Эндрю Кальдекотт

Загадочный город

Никакая часть данного издания не может быть скопирована или воспроизведена в любой форме без письменного разрешения издательства

© Andrew Caldecott, 2017

© Sasha Laika, internal illustrations, 2017

© Leo Nickolls, обложка

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

* * *

Посвящается Розамунд

Основные персонажи

Приезжие из других регионов Англии

Джона Облонг — историк

Сэр Веронал Сликстоун — предприниматель и филантроп

Леди Имоджен Сликстоун — его «жена»

Родни Сликстоун — их «сын»

Роберт Фласк — историк

Жители города Ротервирд

Аггс — домоправительница

Дейрдре Бантер — хозяйка антикварного магазина «Безделушки и мелочи»

Энджи Бевинс — ученица

Профессор Визи Болито — астроном и глава научного отделения Южной башни

Морс Валетт — владелец городского похоронного бюро

Виксен Валорхенд — ученая из Северной башни

Горэмбьюри — секретарь городского совета

Грегориус Джонс — заведующий отделением физической подготовки в школе Ротервирда

Колье — ученик

Борис и Берт Полк — совладельцы «Компании земельных и водных ресурсов братьев Полк»

Орелия Рок — племянница миссис Бантер, работница магазина «Безделушки и мелочи»

Ромбус Смит — директор школы Ротервирда

Сидни Сноркел — мэр города

Синди Сноркел — его жена

Хейман Солт — заведующий городскими садовыми угодьями

Хенгест Стриммер — глава научного отделения Северной башни

Анджела Тримбл — школьная привратница

Годфри Фангин — преподаватель в отставке, биолог

Бомбер Фангин — его жена

Мармион Финч — герольд

Жители окрестностей Ротервирда

Нед Гули — ученик школы Ротервирда

Билл Ферди — пивовар и владелец «Души подмастерья»

Меган Ферди — его жена

Гвен Ферди — их дочь, ученица школы Ротервирда

Ференсен — ближайший сосед семейства Ферди, путешественник

Персонажи елизаветинской эпохи

Кэлкс Боул — слуга Уинтера

Герион Уинтер — мистик

Сэр Роберт Оксенбридж — констебль лондонского Тауэра

Губерт Финч — первый герольд Ротервирда

Дети-вундеркинды

Мастер Малис

Иероним Сир

Морвал Сир

Тибо Фортемейн

Давняя история

Февраль 1558 года. Сент-Джеймсский дворец, Лондон

Первый — печальный[1]: Мария Тюдор[2], похожая на сороку, — мертвенно-бледная, в черном платье, со вплетенными в волосы жемчужинами, напоминающими слезинки, — стояла в классической позе женщины на сносях: ладонь правой руки покоилась на вздутом животе. Она прекрасно знала, что плод внутри нее мертв, если то существо вообще могло считаться ребенком.

— Какая-то нелепица.

На полированной глади стола лежал свиток с составленным личным секретарем Ее Величества кратким изложением десяти донесений, пришедших из разных уголков королевства. В тенях на заднем плане размытым пятном бархата и кружев скрывался безликий придворный. Во дворце царила кладбищенская атмосфера.

— Я собственными глазами видел донесения, Ваше Величество.

— Думаешь, нам следует радоваться их появлению?

— Они — английские мальчики… и английские девочки. Эта золотая плеяда — наше благословение.

— И все родились в считаные дни, один за другим, — не кажется ли тебе, что это обстоятельство дает повод задуматься?

— Некоторые верят, что произошло чудо, Ваше Величество.

— Ну уж нет, все они — дьявольское отродье.

«Противоестественные твари, — думала королева, — посланные лишь в насмешку над моим собственным бесплодным чревом, чтобы поколебать мою веру; их таланты в науках, философии, алхимии и математике, развиты просто абсурдно для столь незрелых умов». Вундеркинды — что за уродливое словечко! Она пробежала глазами незнакомые имена: семь мальчиков, три девочки.

— Отправь их туда, где они не смогут причинить никакого вреда, — велела она.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

— Подыщи какой-нибудь суровый остров и посели их там. Этих детей не следует ни учить чему-то, ни баловать.

— Будет сделано, ваше величество.

Придворный, пятясь, удалился. Он прекрасно знал, что королева умирает; придворные дамы, служащие в ее личных покоях, сообщили ему, что беременность королевы замерла. Он должен был найти такую обитель, в которой эти дети будут беспрепятственно расти и обучаться вдали от завистливого королевского ока. Он решил переговорить с сэром Робертом Оксенбриджем, человеком умудренным, при этом констеблем лондонского Тауэра, в котором сейчас содержали детей.

Придворный, как крыса, унюхавшая сыр, сбегал вниз по мрачным лестницам.

Сэр Роберт наблюдал за тем, как дети играли в траве рядом с Фонарной башней, куда их определили, но вдруг обратил внимание на странные вещи, которые принесли из детских комнат: деревянные счеты, наброски фантастических механизмов, диаграммы движения небесных объектов, книги, которые не поняло бы большинство взрослых узников, не говоря уже о двенадцатилетних подростках, а еще два деревянных диска, соединенных осью с обвязанной вокруг нее бечевкой.

Дворцовый стражник подобрал последний предмет.

— Это смастерила одна из девочек. Придумка занятная, только нужно долго упражняться. — Одним плавным движением запястья он запустил механизм, и соединенные диски начали чудесным образом подниматься и опускаться, с каждым разом набирая высоту, до тех пор пока не коснулись его пальцев.

Сэр Роберт попытался повторить этот жест, но в его неопытных руках деревянные колесики лишь продолжали крутиться на конце веревки и упрямо отказывались подниматься. Тем не менее это занятие поглотило его полностью.

— Но есть вот еще что, — добавил стражник, протягивая ему доску с пришпиленными к ней тельцами двух летучих мышей, вспоротыми так, чтобы лучше продемонстрировать все жизненно важные органы. Трупики были прошиты нитками и испещрены крошечными бирками с надписями.

— Не слишком приятное зрелище, но путь к медицинским познаниям редко бывает приятным, — ответил сэр Роберт, правда, без особенной уверенности в голосе.

— Он совсем другой, этот Мастер Малис. Не забывайте, что Эдемскому саду хватило и одного змия. — Стражник указал на лужайку, расположенную чуть поодаль, и сэр Роберт заметил, что мальчик стоит в отдалении, вовсе не из застенчивости, но из-за врожденного высокомерия.

Сэр Роберт вспомнил слова королевы о дьявольских отродьях, но хитроумная забава с дисками на бечевке склонила его на их сторону, к тому же он решил, что после кончины ее величества новая власть едва ли с симпатией отнесется к уничтожению талантов на основании пустых предрассудков. Его мысли обратились к старому другу, сэру Генри Грассалу, добродушному вдовцу. Тому принадлежало поместье в одном из удаленных уголков Англии, он был богат, образован, имел достаточно времени и наклонностей для того, чтобы не только предоставить им необходимое убежище, но, что не менее важно, дать детям образование.

Как и подобает старому солдату, он разработал стратегический план. Даже у смертельно больной королевы было множество глаз и ушей.

Апрель 1558 года. Лесная проселочная дорога

Неприметное ответвление главного тракта, раннее утро. Крытая повозка, влекомая единственной лошадью, подъехала к обочине и остановилась. Опустилась лестница. Наружу выбрались забрызганные грязью дети, семь мальчиков и три девочки, и пока лучи солнца пробирались под полог повозки, дети сбились к краю дороги в поисках тепла. Каждый ребенок сжимал в ручонках серебряную монетку с отчеканенными на ней изображениями королевы и ее чужестранца-короля, а также с королевским девизом: «PZMDG[3] Rosa sine spina» — «Филипп и Мария Божьей милостью: Роза без шипов».

Появилась вторая повозка, ничуть не похожая на первую. Деревянная отделка по бокам была отполирована до блеска, колеса укреплены железными ободами, и везла ее не одна, а четыре лошади в упряжи из выделанной кожи. Экипаж остановился по другую сторону просеки, ступеньки опустились, и оттуда тоже вышел десяток детей, совсем не похожих на первых, с чистыми лицами и в нарядной одежде. Подобно двум командам из разных миров, случайно встретившимся в одной игре, они внимательно разглядывали друг друга. Сэр Роберт указал сначала на первую повозку, а затем на вторую, призывая каждую группу перейти на противоположную сторону дороги. Дети поняли указание и его очевидную цель, хотя ни один из них и представить не мог глубинного смысла подмены.

Эта миссия совершалась тайком от посторонних. Кучер повозки сражался за сэра Роберта Оксенбриджа еще во Франции и во всем доверял своему бывшему капитану, тем не менее ему еще никогда не доводилось слышать от детей подобные речи, в которых то и дело мелькали сложные числа и чужестранные слова. Они даже обсуждали, как устроены небеса! Кучер крестился, не зная, что думать о новых подопечных, несут ли они проклятие или благословение.

Скакавший рядом сэр Роберт подметил и этот жест, и его неоднозначный смысл. Он продолжал считать благом всех детей, за исключением мальчика с пристрастием к хирургии, Мастера Малиса, — вот уж у кого безрадостный взгляд.

Они спустились к краю долины, и Оксенбридж указал куда-то вдаль и вниз. В небо поднимался столб дыма из одной-единственной трубы.

— Это — дым небедного двора, — сказал он, — из самого высокого дымохода поместья Ротервирд. Туда мы и направляемся.

Он улыбнулся кучеру. Можно ли вообразить более изящное предательство?

Январь

1. Собеседование первое — женщина

— Полагаю, условия стандартные?

Человек, изредка предлагавший ей работу, почти никогда не отвечал прямо. Ее тонкие пальцы непроизвольно постукивали по крышке стола.

— На этот раз работать придется подольше и подальше, чем обычно.

— Сроки значения не имеют, — ответила актриса. — Для женщин моего возраста больше никто не пишет главных ролей.

Она по-прежнему испытывала к нему отвращение — к неестественно бледному цвету его кожи, беспощадным глазам, — но имелись здесь и свои плюсы, и дело было не только в деньгах. Благодаря этому человеку ей уже посчастливилось пожить на яхте, которую трудно описать иначе как «плавающий в Южно-Китайском море особняк», побывать в шале в Доломитовых Альпах и во флорентийском палаццо. Вся эта роскошь принадлежала ему, и она слышала и о другой подобной недвижимости. Ее внимание привлекла вторая часть фразы.

— Вы сказали «подальше»?

— И значительно, но все равно в пределах Англии.

Она почувствовала легкий укол разочарования, но сдержалась, удивленная резкостью его ответа и тем фактом, что в Англии еще существуют по-настоящему далекие уголки.

— От вас требуется вести себя сдержанно. И производить нужное впечатление на местных. Только и всего.

Актриса улыбнулась. Она умела производить впечатление — природный дар.

— Все то же, и роль, и костюмы?

— Само собой.

На этом месте собеседование, как правило, подходило к концу, но в этот раз она все же не смогла подавить любопытство:

— А где именно в Англии?

— В Ротервирде.

В ее взгляде мелькнуло изумление.

— Но ведь местные к себе никого не пускают. Они живут отдельно, они другие.

— Видимо, я являюсь исключением.

— Исключением являются ваши деньги.

— Тоже правда — наемные стекольщики, реставраторы по дереву, укладчики и штукатуры влетели мне в копеечку. Приготовьтесь играть хозяйку елизаветинского поместья. — Он поднялся, прежде чем продолжить, сделав жест, означающий «больше никаких вопросов». — И еще одна деталь — сумеете изобразить материнский инстинкт?

«Изобразить материнский инстинкт» — его манера выражаться наводила на неприятные размышления. Актриса кивнула, прекрасно понимая, что ее красота не производит на него никакого впечатления. Их общение всегда оставалось чисто деловым.

Он сжал ее ладонь своей холодной рукой — запястье птичье, зато хватка железная.

— Тогда договорились, — заключил он, передавая ей чек с авансом — колоссальной суммой за то, чтобы играть на публике жену, которой он никогда не имел в действительности.

2. Собеседование второе — мальчик

Мальчик стоял на выходе из станции Воксхолл, повернувшись лицом к мосту, ведущему через мозаику автодорожных полос, пешеходных светофоров и автобусных остановок. Стоял жуткий холод, и в 6.20 утра было еще темно. По идее, он пришел вовремя. Он коснулся пальцами лежащего в кармане складного ножа. Если клиент окажется каким-нибудь извращенцем, ему придется за это дорого заплатить.

Не удостоив вниманием подземный переход, мальчик принялся перепрыгивать через ограждения. Молодой полицейский, которого насторожил его потрепанный вид, двинулся к нему. Заметив выпуклость в кармане его куртки, полицейский подумал было, не задержать ли мальчишку, но в конце концов решил не связываться с ним. Он находился за пределами своей юрисдикции, к тому же один.

Нарисованный от руки план указал мальчику путь в направлении речного квартала к западу от моста; инструкции предписывали ему «нажать П» на двери дома, добравшись до места назначения. Мальчик огляделся — богато, богаче некуда. Он опасался, что «П» будет означать парковку, а у него не было ни малейшего желания забираться в машину к незнакомцу, но эту «П» он обнаружил в стройном ряду серебристых кнопок. Страх сменился приятным волнением. Он нюхом почуял выгоду. На него обратил внимание какой-то богач. Возможно, общество считало его жертвой обстоятельств, но на самом деле он никогда не был жертвой. Плохая репутация давала свои преимущества: вот и сейчас очередной тупица решил его облагодетельствовать.

Он нажал на кнопку и услышал плавный голос из решетки динамика: «Направляйся к лифту. Когда дойдешь, еще раз нажми „П“».

Дверь со щелчком открылась. Там, где мальчик вырос, лифты были редкостью, а те, что имелись, уж точно никогда не работали. В лифтах назначали встречи, заключали сделки и рисовали граффити. Этот лифт был застелен ковром с ворсом по щиколотку и украшен фигурными зеркалами. Лифт бесшумно поднимался вверх, и, если бы не зажигающиеся и гаснущие кнопки с номерами, было бы невозможно ощутить, что он куда-то едет.

Наконец мальчик вышел в лобби и ахнул от захватывающего дух вида за окном: тусклый солнечный свет играл на речной глади среди просыпающегося перед ним города. Теперь на улицах появилось больше машин, изредка попадались велосипедисты. Над столом на уровне глаз висела картина с изображением той же реки, залитой вечерним светом, с небольшой надписью на медной пластинке: «Моне, 1901». Чуть ниже картины на мальчика в упор глядела бронзовая лягушка.

Он не ошибся в своих подозрениях. За ним следили. В другом помещении над телескопом склонился мужчина с кожей бледной, почти как у альбиноса, коротко стриженными серебристыми волосами и высоким лбом. Лицо его избороздили тонкие морщинки, будто его обработали каким-то редким антивозрастным средством. Еще у незнакомца были длинные, почти как у скелета, руки и ногти с маникюром. Индийского стиля пиджак, темные брюки и шелковая рубашка с открытым воротом соответствовали непринужденной элегантности всего пентхауза. Мальчик не догадывался о том, что хозяин лично подбирал картины и мебель, поскольку с неодобрением относился к богачам, которые обращались к консультантам, когда требовалось проявить хороший вкус.

Мужчина протер линзу телескопа, закрыл ее футляром и повернулся к камерам внутреннего наблюдения. Мальчик, конечно, сущий варвар, но его осанка и лицо вселяли надежду. Незнакомец нажал на кнопку внутренней связи:

— Проведите его сюда. И заберите нож.

Охранник выполнил приказание, и мальчик особенно не сопротивлялся: он знал, когда не стоит с кем-то связываться. Его проводили в офис, где на стеклянном столе выстроилась шеренга компьютеров. Рядом с современным оборудованием виднелись старинные предметы и картины, которые не говорили мальчику ни о чем, лишь об очевидном богатстве. Увидев его, хозяин вскочил с кресла, и мальчик тут же изменил свое мнение: этот человек уж точно не занимался благотворительностью. Губы незнакомца искривились в бессердечной ухмылке.

Сбитый с толку, мальчик попытался принять защитную стойку.

— И что я тут забыл?

Он привык играть в гляделки с такими людьми — адвокатами, окружными судьями, детскими психиатрами, социальными работниками, полицейскими, конкурентами по району, — но именно этот беспощадный взгляд выдержать не смог. Хуже того, мужчина продолжал молчать.

Мальчик также привык общаться с людьми, которые всегда говорили по существу: «двадцатка, два кило, виновен или не виновен, кого порезать»; деловые беседы.

Когда голос все же прозвучал, он оказался таким же твердым, как и рукопожатие:

— Может, хочешь чего-нибудь выпить?

— Я сюда не пить пришел.

— Тогда принесите мне чашечку кофе, — сказал старик, — умеренно сладкого. И миндальное печенье для нашего друга — без напитков. — Секретарь вышел из комнаты. — Я благодарен тебе за визит, — продолжил мужчина.

— Так зачем я вообще сюда пришел?

— Присядь, пожалуйста.

Мальчик послушался, про себя отмечая, что оба подлокотника кресла увенчивала резная голова какого-то хищника.

Внимательно изучив лицо собеседника, мужчина вновь изобразил нечто напоминающее улыбку: похоже, результат его удовлетворил.

— Зачем ты сюда пришел? Справедливый вопрос. Можешь считать, что тебе предстоит скорее играть роль, чем выполнять задание.

Мальчик терпеть не мог пустопорожней болтовни. Крылья его носа подрагивали из-за маслянистого аромата, исходившего от волос старика.

— Будешь играть роль — понял?

— Понятия не имею, о чем вы.

Мужчина поднес к лицу листок со списком обвинительных приговоров мальчишки — места, даты, характер правонарушений и решения суда.

— Выдавал себя за другое лицо с целью обмана; подделка, вымогательство, мошенничество… — Список растянулся на несколько страниц — безнравственная смесь вранья и жестокости.

Мальчик решил изобразить жертву:

— Мне ж самому нелегко пришлось. Какой у меня выбор, верно?

— Выбора было предостаточно. Просто тебя смогли поймать.

Теперь мальчик окончательно понял, что здесь его будут использовать, а не спасать.

— Ну и чего вы тогда хотите?

— Я потерял кое-что редкое и ценное. Тебе нужно знать лишь то, что с тех пор прошло много-много лет.

— Тогда вы должны будете хорошенько заплатить.

— Я ничего никому не должен.

Вошел секретарь с подносом, и комнату заполнил аромат свежайшего миндального печенья. Мальчик тут же схватил одно. Хозяин последовал его примеру, но с непринужденной элегантностью.

— Если денег мне здесь не светит… — начал мальчик с набитым ртом. Старик не торопясь сделал глоток кофе.

— Ты готов отклонить мои условия, даже не выслушав их?

Мальчик прикусил губу.

— Ну сколько тогда? — спросил он.

— Достаточно для моего сынка.

Моего сынка! Мальчик подавил рвавшийся из горла возглас удивления. Может, в конце концов…

— И это… сколько?

— Речь идет о тысячах.

В голову мальчику пришло пафосное выражение: «Сын и наследник».

— А свои дети у вас есть?

— К несчастью, мы с женой не были благословлены этим даром.

Значит, ищет сына. Но почему выбрал именно его?

— А как насчет моего инспектора по надзору?

— Мы уже подготовили бумаги об усыновлении. Тебе осталось только подписать.

— И все это ради того, чтобы найти… Что именно вы хотите найти?

Этот вопрос старик проигнорировал.

— Тебе придется измениться — новое имя, новая одежда, новый голос.

Учитывая, что наниматель так ничего и не сказал по существу, разговор угрожающе быстро принял серьезный оборот.

— А что, если я откажусь?

— Сначала откажись, тогда и узнаешь.

— Кантоваться будем тут?

— Да, пару месяцев, пока не приведем тебя в должный вид, а потом уедем в городок в глубинке. Ты еще никогда не был на природе. А опыт — это разновидность власти, Родни.

— Что еще за Родни?

— Имя Родни ему подойдет, как думаешь? — спросил старик у своего секретаря и добавил: — Для работы тоже сгодится.

— Совершенно верно, сэр Веронал, — согласился секретарь.

Сэр Веронал! С сэрами мальчику еще не доводилось встречаться, как, впрочем, и с Вероналами.

— И зачем вы это делаете? — поинтересовался мальчик.

— Я — филантроп, — пояснил сэр Веронал. — Люблю отдавать.

«Но не без того, чтобы сначала взять свое», — подумал мальчик.

— И когда я делаю щедрые предложения, то предпочитаю получать на них ответ.

Выбор был очевиден, но мальчика донимало желание переиграть противника.

— Наверное, в этом что-то есть, только сначала объясните, что мне искать.

Морщины на лице сэра Веронала внезапно углубились и стали напоминать шрамы.

— Нечто такое, что всегда остается с тобой, даже если исчезает. В моем случае эту вещь похитили. — Сэр Веронал поднялся. — Естественно, без определенных условий не обойтись. Насилие, как правило, является свидетельством поражения. Как пишут на упаковках с лекарственными препаратами: использовать строго в соответствии с указаниями врача. И помни, я нанимаю тебя для того, чтобы ты стал моими ушами — в школе, на улице и в любом другом месте.

— В школе?

— Дети на самом деле знают больше, чем кажется взрослым, но им не хватает сдержанности. — Сэр Веронал улыбнулся: такое слово, как сдержанность, могло показаться мальчику непонятным. — Я хочу сказать, что нужно держать рот на замке. Тебе следует научиться втираться в любое общество.

В комнату изящной поступью вплыла красивая высокая женщина средних лет с мраморно-белой кожей и темными волосами, скрепленными сзади золотой заколкой. Ее глаза имели удивительный фиолетовый оттенок, а осанка наводила на мысли, что она долго училась держаться с предельной элегантностью.

Она говорила тихо, но удивительно четко:

— Добро пожаловать домой, Родни.

— Это — леди Имоджен, — пояснил сэр Веронал.

Родни робко протянул руку для рукопожатия, в то время как сэр Веронал позволил себе еще одну улыбку. Дикого жеребенка наконец оседлали.

— Нам нужен хорошо воспитанный английский мальчик с шармом и без всякой заносчивости. Для начала придется тебя приодеть. А затем поработаем над твоей речью.

Мальчик послушно кивнул. Похоже, его благодетели — люди ненормальные, а значит, подходящая добыча. «Просто подыграй им, — сказал он себе, — просто подыграй».

3. Собеседование третье — учитель

Карьера Джоны Облонга на поприще учителя истории в общеобразовательной школе Мосс Лейн — его первом месте работы — была феерической, но недолгой. На вопрос, что случилось с предыдущим учителем, директор школы опустил взгляд на свои ботинки и промычал: «Сбежал в Австралию».

И очень скоро Облонг понял почему. Класс выделялся тем, что здесь разговаривали на семи отличных от английского языках, кроме того, мог похвастаться наличием трех хулиганов и четырех учеников, чьи родители с опаской относились к любым знаниям, которыми не владели сами.

А еще нужно учесть и внешность самого Облонга, не лицо его, довольно располагающее, но странные тонкие и непропорционально длинные ноги. К несуразному телосложению прибавьте неуклюжесть, которая могла показаться привлекательной в других обстоятельствах, однако не способствовала поддержанию дисциплины в аудитории.

Начал Облонг за здравие. Реконструкция Великого Пожара 1666 года[4] путем поджога картонного макета города на школьной стоянке возбудила небывалый доселе интерес к давнему прошлому Англии, однако вскоре этому фимиаму суждено было развеяться. Его задумка с разделением класса на группировки Алой и Белой Розы[5] закончилась тем, что были разбиты два окна, а представление короля Кнуда[6] привело к потопу.

Традиционные методы не принесли лучших результатов. Проведя три минуты у доски, Конвей, главарь банды «Вивернские акулы» и известный ниспровергатель любых сторонних авторитетов, прервал учителя словами:

— Может, лучше о кубке мира поговорим?

— Он не относится к области исторических наук.

— Это еще почему?

— Потому что чемпионат еще не закончился.

— А как насчет прошлогоднего?

— Ску-ко-та, — затянули две девочки за первой партой.

— Этого нет в учебном курсе.

— Да он ничё не знает! — рявкнул Конвей. — Облонг не в курсе, кто победил.

— Бразилия? — наугад сказал Облонг.

Отовсюду послышался гогот.

Водяная бомбочка Конвея шмякнулась Облонгу на плечо, и что-то сломалось в тонкой учительской психике. Облонг схватил со стола пластмассовый кувшин с водой и вылил его содержимое на голову Конвею в тот самый момент, когда в класс зашел школьный инспектор. Предчувствуя скорую судьбу учителя, всю оставшуюся часть урока класс провел в идеальной дисциплине, а затем каждый шкодник извинился (крайне многословно), в том числе Конвей.

На бирже труда Облонга считали либо излишне, либо недостаточно квалифицированным во всех сферах, кроме преподавания, где отсутствие хоть какой-нибудь рекомендации почиталось смертным приговором.

Стоявшая за стойкой женщина вручила ему потрепанную копию «Образовательного приложения» «Таймс» и с вежливой улыбочкой пояснила: «Никогда не знаешь, где повезет».

Он истратил два фунта из своих стремительно сокращающихся сбережений на маленький капучино и отправился в соседний парк. «Образовательное приложение» показывало большой спрос на специалистов прикладных наук и еще больший — на рекомендательные письма. Он мужественно дочитал до последней страницы раздела объявлений, где наткнулся на заметку в квадратной черной рамке, которая гласила: «РОТЕРВИРДСКОЙ ШКОЛЕ требуется учитель истории. ТОЛЬКО Новое время. Резюме, фото и рекомендации не обязательны».

Как и все, Облонг был наслышан о долине Ротервирд и одноименном городке, который, благодаря некоему причудливому стечению исторических обстоятельств, оказался автономией и не подчинялся ни парламенту, ни епископу — вообще никому, кроме собственного мэра. Было ему известно и о том, что Ротервирд славился враждебным отношением к внешнему миру: все путеводители настоятельно отговаривали от посещения города; история графства замалчивала все, что касалось этого места. По всему выходило, что это какая-то афера, — так заключил Облонг.

Тем не менее в то утро он все же отослал заявку, в которой отметил собственное желание «преподавать своим подопечным все исключительно новое, ничего избитого, никакого старья».

Каково же было его изумление, когда ему пришел незамедлительный ответ:

Дорогой мистер Облонг!

Нас крайне впечатлили Ваши взгляды и выбор приоритетов. Просим Вас прибыть для прохождения собеседования после Нового года, в 4 часа пополудни 2 января (перед началом учебного семестра в период каникул). Поездом Вы доберетесь до городка Хой; дальнейшая логистика путешествия лежит на Вашей ответственности.

Искренне Ваша

Анджела Тримбл,

школьная привратница

Он проверил расписание поездов в поисковике и убедился в том, что сообщение с городом Хой было отличным. Станция оказалась на удивление старомодной, здесь даже любовно сохранили семафорную будку. Облонг остановил такси.

— В Ротервирд машины не пропускают, — ответил таксист и улыбнулся беззубой улыбкой.

— Но у меня назначено собеседование на четыре.

— Серьезно, в Ротервирде? Ты у нас, значит, архангел Гавриил?

— Я учитель.

— Учитель чего?

— Истории.

Таксист вновь изобразил ухмылку.

— Сядь на автобус до двенадцатимильного столба, а потом на шарабан.

— А почему я не могу взять такси?

— Шарабан приедет к автобусу, ни за какими такси заезжать он не будет. Извини, приятель, но Ротервирд — это особая песня. Автобусная остановка вон там.

Над обычной табличкой с расписанием автобусов была прикреплена еще одна: «Автобус сообщается с шарабаном до Ротервирда, остановка по требованию». Автобус, старый минивэн «Фольксваген», приехал через несколько минут.

— Ты садишься или как? — грубо прокричал водитель из окна. Облонг забрался внутрь.

Минивэн шустро мчался по холмам и проселочным дорогам до тех самых пор, пока не подъехал к огромному раскидистому дубу, закашлявшись после особенно долгого подъема. Облонг огляделся по сторонам. Ничего примечательного он не заметил. Водитель ткнул пальцем в направлении дерева:

— Вот это и есть двенадцатимильный столб, вон там начинается Ротервирдская долина, а с тебя, дружок, шесть фунтов.

Облонг расплатился. Минивэн исчез в облаке дыма, чтобы вернуться туда, откуда приехал.

Холмы со всех сторон освещало холодное зимнее солнце, и лишь лежащая внизу долина пряталась в тумане. Он стоял на краю гигантского котлована, на дне которого, притаившись, ждал Ротервирд, а в нем — собеседование.

Тот факт, что город так отчаянно сопротивлялся засилью современного транспорта, но вместе с тем настойчиво искал именно современного историка, показался ему занятным. Он услышал какой-то треск, а затем раздавшийся из ниоткуда голос, глубокий глухой бас, и обрывки песни:

Не всяк тот, что в бархат разодет, хорош,

Дитя мое!

Остерегайся тех, кто алчет серебра, не дерева,

Дитя мое…

Из дымки вынырнуло необыкновенное средство передвижения, напоминающее одновременно велосипед и легкий экипаж и приводимое в движение с помощью педалей, поршней и сообщающихся цилиндров. Сзади над двойной скамейкой нависал сложенный в несколько слоев козырек из брезента. Лицо водителя скрывали защитные очки, зато гриву огненно-красных волос спрятать было просто невозможно. На боку шарабана вычурным шрифтом, зеленой и золотой краской, было написано следующее: «Компания земельных и водных ресурсов братьев Полк», а чуть ниже виднелась приписка мелкими буквами: «Владельцы: Б. Полк (на суше) и Б. Полк (на воде)».

Проведя жирными пальцами по переду рубахи в масляных пятнах, водитель представился как Борис Полк.

— На семь минут опоздали, прошу прощения. Контакты отсырели, да еще видимость нулевая.

— Еще только три…

— Время равняется расстоянию, деленному на скорость. Не стоит путать меня с Бертом — мы хоть и близнецы, но он появился на пять минут раньше. Я — изобретатель, он — администратор; у него есть детишки, а у меня нет; я выбираю землю, а он предпочитает воду, что, в общем, занятно, потому что…

— У меня назначено собеседование — мое единственное собеседование…

— Собеседование! — воскликнул Борис и даже снял защитные очки, чтобы получше приглядеться к пассажиру. — Со мной такого не случалось с того самого лета… Оно еще было дождливым, в каком же году?..

— Собеседование назначено на четыре часа. — Облонг красноречиво взглянул на наручные часы. — На четыре, мистер Полк, а тут уж меньше часа осталось.

— Да что вы? Время равняется расстоянию, деленному на скорость, — это то же самое, что сказать, будто никакого расстояния и быть не может, особенно если вы будете продолжать тут стоять столбом, потому что в таком случае скорости не набрать.

Мистер Облонг поспешно забросил свой чемодан на заднее сиденье и уже собирался последовать за ним, но Борис продолжил:

— Мой дорогой друг, сегодня вы будете помощником водителя, а уж никак не пассажиром. Мы в «Компании водных и земельных ресурсов братьев Полк» энергию зря не тратим. Если крутишь педали, как трещотка, то машинка как трещотка и скачет.

— Верно, — согласился Облонг.

— Запатентованная мной вакуумная система создает тягу — и без всякого тебе машинного грохота, прошу заметить, — создавая, таким образом, напряжение на поперечной обмотке, и…

— А не лучше ли нам уже…

— Аванти!

Характер Облонга определял ген невозмутимости, о чем свидетельствовала его родословная, состоявшая из мелких дипломатов (тех, что обычно каллиграфическим почерком составляют планы размещения гостей за столом, при этом никогда не принимая решений по текущим делам). Тем не менее время от времени в роду давала о себе знать хромосома авантюриста, как вышло, к примеру, с Одноухим Облонгом, пиратом, которого в 1760-х годах повесили французы. И теперь в потомке Одноухого всплыла та же глубоко спрятанная жажда приключений, а причиной тому послужили головокружительная скорость, гул и грохот вакуумной системы, а также склонность Бориса отпускать две из четырех педалей на крутых поворотах. Атмосферу сказочной карусели усиливал туман, лишь время от времени рассеивавшийся и приоткрывавший проносившиеся мимо пейзажи. В такие редкие мгновения взгляд Облонга выхватывал участки живой изгороди, фруктовые сады и ряды виноградников, а в один особенно удачный миг — даже окруженный рекой город, за стеной которого возвышался лес башен всевозможных форм и размеров.

Солнце уже спешно скрывалось за горизонтом, когда шарабан наконец со скрипом затормозил. Снизу от реки, подобно дыму костра, поднимался туман.

— Это — старик Ротер, — пояснил Борис.

Мост угрожающе исчезал в темноте, но, судя по размытым пятнам желтого оконного света за ним, вел к городу.

Облонг выбрался из шарабана.

— Сколько с меня?

— Нисколько, и желаю удачи, а еще постарайся быть собой.

Поощрительно взмахнув рукой, он направил Облонга вверх по мосту, неровная брусчатка которого выворачивала Облонгу ноги. С парапета на него таращились высеченные из камня мифические птицы и звери. У самого верха мост резко сворачивал влево и опускался к неприступного вида воротам с опущенной решеткой. Ротервирд был построен так, чтобы не впускать врагов внутрь — и не выпускать местных наружу.

Облонг кричал и махал руками до тех пор, пока решетка с лязгом не взмыла к зубчатым стенам. В открытой арке ворот показалась широкая, уходящая на север улица, которая, согласно указателю, называлась Голден Мин.

На деревянной скамье у въездных ворот сидела статная блондинка и, во что трудно было поверить, читала при свете газовой лампы, висевшей на изящном крюке у нее над головой. При виде Облонга блондинка поднялась. «Ей должно быть немного за тридцать, — решил Облонг, — и дама она серьезная».

— Полагаю, что вы — Джона Облонг, — произнесла она глубоким голосом и не терпящим фамильярности тоном.

— А вы, должно быть, Анджела, школьная привратница, — догадался Облонг.

— Для вас — мисс Тримбл, — сказала она и добавила: — Чудовищный вечерок! — будто налагая ответственность за это обстоятельство на Облонга.

Облонг услышал тихий, но весьма отчетливый звук скрипки, на которой кто-то с большим апломбом репетировал сложнейшее арпеджио.

— Серьезная музыкальная подготовка, — заметил он, пытаясь завоевать ее расположение.

— У нас сильны во всем — в конце концов, это, знаете ли, Ротервирд.

Облонг бросил взгляд на часы, но этот жест не произвел на нее впечатления.

— Вот вам и урок современной истории: вечно бежите впереди паровоза. Пока вас не взяли, в школу вам вход заказан, и пока не подписан контракт, частью учительского состава вы не являетесь. — Она распахнула дубовую дверь у себя за спиной. — И помните, что мы с особенной тщательностью подходим к преподаванию истории.

Она провела Облонга через ворота и дальше по каменному переходу ко второй дубовой двери, обшитой поперечными балками, в которых торчали шляпки ржавых гвоздей. Затем приподняла дверной молоток в форме гротескной морды и отпустила его.

— Прошу, входите, — произнес обнадеживающе дружелюбный голос.

Большой стол был плотно придвинут к ближайшей стене. Над ним висел график дежурств часовых. Облонг оказался перед двумя стульями, обращенными к нему и, судя по остальным предметам в комнате, скорее всего, принесенными сюда специально по случаю. Оба стула были заняты, на одном сидел низенький, круглый как шар мужчина с маленькими глазками и гладкими черными волосами; на втором разместился высокий угловатый господин с заостренным лицом, лысиной на затылке и кустистыми белыми бровями. Коротышка был одет дорого; о высоком господине, вероятно, когда-то можно было сказать нечто подобное, но теперь его одежду постеснялся бы выставить на продажу и приличный магазин подержанных вещей. Облонгу показалось, что эти двое друг друга недолюбливают.

Напротив стульев стоял табурет. Коротышка жестом указал на него, и Облонг сел. Он почувствовал себя, словно на скамье подсудимых.

Высокий господин протянул ему руку и представил коротышку:

— Это мистер Сидни Сноркел, наш мэр. Он любит контролировать назначения наших сотрудников. Меня зовут Ромбус Смит, я — директор школы Ротервирда.

— Мы в нашем городе крайне ответственно подходим к образованию молодого поколения, — маслянистым голоском с легким присвистом заметил Сноркел. — Мы предпочитаем учителей узкой специализации. Химики не должны преподавать французский язык. Учителя физкультуры не вмешиваются в дела географов. А преподаватели современной истории…

— …преподают исключительно современную историю, — вставил Облонг, припоминая тон объявления.

— Как в классе, так и за его пределами, — произнес Сноркел, прежде чем забросать испытуемого градом вопросов: — Есть ли у вас семья?

— Нет.

— А хобби?

— Я сочиняю стихи.

— Надеюсь, не историческую поэзию?

Облонг отрицательно помотал головой.

— Вас печатают?

— Пока что нет.

Сноркел кивнул. Литературное фиаско Облонга в данный период времени, по-видимому, говорило в его пользу.

— И это занятие без остатка поглощает все ваше свободное время?

Облонг снова кивнул.

— Понимаете ли вы, что должны преподавать исключительно современную историю и никакой другой?

— Держаться в рамках предмета, я понимаю.

— Есть ли у вас какие-нибудь вопросы к нам? — вежливо спросил Смит.

— Вопросы? — эхом повторил за ним Сноркел, но у него это вышло нетерпеливо, будто он уже принял окончательное решение, особенно не интересуясь профессиональной квалификацией Облонга как историка или учителя (между двумя этими понятиями, естественно, существует большая разница).

Облонг задал вопрос о жилье — учителю предоставлялись комнаты без дополнительной арендной платы, да еще и с уборщицей. Он спросил о еде — завтрак и обед также были дармовыми. Он спросил о жалованье, которое оказалось довольно щедрым, хоть и выдавали его в валюте Ротервирда. Он спросил о сроках.

Сноркел ответил на этот вопрос так же, как отвечал на все остальные:

— Семестр начинается через десять дней — вам нужно будет приехать за четыре дня до этого, чтобы успеть устроить свои дела. Вы станете классным руководителем в четвертом классе, помимо этого будете преподавать современную историю всем остальным классам. — Сноркел поднялся. — Этот парень подойдет, — заключил он и, обращаясь к Облонгу, прибавил: — Хорошего вечерочка — сегодня к ужину я жду очень важных гостей.

В комнату вошла мисс Тримбл, помогла мэру облачиться в безупречно сшитое пальто из верблюжьей шерсти, после чего оба покинули помещение.

Ромбус Смит прикрыл за ними дверь.

— Вы, конечно, можете отказаться, но я бы на вашем месте не стал. Мистеру Сноркелу очень трудно угодить.

— У меня еще никогда не было собеседований с мэрами.

— Это цена, которую нам приходится платить за то, чтобы не сталкиваться со всякими идиотами из Вестминстера.

— Неужели он приходит ко всем?

— Нет, что вы. Дело в том, что учитель современной истории — это политическое назначение.

— Простите?

— Интерес к прошлому является вашей специализацией, а нам запрещено изучать давнюю историю — запрещено законом.

— Почему же?

— Ха-ха, неплохая шуточка — чтобы ответить на этот вопрос, мне пришлось бы изучить давнюю историю, верно? Так что зарубите себе на носу: у нас следует держаться Нового времени, начиная с 1800 года и дальше, таковы правила, и никогда не касайтесь истории Ротервирда, которую вам в любом случае не следует знать. А теперь, мой мальчик, отвечайте: вы согласны или хотите взять еще несколько минут на размышления?

У Облонга не было ни единой альтернативы, к тому же он твердо верил в старую истину о том, что у хорошего директора плохой школы быть не может. И он согласился.

— Ну и отличненько! — воскликнул Ромбус Смит, горячо пожав ему руку. — Я придерживаюсь того мнения, что представители естественных наук учат, а мы, гуманитарии, воспитываем. Согласны?

Облонг вяло кивнул, тем временем директор, порывшись в ящиках, выудил из них пару оловянных кружек и большую бутылку с надписью «Особое крепкое старины Ферди».

— Страшная это работа — стоять на страже. Только это и спасает от полного безумия.

Пиво и правда оказалось запоминающимся: с землистым привкусом и шлейфом из нескольких ароматов. Ромбус Смит поднял свою кружку, произнося тост:

— За счастливое будущее в школе Ротервирда!

— Мое… счастливое… будущее, — неуверенно поддакнул Облонг.

Директор открыл окно и выглянул на улицу. В его памяти, порой непредсказуемой, но при этом фотографически точной, всплыло несколько смутных литературных отрывков, связанных с туманом.

— Какой автор, по-вашему, лучше всех описывал погоду? — спросил он, прикрывая окно.

— Шекспир.

— А вот я предпочитаю Конрада[7]. Морские волки погоду хорошо чувствуют. А какая у вас любимая строка?

Облонг помедлил.

— Как насчет Марка Твена? «Климат — это то, чего ты ожидаешь, а погода — то, что получаешь на деле».

Разговор продолжался в том же духе, и Облонг постепенно растаял, проникшись любовью Ромбуса Смита к английскому роману девятнадцатого века. Между цитированием произведений директор делился другими мелкими подробностями. Облонгу предстояло стать учителем дневной школы, которая принимала лишь детей из города и близлежащих окрестностей.

— Думаю, уровень будет повыше того, к чему вы привыкли… Они не дадут вам расслабиться, — прибавил он.

Бориса вместе с его шарабаном Облонг обнаружил там же, где покинул.

— Значит, получили место.

— Как вы узнали?

— По неуверенной походке.

По дороге наверх Борис уже не так активно крутил педали, и поршни двигались более плавно, отчего дорога назад казалась спокойнее, но только до тех пор, пока едва не случилась катастрофа. Шарабан как раз сбросил скорость перед крутым поворотом на подъезде к двенадцатимильному столбу, когда в поле зрения внезапно возник огромный черный лимузин с включенным дальним светом. Борис взял в сторону и схватился за ручку тормоза; шарабан закружился в конце концов встал поперек дороги. Черная машина завизжала тормозами и остановилась.

— Что это еще за чертовщина? — завопил Борис.

— «Роллс», — заикаясь, ответил Облонг.

— Мне плевать, пусть хоть пылающая колесница Ильи-пророка, по ротервирдским дорогам так не носятся.

Борис зашагал в сторону машины, а оттуда показалась высокая фигура уже немолодого человека, который с удивительной грацией двинулся навстречу Борису.

— Ты вообще знаешь, зачем придумали сигнал? — В голосе мужчины не отражалось ни малейших эмоций. Его наряд блистал той же роскошью, что и машина. — Пошел прочь с дороги, если не хочешь, чтобы я тебя с нее сбросил.

— Это меня-то сбросить?..

Мужчина вернулся к машине, после чего та завелась и покатила вперед. Борис едва успел осознать всю серьезность угрозы. Он переключил передачу, дал задний ход и съехал на луг прежде, чем «роллс-ройс» набрал скорость и скрылся.

Облонг заметил, что на радиаторе автомобиля вместо привычной серебряной богини красовался позолоченный горностай.

— Сроду такого не было, сроду…

Затем все вернулось на круги своя. Автобус до Хоя уже поджидал у столба вместе с тем же неприветливым водителем. Мистер Облонг помахал Борису Полку на прощание. С дальнейшим изучением Ротервирда можно было повременить.

Родни Сликстоун сидел на заднем сиденье между своими так называемыми приемными родителями. Его мало привлекала сельская местность, а мысль об ужине с мэром и того меньше, но машина все изменила — одного ощущения и запаха кожи, вида полированных поверхностей и звука хищного урчания мотора оказалось достаточно. А когда сэр Веронал согнал с дороги тот смехотворный драндулет, мальчик еще больше утвердился в мысли, что этот человек достоин того, чтобы его слушаться.

У актрисы по этому поводу возникли другие соображения. Она никак не могла понять, почему ее работодатель так фанатично одержим Ротервирдом. Все уже давно и прекрасно знали, что город является очевидным анахронизмом, а его обитатели питают не поддававшуюся объяснению неприязнь к внешнему миру. Мальчик ей не понравился, и она с неохотой изображала жену сэра Веронала, когда пришлось подписывать бумаги об усыновлении, цель которого была ей также неясна. Вместе с тем она любила разыгрывать драму подлинной жизни, предстоящие сцены которой, подобно простирающемуся внизу городу, продолжали оставаться скрытыми.

Борис Полк припарковал шарабан в одном из сараев «Компании водных и земельных ресурсов братьев Полк» и в расстроенных чувствах поспешил через двор к своим комнатам. Чужаки редко заглядывали в Ротервирд, а когда это случалось, вели себя с должной мерой страха и уважения. Но от водителя «роллс-ройса», наоборот, веяло некой привилегированной надменностью. Здесь могло быть лишь одно объяснение: Борис только что повстречался с новоявленным владельцем поместья, хотя ему и трудно было представить, зачем какому-то чужаку понадобилось вкладываться в недвижимость там, где он ни с кем не был знаком. Бориса тревожил сам факт того, что поместье снова откроет свои двери.

В городе никто не знал о прошлом Ротервирда, но в долине среди деревенских тайны передавались из поколения в поколение. В частности, сейчас Борис подумал о скрытном соседе своего друга, пивовара Билла Ферди, которого все называли по фамилии — просто Ференсен. На чердаке Борис держал единственного (во всех смыслах) почтового голубя Паньяна — прихвостни Сноркела на корню пресекали любое сообщение между городом и деревней, а мэрия относилась к жителям последней с величайшим недоверием.

Он черкнул Ферди короткую записку:

Ферди, передай Ференсену, что я, кажется, встретился с новым владельцем поместья — и эта встреча вызывает неподдельное беспокойство.

Борис

Он поместил свернутое сообщение в крошечный футляр, который закрепил на ремешке на груди у Паньяна. Взлохмаченный вид птицы абсолютно не соответствовал ее острому уму. Ей достаточно было просто прошептать имя Ферди. В записке не содержалось ни просьбы дать совет, ни предположений о дальнейших действиях. Ответа он также не ждал. Деревенские трепетали перед Ференсеном, зато в город он никогда не ходил, и немногие там даже догадывались о его существовании. Тем не менее, поделившись своей тревогой, Борис с легким сердцем отправился спать.

4. Продажа

Витрина магазина «Безделушки и мелочи» на улице Голден Мин, единственной антикварной лавки Ротервирда, была полна чудесных предметов, которые так и бросались в глаза прохожим. Голова гиппопотама взирала снизу вверх на ногу слона; викторианский микроскоп втиснулся между двумя тюрбанами; африканские копья ассегай свисали с переплетения снегоступов, а гигантская марионетка Повелителя Времени восседала на деревянной лошадке, при этом руки и коса марионетки поддерживались в воздухе леской, прикрепленной к потолку. Владелицей магазина считалась миссис Бантер, но по-настоящему заправляла здесь ее племянница Орелия Рок — именно она подбирала товар у старьевщиков и на гаражных распродажах во внешнем мире. Визуальное оформление витрины также лежало на плечах Орелии.

В ночь после собеседования мистера Облонга тетка с племянницей сидели у небольшого очага в подсобке магазина и сводили баланс проданных и приобретенных товаров, что являлось занятием крайне неприятным.

— Это чудище, — тонким голоском пропищала миссис Бантер, указывая на голову гиппопотама, — полный провал.

— Зато о нем все говорят.

— Сколько раз мне повторять? У нас магазин, здесь продают товары, а не обсуждают их. И запомни хорошенько: я не вмешиваюсь в дела только потому, что хочу дать тебе хоть какую-то работу. — Давно заученная речь была прервана стуком в дверь. — Скажи, что мы закрыты. Неужели люди не умеют читать?

В Орелии Рок чувствовалось что-то от цыганки, что-то одновременно притягательное и пугающее. Ее волосы были темными, длинными и вьющимися, а насыщенного цвета карие глаза светились хитростью. Мужчины восхищались ею издалека, но, к ее разочарованию, немногие решались подойти. Руки Орелии украшали медные браслеты, но сама она всегда ходила в потертых джинсах, футболке и довольно поношенном шерстяном шарфе. Миссис Бантер, напротив, была одета в джерси из чистого кашемира, а на ногах ее сверкали туфли из лакированой кожи. Она жила в престижном доме с башенкой в северной части города. Разница в доходах от бизнеса бросалась в глаза.

Орелия имела больше общего со своим покойным дядей Бартоломью Бантером, чем с его супругой. Бартоломью был братом ее матери, талантливым зодчим, который умело вплетал необычные объекты современной архитектуры в лабиринт ротервирдских домов, башен и переулков.

