперла бы накрепко. А потом велела бы Мэл забыть об операции «Воссоединение».

Некоторые вещи лучше оставить в покое.

Эмма почти добралась до каноэ, когда Уинни встала, зажгла спичку и поднесла огонек к лицу.

Все было как-то неправильно. Теперь, когда ее лицо оказалось освещено, женщина в лодке стала не похожа на Уинни.

Кожа Эммы покрылась мурашками.

Они сгорят.

Огонь со спички перескочил на рога Фрэнсиса, и пламя охватило его голову, распространяясь по могучей шее и плечам, переходя на широкую спину.

Уинни (или женщина, одетая как Уинни) нырнула с носа каноэ, сотрясая лодку; лось Фрэнсис стал раскачиваться, словно танцуя в пламени. Отец Эммы схватился за борта, потом осторожно стал опускаться в воду, словно неуклюжий старик: одна нога за другой. Ее отец, который никогда не плавал, который боялся даже купаться в ванне, скоро будет биться в воде и размахивать руками в слепой панике. Он выглядел как человек, никогда не умевший плавать.

– Эмма? – спросил ее отец, и когда она собралась ответить и хотя бы сказать: «Да, папа, это я», – он ушел под воду.

Глава 81

Когда Сьюзи нырнула в воду, каноэ начало раскачиваться и едва не перевернулось. Генри уронил весло и схватился за борта лодки в отчаянной попытке восстановить равновесие.

Какой у него оставался выбор? Уплыть или сгореть заживо.

Он ощутил жар от объятой пламенем головы лося. Клубы дыма стеной надвигались на него; они душили его, слезы подступили к глазам. Медленно и осторожно он выбрался из каноэ и соскользнул в чернильную воду.

Он испытал невероятную панику. Сначала он начал бороться с водой, бессмысленно барахтаться, впустую тратя силы. Потом он увидел ее.

Там, прямо перед ним, находилась его дочь; точно такую же картину он видел в своих снах. Эмма, его Эмма, опускается вниз. В ее одежде и волосах запутались водоросли, – маленькая девочка, играющая в переодевание с ожерельем, боа и тиарой из скользких зеленых стеблей и бурых зазубренных листьев.

– Эмма! – позвал он, и его голос прозвучал как безнадежный вздох.

Он задержал дыхание и устремился за ней. Он слепо плыл вниз и шарил руками перед собой, но ничего не видел.

Он стал опускаться все ниже и ниже, уверенный в том, что в любую минуту может достичь дна. Он все еще задерживал дыхание, но его глаза были открыты. Он видел собственные бледные руки, движущиеся перед ним, как бестелесные существа с собственной волей.

Чьи-то руки схватили его за воротник рубашки. Его потянуло вверх.

Нет! – хотелось крикнуть ему. – Там моя девочка!

Он оттолкнул руки, но ему необходимо было дышать. Лишь один глоток драгоценного воздуха, и он снова опустится под воду.

Теперь он стал пробиваться к поверхности, а его спаситель по-прежнему крепко держался за воротник рубашки. Он вынырнул, поймал ртом воздух и услышал голос Эммы:

– Папа!

Он повернулся и увидел, что Эмма хватается за его рубашку.

– Но ты же ушла под воду, – сказал он, кашляя и отплевываясь, а потом потянулся к ней дрожащими руками.

– Я думала, что ты тонешь, – она сама тяжело дышала.

– Нет. Это же ты только что тонула.

Он прижал ее к себе; оба дрожали и работали ногами под водой. Эмма была в шортах и футболке. Никакой развевающейся одежды. Никаких венков и ожерелий из водорослей, вплетенных в ее волосы и обернутых вокруг шеи.

Возможно ли, гадал Генри, что человеческие страхи могут обрести самостоятельную жизнь? Это ли сущность призраков – вещей, вызванных к жизни нашими тревогами и волнениями, бессознательной энергии, обретающей почти физическое воплощение?

Сьюзи, словно игривая выдра, плавала вокруг Генри и Эммы.

– Уже думала, что мы потеряли тебя, – сказала она. – Что случилось, Генри? Ты же был отличным пловцом. Очень грустно, что тебя спасает маленькая девочка.

Где-то за ними лось трещал и ломался, когда пламя распространялось все дальше. Но за шумом огня был слышен другой звук – низкий стон, как будто лось кричал от боли.

Это был почти человеческий звук, но вместе с тем жужжащий и лихорадочный: все тот же белый шум.

Барахтаясь в воде, Генри вспомнил вес и упругую плотность куклы Дэннер. То, как он положил ее в своей студии, словно жертву на алтаре.

– Папа! – закричала Эмма. – Ты должен вытащить Фрэнсиса! Скорее! Нужно спасти Дэннер.

Еще один жужжащий стон раздался откуда-то изнутри лося.

Генри вспомнил, что это именно Тесс швырнула тогда камень. Это она подмешала сонное зелье в бокал Сьюзи. Но это Генри набил ее одежду камнями и притащил ее на середину озера, но именно Тесс убила ее.

Он принялся бешено грести к пылающему остову лося. Генри снова сражался с водой, стараясь оставаться на плаву и двигаться вперед. Его лицо то и дело опускалось вниз. Он заглатывал озерную воду, отплевывался и кашлял.

– Дэннер! – закричала Эмма и быстрым кролем поплыла к горящему лосю.

Плавательные мышцы Генри стали жесткими и непослушными, но вскоре он набирал ход, по-прежнему глотая воду. Его тело вспомнило все и взяло верх над ним, преодолевая сокрушительный страх его ума. Он всегда был сильным пловцом. Самым сильным и быстрым из них.

– Ты опоздал, Генри, – закричала Сьюзи. – Ты выглядишь жалким!

Жар, исходящий от лося, был слишком силен. Его рога обрушились, голова наклонилась вперед и повисла словно на ниточке. Его спина была объята пламенем. От хвоста не осталось ничего, кроме углей и пепла.

– Преступление из-за неразделенной страсти, – прокомментировала Сьюзи. – Ты обнаружил, что жена изменяет тебе с другой женщиной, и сломался. Так болезненно и так трагично! Это наверняка попадет в шоу «Суд идет»!

Генри подплыл ближе к лосю, и правда обожгла его как некий особенный огонь. Он повернулся к Сьюзи:

– Что ты натворила?

Она рассмеялась.

– Ох, Генри. Вопрос в том, что ты натворил.

Теперь Эмма была рядом с ним.

– Дэннер, папа! – пищала она.

– Назад, – рявкнул он дочери. Потом он задержал дыхание и ушел под воду.

Он нырнул вниз и вперед, затем потянулся вверх. Пока не нащупал деревянный корпус. Теперь он находился под лодкой. Вскидывая руки, он схватился за борт каноэ (пальцы затрещали от жара) и дернул ее вниз со всей силы. Каноэ клонилось набок, затем перевернулось. Он вынырнул за глотком воздуха с другой стороны.

Его легкие были забиты густым дымом. Куски горящего лося отвалились от тлеющего каркаса и образовали маленькую пламенеющую регату. Туловище лося, – или то, что от него осталось, – быстро начало погружаться.

– Скорее, папа! – закричала Эмма. Она плавала рядом с тонущим лосем. Он визуально оценил ситуацию и понял, что дверца находится внизу. Генри обхватил туловище; обугленное дерево еще горячее, но пламя погасло. Левой рукой он нащупал дверцу с обратной стороны. Потом он вдохнул воздух, нырнул и потянул дверцу на себя. Эмма вдруг оказалась рядом с ним и тоже начала тянуть. Но дверцу заклинило. Они ощупали края и стали стучать и цепляться за них. Генри пришлось снова подняться на поверхность, но Эмма, – их дочь как будто отрастила плавники и могла вечно оставаться под водой, – и к тому времени, когда Генри сделал режущий вдох и снова нырнул, то увидел, что Эмма открыла дверцу. Теперь была ее очередь подняться за воздухом.

Фигура, обмотанная веревками, билась и отталкивала его, когда он вытаскивал ее из скелетных останков лося. Он потерял хватку, и тело выскользнуло из рук и стало погружаться вниз. Тогда он нырнул глубже, схватился за желтую веревку и поднялся на поверхность.

Барахтаясь в воде с помощью Эммы, они неуклюже размотали наполненную водой веревочную мумию, под которой скрывалась кукла. Генри сорвал мокрую ткань с ее лица.

– Папа! Нет! – закричала Эмма, но потом она увидела, что под тканью лицо ее матери. Глаза Тесс были распахнуты от паники, рот заклеен пленкой.

– Мама? – закричала Эмма. – Ты – это Дэннер?

Генри и Эмма освободили ее от остатков веревки и кукольного костюма Дэннер, убрали с ее рта клейкую ленту. Тесс хватала ртом воздух, кашляла и содрогалась всем телом.

– Генри, – наконец прошептала она и прижалась к нему обнаженным телом. Она дрожала, но с ней все было в порядке.

Тесс тихо вскрикнула.

– Ш-ш-ш, – успокоил ее Генри. Ты в безопасности. Теперь все будет хорошо.

– Сьюзи, – Тесс с трудом перевела дыхание и посмотрела на воду. – Ее больше нет.

Они посмотрели туда, где только что была Сьюзи, – искали взглядами рябь на воде, пузырьки, что угодно, – но она ускользнула. Остался лишь светлый парик, плавающий на поверхности воды.

Глава 82

– Я подошел близко к тому, чтобы связать все вместе, – сказал Билл Лунд.