Овдовев, миссис Бантер всецело отдалась своим общественным амбициям, умудрившись проникнуть в круг приглашенных на суаре Сноркела, а также в «Ротервирдское общество защиты прибрежных территорий» — городскую благотворительную организацию, богатенькие члены которой о филантропии больше болтали, чем ею занимались. Мечтая открыть эксклюзивный бутик, миссис Бантер вложилась в пустующее помещение на улице Голден Мин, и тут оказалось, что в него придется инвестировать кругленькую сумму, да еще и оплачивать труд работников. Поэтому, когда ее осиротевшая племянница вернулась в Ротервирд и в качестве компромисса предложила открыть антикварную лавку, которой пообещала управлять за скромное вознаграждение и возможность жить в комнатах на верхнем этаже, миссис Бантер согласилась — с двухгодичным испытательным сроком. В конце концов, антиквариат традиционно привлекал зажиточных граждан. Несмотря на то что вкус Орелии чаще склонялся в сторону странных, а не антикварных вещей, магазин быстро перешел от состояния «сводить концы с концами» к чистой прибыли, и Орелия осталась, хотя культурные различия между нею и теткой никуда не исчезли, и миссис Бантер имела привычку появляться здесь лишь в тех случаях, когда к ним заглядывали клиенты повлиятельнее.

Орелии скоро должно было исполниться тридцать, и она все еще жаждала приключений, а потому не имела ни малейшего желания упускать таинственного посетителя. Заглянув в глазок входной двери, она увидела нечто вроде призрака мужчины, который странным образом то появлялся, то исчезал, но широкополая шляпа и кожаные ботинки на шнуровке показались ей знакомыми.

— Это Хейман.

— Ты имеешь в виду бродягу? — переспросила миссис Бантер, прекрасно зная, о ком идет речь.

— Хейман Солт.

Орелия открыла дверь.

— Хей, мэн, — сказала она в традиционной манере общения с этим скупердяем; между ними царило полное взаимопонимание.

Солт, заведовавший городскими садовыми угодьями Ротервирда и являвшийся их главным смотрителем, переступил через порог. В теплой комнате от его мощной фигуры, как от кипящего чайника, валил пар. Нелицеприятное прозвище, которым наградила вошедшего миссис Бантер, по отношению к Солту использовали и другие. Правда, имея дом и работу, бродягой он не был, но кое в чем прозвище соответствовало: выражение его обветренного лица несло на себе печать бродяжьей неопределенности и менялось в широких пределах, от состояния полной изможденности заботами до такой же полной беззаботности; с бритвой у него отношения не складывались, а седеющая шевелюра выглядела всклокоченной. Над ним насмехались, но за этим скрывались и более серьезные причины: у Солта имелась привычка время от времени пропадать в сельских просторах или, как он сам утверждал, «совершать вылазки». По городу ходил слух, что он даже завел дружбу с деревенскими и временами захаживал к ним на огонек.

Это обстоятельство, однако же, никак не умаляло его талантов садовода. Как строгие официозные городские клумбы, так и менее прилизанные сады Гроув Гарденс могли похвастаться уникальными для Англии гибридами, на каждом из которых хвастливо красовалась металлическая табличка с цветистыми названиями вроде аронник Хеймана или цинния Хеймана.

Впрочем, его тщеславие с лихвой искупалось отменным чувством юмора; стоило мэру пожаловаться на то, что в его честь ничего не называют, как в саду появилась петунья Сноркела, лепестки которой представляли собой самое что ни на есть уродливое сочетание оранжевого, белого и зеленого, а аромат растения отдавал гнильцой. Принимая во внимание тот факт, что научные открытия в Ротервирде считались обычным делом, никому и в голову не приходило интересоваться, как Хейман Солт умудрялся столько всего плодить.

Его визиты в магазин «Безделушки и мелочи» имели единственную цель — он сбывал здесь всевозможные археологические находки, от пряжек римских легионеров до мелких монет, на которые натыкался, копая землю. Обычно Солт приходил во время обеденного перерыва, демонстрировал свою добычу, какое-то время препирался с миссис Бантер и наконец полировал удачную сделку стаканчиком мерзостного шерри.

— Да с тебя течет, как из крана, — пропищала миссис Бантер.

Солт бросил шляпу и пальто Орелии, которая почувствовала, как что-то тяжелое ударилось о ее бедро, — садовый совок. Пока Солт усаживался на средний стул перед очагом, она проверила второй карман: там лежал комок полиэтиленовых пакетов. Но разве нынешняя погода подходила для садовничества или переноски грузов?

Не тратя времени на свою обычную подготовительную болтовню, Солт выудил из кармана пиджака четыре разноцветных камня — красного, синего, коричневого и белого цветов, — которые были хоть и несколько затертыми, но все еще достаточно яркими; каждый камень представлял собой идеальный шар и полностью соответствовал другим по размеру. Орелия отметила, как напряжены плечи Солта, как будто он никак не мог решить, оставить камни себе или поскорее от них избавиться.

Обе женщины уставились на товар. Миссис Бантер почуяла возможность наживы. Орелия ощутила присутствие чего-то непередаваемого словами.

— Где ты их раздобыл? — спросила миссис Бантер.

— По десять гиней за каждый, берите или до свиданья.

Орелия отметила, что камни соответствовали четырем природным элементам — огню, воде, земле и воздуху, — и ее реакция на них дала толчок интуитивной догадке: это создали не для красоты, а с какой-то практической целью.

Миссис Бантер посчитала грубый ответ Солта его новой торговой тактикой.

— Мы покупаем бусины по два пенни за штуку. Но я соглашусь, что эти довольно милы. Дам три гинеи за каждую и гинею сверху за то, что о нас вспомнил.

— Они прекрасны, — добавила Орелия, противореча своей склочной тетке.

— Хорошо, две гинеи сверху за то, что нас не забываешь, — с гримасой жалости добавила миссис Бантер.

— Десять гиней за каждую, — повторил Солт со стеклянной остротой в голосе.

Побледнев от раздражения, Миссис Бантер уступила.

Солт снова стал прежним весельчаком, только когда Орелия налила ему шерри.

— Угощай или пожалеешь! — выкрикнул он, вручая ей пригоршню луковиц, которую достал из другого кармана. — Это — крокусы Хеймана.

Судя по зеленоватому оттенку корешков и синим пятнам на сухой внешней кожице луковиц, цветы из них должны были появиться уникальные.

Миссис Бантер отказалась предлагать «бродяге» второй стаканчик. Когда Орелия выпроваживала его на улицу, он шепнул ей на ухо:

— Странные штуки, эти камушки. На твоем месте я бы избавился от них поскорее.

Миссис Бантер, легкомысленная внешность которой скрывала расчетливый ум, набросилась на племянницу, как только захлопнулась дверь:

— Твои сантименты обошлись мне в двадцать шесть гиней!

— Он прекрасно чует, когда торг неуместен.

— Камни, скорее всего, краденые.

— Тетя, ну что ты!

— Откуда тебе знать, где он шляется по ночам? — Миссис Бантер любила приправлять беседу подробностями тайных делишек своих клиентов, особенно ночных.

«Знание — это сила», — однажды сообщила она Орелии, попытавшейся уличить ее в дурной привычке. Когда Орелия громко пожаловалась на то, что после смерти дяди тетка уже не знает удержу, Дейрдре Бантер перешла к более практическим вопросам:

— На ценнике мы укажем «Древние ротервирдские камни утешения».

— И что должно означать такое название?

— Средневековые четки для нервных.

— Ясненько.

— Цена договорная. Следует выйти за рамки торговли, чтобы понять ее истинную суть, — этого-то тебе мать не втолковала. — Поддев таким образом покойную золовку, миссис Бантер сложила в карман горсть мелких бумажных купюр из кассы и вышла к ожидавшему ее наемному рикше.

Орелия подписала камни, как было сказано, и положила их в местечко понеприметнее, надеясь выиграть немного времени для дальнейшего изучения вопроса. Выбор оказался удачным. Ни один покупатель не проявил к ним ни малейшего интереса, и за ворохом прочих дел она все реже вспоминала об этих предметах.

Зато Солт по-прежнему чувствовал себя неуютно. Замалчивание правды бывает не лучше открытого вранья. Он понятия не имел, как действуют камни, но знал, где их достал, и уже одно это было достаточным поводом для волнения. Он молился о том, чтобы камни оказались в чьей-нибудь шкатулке с драгоценностями, забытые и невостребованные.

5. Облонг пытается изучить класс

Попытки Облонга разобраться с географией местности не приносили особых результатов. Карты подтверждали тот факт, что долина располагалась на труднодоступном участке и что дорога была единственным ведущим к ней путем, но кроме этого не предоставляли никаких других подробностей. Сам город на ней даже не указывался. Река Ротер также избегала соприкосновения с внешним миром, появляясь у подножия северных склонов лишь с тем, чтобы снова исчезнуть под землей на южной границе Ротервирда.

Путеводители называли сообщество Ротервирда «скрытным и крайне недружелюбным»; посетителям следовало приготовиться к тому, что их «развернут или отправят в ночь без средств передвижения». Редкостное растение под названием ротервирдский эглантин без всякого присмотра произрастало под дубами Айленд Филда, просторного луга, который тянулся по южной оконечности города вдоль одного из притоков Ротера, однако экспертам-биологам из внешнего мира доступ туда был заказан. Дряхлый минивэн, недружелюбный водитель и городские стены, без сомнения, являлись частями той же стратегии сдерживания.

По почте пришел подробный список с указаниями и заголовком «Для чужаков и деревенских жителей». Под «чужаками» подразумевались любые представители внешнего мира, а «деревенскими жителями» именовались любые обитатели Ротервирдской долины, жившие за городскими стенами. Ни чужаки, ни деревенские не имели права оставаться в городе на ночь, исключение делалось лишь для приезжих из преподавательского состава, при этом по правилам Облонг все равно не мог снимать жилье ни на главной улице Голден Мин, ни на Рыночной площади. Согласно примечанию внизу, он все же имел право посещать особые городские фестивали, при этом упоминались всего два: Гонки Великого Равноденствия и Вулканический бал.

За инструкцией по почте пришла тяжелая посылка с двумя мантиями, одна была с фиолетовыми полосами на рукавах (для классного руководителя) и одна с зелеными полосами (для учителя истории). В сопроводительной записке говорилось:

Регалии прилагаются — убедитесь, что размер верный.

Искренне Ваша, Анджела Тримбл

P. S. И запомните — никаких мирских штучек вроде компьютеров или говорящих машинок.

Мы учимся по книгам и обсуждаем все в личных беседах.

Когда впечатление от мантий слегка сошло на нет, Облонг начал терзаться вопросами. Почему Ротервирдская школа выбрала именно его? Почему у него не просили рекомендаций? Почему Ромбус Смит ничего не сказал о его предшественнике? Был ли он тоже представителем внешнего мира? Все эти мысли, однако же, не столько пугали Облонга, сколько еще больше заинтриговывали. В тот же вечер он написал Ромбусу Смиту:

Уважаемый директор школы!

Прошу прислать мне ведомости успеваемости за прошлый год, а также рекомендуемый список тем.

Искренне Ваш

Джона Облонг

Запрошенные ведомости пришли с ответным посланием, написанным элегантным почерком:

Дорогой мистер Облонг!

Восхищен Вашим энтузиазмом. Высылаю требуемые материалы. Как насчет Великой депрессии?

С наилучшими пожеланиями,

Ромбус

Ведомости делили учеников на городских (записаны на белой бумаге, таких было большинство) и деревенских детей из окрестной долины (записаны на зеленой бумаге). Первые удостаивались перечисления по именам, вторые отмечались только инициалами после фамилий — снова запахло дискриминацией. Имя прежнего классного руководителя было стерто, как, впрочем, и имя предыдущего учителя современной истории.

Облонг решил не выбирать Великую депрессию и предпочел этой теме Гражданскую войну в США, по которой у него собралась значительная база заметок и в рамках которой каждый мог найти для себя что-нибудь полезное. Всю последующую неделю он углублялся в причины и начальные предпосылки войны; на остальное, по его расчетам, должно было хватить времени в самом Ротервирде.

6. Странная компания

В соответствии с прежней договоренностью, Облонг вернулся за четыре дня до начала учебного семестра. Эта поездка во всем походила на предыдущую — снова поездом до минивэна и минивэном до шарабана. Единственным отличием можно было считать покрывающую землю изморозь и безоблачное небо. То вверх, то вниз; поля сменялись садами и редкими фермами, а город вдали появлялся и исчезал вкупе с двумя изогнутыми мостами и лесом башен. На северо-восточной стороне реки отчетливо виднелся каменистый откос, и его внушительная высота подчеркивалась единственной городской церковью, зубчатая каменная башня которой чернела на фоне неба. Еще дальше на востоке за рекой тянулась широкая полоса неприступных болот, уступающая лишь одной возвышенности к югу, на которой стояла сторожевая башня. По отсутствию ведущих к ней проторенных троп можно было понять, что теперь она пустовала и находилась вне зоны досягаемости.

Чтобы как-то разнообразить путь, в этот раз Борис доставил Облонга к Северным воротам, дав ему возможность самостоятельно пройти по Голден Мин к школе, на дверях которой висела закованная в железный футляр книга с прикрепленной к ней парой очков. За дверьми виднелся ряд переходящих друг в друга двориков и открытых площадок, отведенных под лужайки.

Вход в школу преграждала привратницкая, стены которой были усеяны ячейками для бумаг, точно сотами в улье. На дежурстве находилась мисс Тримбл. «Ей бы одеваться не так строго, распустить волосы, да и самой расслабиться, и была бы вполне привлекательной — в духе Юноны», — подумал Облонг. Он постучал в стекло.

— Что, за добавкой пришли? — несколько насмешливо воскликнула она таким тоном, будто он был навязчивым проходимцем из известной поговорки — «его хоть убей, он все равно вернется, чтобы получить еще».

Ощущая себя не учителем, а скорее зеленым новичком, он зашагал вслед за ней к классной комнате. Качество оборудования и повсеместная чистота не могли не впечатлять. На стенах висели таблицы, отражающие стадии эволюции лягушки и вируса ветрянки, с подробностями, которые редко демонстрируют детям подобного возраста. Похоже, мисс Тримбл эти таблицы заставили присмиреть, и она поскорее их свернула. Ее беспокойство натолкнуло Облонга на мысль, что, вероятнее всего, у него было два предшественника: классный руководитель (который, очевидно, являлся биологом) и собственно преподаватель современной истории.

Он сверил тетради по биологии и истории. И несмотря на то, что, как и в случае с журналами, кто-то тщательно подтер обе фамилии, разница в почерках была налицо. Учуяв душок замятого скандала, он постарался тонко выведать что-нибудь у мисс Тримбл, но та коротко ответила, что Ротервирдская школа не поощряет «ностальгию», и посоветовала ему сосредоточить все свое внимание на нынешних коллегах.

— Большинство уже вернулись, и все поголовно любят чаевничать. Учительская находится в той стороне — за большими дубовыми дверями поверните налево. А после вернетесь, и я покажу вам жилье.

Стоило Облонгу войти в учительскую, как наступила тишина и множество незнакомых людей принялись изучать его с головы до ног.

Первым заговорил среднего возраста мужчина в спортивном костюме:

— Борис предупредил, что вы уже здесь. Меня зовут Грегориус Джонс, я учитель физкультуры — здоровый дух в здоровом теле. И, коли позволите мне сказать, такая осанка у человека столь молодого — натуральное безобразие. Если надумаете притормозить свое телесное разложение, каждый вторник по вечерам я даю бесплатные уроки пилатеса для учителей. Но вернемся к знакомству…

Большинство учителей ограничилось беглым приветствием, хоть и без грубости. Самым доброжелательным оказался один весельчак, сразу обращавший на себя внимание за счет на удивление удачной комбинации больших ушей и орлиного носа.

— Знакомьтесь: единственный и неповторимый Визи Болито, — представил весельчака Грегориус, — глава научного отделения Южной башни и наш штатный астроном. Нас с Визи объединяет интерес к божественным телам — в его случае небесным — и идеальному движению.

— Очень приятно. Всегда рад видеть залетных гостей в нашем странном микрокосме. — Болито понизил голос. — Жаль, что статуты запрещают нам приглашать специалистов по Средним векам. Галиллей, Браге, Коперник… Эти люди — мои герои. Я рассказываю об их учениях, но, к сожалению, никто не может поведать детям об их временах. Хотя, конечно, одна черная дыра куда лучше, чем их созвездие. Как-нибудь непременно загляните ко мне на огонек, у меня возле Южной башни есть приличнейший телескоп. А тем временем, — он махнул в сторону оживленного собрания учителей, — если хотите стать звездой, вращайтесь подобно планете.

В персоне Болито Облонг почуял дружественный дух озорства.

— И подыскивайте себе друзей в Южной башне, — прошептал Грегоруис Джонс.

— Это почему?

— Они занимаются более приятными науками.

Облонг пошел знакомиться, удивляясь тому, что коллеги здесь имели привычку обращаться друг к другу по фамилии. В Ротервирдской школе были старомодные представления о хороших манерах. Наименее дружелюбно вел себя Хенгест Стриммер, моложавый мужчина в очках в форме полумесяца, с кудрявыми темными волосами. По всему было видно, что развит Стриммер не по годам: он уже заполучил должность главы научного отделения Северной башни. На расстоянии держалась и его коллега Виксен Валорхенд, тонкая и хрупкая женщина с короткой стрижкой, — она казалась скорее скучающей, чем враждебной.

Стриммер проигнорировал протянутую руку Облонга.

— Помните прошлого историка? — спросил Стриммер у Джонса. — Ставлю пятьдесят гиней на то, что этот не дотянет до следующего семестра.

Визи Болито ушел, а вслед за ним и Грегориус Джонс. Облонга не расстраивало временное одиночество; уважение еще предстояло заслужить. Он решил отправиться на разведку. Музыкальное отделение могло похвастаться передовым звукозаписывающим оборудованием. Факультет современных языков в Вавилонском корпусе и не менее впечатляющий спортзал от них не отставали: перед ним представала фантастически оснащенная школа без каких-либо явных покровителей. Научное отделение Южной башни было увенчано огромным куполом обсерватории Визи Болито.

Пройти к научному отделению Северной башни оказалось не так-то просто. На страже территории стоял высокий забор с остроконечными прутьями и единственными узкими воротами, которые хоть и были сейчас открыты, все же впечатляли коллекцией навесных замков и предупреждающей табличкой, гласившей: «Научное отделение Северной башни: вход исключительно по договоренности с преподавателем».

Решив, что знакомство с территорией хоть и с натяжкой, но все же можно посчитать договоренностью с преподавателем, Облонг проскользнул было внутрь, но тотчас выскочил обратно. Ему в бедро чудом не впились железные челюсти мастиффа. Оскалив клыки, обнажая пятнистые черно-белые десна, собака щелкала зубами, рычала и снова щелкала. Из темноты вышел Стриммер.

— Вы что, читать не умеете?

— Простите, я решил, что…

Стриммер передразнил его детским голоском:

— Конечно, я же не местный, у меня нет времени соблюдать их ничтожные правила.

— Мне просто стало интересно, почему это место так серьезно охраняется.

Облонг сделал шаг вперед, собака рванулась навстречу, Стриммер улыбнулся, и Облонгу пришлось отступить. Натренированный любить своих и бросаться на всех, кто попытается вторгнуться извне, мастифф принялся обнюхивать тыльную сторону правой руки Стриммера.

Облонг вытянул одну ногу. Последовал новый приступ собачьей ярости.

— И вы еще называете себя историком? Мудрецы всегда стоят на страже ценнейших ресурсов. — Стриммер погладил зверя по голове. — Он грызет пробирки на закуску.

Но Облонг не хотел доставить Стриммеру удовольствие, немедленно ретировавшись.

— Вы, должно быть, знали предыдущего историка?

— Я знал его достаточно хорошо, чтобы понимать: его заменили слабоумным.

Наконец благоразумие возобладало над доблестью. Облонг вернулся к привратницкой.

— Я повстречал очаровательного хозяина не менее очаровательной собаки.

— Порой их непросто отличить друг от друга, — ответила мисс Тримбл с тенью улыбки на лице.

Возможно, ему все же удастся завести парочку друзей в этой удивительной школе. Эта мысль его приободрила.

— Чем на самом деле занимаются в Южной башне?

— Они разрабатывают всяческие развлечения для внешнего мира, от игрушек до телескопов.

— А как насчет Северной?

Мисс Тримбл повернула запястье и посмотрела на часы.

— Вам бы лучше заняться своими делами, — ответила она.

С этими словами она вручила ему ключи, назвала адрес («Артери Лейн, дом номер три») и дала краткие указания: «Первый поворот налево, третий направо, второй налево, четвертый направо, дальше вниз по переулку и снова налево в конце, направо, налево, направо, налево, и так чуть ли не до городской стены».

Облонг погрузился в суматоху торгового города, которому не хватало только машин. Роль таксистов исполняли велосипедные рикши, чьи транспортные средства были с любовью разукрашены и снабжены вакуумной технологией Бориса Полка. В это время года их клиенты кутались в яркие цветные одеяла. Велосипедные звонки издавали предупреждающие сигналы: «Рикша едет!» и естественно вплетались в уличную музыку Ротервирда. Между рикшами носились обыкновенные велосипеды с корзинками на переднем колесе, полными книг или покупок. В одежде обоих полов преобладали самые разные цвета и царил умопомрачительный сумбур различных стилей, касалось ли дело шляп, брюк или пальто. Желая сохранить независимость и оригинальность, модельеры Ротервирда избрали собственный путь.

На магазинах, которые уже начинали закрываться, висели от руки нарисованные таблички с перечислением товаров и услуг. Названия улиц указывались на квадратных железных пластинах, прикрученных к стенам, белыми буквами на темно-зеленом фоне. Если пролегавшая с севера на юг Голден Мин была широкой и прямой, отходящие от нее улочки были крайне узкими и извилистыми. В темных переулках наполовину деревянные дома приветственно клонились друг к другу. На архитектурном небосклоне доминировали облицованные дубом и оштукатуренные башни, некоторые соединялись подвесными крытыми проходами, одни были высокими и узкими, другие — низенькими и широкими, многие тронуты печатью времени, и все испещрены окнами. На нижних уровнях дома также соединялись мостиками, под которыми образовывались убежища, защищавшие от непогоды, потворствовавшие сплетникам и любителям выдавать чужие тайны. Сложные узорчатые балконы свисали с нижних этажей самых богатых башен; внешние лестницы, закручиваясь, подходили к дверям под самыми странными углами. В дневное время суток столь сложная линия горизонта создавала постоянно меняющиеся светотени на уровне улиц.

На Рыночной площади в самом центре города скопища магазинчиков и палаток окружали внушительный фасад Городского совета, одного из немногих местных сооружений, декорированных фигурными барельефами. Магазины принадлежали горожанам, а временные палатки — окрестным деревенским жителям, имена которых были напечатаны по периметру тентов. Когда сумерки плавно сменялись ночью, палатки, также оснащенные вакуумными двигателями, разъезжались обратно по соответствующим фермам. Городские ворота поднимались минута в минуту, давая им выход: по закону деревенские не имели права оставаться в городе после семи часов вечера. Рыночная площадь являлась, по сути, кольцевой развилкой, благодаря стоявшей на сваях и крытой дубовыми досками центральной башне, с каждой из четырех сторон которой на половине высоты висели часы, своим боем созывавшие горожан на церковную службу или городские собрания. Уровнем выше башня расширялась, чтобы вместить огромных размеров колокол, давший название всему сооружению: Думс Токсин[8].

Улица Артери Лейн не соответствовала своему названию, поскольку оказалась скорее не артерией, а незначительной венкой в кровеносной системе Ротервирда. Комнаты Облонга находились в верхнем жилом этаже ветхой башни, и добраться до них можно было лишь по скрипящей деревянной лестнице, чудом не успевшей прогнить насквозь. В квартире имелись маленькая кухня и ванная, а также хорошо меблированные спальня с кабинетом. Деревянные панели стен были покрыты темными пятнами. Из окна своего кабинета Облонг смог разглядеть бурлящий поток реки Ротер.

Он воспрянул духом, когда обнаружил бумажные цветы в вазе, продуктовый набор на кухне и подготовленные в камине кабинета дрова. Облонг как раз балансировал на носках на краю стула, расставляя книги, когда в комнате раздался скрипучий старушечий голос:

— Я буду вашей домоправительницей. Местные зовут меня Аггс.

Облонг попытался сгруппироваться, поскольку стул качнуло назад. Его поймали две крепкие руки, и, обернувшись, он увидел приземистую женщину с копной кудрявых белых волос и зубами, напоминающими надломленные кладбищенские надгробия. «Среднего возраста, приближается к старости», — решил он.

— Я занимаюсь всеми жилищными вопросами школы, — продолжила женщина, подчеркивая широту своей империи взмахом руки. — Здесь живете вы, Тингамми и мистер Уотсит.

— Здравствуйте. — Облонг пожал протянутую Аггс руку. Рука у нее была твердая, как гранит.

— Этот этаж полностью за вами. Что думаете?

— Очень мило, вполне мне подходит.

— Подходит для чего?

— Для занятий и отдыха.

— Занятий и отдыха! Ну да, врите побольше, и можете считать меня австрийкой, — ответила Аггс и заговорщически подмигнула.

Облонг, который щепетильно относился к вопросам времени, предположил, что ей не стоит так поздно задерживаться на работе.

— Мои рабочие часы определяет необходимость, мистер Облонг, и для меня приветствия и прощания стоят на первом месте.

Облонг поинтересовался, что входит в сферу деятельности домоправительницы.

— Что попросят, то и делаю. Готовка, уборка, стирка и слежка, — кратко перечислила Аггс, ставя на стол тосты и чайник. — Мы подружимся.

— Аггс — это сокращение от Агата?

— От Агапантус. Но даже мистер Смит не угадал. А теперь пора вас накормить, а то что-то вы даже книги правильно расставить не в силах. Одни распределяют их по высоте, другие по предмету, а третьи — в алфавитном порядке. Я сама предпочитаю группировать по предмету. А то зачем же класть подушки с кастрюлями?

Пока Облонг послушно допивал вторую чашку чая, Аггс провела инструктаж по правильному обращению с холодильником и плитой, рассказала о погоде на ближайший месяц, предоставила список необходимых для жизни магазинов, сообщила время открытия и закрытия единственного ротервирдского паба «Душа подмастерья» и напоследок заверила, что с четвертым классом у Облонга не будет никаких проблем. Все, что от него требовалось, это явиться к половине девятого в день начала семестра — и непременно в мантии.

— Значит, вы присматривали и за моим предшественником?

— Нет, у него была не я, если вообще кто-то был.

В мире есть отменные лжецы и безучастные лжецы, а есть та редкая прослойка, к которой относилась Аггс, ложь которых настолько очевидна, что их едва ли можно вообще называть лжецами. Ее привыкшее к искренности лицо исказилось, брови поползли вверх, а крылья носа начали подергиваться, когда она вперила взгляд в собственные туфли.

Облонг решил не подвергать женщину еще большим мучениям. Она явно выполняла приказ.

Следующие два дня Облонг провел в основном в своих комнатах, отчасти из-за испортившейся погоды, отчасти из природной стеснительности, а отчасти потому, что принял решение как можно лучше подготовиться к предстоящему первому уроку. Аггс и без того забила его шкафы всевозможными припасами, поэтому в дополнительных походах по магазинам не было никакой срочной необходимости.

В последний свободный вечер Облонг решил поразвлечься, но лишь набрел на две постройки, которые продемонстрировали явную враждебность к посетителям.

Первая локация скрывалась за высокой стеной и развешанными тут и там надписями красным шрифтом: «Запретная территория. ПОМЕСТЬЕ РОТЕРВИРД. НЕ ВХОДИТЬ». Невзирая на предписание, за забором полным ходом шли реставрационные работы. Вторая постройка, открытое для обозрения импозантное здание, также щеголяло надписями на настенных табличках: «Эскатчен Плейс», и ниже: «Мармион Финч, герольд Ротервирда. ПОСЕТИТЕЛЕЙ НЕ ПРИНИМАЕМ».

Внешнее убранство Эскатчен Плейс представляло собой натуральное произведение геральдического искусства: на внушительной двойной входной двери вокруг дубовых перегородок с обеих сторон обвивались каменные змеи; четыре литых свинцовых грифона стояли на страже вдоль верхнего карниза; над каждым окном висели щиты, а сами двойные двери украшала великолепная резная буква «Р», означающая «Ротервирд».

Прежде чем отступить, Облонг решил, что, должно быть, именно в поместье и доме герольда, старейших городских постройках, одинаково закрытых для посещения, и кроется разгадка необычного устройства Ротервирда. Договор обязывал его заниматься исключительно историей 1800 года и дальше, и только внешнего мира, история же самого Ротервирда находилась под категорическим запретом. Здесь он должен жить настоящим. Персональные изыскания могли только сбить его с пути истинного.

Между Голден Мин и другими большими улицами закручивались в хаотичном вихре открытые лестничные пролеты с экстравагантными названиями, такими как Лестница Иакова или Ступени Слепца. Облонг успел пройти мимо нескольких из них и лишь потом понял, что эти лестницы вели на верхнюю улицу, Итерс Уэй[9], которая, опускаясь и поднимаясь вновь, шла вдоль богатых западных кварталов города. Он поднялся наверх и обнаружил ряды заведений ремесленников и торговцев, сбивавшихся в конкурирующие группы, — на каждой витрине красовалась кованая железная вывеска. Одни вывески были простыми, на других, к примеру, открывались и закрывались крошечные металлические дверцы, наполнялись и опустошались аптечные пузырьки, меняли цвет буквы, крутились стрелки часов или ходили, летали и хлопали крыльями миниатюрные фигурки.

Время от времени он замечал грандиозные фасады с изображением сцен, прославлявших определенное ремесло: то были Ротервирдские залы гильдий. Облонг принялся считать их и про себя отмечал местоположение каждого.

В течение следующей недели ему удалось найти десять таких залов: резчиков, стеклодувов, пекарей, часовщиков, кожевенников, модельеров, работников по металлу, кукольников, каменщиков и мешальщиков. Он не смог обнаружить только два.

Торговцы на Итерс Уэй отличались дружелюбием. По всей вероятности, новости разлетались быстро, и приветствие «Доброго вечерочка, господин историк!» быстро стало обычным рефреном. Облонга воодушевляла возможность наблюдать за прохожими на нижних уровнях, пока сам он пытался сложить в уме карту этого удивительного города. Одна из башен — в которой размещалась ротервирдская винокурня поставщика алкогольных напитков Влада, с выходящей на Итерс Уэй витриной, — была украшена прикрепленными к стенам медными шариками. Витрина впечатляла разнообразием бутылок всевозможных форм и цветов, а также их содержимым — множеством сортов виски, джина, бренди и вин, как сухих, так и крепленых.

Единственный в Ротервирде паб «Душа подмастерья» стал конечным пунктом назначения. На вывеске заведения красовался путешественник, прижавший ладонь к уху, будто собиравший секретную информацию. Ниже значилось имя хозяина Билла Ферди, создателя столь любимого всеми сорта пива «Особое крепкое». Общему стилю заведения соответствовали белые оштукатуренные стены с темными дубовыми балками; в просторной комнате стояло несколько накрытых столиков, расположенных между ломящейся от посетителей барной стойкой и горящим камином. С одной стороны находились кабинки, где играли в настольные игры. Ковры устилали холодный плиточный пол.

К Облонгу сразу обратился стоявший за барной стойкой крепкий мужчина с дружелюбным выражением лица и картавым деревенским выговором.

— И кто же вы такой? Об этом меня уж точно будут расспрашивать.

— Я — новый учитель.

— А я — Билл Ферди. — Своим мощным рукопожатием хозяин паба едва не перетащил Облонга через стойку. — Уж не историк ли случаем?

— В самую точку, — сказал Облонг.

— Ну что ж, самое время — в статутах говорится, что мы не можем обходиться без историка больше одного семестра. Как бы там ни было, нужно благодарить Бога, что вы не похожи на того парня, Фласка, — произнес Билл Ферди и тут же прижал палец к губам в жесте самобичевания. — Упс, только не проболтайтесь об этом. Первая пинта за счет заведения, господин историк.

— А почему паб назвали «Душа подмастерья»?

— На старом наречии «душой» называли пену, пузырьки и пивные дрожжи. И еще суть вещей. Все, чего просит душа подмастерья, верно?

Пока Облонг согласно кивал, в паб вошел Стриммер с коллегой-ученой из Северной башни Виксен Валорхенд. Стриммер локтем оттолкнул Облонга в сторону.

— Где ваши манеры, мистер Стриммер, а? — возмутился хозяин.

— Он — всего лишь историк.

— Так же, как я — всего лишь хозяин паба, а вы — ученый, что с того? — Ферди упер в бока свои здоровенные кулаки.

Чтобы не спровоцировать конфликт, Облонг отступил в противоположный угол, безуспешно пытаясь подвести итоги своей прогулки в стихах. Во всяком случае, теперь он знал, как звали его предшественника: Фласк. Между делом он поймал взгляд старика, сидящего в тени в самом дальнем конце комнаты, — тот, правда, был скорее любопытным, чем враждебным.

Подняв взгляд снова, он увидел, что наблюдатель исчез.

— Они бы ни за что не рискнули взять очередного Фласка, — пробормотал Стриммер, уставившись в свой стакан с пивом и краем глаза поглядывая в сторону Облонга. — Но выбрать этого идиота?

— Один раз обжегшись, дуют на воду, — согласилась Валорхенд.

Стриммер полагал, что его бывшая ученица, физик, а теперь еще и самый молодой сотрудник из персонала Северной башни, все еще оставалась под его влиянием, несмотря на то что он так жестко и резко прервал их недолгую интимную близость. Его привлекало ее умение лаконично выражать свои мысли, ее серо-зеленые глаза и медно-рыжие волосы. Виксен-лисица, как прозвали ее еще в школе за независимый характер и цвет волос.

— Но зачем же впускать чужака еще и в поместье? Какую игру затеял Сноркел? — спросил Стриммер.

— Ну, тот-то чужак выложил кругленькую сумму. Я видела его машину — черную блестящую громадину. Для Сноркела это сулит новые возможности, вот в чем дело.

У Стриммера загорелись глаза. Этот его взгляд Валорхенд знала очень хорошо. Стриммер учуял неплохие перспективы.

— Интересно, откуда Фласк знал, что незнакомец решит занять поместье?

— Фласк всегда говорил: «Узнай прошлое, чтобы предсказать будущее». Может, он был прав.

— Пустые сентенции, — с пренебрежением отмахнулся Стриммер.

— А еще Фласк говорил, что незнакомец захватит город, и это логично — с чего бы еще кому-то сюда перебираться? Его привлекает наша независимость; он жаждет власти. — Валорхенд и сама уловила несоответствие в своих последних словах, но решила не раскрываться.

Зачем чужаку могло понадобиться управление городом? Деньги ему были не нужны, да и местных жителей он не знал. Согласовал ли чужак эту бессмысленную атаку с кем-нибудь другим? Валорхенд решила, что скорее нет; она успела разглядеть его лицо за стеклом «роллс-ройса», и этот человек не показался ей пешкой.

Стриммер недооценивал Валорхенд. Он и понятия не имел, что она ведет двойную жизнь, что ею управляют личные амбиции, направленность которых, правда, была еще не совсем понятна ей самой. Она разговаривала с Фласком и некоторые выводы из бесед оставляла при себе. Ей было интересно, до чего еще докопался Фласк и какое отношение эти открытия имели к его исчезновению.

За резными стенами, колоннами и наличниками Эскатчен Плейс проживал Мармион Финч, владелец единственной наследуемой должности в городе, герольд Ротервирда. Один Финч сменял другого, а за вторым приходил третий, и так далее, как показывала длинная портретная галерея в мрачных коридорах.

Его официальные обязанности, отмеченные в тяжелой двадцатичетырехтомной книге ротервирдских «Исторических предписаний», имели оттенок старомодной формальности. Он нес ответственность за резьбу, украшающую городские крыши, за балюстрады, дверные молотки и флюгеры — разные семьи имели разные права на гравировку тех или иных эмблем. Кроме того, он контролировал количество самих эмблем, и его согласие было обязательным условием повышения какого-либо подмастерья до уровня мастера-резчика. У него было право вето на сооружение новых зданий, хотя по молчаливой договоренности он редко им пользовался. Ему было поручено вести и хранить книги с регистрациями рождений и смертей. Он определял даты праздников и прочих ритуалов — задача, для которой требовалось лишь самое элементарное знакомство с лунным календарем.

Помимо этого должность накладывала обязательства, о которых широкая общественность Ротервирда не знала: у Мармиона Финча хранился единственный экземпляр Ротервирдского статута, который содержал таинственные условия, вследствие которых долина получила свою независимость, и только ему разрешалось читать этот статут, так как он один освобождался от подчинения «Историческим предписаниям». Он свято хранил исторические записи, целые стеллажи бумаг, в архиве, грандиозной библиотеке в самом сердце Эскатчен Плейс, которой мог пользоваться лишь он сам.

Он держался особняком и в других аспектах жизни, подчинившись наставлениям отца жениться из социальной необходимости, а не по любви: миссис Финч оказалась настоящим снобом и попала под очарование сноркеловского кружка. Под ее давлением их общий сын и наследник получил схожие приоритеты, и в результате работа сделалась жизнью Финча.

В тот вечер, когда Облонг совершал свою разведку, все тома ротервирдских «Исторических предписаний» лежали перед ним распахнутые, занимая шесть столов между рядами архивных книг. Финч прочесывал их один за другим в тщетных попытках обнаружить хоть один закон, запрещавший открывать поместье, или, при отсутствии такового, закон о запрете продавать недвижимость чужакам.

Ему не понравилась ни показная роскошь автомобиля самозванца, ни его лицо, ни появившееся при реставрационных работах изображение горностая. Но самое ужасное заключалось в том, что он не понимал мотивов сэра Веронала Сликстоуна, хотя Сноркел выражал свое недвусмысленное мнение на этот счет.

Во мраке самой дальней галереи архива скрывался ряд стеллажей, содержавших две очень разные коллекции книг шестнадцатого столетия: одна предлагала всем известные тома с научными и философскими трудами, аккуратно переплетенные в бежевую кожу. Вторая коллекция в черном переплете содержала более таинственные работы, посвященные ядам, пыткам, разнообразным еретическим обрядам, убийствам, схемам племенной селекции и философии власти. Обе некогда хранились в поместье.

Книги отражают интересы хозяев; интересы снабжают хозяина информацией, а уже сам хозяин решает, как именно следует поступать. Природное чутье подсказывало Финчу, что эти коллекции были составлены противоборствующими группами, и, если он был прав, поместье в разные времена являлось обителью как добра, так и зла. У него в голове вертелась неуютная догадка, что поместье простояло заброшенным на протяжении стольких лет лишь потому, что зло в конечном итоге одержало верх и угрожало вернуться… Вот только каким образом это могло произойти?

Когда Финча что-то сбивало с толку, он имел обыкновение бормотать вслух не имеющие смысла сочетания слов. Это действовало на него успокаивающе, к тому же помогало думать, поэтому сейчас он занимался тем же самым: «Червь… накладывать… заклятие… застрял…»

7. Другая точка зрения

Сэр Веронал внимательно следил за реставрационными работами в поместье. Каменщики, плотники, кровельщики, садовники и стеклодувы справились со своим заданием на отлично.

Его утренние успехи в Городском совете тоже казались многообещающими. Ротервирдские «Исторические предписания» запрещали как археологические раскопки, так и владение любыми старинными изображениями или публикациями, связанными с долиной. Кроме того, ни один человек за пределами Ротервирда не имел права писать об этом месте, и все благодаря старинному елизаветинскому статуту. Это свидетельствовало о том, что чем больше тумана напускалось вокруг, тем больше был масштаб тайны.

Исследования в лондонских антикварных книжных лавках позволили ему обнаружить всего одну страницу в книжице, датируемой 1798 годом, — вот и все, что просочилось отсюда. Автор назвал себя Амброзом Клодом, странствующим викарием, и привел следующее описание своего единственного посещения Ротервирдской долины:

После двух чудесных дней, проведенных в городке Хой, я не смог противиться соблазну и попытался проникнуть в Ротервирд. Две ночи я шел в направлении долины и два дня отсыпался в укрытии прилегающих к ней лесов. Я отпустил бороду и облекся в самые скромные из своих одежд. На третий день погода пришла мне на помощь. Дождь хлестал без остановки, и мне удалось проскользнуть в ворота незамеченным прежде, чем они закрылись. Хозяин трактира выглядел добродушным, но настороженным. Все сведения, которые я почерпнул за время своего визита, были предоставлены именно им. По всей очевидности, особый статус был предоставлен этой территории согласно статуту, составленному во время правления королевы Елизаветы Первой. Он упомянул, что по легенде между приезжими и местными жителями началось такое ужасное противостояние, что правительству пришлось принимать особые меры. Даже в наши дни я слышал, как один из горожан презрительно отзывался о соседе, называя его «деревенщиной». Остальную территорию Англии они рассматривают с еще большим предубеждением. Истоки подобного чувства превосходства остаются неясными, если не считать достаточно высокого уровня местных научных знаний. Мне довелось дискутировать о принципах ньютоновской «Математики» с лавочником на рыночной площади! На следующее утро, несмотря на мой церковный сан, меня грубо выдворили за пределы города.

Сэр Веронал вернулся к личному письму мэра города, строки которого сочились подобострастием и алчностью.

Дорогой cэр Веронал!

Я обращаюсь к Вам с должной скромностью как мэр Ротервирда, единственного самоуправляемого города Британии. В соответствии с нашими законами, мы обязаны относиться к истории с подозрительностью, однако же имеем в своих владениях древнее родовое поместье, реставрация которого, по нашему скромному мнению, будет интересна человеку Вашего утонченного вкуса. Мне потребуется определенная финансовая помощь для того, чтобы получить необходимое согласие на приезд человека со стороны, подобного Вам, тем не мене полагаю, что серьезных препятствий не будет. Должен еще раз подчеркнуть, что Вашу кандидатуру нам рекомендовали самые авторитетные источники.

Жду скорого ответа.

Ваш скромный и законопослушный слуга

Сидни Сноркел

Сэр Веронал из принципа выбрасывал все письма просителей, и судьба этого ни в чем не отличалась бы от прочих, если бы не выражение «человек со стороны», — эта фраза проникла за оградительные препоны его памяти, и хотя он не мог припомнить ни одного конкретного человека со стороны, один факт их наличия доводил его до белого каления. Одного этого словосочетания, вкупе с необычностью Ротервирда, хватило, чтобы привести его сюда… Не слишком убедительная предпосылка для столь существенного вложения капитала.

После дополнительного пожертвования оффшорному фонду Сноркела мэр раскрыл свой «авторитетный источник», которым оказался некий Пул Малар, имя которого мало о чем говорило сэру Вероналу, за исключением того, что один человек с такой фамилией был почтальоном из Йоркшира, а второй — рыбаком из Халла. Ни один из них не имел никакого влияния, а других людей с таким именем не нашлось в целой Англии, не говоря уже о Ротервирде.

Сэр Веронал повторно перечитал путевые заметки Амброза Клода. Сейчас он нуждался в источнике информации, и странствующий викарий, сам того не желая, подсказал ему направление.

Миссис Бантер, владелица «Безделушек и мелочей», проживала в хорошем квартале города, расположенном на некотором отдалении от магазина в доме, конструкция которого физически напоминала хозяйку: массивный корпус (основное здание) с длинной шеей (башенкой) и двумя похожими на бусинки глазками на ее самом верху для наблюдения за всеми, кто внизу (два мощных телескопа с инфракрасными объективами, которые вместе охватывали значительную часть основных улиц и площадей).

Изредка днем и регулярно по ночам, когда вероятность всяческих грязных делишек возрастала в геометрической прогрессии, она поднималась на верхушку башни и проводила сеанс наблюдений, отмечая результаты в неуклонно растущей стопке записных книжек. Информация о других людях наделяет особенной властью. Поместью отводилась отдельная тетрадь; невзирая на стену, которая огораживала дом по всему периметру, миссис Бантер успешно следила за отделкой дымоходов антикварным кирпичом и укладкой свежего слоя елизаветинской черепицы на крыше. Про себя она отметила, что за работой такого уровня должны стоять скрупулезный ум и большое состояние. Она видела, как колонны грузовиков доставляли новые материалы и увозили всевозможную ветошь, и время от времени отмечала появление блестящей черной автомашины со сверкающей решеткой радиатора и золотой фигуркой горностая на капоте.

Само собой, за реставрацией должно последовать торжественное открытие поместья, а значит, ей представится возможность показать себя и закрепить свое высокое положение в обществе.

8. Начало учебного года

И детям, и преподавателям предстояло проделать одинаковый путь от ворот до доски объявлений в главном дворе Ротервирдской школы; правда, только первые подвергались угрозе попасть в поле зрения ничего не упускающего ока мисс Тримбл, которая тщательно следила за соблюдением манер и наличием школьной формы:

— Плечи расправить! Гольфы подтянуть! У кого там выглядывает край рубашки?

Но чаще всего она повторяла: «Выплюнуть жвачку!»

Двадцатиминутная прогулка показалась Облонгу настоящим мучением. Дети в черно-коричневой форме, высыпавшие из всех дверей, подобно пчелам из ульев, одаривали его не большим уважением, чем коллеги перед этим.

Величие мантии давало лишь частичное преимущество, а возле доски объявлений, как и в учительской, на помощь ему пришел Визи Болито.

— Сейчас вы будете чувствовать себя, как Луна в поясе астероидов, но все очень скоро устаканится.

Осмотр доски объявлений подтвердил тот факт, что Облонг успел познакомиться лишь с немногими из учителей, — при этом казалось, что ученики узнавали его поголовно. В перешептываниях за спиной он слышал фамилию Фласка.

В четвертом классе оказалось шестнадцать учеников, восемь девочек и восемь мальчиков. Заходя в аудиторию, они произносили: «Доброе утро, сэр». А некоторые даже говорили: «Доброе утро, мистер Облонг, сэр».

Облонг решил начать урок со вступительной речи, посвященной Гражданской войне в США. Но далеко он на этом не ушел.

— Девочки и мальчики, вы себе даже не представляете, насколько кровопролитной оказалась эта война, сколь сложные предпосылки стояли за ее началом и какими значительными оказались ее последствия. Попробуйте угадать, сколько молодых мужчин погибло в период боевых действий?

— Семьсот пятьдесят тысяч, — тут же отрапортовала сидевшая на первой парте девочка. — Плюс-минус.

— Тридцать процентов всех проживавших на юге белых мужчин в возрасте между восемнадцатью и сорока годами, — добавил ее сосед.

Облонг поперхнулся, теряя уверенность в том, кто кого учит, и к окончанию урока у него сложилось неприятное ощущение, что, несмотря на всю свою эрудицию, четвертый класс относился к внешней истории как к своего рода выдумке. Они живо интересовались статистическими данными, но не самой Америкой как реальным государством.

Мелкий утренний дождь c наступлением вечера превратился в мокрый снег, а когда стемнело, снег валил уже сплошной стеной. К тому времени, когда Облонг наконец добрался до дома, плоские крыши и некоторые менее опрятные тротуары уже застилало белое покрывало. Воспользовавшись одним из немногих навыков, приобретенных во времена своего деревенского детства, он разжег огонь и, разобравшись со стопкой сочинений, устроился у камина с томиком пасторальной поэзии, которая заставляла его собственные таланты бледнеть. Внизу на реке в темноте проступали белые пятна, в тех местах, где снег ложился на дрейфующие бревна. В такую непогоду стук в дверь показался совершенно неожиданным.

Облонг открыл дверь полному мужчине лет шестидесяти с небольшим, в вельветовых брюках, высоких кожаных ботинках, горчично-желтом твидовом пальто и черной фетровой шляпе, отороченной мехом в русском стиле. Ее незнакомец снял, когда протянул руку для рукопожатия. Облонг узнал того самого человека, который наблюдал за ним в «Душе подмастерья».

— Вы ведь Облонг?

Гость излучал дружелюбие и энтузиазм, его глаза весело поблескивали, а руки никак не находили себе места. Бросив пальто на спинку стула и оставшись в потертом твидовом пиджаке, он положил на стол холщовую сумку, из которой достал несколько бутылок «Особого крепкого старины Ферди».

— Лучший антифриз в городе, — с улыбкой пояснил он. — Фангин к вашим услугам, Годфри Фангин.

Облонг уставился на него непонимающим взглядом.

— Сноркел вычеркнул моя имя из списка знакомств. Подумать только, тридцать пять лет служишь верой и правдой, и что получаешь взамен? Вечное забвение! Вы еще попомните мои слова, когда проведете в Ротервирдской школе столько же лет. А ведь само собой разумеется, говорим: «Четвертый класс» — думаем: «Фангин». Говорим: «Фангин» — думаем: «Четвертый класс». По крайней мере, так было раньше.

Облонг горячо пожал Фангину руку.

— Ну зачем же тогда сдаваться? — спросил он. — Сам я никогда не просил назначать меня классным руководителем.

— А я никогда не просил меня от этой должности освобождать. Вот что бывает, когда выбираешь не тех друзей.

— Вы, случайно, не о Фласке? — вырвалось у Облонга.

Фангин уклонился от ответа.

— Я смотрю на бутылку, а бутылка смотрит на меня. В приличном обществе между нами должен стоять только бокал.

Облонг сбегал на кухню, а вернувшись, обнаружил, что Фангин листает стильную записную книжку, куда Облонг заносил все свои завершенные поэтические произведения.