Они собрались на пляже вокруг пикапа Генри и ждали, когда приедет полиция. Тесс завернулась в заляпанную краской холстину, валявшуюся в кузове. Она дрожала и никак не могла согреться. Генри стоял рядом с ней, но их тела почти не соприкасались. Время от времени, когда ее охватывал приступ острого кашля, он наклонялся и осторожно похлопывал ее по плечу, как старая тетушка. Эмма сидела со скрещенными ногами на большом плоском камне в центре пляжа. Она держала в руке мокрую садовую перчатку – все, что осталось от куклы Дэннер.

– Я проследил за Тесс до дома Клэр Новак и видел, как Клэр расхаживает в хижине, – рассказал Билл. – Я подозревал, что это Сьюзи, но не имел твердых доказательств. И разумеется, я не имел понятия, что вы все считали ее мертвой.

Генри уже объяснил, что десять лет назад произошел… несчастный случай.

– Я вплавь доставил ее тело к центру озера, – сказал он Биллу. – Потом я видел, как она ушла на дно.

Тесс до сих пор не могла поверить в случившееся.

Сьюзи оказалась жива.

Клэр на самом деле была Сьюзи. Это было невероятным.

Страсть: вот чего не хватает.

Она представила руки Клэр. Потом усердно постаралась вернуться в прошлое и увидеть руки Сьюзи. Неужели это были одни и те же руки? Да, она могла изменить форму лица, цвет глаз и волос, – но разве Тесс все равно бы не узнала ее? Можно ли узнать человека по его рукам, по мелким жестам, которые невозможно скрыть?

Возможно ли, что Тесс настолько изголодалась по любви и вниманию человека, который действительно мог бы понять ее, что она не обращала внимание на предупредительные знаки?

Как это трогательно. И как жалко.

– Она оставила мне одежду и парик, а потом писала в моем дневнике, – сказала Уинни. – Это на самом деле была Сьюзи. Только не в призрачном варианте.

Билл кивнул.

– Не могу поверить, что все это время она была жива, – добавила Уинни.

– Она была жива и вынашивала мстительные планы, – уточнил Билл.

Тесс прикоснулась к плечу, где остались слабые отметины от зубов Сьюзи.

«Ты хочешь спастись, Тесс?»

– Когда она вернулась в хижину и связала вас, то что-нибудь сказала по этому поводу? – обратился Билл к Уинни.

Ее подбородок задрожал, глаза наполнились слезами.

– Она сказала, что мы разочаровали ее. Что ей самой не верится, как просто было разобраться с нами. Одурачить нас и заманить в ловушку.

Генри повернулся и посмотрел на Тесс, которая до сих пор ничего не сказала. Да и что тут скажешь? Что она могла бы добавить к этому? Пожалуй, ее одурачили больше остальных.

«Расскажи мне твой величайший секрет. То, о чем ты еще никому не рассказывала».

– Думаю, это она разослала открытки, – сказал Билл. – Хотя я не могу понять, почему она ждала десять лет.

«Это будет как исповедь… Я отпущу твои грехи».

Генри покачал головой:

– Когда мы плыли в каноэ, она сказала, что не делала этого. Но тот, кто это сделал, оказал ей услугу.

– Это была я, – донесся слабый голос откуда-то сбоку. – Я послала эти открытки, – призналась Эмма. Она казалась очень маленькой, сгорбившись в мокрых шортах и футболке. Маленькая девочка, появившаяся на свет из-за дырочек в презервативе, проделанных Уинни. Единственное благо, оставшееся в подарок от давно прошедшего лета.

– Мы с Мэл нашли фотографии и старый дневник в папиной студии, – она посмотрела на родителей. – Я подумала, что, если смогу вернуть ваших старых друзей из колледжа… – ее подбородок начал дрожать, и она опустила голову.

Тесс подошла к дочери и обняла ее, закутывая в складки заляпанной краской холщовой ткани, словно мотылек, защищающий свое потомство.

На старой лесовозной дороге появились огни проблесковых маячков. Билл настоял на звонке в полицию, но Тесс знала, что это ничего не изменит. Полицейские могут всю ночь обыскивать лес вокруг озера; они все равно не найдут ее. Как всегда, Сьюзи на десять шагов опередила всех остальных.

Сьюзи исчезла.

Часть 6. Зеркало и стеклорез

Глава 83

Генри сидел на полу в своей мастерской среди опилок и обрезков: это все, что осталось от каноэ.

Он держал на коленях дневник Сьюзи. Уинни вчера отдала ему дневник перед тем, как села в свой автомобиль и уехала в Бостон.

– Сьюзи оставила его мне в тот последний день, – сказала она. – Должно быть, она забрала его из твоей студии, когда вынесла из «Блейзера» куклу Эммы.

Генри кивнул. На прошлой неделе они все расставили по полочкам. Это Сьюзи в парике и своей старой одежде бродила вокруг его дома и подожгла студию Тесс. Под видом Клэр она узнала у Тесс насчет куклы и о том, как Генри ненавидел «скульптуру» Эммы. Уинни сообщила ему, что Сьюзи как будто знала об их плане доставить лося на озеро и сжечь вместе с ее одеждой.

– Должно быть, она все это время шпионила за нами, – сказала Уинни. – Она подслушивала наши телефонные разговоры. Ей все было известно заранее. Думаю, в тот вечер она проникла в твой дом и двигала куклу, чтобы напугать тебя до такой степени, что ты захочешь сжечь куклу вместе с лосем. Потом она выкрала куклу и вернула ее вместе с Тесс, запертой внутри.

Когда Тесс сделали анализ крови в больнице, они узнали, что ей вкалывали лошадиные дозы транквилизатора, чтобы она оставалась в бессознательном состоянии внутри куклы Дэннер.

– Ветеринарные препараты, – объяснил Генри врач из отделения экстренной помощи. – Очень удачно, что ваша жена находится в превосходной физической форме; у нее могло отказать сердце. Другому человеку повезло бы меньше.

Генри до сих пор не понимал, каким образом Сьюзи удалось провернуть все это, – казалось невозможным, что она запланировала все именно так, как и произошло. Когда она только приехала в город, то не могла знать о кукле или о каноэ.

– Ты знаешь, что она говорила, – напомнила ему Уинни. – Великое искусство – это всегда импровизация.

Генри придерживал одной рукой дверь автомобиля Уинни; в другой руке он держал дневник. Он вспомнил, как Сьюзи обратилась к ним с речью из озера перед тем, как Тесс швырнула камень.

«Мы навсегда запомним это лето. Мы будем возвращаться к нему. Часть нашей души будет вечно оставаться здесь».

– Как думаешь, мы еще когда-нибудь увидим ее? – спросил Генри перед тем, как Уинни завела двигатель.

Уинни пожала плечами.

– Зависит от обстоятельств, – сказала она. – И от того, думает ли она теперь, что окончательно разобралась с нами.

Генри листал дневник. Он читал о создании Разоблачителей, – о том, как Сьюзи прикарманила ключи от его пикапа, чтобы он остался у бензоколонки в том давно прошедшем декабре. Перелистывая страницы, он видел, как Сьюзи влюбляется в Уинни, полная решимости спасти ее от ухажеров, опасной привычки резать себя и даже от нее самой. Он прочитал о том, как у Сьюзи зародилась идея свести его с Тесс и как она уговорила его пойти в надземный туннель и встретиться с будущей женой. Она сказала: «Генри, если ты хочешь доказать свою преданность мне и моему делу, отправляйся туда и постарайся сблизиться с Тесс. Это не навсегда. Просто сейчас так будет лучше».

Вчера ночью, пожелав Эмме спокойной ночи, Генри заглянул в спальню Тесс с таким же намерением. Она сидела на кровати, глядя на свой эскиз с изображением Сьюзи, и плакала.

Он молча опустился рядом с ней и положил руку ей на плечо. Она прислонилась к нему, позволила ему обнять себя. Они долго оставались в таком положении, – не говоря ни слова, но вместе. Наконец, слишком измотанные даже для того, чтобы сидеть, они улеглись на лоскутном покрывале в ее постели. Он всю ночь обнимал ее, слышал, как она засыпает, вдыхал запах ее волос и чувствовал, как поднимается и опускается ее грудь.

Утром, когда он проснулся, она уже была на кухне, откуда доносился аромат кофе. Он долго лежал, смакуя этот момент и одурачивая себя верой в то, что так было всегда, что он всегда просыпался здесь, на своей стороне кровати, а ее подушка была еще теплой.

Отчасти он снова чувствовал себя двадцатилетним, просыпавшимся в ее спальне в Секстоне и ожидавшим, когда она принесет чашку крепкого, сладкого турецкого кофе, влюбленным в жизнь, полную неизведанных возможностей.

Потом он сел, посмотрел на пол и увидел лицо на эскизе Тесс, смотревшее на него.

Сьюзи.

Сьюзи, созидательница и разрушительница. Шаманка, собиравшая волосы, кровь и кусочки душ других людей, чтобы подмешивать их в любое произведение искусства, которое она создавала. Сьюзи, издававшая белый шум, говорившая на неведомых языках.

Его Сьюзи. Их Сьюзи.

«Частица тебя навсегда останется со мной».

Он наклонился и перевернул рисунок, а потом присоединился к своей жене и дочери за завтраком.

Сегодня Генри решил сжечь дневник. Он напоследок заглянет туда, а потом разведет костерок за амбаром. Пора раз и навсегда отправить прошлое на покой, чтобы он мог сосредоточиться на перестройке своей жизни здесь и сейчас.

Генри открыл запись, которую еще не читал. Запись была датирована за неделю до предполагаемой смерти Сьюзи, за неделю до конца.