— Надеюсь, это не для школы. Дети обычно предпочитают баллады. Они, знаете ли, тянутся к хорошему ритмическому метру, цепким рифмам и сюжетам погротескнее.

— Всего лишь пытаюсь докопаться до сути вещей, — с раздражением ответил Облонг.

Фангин похлопал себя по ляжкам и загоготал, после чего опустошил очередную бутыль темного янтарного пива.

— Ну, а у меня, выходит, с этим не срослось! Школа любезных бесед Фангина — ноль из десяти, последний отстающий. Кстати, об отстающих: как там поживают наши крохи-головорезы?

— С ними все в порядке, — смягчился Облонг: дружелюбие Фангина оказалось заразительным. — У меня сложилось впечатление, что они по вам скучают.

Фангин воспользовался комплиментом как возможностью помянуть бывших учеников, каждого в отдельности, и провернул все с такой тонкостью, что Облонг даже не понял цели инспекции.

— Нед Гули — хороший мальчик, когда не хулиганит.

— Внимательный, — подтвердил Облонг.

— Единственный ребенок в семье… Полагаю, что вы нет?

— Ну, на самом деле я тоже.

— Но, конечно, ваши-то родители живы-здоровы?

— Только отец, и тот уже живет в доме престарелых.

И так пошло-поехало, Облонг выбалтывал о себе значительно больше, чем Фангин сообщал о классе: всплыла на поверхность информация о его возрасте, отсутствии собственного дома, о его литературных амбициях и скромном учительском стаже, не говоря уже о многих других подробностях.

В конце своей разведки Фангин переключился с учеников на преподавательский состав. Теплые отзывы Облонга о Ромбусе Смите, Визи Болито и Грегориусе Джонсе, как, впрочем, и не самые лестные отзывы о Стриммере были встречены одобрительными кивками.

— С Джонсом особый случай, — сказал Фангин, сдержанность которого ослабевала под влиянием «Особого крепкого». — Он мог бы тоже считаться чужаком вроде вас.

— Неужели?

— Мы набрели на него на вылазке в Ротервирдском лесу. Он мчался сквозь лес, будто одержимый дьяволом, без какой-либо определенной цели — в старом рванье, ни денег, ни документов, даже полного имени не мог сказать, только «Гориус». Ромбус его приютил, сменил имя на Грегориус, а через годик-два сделал первым заведующим отделением физической подготовки — благородный дикарь превращается в учителя физкультуры! Гражданский переворот по всей форме. Грегориус Джонс — всеобщий любимчик.

— А почему здесь у всех такие невообразимые имена?

— Разве? — Фангин, кажется, искренне удивился вопросу, хотя почти все, кого здесь встретил Облонг, и правда могли похвастаться по крайней мере одним, а то и двумя заковыристыми именами. Ротервирд во всем шел особенной дорогой.

Закончив петь оды Грегориусу Джонсу, Фангин с большим трудом встал и поднял бокал.

— Я вручаю вам четвертый класс, вкупе с прошлым и нынешним, — проревел он, прежде чем опустошить четвертую бутылку. Облонг, который все еще пил из второй, последовал его примеру.

Садясь, Фангин сделал предложение:

— Я могу вам как-нибудь помочь? Я серьезно, как угодно.

— Вы знаете, чем занимается Северная башня?

Дружелюбие Фангина слегка подувяло.

— Они разрабатывают военные технологии, которые Ротервирд затем по-тихому продает в большой мир. В силу ограниченности ресурсов и персонала делают в основном чертежи и только изредка производят прототипы. А вот Южная башня, наоборот, занята разработкой игрушек и всяческих развлечений, которые тоже расходятся по всему миру. Стриммер считает, что Болито и его команда занимаются ерундой, а Болито считает, что Стриммер и его приспешники — просто кучка аморальных дегенератов. Городской совет не больно-то помогает в преодолении вражды: только подстегивает конкуренцию, и прибыли от каждой башни, в свою очередь, растут. — Облонг заерзал на стуле. — Я вижу, что вопросы у вас еще не закончились.

— Знаете, как оно бывает, когда приходишь на чье-то место: всегда был кто-то до тебя. В моем случае это вы и еще один человек — мистер Фласк. Я видел тетради с затертыми фамилиями — и почувствовал, будто…

— Надел ботинки мертвеца? — подсказал Фангин. После того как несколько недель его собеседники ходили вокруг да около, такая прямота показалась Облонгу громом среди ясного неба.

— Ну хорошо, предположим, Роберт Фласк внезапно уехал. — Облонг не мог сдержать своего любопытства. — Мэр намекнул, что он нарушал правила, преподавая раннюю историю.

Фангин, зрение которого казалось совершенно безупречным, ни с того ни с сего принялся протирать стекла своих очков грязноватым носовым платком. Этот театральный жест должен был добавить эффекта следующим его словам:

— О нет! Роберт Фласк вовсе не преподавал древнюю историю, он совершил кое-что куда более чудовищное. Он сам отправился на поиски древней истории.

— Понимаю.

— Его неспроста прозвали Фласком-флягой — всегда был не прочь осушить кувшинчик «Особого крепкого», такой он был, Роберт. Но стоило ему исчезнуть — ни гу-гу, ни скрипа. Будто испарился в воздухе. Никто не имеет понятия, куда он пропал.

Облонг снова попытался выудить из Фангина подробности его собственного увольнения.

— Тогда почему же ваше имя тоже стерли?

— Я поступил по совести. Не нажаловался.

— Не нажаловался на что?

— В одно прекрасное утро Фласк опростоволосился перед учениками и рассказал классу кое-какие совершенно неприличные исторические подробности. — Фангин замялся. — Как бы там ни было, вы — наш преемник, так что лучше вам это забрать. — Он протянул Облонгу небольшой пластиковый пакет, перевязанный резинками. — Это — записная книжка Роберта Фласка, вернее, все, что от нее осталось.

— Как она к вам попала?

— Ее нашла в ящике стола домработница Фласка.

— Не Аггс ли случайно?

— Да, волосы — как кухонная щетка, зубы — как бивни, а сердце из чистого золота.

— И почему же она принесла его именно вам? — пробормотал Облонг, припоминая, как Аггс наотрез отказывалась признавать, что имеет к Фласку какое-либо отношение.

— Я был лучшим другом Фласка, к тому же в молодости Аггс присматривала за мной, еще до моей женитьбы.

— И куда же Фласк мог подеваться?

— В этой истории что-то нечисто. Он перебрался из комфортабельных школьных апартаментов на сомнительные задворки. А через несколько дней и вовсе исчез — как дым. Полагаю, Ротервирда ему хватило по горло. — Фангин взглянул на часы, торопливо натянул пальто и шляпу и с пугающим энтузиазмом принялся пожимать Облонгу руку. — Непременно оставайтесь на связи. У вас большой потенциал, я это чувствую.

С этими словами Фангин беспечно скатился по крутой лестнице и исчез в ночи.

Облонг тут же бросился к пакету. Из книжки были вырваны страницы. На внутренней стороне обложки чернилами было написано имя «Роберт Фласк», а также его первый адрес — «Экстериор Скул Тауэр Ист, третий этаж» — и больше ничего. На внутренней стороне задней обложки вычурным почерком было начертано следующее:

СТОЛ КАР

AСХ 1017

Столь банальное начало едва ли оправдывало театральные эффекты Фангина. Облонга мало интересовали столы — тем более такие древние, — но он все же спрятал книжку в ящик с носками, на всякий случай.

Фангин поплелся домой, с трудом подавляя приступ жалости к себе. Он жил своей работой, и увольнение стало для него тяжелым ударом. Но Облонг ему понравился, пусть этому чужаку и не хватало высшего уровня учительской харизмы. В сравнении с Фласком просто небо и земля. Фласк притворялся дурачком только для того, чтобы получить должность, а уж потом проявил всю силу своего острого ума, завязывая дружбу с самыми чудаковатыми обитателями Ротервирда и разыскивая следы древней истории.

Фангин надеялся, что в записной книжке таится разгадка исчезновения предшественника Облонга. Интересно, раз Фласк напал на след чего-то важного, сможет ли Фангин вернуть свою должность, если ему удастся это нечто обнаружить?

Он предчувствовал, что на этом поприще у него найдутся конкуренты. Еще один близкий друг Фласка, Стриммер, которого Фангин всерьез недолюбливал, был способен перевернуть каждый камешек вокруг, если это принесет ему больше власти. Фласк, который любил сталкивать лбами своих друзей, намекнул Фангину, что выдал Стриммеру некую важную информацию.

Тревожило Фангина и другое обстоятельство. Крушение его карьеры началось с печально известного урока истории, на котором Фласк принялся подстрекать четвероклассников к исследованию обстоятельств основания города. Ученики сообщили о преступлении Фангину, но тот на свой страх и риск решил не кляузничать на друга директору или Городскому совету — а потом, когда Фласк испарился, правда вылезла наружу и Фангин заплатил за свою преданность по высшему разряду. Только с чего бы Фласку, который всегда с такой осторожностью подбирал слова и собеседников, совершать профессиональное самоубийство столь вопиющим образом? Оставалось надеяться, что в руках нового историка записная книжка раскроет свои секреты.

Он ощутил в горле знакомую щекотку, раздражение, которое алкоголь вызывал, сам излечивал и вызывал снова.

В «Душе подмастерья» выдался тихий вечер, непогода сократила количество посетителей вдвое. Владелец заведения Билл Ферди погасил свет, протер бокалы, разобрался со счетами, отпустил работников и запер кассы. Налив себе пинту «Крепкого», он устроился у камина. В столь сложных погодных условиях он решил, что разумнее будет переночевать в пабе, пусть это и считалось для загородных жителей правонарушением. В любом случае никто не узнает. Он заранее предупредил о такой возможности свою жену Меган.

Ферди думал о том, как ему повезло в жизни. Он был владельцем единственного паба в городе, и горожане относились к нему получше, чем к прочим деревенским. Он выращивал собственный хмель и варил собственное пиво. У него было трое чудесных детей — Гвен, конечно, была странновата, но он гордился ее математическим талантом. Ферди уже начинал клевать носом, когда услышал стук в дверь, — час ночи, паб давным-давно закрылся. На пороге стоял мужчина со странным бледным цветом лица, в дорогом костюме, одетый совершенно не по ротервирдской моде.

— Вы — Билл Ферди? — произнес он таким ровным тоном, будто собирался его арестовать.

— Боюсь, бар уже закрыт.

— Я пью только самое лучшее. — У ног незнакомца на снегу стоял кожаный чемодан. Билл Ферди не стремился к открытой конфронтации и решил его выслушать. Мужчина присел за ближайший столик. — Меня зовут Сликстоун.

— Это что, имя или фамилия?

— Я — сэр Веронал Сликстоун и пришел сюда затем, чтобы сделать вам предложение. Я дам вам восемьсот тысяч за этот паб, и никаких дополнительных условий.

— Восемьсот тысяч пенсов? — рассмеялся владелец.

— Гиней, — ответил сэр Веронал с самым серьезным выражением лица.

Билл Ферди вытаращил глаза. Аренда возобновлялась каждые семь лет и не стоила и доли того, что предложил незнакомец.

— Все это как-то неожиданно. Наша семья держит паб с…

— Самые лучшие предложения всегда неожиданны. Штука в том, чтобы успеть согласиться, прежде чем предложение отзовут.

— Дайте мне день или два.

— Нет времени. — Сэр Веронал достал из сумки несколько конвертов из коричневой бумаги и листок с соглашением в двух экземплярах. — Здесь десять процентов задатка и ваша копия контракта. Вам остается только поставить подпись.

Билл Ферди задумался. Гвен вряд ли возьмет на себя управление после него, но один из мальчишек мог бы. К тому же он понятия не имел, на что тратить такие деньги. Все, что приходило ему в голову, — это ремонт и реконструкция паба, который уже не будет ему принадлежать. Он задумался.

— А «Душа подмастерья» продолжит работу?

— Я оставлю здесь паб.

— И пиво Ферди тоже?

— Я оставлю паб, но, учитывая, о каких суммах идет речь, на вопросы отвечать не собираюсь. Да или нет?

Столь резкий ответ заставил Билла Ферди прийти в себя. Он являлся владельцем единственного паба на мили вокруг, паба, который приносил радость стольким людям, а значит, и ему тоже. За такое ничем не заплатишь.

— Спасибо, но я говорю «нет».

— А я всегда получаю то, чего хочу, мистер Ферди.

Ферди подавил приступ неприязни к собеседнику. Казалось, чужак считал, что титул «сэр» мог купить что угодно, в том числе право запугивать незнакомцев.

— Я закрываюсь, — коротко ответил Билл.

Его посетитель, не попрощавшись, выскочил за дверь и исчез в ночи.

Давняя история

1556 год. Башня Знаний

В высокой башне Ротервирдского поместья сэр Генри Грассал работал — шлифовал стекло и наблюдал за небосводом.

Сюда же в дневные часы свинопас привел двоих детей.

— Они, видать, обладают особенным даром, — сказал он. — Крестьянское отродье, соль земли, одна грязь и дичь в глазах. Как родились вместе, так вместе и живут, — добавил свинопас.

— О каком даре ты толкуешь?

— Парнишка может отыскать и дать название всему, что шевелится. Он различает всех живых тварей. А девочка вырезает их своим ножом, как живых.

Сэр Генри улыбнулся.

— Про нее я знаю.

Его внимание уже давно привлекали таинственные изображения, вырезанные на старой сливе, что стояла на краю сада: бабочки, пчелы, звери и насекомые, как живые и во всех подробностях. Однажды лунной ночью он поймал их за работой, мальчишку и девчонку; она орудовала своим ножом, а он исследовал каждую складку на коре в поисках жизни.

— Они у свинарников обретаются. Мать их умерла, а отец — пьянчужка.

Им никак не могло быть больше десяти лет. Сэр Генри дал им новые имена. «Теперь вы Иероним и Морвал Сир», — торжественно сообщил он, положив ладони им на головы, словно при крещении.

— Сир[10] — это человек, который видит больше, чем все остальные. — Сэру Генри нравилось давать всем необычные прозвища, которые он привозил из заграничных путешествий. — Теперь вы будете жить со мной.

Два года царила полная идиллия: дети проходили обучение, сытые и ухоженные. Эрудит сэр Генри, бездетный вдовец, вложил в брата и сестру свои немалые духовные и интеллектуальные ресурсы. Большая часть времени уходила на чтение, письмо и обучение красноречию, но он также поощрял и их природные склонности. Иероним исследовал жизненные циклы природы и биологию, а Морвал срисовывала все, что находил ее брат. В новых нарядах, накормленные и чистые, они преобразились и внешне.

Тетради заполнялись заметками. Нож Морвал резал дощечки и точил перья. В четырнадцать лет она научилась изготавливать чернила из растительной смолы, так что рисунки ее стали более четкими. Сэр Генри раздобыл немного ляпис-лазури и кармина. Детей объединяли как дополняющие друг друга таланты, так и родство, и совместные занятия. Пристрастие мальчика к исследованию мира природы, неудержимому, но скрупулезному, сочеталось с врожденным талантом девочки к воспроизведению предметов в натуре: каждой жилки на крылышке насекомого, каждой морщинки на человеческом лице. Вместе со своим первооткрывателем они были словно две луны, вращающиеся вокруг одного солнца: сэра Генри Грассала.

1558 год. Ротервирдская долина

Вместе с сэром Генри Иероним и Морвал изучали строение цветов — откуда начнется завязь плода, как и отчего это произойдет. С холма катилась повозка с навесом, что было бы самым обычным зрелищем, если бы ее не сопровождал всадник с ножнами на бедре, сидевший в седле искусной работы, и, казалось, даже бархатная шапочка у него на голове излучала власть.

— Новые друзья! — крикнул сэр Генри, но на этот раз он ошибся.

Затем они выстроились в большом зале — все десять детей в шеренге, каждому по двенадцать лет. Старик с добродушным видом раскрыл им объятия:

— Меня зовут сэр Генри Грассал, а перед вами — Ротервирдское поместье, мой, а теперь и ваш дом. Вам грозила опасность, но теперь все позади. По причинам вполне простительным королева питает к вам недоверие. Поэтому не стоит выходить за пределы поместья. Вам тут будет чем заняться для развития ваших многочисленных талантов.

Но один из десяти детей, Малис, по-своему истолковал смысл приглашения. «Я разовью свои таланты, — подумал он, — отняв твой дом, твою землю и всю твою власть». Поглядывая на сопровождавшего их сюда сэра Роберта Оксенбриджа, он чувствовал облегчение при мысли о том, что этот человек скоро уедет. На лице Грассала читалась доброта, но вместе с тем и слабость; у Оксенбриджа вид был более жесткий, солдатский.

Тут вошли двое детей, мальчик и девочка примерно их возраста.

— Познакомьтесь с Иеронимом Сиром и его сестрой Морвал. Они родились в этой долине в то же время, что и вы, и обладают талантами, равными вашим, — произнес сэр Генри.

Малис почувствовал, как зависть девочек волнами разлилась в воздухе, а мальчики явно испытывали интерес. Эта Морвал отличалась поразительной красотой и такой же невинностью: Ева в Эдемском саду. И в нем зародилась жажда иного рода, к новому виду власти. Ее брат произвел на прибывших не такое яркое впечатление. Он казался погруженным в науки до полной отстраненности.

Март 1559 года. Лондон

Герион Уинтер устал от Лондона, а Лондон, в свою очередь, устал от него. От всевидящего ока вновь назначенного советника королевы он едва ли бы скрыл свои исследования самых темных глубин знания. Нужные книги было трудно достать, а шпионы копошились во всех уголках общества, точно черви в сыре. Незнакомцы заглядывали ему в окна; слуги болтали больше положенного.

Пятый сын священника, Уинтер познал яд темных знаний не в прямом столкновении со злом, но из-за чрезмерно навязчивых проповедей добродетели. Слушая бесконечные отцовские нотации, он с самого детства пришел к выводу, что боги были созданы человеком для того, чтобы вдохновлять в жизни и утешать в смерти. Но где же новые боги? Не пора ли начать все сначала? И каким рецептом следует для этого воспользоваться?

Он выделил самые важные составляющие веры отца: пророчества, заповеди, муки и воскресение; остальное казалось ему ненужной ерундой. Он исследовал латинские переводы греческих текстов, а затем и сам изучал греческий, чтобы читать в оригинале великолепные истории о выдуманных божествах, обладающих ореолом вечности. Его привлекало все чудовищное — горгоны, фурии и трехголовые псы, — а также то, как классические боги вмешивались в дела людей, и наоборот.

Но в жизни молодого Уинтера было кое-что еще кроме штудирования мифологических сюжетов. Он проводил испытания, препарировал и исследовал. Как ученый он сосредоточил внимание на силах разрушения, от пороха до ядов, не поддающихся обнаружению.

Вскоре его экстравагантные амбиции оформились окончательно. Он сам создаст нового бога, нет, он создаст многих богов, воспользовавшись силой науки, его боги выживут и будут процветать. Он еще не знал как, но твердо верил, что в этом и заключалось его предназначение. Однако на данный момент перед Уинтером вставали препятствия более повседневного характера.

Много мучений доставляли слуги. Они готовили и прибирали, но были тупы как овцы.

Уинтер жаждал общения с интеллектуалами, с которыми можно было бы разделить груз своих изысканий. Он тщательно прочесывал тюрьмы и каталажки и много месяцев спустя наконец обрел награду за свои старания на судебном разбирательстве в Мидлсексе. Его сразу же привлек характер обвинения: подсудимый похитил книгу «Сборник трактатов о необычайном оружии», а кроме того, вел себя странно. Уродливый приземистый молодой человек дерзил судье, демонстрируя скорее остроумие, чем здравый смысл.

— Вторжение в чужой дом в предрассветные часы является серьезным преступлением.

— Оставлять книгу валяться в пыли — преступление не менее серьезное.

— Полагаю, к данной книге это не относится.

— Оружие — тоже объект изучения. С его помощью выигрывают войны.

Глядя на одежду подсудимого, судья понял, что у этого выскочки больше знаний, чем монет. Были приняты во внимание смягчающие обстоятельства — первое правонарушение, да и человек он грамотный, что давало ему преимущество, недоступное беднякам, «преимущество духовников». Но у судей всегда найдется нужная лазейка.

— Поставить ему клеймо на большой палец в том случае, если он не выплатит десять шиллингов до конца недели — собственных шиллингов, прошу заметить. — Последние слова судья произнес, обращаясь к обвиняемому.

В судебной темнице Уинтер предложил ему свои условия в обмен на погашение долга, молодой человек их принял, и Уинтер заплатил за него штраф. Пользуясь властью собственника, он дал ему новое имя — Кэлкс Боул: Кэлкс — известь — за белизну его кожи, а Боул — кряжистый ствол — за его коренастое тело. предпочитал готовить и убирать самостоятельно, не желая, чтобы прочие слуги путались под ногами у него и хозяина.

По ночам они вместе исследовали курганы в английской глубинке, от круглых саксонских насыпей до более поздних сложных могильников. Они пришли к выводу, что Ротервирдская долина особенно богата подобными нетронутыми залежами скрытых сокровищ. Обосновавшись в Кентербери, Уинтер даже сумел получить доступ к Винчестерской копии «Англосаксонских хроник». Чтиво оказалось крайне любопытным.

Он продал лондонскую резиденцию и переехал в более уютный дом в деревне Хой, что стояла на Ротервирдских откосах. Миссис Уинтер, дама с мышиного цвета волосами, была в данном случае лишена права голоса, поскольку в представлении ее мужа это решение находилось вне ее компетенции. Вскоре с лица Боула исчезла кислая мина, он стал испытывать собачью преданность хозяину.

Однажды холодным и ясным февральским вечером Уинтер наблюдал за тем, как Боул копает землю на краю полукруглого выступа в западной части Ротервирдской долины. Наградой за его труды стали серебряная ложка и торк — выгнутое кельтское ожерелье, малость помятое, но из чистого золота. Заметив остатки старой дороги, ведущей в котловину у них под ногами, Уинтер спустился по крутому склону и тут совершил самое неожиданное открытие.

Здесь лежала врытая в землю белая плита, на которой был выгравирован крошечный цветок. Поднеся ладонь ближе к плите, он ощутил странное покалывание.

— Встань на нее, — приказал он Боулу. Тот повиновался и тут же исчез.

Волшебная дверь! Куда бы она ни вела, сама судьба вручила ему главный инструмент создания нового бога: тайну, достойную удивления. Он вгляделся в плиту. Та была изготовлена с достойным восхищения мастерством, и это позволяло предположить, что кто-то уже ступал внутрь и возвращался живым и невредимым. Являлась ли дверью сама плита или же она лишь обозначала расположенный за ней проход? И, главное, куда он ведет — в ад или в рай?

Он закрыл глаза и последовал за своим слугой.

Выяснилось, что за плитой скрывались и рай, и ад одновременно. Они с Боулом проводили исследования, составляли карты и изучали — но только ближайший участок и только при свете дня. Это было фантастическое, но вместе с тем и опасное место. Теперь Уинтер начал живо интересоваться соседями. Об этой тайне должен был знать кто-то еще.

Он наведался в таверну, надеясь раздобыть какие-то сведения, и судьба снова преподнесла ему подарок. Кучер проболтался садовнику, который, в свою очередь, проговорился фермеру, а тот раскрыл секрет сапожнику, а уж он-то поделился со всеми. В прошлом году в Ротервирдское поместье привезли десяток хорошо одетых детей, и сэр Генри Грассал в своем слабоумии возомнил себя их учителем. По слухам, дети обладали необычными способностями. Уинтер нюхом почуял представившуюся возможность. Он собирал информацию о сэре Генри — человеке добром, а значит, уязвимом, начитанном, а следовательно, поддающемся соблазнам, после чего составил подобающее письмо.

Сэру Генри понравился дом Уинтера, хотя до поместья ему было далеко. Стены были украшены резными дубовыми панелями, имелись тут библиотека и мебель тонкой работы. Уинтер демонстрировал высокую образованность, которой, однако, не хвастал. Миссис Уинтер почти ничего не говорила, но производила впечатление внимательной и добросердечной женщины. Впрочем, она похвалила его за умение ездить верхом и хорошо отозвалась о его лошади.

Тем не менее сэр Генри чувствовал себя не в своей тарелке. Здешний слуга источал хищную злобу. Манеры самого Уинтера казались чуточку слишком гладкими, чересчур идеальными, точно у дипломата, рассчитывающего на подписание мирного соглашения. Книги были расставлены на полках в два ряда — хозяин прятал запрещенные тексты или просто места не хватало?

К концу обеда, атмосфера которого была утонченной хотя бы благодаря кушаньям и напиткам, Уинтер отпустил жену со слугой. Он плавно подошел к теме, но сэр Генри почуял за этим некий план: снова игры в дипломатию.

Серебряным ножом Уинтер разрезал на дольки два персика.

— Я изобрел новый способ хранения продуктов — в особом помещении, которое назвал ледяным домом. В нем спелые фрукты могут лежать до весны. У нас тут есть довольно мелкий пруд, который промерзает до дна. К слову о ранних фруктах: если я верно понял, вы преподаете?

Спелость весной: то был зашифрованный намек на его вундеркиндов; однако Уинтер все ходил вокруг да около, не говорил ничего конкретного — сэр Генри держал ухо востро.

— Мне нравится делиться сокровищами, которые иначе будут утрачены, — ответил сэр Генри, парируя этой метафорой пробную атаку Уинтера.

Его курчавые волосы совсем поседели и напоминали колечки серебристой проволоки; руки были покрыты выступающими венами и усеяны пигментными пятнами; тем не менее лицо его дышало живой энергией. «Ему, должно быть, около шестидесяти, — предположил Уинтер, — но это не повод недооценивать противника».

— Истинными сокровищами, — прошептал Уинтер, как будто демонстрируя свое умение хранить секреты.

«Неточное выражение», — подумал сэр Генри, которому уже наскучила эта игра.

— Солнце садится. Мне придется покинуть ваш гостеприимный дом.

Сэр Генри был доволен тем, что сумел придержать свои карты. Когда он седлал лошадь, сквозь изгородь пробился легкий ветер. И вдруг в подрагивающей листве проступили и вновь исчезли лица с легким оттенком чего-то демонического, одни с раздутыми щеками, другие со впалыми.

— Фигурная стрижка, работа мистера Боул, — улыбнулся Уинтер.

— Инкубы и суккубы[11], — добавил слуга с ухмылкой, но хозяин тут же бросил на него неодобрительный взгляд. Вовсе не такое впечатление он хотел произвести на своего гостя.

Сэра Генри охватила радость, когда он добрался до моста, ведущего к Ротервирдскому поместью, и наконец попал домой.

Февраль

1. Открытие Сликстоуна

— Сегодня мы отправимся на разведку, ты и я, — произнес сэр Веронал, вручая мальчику пальто и записную книжку.

— Что я буду делать? — Мальчик уже примирился со своим положением. Он отчаянно хотел угодить хозяину.

— Будешь отмечать улицы и записывать в книжку.

Актриса наблюдала за ними со стороны. Еще никогда она не чувствовала себя столь неестественно. Раньше, когда она выполняла предыдущие задания сэра Веронала, ей по крайней мере разрешалось говорить. «Создай себе роль сама, — произнес драматический голос у нее в голове, — импровизируй».

— Отправляйтесь спать, — добавил сэр Веронал, отпуская ее из комнаты.

Они были довольно нелепой парой: прямой, как шомпол, старик и сутулый мальчишка с фонарем. Звезды ярко светили, выглядывая из-под рваных облаков. Тонкий слой изморози добавлял блеска тротуарам, крышам и брусчатке. Они перешептывались между собой.

— Называй их вслух, Родни.

— По правую сторону от вас — Коракл Ран, по левую сторону — Блу Стоун Элли.

Сэр Веронал время от времени закрывал глаза, будто пытаясь отыскать некое значение в странных названиях улиц. Мальчику передавалось разочарование хозяина. Они спешно продвигались вперед.

— Эскатчен Плейс, — произнес Родни. И это название, кажется, тоже не имело никакого значения. Но сэр Веронал внезапно замер, точно гончая, которая учуяла тонкий шлейф запаха.

— Что такое? — нарушил молчание мальчишка.

— А ну тихо, — зашипел на него сэр Веронал, — молчи как рыба.

Царила полная тишина. Старик двинулся сначала вправо, затем влево.

— Сюда, и ни звука.

Сэр Веронал теперь с таким рвением мчался по боковым улицам и проулкам, что мальчик с трудом за ним поспевал, и так до тех пор, пока они не попали на один из самых темных участков Голден Мин. Вывески магазинов раскачивались на ветру. Сэр Веронал остановился.

— Дай фонарь.

Они уставились сквозь стекло на скопление предметов причудливых форм.

— Фонарь.

Полоска света, точно поисковый прожектор, прошлась по витрине из стороны в сторону. В свете фонаря то появлялись, то исчезали чучела животных, зулусский щит, табуреты, стулья и резные трости.

Сэр Веронал ткнул во что-то пальцем.

— Вон там! — завопил он.

— Это же обычные камни, — сказал мальчик, почувствовав скуку.

— Только посмотри на цвета! Я их уже видел. Я их определенно знаю.

Сэр Веронал говорил с таким запалом, что мальчик тоже оживился. Должно быть, камешки редкие и весьма ценные, если так подействовали на него.

— Сейчас разобью окно.

— Погоди, погоди… — Сэр Веронал хлестнул мальчишку тыльной стороной ладони по щеке. — Ты должен ждать указаний, а не придумывать собственные.

И в первый раз в жизни мальчик смолчал на обиду.

— Какой номер у этого магазина?

Мальчик сбегал в одну сторону, затем в другую, и нашел:

— Двадцать два, Голден Мин. «Безделушки и мелочи».

— Мелочи… — протянул сэр Веронал. — Может, и мелочи, может быть. А теперь… марш домой.

Для вида между спальнями актрисы и сэра Веронала имелась общая дверь, однако сам он никогда этой дверью не пользовался, впрочем, и она не испытывала большого соблазна. Может быть, деньги и власть порой добавляют их обладателям сексуальной привлекательности, но не в тех случаях, когда их окутывает столь леденящий холод. Отсутствие привязанности со стороны актрисы тревожило сэра Веронала, но не потому, что он желал ее благосклонности, а оттого, что к ней в доверие могли втереться другие и таким образом вызвать ее на откровенность.

В качестве леди Сликстоун она посещала деловые обеды, приемы и торжества по случаю заключения договоров. Она беседовала с его гостями об искусстве, на общие политические темы, о всевозможных мелочах, но никогда не пыталась выспрашивать ни о чем существенном. Она всегда следила за тем, чтобы выглядеть согласно отведенной роли — роли жены посла. Конечно, работа скучная и ограниченная, но какая-никакая работа.

И только в этом странном городке с резными мезонинами, башнями и бесшумным уличным движением актриса заметила в сэре Веронале перемену — у него появилась свежая энергия, но вместе с ней и острое чувство неудовлетворенности и, что особенно бросилось ей в глаза, какое-то подростковое отсутствие веры в себя. Она пришла к выводу, что, несмотря на щедрые инвестиции, сэр Веронал еще не до конца понял, зачем сюда приехал.

К первым морозам перед домом закончили высаживать сад. Весной останется лишь добавить к нему легкие штрихи. Она наблюдала за тем, как ее мнимые муж и сын идут к дому через лужайку, огни в ее спальне были погашены, и она выглядывала из-за шторы. По походке сэра Веронала актриса догадалась, что произошло нечто особенное.

Она ощутила опасный, но вместе с тем воодушевляющий импульс: ей захотелось выяснить, что случилось. Переодевшись в темноте, актриса открыла окно и скользнула вниз по сточной трубе. У нее имелся ключ от задней калитки, а камеры наблюдения еще не успели подключить. Две пары следов, будто начертанные зеленым карандашом на блестящей белой бумаге, привели ее к Голден Мин и магазину «Безделушки и мелочи». Ее охватило радостное волнение, эйфория импровизации вне сценария.

Она вернулась, почти ничего не узнав, но оставаясь заинтригованной. Что-то в этом магазинчике эксцентричной ерунды привлекло внимание сэра Веронала. Она решила держать нос по ветру и уши востро. Возможно, Ротервирд в состоянии изменить ее роль? Если характер сэра Веронала наливался жизнью под влиянием города, то почему то же самое не могло произойти и с ней?

2. Открытие Облонга

На следующую ночь снова пошел снег, а Облонг ужинал с Фангином. Несмотря на то что их представили по именам, Облонг продолжал называть того Фангином, и наоборот: таковы были порядки Ротервирда. Фангин настоял на том, чтобы его жену звали Бомбер; то ли из-за ее выдающихся форм, то ли из-за привычки высказываться без обиняков — Облонг решил не спрашивать, не желая показаться бестактным. Ее кожа была белой, точно мука, а волосы угольно-черными. Чтобы подчеркнуть контраст, она красила губы ярко-красной помадой. Благодаря большим ярким глазам и простому, хоть и воинственному характеру она сразу же вызывала теплые чувства, даже несмотря на устрашающий эффект палитры своего макияжа. Бомбер обладала даром выводить людей на чистую воду.

— Чертовски хорошее ризотто, Бомбер, — пробасил Фангин, разделавшись со своей порцией намного раньше жены и гостя. — Бомбер преподавала кулинарию, но ее уволили вместе со мной, за «поощрение» Фласка в его «исследованиях», что является абсолютной ложью.

Учитывая, что Фангин отдал ему записную книжку Фласка, Облонг скептически отнесся к последнему утверждению, но, боясь, что для чужака эта почва может оказаться слишком зыбкой, благоразумно переключился на другую тему:

— В городе полным-полно умных людей. И мне не очень понятно, почему вы выбрали мэром мистера Сноркела. Он же натуральный…

— …змей? — продолжил его мысль Фангин.

— Да, жаба еще та, — вставила Бомбер. — Гребет миллионы. Когда познакомитесь с его женой, сами поймете почему.

Фангин начал мерить комнату шагами.

— Хороший вопрос. Не уверен, что мы его вообще когда-нибудь выбирали. Он как бы просто сам нарисовался, точно так же, как и его отец, и дед до него.

— Но мы и правда могли бы его переизбрать, и я никак не пойму, почему мы этого еще не сделали.

Прежде чем продолжить, Фангин принял высказывание Бомбер во внимание.

— Его должность предусматривает мелкие хозяйственные обязанности: вывоз мусора, подача воды, чистка тротуаров, к тому же мы все считаем себя такими умниками, что никогда не смогли бы согласиться с мнением другого.

— Ты упустил кое-что поважнее, — заметила Бомбер. — Сноркел охраняет нас от прошлого. Наша независимость зиждется на отказе изучать былое. Сноркел знает, как это непросто. Он разрешает проводить традиционные фестивали, но следит за теми, кто пытается заглянуть поглубже.

— Такими, как Фласк, — произнес Облонг.

— Да, вроде него, — кивнула Бомбер, при этом погрозив мужу пальцем. Осмелев от ее откровенности, Облонг выпалил, прежде чем пожалел об этом:

— Но если это так опасно, зачем вручать мне его записную книжку?

— Ты — натуральный идиот, Годфри Фангин! — воскликнула Бомбер. — Ты нас всех подведешь под монастырь. Сначала довел до увольнения Фласка, потом себя, потом меня, а теперь и его.

— Я — биолог, — запротестовал Фангин. — Я хочу знать, почему мы такие, какие есть. Почему у нас столько одаренных людей? Почему мы — единственные в Англии — имеем полное самоуправление?

Бомбер переключилась на Облонга:

— Если у вас есть хоть что-нибудь в голове, вы уничтожите эту записную книжку.

После этого беседа перешла к более обыденным темам и так протекала до тех пор, пока Облонг не попрощался и не отправился домой. Под свежим слоем снега башни казались неприступными: точно пальцы с белыми ногтями, они торчали, направленные в небо, а подоконники напоминали их костяшки. На узкой, но нехарактерно прямой улице Лост Акр Лейн его охватило ребяческое желание: он просто должен слепить и бросить снежок.

Он смял горсть свежего снега в комок, запустил его в уличный знак и промахнулся. Нагнулся было, чтобы слепить еще один, но услышал легкий стук на крыше у себя за спиной. Он медленно выпрямился, но на Лост Акр Лейн не было никого, ни с одной, ни с другой стороны улицы. Облонг дошел до следующего узкого переулка — Гроуввей, — оказавшегося таким же пустым. За этим последовал еще один легкий стук и хруст, и снова над головой.

Он испугался, что какой-нибудь озорной ребенок в снегопад скачет по крышам и это может кончится тем, что ему придется изображать из себя спасателя, карабкаясь по скользкой черепице. Он крикнул «эй!» сначала в одну, а потом в другую сторону, и, к вящему изумлению, заметил над крышами тонкий шест, который переставляла меж наклонных черепиц такая же тонкая фигурка. Шест сгибался чуть ли не вдвое, а затем нереально медленно расправлялся снова. Сотканная из воздуха, фигурка казалась воплощением грации, и, похоже, она перелетала с крыши на крышу прямо у Облонга над головой. Лицо ее скрывалось под балаклавой.

— Эй, поосторожнее там! — прокричал Облонг.

Фигурка отпрыгнула назад, воздух прорезал меткий снежок, который шлепнулся прямо в лоб Облонгу. Дело довершили последствия вечерних посиделок и врожденная неуклюжесть: Облонг тяжело завалился на спину. К тому времени, когда он снова поднялся на ноги, прыгуна с шестом уже и след простыл.

С еще затуманенной головой он долго не мог разобрать буквы на указателе: Лост Акр Лейн. Лост Акр… Лост Акр…

И тогда он наконец увидел: этот Лост Акр… «СТОЛ КАР».

Фласк просто переставил буквы — но что он мог обнаружить на этой Лост Акр Лейн? Что там за буквы и цифры были снизу — «АСХ 1017»? Если он не ошибался, буквы не имели ничего общего со столовыми приборами, и число для номера дома было слишком большим. Буквы, казалось, взяли наобум. И на самой Лост Акр Лейн он тоже ничего особенного не заметил.

Облонг двинулся дальше, к своему дому. С чашечкой кофе, куда он добавил ложку виски производства винокурни Влада, чтобы сосредоточиться, Облонг уселся за стол и целый час ломал голову над загадкой, но так ничего и не придумал. Снова спрятав дневник в пакет, он ощутил легкий флер своего одиночества. Фангины, конечно, развлекали его от чистого сердца, но с ними он не чувствовал себя так непринужденно, как в компании ровесников. Грегориус Джонс оказался в этом плане ближе всех, он выкрикивал: «Эй, Обберс!» всякий раз, когда они сталкивались, и время от времени ходил с ним в «Душу подмастерья». Однако любезные манеры Джонса оборачивались непробиваемой броней, стоило разговору перейти к более глубоким темам. Рассказ Фангина об истории Джонса свидетельствовал о потаенной трагедии личного характера. Теперь Облонг хотя бы мог добавить в список знакомств загадочного акробата, слишком хрупкого, чтобы оказаться Джонсом или любым другим представителем мужского пола.

Наконец, что немаловажно, Облонг никак не мог выйти из тени Фласка. Сравнивая себя с предшественником, он чувствовал полную несостоятельность. Фласк боролся за свой предмет, пробивал защитные стены и превращал местных обитателей в своих друзей. Кроме того, он исследовал прошлое, и результаты его изысканий, предположительно, были изложены на исчезнувших страницах записной книжки. Облонг решил, что ради Фласка должен продолжать распутывать ниточки тайны, а ради Фангинов должен делать это крайне осторожно.

В нескольких кварталах отсюда, опираясь на трубу дымохода, Валорхенд наблюдала за тем, как вспыхивает свет в окне Облонга. Крыши Ротервирда были ее вторым домом: она знала здесь все выходы, лестничные площадки и направления. Она никогда не позволила бы себе бросить снежок в предшественника Облонга. В отличие от зеленого юнца Облонга, Фласк излучал авторитет.

3. Открытие Хеймана Солта

Хейман Солт не возвращался в магазин «Безделушки и мелочи» с тех самых пор, как продал там камни. Правда, временами он все же проходил мимо, проверяя, лежат ли они еще на витрине. Он радовался плохой погоде. Если бы не она, он едва ли решился бы на то, чтобы наведаться на Лост Акр Лейн, в свою тайную вотчину, хранившую его большой и самый главный секрет. Стальное вечернее небо с минуты на минуту обещало разразиться новым вихрем снега, который не хуже густого тумана скроет его от любых случайных зевак.

Он надел плащ с черным капюшоном и ничего с собой не взял, за исключением фляги с виски, которое, по его мнению, являлось панацеей от всех недугов. Единственная мощеная дорога в Ротервирде начиналась за двумя мостами при сторожевых воротах и уходила в близлежащие холмы, но в округе имелись тропки понеприметнее.

Солт пересек деревянный пешеходный мост в юго-западной части Айленд Филда и затерялся в зарослях разделяющей два поля лесополосы. Здесь снег сыпал сильнее. На пустошах лысых северных и восточных склонов закручивались вихри, но его не останавливало отсутствие четких ориентиров. Для натренированного глаза ботаника каждое дерево имело свои отличительные черты. Он изо всех сил продирался сквозь густой подлесок, пока не вышел к открытому участку дороги, которая спускалась впереди. Столетиями овцы, крупный рогатый скот и люди вытаптывали здесь верхний слой почвы. Края дороги круто уходили вниз, земля была темной, торфянистой и богатой. Солт продолжал идти до тех пор, пока не пришел к большому котловану, по краю которого росли буки.

В середине котлована, благодаря защищавшему от снега навесу, Солту легко удалось убрать пожухшую листву и расчистить мраморную плиту площадью примерно в один квадратный метр, на которой был выгравирован один-единственный цветок. Солт встал на плиту и исчез, подобно вспышке старых фотографов. Он ощутил знакомое покалывание по всей коже, но на этот раз мгновенное перемещение в Лост Акр прошло не так легко. Он упал на колени, корчась от боли, с вывернутыми ногами и руками, выпученными глазами; из его легких выбило весь воздух, а в ушах звенел набат. Он инстинктивно проверил плиту, но с нею все было в порядке. Должно быть, что-то потревожило силы, которые питали плиту.

Он медленно поднялся на ноги. Здесь снега не было — ночное небо излучало хрустальный блеск, не тронутый искусственным освещением. Созвездия на небе были зеркальным отражением ротервирдских, но во всем остальном и часы, и время года совпадали. Солт испытывал глубокое удовлетворение при мысли, что он был единственным человеком, который сюда попал, единственным защитником и исследователем Лост Акра.

На самом деле по соображениям безопасности ему пришлось немного сбавить обороты в исследовательской деятельности, и теперь он старался держаться в пределах одной квадратной мили вокруг плиты и в стороне от текущего ниже ручья. В фауне Лост Акра встречалось всякое: зубастые цветы, животные с плавниками, бабочки с птичьими крыльями. Многие из этих уродцев на деле оказывались плотоядными и весьма недружелюбными тварями. Солту еще предстояло определить причину такого странного союза живых организмов, но угрозы казались очевидными. Однажды он пересек ручей и направился к внешнему краю леса, но был мгновенно схвачен каким-то нитевидным щупальцем и атакован существом настолько чудовищным, что оно до сих пор виделось ему в кошмарах. В другой раз он карабкался вверх на скалистое плато туманного края Лост Акра до тех пор, пока его не согнали оттуда хищные птицы.

В ограниченной им и сравнительно безопасной области Солт составлял ботаническую карту, подбирая все, что ему было нужно для домашней селекции.

В последний раз Солт был здесь почти месяц назад, когда обнаружил загадочные камни. Сегодня он пришел за лукавицами подснежников, которым, благодаря характерным желто-пурпурным пятнышкам вокруг шейки цветка, предстояло получить в Ротервирде название галантусы Хеймана. Он успел собрать урожай крокусов Хеймана, которые предназначались в подарок Орелии Рок. Здесь по непонятной причине оба вида цвели не в свой сезон.

Он пользовался небольшим фонариком, опасаясь, что более сильный свет может привлечь нежеланных гостей. Методично орудуя садовой лопаткой, он старался не навредить колонии и ее росту. Совсем скоро Солт почувствовал тревогу. Трава тянулась вверх неестественно быстро, хотя должна была уже увядать. Он даже обнаружил новые побеги цветов среди необычно тяжелых семенных головок. Работал Солт в перчатках. Повсюду носились крылатые семена, залетавшие из далекого леса — своего естественного ареала обитания. Одни, когда к ним прикасались, пытались зарыться в землю, другие с треском стремились упорхнуть прочь. У Солта зародилось подозрение, что способность Лост Акра к клеточному взаимообмену могла привести к структурной нестабильности.

В радиусе десяти ярдов от плиты он обнаружил первую кладку яиц, отливавших коричневым и желтым, но в остальном казавшихся почти прозрачными. Насколько можно было рассмотреть через скорлупу, у эмбрионов имелись крылья. За те шесть лет, в течение которых он посещал эти места, Солт еще ни разу не находил в траве гнезда, но, кажется, теперь летающие формы жизни стали покидать более привычный им лес. При этом Солту не удалось заметить никаких следов землетрясения, бури или засухи. Земля, похоже, ни в чем не изменилась. Силуэты деревьев ниже по склону казались точно такими же, как раньше. Он пришел к выводу, что такие перемены отражали скорее не произошедшие разрушения, а ожидание какого-то будущего катаклизма.

На этом страхи ботаника не исчерпывались. Он обнаружил камни в нескольких ярдах от белой плиты, там, где он просто не мог их не заметить. До сих пор ему еще ни разу не приходилось сталкиваться с подобными зловещими предметами. Будучи атеистом, не верящим в сверхъестественное, Солт не мог объяснить охватившее его ощущение. Он уже сожалел о продаже камней, боясь, что некая сила умышленно подтолкнула его к тому, чтобы принести камни в Ротервирд. Если это и правда так, то получится, что в Лост Акре жил кто-то еще или наведывался сюда из Ротервирда, и этот кто-то держал Солта под наблюдением.

Овладевшие им страхи заставили его нарушить собственное золотое правило. Уложив луковицы в мешочек и завернув в бумагу лопатку, он двинулся через луг, пересекая привычные границы. Трава шуршала, доходя ему до пояса, изредка пролетавшие мимо семена деревьев лопались, касаясь его штанов из грубой ткани, но он продолжал идти, попутно подмечая еще одну тревожную деталь. Лес, который всегда издавал какофонию скрипов, завываний и птичьих трелей, безмолвствовал, точно камень.

Поднялся восточный ветер. Раскачивающаяся трава и освещенные луной головки семян на ней напоминали волны, покрытые морской пеной, а Солт, как пловец, двигался то по течению, то против него. Сквозь резкий шелест, напоминающий щелканье ножниц, Солту почудилось, что он услышал бормотание на латыни: «Et quis est, et quis est?»

То есть «А это кто? А это кто?». Будучи ботаником, он поддерживал свое знание латыни на должном уровне, закончив Ротервирдскую школу с отличием по данному предмету. Латынь являлась частью учебного плана благодаря важности этого языка для научных исследований и логичности языковых форм, а вовсе не потому, что могла открывать двери в прошлое, которые держали плотно закрытыми. Не заметив ничего неподобающего, Солт посчитал этот звук игрой ветра и поспешил дальше.

Примерно через двадцать минут он добрался до удивительного дерева. Дерево было большим и приземистым в основании, две главные обнаженные ветки тянулись во все стороны раскидистыми отростками, как руки неприкаянного привидения из детского мультфильма. Под самой верхней, обращенной к лесу веткой небольшой клочок неба нарушал законы физики, перекрывая свет звезд с сияющего небосклона: здесь темнело пятно, черное, как вода в глубоком колодце. Солт инстинктивно почувствовал связь между этим явлением и камнями.

Подходя поближе, он задел ногой покрытый ржавчиной железный прут, возле выступающего конца которого имелось нечто, похожее на круглую чашку. Он вытащил это из травы и снова ощутил присутствие чего-то зловещего. На ум пришла неожиданная ассоциация: древо познания добра и зла. Лост Акр был для него таким привлекательным во многом потому, что здесь отсутствовали какие-либо моральные ограничения. В этом месте все существа обитали согласно законам природы, это была вселенная, лишенная необходимости выбора. Но, чтобы изготовить железный прут, нужны руки, печь, топливо, инженерный ум и цель. Его успокаивала только ржавчина: этот прут выковали очень давно.

Солт замер. В траве что-то двигалось и замирало, повторяя его путь от белой плиты, и это что-то казалось слишком целенаправленным, чтобы быть ветром, — скорее всего, крадущееся животное, напавшее на его след. Он помахал прутом, приноравливая его для обороны, но тот сразу же разломился надвое, как бисквитное печенье. Солт изо всех сил всматривался в даль. Игра света и тени указывала на довольно большие размеры животного, скорость и упорство в выбранном пути свидетельствовали о хорошем нюхе или зрении, а возможно, и о том, и о другом. Еще одно латинское выражение пронеслось над лугом: «Nuntium habemus» — «У нас есть посланник».