20 июля, хижина у озера

Сегодня я сказала правду Уинни. Я думала, что она придет в бешенство, но этого не случилось. Она сказала, что, когда закончится заварушка со Спенсером, последняя миссия «Сердобольных Разоблачителей», мы с ней сможем уехать отсюда и начать все по новой где-то еще.

Я немного посмеялась.

«А как насчет ребенка?» – спросила я.

«Мы оставим его. Отправимся в Сан-Франциско и родим ребенка. Это будет наша маленькая семья».

«Что насчет Генри и Тесс?»

«Мы им ничего не скажем. Им не нужно знать».

«Но Генри – отец ребенка», – возразила я.

«Нет, – ответила Уинни. – Один пьяный перепихон на пляже не делает человека отцом».

«Никто из нас не был пьян, – сказала я. – И Генри надел презерватив. Не представляю, как это случилось. Мы были осторожны».

Уинни скривилась.

«Такие вещи случаются, – сказала она. – Не важно, как это произошло, но мы должны верить, что тому была причина, верно? Нам с тобой было суждено иметь общего ребенка. Мы единственные родители, которые ему понадобятся».

Я поцеловала ее.

Теперь я не знаю, что случится, и честно говоря, все это пугает меня до усрачки.

Понимаю, что это бессмысленно и на самом деле невозможно, но иногда… иногда мне кажется, что я чувствую его внутри, наподобие маленького головастика с крошечным подобием сердца, которое принадлежит только ей одной.

Генри закрыл дневник. Его голова начала болезненно пульсировать.

«Частица тебя навсегда останется со мной».

У Сьюзи был ребенок? Ее собственный ребенок? Значит, у него есть сын или дочь где-то там, в большом мире?

Этот ребенок должен быть примерно такого же возраста, как Эмма.

Он отбросил дневник в сторону, достал из кармана мобильный телефон и набрал номер Уинни. Его направили на голосовую почту.

– Почему ты мне не сказала? – заорал он в трубку. – Сьюзи на самом деле была беременна. Это же мой ребенок! Что с ним случилось? Если ты знаешь… если она что-то сказала об этом, когда нашла тебя в хижине, то ты должна рассказать мне. Перезвони, пожалуйста.

Когда он нажал отбой, зазвонил стационарный телефон. Он вскочил и поспешно схватил трубку, установленную на стене рядом с верстаком. Может быть, это Уинни? Или даже Сьюзи, – он на долю секунды позволил себе представить, как слышит ее голос: «Хочешь познакомиться со своим ребенком, о котором ты ничего не знал?»

– Алло, – сказал Генри, едва ли не задыхаясь от предвкушения.

– Генри? Это Билл Лунд.

– Привет, Билл, – Генри со вздохом стряхнул опилки со штанов.

– Генри… Я хотел предупредить вас, чтобы вы были начеку. После того как полицейские не смогли обнаружить следов Сьюзи в ближайшей окрестности, они обыскали озеро. Ныряльщики кое-что нашли.

Генри крепче прижал телефон к уху.

– Что именно?

– Сначала они вытащили мусорный мешок с одеждой и личными вещами. – Билл сделал паузу, и Генри кивает, вспоминая о том, как Уинни рассказала ему про одежду, вывезенную на озеро, когда она только вернулась в хижину. Билл откашлялся и продолжил: – Потом они обнаружили останки. На дне озера, прямо посередине.

– О боже! Неужели Сьюзи не доплыла до берега? Может быть, она каким-то образом столкнулась с остатками лося?

– Нет. Кости, поднятые со дна озера, уже давно лежали там. Около десяти лет. Женщина с травмой черепа.

Генри ощутил резкий укол боли за левым глазом, свидетельствующий о приближении мигрени. Его дыхание стало мелкое и учащенное, кожа влажная и холодная.

– Не понимаю, – сказал он.

– Сегодня по факсу прислали зубную карту Сьюзи. Ее личность подтверждена, Генри. Думаю, вам понадобится адвокат.

Генри вспомнил, что он испытывал, когда плыл с телом Сьюзи на середину озера. Каким холодным и неподвижным оно было.

– Но это невозможно, – сказал он. – Сьюзи жива, и она вернулась. Вы сами ее видели. Там, в каноэ, она рассказывала мне вещи, которые могла знать только Сьюзи.

– Мы ошиблись, Генри. Не знаю, кто такая Клэр Новак, – я нигде не могу найти ее следы, – но она определенно не является Сьюзи Пирс.

Из Генри как будто выкачали весь воздух.

Он снова оказался под водой и пытался спасти свою тонущую дочь. Но на этот раз он хотя бы понимал, что это не Эмма. Это был еще не рожденный ребенок, которого носила Сьюзи, когда он доставил ее на середину озера, набив камнями ее одежду.

Глава 84

Взгляд Тесс перешел со стены на холст, когда она пыталась уловить… что именно? Определенно, это не страсть.