Солт понял, что не сможет убежать от преследователя, и в любом случае бегство говорило бы о том, что он чувствует себя жертвой, а это, как он подозревал, был верный путь к тому, чтобы действительно стать таковой. Поэтому лучше было бы сделать какой-нибудь успокаивающий жест и не выказывать очевидной враждебности. Он потряс фонариком, пока тот не вспыхнул сильнее, и поднял его вверх.

Существо, представшее перед Солтом, не было ни четвероногим, ни двуногим, представляя собой нечто среднее между человеком и горностаем: мохнатое животное с узкой мордой, прижатыми ушами и хищными зубами; и в то же время человек, если судить по глазам, рукам (не считая когтей), разумному взгляду, участкам розовой кожи, которая проглядывала между рыжей щетиной и кожаной одеждой. Существо держало в руках хорошо сбалансированное копье, которое годилось как для метания, так и для того, чтобы наносить им колющие удары.

Солт часто размышлял о том, почему все виды в Лост Акре были гибридами, скрещивались и соединялись между собой, и задавался вопросом, не мог ли и человек подвергнуться подобной мутации. Теперь к этим размышлениям прибавилось новое: что это, ошибка природы или умысел?

— Sum Ferox[12], — произнес человек-горностай.

Если гибридная природа существа отнюдь не потрясла Солта до глубины души, то классическая латынь в его устах определенно возымела нужный эффект. Что представляла собой человеческая половина создания, если она избрала такой язык в качестве разговорного? «Как бы там ни было, название подобрано весьма точно», — мелькнуло у Солта в голове. Несмотря на то что существо держало копье острием вверх, скорее на всякий случай, чем с целью устрашения, его морда казалась самой что ни на есть хищной.

— Хейман Солт.

К изумлению ботаника, человек-горностай без труда перешел на английский.

— Нам нужна помощь, — сказал Ферокс. — Грядут большие потрясения.

— Почему?

— Saeculum.

Солт внимательно всматривался в лицо существа. На нем отражались злоба и хитрость, но за ними проглядывал страх.

— Saeculum — ты имеешь ввиду цикл? Это кое-что объясняет… — Солт махнул рукой на головки семян на лугу.

— Кто-то должен идти отсюда туда в зрелое время.

Солт подумал, уж не ослышался ли он. Зрелое или верное? Переспросить он не успел, потому что Ферокс внезапно закричал, повернувшись к лесу:

— Fugite! Бегите!

Дополнительного приглашения Солту не понадобилось: из леса выплывали светящиеся диски. Ферокс схватил фонарик Солта и направил его на плиту; в траве еще виднелся его след, как за кораблем. Солт все понял: «Я их отвлеку, а ты беги». Пока он бежал, у него над головой пронесся светящийся грибовидный диск, сверкая утопленными глазками и тонким полумесяцем по-акульи острых зубов.

— Saeculum! — зарычал Ферокс у него за спиной, как бы закрепляя сказанное ранее, но больше Солт не оборачивался до тех самых пор, пока не отбежал на достаточное расстояние.

Он видел, как человек-горностай отражал атаки грибов, разворачиваясь и уклоняясь с воинственной грацией; он крутил копьем то у пояса, то над головой. С каждым успешным ударом гас один из источников света.

Обратный путь оказался еще более болезненным, чем дорога сюда. Солт упал на колени и застонал. Обычно плита довольно быстро восстанавливалась. Взволнованный, он немного подождал и снова попробовал пройти, но плита не отвечала; при прикосновении она казалась необычно безжизненной.

Дверь захлопнулась у него за спиной.

Saeculum.

Солт бродил по прогалине вокруг плиты, в темноте давая волю бессильной ярости, а снег продолжал сыпать. Пришлось прибегнуть к единственному утешению, которое было под рукой, — фляге с виски, которая с каждой новой неудачей пустела все быстрее. Он думал о том, что перемещение камней могло быть как-то связано с закрытием прохода и даже с циклическим кризисом Лост Акра. От этой теории настроение его портилось еще больше.

Напившись, он пнул ведущую теперь в никуда плиту, упал на спину и стукнулся головой. Закрыв глаза, он расслабился и позволил пронизывающему холоду снять его боль.

— Откуда ты знал, что он тут будет? — спросил человек, в котором Солт опознал Билла Ферди.

— Нутром почуял, — ответил второй голос.

— Да он весит целую тонну.

— Он — круглый дурак, — произнес второй голос, который тоже понемногу становился знакомым.

Солт окончательно пришел в себя в тот момент, когда его взвалили на плечи. Он застонал.

— Шляпа… Что-нибудь еще? — вновь подал голос второй.

— Ни черта не вижу, — ответил Ферди.

— Нужно поскорее отнести его домой, — сказал второй. — Через двадцать минут начнется метель.

В своем почти бессознательном состоянии Солт все же понял смысл этого замечания и тут же узнал обладателя второго голоса — соседа Ферди, Ференсена, того самого человека, который каким-то мистическим образом за несколько часов с удивительной точностью предсказывал потепление, мороз, дождь и снег. Жители деревни за глаза называли его Заклинателем Дождя.

— Оставьте меня в покое!

— А ну молчать! Ты и так уже достаточно натворил, — твердо сказал Ференсен. Из своего перевернутого положения Солт все же сумел рассмотреть старика и копну его седых волос.

— Я не просил вас о помощи! — закричал Солт и отключился прежде, чем Ференсен успел на это ответить.

Снегопад утих, и на горизонте показалась ферма семейства Ферди, — стога сена выплыли из темноты, похожие на пришвартованную в гавани флотилию. На холме за фермерским домом возвышалась шестиугольная башня, где обитал Ференсен, — ее местонахождение за снежной пеленой выдавал только свет в окнах.

— Ко мне? — спросил Ферди. — Моя Меган делает недурственное тонизирующее.

— Но отнюдь не такое сильное, какое готовлю я, — ответил Ференсен. — К тому же мне нужно перекинуться с ним словечком.

Билл Ферди, как всегда, подчинился Ференсену, но ответ его жильца на вопрос, откуда тот узнал о местонахождении Солта — «нутром почуял», — показался ему как минимум неполным. Он почувствовал, что надвигаются неприятности.

В башне Ференсена имелась одна-единственная комната, в которой хозяин предавался размышлениям, учился, делал упражнения, готовил, наблюдал за звездами, хранил книги, спал, мылся и жил. Он спускался в главный дом лишь ради ванны или компании. Комната словно сошла с картинки, иллюстрирующей задачку на запоминание, столько всего в ней умещалось.

Три стороны шестигранника занимали тянущиеся от пола до потолка книжные стеллажи (а потолок там был очень высоким), помеченные сверху резными буквами: «Естественные науки. Античность. Дела рук человеческих (разное)». Две прилегающие стены были заняты односпальной кроватью и причудливой конструкцией, служившей душем. Последнюю стену напротив входа украшал богатый камин, широкий и глубокий, с деревянной полкой, которую в лучших традициях Ротервирда покрывала резьба самого гротескного характера. Напротив камина, точно перед сценой в зрительном зале, стоял диван и несколько стульев эпохи короля Иакова, с плетеными сиденьями и высокими спинками. С поперечных балок потолка свисали карты с изображением звездного неба, океанов и ротервирдского Западного леса; на последней были густо отмечены места, где водились редкие виды фауны. На поддерживаемых блоками горизонтальных балках висели трости, пальто, шляпы, плащи, костюм пчеловода и парашют. Подобное разнообразие свидетельствовало о том, что обитателем дома является эрудит, ни во что не ставящий «Исторические предписания».

Камин был оборудован открытой решеткой, которая держалась на каменном очаге, дымоход вился по стене, как змея, и достигал крыши, внешнее убранство которой поражало сбивающим с толку сочетанием солнечных панелей и скворечников, послушно дожидавшихся весны. До книг на верхних полках можно было дотянуться лишь с помощью большой передвижной лестницы с прочными стенками, внешне напоминающей средневековые осадные орудия.

— Брось его вот сюда, — произнес Ференсен, пододвигая диван поближе к камину, — и давай-ка снимем с него верхнюю одежду.

Солт начал напевать:

Я помню герцога Баклю,

Ростом он был выше меня

И шире тебя…

— Упаси нас господи от этого галдежа! Ферди, достань мне «Черный Бодрум — специальное средство для бессонных ночей», третья полка сверху.

Ферди обнаружил нужную жестяную коробку в ряду остальных, имевших не менее удивительные названия. По комнате разлился аромат крепкого кофе.

Ференсен варил его в кастрюльке на огне.

— Ты этого, конечно, не заслуживаешь, — бормотал он, — но обстоятельства обязывают.

Ферди крепко держал голову Солта, пока старик заливал жидкость ему в рот. Эффект оказался мгновенным.

— Помоги нам, Господи, — поперхнулся Солт.

— Все в порядке, Билл; иди и скажи Меган, что вернулся, — сказал Ференсен. — Ты хорошо поработал. И, скорее всего, спас ему жизнь.

Как часто бывало, пивовар снова поразился энергии Ференсена. Ференсены жили в шестигранном доме так же долго, как Ферди обитали на ферме. Они могли исчезать на десятки лет, но, вернувшись, новый Ференсен всегда имел при себе ключ от входной двери. «Исторические предписания» запрещали хранение семейных фотографий и дневников после смерти их владельца, поэтому никто не знал, как выглядели предыдущие Ференсены. Отец пивовара был знаком с одним предшественником нынешнего жильца башни, а дед — с другим до него. Когда Билл был ребенком, башня пустовала, но после смерти отца появился теперешний Ференсен. Он никогда не упоминал о предках, и Ферди не задавал вопросов по этому поводу.

У Ференсенов имелись собственные правила. Они никогда не ходили в город и настаивали на сохранении полной конфиденциальности. Их прозвание — всегда просто Ференсен — запрещалось произносить жителям деревни, когда те приезжали в город, и это правило соблюдалось с религиозной истовостью. Ференсены были персональной тайной деревенских, они оказывали значительную помощь сельской общественности благодаря несравненным познаниям в области садоводства, а также лечения животных и растений. Теперешний Ференсен преподавал сельским детишкам загадочные предметы, которые не значились в школьном расписании, и делал это талантливо.

Билл Ферди помедлил, прежде чем оставить друга. Он все думал, рассказать ли Ференсену о странном предложении относительно «Души подмастерья», которое ему сделал полуночный посетитель. Ферди нуждался в совете, но не хотел попусту беспокоить старика. И в конце концов решил: бог с ним.

— Где я был? — спросил Солт, обретя привычный голос и тон.

— Это ты мне скажи, — ответил старик, развешивая мокрую верхнюю одежду на решетке с другой стороны камина, при этом тщательно проверяя карманы Солта.

— Где-то в южных широтах?..

— Верю, что ты способен на большее.

— Там были буковые деревья.

— Представь себе две линии, идущие прямо от конца Олд Лей Лейн и Лост Акр Лейн, и следуй за ними из города, пока эти линии не встретятся.

— Ну да, как-то так, — признал Солт.

— А ведь ты мне обещал. Никто не должен туда ходить. Ни при каких обстоятельствах.

— Я заглядываю только проверить…

— Ты допустил непростительную оплошность — и очень опасную.

— На меня напали первый раз. К тому же теперь все равно никто не сможет туда попасть. Когда я вышел, портал закрылся.

— Ты в этом уверен?

Теперь у Солта наступила стадия похмелья.

— Конечно, я, черт возьми, уверен. — Солт уставился на дно чашки. — Что это еще за дьявольщина?

— Особый сорт кофе, как раз подходит для того, чтобы встряхнуть какого-нибудь дуралея, правда, к сожалению, не лечит от неблагодарности.

Солт едва слышно пробормотал извинение. Несмотря на легкую тошноту, он уже чувствовал, как в мыслях прояснялось. Приготовленный Ференсеном кофе действовал на его ум как целительный бальзам. У него даже появилась идея: одинокий Ференсен с его книгами и прочими вещами нуждался в компаньоне.

— Тебе нужно завести собаку.

Ференсен ничего не ответил. Солт вспомнил странную фауну Лост Акра — птиц с хоботами, чешуйчатых грызунов, грибы-мясоеды, — и ему в голову пришла пугающая мысль.

— Странно, что у натуралиста Ференсена нет ни кошки, ни собаки. Может быть, что-то приключилось с тобой в Лост Акре, и поэтому ты не хочешь туда возвращаться? Потому-то ты и не можешь спать в одном доме с животными.

Ференсен протянул пальцы к огню, будто накладывая заклятие, а потом сменил тему:

— Ферди принес из города интересные новости. Там начали происходить странные события. Исчез школьный историк. В поместье снова живут люди. А теперь закрывается старый путь. Может ли все это быть как-то связано?

— Есть кое-что еще. С Лост Акром творится что-то по-настоящему неправильное.

— Лост Акр сам по себе «что-то неправильное». Это — кощунство над природой. То, что он закрылся, только к лучшему.

— Неужели ты хочешь, чтобы Лост Акр погиб — со всеми его животными, растениями?

— В каком смысле погиб?

— Земля была усеяна семенами. Все, что летает и ползает, в несколько слоев оседает на открытых участках. — В Лост Акре было не так много чистых видов птиц и растений; гибриды смешивались в разных последовательностях, поэтому их можно было подразделить только на «летающих» и «ползающих». — И все это происходит не в сезон. Должно быть, они чувствуют приближение какой-то катастрофы. Я зашел дальше, чем когда-либо, и увидел… — Солт запнулся. Эгоистичное желание держать секреты при себе подняло свою уродливую голову. Ему не хотелось делиться открытием даже с Ференсеном.

— Я знаю, что ты видел.

— А я так не думаю.

— Ты видел непонятный участок неба. Могу показать на твоей карте, где он находится.

Солт с раздражением понял, что Ференсен рылся в его карманах, но едва ли мог хоть что-то возразить. Ференсен разложил на столе простую схему Солта. Рисунки были сделаны умелой рукой, надписи казались несколько загадочными, но Ференсен смог в них разобраться.

— «П» — это плита со входом на луг. У тебя нет описания леса, потому что ты туда не возвращался, памятуя мои советы. — Ференсен переключил внимание на бесформенные фигуры с подписями, которые накладывались друг на друга, как диаграммы Венна[13]. — Колонии растений. Странные гибриды наших земных видов. Твои буквы отмечают ближайших родственников тех, что водятся у нас. Навскидку, вот тут — трава белозора, хотя в Лост Акре соцветия не белые, а красные, а побеги отличаются липкостью.

К изумлению Солта, Ференсен либо уже знал, либо догадался обо всем остальном. Доказав свою правоту, Ференсен продолжил:

— Ты не отметил ни тот участок неба, ни большое дерево, которое растет неподалеку. — Его голос вздрогнул от неожиданного проявления чувств. — Они почти наверняка находятся здесь. — Он поставил палец на самый край листа.

Ференсен был прав. Солт, заикаясь, спросил:

— Откуда ты об этом знаешь? Ты не был там много лет.

— Этот участок неба существует там уже очень-очень давно — могу даже предположить, что с самого начала, с тех пор как первичный взрыв или столкновение привело к возникновению Лост Акра. Я называю его точкой перехода.

Продемонстрированные Ференсеном знания подтолкнули Солта к чуть большей откровенности:

— Я встретил удивительное существо, даже по меркам Лост Акра, — полугорностая-получеловека.

Лицо Ференсена омрачилось, будто дала о себе знать старая болячка.

— Ферокс, — произнес он.

Солт снова на секунду лишился дара речи, и лишь по прошествии какого-то времени смог снова спросить:

— Откуда ты знаешь?

Ференсен никак не отреагировал на вопрос.

— Он оставил тебя в живых. Хотелось бы мне знать почему.

— Он просил о помощи. Все повторял: «Saeculum».

— Цикл — отрезок времени, равный жизни человека или популяции.

— Или какого-то места, — ответил Солт. — У меня есть одно предположение. Ротервирд и Лост Акр нельзя отделить друг от друга. В этой долине находится единственный путь туда, и другие до нас это знали, иначе Лост Акр Лейн не дали бы такого названия и не проложили бы там, где она сейчас находится. Когда-то давно правительство испугалось, что тайна будет раскрыта и чудовища Лост Акра вырвутся наружу, поэтому они предоставили нам независимость и запретили изучение истории. Чего они не знали, так это того, что Лост Акр обладает неустойчивой природой и может сам себя разрушить. Чего сейчас не знаем мы, так это того, что случится с нами, если разрушение произойдет.

— Нам это будет только на руку.

Странно подчеркнутое «нам» было произнесено Ференсеном без особой уверенности. В который раз Солт почувствовал, что старик скрывает половину того, что знает сам.

— А почему Ферокс говорит на латыни?

— Он старше, чем ты можешь себе представить. — Ференсен помедлил. — Точка перехода обеспечивает удивительное долголетие — но за это приходится платить. Он должен был сказать что-то еще.

— На нас напали монстры из леса.

— Что еще за монстры? — В вопросе прозвучала неожиданная настойчивость.

— Они были похожи на те грибы, что растут на деревьях… только с глазами и зубами. — Ференсен явно расслабился, но тут Солт вспомнил, что Ферокс действительно сказал кое-что еще. — Кажется, Ферокс думал, что я — какой-то посланник. Он употребил слово nu… nuntius.

Внезапно Солт ощутил такую усталость, какой не чувствовал за всю свою жизнь.

Последние слова, которые он услышал от Ференсена, были окрашены мрачной иронией:

— Действие «Специального средства для бессонных ночей» хорошо известно: оно мгновенно приводит в чувство, затем следует короткий период резкого похмелья, десять минут полной ясности сознания и наконец глубокий восстанавливающий сон.

Через несколько мгновений ботаник начал храпеть. Ференсен вылил остатки кофе в свою чашку. Лост Акр умрет — а с ним и все его монстры? Его окружили призраки прошлого. Он, Ференсен, был обязан что-то предпринять. Но как, если внутрь попасть нельзя? И что, если предотвращение угрозы, какой бы характер она ни несла, окажется за гранью человеческих возможностей? Он вспомнил, как когда-то давно ходили слухи о черной плите, которая не работала. Что, если она открылась, когда захлопнулась белая? Он решил попытаться ее отыскать.

Что же касается Ферокса, то за чьего посланника он мог принять Солта? На ум приходил только один человек — но это было немыслимо, определенно нет, боже упаси.

Ференсен поднялся. Ему нравилась такая погода, когда башню коконом окутывали хлопья замерзшей влаги. Он проверил ощущения на коже. Снег должен был прекратиться через час. В три небо прояснится. До оттепели оставалось еще как минимум два дня. Это было не простым предположением, а совершенно точным фактом. Откуда взялся его дар? Что они с ним сделали тогда, много лет назад?

4. О приглашениях

Не прошло и двух недель с начала семестра, как Облонг получил пугающее в своей краткости послание: «Офис мэра, 11.30 утра, сегодня. Важно».

Облонг просмотрел оставшуюся почту. Оба его соседа получили маленькие конверты с геральдическим знаком на обратной стороне — опирающимся на палку горностаем в капюшоне. Толщина карточки в конверте не оставляла ни малейших сомнений. «Как это характерно, — подумал Облонг, — местные получают приглашения, а я — приказы».

В Ротервирде социальный статус измерялся тем, как долго вам приходилось ждать аудиенции мэра. Когда Облонга наконец-то провели в святая святых — офис Сноркела, было уже 12.45. Убранство просторной комнаты свидетельствовало скорее о больших деньгах, чем о хорошем вкусе. Но нужно было отдать мэру должное — каждый предмет мебели являлся антикварным, правда, при этом все они не сочетались между собой. Картины казались слишком вычурными, ковер настолько мягким, что туфли в прямом смысле утопали в его ворсе. Ощущение нелепости возникало и при виде ряда пластиковых стульев, стоявших напротив внушительного стола. Сноркел жестом предложил Облонгу занять один из них.

— Надеюсь, что четвертый класс ведет себя прилично, — серьезным тоном произнес Сноркел, — потому что в ближайшее время вам предстоит принять нового ученика из одного крайне уважаемого семейства. Смит даст вам дальнейшие указания.

Сноркел говорил таким тоном, будто был генералом при рядовом Облонге, а директор школы являлся всего лишь низкого ранга офицером, которому поручали мелкие хозяйственные задачи.

— И это все? — промямлил Облонг.

Сноркел взял в руки блестящий кремовый конверт из плотной бумаги, точно такой же, как те два, которые сегодня утром появились на Артери Лейн, 3.

— Когда прибудет ваш, принимайте сразу, оденьтесь получше и не заставляйте нас краснеть. Хозяин дома крайне серьезно отнесся к вашему приглашению. Я сказал ему, что он слишком снисходителен к количеству гостей, но, полагаю, его дом достаточно вместителен.

Мэр отпустил Облонга, по-хозяйски щелкнув пальцами. Облонг шагал по улицам, обдумывая криптограмму «АСХ 1017». Он склонялся к тому, что она могла означать книгу и номер страницы, но не мог припомнить ни одной книги с такими начальными буквами — еще один тупик. Дома его уже поджидал конверт кремового цвета.

Орелия полагала, что знает всех своих сограждан в лицо, но появившийся на пороге «Безделушек и мелочей» человек сбил ее с толку. Он был примечательным персонажем: высокий, с беспокойным розовато-белым лицом, в необычном наряде — рубашка индийского кроя выглядывала из-под тяжелого пальто, ручной работы туфли без шнуровки были до блеска отполированы, мохеровые брюки могли похвастаться острой, как лезвие складкой, а венчала все это великолепие эбонитовая трость с серебряной головой горностая на ручке. На первый взгляд он показался ей стариком, но рвение, с которым незнакомец ворвался в магазин, изменило ее первоначальное впечатление.

— Я только проходил мимо. — Голос его казался шелковым.

— На всех товарах стоят ценники. Если у вас возникнут какие-нибудь вопросы — задавайте, не стесняйтесь.

Необычный посетитель сделал еще два шага внутрь магазина и застыл. Он поглядел вверх и вниз. Сморщил нос.

— У вас было четыре камня…

— А, ну да, ротервирдские камни утешения.

— Камни утешения?

— Это средневековая салонная игра.

— Полагаю, у вас они все еще есть? — Голос поднялся на полтона, под внешней холодностью чувствовалось волнение.

Орелия предположила, что этот человек мог быть другом мэра. Чужаки сюда редко заглядывали. Когда она принесла камни, незнакомец разложил их на ладонях и закрыл глаза. Кем бы ни был этот человек, он явно не интересовался салонными играми.

Глаза его резко распахнулись.

— Сколько вы за них хотите?

— Мне придется спросить у тети.

— Предположим, ваша тетя завысит цену в пять раз от первоначальной и будет настаивать на выплате наличными.

Орелия решила, что обладает достаточными полномочиями для того, чтобы принимать столь щедрые предложения.

— Двух сотен должно хватить.

На этот раз улыбка незнакомца стала шире. Он достал бумажник из крокодиловой кожи и вытащил четыре свеженькие купюры по пятьдесят гиней каждая. Она отдала ему камни вместе с ценником.

— Вам нужен пакет?

Он не ответил, а вместо этого начал разглядывать бирку с подписью. «„Происхождение неизвестно“: от этого мне ни холодно, ни жарко. Все непременно откуда-то или от кого-то берется. Надо это выяснить».

Он вернул ценник на стол, снова полез в карман пальто и выудил оттуда пустой конверт.

— Ваше имя?

— Орелия. Орелия Рок.

— Как у той чудесной птицы?

— Да, как у той чудесной птицы.

— Мисс?

Орелия кивнула. Он написал на конверте имя и вручил ей.

И тут же, точно по мановению волшебной палочки, в дверях возникла миссис Бантер, словно почуяв деньги, да еще и деньги чужака.

— Что это ты продаешь?

— Камни утешения, тетушка. Этот джентльмен очень щедро за них заплатил.

Миссис Бантер подняла ценник со стола.

— Тут написано «Цена договорная». А договариваться нужно со мной. Эти камни — единственные в своем роде.

— Он выложил двести гиней, — прошептала Орелия, всячески показывая незнакомцу, как ей неудобно перед ним, а тот, в свою очередь, одарил миссис Бантер кривой усмешкой — неприязненной и веселой одновременно.

— Да это, наверное, залог, а не вся стоимость. Камни-то крайне редкие, скорее всего, единственные в своем роде.

— Полагаю, под залогом вы подразумеваете половину цены. — Мужчина достал кошелек и положил на стол еще две сотенные бумажки. При этом он не спешил возвращать камни. По его поведению было ясно, что он не потерпит никаких возражений.

— По рукам, — сказала миссис Бантер, бросая племяннице взгляд, говоривший: «Смотри и учись».

Незнакомец снова сверкнул своей загадочной улыбкой и был таков.

— Думаю, это было не самое мудрое решение, — упрекнула тетку Орелия, но волнение племянницы не передалось пребывавшей в экзальтации миссис Бантер.

— Держись тверже и никогда не соглашайся на первое же предложение. Разве мы уже об этом не говорили? Сотня гиней за бусину! В любом случае разве ты не видела, как он скалился? Это человек состоятельный. Он уважает женщин с деловой хваткой.

Орелия иначе отнеслась к его улыбке, но решила промолчать. Спрятав в карман сотню гиней, миссис Бантер вылетела из магазина, отдавая последние наставления:

— Не черкай в доходной книге слишком рьяно, и можешь считать нашу скромную премию чаевыми.

В конверте, украшенном изображением горностая с капюшоном и посохом, в том самом, который вручил ей незнакомец, Орелия обнаружила впечатляющее приглашение:

Сэр Веронал и леди Сликстоун приглашают в личную резиденцию в субботу 27 февраля

Коктейли «Голубая лагуна» и канапе 6.30 вечера

Ответ на приглашение присылать в Ротервирдское поместье

Просьба взять данное приглашение с собой

Все прекрасно знали, что собой представляет поместье, — полуразрушенное здание елизаветинской эпохи, до недавних пор остававшееся недоступным широкой публике. До Орелии долетали слухи о сомнительной сделке между Сноркелом и неким богатым чужаком. Она припомнила, с каким тяжелым чувством брала камни, как подозревала, что они должны с какой-то целью взаимодействовать между собой. Вспомнила она и том, что у Солта были похожие догадки. Неужели сэр Веронал тоже это почувствовал? Иначе зачем он столь щедро за них заплатил? Он вел себя странно, будто чувствовал какую-то важность камней, но точную ее природу не мог выразить словами.

Как бы там ни было, камни принесли неплохой доход и приглашение в придачу, так что, в общем и целом, их продажа того стоила. Орелия упустила из виду лишь одну деталь. Миссис Бантер редко наведывалась в магазин в рабочие часы. Как же она умудрилась так тонко рассчитать свое появление?

Сэр Веронал прошел в свою библиотеку — укромную комнату с изящными деревянными панелями, — заперся на ключ и положил камни на стол эпохи Ренессанса. На фоне тонкой мозаичной работы камни казались чем-то варварским, побирушками на богатом приеме. Он не имел ни малейшего понятия, как они работают и откуда взялись, но чувствовал необъяснимое эмоциональное притяжение почти режущей остроты. Он полчаса изучал материалы по геологии, но не нашел ничего похожего на породу камней. Однако Сликстоун решил, что подобная редкость — хороший знак.

Должно быть, Ротервирд и был тем местом, которое он покинул много лет назад. Он вернулся домой. Вскоре в комнате по соседству появятся его личные записи; теперь все, что оставалось, — это пробудить утраченную молодость.

Он нажал на фриз на крышке стола, открыл потайное отделение и спрятал туда камни. Затем он занялся последней пачкой приглашений, уже упакованных в конверты и лежащих аккуратной стопкой на подносе дворецкого в ожидании вечерней рассылки. Он порылся и вытащил один из конвертов. Сликстоун явно переплатил за камни, и теперь пришло время забрать долг. Он бросил конверт в огонь и внимательно следил за тем, как имя миссис Бантер скручивается и темнеет, прежде чем исчезнуть в языках пламени.

Рядом с адресованным герольду приглашением на открытие поместья лежало письмо куда более старое, запечатанное и свидетельствующее о самом серьезном обязательстве: хранить Ротервирд от собственного прошлого. Он пробежался указательным пальцем по печати красного воска, ощупывая каждую складку, каждый рубчик тиснения, державу и скипетр в вытянутых руках. Елизавета I Глориана. Ее крошечное личико говорило о том, что она не потерпит возражений, и не зря. Большая государственная печать ставилась лишь на бумаги крайней важности. Чернила поблекли, но текст вполне можно было разобрать.

Наследникам и поручителям Губерта Финча — открыть только в случае смертельной угрозы, когда «другое место» будет представлять непосредственную опасность благоденствию Ротервирда.

Все предки Финча бережно хранили этот документ, и ни один не решился его открыть. Его задача заключалась в том, чтобы так оставалось и впредь.

Он ничего не знал о том, где находится «другое место», не знал даже, что оно собой представляет. Финч не имел ни малейшей догадки, о какой угрозе могла идти речь. Он знал лишь о том, что и письмо, и таинственное место представляли собой тайну.

Но приглашение побудило его обратиться к старым инструкциям. Открытие поместья являлось единственным в своем роде прецедентом и, как он подозревал, нарушало Ротервирдское право. Старые дома хранили старые тайны; дайте им новую жизнь, и тайны начнут разлетаться по воздуху — именно по этой причине его собственный дом был закрыт от всех, кроме его жены и сына, а в архив запрещалось входить даже им. Что же все-таки привлекло сэра Веронала в это захолустье? Кто он такой? И самый сложный вопрос: зачем миллионеру-чужаку выбирать в качестве последнего приюта именно Ротервирд? Финч чувствовал тут скрытые мотивы и проклинал продажность Сноркела.

Но все-таки подписал ответ с согласием. Настало время войти в клетку ко льву.

Виксен Валорхенд выбрала укромный уголок Айленд Филда специально для того, чтобы попрактиковаться со своим необычным оружием. От срезанных верб остался ряд пеньков разной ширины и высоты.

Теперь или никогда: она все-таки решила принять приглашение, чтобы воспользоваться им как единственным шансом произвести впечатление на общество Ротервирда. Там соберутся все мало-мальски приличные люди.

Поразительно, с какой точностью Фласк предсказал появление чужака, размеры его богатства, реставрацию поместья и даже вечеринку, посредством которой незнакомец сделает первый шаг к соблазнению города! К этому он добавил кое-какие запретные сведения: о том, что первоначальный владелец, живший в поместье сотни лет назад, был выдающимся ученым и преподавателем. От этого передача ключей от поместья неизвестному выскочке-плутократу казалась еще более оскорбительной. «Надо будет выразить протест», — бойко предложил он, но легче сказать, чем сделать. Что толку размахивать плакатами? Она должна организовать впечатляющую акцию и такой же впечатляющий побег.

Что касается первого, Виксен потратила много времени на свой наряд, вшив в него две подкладки и разместив между ними плоские проекторы. Она испробовала несколько разных материалов, прежде чем достигла желаемого эффекта. Дополнительные элементы разрабатывались специально для того, чтобы компенсировать недостаток ее роста. В помещении будет полно людей, поэтому Виксен придется как-то выделяться.

Что касается второго, она предполагала, что в доме будет охрана, а значит, следовало как-то с ней справиться, причем опять-таки впечатляющим образом.

Виксен держала свой план при себе. Какое-то время она находилась под обаянием холодной красоты Стриммера, но, добившись своего, тот быстро переключился на другие объекты. Самостоятельная акция была ее единственной возможностью доказать что-то своему бывшему — и весьма авторитарному — учителю.

Мысли Виксен вернулись к Фласку, к тонкому предмету, который он преподавал, — истории, проникающей в прошлое, чтобы предсказывать будущее. Подумала она и о том, как много стояло на кону, ведь в итоге, после всех открытий, которые он сделал, Фласк исчез, и очень быстро.

Свет уже угасал, когда Виксен подняла с земли у своих ног небольшой прибор, взмахнула рукой и нацелилась на пенек слева от себя, силуэт которого напоминал человеческую ногу.

Рабочий день Билла Ферди начался вскоре вскоре после рассвета с того, что он на передвижной торговой палатке — семейство Ферди пользовалось ею совместно с другими жителями деревни, чтобы сбывать излишки фермерской продукции, — въехал в город через Северные ворота и последовал вниз по Голден Мин к Рыночной площади, после чего уже пешком направился к «Душе подмастерья». Жители деревни охотно подвозили друг друга в город и обратно, поскольку не все торговали там каждый день. Ферди чувствовал, что зимой паб приобретал особое значение в жизни Ротервирда, в основном благодаря тому, что только его «Особое крепкое» было способно противостоять суровости сезона.

Лежавшее на коврике у входа письмо могло быть доставлено только лично, поскольку почтальоны так рано не просыпались. И это само по себе уже показалось ему тревожным предзнаменованием.

На плотной официальной бумаге под числом и гербом Ротервирдского городского совета значилось следующее:

Дорогой мистер Ферди!

Мы хотели бы сообщить Вам, что 1 ноября прошлого года в связи с истечением срока у Вас закончилась лицензия на продажу алкоголя и продуктов питания. Бюро по выдаче лицензий не получило никаких заявок на возобновление лицензии. Соответственно, продолжая вести дело после этой даты, Вы нарушаете закон.

Более того, 26 декабря Вы продали два пакета ореховой смеси (лесные и грецкие), просроченной на один день.

В связи с этим Ваша аренда будет прекращена в трехнедельный срок, согласно части 14 (3) (х) (ii) арендного соглашения.

В том случае, если все оборудование и движимое имущество будет вывезено в течение двадцати восьми дней, начиная от сегодняшней даты, и принимая во внимание Ваши прошлые заслуги перед общественностью Ротервирда, всякое последующее делопроизводство будет приостановлено. Если же эти условия не будут выполнены, Вы испытаете на себе всю строгость закона.

Искренне Ваш,

секретарь лицензионного комитета (по совместительству),

С. Сноркел, эсквайр, мэр и главный судья

Строго говоря, обвинение было обоснованным, однако власти двадцать один год мирились с неорганизованностью Билла Ферди по части административных вопросов, просто высылая ему напоминание в течение двух недель после окончания договора, и Ферди всегда откликался на него. В этом году напоминание не пришло.

Обладая добросердечным характером, он с трудом мог разобраться в темных интригах, которые плелись у него за спиной. Только перечитав письмо снова, он заметил, как странно выглядела подпись Сноркела в конце. Тогда-то он припомнил визит Сликстоуна, и ему открылась жестокая реальность: на этот раз никакого снисхождения не предвидится.

Он стукнул кулаком по барной стойке и испустил животный вопль, похожий на крик боли.

Офис секретаря городского совета Горэмбьюри скрывался в одном из переходов между главными апартаментами мэра на первом этаже здания Городского совета. Работники совета предполагали, что Горэмбьюри — имени его никто не знал, если оно вообще существовало, — в детстве проглотил двадцать восемь томов сборника «Ротервирдских предписаний» и с тех пор не переставал их переваривать. Он мог по памяти зачитывать пассажи законов и перекрестных ссылок, касающихся таких разнообразных областей, как планирование и организация фейерверков, транспортная система и представления канатоходцев. Возможно, политические решения принимал Сноркел, но именно Горэмбьюри воплощал их в жизнь, потому что именно он управлял сложным механизмом городской администрации.

Выглядел он соответствующим образом: тщедушного телосложения, чуть сутулящийся, с кожей цвета выцветшей бумаги и изможденным лицом, выражавшим лишь узкий диапазон эмоций от легкого беспокойства до глубокой озабоченности.

Он всегда ходил в костюме-тройке (только по выходным отказывался от жилетки), носил белые рубашки, не запятнанные ни малейшим намеком на рисунок галстуки темно-синего цвета и башмаки, отполированные до лакричного блеска. Работа поглощала всю энергию Горэмбьюри, не оставляя ни малейшего интереса к женщинам, изысканной пище или общению с людьми. Несмотря на то что мэр считал его старания чем-то совершенно обыкновенным, он никогда не жаловался, а в толковании законов опирался на свою честность и дотошность.

Расставленные в безупречном порядке документы заполняли полки на стенах и картонные ящики с крышками из зеленого пластика, которые росли на полу, точно грибы. Шеренги скрепок разных цветов для разных дел стояли по стойке «смирно», готовые в любую минуту ринуться в бой. По экспертному мнению Горэмбьюри, степлеры только замедляли работу и мешали добавлять материалы в дела.

Он не пользовался перерывами на обед, а поскольку в городском совете становилось безлюдно между часом и двумя, в это время он занимался работой, требовавшей особенной концентрации, или проводил неофициальные встречи. Правда, нынешний визит миссис Бантер ничем не выдавал ее стремление к конфиденциальности.

Она прямо-таки влетела в кабинет.

— Ну так что, вы уже исправили вопиющую несправедливость?

— Помедленнее, миссис Бантер.

— Вы же получили мое письмо? Дуралеи потеряли мое приглашение.

— Да, вы и правда значились в списке гостей.

— Еще бы я там не значилась.

— Вот только…

— Только что?

Горэмбьюри протянул через стол короткое письмо сэра Веронала:

Мы с должным уважением относимся к Вашему списку и сверяемся с ним, однако праздник устраиваю я. Какие бы недостатки ни были Вам присущи, сам я никогда не допускаю канцелярских ошибок: человек без приглашения не может считаться приглашенным. Позаботьтесь о безопасности и, поскольку вы знаете подходящих людей, заранее передайте им мое предложение о работе и укажите почасовую ставку.

Безоговорочный тон и щепетильное отношение к денежному вопросу только усилили растерянность миссис Бантер. У них с сэром Вероналом было много общего; само собой, уж они-то должны прекрасно поладить.

— Вы упомянули мое имя?

— Это было бы весьма неделикатно. Я предположил, что кого-то из представленного списка «случайное пропустили».

У Горэмбьюри не было ни малейшего повода считать отсутствие приглашения для миссис Бантер чем-то, кроме канцелярской ошибки. Она была душой сноркеловских суаре и, конечно, имела все основания присутствовать на мероприятии такого масштаба.

Нечасто ему приходилось видеть подобное отчаяние на человеческом лице. Правда, по собственному мнению Горэмбьюри, пышность празднеств свидетельствовала об угасании цивилизации: то были ярмарки тщеславия и пытки для тружеников. Такое предубеждение исходило из личных ощущений; ведь кто бы стал вести непринужденную беседу с ним? Шутить Горэмбьюри не умел. А разговаривать мог только о предписаниях. До этого времени он держал свое приглашение при себе. Однако выражение лица миссис Бантер решило вопрос.

— Вот, возьмите мое.

Он подтолкнул листок из жесткого белого картона через стол. Миссис Бантер погладила большим пальцем рельефное изображение горностая: вот это класс!

— Я занимаюсь организацией безопасности и в любом случае буду присутствовать на празднике, — добавил он.

Печаль миссис Бантер мгновенно улетучилась. Схватив приглашение, она соизволила бросить лишь: «Дорогуша Горэмбьюри!» — и поскорее вылетела наружу, чтобы ее благодетель не успел изменить свое решение. Свежий воздух подействовал на нее отрезвляюще. В Ротервирдском банке она перевела на личный счет секретаря Городского совета три несчастные гинеи. В конце концов, он — всего лишь жалкий клерк. Однако ее дар так и остался незамеченным: у Горэмбьюри не было времени разбираться в своих счетах.

В приподнятом настроении и радужных чувствах миссис Бантер шествовала по переполненным улицам Фартингейл и Титферат, направляясь к парикмахеру.

5. Черная плита открывается

Фауну Лост Акра можно было разделить на три вида: не потревоженные точкой перехода чистые особи; произвольные сочетания видов, одновременно попавших в переход; и наконец, существа, созданные посетителями Акра. Ферокс знал о двух вспышках человеческой активности — сам он был создан во время первой, произошедшей приблизительно во времена Римского вторжения, вторая случилась несколько сотен лет спустя — и за несколько сотен лет до нашего времени, в ту пору, когда люди одевались в кожу и бархат, а также носили гофрированные круглые воротники на шее. Творения человека в основном оказались неудачными или пали жертвами хищников. Насколько ему было известно, из созданий первого периода выжил только он, а из второго — кот и чудовище в лесной берлоге.

Ферокс считал себя счастливчиком. Они с горностаем дополняли сознания и характеры друг друга. Человеческая часть его натуры с радостью приняла обостренное обоняние и зрение прирожденного охотника, а горностаю понравились широкие умственные способности человека. Они действительно срослись, а не просто существовали по соседству. Ферокс скучал лишь по обществу себе подобных, по братству легиона. Из редких же посетителей Лост Акра Ферокс подружился лишь с одним, да и того не видел уже сотни лет.

Ферокс был в Лост Акре в 1017 году, и поэтому сразу узнал тревожные симптомы: резкие скачки погоды, пребывание сил природы в постоянном конфликте, необычайную активность Природы в соответствии с защитными стратегиями выживания: все живое лихорадочно пряталось в норы, размножалось, заготавливало пищу. Он также помнил миг избавления, пусть и мимолетного, — не постепенного, но похожего на заклятие, на вспышку божественного вмешательства. Знать бы, как это случилось, он попробовал бы повторить. В своем невежестве он мог лишь наблюдать за исходом событий и надеялся только на то, что сможет как-нибудь в них поучаствовать.

Еще прежде, чем увидеть глазами, он носом почуял того уродливого кота, который пробирался сквозь траву, единственный в своем роде — адская помесь кота, мальчишки и пламени, но в первую очередь типичное творение века кожи, бархата и кружева. Существо изредка возвращалось в Лост Акр через белую плиту, но видел он его редко. Ферокс скрылся в траве, доверившись остальным чувствам. Кот потрогал белую плиту — безуспешно, чего и следовало ожидать. Ферокс решил, что путь закрылся оттого, что вся материя Лост Акра разлагалась. К его удивлению, существо не сдалось, а вместо этого начало спускаться вдоль ручья, пробираясь сквозь блестящую, точно проволока, паутину. Внизу лежала черная плита, охраняемая стражем, и это место было слишком опасным даже для Ферокса.

Когда впервые за столетия пробудилась черная плита, сквозь Ротервирд и Лост Акр пробежала энергетическая вибрация, которую, однако же, заметили немногие.

Ферокс ее ощутил.

Ощутил ее и сэр Веронал, сидевший в кресле в своем кабинете и зарывшийся в документацию о последних делах своей финансовой империи. Он почувствовал острую боль за левым виском — симптом легкого надрыва микроскопической мембраны в этой части коры головного мозга, которую создала точка перехода и задачей которой было подавлять его ранние воспоминания. Эти воспоминания все еще лежали нетронутые, как пузыри на дне океана, но во сне и со временем они поднимутся на поверхность один за другим, протиснутся в узкое отверстие и доставят необходимые сообщения. Настанет время, и эти сообщения будут отмечены нейронами и переданы в кору головного мозга, наконец открыв сэру Вероналу правду о его молодости, а также возможность выполнить свое предназначение.

На поверхность поднялось и кое-что еще — покалывание в пальцах и, казалось, отмершее чувство воссоединения с утраченной силой. Он инстинктивно потянулся к тайному отделению, где лежали камни.

Единственным в Ротервирде проблемным классом был 6-Б, сюда отправляли взрослых учеников, академическая успеваемость которых не достигала должного уровня. Недавно Грегориуса Джонса, учителя физкультуры, тепло встретившего Облонга в день его первого появления в учительской, повысили до статуса классного руководителя. Назначение пришлось как нельзя кстати, поскольку Джонс поощрял занятия спортом и предоставлял ученикам творческую свободу саморазвития.

Каждое утро он с одинаковым пылом врывался в класс, при этом каждые три ярда останавливался, чтобы, ко всеобщему удивлению, совершать по несколько подходов приседаний, и только после этого обращался к классу (академической наукой он не занимался) с неизменным воззванием:

— Встаем на стулья! Десять коротких подскоков с вытянутыми руками — в истории еще не было случаев, чтобы здоровый ум обитал в нездоровом теле. Храмом духа является классная комната. Где же тогда находится храм тела?

— В спортзале, — хором отвечал класс, пока Джонс начинал короткую десятиминутную зарядку.

В то утро Джонс на одной ноге висел на кольцах — причем довольно высоко от пола.

— Я называю это положение «парящая оса», — сообщил он, продолжая болтаться вверх тормашками и медленно размахивая руками.

И вдруг по телу Джонса пробежала дрожь, прервав обычно безупречное выступление; он дважды дернулся и упал.

Мисс Тримбл, в чьи обязанности привратницы входило оказание первой помощи, отпустила класс и принялась ухаживать за потерявшим сознание гимнастом: ничего серьезного, максимум сотрясение мозга, сильный ушиб плеча и царапина на виске. Правда, после того как Джонс пробормотал: «Vespa pendens», она начала переживать, не поврежден ли у него мозг.

Но через десять минут Грегоруис полностью пришел в себя.

— Общеизвестный прием, — заявил он. — Иногда учитель должен показать, как не нужно делать. Мои несущественные травмы заставят их лучше концентрировать внимание на занятиях.

Она расспросила одного из учеников, и тот ответил, что vespa pendens, «парящая оса», — это название упражнения, из-за которого Джонс упал. Многие считали, что Джонс — это сплошные мышцы без мозгов, однако, будучи без сознания, он бормотал слова на латыни. Если уж на то пошло, само выражение «парящая оса» можно было счесть любопытно тонким для такого общепризнанного тупицы. В отличие от других мужчин, которые, проходя через привратницкую, никогда не стеснялись подчеркнуть свой интеллект и статус, Грегоруис Джонс свои таланты не афишировал. Заинтригованная, Тримбл решила подробнее изучить этот вопрос.

Хейман Солт стоял посреди леса и представлял, как пахнут колокольчики Endymion nonscriptus — столь сложное имя для столь нетребовательного растения. Вскоре они заполонят все вокруг безупречно новым цветочным ковром. Жители Ротервирда годами приходили любоваться их красотой, но те времена остались в прошлом, и теперь никто, кроме разве что Ромбуса Смита и его жены, сюда не заглядывал — слишком далеко, слишком много других развлечений. То была старая, давно позабытая Англия. С приходом весны проснутся редкие пчелы и птицы с насекомыми, популяции которых катастрофически сократились за последние годы.

Солт пылал былой яростью — сколько существует поразительных даров природы, сколько знаний они таят, а человечество все равно умудрилось обратить в хаос окружающее пространство.

Но кто он такой, чтобы обвинять других? Он посещал Лост Акр лишь для развлечения и наживы — создал для себя самую удивительную в мире игровую площадку, с самым эксклюзивным пропуском: для него одного. Ференсен, правда, мог сколько угодно отчитывать его за эксплуатацию Лост Акра, только чья бы корова мычала? Старик сам изучил Лост Акр вдоль и поперек.

Солт так и не смог докопаться до правды, кем в действительности были Ференсены и откуда они явились. Теперешний Ференсен вел себя как негласно избранный мэр деревенских, тем более что власть Сноркела на них не особенно распространялась. Ференсен обладал талантами садовода, практика и ученого, он лечил скот, конструировал водяные мельницы, спасал деревья и возрождал засохшие родники. Он сохранял осторожную дистанцию между собой и теми людьми, которым помогал, возможно, вследствие особенностей интеллекта, а может, из-за какой-то невысказанной тоски. Отличал его и загадочный дар: Заклинатель Дождя Ференсен недолюбливал летнюю жару.

И все же только Ференсен мог распутать клубок последних событий. Солт не понимал, по какой причине закроется «Душа подмастерья», о чем ему доверительно сообщил Ферди. Не менее тревожным представлялось возрождение поместья, а также приглашения, разосланные всем приметным горожанам. О чем думал тупица Сноркел? Кем был этот Сликстоун? И почему приглашений не получил ни один житель деревни? В конце концов, среди них тоже имелись важные представители ротервирдского сообщества.

Все эти тревоги и привели к тому, что на это утро была назначена встреча, к организации которой пришлось привлечь цепочку посредников, от Бориса Полка до Билла Ферди (через почтового голубя Паньяна) и, наконец, до самого Ференсена.

Пока Солт размышлял о Ференсене, сам Ференсен, пересекая поле, думал о Билле Ферди. То, что его друг внезапно лишился собственного дела, стало необъяснимым и тяжелым ударом, к тому же привело к закрытию заведения, которое столетиями существовало на благо Ротервирда, не говоря уже о том, что являлось главным источником информации для самого Ференсена.

Соблюдая старомодную формальность, Солт с Ференсеном пожали друг другу руки, после чего Солт сразу перешел к делу:

— Рабочие закончили реставрацию, и все приглашения уже разосланы, но сам он нигде не показывается и жену тоже прячет. Зачем кому-то скрываться и при этом приглашать в гости половину города?

— Ваш чужак имеет определенные мотивы. Он хочет сходу перетянуть всех на свою сторону.

— Сам он богат как Крез, к тому же Сноркел уже у него в кармане — так зачем ему мы? И с какой стати ему забирать паб?

— Ради информации — где еще люди могут сболтнуть лишнего?

Об этой возможности Солт не подумал. Ференсен обладал нестандартным мышлением.