Ответы. Вот чего она хотела: получить ответы.

Она уже три дня работала над портретом. Не имея студии, ей приходилось довольствоваться своей спальней. Стена напротив нее была заполнена эскизами Клэр Новак: одна пара за другой, зеленые глаза Клэр следовали за ней повсюду, куда она ни направлялась. И каждый вариант ее лица задавал один и тот же невысказанный вопрос: как ты позволила так одурачить себя?

Когда она работала над эскизами, добавляя подробности по памяти, то смотрела на картину, словно в ожидании некоего знамения. Она вспоминала каждый разговор и каждую встречу, воспроизводя и фразы в поисках намеков. Конечно, Сьюзи должна была оставить намеки. Это было частью игры.

Она обнаружила, что разговаривает с портретом и просит получить ответы. Теперь, когда она внесла завершающие штрихи, – маленькие крапинки в глазах Клэр, – отступила на шаг и увидела, что образ на холсте не похож на настоящую Клэр. Это был странный сплав двух женщин: мифическое существо с поразительными зелеными глазами, светлыми волосами и сигаретой во рту.

– Тесс, – Генри ввалился в комнату с потерянным видом. Он закрыл рукой глаз, как обычно делал, когда у него болела голова. Тесс подошла к нему, деликатно убрала руку и положила пальцы ему на лоб, запуская большой палец под надбровную дугу, а затем начала медленный круговой массаж. Она знала, что нужно делать. Знала, как унять боль.

Сегодня утром, когда Тесс проснулась и увидела руку Генри, обнимавшую ее, ей показалось, что впервые за многие недели и месяцы все еще может вернуться в прежнее русло. Может быть, теперь, когда стало ясно, что она не была убийцей, а Генри не был ее сообщником, они как-то снова смогут быть вместе. Может быть, прошлое ослабит свою хватку.

Она не была идиоткой. Она не ожидала, что все будет как прежде и они заживут легко и счастливо. Но теперь, когда атмосфера перестала быть такой напряженной и гнетущей, они могли попробовать еще раз. Они даже могли обратиться за советом к владелице этой дурацкой художественной галереи и отправиться в зарубежную поездку. Они будут дегустировать вино в Провансе. Узнают друг друга с новой стороны.

Тесс улыбнулась при мысли об этом, продолжая баюкать его голову и стирать боль волшебными круговыми движениями пальцев.

– Это была не она, Тесс, – вдруг сказал он. Генри был готов разрыдаться, но сдерживался изо всех сил. Его тело дрожало и покачивалось от попыток удержаться от слез.

– Кто не она? – спросила Тесс. Ее голос прозвучал безмятежно, как колыбельная, пальцы продолжали описывать ровные, неторопливые круги.

– Они нашли… останки. На дне озера. Женские останки. Травма головы. Все это время они пролежали там. Десять лет, Тесс.

– Нет, – сказала она, и слово прозвучало как слабый вздох.

– Сегодня по факсу прислали ее зубную карту. Лунд сказал, что все совпадает. Это Сьюзи.

Ее пальцы соскользнули с его лица.

– Но она… – Тесс слышала себя как будто со стороны и потянулась к плечу, где остался желтоватый синяк – еще не исчезнувший след от зубов Сьюзи.

– Все это время они пролежали там, – повторил Генри, как будто останки Сьюзи представляли нечто большее, чем она сама, когда была жива.

Тесс повернулась и посмотрела на портрет. Если Клэр – это не Сьюзи, то кто она такая?

За ее спиной Генри что-то бормотал о необходимости найти адвоката.

– И тебе нужно позвонить родителям, – сказал он. – Узнай, смогут ли они приехать и помочь нам с Эммой на какое-то время.

Тесс кивнула, не отрывая глаз от портрета.

«Расскажи мне свой величайший секрет. То, о чем больше никто не знает».

Когда приедет полиция, она уже знает, что им скажет, независимо от советов адвоката: правду. Настало время для правды.

Она держала в руке камень размером с грейпфрут. Она не сознавала, что собирается бросить его, пока не увидела, как он летит. Даже тогда она не думала о возможности, что камень может попасть в Сьюзи. Та находилась далеко, а у Тесс всегда был плохой прицел. Она просто рассердилась. Ей хотелось напугать Сьюзи, хоть раз заставить ее заткнуться, хотя бы на одну минуту.

Тесс закрыла глаза и увидела Сьюзи на склоне холма, покрытом бурой травой, с тиарой из дубовых листьев в волосах. За ней, на автостоянке и пикапом Генри с потерянными ключами, был виден знак «Тексако» – яркая белая звезда в красном круге, обозначающая их место на земле и во вселенной. Сьюзи наклонилась к ним и возбужденно прошептала: «Хотите услышать то, что навсегда изменит вашу жизнь?»