— Сам-то идешь на вечеринку?

— Шутишь, что ли? После петуний Сноркела?

— Мне нужен шпион с зоркими глазами, но действовать следует осторожно — это должен быть человек, который меня не знает. — Солт кивнул, все еще раздраженный скрытностью Ференсена. — Слишком странное совпадение: открывается поместье, потом приезжает этот тип, и Лост Акр закрывается.

— И исчезает Фласк, — добавил Солт.

— Ах да, ваш историк. Хотелось бы мне с ним познакомиться.

— Не думаю, что он тебе понравился бы — скользкий был тип.

Их дыхание уходило в холодный воздух облаками пара.

— Через двадцать минут опять пойдет дождь. Возвращайся и подбодри Ферди.

Обратно они шли через луг, спорили о природе и ее угасании. И вдруг Ференсен как бы между делом шепотом обронил: «Saeculum».

— Прости, что?

— Открылась черная плита, и ею пользуются.

До Солта не сразу дошло, о чем речь. Ференсен упоминал о черной плите в ту снежную ночь, когда спас Солта. Он ощутил прилив волнения. Служившая ему входом в Лост Акр белая плита закрылась, но, может быть, он все-таки сможет спасти это место.

— И кто ею пользуется?

— Скорее что. Конечно, может быть, это просто совпадение. Будем надеяться…

— Откуда ты знаешь?

— Я чую это нутром.

— А где находится черная плита?

— Полагаю, где-то в лесу.

— Нет, где она находится у нас?

— Понятия не имею. В наше время она ни разу не срабатывала.

В выражении лица Ференсена Солт увидел не страх или беспокойство, а нечто более глубокое: отчаяние. Но он снова почувствовал, что Ференсен говорит загадками и обиняками. Откуда тот мог знать о существовании черной плиты, если даже не знал о том, где она находится? И что это за ерунда с «чую нутром»?

6. Сэр Веронал устраивает удивительный прием

Удача улыбается богачам — по крайней мере, именно так могло показаться этим субботним вечером. После многодневных непрекращающихся ливней Ротервирд купался в том чистом янтарном свете, какой обычно дарит солнце после дождя, при этом для теперешнего времени года было удивительно тепло. Большинство магазинов закрылись на полчаса раньше. Начиная с пяти тридцати на улицах уже было не встретить никого из известных горожан в частности и взрослого населения в целом. Все они скрылись в своих домах, где поспешно наносили макияж и краску для волос, подбирали наряды, пребывая в хлопотах и всевозрастающем предвкушении.

В обычных обстоятельствах предполагалось, что на коктейльную вечеринку, назначенную на шесть тридцать вечера, следует приезжать после семи, но теперешнее приглашение отличалось необычной строгостью. Всем следовало прибыть точно по расписанию.

Поместье, самое старинное и роскошное городское сооружение, оставалось заброшенным на протяжении многих поколений, но при этом мало кому пришло в голову задаться вопросом, почему Сноркел изменил вековые правила в пользу чужака.

Сэр Веронал распорядился, чтобы путь от Рыночной площади был усеян рассыпанными по тротуарам лепестками роз. Задание было поручено ученикам четвертого класса за вознаграждение в одну гинею каждому. Директору школы запретили вмешиваться в данный вопрос, и никто не объяснил, почему выбор пал именно на этот класс. По настоянию сэра Веронала из списка исключили двух учеников, и оба оказались деревенскими: то были Гвен Ферди и Нед Гули.

Когда часовая стрелка на Думс Токсин миновала цифру шесть, приглашенные начали стекаться в северном направлении, а Сноркел распорядился, чтобы мелкие служащие городского совета с факелами сопровождали гостей. Из окрестных окон выглядывали лица всех возрастов — таким образом оставшиеся без приглашения жители пытались принять хоть какое-то участие в этом выдающемся событии ротервирдской истории. Не желая (в большинстве случаев) показаться надменными, приглашенные махали в ответ, будто гости сельской свадьбы местным зевакам.

Во главе процессии шел мэр в бледно-голубой рубашке и серебристом галстуке под викторианским сюртуком. Шествовавшая рядом с ним жена, казалось, облачилась в некое блестящее черное облако, усеянное кристаллами.

Гости приостановились у главных ворот, которые, ко всеобщему недоумению, продолжали оставаться закрытыми. Некоторые надеялись, что ворота будут украшать гирлянды разноцветных воздушных шаров; другие рассчитывали на встречу с оркестром; но полное отсутствие каких-либо украшений и сверлящие взгляды камер наблюдения оказались неожиданностью абсолютно для всех.

Ворота распахнулись точно в половине седьмого, и взглядам открылся манящий проход сквозь арку к тщательно подстриженным лужайкам и фигурным кустам, которые купались в льющемся неизвестно откуда искусственном свете.

Поток гостей застопорился в районе арки, поскольку первые посетители замедляли шаг, пытаясь оценить всю грандиозность поместья, а вместе с тем и качество реставрационных работ. Кирпич отливал нежным, но насыщенным абрикосово-розовым цветом. Новая кладка была безупречным образом встроена в старинную. В окнах сверкали витражные узоры. Массивную дубовую дверь окаймляли шляпки тяжелых черных гвоздей.

Ничто не говорило о том, что перед ними возвышались ожившие развалины. Шпалеры из грушевых деревьев тянулись вдоль стен, подобно канделябрам, и всем своим видом указывали на многовековую заботу. Вдоль гравийных дорожек вычурными узорами вились клумбы лекарственных трав. В беседках и арочных переходах стояли статуи тонкой работы, принадлежавшие той же эпохе, что и сам дом, и часто отличавшиеся подчеркнутой гротескностью.

От себя Сликстоун добавил лишь небольшие штрихи: в фигурных изгородях виднелись горностаи в капюшонах с наполовину человеческими лицами, над главным дымоходом развевался один-единственный флаг, и в каждом углу крыши было установлено по флюгеру. Несмотря на то что работами занимался чужак, гротескные детали отделки имели пугающе ротервирдский привкус, вынес свое экспертное решение Финч. Он перепроверил все тайные записи, начиная с самой первой, которая датировалась 1572 годом, но не обнаружил ни единого следа Сликстоуна.

Парадные двери поместья оставались закрытыми и не выказывали никаких зримых признаков гостеприимства. Рядом в маленькой палатке некий человек принимал у гостей пальто, шали, головные уборы и пригласительные. На пути ко входу стояли обогреватели в виде драконьих морд, выдыхающих огонь.

Орелия намеренно припозднилась, надеясь избежать столкновения с тетей; ей, как и всем, хотелось присмотреться к хозяину и его жилищу, прежде чем он снова поднимет вопрос о происхождении камней, а она была уверена в том, что он непременно так и поступит. Кто-то похлопал ее по плечу, и Орелия обернулась.

— Орелия? — Среди столь светского общества Солт выглядел натуральным бродягой. — Пошпионь для меня немного, — прошептал он с отчаянным взглядом, который ей не понравился.

Она мысленно поздравила себя с тем, что не сообщила ему о продаже камней.

— Просто смотри по сторонам, — повторил он и испарился в боковом проходе.

Интерес Солта к Сликстоуну показался ей чем-то новеньким. Орелии стало интересно, чем он был вызван.

Но мысли быстро вернулись к празднеству. Еще дома Орелия видела, как первые гости движутся мимо ее окна, однако ни один из них не вызвал в ней ни малейших романтических переживаний. Небольшое приключение могло бы ее утешить. Она решила выполнить просьбу Солта, но скорее в собственных интересах, чем в его.

Облонг чувствовал себя не менее одиноким в толпе. Его новые друзья — Фангины, Полки, Джонсы и Ромбус Смит — ограничились вежливым приветствием. Облонг понял: здесь таилось их прошлое, и он тут был ни при чем. Он удалился в беседку, где в компании злобного сатира принялся потирать руки, чтобы не замерзнуть.

— Мда, странное мероприятие, — произнес хриплый женский голос.

— При-вет, — запинаясь, выговорил Облонг.

На Орелии были темные брюки с шелковой рубашкой кремового цвета, которые она надела под пальто в красную шотландскую клетку: просто, но эффектно.

— Орелия Рок, скромная продавщица магазина «Безделушки и мелочи» — в нашем городе это единственный способ приблизиться к вашему непристойному предмету.

Облонг залился румянцем. Он уже проходил мимо магазина и успел заметить ее красоту, которая скорее отпугивала, чем привлекала.

— Повелитель Времени на лошадке-качалке — да, вот это стильно!

— Даже слишком стильно, как говорит моя тетка, — пока что мы не продали ни то ни другое. — Орелия встряхнула волосами. — Странный прием: по костюмам кажется — праздник, а по поведению — похороны. Нам определенно нужно выпить.

Только из дома все еще никто не выходил. Ощущая себя чужаками в собственном городе, гости оставались собранными. Их сдерживало внушительное совершенство поместья и прилегающих садов. Ромбус Смит решил, что это неплохой урок, — так молчаливый, но решительный классный руководитель умеет поддержать дисциплину лучше любого говоруна.

Затем вышел единственный лакей во фраке и вручил Горэмбьюри наушник и что-то вроде элегантного мегафона, а вместе с ними список приглашенных. Наушник ожил, и механический голос, не обременяющий себя условностями этикета вроде «пожалуйста» и «спасибо», принялся отдавать распоряжения. Принимать по одному или по парам. Объявлять в алфавитном порядке, как указано в списке.

Лакей отступил, открывая главную дверь, за которой показалась небольшая прихожая, а дальше — штора алого цвета.

— Сопровождайте, объявляя по именам, и возвращайтесь за следующими, — продолжил инструктировать голос.

Горэмбьюри покорно следовал указаниям, передавая информацию гостям посредством мегафона. Как только гости почувствовали, что скоро попадут внутрь, разговоры возобновились.

— Я пойду первым, — объявил мэр.

— Но ваша милость, ваша фамилия начинается на букву С…

Сноркел пропустил слова клерка мимо ушей, схватил под руку жену и прошествовал вперед так стремительно, что Горэмбьюри еле успел пробубнить: «Лорд мэр и леди мэр».

Сноркел потратил много времени и сил на подготовку приветственной речи в адрес своего нового благодетеля, но на входе слова застряли у него в горле. Потолок над головой возвышался до самых балок крыши, которая венчала высокие, обшитые дубовыми панелями каменные стены с рифлеными колоннами, украшенными фруктово-цветочным орнаментом. Лестница с колоннами вела к балконному возвышению в противоположной части зала, где в полном молчании и одиночестве стоял сэр Веронал собственной персоной. Он был одет в бархатный смокинг бутылочно-зеленого цвета поверх застегнутой на все пуговицы шелковой рубашки с индийским воротом. Выглядел он безупречно. В галерее менестрелей над входом музыканты, одетые в стиле эпохи Ренессанса, держали инструменты наготове в ожидании сигнала, как и группа официантов с подносами, полными коктейлей «Голубая лагуна», и серебряными блюдами с канапе. В огромном камине пылал огонь, а каминная полка покоилась на двух каменных атлантах, стоявших на одном колене. Музейного уровня картины перемежались роскошными ренессансными гобеленами.

Неподвижность хозяина, официантов и музыкантов лишь усиливала атмосферу готической сказки, будто все здесь замерло. Ощущение нереальности усугублялось отсутствием электрического освещения. В покрытых позолотой деревянных канделябрах мерцали и таяли свечи, и этот мягкий свет подчеркивал достоинства лиц, причесок и нарядов.

— Поклонись, Сидни, — прошептала ошеломленная происходящим супруга мэра Синди Сноркел.

Сноркел подобострастно кивнул, прежде чем Горэмбьюри поспешно продолжил:

— Мистер и миссис Абнер… Мистер Анвил…

Гости вступали в комнату в алфавитном порядке, пара за парой, будто в Ноев ковчег; ни один из вошедших не смел нарушить тишину, поскольку сэр Веронал продолжать стоять на своем возвышении, молчаливый и неподвижный. Гостей охватило новое глубинное чувство — чувство гордости за архитектурную жемчужину, которая все это время находилась у них под носом, — но к нему примешивалось тревожное непонимание, отчего этот любитель роскоши избрал именно их. Ротервирдцы прекрасно сознавали разрушительную природу власти, они достаточно прожили с мэром, который брал больше, чем давал, и хотя они упорно испытывали подозрение ко всем чужакам, но, как и все, не могли устоять перед чарами роскоши.

Коллекция произведений искусства сэра Веронала добавляла пафоса моменту — здесь были представлены и портреты в исторических костюмах, и сюжеты средневековой истории, и экзотические города. «Исторические предписания» попирались везде: в картинах маслом, в камне, в шелках и шерсти. Ротервирдцы оценивали тонкость работы, но шарахались от любых намеков на историю в сюжетах. Исторические костюмы для них мало отличались от вечерних нарядов, а реально существовавшие места — от обычных фантазий.

Горэмбьюри прошелся по списку и обнаружил, что не явился лишь один младший научный сотрудник Северной башни, и отсутствие этого сотрудника не удивило бы никого из ее знакомых. Он объявил миссис Бантер без всяких происшествий; люди с таким природным высокомерием неминуемо попадают во все списки приглашенных.

Когда последние гости прошли внутрь, дверь за спиной сэра Веронала распахнулась и вошла леди Имоджен, воплощенная элегантность в платье алого цвета, с небольшой драгоценной тиарой в волосах; за леди следовал мальчик в сером костюме. Актриса еще никогда не играла с таким количеством массовки и в столь роскошных декорациях. В данный момент у нее не было ни малейшего желания отходить от сценария — возможно, сцена и была простоватой, но находиться в центре подобного действа ей было лестно. Она светилась лучезарной, но сдержанной улыбкой, лишь намекавшей на приветствие.

Сэр Веронал сделал шаг вперед и распростер руки с едва ли не балетной грацией, неожиданной для его возраста.

— Горожане Ротервирда, леди Сликстоун и я устроили эту скромную вечеринку в благодарность за предоставленную возможность возродить наше поместье. Надеюсь, что мы в должной мере отплатили за ваше доверие.

Орелия заметила, как Сноркел вздрогнул, услышав эту речь. В словах «наше» и «отплатили» явно чувствовался какой-то подтекст. Голос звучал ясно и казался более мелодичным, чем ей запомнилось по прошлой встрече.

— Будьте добры, подходите знакомиться — мы постараемся поговорить с каждым из вас. — Сэр Веронал повернулся к своей массовке. — Nunc est bibendum![14] — добавил он.

С тем же успехом он мог взмахнуть волшебной палочкой. Официанты с серебряными подносами тут же направились в зал, а музыканты начали играть. Коктейли «Голубая лагуна» рассеяли остатки нервозности, и в зале в мгновение ока стало так же шумно, как на любой вечеринке.

Родни наблюдал за гостями с оттенком презрения. В этих людях не было и капли стиля его хозяина. Он содрогался при мысли о том, какими окажутся их отпрыски. Родни подозвал проходящего мимо официанта:

— Принеси мне сосиску и одну из тех голубых штук, и не тормози.

Тем временем никем не замеченная хрупкая фигурка в плаще и с рюкзаком с помощью шеста перепрыгнула через окружавшую дом стену в небольшой слепой зоне камер наблюдения и проскользнула в дальний угол сада.

Ромбус Смит терпеть не мог вечеринки. У него начинали болеть щеки, когда приходилось улыбаться людям, которых он едва знал или с трудом понимал. Выставленная на обозрение история Ротервирда занимала его больше, чем привезенные невесть откуда шедевры. Интересно, были ли здесь эти камины до реставрации? И как насчет деревянных панелей? И если все это осталось с тех пор, то кем мог быть их первый владелец? Какие обстоятельства привели к тому, что эта архитектурная жемчужина столетиями пребывала в забвении? Любопытным показался ему и странный узор высоко над камином: инициалы «Г.Г.» были затерты и переделаны в «Г.У.» Один слой накладывался на другой; вот в чем главная проблема истории — стоит поскрести поверхность, и…

Другие гости тоже показались ему любопытными, карнавал срывал покровы. Простые зеваки бродили по залу, наслаждаясь бесплатной выпивкой и непринужденными беседами. Люди целеустремленные двигались по намеченному пути. Снобы вертели шеями, как перископами подводных лодок, выискивая взглядом общество поприличнее. Несчастные медленно напивались. Павлины и их самки выставляли напоказ разноцветные хвосты. И оставались еще те, кого нельзя было определить ни в одну описанную категорию: к примеру, облаченный в черное Стриммер ждал, когда общество само придет к нему, при этом по всему было видно, что он пребывает в нервозном состоянии. «С чего бы это?» — задавался вопросом Смит.

Один из разряда несчастных подошел к нему, сжимая в руках бокал с третьим коктейлем.

— Вечер добрый, Ромбус.

— Фангин…

— В школе все в порядке?

— Нам тебя очень недостает.

— Ну так возьмите меня обратно… пожалуйста.

— К сожалению, от меня это решение не зависит, но вот, к примеру, частные репетиторы английской литературы всегда нужны, и им в конце концов улыбается удача.

— Им-то да, но не тем, чей предмет — тритоны и амебы.

— Науки о природе в Ротервирдской школе преподают недостаточно хорошо — стараниями мэра, который невысокого мнения обо всем, что находится за чертой города. Я бы тебя поддержал, негласно, разумеется.

Фангин чуть покачнулся. Неужели кто-то в него верит?

— Ты — хороший парень, Ромбус.

Он сделал глоток коктейля и удалился обсуждать предложенные идеи с женой, которая ехидно ответила, что алкоголики не особенно преуспевают на педагогическом поприще, поэтому нужно решать проблемы по мере их поступления.

К директору школы подошла еще парочка неопределившихся: отрастивший к торжественному случаю бороду профессор Болито притащил на хвосте Облонга.

— И это называется «коктейль»? — поморщился глава Южной башни, глядя в свой бокал с таким видом, будто в нем было прокисшее молоко.

— Это «Голубая лагуна», — ответил Облонг, демонстрируя распространенную привычку классных руководителей информировать присутствующих об окружающей реальности даже в тех случаях, когда в этом нет необходимости.

— Я и сам, черт возьми, прекрасно знаю, что это такое. Но я-то ждал чего-нибудь покрепче.

— Визи — профессор миксологии, а также астрономии, — пояснил Ромбус Смит.

Болито похлопал Облонга по плечу.

— Приходите в Южную башню завтра в шесть, и я покажу вам, что такое настоящий коктейль. — Болито махнул рукой в сторону хозяина вечеринки. — Гляди, как порхает.

Последнее слово достаточно точно описывало происходящее: сэр Веронал, похожий на хищную птицу в собственной золотой клетке, тряс руки всем, но для более близких контактов объекты выбирал крайне осторожно — интересно, какую цель он преследовал? Понаблюдав повнимательнее, Ромбус Смит понял, что сэр Веронал порхает вокруг истории: и начал с Орелии Рок, продавщицы единственного в городе антикварного магазина.

— Мисс Рок.

— Сэр Веронал.

— Вы любовались моим Гольбейном.

На портрете был изображен знатный молодой человек в алой тунике с выражением легкой надменности на лице.

— Живи я в те времена, возможно, выглядел бы точно так же. И, к слову о знатном происхождении, что-нибудь прояснилось с моей покупкой?

— Школьные раскопки.

— Когда их нашли, они были вместе или по отдельности?

— Вместе.

— В каком-нибудь сосуде?

— Нет, осталась только прогнившая мешковина.

Она так быстро отвечала, что сэр Веронал посчитал ответы правдивыми или, по крайней мере, честными и переключился на грузного мужчину с почти квадратной головой, козлиной бородкой и поросячьими глазками. Тот был одет официально, во все черное, если не считать кремовой рубашки и красной ленты. В руке он держал стакан воды с ломтиком лимона: тонкое сочетание пуританства и экстраверсии.

— Герни Томс?

— Да, это я.

Сэр Веронал улыбнулся. Наконец-то он встретил гостя, ожидавшего больше почтения, чем проявлял сам, — но его надежды на успех вскоре поблекли.

— Вы — глава гильдии аптекарей?

— Да, это так.

— Вы сотрудничаете с Северной башней, не правда ли?

— Все верно.

— Я интересуюсь различными науками.

— Это всегда очень отрадно.

Следующей мишенью пристального внимания сэра Веронала стал единственный историк в округе — Облонг, которого Веронал застал в тот самый момент, когда Облонг пустился на поиски новой порции коктейля. Сэр Веронал подозвал Родни, и тот неторопливо приблизился. Всем своим видом мальчик показывал, что развит не по годам, — и манерой говорить, и надменными взглядами, и уверенностью в себе. Облонг предпочитал более открытых и обучаемых детей, но в повадках этого мальчика и правда было нечто неуловимое.

— Родни, это мистер Облонг, со следующей недели он станет твоим классным руководителем.

— Честь имею с вами познакомиться, сэр. Мой отец думал, не обратиться ли к частным репетиторам, но мы решили, что в классной культуре есть свои преимущества, — если класс находится в верных руках. — В тоне мальчика ощущалось нечто среднее между лестью и высокомерием.

Сэр Веронал решил взять ситуацию в свои руки:

— Мне нужно поговорить с нашим историком наедине.

Родни отвесил легкий поклон и удалился.

— Я преподаю только современную историю.

— Современность пожинает плоды прошлого. Невозможно изучать 1800 год, при этом закрывая глаза на предшествовавшие события.

— Полагаю, все зависит от правил.

Сэр Веронал поднял канделябр.

— Следуйте за мной, — сказал он.

Облонг послушно поднялся за хозяином на балкон и прошел в заднюю дверь. По стенам галереи танцевали тени. В поле зрения показались гравюры, рисунки тушью и одна-единственная картина маслом — все с гротескными сюжетами. Сэр Веронал остановился у картины, изображавшей ведьму в окружении паноптикума монстров.

— Все работы принадлежат Гойе, но только это полотно — главное сокровище, одна из давно утерянных «Мрачных картин»[15], которые сняли со стены в доме Гойи и перенесли на холст. Остальные тринадцать висят в музее Прадо.

Спустившись и несколько раз повернув, они вошли в библиотеку — квадратную комнату с высокими круглыми окнами и дубовыми полками, которые ломились от антикварных изданий. Облонг обратил внимание на письменный стол тонкой работы, который казался таким же старинным, как и большинство книг, и вся комната была полна запретных плодов — неужели все это не исторические, а литературные произведения? «Или, — запоздало спросил он себя, — четкой границы между ними быть не может?» Сэр Веронал зажег еще один канделябр — газовый свет ему, по всей видимости, не нравился; повсюду были расставлены подсвечники. На каминной полке лежали щипцы для тушения свечей.

С удивительной для его возраста ловкостью Веронал взобрался по лестнице, по пути зажигая свечи, а затем передал Облонгу маленький томик в кожаном переплете.

— «Фауст» Кристофера Марло, издание 1592 года — основан на немецкой народной легенде о докторе Фаусте. Рядом стоял «Фауст» Гете, первое издание 1808 года и второе — 1829-го, последняя версия, которую Гете редактировал собственноручно. Несмотря на все свои недостатки, это — величайшая из когда-либо написанных пьес. Рай скучен; ад захватывает, но какой ценой!

Сэр Веронал спустился, предложив Облонгу самому подняться по ступенькам. Первое издание пьес Шекспира обнаружилось между томами Гете и полным собранием сочинений Данте.

Сэр Веронал перечислил другие жемчужины коллекции:

— Если двигаться слева направо — «Герцогиня Малфи» и «Белый дьявол»[16], изданные при жизни автора, отпечатанные Николасом Оуксом. Первого издания «Короля Лира», того, ин-кварто, со знаком пестрого быка, у меня нет… пока что.

И представление продолжалось до тех пор, пока сэр Веронал не добрался до цели своего экскурса.

— Для меня существует одно недостающее звено — история Ротервирда. — Сэр Веронал приблизился к Облонгу. — У меня есть всего два предположения, почему эти люди скрывают свое прошлое. Либо они хотят сберечь сокровище, либо стремятся избежать опасности, но, возможно, и то и другое. — Сэр Веронал помедлил. — Я щедро плачу тем, кто мне помогает.

Пусть Облонгу и хотелось произвести впечатление на этого человека, он все же не стремился идти дорогой Роберта Фласка. Испытывая неловкость, он только пожал плечами, но сэр Веронал возобновил атаку:

— Разве может быть, чтобы историк шесть месяцев прожил в городе, так ничего и не узнав о местной истории? — Его серо-зеленые глаза так и впились в Облонга. Сэр Веронал сменил тактику: — Так что же случилось с вашим предшественником?

— Мистера Фласка освободили от должности.

— Как любопытно! И по каким же причинам?

— Он сделал то же, чего вы просите от меня.

— И что же он обнаружил?

Облонг почти сразу пожалел о сказанном, но все-таки поддался давлению:

— Что-то о Лост Акр Лейн, но я не знаю, что именно.

— И как вы это выяснили? От кого?

— Уже не помню, сэр Веронал, кажется, кто-то в пабе проболтался у меня за спиной. — Облонг сам услышал, как неубедительно прозвучала отговорка, но просто не имел права вовлекать Фангина в еще большие неприятности.

Сэр Веронал обрадовался косвенному подтверждению того факта, что он не зря претендовал на «Душу подмастерья», но радость смешивалась с раздражением — историк слишком щепетильно относился к правилам. Ясное дело, Облонг знал больше, чем говорил.

— Вы просто не можете помахать морковкой прямо у меня перед носом и тут же ее спрятать, — мягко произнес сэр Веронал.

Впрочем, Облонг все же почувствовал растерянность и даже злость хозяина, когда тот бесцеремонно отправил его обратно в Большой зал. Пусть и завуалированный условностями этикета, посыл оказался ясен: до тех пор пока не расскажешь все, что знаешь, о моих сокровищах можешь не мечтать.

Орелия следила за тем, как сэр Веронал поднимался по лестнице с Облонгом.

Хороший шпион последовал бы за ними. Но далеко уйти ей не удалось.

— Орелия, дорогуша!

Орелия никогда не видела, чтоб тетка так сияла от радости. Миссис Бантер щеголяла в новом, украшенном блестками платье — при этом на каждом открытом участке ее тела сверкали драгоценности — и что-то рассказывала молчаливому Горэмбьюри, который на ее фоне выглядел натуральным гробовщиком. Тетка энергично помахала племяннице.

— Ну разве она не великолепна? А мораль истории такова: хорошая торговля приносит закономерные результаты. Она начала торговаться, я повысила ставки.

Возможно, возымели должное действие коктейль «Голубая лагуна» и пышность приема, а может, миссис Бантер просто хотела приобщиться к популярности хозяина. Что бы за этим ни стояло, она так и излучала позитив. Похоже, миссис Бантер впервые гордилась племянницей.

Орелии долго не удавалось от нее избавиться, пока не появился Ромбус Смит, который великодушно пришел на помощь Горэмбьюри. Орелия поднялась в галерею, неторопливо осмотрела картину и скользнула за дверь. В середине коридора она невольно приостановилась; окружавшие ее полотна изображали всевозможные уродства и пытки, что было вполне достойно музейной экспозиции, но говорило о мрачных наклонностях владельца дома, который обладал достаточными средствами, чтобы выбирать обстановку на свой вкус.

— Мне показалось, что сюда кто-то проник, — произнес мужской голос у нее за спиной.

— Библиотеки созданы для пытливых умов, — пробормотал другой властный голос из противоположного конца коридора; ей показалось, что он принадлежал сэру Вероналу. По всей вероятности, новый историк разочаровал его.

Орелия подняла ближайшую свечу и воспользовалась единственным путем к отступлению, укрывшись в дальнем лестничном пролете, который спиралью поднимался куда-то вверх и в темноту; не покрытые ковром ступени выделялись на фоне преобладающей роскоши, а проход заграждал пурпурный канат толщиной с ее руку. Прикрывая ладонью пламя свечи, Орелия перепрыгнула через канат и поднялась наверх, после чего остановилась у первого поворота, боясь, что кто-то мог услышать скрип ступеней.

— Простите, сэр Веронал, мы проверяли, нет ли непрошеных гостей.

— Ничего удивительного, — ответил сэр Веронал.

Голоса и шаги затихли в отдалении. Пламя свечи плясало по стенам. Малоприметная черная лестница за первым пролетом пребывала в запустении. Несомненно, именно так поместье выглядело до реставрации: деревянные панели потрескались, на паркете лежал слой рыжевато-серой пыли, по перилам тянулась паутина, а окон не было вовсе. Орелия миновала шесть поворотов — этого времени хватило бы, чтобы выкрутить приличную винную пробку, — и наконец вышла на площадку, где царило такое же запустение. Здесь явно побывали кровельщики сэра Веронала, но ни работ по покраске, ни каких-то других изменений не произвели, и Орелия понимала почему: из-за низких потолков, тесных комнатушек и узких окон помещение можно было назвать скорее чердаком, чем пентхаусом. Выпрямиться во весь рост ей удавалось только в центральном проходе. На раздвижном столе грубой работы стояло треснутое блюдце с огарком свечи, который Орелия зажгла. Со свечами в обеих руках и висящей на локте сумочкой она продолжила разведку.

В последней комнате по обшивке стены тянулась покрытая пятнами серая труба. Орелия сначала решила, что это водопровод, но на этаже не было ни умывальников, ни батарей. Она подошла, чтобы рассмотреть трубу поближе. Когда она обхватила ее пальцами, та подалась. С одного конца в ней обнаружилась неприметная ручка, похожая на часть механизма тайного хода. Орелия дернула за нее, и та не без усилий сдвинулась, а вслед за ней — крышка, из-под которой девушке удалось вытащить сверток ткани более шести футов в ширину и еще больше в длину. Когда она развернула гобелен, оказалось, что его цвета не тронули ни пыль, ни износ, ни влага, ни, казалось, само время.

Когда речь шла о подобных вещах, у Орелии открывалось шестое чувство более глубинного характера, чем просто опытный глаз антиквара. У нее появилось четкое убеждение, что гобелен соткала женщина и что он такой же древний, как и сам дом. И действительно, на гобелене были изображены ротервирдская церковь, поместье и здание нынешней Северной башни, стоявшее в гордом одиночестве, без всех теперешних пристроек.

Орелия тут же обратила внимание на сценки домашней жизни — человек, угощавший другого обедом, две запряженные лошадьми повозки с детьми, традиционные похороны и урок в школе. При этом неизбежно обращали на себя внимание соседствующие чудовищные сцены — отстраняющийся от телескопа человек, из глаз которого, будто потоки крови, тянулись красно-зеленые нитки, а рядом с ним шла охота за безволосым монстром. Пространство выше было заполнено клетками правильной кубической формы: одни пустовали, другие населяли чудовища, а в третьих обитали странные гибриды человека и зверя или зверя и птицы.

Она попыталась найти этому рациональное объяснение и решила, что странные сюжеты являются частью местного фольклора и порождением буйного воображения.

По профессиональной привычке Орелия носила в сумке фотоаппарат — никогда не знаешь, что может попасться на пути: потенциальная покупка или предмет, связанный с тем, что ты пытаешься продать. Теперь она им воспользовалась и сфотографировала целые участки гобелена, перемещая свечи так, чтобы захватить каждую деталь.

Справившись, Орелия снова свернула гобелен и положила его на место, собираясь с мыслями, прежде чем вернуться на вечеринку.

Один из проходящих гостей задел локоть мисс Тримбл, отчего та пролила коктейль, и, не заметив этого, прошел дальше.

— Позвольте мне, — бросился на помощь Грегориус Джонс и начал промокать ее рукав шелковым платком. — Чудесное платье, — отметил он.

Обычно на такие прямолинейные комплименты мисс Тримбл реагировала холодным безразличием или чем похуже, но странное приветствие сэра Веронала натолкнуло ее на некую мысль.

— Не могли бы вы мне помочь, мистер Джонс, припомнить, чем наш хозяин закончил свою приветственную речь?

— Nunc set bibendum. Самое время… — Джонс запнулся и продолжил: — Самое время заняться тем или другим.

Теперь она точно знала, что он понимает и говорит на латыни, правда, почему он пытался это скрыть, до сих пор оставалось для нее мучительной загадкой.

Тем временем Орелия продолжила слежку за сэром Вероналом, следующую жертву которого могла предсказать заранее.

С Мармионом Финчем Орелия была знакома поверхностно — впрочем, как и все остальные: он слыл вспыльчивым затворником, который с баснословной добросовестностью занимался гербами и гравировками, точно так же, как делали его отец и дед. Даже Сноркел держался на почтительном расстоянии от Эскатчен Плейс. Фамилия не соответствовала его характеру[17]. Герольд походил скорее на сову, чем на зяблика: с кустистыми густыми бровями, крючковатым носом и особым подмигиванием — двумя глазами сразу. Также он порой как-то по-птичьи щелкал себя по уху. Крапчатый, коричневого цвета костюм дополняла крапчатая же коричневая жилетка и такие же коричневые туфли. Он стоял рядом с миссис Финч, увешанной роскошными драгоценностями маленькой женщиной под пятьдесят. О ротервирдском герольде слышали все, но немногие встречались с ним самим. Однако его жена постоянно вращалась в высших кругах и передала сыну повадки и манеры очевидного наследника Финчей.

Орелия поспешила добраться до герольда прежде, чем это сделает сэр Веронал.

— Ах, это, должно быть, мисс Рок, девушка, которая знает толк в старинных вещах.

Он мигнул, почесался, улыбнулся и обеими руками пожал правую руку Орелии. Она ощутила в нем какую-то неискренность.

Герольд инстинктивно подумал то же самое об Орелии. Он говорил спокойным мелодичным голосом:

— К слову о старинных вещах: не знаете, зачем обращаться к гостям на латыни? Он ведь не школьный директор. И почему тут не видно ни одного семейного портрета или хотя бы фотографии?

Орелия уловила суть замечания. Большой зал действительно рассказывал о сэре Веронале не больше, чем музейная экспозиция о кураторе.

Финч скользил глазами от шедевра к шедевру — Донателло, Брейгель Старший, Рембрандт, Гольбейн, при этом все работы не были известны широкой общественности. И как одному-единственному человеку удалось собрать столь поразительную коллекцию? Финч посмотрел на леди Имоджен.

— И зачем нас пригласили?

— Сейчас у вас появится шанс узнать ответ на этот вопрос, — прошептала Орелия, заметив приближающегося к ним хозяина.

— О, сэр Веронал! — воскликнула миссис Финч, которая, подобно миссис Бантер, была частью сноркеловского кружка, а следовательно, заложницей мнения света. Орелия отметила про себя, что Мармион Финч и его жена казались не самой подходящей парой.

Сэр Веронал проигнорировал ее восклицание и начал с лести:

— Меня поистине восхищает Эскатчен Плейс. Судя по общему стилю и пилястрам, я бы сказал, что это постройка 1600 года или около того, самое старинное здание города, не считая поместья.

— Но восхищаться им можно только снаружи. Как указано в «Исторических предписаниях».

— И что же вы там храните?

— Я изучаю заявления о гербах, затем принимаю решения, выношу отказы, рассматриваю апелляции, занимаюсь также другими проблемами их внешнего оформления.

— Невинное удовольствие?

— Ничем не хуже крикета или шотландских танцев.

— Зачем же тогда закрывать дом для посетителей?

Беседа стала напоминать придворную дуэль или допрос, где сэр Веронал выступал инквизитором, а Финч — лукавым свидетелем.

— Мы не занимаемся антиквариатом. — Финч вновь мигнул и почесался.

— И архивами тоже? Неужели не храните ничего на память о юности Ротервирда?

— Нет.

На этот раз Финч мигнул не синхронно. «Он лжет», — подумала Орелия.

По всей очевидности, хозяин дома пришел к тому же заключению.

— Нам стоит ввести в моду большую открытость, — сказал он, прежде чем отойти.

— Вы были с ним не слишком дружелюбны, — заметила Орелия.

— Он чересчур умен для фальшивых любезностей, — ответил Финч.

Орелия засмеялась, а миссис Финч состроила кислую гримасу. В Ротервирде мало кто владел искусством самоиронии. Между пуговицами рубашки Финча Орелия заметила золотую цепочку с миниатюрным золотым ключом. Ей стало интересно, какие тайны хранил этот ключ, а Финч ни с того ни с сего взял на себя роль сэра Веронала:

— Сэр Веронал приходил к вам в лавку?

— Один раз.

— И он что-нибудь купил?

Финч не спешил открывать свои карты; она почувствовала, что лучше последовать его примеру, и пожала плечами — лучше лгать жестами, чем словами.

— А Роберт Фласк?

— Может, пару раз — всегда брал старые книги из-под прилавка.

— Мисс Рок, надеюсь, что мы еще встретимся. — Герольд помедлил, прежде чем процитировать сэра Веронала: — И введем в моду большую открытость.

Орелия покраснела. Ум Мармиона Финча был острым как бритва.

В противоположной части зала покинувшая Ромбуса Смита миссис Бантер как раз искала новую компанию, когда словно из ниоткуда перед ней возник лакей. По его голосу и одежде становилось понятно, что его отличает высокий ранг.

— Миссис Бантер, прошу следовать за мной.

Миссис Бантер чуть не упала в обморок от радостного предвкушения. Наконец пришел и ее черед встретиться с хозяином с глазу на глаз. Он стоял в другом конце зала и, судя по его виду, элегантно скучал. У нее в голове проносились варианты приветствия и темы беседы.

— С удовольствием, — на последнем дыхании произнесла она, отмечая кант в виде золотой косички на фраке слуги. Сэр Веронал прислал к ней не какого-нибудь официанта, а главного лакея.

Но тут, к вящему ужасу миссис Бантер, этот жалкий человечишка твердо повел ее в противоположном направлении — к выходу из Большого зала. Когда она попыталась вернуться, ее руку сжала железная хватка.

— Я — миссис Бантер, — запротестовала она, будто один звук ее имени мог решить любую проблему.

— Эта вечеринка предназначена только для приглашенных гостей, — сообщил лакей безучастным деловым тоном.

— Вы делаете мне больно.

— Неужели? — удивился он, но ни на мгновение не ослабил хватку.

Щеки миссис Бантер горели. Она чувствовала на себе взгляды всех присутствующих.

— Да как вы смеете! Я требую…

Он вывел ее в гардеробную.

— А теперь отдайте мне билет. — Она покорно передала ему бумагу. Он вручил ей пальто и вывел за порог в ночь. — У вас есть три минуты. Не заставляйте снова вас выпроваживать. Сэр Веронал не дает второго шанса.

Миссис Бантер широким шагом направилась к воротам. Она пыталась сохранить лицо, но слезы рвались наружу. Наконец она нашла скамейку в соседнем переулке и, опустив голову на руки, зашлась в рыданиях, размазывая тушь по лицу. Какое унижение!

Актриса наблюдала за тем, как выводят женщину. Та казалась совершенно безвредной, да еще расхаживала в туфлях на высоких каблуках. Один из гостей пояснил, что женщине принадлежит магазин «Безделушки и мелочи».

У актрисы появилась еще одна небольшая зацепка.

Облонг заметил, что интерес к его обществу уменьшался с каждым выпитым коктейлем. Чувствуя себя все более одиноким, он вышел на улицу. По лужайке пробежал кривобокий кот, и в Облонге вместе с симпатией ожила муза поэзии: он придумал три строки в характерном для себя свободном стиле:

О Феликс, бедняга коток!

Что тебя так скрутило

В двойной завиток?

Он достал записную книжку, и его настроение мгновенно улучшилось.

Четвертая атака сэра Веронала принесла большие результаты.

— А, мистер Стриммер! — Ученый пожал хозяину руку. — Вы чуть ли не целый вечер стоите на месте. Неужели компания моих гостей кажется вам скучной?

— По большей части, — ответил Стриммер.

Сэр Веронал улыбнулся. Наконец он повстречал родственную душу.

— Я склоняюсь к такому же мнению.

Стриммер еще никогда не сталкивался со столь пристальным взглядом и, если на то пошло, с такой прямотой. Кожа сэра Веронала была блестящей, как у новорожденного мышонка. Хозяин не соответствовал ожиданиям Стриммера.

— Вы — физик?

— А также изобретатель, сносный химик и инженер. — Нескромность давалась Стриммеру самым естественным образом.

— И что же Северная башня делает с такими талантами?

— Мы разрабатываем деструктивные технологии для продажи во внешний мир.

После общения со скрытными гостями подобная четкость подачи информации показалась сэру Вероналу глотком свежего воздуха.

— И вы одобряете данные технологии?

— Мир битком набит ненужными людьми. Мы помогаем осуществлять естественный отбор.

— А как насчет Южной башни?

— Только место занимают, разве что вам нравится наука для карапузов — одни игры и наблюдения за небесными светилами.

— Вы, должно быть, знали Роберта Фласка.

— Фласк был с приветом, но, как для чужака, отличался умом и всегда совал куда-нибудь свой нос, — ответил Стриммер.

— Совал нос в дела прошедшего или настоящего?

— Первого — он не особенно заморачивался правилами.

— И ему удалось что-нибудь найти?

— Он никогда ни о чем конкретно не рассказывал.

— А Лост Акр Лейн когда-нибудь упоминал?

— Не при мне. Это далеко не самая лучшая улица в городе.

Сэр Веронал твердо посмотрел Стриммеру в глаза. Ученый говорил правду.

— Мэр обвинил Фласка в том, что тот подстрекал свой класс исследовать прошлое — странный акт саморазрушения.

Стриммер сам ломал голову над этим странным решением Фласка, данный поступок никак не вписывался в рамки поведения столь расчетливого человека.

— Фласк предпочитал недосказанность, и вы правы, его исчезновение — это еще одна загадка. Скрылся ли он до того, как на него начали охоту, или принял спонтанное решение бежать?

— Или его заставили замолчать навсегда? — прибавил сэр Веронал.

Стриммер поднял голову, и сэр Веронал последовал его примеру. Внезапно из-под входной двери в воздух Большого зала вползла лента дыма и поднялась к потолочным балкам, где превратилась во вращающийся шар тьмы, напоминавший атмосферный циклон в миниатюре.

Сэр Веронал помчался вверх по лестнице к галерее менестрелей и позвал охрану:

— Где-то здесь должен бродить непрошеный гость — найдите его!

Но было слишком поздно: пока официанты сбивались в кучку, облако взорвалось ослепляющей вспышкой, сопровождаемой звуками божественного вмешательства: ангельские трубы возвещали о Страшном суде.

У сэра Веронала на мгновение потемнело в глазах.

Стоило стихнуть фанфарам, как распахнулась входная дверь. На пороге появилась хрупкая молодая женщина в пышном белом наряде, а ее коротко подстриженные волосы бирюзового цвета были уложены в виде острых шипов. На ткани ее наряда в наглядной демонстрации человеческих достижений то появлялись, то исчезали молекулярные структуры и доказательства теорем, от Гука до Ферма и Эйнштейна, которые сменяла последовательность начальных цифр ряда Фибоначчи. Фигура ее ярко светилась на фоне мерцания свечей. Внезапно мешок, висевший на ее правом плече, ожил, что-то рвалось из него наружу. В другой руке девушка вращала тонкую золотистую веревку с грузилами.

— Только посмотрите, как быстро вы запустили рыла в кормушку, потянулись жадными ручонками к наживе. Постыдились бы, а?

В усилителе ее голос казался высоким и хриплым. Произнося свою речь, она подняла в воздух палец, и ботинки ее чудесным образом превратились в ходули. Гости начали пятиться назад, к другому концу Большого зала. И вдруг ее наряд почернел, научные символы потухли, обнажая ряды проводов тусклого красного цвета. Визуальный ряд гармонировал с речью: достоинства науки тонули в грязи материальной выгоды.

— Нам не нужны ваши деньги, — продолжила она.

— Взять ее! — закричал сэр Веронал.

Гости, переставшие веселиться, напоминавшие сейчас зомби или роботов, освободили проход для охранников.

— Этот дом вам не принадлежит, — сказала девушка.

Когда главный лакей, который ранее вывел миссис Бантер, сорвался на бег, она метнула в него болас[18]. Увлекаемая шарами веревка обвила его лодыжки и затянулась, и человек грузно приземлился на каменный пол подбородком вперед. Встать он уже не смог. Девушка, точно из воздуха, достала второй болас. И начала его раскручивать, как бы приглашая смельчаков подходить.

— Перебивать людей — это невежливо, — произнесла она.

— Приходить без приглашения — еще невежливее. — Всякое радушие испарилось из голоса сэра Веронала.

Пора было заняться делом.

— Ну, я-то как раз приглашена.

Девушка достала приглашение, а ее костюм тем временем вернулся к первоначальному состоянию.

Сноркел рванулся вперед, по-петушиному раздувая грудь.

— А теперь послушайте меня, кто бы вы ни были, с вами разговаривает мэр…

— Снорки-свинорки.

Сноркел побелел от злости.

— Да как вы смеете строить абсурдные измышления в адрес нашего доброго сэра Веронала!

— Ученые не занимаются измышлениями. С другой стороны, слова о «добром сэре Веронале» — измышление еще то.

— Сэр Веронал нас клятвенно заверил, и…

— И в чем же это он вас заверил? Это — настоящие поминки, натуральное осквернение. Дом принадлежал великому ученому. Вам всем должно быть стыдно.

Это явление было настолько абсурдным, а поведение девушки таким нелепым, что многие до конца не верили в то, что она может оказаться членом их общины, пока один подчеркнуто тихий голос не вмешался в разговор.

Ромбус Смит сделал шаг вперед.

— Считайте, что ваша демонстрация удалась. Теперь, я полагаю, настало время нас покинуть.

Сэр Веронал почувствовал, как в нем закипает неуправляемая ярость. Его руки так и чесались, и какое-то давно похороненное воспоминание дало о себе знать. Ему стало трудно дышать. Нечто важное происходило на клеточном уровне его организма. Внутренний голос подсказал: «У тебя есть сила. Используй ее».

— Спасите! — завизжала мисс Тримбл, которую в этом мире пугало только одно — мелкие мохнатые животные. — Что там у нее в мешке?

— Это горностаи, мадам, — ответила непрошеная гостья. — Десятки их.

Мисс Тримбл начала заваливаться на спину. Грегориус Джонс подхватил ее, но горностаи так и не появились на свет; девушка приготовила другой сюрприз. Она распустила завязки мешка, после чего порыв ветра погасил все свечи в зале. На несколько мгновений на стенах над головами гостей загорелись сотни красных глаз — вспыхнули и погасли.

А затем из темноты с верхней галереи прямо на девушку хлынул поток чистой энергии. Ее спасла только хорошая реакция: она прыгнула в сторону, и двойные двери позади нее рассыпались под вспышкой голубого пламени, оставив железные петли болтаться без дела. Ее правая ходуля отлетела в сторону, роняя металлические искры, — к счастью для Валорхенд, ходули заканчивались резиновыми наконечниками, которые послужили изоляцией от направленного в нее электрического заряда.

Несколько мгновений царила полная тишина, а затем поднялась какофония криков и проклятий, прерываемая перекличкой гостей, искавших своих спутников.

Сэр Веронал рухнул на пол в проходе. Слуги вынесли его из зала.

А на улице поэтические грезы Облонга были грубо прерваны взрывом, внезапно наступившей тьмой и еще одним взрывом, после которого мимо него, срывая испорченный наряд и обнаруживая под ним защитный костюм, пронеслась бесполая фигура. Схватив с клумбы шест, она легко перемахнула через стену.

У него в памяти возник образ прыгуна с шестом и снежной атаки на Лост Акр Лейн.

Актриса наблюдала за удивительным зрелищем. Сначала она не могла сообразить, как действовать дальше — выйти из роли или продолжать игру, — но в конце концов решила вести себя так, как вела бы себя избранная сэром Вероналом жена: то есть решительно.

— Несите новые свечи! Музыканты, играйте, за что вам платят?

Спустя несколько минут освещение частично восстановили. Девушки простыл и след, как, впрочем, и сэра Веронала. Снова начали разносить коктейли. Оркестр заиграл опять — правда, слегка фальшивя, и Сноркел тоже делал что мог.

— Леди и джентльмены, давайте простим эту мелкую выходку — прискорбный цирковой номер и ничего больше. Продемонстрируем нашему уважаемому хозяину, что мы выше этого.

И все попытались, но ощущение праздника было безвозвратно утеряно. На стенах снова горели свечи, но до потолочных канделябров в переполненном Большом зале было не добраться. В полумраке жители Ротервирда размышляли над тем, говорила ли молодая ученая правду, несмотря на свои чудовищные манеры. Неужели они продались чужаку? Неужели они и правда попрали память первоначального владельца поместья, кем бы тот ни являлся? Роскошь торжества поблекла. Гости начали потихоньку выметаться вон.

Виксен Валорхенд остановилась у железного флюгера, шест был при ней. Она почувствовала прилив сил. Замысел удался. Она сумела повергнуть в ужас жителей Ротервирда, которые наглядно продемонстрировали истинное отношение к чужаку: жадность в сочетании с подобострастием. С тем же удовлетворением Виксен припомнила и выражение лица Стриммера, на котором читался ужас с толикой восхищения.

Валорхенд произвела первоначальную оценку собственных действий: высший балл за демонстрацию и побег. Но на поверхность выплыло и другое, более мрачное наблюдение: чужак выстрелил в нее какими-то молниями и целился на поражение. Наиболее логичным казалось то, что у того был некий механический прибор, но в ту самую долю секунды, когда ударил разряд, она увидела искры между ладонями Сликстоуна, как будто он выжимал статическое электричество из себя. Она задумалась о способах, какими подобная энергия вырабатывается в природе: о кошачьей шерсти, угрях и грозовых облаках, — но ничего похожего не обнаружила.

Опершись на шест, Виксен подпрыгнула высоко над улицей. Нужно поскорее вернуться домой, прежде чем улицы заполнятся возвращающимися от сэра Веронала гостями.

7. Доклад о случившемся

Орелия даже не заметила бы миссис Бантер, не укажи на нее внимательный собеседник:

— Там ваша тетка, и вид у нее не самый радостный.

Миссис Бантер сидела в глухом переулке, в обстановке, едва ли соответствовавшей ее высокому статусу, — сидела на скамейке, скорчившись и схватившись за голову.

— Как я… Как это могло… — раздавались ее всхлипы.

— Рассматривайте это как глупую демонстрацию.

— Демонстрацию?

Орелия проводила тетку домой и уложила в постель, и миссис Бантер при этом вся кипела от случившейся этим вечером несправедливости, определенно непропорционально большей, чем отказ Орелии от коктейлей «Голубая лагуна» в качестве жалкого протеста.

Орелия, настроение которой было также омрачено, вернулась в магазин, разожгла огонь в камине и выключила верхний свет. Положив голову на руки и глядя на языки пламени, она думала о себе и Ротервирде и наконец пришла к выводу, что у обоих в сердце пряталась какая-то гнильца. Стриммер на вечеринке бросил на нее беглый оценивающий взгляд, будто она была товаром со скидкой. Другие мужчины ее возраста, конечно, тоже были умны, но что ей это давало? Ее мысли вернулись к новому лицу, привлекшему особое внимание хозяина, — чужаку. В нем определенно был некий шарм, но о жизни он явно еще ничего не знал. Настоящую привязанность Орелия испытывала только к мужчинам постарше — вроде братьев Полк, Солта и Фангина, — но они были в большинстве своем женаты и привлекали ее совершенно не в том плане. Ее успокоило воспоминание о разрушившем массивную дубовую дверь заряде чистой энергии, источник возникновения и цель которого были до конца неясны. В голову пришла мысль о камнях и их цветовом соответствии четырем стихиям природы. Может быть, этот разряд — лишь знак грядущих приключений?

Мысли Орелии прервал знакомый решительный стук в дверь, и, открыв, она обнаружила на пороге Хеймана Солта. Орелия еще никогда не видела Солта в таком деловом настроении.

— Ну, что случилось? — задыхаясь, спросил он. — Все ходят как контуженные, но никто ничего не говорит.

— Произошел неприятный эпизод.

— Что еще за эпизод?

Она поубавила его пыл:

— Сначала признайся, почему тебя это так интересует, и тогда, может быть, я расскажу, что произошло.

Солт решил прибегнуть к лести:

— Я спрашиваю именно тебя, потому что знаю: глаз у тебя поострее, чем у остальных.

— И благодаря острому взгляду я прекрасно вижу, когда меня пытаются использовать.

— Ну что ж, ты — не единственный корабль в море, — пробурчал Солт и засобирался уходить.

Орелия хотела чем-нибудь ему отплатить, но не могла придумать чем. Она решила начать издалека:

— Я продала камни.

Удар попал в цель. «Актер из него неважный», — подумала Орелия, замечая, что хоть лицо Солта и осталось внешне неподвижным, мелкие мускулы на нем все же слегка дернулись.

— Мои поздравления, и, зная твою тетю, могу поспорить, что вышла выгодная сделка.

Орелия ничего не ответила, и безмятежность Солта быстро сошла на нет.

— Ладно, рассказывай. Кто их купил?

— Секрет фирмы.

— И кому ты их продала?

— Кое-кому в городе.

— Я же говорил, что этого делать нельзя.

— Ты выразил неопределенную надежду. Как бы там ни было, решения-то принимает моя тетка.

— Слушай, это может оказаться серьезным делом…

— Я продала их хозяину поместья.

Солт взглянул на нее как громом пораженный.

— Что?

— Он пришел сюда лично и сразу нацелился на камни — больше его ничто не интересовало. А теперь рассказывай, зачем они нужны.

— Не имею ни малейшего, блин, понятия.

— Тогда откуда эта паника?

Орелия догадывалась: дело заключалось в том месте или человеке, от которых Солту достались камни. Учитывая, что садовник не был ни вором, ни скупщиком краденого, речь, скорее всего, шла именно о месте — но ей в голову не приходило ни одно столь ужасное, которое соответствовало бы мрачному выражению лица собеседника. Придется его уговаривать, если она хочет узнать правду.

Но не успела она применить новую тактику, как Солт схватил ее под локоть:

— Пойдем со мной.

— Прости, что?

— Медлить нельзя!

— Куда?

— Сама поймешь, когда мы туда доберемся.

Желая показать Солту, что она решила последовать за ним только от скуки, а вовсе не потому, что тот ей приказал, Орелия, заставив его ждать, пошла переодеваться.

За время ожидания мрачность Солта никуда не делась. Он поднял воротник, натянул на уши шапку и вышел с такой стремительностью, что Орелии пришлось то и дело переходить на бег, чтобы за ним поспевать. Он прошагал по неблагополучной части города до ряда муниципальных сараев для хранения садового инвентаря и рассады — невзрачных строений, подпирающих западную стену, — после чего открыл самый неприметный. А затем исчез за дверью.

Орелия побрела за ним, по пути спотыкаясь о деревянные ящики.

— А ну тихо! — впервые за последние двадцать минут подал голос Солт.

Он вытащил фонарь и осветил им блестевшую от сырости каменную стену. Воздух был тяжелым от смрада перегнивших листьев, запах отдавал скорее осенью, чем весной. Прежде чем Солт потушил фонарь, луч света выхватил вертикальный ряд задвижек. Когда Солт дернул их на себя, в темноте раздался металлический щелчок.

— Береги голову, — пробормотал Солт, скорее задним числом, чем в качестве предостережения.

Орелия поняла: это место и было одной из тайн, которые не хотел раскрывать Солт. А сколько их у него еще имелось? Правда, тот факт, что он все-таки показал тайник, говорил о том, что камни действительно имели какое-то значение, хотя — и тут она ему верила — он сам не знал, какое именно.

Орелия протиснулась в открывшийся проход, спустилась на несколько ступенек и выбралась наружу возле берега реки у подножия городской стены — Ротер бурлил у них под ногами. Из темноты Солт выудил смастеренный из вербных лоз и просмоленных шкур коракл[19], традиционный речной транспорт ротервирдцев; коракл напоминал перевернутый зонт без тросточки, и править им было одно мучение.

— Залезай в коракл, — приказал Солт, и Орелия, к собственному удивлению, безоговорочно подчинилась.

Суденышко с трудом выдерживало их двоих, но все же смогло доплыть до другого берега — ботаник неожиданно шустро работал веслами.

— Видишь, — нескромно прошептал Солт, — если бы я захотел, то запросто выиграл бы Гонки Великого Равноденствия.

Он вытащил коракл на берег и спрятал в прибрежной траве. На берегу их уже поджидал спрятанный поблизости драндулет — как поняла Орелия, бегло взглянув на него, это была одна из машин Полка, раза в четыре поменьше шарабана, с золотыми буквами «РДМС» на боку, означавшими «Ротервирдский департамент муниципальных садов».

Под грохот цветочных горшков на заднем сиденье Солт на своем недо-грузовике пересек поле и вырулил на главную дорогу, которая вела в северном направлении. Через добрых семь миль, по подсчетам Орелии, они свернули влево на скромную деревенскую дорогу и начали подъем вверх. Над ними простирался Млечный путь.

— Здесь нужен Болито, — сказала она, махнув в сторону неба, но Солт проигнорировал ее замечание, и Орелии ничего не осталось, как только наслаждаться поездкой.

Она путешествовала больше и дальше, чем большинство горожан, но, как и те, была плохо знакома с ближайшей округой Ротервирда. Тут и там на глаза попадались далекие огни светящихся окон, отмечавших фермы в верхней части долины. Солт притормозил у калитки в каменной стене. За ней виднелись крупные насаждения хмеля на колышках, покрытые сеткой, которые окружали фруктовые деревья.

— Это сады Ферди? — спросила она.

— Мы здесь не для того, чтобы встречаться с Ферди. Дальше иди пешком. Пойдешь мимо дома Ферди — старайся не привлекать внимание, а потом вверх по склону, пока не доберешься до башни. Прежде чем войти, постучи. И, кого бы ты там ни встретила, что бы ни было сказано, все должно остаться между мной, тобой и этой калиткой.

— А почему ты сам туда не пойдешь?

— У меня есть дело, которое тебя не касается.

Одновременно заинтригованная и раздраженная, Орелия выпрыгнула из машины.

— И не забудь постучать, — повторил Солт.

Орелия ничего ему не ответила и зашагала вперед.

— Женщины, — проворчал Солт, выезжая обратно на дорогу.

— Мужчины, — буркнула Орелия.

Но у нее намечался определенный прогресс: реакция Солта на продажу камней подтверждала догадку о том, что в определенной комбинации они и правда производили некий эффект. Мог ли обитатель таинственной башни пролить свет на это обстоятельство?

В воздухе повеяло морозом, и Орелия обрадовалась, что натянула толстый шерстяной свитер поверх шелковой блузы. На лугу рядом с ней тихо перекликались две серые лошади, раскачивая хвостами. Склон снова стал подниматься, и вдали показалась окраина Ротервирда. Жители города смотрели на деревенских сверху вниз, зато здесь деревенские могли посмотреть свысока на горожан. Панорама захватывала дух. На фоне древних буков и дубов город казался совсем новым. Она шла, выдыхая холодный воздух, и размышляла, на чем же все-таки основывалась старая вражда между городом и деревней, и упрекала себя за то, что никогда раньше всерьез не задумывалась о причинах, по которым Ротервирд получил свой особый статус, не имея ни своего парламентария, ни епископа, ни графства.

Она обнаружила машину Солта припаркованной между сараем, дубовые балки которого торчали, как кости обглоданной селедки, и телегой, на каждой стороне которой было выведено зеленым и золотым: «Пивоварня Ферди: Знатный эль и все прочее». Ей следовало бы догадаться, что таинственный человек принадлежал к семейному кругу Ферди, в конце концов, Солт слыл завсегдатаем «Души подмастерья», а Билл Ферди являл собой уникальный пример человека, которого одинаково хорошо принимали и в городе, и в деревне.

Чуть ниже сарая стоял двухэтажный фермерский дом с нарядным крыльцом, большими окнами и вьющимися по стенам розами, сформированными годами подрезки. Жесткий газон стелился вниз по склону до небольшого пруда. Орелия тихо обогнула дом и вышла к башне c подветренной стороны возвышавшегося впереди холма. Только подойдя почти вплотную, она заметила шестиугольную форму, поблекшую каменную кладку и свинцовую оправу стекол в окнах здания. Раньше Орелия думала, что «капризы»[20] строились исключительно в восемнадцатом веке, но это здание казалось старше — в самом деле, даже старше фермерского дома. Она все не могла понять, какое отношение таинственный друг Солта и его столь же таинственная башня имели к четырем камням.

С улицы было слышно, как Солт пытается отбиваться от наводящих вопросов, которые задавал второй, более мягкий мужской голос. Эта драматическая дуэль подавила в Орелии всякое чувство неловкости за сам факт подслушивания.

— Значит, ты нашел камни прямо у плиты и ничего мне об этом не сказал! — Несмотря на обвиняющий тон, незнакомый голос казался спокойным, в отличие от голоса Солта.

— Мне в них сразу что-то не понравилось.

— А где они сейчас?

Воцарилось молчание. Она могла себе вообразить гримасу на лице Солта.

— Я их продал.

— Они оказывают разлагающее влияние и очень опасны. Нам следует их вернуть.

— Продал в магазин, в этот жалкий магазин. Я говорил, чтоб их никому не отдавали, но ты же знаешь этих торгашей, стоит почуять запах наживы…

— И опять: почему ты мне об этом не сказал? — Неизвестный персонаж продолжал говорить с мягким упреком в голосе.

— Не хотелось выслушивать от тебя очередную лекцию. К тому же ты только и делаешь, что берешь, ничего не давая взамен. Всегда одни вопросы и никаких ответов.

Теперь Солт просто кипел от злости — конечно, на себя, подумала Орелия.

— Этих обвинений я не отвергаю. Но все делается ради твоего же блага. Ты и понятия не имеешь, во что пытаешься влезть. Воистину не знаешь.

— Ну вот, опять заладил — одни попреки и никаких объяснений. И вообще, кто вы такие, Ференсены? Один исчезает, проходят десятки лет, и появляется второй такой же, и никаких тебе женщин, никаких детей…

Орелия навострила уши. Ференсен: нестандартное имя в таком же чудном доме, и никто его не знает в пределах городских стен Ротервирда.

— Тебе следует поговорить с продавщицей.

Последовало длительное молчание. Орелия знала, чем оно было вызвано. Солт изворачивался как мог.

— Будет непросто.

— Это еще почему?

В этот момент Орелия почувствовала, что с нее хватит. Она решила не стучать в дверь, как ее просили, и появиться более эффектно.

— Потому, что это я продала камни, — провозгласила она, делая три уверенных шага внутрь помещения.

Мужчины ахнули, а она тем временем окинула взглядом беспорядочную обстановку — эскимосские снегоступы, сельджукский ковер из города Конья, клыкастую маску из Габона и прочие чудеса. В Ференсене она сразу распознала много путешествовавшего и много повидавшего человека. Он был хрупкого телосложения, ростом чуть ниже 180 сантиметров, черты его лица в целом были правильными, если не считать непропорционально больших ушей. Несмотря на седую шевелюру, от Ференсена веяло энергией мужчины в самом расцвете сил. Почувствовала она в нем и что-то другое, определенную неестественность, беспокойство, похожее на то, которое вызвала в ней встреча с сэром Вероналом, — хотя эти двое мужчин казались такими же разными, как небо и земля.

Первым молчание нарушил Солт:

— Познакомься с Орелией Рок, это она работает в магазине «Безделушки и мелочи», и она же продала камни.

Ференсен пожал ей руку.

— Ференсен, — представился он. — Просто Ференсен. Чтобы решить нашу скромную проблему, понадобится толика собранности и воображения.

Он водрузил на каминную полку три бокала и наполнил каждый из них приличным количеством какой-то жидкости из пыльной бутылки без опознавательных знаков. Орелия уловила запах бренди и яблок.

— Если кто-то будет спрашивать, Ференсена не существует, то же касается и башни, — сказал Солт.

Никак не отреагировав на их замечания, Орелия присела у камина и начала растирать замерзшие руки.

— Значит, вы продали камни… кому? — спросил Ференсен.

Орелия инстинктивно доверилась ему, и дело было не столько в возрасте, сколько в его терпении и мудрости.

— Их приобрел новый хозяин поместья.

— Вот видишь, — произнес Солт, — это я и пытался тебе втолковать.

Орелия вмешалась в разговор:

— Камни что-то делают, верно?

— Они многое делают…

Солта глубоко раздражало то, с какой искренностью Ференсен говорил с Орелией. Ему-то он о назначении камней ничего не рассказывал. С другой стороны, интонация в голосе старика наводила на мысль, что, если помолчать, он расскажет кое-что еще. Но тот ограничился всего тремя словами:

— …делают с живыми существами.

Фраза повисла в воздухе. «Они многое делают с живыми существами». Неопределенное, но наполненное зловещим смыслом выражение. Что значит «с живыми существами»? С людьми, водными растениями, вьющимися розами за окном, с охотящейся на лугу совой? Вариантов множество. «Специальное средство для бессонных ночей», которое Солт пил в прошлый раз, избавило его от похмелья, но при этом ослабило память. Ференсен что-то говорил о карте Лост Акра, и это что-то касалось теперешнего разговора, но он никак не мог припомнить точные подробности.

Ференcен сохранял обычную практичность и невозмутимость.

— Скажите-ка, Орелия, каким вам показался владелец поместья — я имею в виду, как покупатель?

— Он был готов заплатить любую цену…

— Орелия сегодня была на вечеринке в поместье, — перебил ее Солт.

— В Большом зале?

Орелия кивнула в ответ. Лицо Ференсена омрачилось. На нем отразилась боль.

— Камин со стоящими на коленях атлантами на месте?

Она снова кивнула.

— И резные плоды гранатов на деревянных панелях, гладких, как кожа. — Она переглянулась с Солтом.

Откуда Ференсен все это знает? Вход в поместье был запрещен уже несколько веков. Может, будучи ребенком, он однажды перемахнул через забор? Обстановка его жилища определенно свидетельствовала о склонности к авантюрам. Орелия успела попасть под обаяние таинственного хозяина башни.

Ференсен вежливо выслушал ее рассказ, не задавая вопросов до тех пор, пока она не перешла к описанию враждебности, с которой хозяин принимал гостей, и наконец упомянула имя владельца.

Оно подействовало на Ференсена как удар током. Он вскочил со стула.

— Веронал? Веронал Сликстоун? Вы уверены? Вы твердо в этом уверены?

Она протянула ему свое приглашение.

Ференсен упал обратно на стул.

— Господи, помоги нам всем.

— Что такое? — спросил Солт и повернулся к Орелии. — В этом вся беда с Ференсенами. Говорят загадками, но никогда ничего не объясняют.

— Я должен был догадаться, что он — один из них, и мне следовало его ждать.

— Один из кого?

— Не твоего ума дело.

— Теперь понимаешь, о чем я! — Солт в отчаянии развел руками, а Ференсен продолжил засыпать Орелию вопросами о том, какого сэр Веронал роста, о его голосе, чертах лица, цвете кожи и характере. Орелия старалась как могла.

Ференсен потряс головой и вернулся к вопросу продажи камней:

— А как он себя вел в магазине?

— С порога направился прямо к камням. Больше его ничто не интересовало.

— А как он отреагировал, когда увидел их?

— Казался озадаченным. Хотел знать, откуда они взялись. Сначала он положил их на ладонь и закрыл глаза, как будто камни могли ему что-то рассказать. Но ничего не произошло. Он показался разочарованным, но все равно заплатил.

— Значит, у нас все еще есть надежда — пока он не нашел путь.

— Путь в Лост Акр? — спросил Солт.

— К собственной памяти, — ответил Ференсен, — туда, где спрятаны его воспоминания. — Ференсен сделал успокаивающий жест, будто крестил ребенка. — Но давайте, рассказывайте дальше — и, прошу вас, называйте его Вероналом. Это его настоящее имя.

Ференсен снова умолк и молчал до тех пор, пока Орелия не упомянула об ударе молнии, который чуть не обратил непрошеную гостью в пепел.

— Серебристо-голубая слепящая молниеносная вспышка? — уточнил он. — Она еще оставила такой запах, как после фейерверка?

Он был прав. Орелия кивнула в ответ.

— Вполне объяснимо, — коротко ответил Ференсен. Он взял с каминной полки крапчатое каменное яйцо и принялся перебрасывать его из одной руки в другую. — С кем он общался?

— Сликстоун тщательно выбирал цели, это точно: говорил со всеми, кто мог хоть что-то знать о прошлом. Я слышала, как он выпытывал у Фангина про Фласка. А для экскурсии по дому из всех прочих выбрал Облонга, после чего переключился на Финча.

— Облонг, Фангин, Фласк… Я никого из них не знаю. Расскажите о каждом из них в отдельности, мисс Рок.

Ференсен еще раз наполнил бокалы, а Орелия кратко изложила три биографии. Облонг был школьным учителем истории, приезжим, Фласк — его предшественником и, таким образом, тоже являлся чужаком, правда, он дружил с Фангином. Когда Фласк исчез, Фангина уволили с работы из-за того, что Фласк подстрекал учеников к историческим исследованиям в нарушение «Предписаний», а Фангин об этом не доложил.

— Еще что-нибудь существенное? — спросил Ференсен.

— У Сликстоуна есть сын, — добавила Орелия.

— Не родной, такого быть не может. Должно быть, он его усыновил. Видите, он находится в поиске, но при этом хочет казаться обычным человеком. — Ференсен умолк. — Что ж, на сегодняшний вечер, пожалуй, хватит.

Когда многочисленные часы объявили о наступлении полуночи, Ференсен предупредил собеседников, что через пятьдесят минут снова начнется дождь. Он попрощался, извиняясь перед Орелией за свою таинственность, и запутал ее еще больше, велев пока ничего не предпринимать.

— Откуда Ференсен знает Сликстоуна? — спросила она у Солта.

— Он никогда ничего не рассказывает.

Посетовав на скрытность Ференсена, Солт тут же отказался говорить Орелии что бы то ни было о своих личных делах с хозяином башни. «Столь многообещающий вечер, — подумалось ей, — в итоге принес с гулькин нос».

По дороге домой Солт поделился крайне странным соображением:

— Представь себе новый мир, где человеку удалось бы все начать с чистого листа. Что мы сохранили бы? От чего избавились? Думаешь, мы отнеслись бы осторожнее к собственным открытиям?

Перед тем как они расстались возле сараев, Солт повторил предупреждение:

— Помни, что ты ничего о нем не слышала — о Ференсене, Заклинателе Дождя.

Но легче сказать, чем сделать, особенно в свете того, что дождь пошел точно в предсказанный Ференсеном момент.

В ту ночь Орелия не могла заснуть, терзаемая сотней вопросов и вызванным этими вопросами беспокойством. «Заклинатель Дождя» — что он имел в виду? Каким образом Ференсен приобрел свой необычный талант? На какой новый мир они с Солтом ей намекали? Почему сэра Веронала так привлекли камни? Она припомнила чудовищ в клетках на гобелене в поместье: фантазия или реальность? Орелия подозревала, что ответы на эти вопросы могли бы объяснить как независимость Ротервирда от прочей Англии, так и принудительное забвение истории города. Что произойдет, если тайны всплывут наружу? Какие силы могут скрываться от постороннего глаза в этих глубинах?

Похожие вопросы крутились в голове Солта, когда тот уже дома помешивал в чашке какао и пытался припомнить, что говорил Ференсен во время их прошлой встречи, — все, включая описание клочка неба в Лост Акре, известного как точка перехода. Он размышлял о том, как камни могут воздействовать на живые существа, о странном дереве с его раскидистыми ветками и о причудливой и опасной фауне Лост Акра. Ему в голову пришла чудовищная идея. Теперь он не мог заснуть.

Сэр Веронал откинулся в кровати. Каждую из четырех стоек украшала резьба в виде различных чудовищ — пеликаны вылетали из драконьих глоток, змеи переплетались с бабочками. На стенах висели три огромных гобелена, изображавших лето, осень и зиму. Никто не решался спрашивать об отсутствующей весне: вопрос казался слишком бестактным.

Слуги еще ни разу не видели его в таком состоянии — они считали хозяина человеком с холодной головой. Но недавний взрыв энергии был вызван внезапной потерей самообладания.

Актриса сохраняла бдительность. Она стояла к нему ближе всех, когда молния, точно по волшебству, вылетела у него из пальцев. Темные разводы на подушечках его пальцев свидетельствовали о том, что именно это драматическое извержение энергии привело к временному беспамятству. Неужели ему под кожу встроили некий доселе неизвестный миру прибор? Был ли тот удар случайным или он и правда целился на поражение?

Актриса опасалась, что ответы на эти вопросы могут быть связаны с помешательством Сликстоуна на Ротервирде. Она решила, что здесь разыгрывается пьеса о возмездии, и эта мысль утвердила ее в решении продолжать расследование. Нельзя же играть короля Лира, предварительно не разузнав до начала пьесы, как он жил с покойной супругой. Она не сможет играть леди Сликстоун, если не получит больше информации о прошлом сэра Веронала. Необходимый ей материал должен был таиться где-то в городе.

Сэр Веронал ожил около полуночи, бодрый как никогда.

— Эта женщина… Я хочу знать о ней все.

Глава его охраны уже был проинформирован.

— В Ротервирдской школе есть два научных факультета — Северная и Южная башни. Чем они занимаются кроме преподавания, остается загадкой, но вместе факультеты спонсируют город. Южная башня подпадает под юрисдикцию школы, а Северная работает в рамках гильдии аптекарей. Женщину зовут Виксен Валорхенд, все отчеты говорят о том, что она — личность замкнутая, но выдающийся ученый. Она преподает химию и физику элементарных частиц.

Сэр Веронал сел.

— Она обвела вас вокруг пальца. — Он решил ограничиться одним упреком. — Стриммер знал, что она замышляет?

— Видео с камер наблюдения в Большом зале указывают на то, что он был одновременно удивлен и нет.

Сэр Веронал встретил двойственный ответ понимающим кивком.

— А что насчет его самого?

— Я бы сказал, сэр, что этого человека лучше держать на своей стороне. Интриган, личность амбициозная и беспринципная.

— Кто-нибудь отклонил приглашение?

— Нет.

— А как насчет непрошеных гостей?

— Миссис Бантер. Она держит магазин «Безделушки и мелочи». Возможно, вы припоминаете, как мы ее вывели — жестко.

Сэр Веронал постукивал пальцами по изголовью.

— А за безопасность, значит, отвечал мистер Горэмбьюри? Слишком подозрительное совпадение. Зайдите на его банковский счет и проверьте денежные трансакции. А потом передайте это дело Сноркелу. Мне нужна расплата. Этому городу пора преподать урок.

Актриса потушила свечи и удалилась в свою комнату. Она предчувствовала, что второй акт этой драмы будет интереснее, чем первый.

Стриммер стоял, опираясь обеими руками о косяки двери. Валорхенд сидела перед зеркалом, возвращаясь к своему привычному виду: по щекам стекали струйки бирюзовой краски, волосы все еще торчали, как шипы. Она переоделась в джинсы и футболку.

— Надо было меня предупредить. Тебя могли убить.

Валорхенд знала, что он больше злился из-за того, что с ним не проконсультировались, чем боялся за ее жизнь.

— Я оказалась проворнее.

— И кто это все придумал?

— Надо отдать должное Фласку за общий замысел, но все детали постановки — только моих рук дело.

Стриммер задался вопросом, что еще мог рассказать ей Фласк и что утаил от него.

— Судя по всему, — сказал Стриммер, — либо наш чужак придумал какое-то новое оружие, либо он обладает сверхъестественными способностями. Так или иначе, а выходит, что он не просто источник взяток для Сноркела, как говорил Фласк. — В тоне Стриммера прозвучало подозрение. — В своей упоительной речи ты упомянула, что бывший владелец поместья был великим человеком. Кто тебе об этом сказал?

— Он был великим ученым. Конечно Фласк, кто же еще?

— Если, как я предполагаю, сэр Веронал действительно ищет информацию, он захочет выяснить, что мы знаем. Но я не горю желанием приглашать его первым. Такой ход лишил бы меня преимущества.

«Вечно о себе, вечно я, а не мы», — подумала Виксен, а Стриммер продолжил:

— Когда тебя еще не было, Сликстоун добрых двадцать минут где-то пропадал с самым неожиданным компаньоном. — Он сделал театральную паузу для пущего эффекта. — С Облонгом.

Валорхенд припомнила, как историк бродил за домом, когда она совершала побег. Стриммера ей на сегодня хватило.

— Спокойной ночи, — сказала она, указывая на дверь.

Стриммер вернулся в свой кабинет, самую высокую комнату башни, и запер дверь на ключ. Больше, чем сам устроенный Валорхенд спектакль, его занимала доставшаяся ей в наследство от Фласка информация о том, что в поместье когда-то жил видный ученый. В связи с этим припомнилось и кое-что из того, что Фласк говорил лично ему, — будто бы изучение архитектурных особенностей и строительных материалов показало, что, за вычетом церкви, самыми древними зданиями в городе являются Северная башня и поместье. Их построили примерно в одно время, за несколько десятков лет до всех остальных. Фласк также отмечал необычную высоту и закругленную форму крыши Северной башни. Теперь Стриммер думал о том, что Северная башня, возможно, с самого начала предназначалась для научных целей.

По возвращении в кабинет он палкой от метлы простучал участки потолка между перекрестными балками. Глухой звук подтвердил то, о чем можно было догадаться по очертанию крыши (если анализировать ситуацию, не опасаясь прошлого, как, собственно, сделал Фласк): там обнаружились пустоты. Стриммер предположил, что легче всего проникнуть на чердак из середины комнаты, где сейчас стоял стол.

К его изумлению, навесная панель, обычно совершенно незаметная, под давлением легко открылась вверх. Вооружившись фонариком, он подтянулся и забрался в удивительную комнату. Половину периметра комнаты занимали складные стулья, утопленные в пол таким образом, чтобы сидящие на них люди не могли удариться о скошенный потолок. В центре стояло изумительной работы кресло — это был натуральный трон с ножками в виде звериных лап. С растущим энтузиазмом стирая пыль со стены рукавом рубашки, Стриммер обнаружил изображения звездного неба, знаков зодиака, цифры и алгебраические формулы, а также запечатанное окно, замаскированное под золотую дверь, которая, по всей очевидности, открывалась в бесконечное небесное пространство.

Под окном находилось глубоко ушедшее в пол колесо с ручкой. Он попробовал его сдвинуть и почувствовал, как под ногами задрожали доски. Должно быть, раньше весь этаж можно было вращать. Функция помещения была совершенно очевидна: Стриммер стоял в обсерватории, которую построили сотни лет назад.

Он спустился и снова вернулся с влажной тряпкой и лампой помощнее. При свете обнаружились новые детали: с девяти стульев из двенадцати были стерты инициалы, которые остались только на трех. «И.С.», «М.С.», «Т.Ф.» — предположительно, все они принадлежали ученикам.

На вращающемся участке, где, скорее всего, прежде размещался телескоп, Стриммер обнаружил кое-что еще. Между двумя половицами была вставлена небольшая деревянная планка площадью не более восьми квадратных дюймов. Столетняя пыль сделала ее практически невидимой, но влажная тряпка помогла выявить тонкий мозаичный узор: солнце и две луны вокруг инициалов «Г.Г.» и креста под ними. С увеличительным стеклом Стриммеру удалось разглядеть в углу крошечную монограмму из переплетенных инициалов «И.» и «М.». Он решил, что три сохранившиеся пары инициалов принадлежали друзьям-студентам, поскольку помеченные ими стулья стояли рядом. Он решил также, что сохранение их инициалов свидетельствовало о невиновности в том проступке, который, должно быть, совершили остальные ученики, чьи имена были стерты.

Крест на встроенной планке указывал на место поминовения, вероятно, их учителя. «И.» и «М.» соответствовали первым инициалам двух оставшихся учеников. Возникшая догадка показалась Стриммеру скорее волнующей, чем зловещей: не была ли провинность большинства как-то связана со смертью их учителя?

Стриммер вдруг обратил внимание на легкую шероховатость на полу. Потолочные балки его кабинета зеркально отражали пол обсерватории, только пустоты были заполнены не штукатуркой, а половицами. Одна из досок расшаталась, и ее краешек торчал немного кверху. Стриммер встал на четвереньки и попытался ее приподнять. В скрытом под половицей тайнике лежала книга.

Тисненое позолотой название на корешке звучало таинственно: «Книга римских рецептов». Единственным намеком на личность неизвестного автора являлась довольно мрачная ксилография, изображавшая дьявола, который восседал на резном стуле с очередной монограммой под ногами. Положение тела — локоть упирается в колено, рука на подбородке — говорило о том, что это мыслитель, а по уверенному взгляду можно было судить о больших амбициях автора. В редких случаях Стриммер уже прибегал к помощи старинных научных трудов из подвала Ротервирдской библиотеки. По его оценкам, этой книге было не меньше нескольких сотен лет. На внутренней стороне обложки он обнаружил надпись от руки мелким шрифтом — чернила выцвели до лиловато-коричневого цвета:

И

Герой

И

Полный

Бес

Тирана

Он перелистал страницы до тридцать второй, не обнаружив ни единого слова ни на одной из них. На каждой изображались одинаковые, отдельно стоящие квадраты, разлинованные на манер нотной тетради, только линий было не пять, а шесть, и они шли вертикально. В каждом квадрате — правда, всегда на разных линиях и в разных местах — было нарисовано по четыре цветных круга красного, белого, синего и коричневого цветов. И под каждым квадратом с одной стороны изображались некие существа или части тела (голова мальчика, коготь, перо) а с другой — их сочетание. Изящно прорисованные гротескные чудища танцевали на полях: кто с хвостами, кто с когтями или крыльями. Кроме того, на нескольких страницах были представлены стихии: огонь, молния, вода. Исключение составляла последняя страница, где под квадратами виднелись силуэты обычных с виду людей: солдата, служанки, шута и прочих типичных персонажей. Все рисунки были выполнены с необыкновенным мастерством, а цвета сохранили яркость, но, если не считать заголовка на обложке, в книге не было ни единого слова.

Может, это песенник, составленный по какой-то давно утерянной нотной грамоте? Но если так, зачем кому-то понадобилось его так тщательно скрывать? Какое-то время Стриммер размышлял о вероятности того, что диаграммы могли иллюстрировать ранние исследования ДНК, основополагающих частиц жизни, но нарисованные чернилами части тел и чудовищные гибриды людей, животных, птиц и насекомых казались чем-то фантастическим.

Стриммер сомневался, что книга могла представлять какую-нибудь ценность в наши дни, разве что из-за своей древности и мастерства художника, но таинственное название, загадочная подпись и иллюстрации подогревали его интерес. Стриммер вернул книгу на место, на всякий случай закрепив половицу получше. Он не забыл об исчезновении Фласка.

По пути домой Мармиона Финча распекала жена — за излишнее сближение с женщиной в два раза моложе его (Орелией Рок) и недостаточное сближение с новыми влиятельными членами ротервирдского сообщества (Сликстоунами). Наконец ему удалось укрыться в архиве. Представление Валорхенд впечатляло своим стилем и дерзостью, но Финча в первую очередь заинтересовал скрытый в нем посыл. В поместье жил великий ученый — что это за ученый? Был ли он владельцем зловещих книг в черном переплете или хозяином правильных книг в бежевом? А может, ему принадлежали и те и другие? Был ли он тем самым человеком, который открыл таинственную угрозу, заставившую грозную Елизавету Первую оставить Ротервирдскую долину разбираться со своими делами самостоятельно?

Финч пробежал пальцами по золотой цепи у себя на шее. Призрак… поезд… время… перемены…

8. Расплата и прощение

Горэмбьюри обычно получал распоряжения через подчиненного, и поступали они в записках свирепой секретарши мэра, безоговорочный стиль которой вполне соответствовал сноркеловскому: «Налоговые поступления за прошлый месяц. Стол С. Немедленно!», или: «Рикша мэра. Облезла краска. Предпринять меры!»

В сегодняшнем приказе тоже нашлось место привычному восклицательному знаку: «Кабинет С. 10 утра, не опаздывать!»

Секретарша, с зачесанными назад волосами и бровями в виде нарисованных черным карандашом ниточек, коротко кивнула Горэмбьюри в знак одобрения — тот пришел вовремя. Она поднялась, разгладила юбку и открыла дверь.

Только было во всем этом что-то чудовищно неправильное. Его не заставили ждать.

Массивный двойной стол Сноркела стоял посреди синего ковра, точно корабль в море. Сноркел протянул ему выписку из банка — с личного счета Горэмбьюри, на которой розовыми чернилами было подчеркнуто зачисление в три гинеи.

— Ну?

Горэмбьюри уставился на выделенную строку, слишком удивленный происходящим, чтобы возмущаться вторжением в свою личную жизнь.

— Три гинеи? Понятия не имею, что это. Я никогда не принимаю денег от незнакомцев.

Горэмбьюри мог добавить, что незнакомцы денег ему никогда и не предлагали. Они с Мармионом Финчем считались самыми неподкупными горожанами.

— Не ври мне, Горэмбьюри! — Сноркел внезапно взорвался лицемерным возмущением. — Тебе дают полный пансион, надбавку на замену велосипедных шин и неприлично щедрые сверхурочные. Как ты только посмел так низко пасть!

Горэмбьюри подавил желание заметить, что ставка за сверхурочные была у него ниже обычной, но тут на помощь пришла его энциклопедическая память. Дата перевода соответствовала его встрече с…

— Тебе ни о чем не говорит имя миссис Бантер? — вовремя вставил Сноркел. Как и большинство взяточников, он становился безапелляционным судьей, стоило ему унюхать хоть малейший намек на нечистоплотное поведение других.

— Я сделал ей одолжение. Выдал пригласительный билет.

— Неужели, и куда приглашал этот билет? Сам-то ты в жизни вечеринок не устраивал.

— Произошла обычная канцелярская ошибка. Понимаете, она была вся в расстроенных чувствах, и я ее пожалел.

— Ты имеешь в виду, что отдал ей свое приглашение в поместье?

— Да, но я ведь и без него туда попал бы…

— Раздавать приглашения на чужие вечеринки — поистине королевский жест.

— Она живет совсем одна. Я просто хотел сделать доброе дело.

— Деньги — это бич нашего общества. Это прямая красная карточка, Горэмбьюри. Можешь собирать вещички и выметаться.

— Я честно работал на протяжении восемнадцати лет, трех месяцев и двадцати двух дней. Вы, несомненно, имели в виду выговор? — запротестовал Горэмбьюри. — Меня должны понизить в должности до канцеляриста в соответствии с «Рабочими предписаниями», верно?

— Красная карточка, красная, красная!

Горэмбьюри поплелся к своему столу, откуда уже успели убрать все предметы муниципальной собственности. В глубине его растерзанной души назревал протест. Примерно с год назад после одного нарушения безопасности ему как наиболее надежному человеку вручили запасные ключи к главным муниципальным помещениям. Ключи оказались на месте, в полиэтиленовом пакете, приклеенном скотчем под крышкой стола. Горэмбьюри сунул их в карман вместе с большим блокнотом в кожаной обложке и коробкой карандашей из канцелярского шкафа мэрии. «Компенсация за отсутствие уведомления», — буркнул он себе под нос. Бредя домой, бывший секретарь в ужасе думал о том, чем будет платить за аренду в следующем месяце.

После изгнания с приема сэра Веронала миссис Бантер также не избежала болезненной отставки, о которой ей сообщило колкое до жестокости письмо.

Дорогая миссис Бантер!

Людям, которые вторгаются на территорию чужой собственности, не место в апартаментах мэра. Поэтому будьте добры считать любые приглашения, отмеченные в вашем календаре, недействительными и не рассчитывать на новые.

Факсимиле подписи Сноркела заверяла печать. В этом унижении чувствовались длинные щупальца сэра Веронала Сликстоуна.

После этого миссис Бантер долго металась от одной крайности к другой: от ненависти к этому выскочке и желания отомстить до острого желания примириться с ним и восстановить свое доброе имя в глазах общества. Несколько часов промучившись в размышлениях, миссис Бантер наконец нашла способ объединить две диаметрально противоположные амбиции. У нее имелся один козырь.

На следующее утро она отправила в поместье письмо с приглашением на чай для леди Сликстоун.

Валорхенд же выпал счастливый билет. Когда сэр Веронал на рассвете связался с мэром, требуя предпринять меры, он специально настоял на том, чтобы власти помиловали самого жестокого правонарушителя прошлой ночи. «Выговора будет достаточно». Сноркел, возмущенный дразнилкой «Снорки-свинорки», которая, как он боялся, могла прижиться в народе, настаивал на немедленном увольнении, но Сликстоун ничего и слышать не хотел.

Ромбус Смит передал ей выговор в форме мягкого упрека. По его мнению, Валорхенд только оживила вечер своим появлением. Ему нравилось, когда реальность превосходила всякий вымысел.

9. Звездная ночь

На следующий вечер, как и было обещано, Визи Болито стоял на крыльце у входа в Южную башню и приветствовал Облонга с коктейлем в руке. Первый же глоток чуть не свалил историка с ног.

— Это — «Ошибка Марса», — заявил Болито. — Миксология является отдельной формой искусства. Вы не стали бы бродить строго по дорожкам в прекрасном парке, так зачем же оставаться рабом рецептуры? Попробуйте «Курс для новичков от Болито». Начните с капли любой крепкой настойки. Если хотите, добавьте что-то для вкуса. Налейте что-нибудь прозрачное в яркий напиток и наоборот. При любой неудаче смело выплескивайте полученное. А в конце дайте прошедшим испытание коктейлям какое-нибудь звездное название в соответствии с их вкусом. Лед класть по желанию, как в планетарной системе. Я добавил в ваш коктейль соус чили — помогает от излишней застенчивости.

Из прихожей они поднялись в обсерваторию, и по пути Болито останавливался на каждом лестничном пролете. Стены закруглялись, потолок был сооружен в виде купола, а на специальном возвышении стоял телескоп. Люк для наблюдения за небом был закрыт. Пол завален морем бумаг. По всей очевидности, Болито считал столы и стулья излишней роскошью. В помещении царила почти кромешная тьма.

По щелчку выключателя из дальнего конца комнаты к потолку поднялся экран, состоящий из похожих на лепестки частей. Комнату окутало легкое, как эфир, голубое сумеречное сияние.

— Интересно, каким образом школа может себе позволить такое оборудование?

— Добрая часть мировых изобретений рождается в двух башнях Ротервирдской школы и на рабочих столах местных аптекарей. Другие требуют признания, а мы просто берем свою долю. Вы бы видели наши научные лаборатории!

Возле телескопа стоял стол, заваленный стеклянными дисками, шлифовальными кругами и металлическими плошками, наполненными разноцветными порошками.

— Каменная пыль, — пояснил Болито. — Где-то во вселенной скрываются невероятные тайны, а я их добываю. Как бы там ни было, вы сюда пришли по другой причине. — Болито, как волшебной палочкой, взмахнул пультом управления. — На четвертый день Бог создал…

Пока Болито говорил, на потолке обсерватории появились плоды трудов Всевышнего — солнца, планеты, спутники, туманности. Вооружившись лазерной указкой, астроном начал экскурсию по этому двухмерному космосу. Некоторые объекты он удостаивал лишь названием, другие заслужили пояснение или даже анекдот. Туманность в форме лошадиной головы в созвездии Ориона оказалась скоплением пыли. Звезду Мицар из созвездия Большой Медведицы давно следовало переименовать в «звезду пьянчуг»: если трезвому она представлялась двойной, то после нескольких стаканчиков либо сокращалась до одной, либо утраивалась.

Это было весьма бравурное представление. В конце его Облонг стал чувствовать себя бесконечно маленьким, однако и оно оказалось лишь вступлением.

Болито широко развел руки:

— У вас над головой представлена уникальная звездная геометрия неба. Англия видела его таким лишь единственной ночью, четыреста с лишним лет назад, а если точнее, в 1546 году. Обычно астрологи сосредотачивают внимание на моменте рождения, однако же наши таланты определяются уже в момент зачатия. Все звезды посредством гравитации влияют на мельчайшие линии ДНК в период их формирования. А это конкретное сочетание звезд привело к появлению в мире самых необычных талантов и пороков.

Он нажал на еще один выключатель, и небо исчезло. Вспыхнули обычные лампы, а экран снова спрятался под козырек купола.

Болито внезапно сник и завершил свою лекцию:

— Мы называем звезды, которые подходят к концу своего существования, «выработавшимися». Да, Джона, я нездоров. Возможно, мне осталось не так уж много. И я хотел пролить для вас некоторый свет на происхождение Ротервирда. Как единственному историку…

Он выключил свет.

Вернувшись в свою квартиру, Облонг попытался осмыслить неожиданный урок астрономии. Он проверил дни рождения своих учеников, но, как и следовало ожидать, те были беспорядочно рассеяны по календарю. Тогда он вспомнил, что говорил Болито о Ротервирде многолетней давности и о поколении вундеркиндов прошлого. Удивительная концентрация талантливых ученых в городе действительно должна иметь рациональное объяснение, и уникальное совпадение генов в какой-то момент в далеком прошлом могло бы многое объяснить — только отчего это случилось именно в Ротервирде? И почему детей собрали вместе? Возможно, потому, что здесь обитал какой-то особенный учитель, но такое объяснение, в свою очередь, поднимало еще больше вопросов о первоначальном владельце поместья и о причинах, по которым главное здание в городе столетиями оставалось пустым. Облонг почувствовал, что находится на этапе, когда мозаика собрана только по краям. Края эти помогали уловить общий контекст, но не раскрывали всей истории.

Давняя история

1561 год. Ротервирдская долина

За окном сумерки — ранняя осень, отчетливо различимая в окружающих красках. Мастер Малис повзрослел, его щеки покрывала едва заметная щетина, а руки — жесткие черные волосы; нарушая запрет сэра Генри, он часто уходил за пределы Айленд Филда. Его цель — изучение токсических веществ — являлась очередным нарушением правил. Здесь, на границе леса и луга, росла белая поганка Amanita virosa, ангел разрушения; он предпочитал поганку красному мухомору Amanita muscaria, другому смертельно ядовитому грибу в этом ареале обитания. Красный мухомор слишком бросался в глаза, его ярко-оранжевая шляпка так и кричала об опасности. Поганка, наоборот, благодаря шляпке, ножке и пластинкам белого цвета производила впечатление чистой невинности, даже святости. Он уже скармливал мышам приготовленную из нее пасту, после чего тщательно изучал конвульсии животных и повреждения их внутренних органов.

Внезапно Малис ощутил поблизости чье-то присутствие, а потом услышал тот самый голос:

— Это другие кусты, Кэлкс, они старые. Сверни налево. — После паузы он заговорил снова: — Ах вот как, за нами наблюдает мальчик. Ну, если у него хорошие манеры, он сам к нам выйдет.

Так представился ему Герион Уинтер со своим знаменитым шестым чувством, которое Уинтер очень любил демонстрировать.

— Если не ошибаюсь, ты — один из вундеркиндов.

Голос звучал глухо, но спокойно и отчетливо. Чудная то была пара: тощий Уинтер с орлиными чертами лица и его дородный слуга. Пока слуга суетился вокруг, Уинтер стоял без движения, и только его угольно-черные глаза перебегали с мальчика на слугу, а затем на грибы и лежащие здесь тропинки. В его взгляде отражалась подвижная, как ртуть, работа мысли.

Малис еще никогда не чувствовал себя в подчиненном положении, и это ему и нравилось, и раздражало.

Обмен любезностями продолжался.

— Гляди-ка, его удивляет содержимое наших корзин.

Уинтер словно прочитал его мысли. Кэлкс Боул, слуга, держал в руках плетеные короба, в которых что-то скреблось и дрожало. Ему стало по-настоящему интересно.

— Ну что, расскажем ему? Или покажем? Столь похвальное увлечение грибами заслуживает достойного вознаграждения. Сэр Генри, без сомнения, прекрасно разбирается в преумножении видов и съедобных плодах, но я тоже могу кое-чему научить. Твой маленький белый гриб поражает печень, которую древние считали, наравне с мозгом и сердцем, одним из трех основополагающих органов в теле. Кому нужны армии, когда можно избавляться от правителей при помощи грибов? А теперь скажи мне, как поживает ваш класс? Все десять человек живы и здоровы?

С ним просто-напросто играли. Малис был восхищен, Уинтер с его тайными знаниями одновременно привлекал его и отталкивал. Малис догадывался, что именно такой бывает любовь.

— Не стоит забывать о двух крестьянских детях.

— В этой долине, Кэлкс, без малейшей надежды на будущее томятся двенадцать учеников, занимающихся только сухой умозрительной наукой. Мы могли бы помочь им возвыситься. Мы могли бы показать тебе истинное будущее, Мастер Малис.

Малис ничего не ответил. Он уже знал, что перед ним — полная противоположность Грассала. Из плодов древа познания добра и зла Грассал вкусил лишь половину. Этот же человек изучил древо вдоль и поперек.

— Передай ему корзину, Кэлкс. Даже чудо-дети должны уметь прислужить старшим.

Малису польстило приглашение, но оттолкнула уверенность Уинтера в том, что он непременно подчинится. Наконец Уинтер сделал первый шаг, такой легкий, что показалось, будто он не идет, а скользит.

Они шли через лес. Малис не имел ни малейшего представления, куда несут корзины и какая судьба ждет существ, сидящих внутри. Спустя какое-то время ему завязали глаза.

Когда повязку сняли, они оказались в чашеобразном углублении, окруженном деревьями. Здесь лежала врытая в землю белая квадратная плита, а рядом с ней — несколько маленьких клеток. Уинтер приказал Боулу их поднять.

— Это — проход, — сказал он, указывая на слугу, будто приглашая на танец знатную даму.

Боул встал на плиту и исчез вместе с клетками, а Малис без возражений последовал за ним. Он не успел удивиться перемещению в пространстве, как тут же его внимание поглотил странный новый мир. Боул, в руке которого вдруг появился кинжал, начал двигаться ползком, и Малис последовал его примеру. Трава казалась какой-то неземной. Воздух прорезала пчела с панцирем жука, испускавшая птичью трель. Появился Уинтер и тоже присел, прежде чем подуть в деревянный свисток. Они ждали, пряча головы в траве. Нормальными здесь можно было назвать разве что кучевые облака, но ничто не подготовило Малиса к встрече с существом, которое вскоре встало перед ним с четверенек на две ноги.