Глава 85

Уинни перекатилась на другой бок. Поезд со стуком катился по рельсам, убаюкивая ее, возвращая в сон без сновидений. На этот раз кошмары остались позади. Она подняла голову с подушки, отодвинула занавеску и увидела сияющий рассвет над полями и далекой горой. Это могло быть где угодно. По правде говоря, она утратила счет границам, которые они пересекли.

Кондуктор по интеркому сделал какое-то объявление, которое она не поняла.

– Ты проснулась, любимая? – спросила Эмбер.

Уинни повернулась и увидела, что Эмбер надела парик. Боже, как она любит, когда Эмбер надевает парик. Это дает ей внутренний толчок, от которого зудят старые шрамы.

Когда они познакомились в клинике два года назад, Уинни поняла, что ее жизнь скоро изменится. Вот человек, который понимал все, что говорила Уинни, который знал все, что она могла предложить. Загадочная женщина с ясными зелеными глазами и самыми высокими скулами, которые только видела Уинни. Она называла ее «Нефертити».

Теперь, когда Уинни гораздо ближе познакомилась с ней, называла ее «Мой маленький хамелеон», потому что Эмбер обладала поразительной способностью изменять свой облик и голос, превращаться в кого-то еще.

Сначала Уинни хотела поведать ей историю о своих шрамах. Но для того, чтобы рассказать о шрамах, ей пришлось рассказать историю Сьюзи. Историю Разоблачителей. Эмбер хотела знать все до мельчайших подробностей. Сьюзи приводила ее в восторг, даже когда Эмбер узнавала о ней из вторых рук.

Все, что они совершили вместе, началось с идеи Эмбер.

– А знаешь, – сказала она. – Мы должны найти способ, чтобы другие дорого заплатили за то, что они сделали со Сьюзи. И с ребенком.

Когда появились открытки, это показалось им невероятно удачной возможностью. Почти чудом.

Они приступили к делу без тщательно продуманного плана. Эмбер должна была играть роль Клэр Новак, – Сьюзи в ином воплощении, – а потом они каким-то образом собирались совершить акт возмездия, достойный «Сердобольных Разоблачителей» и настоящей Сьюзи. Схема вещей выстроилась превосходным образом, – лось, каноэ, кукла Эммы и соблазнение Тесс, – как будто сама Сьюзи направляла их и тянула всех остальных за невидимые кукольные ниточки.

Уинни нравилось представлять, как выглядело лицо бедной Тесс, когда Эмбер вошла в спальню, переодетая как Сьюзи и со шприцем в руке. Ей хотелось бы находиться там и видеть это вместо того, чтобы прятаться возле дома Генри и таскать проклятую куклу туда-сюда. Она присоединилась к Эмбер после того, как Генри закончил установку лося на каноэ, и попала туда как раз вовремя, чтобы увидеть, как Эмбер вкалывает Тесс последнюю дозу транквилизатора, прежде чем зашить ее в кукле Эммы. Казалось, на мгновение Тесс пришла в себя, открыла глаза и увидела их обеих, стоявших в одинаковых светлых париках и шелковых блузках. У Тесс был крайне необычный вид человека, одновременно ошарашенного и наконец-то все осознавшего.

– Что, если она узнала меня? – спросила Уинни, когда Тесс снова отключилась.

Эмбер покачала головой:

– Если даже она и вспомнит, то все равно решит, что у нее двоилось в глазах. Кроме того, теперь это не имеет значения. Когда окажется внутри лося, все будет кончено. Теперь пойдем: нам нужно поспешить и доставить ее в амбар Генри.

– Я рада, что ты носишь парик, – сказала Уинни, проводя кончиками пальцев по бугоркам позвонков на спине Эмбер. Словно маленький поезд, который катится по рельсам, постукивая на стыках: бампити-бамп.

Эмбер повернулась к ней, и они поцеловались. Поцелуи Эмбер – это сплошной язык, жадные собачьи поцелуи.

– Какой парик? – спросила Эмбер, отрываясь от поцелуя и изображая таинственный акцент Клэр Новак.

Уинни снова подумала: Сьюзи бы это понравилось. Она бы полюбила Эмбер. Где бы она сейчас ни находилась, она довольна.

Уинни потянулась к бутылке с остатками шампанского и наполнила бокалы.

– За Сьюзи, – сказала Эмбер, как будто читая ее мысли.

– И за новых «Сердобольных Разоблачителей», – добавила Уинни.

– Давай порвем их, малышка, – прошептала Эмбер, и это так было похоже на Сьюзи, что кожа Уинни покрылась мурашками. – Разорвем их к чертям собачьим.

Глава 86

Для истинного понимания природы вещи ее нужно разобрать на части.

Так сказал ей лось Фрэнсис.

– Нет, – возразила Эмма. – Нужно соединять вещи: это единственный способ разобраться в нашем мире.

Теперь лось Фрэнсис снова был целый: все девять картин висели в прихожей их дома, занимая целую стену.

– Девять, – снова прошептала Эмма и улыбнулась, стоя в прихожей, совсем маленькая по сравнению с Фрэнсисом во всей его полноте.

Он тихо фыркнул. Это было довольное фырканье лося, который обрел целостность.

Иногда, прямо как сейчас, Эмма была уверена, что может даже чуять его – густой мускусный запах меха и навоза, запах диких и далеких мест.

Вчера она видела, как муха села на картину и проползла по всей длине его тела. Муха двигалась осторожно и тыкала хоботком, явно не понимая, пробует ли она на вкус настоящего лося или холст, покрытый краской.

У нее закружилась голова при мысли об этом.

Сегодня утром Эмма слышала приглушенные разговоры родителей на кухне. Она знала о скелете, который достали из озера. Она понимала, что это значит.

Эмма поднялась в свою комнату, заперла дверь, потом легла на кровать и плотно закрыла глаза.

– Дэннер? – окликнула она. – Что, если они заберут моих родителей?

По ее коже поползли мурашки, и она открыла глаза. На стуле у компьютера сидела Дэннер. Настоящая Дэннер – та, которую она знала всю жизнь, которая росла вместе с ней, а не какая-то глупая кукла.

– Не беспокойся, – сказала Дэннер. Кажется, что свет, падающий в окно, пронзал ее, заставлял ее сиять и переливаться. – В конце концов, мы же сестры. Мы всегда будем вместе.

Благодарность автора

Выражаю глубокую благодарность:

Моему агенту Дэну Лазару.

Жанетте Перес и всему коллективу издательства Harper&Collins.

Алисии Партридж и Стейси Каниццаро за дружбу и проницательные советы.

Замечательным людям в Espresso Bueno и городе Бэр, штат Вермонт, – за то, что они делают лучший в мире кофе латте и часами позволяли мне сидеть в своем заведении, стучать по клавишам ноутбука и иногда бормотать себе под нос.

И членам моей семьи, которые снова мирились с тем, что я день за днем запиралась в своем кабинете и заваливала столы, стены и пол черновиками моей рукописи, каталожными карточками и записями на огромных листах газетной бумаги. Особая благодарность мой дочери Зеле, которая проявляла поразительное терпение для четырехлетнего ребенка, когда ей в тысячный раз говорили: «Не сейчас, мама работает над новой книгой». Теперь эта книга готова, – так что давай пойдем и попробуем наконец твое любимое мороженое.

Сноски

1

Торговые марки одежды и обуви для активного отдыха и спорта (прим. пер.).

2

Шипучий безалкогольный напиток из корнеплодов, приправленный мускатным маслом (прим. пер.).

3

Песня рок-группы Kinks из альбома 1981 года (прим. пер.).

4

Диджериду – духовой инструмент австралийских аборигенов (прим. пер.).

5

Danner – американская обувная компания, изготавливающая обувь для туризма и в стиле «милитари» (прим. пер.).

6

Лампа Колмана – светильник, выполненный в форме керосиновой лампы и работающий на пропане (прим. пер.).

7

«Остров доктора Моро» – роман Герберта Уэллса (прим. пер.).

8

По-английски «девять» произносится как немецкое «нет» (прим. пер.).

9

Частные сыщики, герои детективов Реймонда Чандлера и Дэшила Хэммета (прим. пер.).

10

Джозеф Корнелл (1903–1972) – американский скульптор и художник-авангардист. Больше всего известен «ассембляжами» в виде шкатулок с символическими сценами (прим. пер.).

11

Джорджия О’Киф (1887–1986) – американская художница, работавшая в стиле модернизма и натурализма (прим. пер.).

12

«Севен-Элевен» (7-Eleven) – международный круглосуточный дискаунтер, особенно популярный в странах Юго-Восточной Азии (прим. пер.).

13

REM-сон (с быстрым движением глаз) считается циклом «быстрого сна», когда человек видит сны (прим. пер.).

14

«Биркенсток» – немецкая линия обуви в стиле casual, в основном сандалии (прим. пер.).

15

Имеется в виду уменьшительное от «винчестер». Но в английском сленге winnie также означает «лесбиянка» (прим. пер.).

16

Иннинг – период отбивки мяча в крикете или в бейсболе (прим. пер.).

Content

Дженнифер Макмахон
Разоблачение

Часть 1. Для того чтобы понять природу вещи, ее нужно разобрать на части

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть 2. Мы боремся с технологией, иерархией, законами и правилами и со всеми формами правления

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Часть 3. Вселенная была создана из хаоса, и единственной истинной творческой силой является хаос

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Часть 4. Разоблачение – это акт сострадания и одновременно акт преображения

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Часть 5. Разоблачение = свобода

Глава 70

Глава 71

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Часть 6. Зеркало и стеклорез

Глава 83

Глава 84

Глава 85

Глава 86

Благодарность автора

Сноски