— Sum Ferox, — произнесло существо.

Он угадал в существе горностая (а кто бы не угадал?) и понял латинскую фразу, но на поверхность поднялось и кое-что более глубинное: чувство родства. Обладая не по годам развитыми аналитическими способностями, Малис попытался рационально объяснить это странное притяжение. Ему понравилась хищная безупречность его облика, точность, с которой соединялись части его тела, и тот апломб, с которым, несмотря на шаткую походку, оно нес свое самодельное копье.

— Я обучаю его английскому, — сказал Уинтер.

— Разрешите мне ему помочь, — попросил Малис.

«Ему», а не «этому»; «помочь», а не «обучить». Ферокс кивнул. Английский язык этого мальчика нравился ему больше. В благодарность он научит мальчика ориентироваться в этом опасном месте.

— Поможешь ты ему или нет, будет зависеть… от того, как сложится твое собственное будущее, — ответил Уинтер и обернулся к Фероксу. — Labor omnia vincit[21].

Ферокс указывал дорогу, а Малис послушно шагал по следам мохнатых лап, при этом Ферокс копьем убирал с дороги высокие стебли. Похоже, странная фауна этого королевства относилась к человеку-горностаю с уважением. Чудовищные мутанты улетали, уползали и удирали от него изо всех сил.

— Открывай корзины! — прокричал Уинтер.

Огромное дерево впереди привлекало внимание не только своими внушительными размерами и тем, что стояло особняком, но и тем, что вокруг него кружились опавшие листья, которые, подобно бестелесным летучим мышам, трепетали и скользили в воздухе. В продольной жилке, напоминающей спинной хребет, они скрывали свои семена.

Слуга выбрал одну из клеток, а Уинтер тем временем указал на поблескивающий лоскут неба.

— Пожалуйста, заметьте, Мастер Малис, что божественное провидение тут ни при чем — это феномен чисто физического свойства, им может воспользоваться любое создание с достаточно развитым интеллектом.

Уинтер достал четыре камня и поместил каждый в отдельное углубление в прутьях клетки — по одному камню на каждой стороне.

— Древнее искусство создания жизни. Его изучали еще друиды.

Кэлкс Боул открыл две корзины, поместил в одну часть клетки рыжую белку, а в другую дрозда, после чего поднял разделявшую их загородку.

— Бывает, они уменьшаются, бывает — увеличиваются, но непременно скрещиваются.

Клетка поднялась в блестящий лоскут неба, а затем вернулась снова. Когда ее открыли, вначале не произошло ничего. Уинтер хлопнул ладонью одной руки по сжатой в кулак другой, и несуразный ком из перьев и меха, с клювом и пастью, ринулся в воздух — и тут же упал. Тогда он пнул существо ногой.

— Ну давай же, Боул!

Слуга сделал неуклюжую попытку прикончить чудовище. Уинтер рассмеялся, а Ферокс вперевалку подбежал к нему и нанес единственный удар копьем. Этого оказалось достаточно.

— Уже лучше, — произнес Боул, пока Уинтер вынимал камни из клетки.

— Но недостаточно хорошо. — Уинтер обернулся к Малису. — Для экспериментов мне нужны помощники — делать заметки, разбираться с клетками, измерять, подгонять. Если в будущем мы сами хотим эволюционировать так же, как низшие формы жизни, нам понадобятся ассистенты с острым умом.

Даже Малиса охватил ужас.

— Вы хотите сказать, что собираетесь засовывать туда людей, скрещивать людей с?..

Ферокс смотрел отстраненно, а Уинтер как ни в чем не бывало продолжил:

— Будем надеяться, что когда-нибудь так и произойдет. Нашему скользящему воздушному карману все равно, верно, Кэлкс? Он воспроизводит. Делает, что прикажут.

— Но все мы разные.

— Любое достойное предприятие несет в себе долю риска. Не бойся, очень скоро у тебя проснется аппетит.

За чередой неудач последовал успех: Уинтер назвал маленькое безволосое создание с вывихнутыми ногами и крошечными глазками крото-крысом, не обращая внимания на наличие у него чахлых крыльев.

— Оставь его себе, — сказал Уинтер. — Иначе тебе не поверят.

За его словами скрывалось множество смыслов: «Уговори своих юных товарищей»; «Выбери мой путь вместо пути Грассала»; «Подыщи мне помощников».

— Будешь кормить его мышами, червями и маленькими птичками, и позаботься о том, чтобы не давать ему никакой мертвечины. А теперь позволь мне продемонстрировать наш лучший эксперимент.

Он поднял маленький короб, решетчатую тюрьму, из которой торчали стебли травы.

— Здесь находится насекомое, которое обычно живет меньше всех, муха-однодневка. Однако после погружения в точку перехода срок ее жизни увеличивается. Боул, скажи-ка, как долго она прожила?

— Шестьдесят девять дней.

Малис соображал быстро:

— Тогда сколько же лет Фероксу?

— Сбился со счета, — ответил человек-горностай.

«Значит, он из эпохи Древнего Рима», — сделал вывод Малис.

Затем вся компания последовала обратно к белой плите.

— Ферокс останется здесь, — сказал Уинтер.

Малис и Ферокс кивнули друг другу.

— Хоть бы он вернулся, — на своем новом языке прошептал Ферокс, склоняя голову в сторону Малиса.

— Все в его руках — у него много работы.

Пока Малис нес домой свой трофей, корзинка все время тряслась. Теперь-то на него точно обратят внимание!

Поначалу в Ротервирдском поместье все шло хорошо. Сиры и новоприбывшие дети узнали о том, что они одногодки и родились примерно в одно время, в пределах нескольких недель, а то и нескольких дней, кроме того, узнали они и об общих талантах — от математики до алхимии, анатомии и изучения небесных тел. Иероним и его сестра открыли новым соратникам все богатство Ротервирдской долины. Только Малис продолжал держаться особняком — злой мальчик, ставивший эксперименты на животных.

При этом он преуспевал в любом предмете, какой бы ни начал преподавать сэр Генри, кроме художественных.

Но со временем влияние Сиров стало ослабевать, а Малис, наоборот, утвердил превосходство над остальными. Девочки перешли на его сторону из зависти к красоте Морвал. Раскопал Малис и сведения о скромном происхождении местных: дети свинопасов! Он звал их «деревенщиной». На стороне Сиров остался один Трокмортон, любитель астрономической науки, планет и звезд. Несмотря на это, брат и сестра были настолько поглощены миром природы и его отображением, художественным и аналитическим, что почти не замечали собственной изоляции.

И вот Малис начал куда-то пропадать по ночам. В классе он задавал вопросы, никак не связанные со школьной программой, — о ядах, паразитах и политических силах. Затем завел в спальне существо, которое называл своим талисманом. Сиры сразу почувствовали, насколько изуродовано естество твари.

Сэр Генри, заметив перемены, обратился за помощью к своим первым подопечным:

— Конечно, вам не хочется говорить о друзьях за пределами школы, но иногда молодых людей приходится спасать от самих себя. Прошлой ночью Малис снова исчез. Знаете ли вы, где он пропадает? С кем видится? Он возвращается довольный. Я бы послал за ним охрану, но нам следует сохранять конфиденциальность. Мы не знаем, что о нас думает новая королева. Итак, можете ли вы мне что-нибудь сказать?

Сэр Генри не надеялся услышать ответ — кляузничество показалось бы признаком мстительности, — но сэр Генри не учитывал другую сторону дела. Сироты жили по строгим законам морали, во главе которой стояла природа.

— Малис обрел нового учителя, — сказал Иероним.

— Злого учителя, — добавила Морвал.

— Что же в нем такого злого?

— Он сделал Малису зверушку.

— Существо, противное природе, — добавили они в унисон.

— И как зовут этого учителя?

— Черион или как-то в этом роде…

«Герион Уинтер, — подумал сэр Генри. — Зачем Уинтеру окучивать моих подопечных?»

— Покажите мне существо, — попросил он, и, когда Малис ушел — что теперь случалось часто, — они вместе отправились на поиски зверя.

Дети, вооружившись палками, выстроились в шеренгу. Сэр Генри нашел корзину под койкой Малиса в большом сарае и вытряхнул из нее содержимое. Это существо определенно не принадлежало нашему миру: лысое, со шкурой фиолетового цвета, красными глазами без век, короткими недоразвитыми кожистыми крыльями, свирепыми когтями и острыми зубами. Грассал велел принести сетку, поскольку существо пыталось взлететь, шипело и нападало, но учителя никто не слушал: дети были охвачены страхом и вместе с тем азартом охоты. Несмотря на призывы сэра Генри к сдержанности, чудовище забили палками до смерти. Только Сиры и Трокмортон не принимали в этом участия.

У Малиса было прекрасно развито чувство времени. Он появился в дверях в тот самый момент, когда сэр Генри достал тело из сети. Малис поднял свой талисман, покачал его в руках и положил на пол, бросив на сэра Генри прощальный взгляд, исполненный чистой ненависти.

Два месяца спустя, Башня знаний

Сэр Генри рассказывал о перспективе и оптических инструментах. Время близилось к полуночи, приближался канун Рождества, золотая дверца была открыта, демонстрируя самый удивительный небесный дар — зимние созвездия. Сэр Генри, лицо которого сияло в мерцании свечей, говорил о примирении. Дети один за другим подходили, чтобы посмотреть в цилиндр с пропорциональными стеклами на неясные очертания гор на поверхности убывающей луны.

— Не знаю, где ты это взял и кто это придумал, но это настоящий подарок судьбы!

Малис с самым подобострастным видом вручил сэру Генри этот предмет в знак извинения за то, что притащил в спальню чудовищное существо. «Купил у торговца в Хое», — сказал он. Сэр Генри взял в руки линзу, заключенную в гладкий медный корпус.

— Мы вставим ее сюда и…

Старик склонился над телескопом и прижал правый глаз к окуляру. Вдруг раздался щелчок, а потом треск. За ним последовал чудовищный вопль. Грассал упал с окровавленными ладонями, но Малис лишь улыбался. Руки и ноги старика тряслись, как в лихорадке, пока яд через глаз проникал в организм. Началась полная неразбериха — Сиры безуспешно пытались вытереть кровь полотенцем; другие бросились в библиотеку сэра Генри, но не знали, за что хвататься. Пришел врач, но предложил лишь успокоительное, противоядия он найти не мог. Малис исчез вместе с таинственным прибором.

Конечности старика содрогались в конвульсиях, у него пошла горлом кровь. Спустя сутки он умер.

Сэр Генри пребывал в уверенности, что проживет еще много лет, и не хотел рисковать развитием своих подопечных до их совершеннолетия, а потому так и не составил завещание.

Узнав от Малиса об отсутствии прямых наследников и других претендентов, Уинтер явился на похороны Грассала. Отдав должное покойному, он рассказал о том, как недавно за обедом Грассал назначил Уинтера учителем детей и пожизненным арендатором поместья в случае его смерти. «Подумайте о возрасте старика, — сказал Уинтер. — Он не мог не позаботиться о будущем». Уинтер уверил детей в том, что сэр Генри видел в них потенциал к невероятному могуществу, что у них есть шанс оставить свой след в истории.

Он действовал без промедления. На следующий же день он привел их в Лост Акр, и вундеркинды в благоговении предстали перед Фероксом и точкой перехода. В полдень, самое спокойное время для этого чудовищно опасного места, человек-горностай повел их по тропе через лес к пруду, где рыбы выпрыгивали на поверхность и взмывали в воздух, щелкая челюстями в поисках насекомых.

— Вот почему мы стараемся держаться равнины, — пояснил Уинтер, который хотел, чтобы его подопечные четко усвоили, каковы опасности этого места. Малис бросал в рыбу прыгающие по воде плоские камешки и частенько попадал.

В этот вечер больше никто не говорил о сэре Генри. Всем детям уже исполнилось пятнадцать лет, и Уинтер сообщил, что пришло время перемен. Они обретут новые имена, новое крещение. Одну часть имени выберут сами подопечные, а вторую — Боул.

Малис, который находился в вечном поиске эликсира истины, выбрал незнакомое слово: Веронал. Боул дал ему фамилию Сликстоун, объяснив свой выбор умением Малиса «печь блинчики» на глади пруда, но Уинтер подозревал тут наличие скрытого смысла — несмотря на твердость и гладкость характера, было в нем что-то скользкое: то есть за ним был нужен глаз да глаз[22]. Только Сиры отказывались принимать в этом участие, и Уинтер оставил их в покое. Они в большей степени, чем остальные, считали себя детьми Грассала. Их друга Трокмортона, исследователя небес, Боул назвал Фортемейном[23], опять играя со смыслами: за крепкую хватку, которой тот сжимал телескоп, но, возможно, и за твердость характера, моральную силу, которая могла выйти мальчику боком.

В ту ночь все сели за круглый стол в Большом зале. Уинтер устроил пир — пресноводная форель из реки, оленина из леса и литры медовухи. И это было только начало. Его некогда безумная мечта теперь приобретала отчетливые очертания. Уинтер обрел двенадцать учеников, открыл дорогу к вечной жизни и способ создавать чудовищ, которые встречаются только в легендах. Впереди их ожидали более мрачные главы, но ведь ужас — тоже часть божественного замысла. Боги и их легенды — это не мягкие игрушки, которые кладут у очага.

При мерцающем свете свечей он окрестил себя и своих новоявленных подопечных элевсинцами[24]. Еще в Лондоне Уинтер обратил внимание на то, как богатые и сильные мира сего украшали гербами знамена, экипажи и каминные полки.

— Теперь у вас есть имена, и очень скоро, если будете трудиться как должно, вы первыми в истории человечества получите живые гербы. Морвал Сир изобразит их на холсте.

Все они побывали в Лост Акре, ни один из них не сомневался, что это фантастическое пророчество может исполниться, достаточно лишь следовать его указаниям.

Вся сцена предстала перед сэром Вероналом в то мгновение, когда очередной пузырек памяти проскользнул в узкое отверстие разорванной мембраны височной доли коры его мозга и доставил информацию со всеми красками и звуками.

Каждой ночью пузырьки памяти проникали в его сознание и лопались, открывая сцены, которые дополняли книгу его утраченной юности глава за главой.

Март

1. О веслах и учениках

В первый понедельник марта, когда до окончания семестра оставалось всего ничего, Родни занял свое место в четвертом классе. К некоторому удивлению Облонга, в первый день он вел себя как образцовый ученик: говорил только тогда, когда к нему обращались, и пытался как можно реже упоминать громкое имя отца.

Эта демонстрация уважения оказалась только началом. Учебный день в Ротервирде заканчивался пятиминуткой общения с классным руководителем. Родни подождал, когда его одноклассники разойдутся.

— Сэр…

— Сликстоун.

— Я обожаю историю, сэр.

— Приятно это слышать.

— Здесь мы оба чужаки, верно?

— Чужаки, но все-таки проживающие в Ротервирде, — ответил Облонг.

— Отец хочет, чтобы вы обучили меня местной истории: как был построен город, когда, кем и почему. Я ведь думаю, что хорошие историки, как вы, должны быть любознательными, верно?

Облонг отметил знакомый переход от заискивающего тона к надменному и обратно, на который он обратил внимание еще на приеме сэра Веронала.

— Должны, но с волками жить…

— Сэр Ви сказал, что вы так ответите. Но они же изучают нашу историю — значит, нам тоже следует заняться их прошлым.

Сэр Ви — так по привычке Родни обращался к своему мнимому папеньке. Сэр Веронал не возражал.

— Историей после 1800 года и за пределами Ротервирда занимайся сколько угодно, Родни, но о местной можешь забыть — закон есть закон.

— Сэр Ви предупреждал, что вы так скажете. Но не забывайте, сэр, что он платит частную ставку за частные уроки. — Предложив взятку, Родни заговорщицки подмигнул.

— Мне жаль, но придется тебя разочаровать.

— Слушайте, если вас волнует только город, можем исследовать округу — саксов, друидов…

— Извини, Сликстоун. Но речь идет даже не о работе.

Мальчик резко развернулся на каблуках и вышел вон, оставляя Облонга наедине с тревожными мыслями. «Исторические предписания», которые раньше служили Ротервирду гарантией независимости, скорее всего, уже давно утратили всякий смысл. И он с некоторым сочувствием относился к позиции сэра Веронала.

У школьных ворот за ним увязался Ромбус Смит.

— Не забудьте про отчеты, Облонг: излагайте все быстро и кратко.

— Скажите, господин директор, а позволяют ли «Исторические предписания» заниматься исследованиями пригородных территорий — могильников, фортов, каменных кругов?

— Чем глубже копаешь, тем больше хлопот, другими словами — нет.

Облонг так погрузился в размышления об этом, что вспомнил о первоначальном напоминании директора только тогда, когда дошел до Артери Лейн.

Отчеты! Ему еще ни разу не удавалось продержаться на должности до конца семестра, поэтому он совсем забыл о самой главной обязанности учителя.

Аггс пришла, чтобы пополнить запасы собственноручно сваренного варенья в буфете.

— Ну, знаете, не обязательно расписывать весь жизненный путь, — заметила Аггс, бросив взгляд ему через плечо.

— При всей моей любви к мистеру Фангину, я не сторонник односложных ответов.

— Ну а я не люблю читать многотомные отчеты. Как бы там ни было, вам бы лучше пойти на улицу и начать готовиться.

— К чему?

— К Гонкам Великого Равноденствия, конечно же.

— А! — ответил Облонг. Несмотря на рост и неуклюжесть, он неплохо бегал на средние дистанции. — Если бежать придется ярдов восемьсот или около того, ты обратилась по адресу.

— Кто же говорит о беге?

— Ну ладно, Аггс, кончай мудрить. Ты — мой главный проводник в этом городе.

— Мой совет: не берите одноместные — переворачиваются на раз-два, они только для экспертов, а вы не эксперт. У старика Ротера хватает изгибов и поворотов.

— Что-то я тебя никак не пойму.

— Партнера лучше всего искать в пабе — пары все время распадаются и меняются местами. Главное, не ошибиться с весом — для двух- и трехместных нужен точный расчет. Черт меня дери, мистер Облонг, вы же никогда ничего не замечаете, верно? Глядите, прямо сейчас за деревьями…

Он посмотрел в окно кабинета и сквозь ветви начинающей зеленеть ивы разглядел нечто, напоминавшее скорлупку лесного ореха, а затем еще одну. В обеих сидели люди, которые загребали веслами так отчаянно, словно сражались за собственную жизнь.

— Что все это значит, Аггс?

— И еще называете себя историком! Это же кораклы, лучшие плавательные средства для всех, кто хоть что-то понимает в лодочном деле! Ивовые прутья и шкуры!

На первый взгляд казалось, что управлять ими совершенно невозможно. Сам Облонг умел плавать разве что по-собачьи — как однажды кто-то мягко высказался о его талантах пловца. Что же касается гребли, то для нее ноги Облонга были слишком длинными, а левая рука уступала по силе правой. Он с извиняющейся улыбкой потряс головой.

Аггс улыбнулась в ответ.

— Костюм я возьму на себя. Знаю, что вам нужно.

— Какой костюм?

Аггс всем своим видом продемонстрировала, что дискуссия окончена. В таких случаях она обычно выдвигала подбородок и корчила гримасу, а ее правая бровь медленно ползла вверх. Теперь произошло то же самое, и Облонг послушно принял сигнал.

Внимание Аггс вернулось к отчетам:

— Как вы думаете, почему мистер Фангин старался писать покороче? Потому что кое-кто читает все отчеты, улавливаете?

— Кого еще ты имеешь в виду?

— Ну, например, Его Сноркеловское Величество.

Ее подбородок вновь подался вперед, бровь приподнялась, точно шина, в которую накачали воздуха, лицо сморщилось и снова разгладилось.

Когда Аггс ушла, Облонг вспомнил о том, как Фангин расписывал умение Сноркела держать под контролем все вокруг. Приноравливаться к ритму жизни Ротервирда было все равно что чистить луковицу — оба процесса, как он припоминал, неизбежно заканчивались слезами. Облонг поразмыслил и решил переписать отчеты в стиле Фангина.

Сверхинтенсивная репетиторская программа с лучшими учителями, которых только можно было нанять за деньги, помогла Родни освоить большинство предметов, а манящая перспектива заполучить наследство Сликстоуна только усилила его рвение, и все равно он не дотягивал до среднего уровня по самым главным ротервирдским специальностям: естественным наукам и математике. Проинформированные Ромбусом Смитом учителя делали ему поблажки, но в Родни тем не менее закипало недовольство, особенно на уроках алгебры, где эта деревенщина с коровьими глазами, Гвен Ферди, которая сидела через одну парту слева, выдавала ответ на любую непосильную остальным задачу с неотразимой быстротой и точностью.

Учительница, мисс Сайн, напористая старая дева средних лет, никогда не спрашивала Родни.

— Скажи-ка, Колье, xy — это одночлен или нет?

Самое слабое звено класса, Колье, только ахнул.

— Ферди?

— Да, одночлен.

— Верно. А что будет, если перемножить одночлены между собой?

Родни почувствовал, что пришло время блеснуть:

— Получится многочлен, конечно же.

— Неверно. Ферди?

— Выйдет еще один одночлен.

— Правильно.

— А чего это вы все время ее спрашиваете? Я думал, что алгебра должна уравновешивать. — В голосе Родни прозвучал едва ли не агрессивный упрек.

— Жаль, что этой уравновешенности не чувствуешь ты, Сликстоун. Но положение легко исправить. Скажи, 2х + 5 — это одночлен или многочлен?

— Если х равняется тройке, то в сумме выходит одиннадцать.

Класс захихикал. Сайн не шла на уступки в вопросах дисциплины.

— Мы уже не в детском саду, Сликстоун. Если хочешь догнать программу, нужно работать.

На перемене Гвен Ферди совершила редкую для себя ошибку. Она подошла к Родни во дворике.

— Все это должно казаться тебе очень странным. Но я могу помочь.

— Там, откуда я родом, такие, как ты, отдают дань уважения таким, как я. — Родни больно ткнул ее чуть ниже горла, подтверждая свои слова. — Это деревенщина вроде тебя должна учиться уму разуму.

На помощь пришел Нед Гули.

— А ну успокойся, — сказал он.

Полученного в ответ удара Гули совершенно не ожидал и очень разозлился. С триумфальной ухмылкой на лице Сликстоун неспешно двинулся к Колье.

Позже сэр Веронал отругал Родни за грубое проявление агрессии, обещая, что у мальчика еще будет время рассчитаться с деревенщиной, после того как сам Сликстоун подомнет под себя Ротервирд, но не раньше.

Родни нехотя согласился потерпеть, но чувство гордости взывало к отмщению.

Некогда прадедушка Орелии, которого звали Рой Рок, в одиночку выиграл Гонки Великого Равноденствия. В этом году она почувствовала внезапное желание повторить его рекорд. Орелия обнаружила коракл в подвале магазина «Безделушки и мелочи» за нагромождением коробок, клеток, непроданного товара и газет. Это был одиночный коракл, изготовленный из ивы и просмоленной шкуры по всем правилам Ротервирда. Шкура неплохо сохранилась, как, впрочем, и весло с шестом. В соответствии со своим теперешним положением она будет соревноваться в гордом одиночестве. Орелия приступила к бессистемной программе тренировок и физических нагрузок, что в спартанских условиях ранней весны свидетельствовало об определенной храбрости. Тренировки стали более упорядоченными, как только ее смутное намерение превратилось в четко поставленную цель. Она наблюдала за другими и быстро училась.

К ее вящему удивлению, тетка, не пискнув, согласилась с участием племянницы в гонке. После приема у Сликстоуна миссис Бантер стала необычайно тихой, хотя и не переставала бормотать под нос проклятия, вспоминая свое постыдное изгнание. Орелия все не могла понять, как сильное потрясение, пережитое миссис Бантер в тот вечер в переулке, и длящееся до сих пор недомогание тетки связаны с единственной видимой причиной — безнравственной выходкой Валорхенд. Она решила не вдаваться в излишние подробности, и миссис Бантер тоже ничего не объясняла.

Валорхенд никогда не принимала участия в общественных мероприятиях, а теперь и подавно. Она хотела прославиться, но вместо этого стала парией: ее выдворили из школьного сообщества. Она с головой погрузилась в работу и избегала Стриммера, хрупкие отношения с которым окончательно уничтожила ее демонстрация; правда, сама Валорхенд списывала все на тотальное стремление Стриммера к контролю. Валорхенд знала, что Горэмбьюри уволили за получение взятки, и понятия не имела, почему сэр Веронал решил ее пощадить. Она все ждала, когда же хозяин поместья сделает ответный шаг. Воспоминание о молнии никак не отпускало ее. Закрывшись в своих апартаментах, Валорхенд пыталась конструировать генераторы молний, но без особого успеха. Каждый ротервирдский школьник знал, как создать искру и статическое электричество посредством воздушного шарика и ложки, но полноценный заряд молнии?

Она не любила неразрешимые загадки, да и не верила в них.

Как и каждую неделю, Облонг наслаждался беседой с Фангином за кружкой в «Душе подмастерья». В этот вечер они как раз обсуждали, какие предметы можно включить в программу следующего семестра, когда Фангин вдруг принялся протирать очки, показывая, что собирается сделать заявление.

— Я принял решение, — сказал он, стукнув по столу. — В этом году ты, Джона Облонг, будешь грести в моем коракле!

Новость услышала добрая половина паба, и вызванный крепким пивом румянец моментально сошел с лица Облонга.

— Мы произведем фурор. Я разработал новую технику — так что в третий раз выиграть Стриммеру не удастся. Вперед, за четвертый класс!

— Стриммеру?

— Да, этому напыщенному ублюдку! — Фангин понизил голос до заговорщического шепота. — Они еще не видели «Фангиновский вращатель»!

— Но в лодке от меня никакого толку — я умею только круги наматывать.

— Будешь сидеть на корме, любоваться моей техникой и вычерпывать, как невменяемый, — проще простого.

— Вычерпывать воду?

— Ну да, а зачем еще нужны ведра? Только помни: набирай полное ведро, это всегда лучше, чем выгребать быстро и понемногу.

Серо-голубые глаза Фангина горели фанатическим блеском, когда он начал театральный монолог о Гонках Великого Равноденствия, их правилах, веселых и не очень сторонах, дресс-коде (единственным требованием которого была экстравагантность) и случаях, когда он сам приближался к призовым местам на расстояние вытянутой руки.

Облонг почувствовал, как над ним завис молот судьбы, и ощущение усилилось, когда Аггс принесла ему костюм кузнечика — зеленые фалды, желто-салатная шапочка с усиками, желто-зеленые полосатые штаны на черных подтяжках и пара древних парусиновых кед, предсказуемо выкрашенных в желтый и зеленый цвета.

Будь Облонг понаблюдательнее, его удивление оказалось бы не столь сильным. Самый эксцентричный магазин одежды в Ротервирде, «Рагамаффин» на Гров Лейн, целый месяц пользовался невероятной популярностью. Готовые костюмы покупали богачи, а средний класс и бедняки брали такие материалы, как перья, ленты, пластмассовые крылья, накладные носы, клювы и поролоновые когти.

Орелия Рок выложила кругленькую сумму за перья и искусственные крылья, собираясь подражать своему тезке — птице Рок.

Стриммер решил не захламлять шкаф и остановился на костюме осы, который надевал на прошлогоднюю победную гонку. Грегориус Джонс доверил выбор костюма своему классу; их задумка показалась ему экзотически милой, и модники 6-Б не подкачали с исполнением. Да, его будет трудно не заметить с пристани.

Мисс Тримбл, взяв за основу викторианский роман из магазина «Безделушки и мелочи», создала костюм викинга с рогатым шлемом и кольчугой из блестящей парчи.

Облонг договорился встретиться с Фангином в «Душе подмастерья», чтобы согласовать финальную стратегию. Паб был забит авторитетными советчиками, которые строили предположения о том, как в этом году поведет себя Ротер; какую трассу лучше выбрать, западную или восточную; говорили о ставках, новых технологиях и, само собой, о погоде.

Облонг нашел два свободных стула в саду и устроился ждать. К его вящему разочарованию, Стриммер оказался проворнее.

— Стул, — рявкнул он, указывая на свободное место.

— Я держу его для друга.

— Мне плевать, для кого ты его держишь. Я-то здесь есть, а его нет. К тому же я местный, а ты — чужак.

Фангин подоспел как раз вовремя.

— А, Стриммер, решил прослушать урок истории? Или этикета?

— Он присваивает чужие стулья.

— Больше не присваивает.

Фангин водрузил на стул свое мощное тело.

— Слышал, вы двое будете в одной лодке, — хмыкнул Стриммер, — вверх по течению и без весла.

— Молодость и Красота, — радостно подтвердил Фангин.

— Только и умеешь, что болтать, — сказал Стриммер, — а твой партнер по команде, кажется, вот-вот обмочит штаны. — Он загоготал над собственной шуткой и отправился к барной стойке.

— Ну да ладно! Теперь урок стратегии! — В глазах Фангина снова появился безумный блеск, когда он достал чертеж. — Значит, вот здесь будет старт — все начнется на рассвете. — Он указал на север от города. — Каждый участник выбирает по жребию восток или запад и, когда река разойдется, следует по тому маршруту, который ему выпал. Финиш вот тут. — Он указал на точку в двухстах ярдах от южного моста. — Но есть один подвох: в Ротервирде есть одна занудная достопримечательность — и я сейчас не про Горэмбьюри говорю, — связанное с приливом подземное течение, поднимающее большую волну, причем всегда на рассвете во время Великого Равноденствия. Она легко может перевернуть половину лодок. Вот тут-то и понадобится особая сноровка.

— Разве мы не будем тренироваться?

Фангин фыркнул в мнимом возмущении:

— Тренироваться? Да мы же любители, Облонг, мы — олимпийцы, последние из вымирающей породы. А теперь обрати внимание на управление. Палками можно загребать, но можно и драться. На концах у них есть мягкие шарики…

Облонг тут же представил себе, как Стриммер толкает его за борт.

— Расслабься! Когда-нибудь пробовал толкаться, стоя в коракле? Это сущая морока и далеко небезопасно. А теперь глянь сюда… — Фангин перешел на заговорщический шепот, когда протянул листок бумаги, исчерканный расчетами, формулами и диаграммами. — Это и есть «Фангиновский вращатель»! Крутится как майский жук, а жалит как оса. — Он прикончил свою пинту «Крепкого» и добавил: — Костюм у тебя, надеюсь, достаточно экзотический?

— Скорее идиотский.

— Вот и молодец! — заключил Фангин и отправился домой, чтобы пораньше лечь спать.

Веселая болтовня с хозяином считалась в «Душе подмастерья» обычным делом, но клиенты полагали, что Билл Ферди в последние две недели имел свои причины для молчания, и уважали его выбор. Ферди засунул письмо Городского совета под стойку, надеясь, что там оно и сгинет. Сегодня, в канун одного из самых суетливых для паба дней, когда все праздновали Гонки Великого Равноденствия, истекал срок последнего предупреждения, и Сликстоун не мог выбрать более удачного времени для мести.

Билл Ферди позвонил в старый моряцкий колокол, которым десятки лет оповещал о закрытии паба, и объявил, что в оставшийся до закрытия час вся выпивка отпускается за счет заведения. Внимательные люди уловили что-то тревожное в этом прощальном жесте.

2. Непредсказуемый исход

Облонг и Орелия встречали утро Гонок Великого Равноденствия в совсем разном настроении. Облонг был не самой ранней пташкой в мире; Орелия же представляла собой чистейший тип «жаворонка». Облонг в ужасе смотрел в свое зеркало; Орелия смеялась над тем, как абсурдно выглядит ее отражение, с несуразно торчащими из самых неожиданных мест перьями и ярко-оранжевым картонным клювом. Облонг с трудом выбрался из дому; Орелия перепрыгивала через две ступеньки.

Тем временем во двор «Компании водных и земельных ресурсов братьев Полк» прибыл Горэмбьюри. Перед ним возвышался дом Полков, пять шестых которого занимали Берт и его стремительно растущее семейство, и лишь в вертикальной пристройке обитал холостяк Борис. Со всех сторон к зданию лепились всевозможные хозяйственные постройки и сараи, в которых размещались многочисленные средства передвижения и мастерские. Шарабан уже выехал со двора с инструментами для починки кораклов, а также экстравагантным костюмом Полка, но персональная машина Горэмбьюри «Кресло арбитра» все еще дожидалась хозяина: ступеньки отполированы до блеска, слева от высокого сиденья — настроенный телескоп, справа — подставка для сборника правил. Сноркел забыл отменить назначение, которое по традиции доставалось лицу, занимавшему должность секретаря Городского совета, и Горэмбьюри не имел ни малейшего желания отдавать кому-то свою последнюю привилегию.

Он нажал на шток стартера, забрался по ступенькам в самый высокий автомобиль в городе, включил противотуманные фары и поехал к реке. Ранний туман предвещал солнечное утро. Горэмбьюри надеялся, что его последние Гонки Великого Равноденствия станут особенными.

Без четверти пять утра стоявшие на дороге вдоль реки участники соревнования выдыхали облачка пара, а прозрачное небо начинало постепенно светлеть. Обрадовавшись тому, что другие облачились в не менее дурацкие костюмы, Облонг зашагал бодрее. Часть зрителей повалила на север, к стартовой площадке, другая — на юг, к финишу, а остальные направились прямо в палатку, где принимали ставки.

Облонг заметил множество своих коллег-учителей, и никто из них даже не пытался сохранять достоинство. Мимо проплыл слегка взлохмаченный, но симпатичный попугай, с апломбом управлявший одиночным кораклом.

— А вот и наш местный историк, — сказала девушка-попугай.

— Облонг.

— Мы уже знакомились, разве не помните?

Облонг припомнил, как на приеме у Сликстоуна неуклюже ответил на ее добродушное приветствие, и нервно ухмыльнулся.

— Милый наряд, вам идет. Вы в паре или один?

— В паре, с мистером Фангином.

— Значит, вас ждут бурлящие потоки с крокодилами!

Облонг сглотнул ком в горле.

— Господь всемогущий! — захихикала Орелия.

В их направлении знакомой пружинящей походкой шагала птица додо с веслом и маленьким ведерком в руке и кораклом под мышкой.

— Фангин! — поприветствовала его Орелия. — А я-то думала, что вы уже вымерли!

— Это лишь вопрос времени, — ответил Фангин, элегантно повернувшись, будто модель на подиуме. Эффект несколько подпортил его болтающийся клюв.

— А где мой… Ой, Облонг, святые угодники… Что ж, команда, лови вспомогательное оснащение!

В мистера Облонга бросили палку с поролоновой боксерской перчаткой на конце, а затем, к вящему ужасу историка, ведро.

— Условия идеальные, — добавил Фангин, задирая голову к небу. В его глазах снова горел безумный блеск.

Тем временем под прикрытием прибрежных ив шел тихий загадочный разговор. На земле лежал расправленный костюм коричневого цвета с парой поролоновых выступов на спине. Рядом стоял коракл с четырьмя башмаками, прикрученными ко дну.

— Гироскопы подсоединяются к подошвам — они поворачиваются вместе с руслом реки и таким образом компенсируют ограниченность обзора. К ним прилагается стопроцентная гарантия!

— В таком-то костюме, Борис?

— Берт, мы — пионеры в нашей области.

Внушив себе веру в успех, близнецы влезли в общий костюм.

На старте у причала уже толпился целый зверинец вымерших видов — птиц, насекомых, экзотических зверей, среди которых можно было заметить даже динозавров. Вдоль деревянных трибун на каждом берегу была протянута золотая лента. Заливные луга между точкой старта и городскими стенами были заполнены публикой с велосипедами.

— Получи флаг для нашего шеста, Облонг, и будем надеяться, что новичкам, как всегда, повезет!

— Что такое флаг для шеста?

— Сюда, сюда!

Супруга директора Сильвия Смит, миловидная женщина с ухоженными каштановыми волосами, стоя у трибуны, раздавала большие конверты, в каждом из которых лежало по четыре карточки с пометками «З» (запад) или «В» (восток) и персональными номерами. У каждой карточки имелась клейкая сторона, и ее нужно было прикрепить к шесту коракла, к боку плавсредства и костюмам участников. Облонгу досталась карточка «З-4», а также подбадривающая улыбка супруги директора.

Мимо прошел Стриммер с флагом «В-7» на шесте. Черно-желтые полоски костюма придавали ему зловещий вид. Даже прозрачные крылья казались скорее уместными, чем абсурдными.

— Черт возьми, — сказал Фангин, услышав новость, — он с другой стороны. Значит, мы не сможем выяснить, что он замышляет. Еще хуже то, что Горэмбьюри его тоже не увидит. Судья всегда сидит с западной стороны. — Он указал на судейскую вышку.

Горэмбьюри устроился на возвышении, одетый в плохо сидящий на нем пиджак и мешковатые фланелевые брюки бежевого цвета, поглядывая то на мегафон, то на сборник правил. Горэмбьюри ощущал некоторый дискомфорт. Все знали о его увольнении, и мало кто отважился поприветствовать его как обычно. Он подавил желание объясниться — не хотелось подводить миссис Бантер, — однако, по мере того как нарастало напряжение участников и публики, его собственные мелодраматические переживания отодвигались на задний план. Ему предстояло проследить за выполнением множества правил, и на личные трагедии времени не оставалось.

Девушка-попугай махала руками и трясла своим оранжевым клювом.

— Желаю хорошо повеселиться, Иона-китобой[25].

— А ты берегись птиц Рок, — парировал Облонг.

— Прекрати флиртовать с соперниками! — гаркнул Фангин.

Мимо них, небрежно крутя свой одиночный коракл кончиками пальцев, энергичной походкой прошествовал павлин в парадном оперении. Грегориус Джонс вытащил номер «В-33». Его хвост периодически начинал разворачиваться веером и складываться, подчиняясь импульсам приборчика, который модники из 6-Б класса прикрепили Джонсу между лопатками.

Фангина все это не впечатлило.

— Он всегда вырывается вперед на старте, но еще ни разу не выиграл. Единственное, что меня интересует: какой девице повезет быть спасенной в этом году?

Зрители размахивали шестами, к верхушкам которых были прикреплены куклы-талисманы — миниатюрные копии участников, которых поддерживал тот или иной болельщик. Облонг заметил жену Фангина Бомбер, махавшую копией птицы додо, и трясущую игрушечным кузнечиком Аггс. У «З-4» было как минимум два болельщика.

В палатках на обоих берегах, где принимали ставки, записывали текущие расклады на больших школьных досках, указывая настоящие имена в скобках рядом с названиями костюмов: «Додо/кузнечик (Фангин/Облонг)».

Громкоговорители приготовились вещать о ходе гонки и неизбежных происшествиях. На билетах для ставок значилось: «Ротервирдская букмекерская компания. Владелец С. Сноркел». Возле финиша, к югу от города, у самого берега реки располагалась большая палатка «Компании водных и земельных ресурсов братьев Полк» с легендарной вывеской «Ремонт кораклов». Пустой шарабан стоял у причала, готовый в любую минуту доставить поврежденные кораклы к палатке, где им окажут неотложную помощь. Ни одного из братьев Полк, правда, поблизости не было.

Вытянувшая номер «В-37» Анджела Тримбл стояла неподвижно, словно истинный викинг, и держала шест как копье, вертикально. Копна льняных волос ниспадала ей на спину. По ногам от колен до лодыжек вилась шнуровка из бордовых лент. Тримбл отключилась от всех внешних раздражителей и сосредоточила внимание на реке. Где-то выше по течению на скрытой от глаз глубине скоро образуется приливная волна.

Пронзительный голос Горэмбьюри с судейской вышки без устали напоминал собравшейся флотилии правила гонок:

— Упавшие в воду гребцы имеют право вернуться к собственным кораклам, но только к собственным. Правило 16–4б. Двойной коракл имеет право финишировать с одним членом команды. Правило 17.

— А ну просыпайся! — рявкнул Фангин.

Пристыженный Облонг прыгнул в коракл и чуть не вывалился из него с другой стороны. Лодка оказалась очень легкой.

— Иди на корму! — закричал Фангин, все больше оживляясь.

Облонгу казалось, что у открытой круглой лодки никакой кормы быть не может.

— Куда это — на корму?

— Ну я-то сижу спереди, идиот.

Коракл опасно покачнулся, когда Облонг умостился за Фангином.

— Тактика номер один — сначала гребем назад, чтобы потом плыть вперед.

Эта фраза показалась Облонгу еще более загадочной, и только потом он заметил, что «Кресло арбитра» и добрая треть флотилии — кораклов сорок — неспешно движутся от линии старта вверх по течению, прежде чем развернуться и снова подойти к стартовой черте.

— Гонку нужно начинать, когда наберешь скорость, — пояснил Фангин. — Сначала идем вверх, ты работаешь веслами, я — шестом. Буду отгонять пиратов.

Пока они разворачивались, небо цвета глубокого кобальта стало серебриться на востоке. Недалеко от них Горэмбьюри озвучивал последнее предупреждение:

— Правило 13с. Все кораклы должны находиться на максимальном расстоянии в двадцать ярдов от стартовой черты на момент начала гонки. Нарушение правила ведет к дисквалификации.

А затем произошло одновременно несколько событий: глухой подземный гул постепенно перерос в рев, а потом и в вой; вода начала бурлить, будто вот-вот закипит; из-за холмов на востоке показалось солнце, а на Северных и Южных воротах грянули пушечные залпы, выпуская шлейфы зеленого дыма, чтобы возвестить наступление весны.

Орелия решила работать шестом и оставить весло для экстренных случаев. Она быстро поняла, что нужно следить, чтобы центр тяжести всегда находился в центре лодки, иначе коракл будет крениться в одну сторону, а сама она — в другую.

Стриммер осмотрел поле боя и не нашел ни единого конкурента. Джонс будет действовать как обычно. С Тримбл он справится. Фангин, само собой, слишком стар, чтобы создавать проблемы, да еще нашел себе якорь в виде этого болвана историка. У Рок хорошая порода, но нулевой опыт.

— Никаких грязных делишек, Стриммер! — погрозила ему пальцем Тримбл, проплывая мимо.

— Да разве я когда-нибудь…

— Как насчет прошлого года? — жестко добавила мисс Тримбл.

О ценности своего помощника Фангин думал примерно то же, что и Стриммер. Облонгу не хватало моряцкой выдержки, вот и сейчас все его внимание было поглощено верхней частью костюма мисс Тримбл.

— На что уставился? — гаркнул Фангин. — Нас уже школьный привратник обгоняет — ну что за позорище? Держись от нее подальше, мужик…

Фангин отбросил в сторону свой клюв птицы додо, и тот в очередной раз со щелчком ударился о шест. Они медленно, но уверенно набирали скорость. Когда лодки вернулись на стартовую площадку, вода, которая минуту назад серебрилась, как рыбья чешуя, теперь заблестела полированной медью.

— На центр поля! — крикнул Фангин. — Как раз оттуда мы и хотим начать.

Облонг сдерживал внутренний ужас размышлениями об истоках этой традиции. Может быть, Ротервирд завоевали или спасли с помощью кораклов, а может, здесь их и изобрели. Или какой-нибудь странник прибыл сюда на коракле и с тех пор мода прижилась? В разгадывании подобных тайн и заключалась работа историка. Пока он давал волю воображению, Фангин согнулся и, схватившись с двух сторон за борта коракла, прошептал:

— Она идет, господи спаси, она идет…

Большинство участников уже сталкивалось с волной, но та всегда появлялась в неожиданном облике и в неожиданный момент — возвышалась слева и падала вправо, или наоборот, или поднималась посредине и закручивалась по краям. На этот раз река превзошла сама себя, вздымаясь и справа, и слева, и спадая только посередине, — таким образом, все кораклы сначала сбились в общую массу, а потом разлетелись по сторонам. Участникам приходилось не только бороться за жизнь, но и держаться правой или левой стороны, в соответствии с заявленным флагом.

Когда волна ударила, Горэмбьюри разрезал золотую ленту в знак начала гонки, и тут же начался хаос. Все принялись кричать и отчаянно жестикулировать, тем временем лодки крутились и врезались друг в друга, поднимались и падали. Несколько дебютантов-неудачников пробили шестами дырки в днищах собственных кораклов; другие упали в воду и не могли забраться обратно в коракл, пока не рассеется толпа. Наблюдатели выкрикивали возгласы одобрения и насмешки; участники сыпали проклятиями и подбадривали своих, а Горэмбьюри отмечал все нарушения, каждый раз при необходимости сверяясь с книгой правил.

Благодаря то ли удаче, то ли своевременным действиям Орелия успела проскользнуть на маршрут сразу, как только разрезали ленту, и, воспользовавшись преимуществом, возглавила гонку. Уклонившись от бокового удара шеста Стриммера, как опытный моряк, она ощутила в себе победный дух прапрадеда. После чего пригнулась, чтобы понизить центр тяжести.

Много западных номеров вынесло на восток, а восточных — на запад, поэтому толчея на главном течении продолжалась даже после того, как волна наконец ушла. Еще нескольких участников смыло за борт. Гироскопы братьев Полк не справились с таким количеством противоречивой информации, и прикрученные к дну ботинки повели Бориса влево, а Берта вправо. Под треск разрываемых липучек близнецы вывалились из костюма верблюда. Привинченные ко дну коракла ботинки продолжали крутиться, будто в них вселились привидения.

Братья выбрались на берег.

— Осталось чуть-чуть доработать. Нам почти удалось, — заявил Борис.

— Если бы ты занялся счетами, то быстро перестал бы волноваться о своих доработках! — ответил Берт.

Изобретательность Бориса приносила семейному бизнесу не меньше пользы, чем таланты Берта в области ремонта и ведения счетов, но Борис признал за братом право на упрек. В конце концов, гонка обещала принести им неплохой доход.

Тем временем Стриммер наносил окружающим едва ли не больший ущерб, чем волна. Для начала он заехал по голове паре лягушек — команде, которая немного вырвалась вперед. Каждый толчок или удар он сопровождал торжествующим воплем. Оставляя за спиной пустые кораклы, оса свернула в восточный приток Ротера — впереди маячила только мисс Тримбл.

Фангин пригнулся, а Облонг вообще закрыл глаза: это был самый ужасный аттракцион в его жизни. Коракл взмыл к небу, проскользнул по одной из стенок волны, покачался на гребне, а потом упал обратно вместе с ушедшей водой. Желудок Облонга пострадал не меньше его равновесия. Фангина, судя по его виду, совершенно не волновал тот факт, что они оказались в самой гуще гонки.

Орелия доверилась инстинктам и поймала волну, вытянув шест горизонтально, как делают канатоходцы. Была ли причиной тому удача или наследственный талант, но ей удалось сохранить небольшое преимущество.

Несмотря на громкие заявления, Фангин позволил их кораклу отплыть назад и болтаться в хвосте оставшихся западных номеров. Расчистив немного свободного пространства и рассчитав маршрут, он, подбоченившись, объявил:

— Леди и джентльмены, представляем вашему вниманию «Фангиновский вращатель»!

Птица додо коснулась шестом дна и необычным, почти танцевальным движением в несколько оборотов закрутила коракл так, что тот совершил решительный бросок вперед. Хохот и насмешки сменились восхищением, когда пять минут спустя коракл «З-4», уже проходя под городскими стенами с западной стороны, обогнал попугая и вырвался вперед у восточной станции.

— Научился у боливийского водного жука! — прокричал биолог.

Многие зрители бросились делать ставки на Фангина и Облонга, и кассиры с радостью принимали наличные. Фангин уже не раз самым впечатляющим образом упускал победу на Гонках Великого Равноденствия — но коэффициент на его победу на всякий случай понизили.

Когда Ротер разделился, уводя западные номера на одну сторону города, а восточные — на другую, решительные болельщики последних направились через северный мост в Гроув Гарденс, чтобы держать своих в поле зрения.

Как никто другой, привлекал внимание Грегориус Джонс, добавивший к официальным правилам собственный кодекс чести: он нападал лишь на тех, кто атаковал первым, и громким криком предупреждал всех, кто, как ему казалось, мог пострадать от Стриммера и ему подобных. А главное, Джонс не забывал об элегантности, вращая шестом и блистая костюмом после каждого удачного маневра, при этом его хвост произвольно раскрывался и закрывался. С берега, а затем и с перил на Гроув Гарденс ученики 6-Б подбадривали своего героя, размахивая павлиньими перьями.

Мисс Тримбл, весьма решительно настроенная, возглавляла восточные номера и неотрывно смотрела вперед, пока вопль Джонса и беглый взгляд за спину не подсказали ей, что нужно готовиться к обороне. К ней, держа шест на плече, подобно копью, неумолимо приближался Стриммер; поролоновый шарик на острие все ближе подбирался к ее лопаткам. Она прикинулась усталой, а когда Стриммер приготовился атаковать, резко сменила курс. Стриммер так сильно ударил шестом в воздух, что потерял равновесие и упал, стукнувшись о борт голенью, и с трудом удержался в лодке.

В пылу восторга Тримбл не заметила, как упавший было Стриммер снова поднял шест и тщательно прицелился. С шипением сжатого воздуха шест вытянулся на треть от первоначальной длины и угодил прямо в левое плечо мисс Тримбл. Она с громких всплеском плюхнулась за борт, чем вызвала разочарованные стоны в палатке для ставок. Ее считали темной лошадкой. Удлиненная часть шеста так быстро втянулась обратно, что все решили, будто мисс Тримбл просто потеряла равновесие. Оса выбилась вперед, навстречу противникам с восточной стороны, в полной уверенности, что потопление мисс Тримбл избавило его сразу от двух соперников.

И Стриммер был прав: как и в предыдущие годы, вид тонущей женщины оказался фатальным для Грегоруиса Джонса.

— Джонс спешит на помощь! — крикнул он и прыгнул в воду.

А мисс Тримбл ничуть не желала, чтобы ее спасали.

— Отцепитесь, придурок! — выпалила она, и грудь ее заходила ходуном от возмущения.

— Все в порядке, девушка, я преподаю спасение на водах…

— Отвали!

И только после еще нескольких реплик и попытки мисс Тримбл отмахнуться от Джонса веслом спасатель наконец сдался. Оба выбыли из гонки за победу, но мисс Тримбл, даже лишившись шлема, выровняла свой перевернутый коракл, снова забралась в него и вернулась на маршрут. Джонс, печально сидевший на отмели, пока оторванный павлиний хвост уплывал по течению, сообщая грустную новость его болельщикам в южной части города, внезапно ощутил прилив страсти. Анджела Тримбл вернулась в гонку. Она проявила характер. Она знала кодекс чести.

К ужасу Стриммера, целых три западных номера достигли слияния Ротера раньше его и находились всего в двух сотнях ярдов от финиша.

Именно в этот критический момент у «Фангиновского вращателя» возникла проблема. После столь сильного всплеска активности начали брать свое и годы, и его новая диета уволенного учителя, состоящая из крепкого пива с ризотто. Лишившись дара речи от изнеможения, Фангин передал управление в руки Облонга, который, в отличие от напарника, не проводил часы тренировок, имитируя движения боливийского водяного жука.

Точно свихнувшийся танцор, лишенный всякой элегантности и чувства ритма, коракл наматывал круги без продвижения вперед. Фангин, схватившись за голову, стонал, пока одни зрители хохотали, а другие молчаливо наблюдали за ними (в зависимости от того, какие ставки они сделали).

Орелии Рок хватало и чувства ритма, и элегантности. Ее легкое суденышко опередило двухместный коракл Фангина. Бедра с лодыжками ныли, но Орелия все равно получала море удовольствия. Она видела, как слева набирал скорость Стриммер. Соревнование у финиша будет не из легких.

— Нас обошла продавщица антиквариата! — хмыкнул Фангин.

Мокрый и униженный, Облонг сделал последнюю попытку. Дважды прокрутился вокруг своей оси, изо всех сил уперся шестом в дно и оттолкнулся ногами. И по какому-то чудесному стечению обстоятельств коракл рванулся вперед. Изумленный Фангин выпал за борт, а Облонг взмыл высоко в небо. Пустой коракл продолжил движение по заданной траектории. Из новой выгодной точки обзора Облонг мог наблюдать за взорвавшейся хохотом толпой.

Затем он бросил взгляд вниз, и в голове созрела простая идея. Он станет настоящим кузнечиком. Приземлившись в коракл Орелии, он случайно сбросил ее в Ротер, к Фангину, а сам оттолкнулся шестом и снова взмыл в воздух. Стриммер мчался вперед, в победном жесте воздев кулак.

И тут, будто по мановению волшебной палочки, у него на глазах вынесло вперед пустой коракл Облонга. Подражая фангиновской стойке серфингиста, Облонг удивительным образом, как прирожденный гимнаст, приземлился в лодку. Рванувшись вперед от нового толчка, коракл ускорился и поравнялся с осой. Соперники одновременно сорвали финишную ленту. Сноркел, который был занят подсчетами прибылей, от изумления сломал карандаш. Ничья означала, что победителей стало двое, и ставили на них щедро. Рок пришла второй (третьей, если считать ничью), а мисс Тримбл приплыла пятой, сразу за парой летучих мышей.

Вглядываясь в телескоп, Горэмбьюри мог только пожимать плечами.

— Жулик! — закричал Стриммер. — Требую пересмотра!

У подиума Стриммера и Облонга обступила толпа. Спустя какое-то время к ним присоединился мокрый Фангин.

— Он — чужак, — протестовал Стриммер. — Он не считается, по крайней мере, не один.

Тем временем Облонг больше думал о том, как извиниться перед Орелией.

— Никогда не извиняйтесь за проявленную смекалку, — ответила она.

Подъехала судейская вышка. Горэмбьюри смаковал те редкие моменты, когда закон наглядно демонстрировал свою силу в присутствии множества людей. Он говорил с торжественностью судьи, выносящего приговор:

— Правило 37 гласит: «Управляющему или управляющим победившим кораклом предоставляется честь водрузить летний флаг на башню Ротервирдской церкви в полдень весеннего равноденствия». В издании 1675 года также есть примечание со следующей сноской…

— Не тяни, Ску-ка-мбьюри! — крикнул какой-то зевака из толпы.

Горэмбьюри достал из-под трибуны потертый томик в кожаном переплете, размером с записную книжку, и открыл на нужной странице:

— «В маловероятном случае, когда выходит ничья, первый участник от каждого коракла, преодолевшего финишную прямую, будет соревноваться с другим в гонке на верхушку церковной башни. Первому, кто коснется флагштока, достанется честь и высокая привилегия поднять флаг равноденствия…» Значит, мистер Стриммер будет соревноваться с мистером Облонгом.

— Не беспокойтесь, дамы и господа, — широким жестом успокоил толпу Стриммер, — он все равно не знает дорогу и не имеет ровно никаких шансов.

Палатки опять начали принимать ставки, правда, недолго. Никто не ставил против Стриммера, хотя Облонг и получил одобрительный хлопок по спине от мокрой мисс Тримбл.

— Легендарный прыжок, — произнесла она, — воистину легендарный.

Шумная ватага зрителей и спортсменов в потрепанных костюмах последовала по Голден Мин к церкви следом за Горэмбьюри и двумя победителями.

Даже братья Полк бросили работу, чтобы посмотреть на первую на их памяти ничью Гонок Великого Равноденствия. Городские служащие быстро окружили церковь защитной лентой, заставляя толпу отойти назад.

— Волнуешься? — произнес Стриммер. — И правильно делаешь.

Горэмбьюри сменил свой мегафон на стартовый пистолет и зачитал правила решающего раунда:

— Флаг находится в том же месте, что и флагшток, и это не удивительно. Первый, кто до него доберется, поднимет флаг и таким образом станет победителем. Играйте по-честному, джентльмены. Нам не нужны несчастные случаи.

Облонг не видел ни малейшего шанса для каких бы то ни было случаев. Стриммер знал церковь, а он — нет. Все должно было закончиться очень быстро.

— На старт… держитесь своих дорожек… начали!

Когда рявкнул пистолет, Облонг, к всеобщей радости, подпрыгнул от неожиданности. Стриммер рванулся ко входу в церковь и, не обращая внимания на дверь, начал карабкаться по каменным ступенькам, встроенным во внешнюю стену.

Облонг подергал дверь. Та оказалась запертой. Последовал новый взрыв хохота.

— На дорожку! — закричал ему Ромбус Смит. — Западную!

Облонг залился краской. Он не имел ни малейшего представления, что сейчас происходит. И тогда сквозь гул толпы до него донесся бас Фангина:

— Лезь наверх, парень, карабкайся!

Он увидел, как Стриммер идет по крыше через неф в направлении башни, и все встало на свои места. Стриммер вытянул карточку с востоком — значит, должен начинать спереди. Он же вытянул запад, поэтому должен был зайти сзади и подниматься не внутри, а по внешней стене.

Облонг перепрыгнул через ограду кладбища и обнаружил два параллельных ряда каменных ступеней на обратной стороне, возле северного угла церковного фасада. Ступени поднимались до парапета башни высоко у него над головой.

Чувствуя, что Облонг покажет спектакль поинтереснее, толпа хлынула за ним через кладбище.

Предельно сосредоточенный, Облонг видел перед собой только серо-зеленые камни и ступенька за ступенькой лез вверх, пока не добрался до точки соединения нефа и башни, отмеченной козырьком крыши и узкой водосточной канавки, через которую ему предстояло перепрыгнуть, чтобы добраться до следующего ряда камней. Чуть выше выступали решетчатые окна колокольни.

Карабкаясь на карниз, Облонг нарушил главное правило концентрации и посмотрел вниз, а затем снова вверх. Небо закружилось вместе со зданием. Он почувствовал, как между лопатками прошел холодок. Парализованный головокружением, Облонг постарался сосредоточиться на маленьком красном паучке, чтобы прийти в себя. Наконец он смог поставить правую ногу на следующий камень и возобновил подъем.

Утро выдалось спокойным, поэтому внезапный порыв ветра застал его врасплох. Облонг сорвался, болтая в воздухе длинными ногами и держась одной левой рукой. Благодаря чудесному стечению обстоятельств ветер прижал его к окну, и он сквозь ставни ввалился внутрь колокольни. Поднявшись на ноги, Облонг обнаружил связку из двух больших и четырех маленьких колоколов — но это были еще цветочки по сравнению с изумительными фресками на стенах. Фрески показались ему прекрасными и, судя по цветам и относительной наивности, очень древними.

На западной стене были изображены сцены земледелия — кукурузные поля, люди, собирающие урожай, мужчины с серпами, лошади, хутора, рыбаки, птицы; более ранняя версия Ротервирда без сторожевых ворот и башен.

На южной стене красовался Ротер, заполненный кораклами, в которых сидели мужчины и женщины, — их спешка объяснялась приближением к городу колонны солдат. Римляне. Облонг различил знамя с буквами SPQR — Senatus Populusque Romanus[26].

Северная стена напоминала картину Судного дня — одного солдата тащили к мрачной двери, из которой он затем появлялся с мордой и усиками, похожий на горностая; второй тем временем ждал своей очереди. По всей видимости, это были пленные легионеры — только зачем было надевать первому звериную маску? У Облонга возникло подозрение, что здесь была изображена какая-то ритуальная казнь в честь празднования победы.

В основании восточной стены было нарисовано растение с зелеными стеблями и единственным бутоном. Рядом с растением раскинуло свои ветви необычное дерево, усеянное цветами. В противоположном дереву верхнем углу на фоне цветов и ягод трубили трубачи и выплясывали танцоры, что в контексте других сцен выглядело совершенно несуразно. Центральная секция была испорчена сыростью, которая в реакции с красками фрески образовала расплывчатые фиолетовые пятна, откуда — должно быть, благодаря особенностям какого-то пигмента — пугающим образом торчали отдельные руки и ноги. Под сценой были выведены символы: «MXVII».

Отпечатки ног историка четко просматривались на густом ковре из пыли. Сюда много лет никто не заходил.

Крики публики возвестили победу Стриммера. Облонг не сумел заставить себя снова карабкаться по внешней стене. Он обнаружил запертый с внутренней стороны люк, который вел в соседнюю комнату с голыми стенами, а оттуда уже по настоящей лестнице спустился в альков за хорами. На этот раз удача ему улыбнулась. Дверь церкви была открыта.

На улице толпа со всех сторон обступала Стриммера, его подняли и начали подбрасывать в воздух. Стриммер морщился, ни секунды не наслаждаясь вульгарностью происходящего, а Облонгу удалось незаметно протиснуться мимо, на этот раз без издевок, — его просто проигнорировали. Зрители стали расходиться по домам. Облонг ощутил знакомое беспокойство, вызванное не столько результатом гонки, сколько ее последствиями, которые он не мог толком объяснить.

— Браво, Облонг! — Подошел его верный поклонник Борис Полк. — Полагаю, Грегориус снова испортил себе всю малину. И какую леди он на этот раз осчастливил?

— Мисс Тримбл.

— Парень никак не возьмет в толк, что женщин нужно не спасать, а сражать наповал. Извини, пора бежать — Берта завалили работой, этот год оказался богат на поломки.

Облонг прошелся к «Душе подмастерья», но обнаружил только прибитое к двери объявление: «Закрыто в ожидании нового руководства — по приказу лицензионного комитета». Теперь все встало на свои места: ротервирдцы столетиями собирались в «Душе подмастерья», чтобы обсудить результаты Гонок Великого Равноденствия. Но в этом году их вынудили пить домашнюю бурду в церковном дворе.

Приметил Облонг и красноречивую подсказку: имя Сноркела на объявлении не указывалось — конечно, ни к чему напрашиваться на дурную славу. Облонг заглянул внутрь. Люди таскали связки проводов, а на барной стойке стоял ящик для инструментов с красной надписью «СЛИКСТОУН Электрикс». Облонга поразило, как безропотно этот консервативный город перенес столь радикальные перемены.

На коврике у входной двери его поджидали две записки.

Многоуважаемый серебряный медалист!

Благодарю за поддержку, Ваше представление превзошло все ожидания.

Ваш товарищ по приключениям,

Шкипер

P. S.: Чудовищные новости о «ДП».

Вторую записку он разобрал с большим трудом.

Дорогой сэр,

вы заставили вашу экономку гордиться вами, честно. А.

Облонг решил отправиться на заслуженный отдых, но сон никак не шел. Перед глазами продолжали плясать фрески колокольни. Саксонское крестьянство и привычный годовой цикл — сцена никак не вязалась с нынешней неприязнью города к «деревенским», но откуда же она тогда взялась? Потом, это странное изображение расплывчатой двери и появляющихся из нее клонов человека и зверя, и число «MXVII». Он инстинктивно перевел его в арабское — получилось 1017, и тут же он резко вскочил с постели и рванулся к ящику с носками, откуда достал записную книжку Роберта Фласка.

«СТОЛ КАР АСХ 1017».

Облонг отругал себя за глупость: как можно было упустить связь между MXVII и 1017? Дата и образы собирателей урожая в простых одеждах на фресках вызвали вспышку вдохновения: «АСХ» — имеются в виду «Англосаксонские хроники»[27]!

По счастливому стечению обстоятельств в старых университетских заметках Облонга осталась распечатка с содержанием событий «Хроник» начиная с 1000 года. Краткая запись за 1017 год оказалась чтивом не из приятных: даны, сметая все на своем пути, проделали путь от Кембриджа до Нортгемптона и Бедфорда, а затем направились в Уэссекс: это время было исполнено страданий. Никакой связи с Ротервирдом не обнаружилось, но Облонг продолжал верить в свою правоту.

Заказчиком «Хроник» был король Альфред. Каждая из девяти сохранившихся копий имела свои отличия, оригинал же был давно утерян. Копии распространялись по различным монастырям, где их дополняли местные книжники. Старейшая из сохранившихся копий находилась в Винчестере. Семь из десяти книг содержались в Британской библиотеке. В заметках Облонга цитировались работы эксперта Британского музея по раннеанглийским рукописям по имени доктор Пендел.

Хотя Облонг и признавал тот факт, что, следуя по стопам Фласка и копаясь в прошлом, нарушал собственный контракт, он успокаивал себя тем, что миссия историка несла не меньше обязательств. На следующее утро он сел в шарабан, отправился в Хой и отыскал телефонную будку. Его долго переключали от одного отдела к другому, пока ему наконец удалось связаться с нужным человеком.

— Дональд Пендел, — произнес голос, больше напоминавший сухое, точно пыль, карканье.

Раскрыв записную книжку, он представился в ответ:

— Облонг, Джона Облонг.

— Полагаю, вы живете в согласии с собственным именем — oblongus на латыни значит «довольно длинный».

Облонг проигнорировал это замечание:

— Я звоню вам из Ротервирдской школы.

— Как необычно. Вы уже второй такой за последние полгода. И, как я уже говорил вашему коллеге, частица «вирд» в Ротервирде происходит от саксонского «сбываться» — другими словами, от слова «судьба». А если вы звоните по поводу «Хроник», то ваш мистер Фласк может и сам все объяснить.

— Боюсь, он нас покинул.

— Мне за это не платят, Облонг.

— Простите…

— Есть только две записи, которые датируются 1017 годом и имеют похожее содержание. Они закачиваются упоминанием об очень холодной зиме, но интерес представляет скорее лето.

Облонг услышал шорох бумаг. Должно быть, Фласк задавал тот же вопрос. Он определенно шел по верному следу. Пендел снова захрипел:

— Это из Вустера: «В те дни монстр нагрянул на Ротервирдскую ярмарку летнего солнцестояния в поисках жены. Город спасли Зеленый Человек и Молот». И из Винчестера: «Странные вести доносятся из деревни Ротервирд. Жрец-друид заявляет, будто на местную ярмарку летнего солнцестояния явилось чудовище с цветком середины лета. Всех спасли Зеленый Человек и Молот».

Облонг вспомнил необычное цветущее растение на фреске.

— Известно ли вам что-нибудь о цветке середины лета?

— Хочу вас заверить, что такого цветка в природе не существует. Я проштудировал такие книги, как «Беовульф», «Сэр Гавейн» и «Флора Британии». Проверил все библиотечные труды по ботанике. И даже не спрашивайте о скандинавских мифах, их я тоже прочел. Что касается Молота, то мне кажется, что так прозывали данов, за которых вы и правда не захотели бы выдавать своих дочерей, но о нем тоже не нашлось никаких упоминаний. Зеленый Человек считается традиционным божеством плодородия и символом перерождения. Его изображение можно обнаружить в церквях или языческих капищах, а одно даже висит на входе в прекрасный редингский паб. Здесь я возлагаю вину на монахов — они были большими охотниками до психоделических грибов.

— Я вам несказанно благодарен.

— Ну что ж, похоже, пора старику Пенделу возвращаться к тому, чтобы зарабатывать себе на прожитье. И еще вот что запомните: в саксонском языке семь гласных и шесть дифтонгов, но из него позаимствованы сотни современных слов. В том числе слово «прощайте». — С этой многозначительной репликой Пендел повесил трубку.

Облонг чувствовал, будто у него на плече сидит призрак. Фласк уже и здесь побывал, только его сюда привели не фрески. Он задался вопросом, написал ли Фласк свою заметку про «АСХ 1017» до или после разговора с доктором Пенделом. И, что еще важнее, какое значение могла иметь вся эта белиберда?

Наконец Облонг с грустью отметил, что порой новая информация только глубже погружает тебя в тайну.

Нынешние Гонки Великого Равноденствия уже получили в городе статус уникальных — первая ничья за последние сто лет; появление чужака; двойственное чувство уважения к его мастерству управления кораклом, тут же прошедшее после того, как он устроил фарс, отказавшись подниматься на башню. Во всеобщем веселье не принял участие только один человек.

Исполнив свою последнюю официальную обязанность, Горэмбьюри поплелся домой. Платить за аренду в апреле ему будет нечем. Привыкший к занятости ум остался без дела, катушки и шестеренки, которые прежде крутились, не зная усталости, теперь покрывались пылью — вот и готовый рецепт тяжелой депрессии.

3. Опасная игра

Попытки актрисы изучить характер сэра Веронала закончились там же, где и начались, — ни в его комнате, ни в библиотеке, ни в любых других помещениях не обнаружилось ничего примечательного. Оставалось надеяться разве что на кабинет на первом этаже, но тот был вечно заперт, а единственный ключ хранился у сэра Веронала — по крайней мере до тех пор, пока ловким движением руки она не сделала его оттиск на бруске мыла. Затем следовало отнести оттиск в мастерскую на Итерс Уэй. С самого приезда актриса томилась в четырех стенах.

Согласно устоявшемуся клише, женский персонаж ее положения в комедийной пьесе был бы преисполнен хитрости, но сейчас актриса чувствовала, что для роли леди Сликстоун лучше подойдет личина правдолюбия. К тому же она сомневалась, что в данной ситуации комедия являлась уместным жанром.

— Миссис Бантер пригласила меня на чай. Могу ли я пойти к ней?

Сэр Веронал нахмурился.

— Да, пожалуйста, — и расспросите ее насчет моего приобретения. Эта несчастная — хозяйка магазина «Безделушки и мелочи», где я приобрел кое-какие камешки. Выясните, откуда они взялись, и все, что она об этом знает. Если понадобится, торгуйтесь.

После вечеринки ее интерес к «мужу» усилился. Поначалу Ротервирд вселял в Сликстоуна неуверенность, но в последнее время он изменился, приобрел азарт, который никогда на ее памяти не отличал его как дельца. Сэр Веронал продолжал искать какой-то важный для себя элемент, но, как она подозревала, искать оставалось недолго.

— Нужно ли мне самой что-нибудь знать об этих камнях?

— Только то, что их происхождение — загадка, которую стоит разгадать.

Актриса прекрасно понимала, что давить на него не имеет смысла.

— Я доложу о результатах.

Когда она вышла из комнаты, сэр Веронал позвал Родни.

— У меня есть для тебя задание. Сможешь на время вспомнить прошлую жизнь.

Он дал указания, подчеркивая необходимость держать ухо востро и с удовольствием отмечая растущее в мальчике уважение, по крайней мере к нему. Отдав распоряжения, сэр Веронал удалился в свой кабинет, чтобы записать откровения прошлой ночи. Его удручал тот факт, что воспоминания не приходили по желанию. Они являлись только во сне, и, за некоторыми исключениями, самые ранние и глубокие приходили первыми. Заметки оставались обрывочными. Он вспомнил, как родители не могли поверить в его не по годам развитые таланты, удушающую заботу матери и подозрительность отца. Воспоминания были одновременно умственными и зрительными. Он вспомнил, как его стремление к переменам было удовлетворено после переезда в большой замок в Лондоне, какие смешанные чувства он испытывал, когда узнал, что будет жить с такими же одаренными детьми — девятью детьми, если быть точнее. Но, в отличие от остальных, он понимал, что сила интеллекта — ничто без силы духа. Таинственное путешествие, смена повозок и приезд в Ротервирдское поместье — все эти образы вернулись. Он даже вспомнил их учебное расписание и библиотеку Грассала.

Но, скорее всего, эти события лишь предшествовали главному: ведь должен же он был — благодаря какому-то темному чуду — приобрести дар управления молниями. Каждую ночь он с нетерпением задувал свечу.

Актриса наслаждалась прогулкой, ее часто узнавали и вежливо приветствовали. В модернистских постановках зачастую принято свободно расхаживать по залу.

Выбранный ею слесарь по замкам на Итерc Уэй ничего не сказал о куске мыла и пообещал изготовить точную копию к шести. Он настоял на том, что денег не возьмет — в знак благодарности за вечеринку. Речь Валорхенд, по всей очевидности, не повлекла за собой никаких пагубных последствий.

Миссис Бантер встречала ее у двери в кашемировом джемпере, стильной юбке и элегантных туфлях.

— Вы оказываете мне большую честь своим приходом, леди Сликстоун.

Меблировка гостиной говорила об умеренном богатстве, социальных амбициях и приличном, хотя и лишенном воображения вкусе — именно так могла бы выглядеть сценическая ремарка в печатном варианте пьесы. На первый взгляд миссис Бантер казалась типичным водевильным персонажем, недалекой и наглой светской львицей. Она предложила гостье китайский чай с бисквитом, строго соблюдая все правила этикета.

— Как вы догадались, что я люблю «Лапсанг»? — спросила актриса, задавая аристократический тон на первые двадцать минут беседы.

Миссис Бантер посоветовала ей парикмахера, подсказала единственный достойный этого названия маникюрный салон и сообщила о вечерах у Сноркела. Упомянув несколько известных имен, она разрезала бисквит, при этом ухитрилась перепачкаться в муке.

Переход к серьезному разговору оказался неожиданно резким:

— Боюсь, я обидела вашего мужа.

Актриса ответила ей в тон:

— Боюсь, что так оно и есть.

— Вам известны обстоятельства этого инцидента?

— Он назвал вас алчной.

Миссис Бантер сменила тактику:

— Меня изгнали из общества, леди Сликстоун, и только за хорошую деловую хватку. — Она достала письмо Сноркела. — Ваш муж приобрел у меня кое-какие камни. Я всего лишь позаботилась о том, чтобы запросить достойную цену. Уверена, что он поступил бы на моем месте так же.

Актриса задумалась, соображая, чего в этой ситуации требовал сценарий. Она почувствовала дыхание силы, приходящей с импровизацией. Играй, как пишешь, — по собственному сценарию. Солгать или сказать правду? И если солгать, то в какой форме? Она решила, что сцене не хватает накала.

— И это все?

— Я полагала, что меня не пригласили на вечер по случайному недоразумению. Вероятно, я ошибалась.

— Расскажите поподробнее.

Миссис Бантер изложила тонко отредактированную версию событий, происходивших при продаже камней, а затем намекнула на возможный выход из ситуации.

— Проблема с такими людьми, как сэр Веронал и мистер Сноркел, заключается в том, что к ним нелегко пробиться. Мне нужен влиятельный человек, который бы замолвил за меня словечко.

Актриса не вызвалась на эту роль. Она попросила описать камни.

— Как бусины, только без отверстий, — но цвета красивые и необычные.

— Стоят ли они того, что он заплатил?

Миссис Бантер выпрямилась.

— На каждый странный товар всегда находится коллекционер, готовый раскошелиться. Сэр Веронал это, несомненно, понимает.

— Где же вы их достали?

Миссис Бантер прищурилась.

— Удачный ход нуждается в достойном ответе.

— Я не обладаю большим влиянием.

Миссис Бантер поцокала языком.

— Все жены обладают определенным влиянием. Ведь они так много знают. — Рот миссис Бантер растянулся в холодной ухмылке, и актриса ощутила укол неприязни. — Я тоже люблю тайны, именно поэтому прекрасно умею наблюдать, оставаясь в тени. К примеру, мне известно, что вы уже второй раз выходите из поместья.

— Второй раз?

— Многие считают время между двумя и тремя часами утра самым подходящим для незаметных прогулок по городу, но у меня острое зрение и прекрасная площадка для обзора. Я знала, что сэр Веронал придет в то утро за покупкой, потому что еще накануне ночью видела его с его юным другом, — они толклись перед моим магазином, будто парочка рождественских хористов. Именно поэтому я и заглянула в самый подходящий момент. — Миссис Бантер остановилась, ожидая, пока информация дойдет до адресата. — Но, конечно, в ту ночь вы и сами за ними следили, несомненно, заинтригованная их странной прогулкой. Вы не пошли с ними вместе, потому что вас не пригласили, а не пригласили вас потому, что не захотели.

Актриса пересмотрела свое первоначальное мнение. Нет, на сцене перед ней стоял не водевильный типаж. Миссис Бантер оказалась намного более глубоким и мрачным персонажем.

Голос миссис Бантер поднялся на полтона:

— Он не стал бы рассказывать вам о своих мотивах и целях, верно? Он — один из тех мужчин, которые не любят, когда за ними следят, и от вас ждут примерного поведения.

Миссис Бантер умолкла. Из своей сумочки она выудила записную книжку в кожаном переплете. На корешке актриса заметила инициалы «Са-Со». Миссис Бантер по-хозяйски похлопала книгу по обложке.

— Вы вышли из поместья в два часа тринадцать минут пополуночи.

Актриса позволила себе изобразить улыбку, отмечая, как хитро закручивается интрига. Миссис Бантер, может быть, и не являлась тем, чем казалась, — но то же самое можно сказать и о ней самой.

Актриса осторожно ответила:

— Вероятно, ему потребуется ваше извинение. Возможно, он даже захочет вас нанять. Он такой.

Нанять! Ненависть миссис Бантер мгновенно рассеялась. Только подумать, влиться в свиту первого рыцаря королевства! Ее голос тут же смягчился:

— Помогите мне, леди Сликстоун. Я никогда не забываю оказанных услуг.

— Тогда скажите, откуда взялись камни.

— С удовольствием так и сделаю, как только меня полностью восстановят в правах.

Вместо ответа актриса состроила тонкую гримасу, намекающую на женское взаимопонимание.

Ключ она забрала на обратном пути. Актриса надеялась, что теперь получит достаточно средств для того, чтобы поднять свою роль на новый уровень.

В соответствии с «искренним стилем» леди Сликстоун она честно рассказала сэру Вероналу о том, как миссис Бантер шпионила за своими согражданами. К ее удивлению, сэр Веронал заинтересовался этой новостью намного больше, чем отказом миссис Бантер рассказывать о происхождении камней до тех пор, пока ее не восстановят в светском обществе.

— Пусть потомится еще немного, — сказал он, — а там посмотрим.

В три последних слова ему удалось вложить и пренебрежение к ней, и намек на какой-то план на будущее. К ее раздражению, сэр Веронал все еще писал сценарий сам.

Давняя история

1570 год. Ротервирдская долина

— Иероним говорит, что осень начинается в тот день, который следует за августовским полнолунием. Он говорит, что об этом можно догадаться по росе и паукам. — Морвал Сир подняла кисть. Она сидела у реки возле зарослей боярышника. Ее прекрасные густые волосы цвета чистого золота были заплетены в косы.

— Свиная щетина, — прошептал Сликстоун, дыханием касаясь ее шеи.

«Ты всего лишь дочь свинопаса, — вот что он имел в виду, — считай, что тебе повезло заслужить мое внимание». Она напряглась, когда он провел пальцем от ее плеча к локтю, и стряхнула его руку.

— Да кем ты себя возомнила, чтобы говорить мне «нет»?

— Есть уродство, а есть уродство, — ответила она.

Сликстоуна привело в бешенство то, что Морвал посмела ему так ответить, да еще и обвинить в душевном уродстве. Господи, как же он желал ее заполучить!

— Другие женщины мне подчинились, все трое. Вот увидишь, я — настоящий знаток в этих делах.

— Ты думаешь, что это всего лишь очередная наука, верно?

— Тебе-то откуда знать? А может, ты делишь постель со своим братцем?

Она ударила его тыльной стороной ладони, но несильно, напоказ. Сликстоун улыбнулся.

— Он не проявляет ни малейшего уважения. Он будет наказан.

— Иероним есть Иероним.

И все же Сликстоун уловил дрожь в ее голосе: заложник — старо, как мир.

— Тебе понадобится влиятельный друг, иначе Иеронима ждет суровое наказание.

Сегодняшнюю партию он не выиграет, он прекрасно это понимал. Чтобы спасти своего брата, она будет рисовать для элевсинцев карандашом и красками, но и только, — а Уинтер будет защищать ее до тех пор, пока она рисует. Сликстоун оставил Морвал у реки, где она продолжила попытки передать красками рябь на воде.

Ее слова навели Сликстоуна на мысль: «Можно догадаться по паукам». Он дождется подходящего момента, а потом, когда картина будет готова, Морвал научится не перечить ему.

Есть уродство, а есть уродство.

1571 год. Ротервирдское поместье

Прошло десять лет с тех пор, как Уинтер узурпировал поместье; новый план обучения был принят с самого начала его правления — эксперимент, эксперимент и еще раз эксперимент. Три дня в неделю они проводили в Лост Акре, в остальное время делали записи и занимались анализом данных. Фортемейна освободили от занятий, поскольку Уинтер разделял его одержимость движением небесных тел и динамикой силы тяготения. Фортемейн догадался, что классическая теория о структуре хрустальных небесных сфер неверна. Небеса бороздят пребывающие в вечном движении тела, которые могли бы стереть их в пыль. Время от времени Уинтер настаивал на том, чтобы Фортемейн показывал ему заметки, в которых астроном исследовал взаимосвязи между Ротервирдской долиной и Лост Акром.

Иероним Сир ушел, чтобы заниматься тем же, что и при сэре Генри: изучать нетронутую природу в пределах Ротервирдской долины. Он малодушно объяснял свою пассивность тем, что природа всегда возьмет свое, но в глубине души понимал, что бросил сестру на произвол судьбы, и теперь ей приходилось торговать собственными талантами. Она иллюстрировала записи об успешных экспериментах (если их можно было считать таковыми) в «Книге римских рецептов». Слово «римских» было жалкой анаграммой слова «мирских», то есть из другого мира. Морвал занималась этим только ради спасения брата, но знала, что время уже все равно на исходе. Как будто в сказке, где смерть приходит с последним упавшим листом дерева, книга предопределяла ее судьбу. Остался всего один чистый лист. Морвал чувствовала, что ее красота пропадает зря. Она любила Фортемейна, но страшилась последствий. Другие завидовали ее красоте, что только укрепляло ее целомудрие.

Эксперименты давно вышли за пределы скрещивания обычных животных с птицами или рыб с насекомыми. Сликстоун похищал крестьянских детей в округе, а когда те закончились, прошерстил лондонские трущобы. Эти эксперименты с мутациями чаще всего заканчивались неудачно. С помощью Фортемейна Морвал спрятала вторую книгу, в которой описывала каждую из этих ошибок с соответствующим положением камней. Возможно, когда-нибудь процесс можно будет повернуть вспять, и несчастные люди вернутся к прежнему облику.

Но судьба нанесла ответный удар. Бесследно исчез Иероним Сир. До Морвал дошли зловещие слухи о том, что он будто бы ходил к точке перехода, а потом к просеке в лесу. Фортемейн тоже исчез. На следующую ночь к ней пришел Уинтер и заставил нарисовать иллюстрацию для последней страницы. На этот раз никаких чудовищ, только камни в указанных позициях и силуэты обычных неизмененных персонажей — солдата, шута и тому подобных.

Боул остановился в дверях: вокруг его руки была обмотана веревка, о колено терся кривобокий кот.

Уинтер торжественно и мрачно сообщил:

— Меня предали. Мое время на исходе — чтобы обрести воскрешение, придется броситься в пасть смерти.

«Значит, вот в чем заключается одержимость Уинтера, — догадалась Морвал. — Он мечтает стать богом».

Уинтер улыбнулся, и Боул улыбнулся вслед за хозяином.

— На страже богов всегда стоят чудовища, — сказал он, — а лучшие из богов нуждаются в ангелах и демонах. — И добавил, будто речь шла о великом даре: — Ты проживешь долгую жизнь.

Небо в Лост Акре было черным как сажа. Заметив, что надвигается гроза, элевсинцы предусмотрительно отошли от дерева. Обычно они смеялись и подбадривали друг друга, но только не сегодня. Все были поглощены происходящим.

Клетка Сликстоуна была изготовлена из стали, а не из дерева, она висела на расстоянии вытянутой руки от точки перехода, и лишь тончайшие нити удерживали ее по эту сторону. Сликстоун играл в кости со смертью. Другие мужчины оказались слабаками, они предпочитали создавать талисманы вместо того, чтобы отправиться туда самим. Причудливые существа восседали у них на плечах или летали над головой. Он и не подумал спросить, что Уинтер сделал с женщинами; в конце концов, женщины созданы лишь для того, чтобы служить.

Только Сликстоун стремился обрести силу сам.

Небо треснуло по швам. Ударила молния. Сликстоун закричал, когда клетка скользнула в точку перехода, переливаясь искрами.

Они ждали. Мгновения казались часами. А потом клетка выскочила обратно, и Сликстоун в ней утробно выл. Он — Зевс, бог: в глубинах своего существа он чувствовал силу, которая рвалась наружу, но пока что ее лучше сдержать. Ее время еще придет.

Еще одна, на этот раз деревянная клетка ждала своего часа. Рядом с ней в белом саване, подобно классической жертве, стояла Морвал Сир. Неподалеку притаился Кэлкс Боул, в руках он держал «Книгу рецептов», в которой Морвал сделала последнюю запись.

Уинтер казался необычно подавленным. Сликстоун удивлялся: «Неужели Уинтер сдает?» Не слишком ли поздно для мук совести? Приговор ведь уже вынесен.

Морвал поместили в клетку, с каждой из сторон которой на определенном пруте решетки в определенном месте закрепили по камню. Сликстоун не желал ей смерти, он лишь хотел превратить ее в монстра. Морвал вошла в свою деревянную тюрьму в сопровождении восьминогого друга, огромного несуразного существа из здешнего леса, — эту тварь для Сликстоуна поймал его добрый приятель, человек-горностай. Клетка взлетела в точку перехода. Сликстоун подметил алчные взгляды женщин. Они слишком долго жили в тени ее красоты и непорочности.

Цепь задрожала, и в тот самый момент, когда клетку снова выбросило наружу, Сликстоун понял, что месть удалась. Даже элевсинцы отшатнулись в ужасе. Время пришло. Он заставит женщину-паучиху бежать до самого леса, и только там Морвал сможет спрятаться от стыда.

На пальцах Сликстоуна заплясали голубоватые искры.

Апрель

1. Крайне необычное дело

Актриса решила, что, несмотря на «неподдельную искренность» леди Сликстоун, ее не следует изображать скучным однобоким персонажем. Она не предпринимала никаких попыток воспользоваться ключом, пока сэр Веронал не отбыл в Лондон по делам.

В ту же ночь, в упомянутую миссис Бантер ведьмовскую пору, то есть в два часа после полуночи, актриса спустилась в кабинет со свечой, заранее убедившись, что из башни миссис Бантер невозможно шпионить за первым этажом поместья.

По всему периметру скромной, лишенной окон квадратной комнаты тянулись полки с одинаковыми книгами в кожаных переплетах. Это был скорее архив с картотекой, чем кабинет. Номера на корешках книг доходили до пятисот. Высоко на стене она заметила том с заголовком «Предметный указатель» в основании корешка.

Актриса забралась на полированную дубовую лестницу, вытащила книгу и села на единственный стул за единственным же в комнате столом. Пролистав несколько страниц, она поняла, что «Предметный указатель» содержит краткое описание финансовой империи невероятного масштаба и древности: тома разделялись по названиям в соответствии с датой, местом и иногда именами торговых партнеров. К примеру, под заголовком «Том первый» стояло пояснение: «Торговые соглашения с Голландской Вест-Индской компанией за 1623–1624 гг.: соль и табак». В течение следующих десяти лет таинственный торговый дом отличился сделками с Почтеннной Ост-Индской компанией, а к 1700-м годам — с Китаем. Постепенно список товаров рос, и вскоре в него уже входило все, от полезных ископаемых до рабов и золота. Через определенные промежутки времени название торговой марки менялось, но каждая новая марка неизменно содержала корень «стоун»: Уотерстоун, Барстоун, Файерстоун, Мельдстоун. Она еще раз посветила фонариком на полки — что неудивительно, со временем тома становились все толще, хотя и печатались на все более тонкой бумаге.

Актриса вернулась к «Предметному указателю» и обнаружила несколько томов, в которых говорилось о пожертвованиях, предоставленных всевозможным политическим партиям всех на свете стран, кроме того, примерно каждые полстолетия появлялся том с заголовком «Черная книга», которых всего было восемь. Она выбрала наугад один, датированный периодом с 1800 по 1867 годы. Здесь под маркой «Гарстоун» перечислялись коррупционные судебные процессы, деловые скандалы, убийства расследовавших преступления служащих, в том числе одного судьи и одного газетного редактора, а также упоминания о взятках, жертвах вымогательства и плодах шантажа. Актриса обратила внимание на то, что вторая «Черная книга», отмеченная в «Указателе», была датирована 1867–1923 годами и подписана другой торговой маркой: «Тернстоун».

Появление необычных имен с суффиксами «стоун» едва ли могло считаться простым совпадением. У нее не укладывалось в голове, как эта криминальная династия умудрялась так долго вести преступную деятельность. География дел тоже привлекала внимание: «Стоуны» постоянно расширяли влияние на новые страны, но при этом всегда сохраняли присутствие в старых. Англия фигурировала на последних страницах. Каким образом одна семья могла сохранять и расширять империю подобного масштаба, не привлекая внимания общественности? Как потомки могли неизменно наследовать «таланты» своих предков? Как стольким поколениям с равным успехом удавалось лавировать на гребне волны исторических перемен?

Она сделала единственный возможный вывод: сэр Веронал унаследовал значительное богатство от криминальной династии, которую давным-давно основал его иностранный предок. Предметный указатель заканчивался 1950-ми годами. Больше фамилия Сликстоун нигде не значилась, поэтому она так и не смогла до конца понять, продолжил ли сэр Веронал традицию. Актриса предчувствовала надвигающиеся осложнения. Как обо всем расспросить, не вызывая лишних подозрений? Что ж, по крайней мере, ее роль приобрела дополнительную глубину. Зрители с новым интересом будут наблюдать за ее участием в пьесе.

Но какой эта пьеса стала теперь? Исторической трагикомедией, три в одном?

Мальчик сидел на корточках и смеялся — что может быть лучше для преступника, чем город, в котором нет ни преступлений, ни полиции, ни даже элементарных мер безопасности? В камине магазинчика «Безделушки и мелочи» продолжал гореть огонь. Снаружи скрипела вывеска, покачиваясь на ветру. Дверь поддалась всего лишь пластиковой карте, но он оставался настороже, зная, что для сэра Ви самое большое преступление — это попасться на горячем.

Бухгалтерская книга самым удачным образом обнаружилась на письменном столе. На листке с соответствующей датой он легко нашел нужную запись: «Ротервирдские камни утешения. Сорок гиней. Хейман Солт». Снова запер дверь и выскользнул обратно на Голден Мин. Мальчик почувствовал странное удовлетворение. Всю жизнь он только и делал, что воровал разные вещи, и вот теперь его карьера пошла вверх. Теперь он похищал информацию.

На следующий вечер вернулся сэр Веронал. Его характер снова изменился, в нем все еще чувствовалась растерянность, но теперь к ней примешивалась странная живость. Актриса не представляла, в чем заключалась причина перемен, и сомневалась, что зрители это также поймут, разве что ей самой удастся докопаться до истины; но Сликстоун решил сначала поговорить с мальчиком. Они расположились у огня в библиотеке.

— Вино, Родни, — произнес он, — нужно сначала оценивать по цвету, затем почувствовать аромат и только тогда пробовать.

Мальчик повторил манипуляции сэра Веронала с собственным бокалом — сначала к свету, потом понюхать, затем глотать. Сликстоун резко сменил тему:

— Есть результаты?

— Хейман Солт, сэр Ви. Он работает садовником при Городском совете. Это он продал камни за сорок гиней.

— Где он их нашел?

— В книге об этом ничего не говорилось.

На лице старика отразилось разочарование. Он обратился к актрисе:

— Эта миссис Бантер: вы говорили, что она следит за всеми ночными передвижениями жителей Ротервирда?

— Так она мне сказала, и не без гордости.

— Зачем ей это нужно?

— Информация о других наделяет человека властью над ними — Бантер сама так выразилась, слово в слово.

Сэр Веронал улыбнулся — миссис Бантер была совершенно права.

— Она записывает все в тетрадки. — Актриса опустила некоторые детали в целях сохранения более доверительных отношений со своим «мужем». Даже говорящий правду не стал бы сознаваться в том, что одна из записей посвящена его ночным похождениям.

— Бантер сама вам об этом сказала?

— Ей хотелось произвести впечатление. Она жаждет вашей благосклонности.

В ответ сэр Веронал бросил одну из тех загадочных реплик, которые стали все чаще мелькать в его речи по приезде в Ротервирд:

— Не нравится мне эта фамилия — Бантер[28]. — Он повел носом в воздухе и снова повернулся к Родни: — Послушай-ка, Родни: одно из самых приятных достижений в жизни — это убить трех зайцев одним выстрелом.

В тот же вечер сэр Веронал проводил осмотр личного кабинета — по старой традиции он следил за мерами безопасности в каждом доме, хранившем записи о его империи. Свет инфракрасной лампы скользил по полкам. Сликстоун лично разработал специальный спрей, который оставлял на корешках книг тонкую пленку, невидимую глазу, но чувствительную к прикосновению человеческой кожи.

Отпечатки высвечивались во мраке, точно следы на песке. Нарушитель проявил избирательность — просмотрел «Предметный указатель», несколько ранних томов и — тревожный знак — одну из «Черных книг».

Единственный дубликат ключа хранился в лондонских апартаментах сэра Веронала. Отпечатки актрисы остались у него еще с того бокала, который она держала в руках на своем первом задании. Сликстоун моментально вынес ей приговор, но решил отложить приведение его в исполнение — актриса все равно не могла ничего предпринять, пока оставалась в поместье; записи и близко не отражали всей правды; у него найдется достаточно отговорок, чтобы чувствовать себя в безопасности, если кому-нибудь придет в голову проникнуть за завесу корпоративных тайн. К тому же сейчас у Сликстоуна имелись более неотложные дела, первым и главным из которых был поиск белой плиты.

Тем не менее он принял меры предосторожности и добавил второй замок.

Спать сэр Веронал ушел рано. В спальне на прикроватном столике он открыл квадратную деревянную коробку с вентиляционными отверстиями, после чего улегся в кровать с балдахином и подложил под голову сразу несколько подушек.

Насекомые поднялись в воздух, и в свете единственной свечи их тени плясали на каминной полке. Сэр Веронал лежал на спине с закрытыми глазами, слушая, как трепещет крыльями мошкара и жужжат мухи, — кто медленно, кто быстро; каждая летала по своей траектории в поиске собственной добычи.

В былые времена он довел свое мастерство до совершенства — на каждом из десяти пальцев плясали кружева электрического эаряда, соединяясь и вновь разделяясь.

«Не спеши, — сказал он сам себе, — попробуй углубиться в воспоминания».

К наступлению рассвета он уже мог пускать разряд одним пальцем и удерживать его под контролем. Пол был усеян мертвыми насекомыми.

2. Комиссия

За два дня до начала семестра Аггс принесла записку от директора школы.

— На каникулах такое приходит нечасто, — сказала она. — Значит, либо у него есть для вас специальное задание, либо вам светят неприятности.

Переживавший за свои отчеты Облонг почувствовал облегчение, когда понял, что записка относится к первой категории:

Облонг, слишком много свободного времени — это не здраво. Есть задание, которое поможет Вам проявить талант. Приходите в районе шести. РС (Д/Ш)

Ровно в шесть часов Облонг постучал в дверь директора школы.

— Войдите, — усталым голосом ответили ему.

Несмотря на приход весны, на улице дул порывистый и холодный восточный ветер. Когда Облонг вошел, Ромбус Смит сидел к нему спиной, лицом к потухшему очагу.

— Всякий раз, когда тебя изматывает жизнь и работа, разжигай огонь в камине: старинная пословица семейства Смит.

Чиркнула спичка, послышались звуки лихорадочного раздувания огня, короткое проклятье и… далее ничего. На полу валялось столько же книг, сколько на полках, между ними — школьные записки, свернутые наподобие дротиков.

— Позвольте мне.

У Ромбуса Смита было много талантов, но, очевидно, умение разжигать огонь к ним не относилось, что бы там ни говорилось в семейной поговорке. Он скручивал бумагу слишком туго, укладывал ветки слишком плотно и смешивал свежую древесину со старой и высохшей.

Облонг начал все разбирать.

— А ты молодец! — Главной заслугой директора было умение относиться ко всему с энтузиазмом, шла ли речь о защите правил или похвалах в адрес преподавательского состава. Пока директор говорил, Облонг перекладывал дрова. — В следующем семестре часы истории сокращают — мне очень жаль, но мистер Сноркел настоял. Полагаю, это реакция на попытки мисс Валорхенд сунуть нос в древнюю историю — Его честь возложил вину за это на вашего предшественника. — Он помедлил. — Как бы там ни было, перейдем к дню летнего солнцестояния, самому мрачному событию учебного года. Раздача наград — занятие, которое раздувает самомнение уверенных в себе и подавляет всех остальных, в число коих я включаю и родителей. Вечером устраивается своего рода ярмарка, правда, в наши дни дело не ограничивается сшибанием кокосовых орехов, продажей сладкой ваты и гаданием по руке. Главной изюминкой праздника будет (или, по крайней мере, должен быть) школьный театральный спектакль, который начнется сразу после раздачи призов. Каждый раз в нем участвует новый класс, и я подумал, что в этом году мы можем предоставить эту честь вам. Вот, почитайте…

Мистер Смит передал Облонгу два листка бумаги, исписанных одним и тем же почерком; первое письмо содержало следующее сообщение:

Уважаемый директор школы!

По поводу спектакля в честь летнего солнцестояния: прилагаю отрывок из «Англосаксонских хроник», который я советую взять в качестве отправной точки для постановки. В нем, очевидно, есть все необходимые составляющие — герой, чудовище, прекрасная дама и связь с местом проведения.

Доброжелатель

На втором листке был приведен хорошо знакомый Облонгу отрывок:

Странные вести доносятся из деревни Ротервирд. Жрец-друид заявляет, будто на местную ярмарку летнего солнцестояния явилось чудовище с цветком середины лета. Всех спасли Зеленый Человек и Молот. [АСХ 1017]

Облонг поднес левую руку ко рту. Почерк, которым были написаны буквы и цифры «АСХ 1017», подозрительно напоминал почерк из записной книжки Роберта Фласка.

— Могу ли я у вас поинтересоваться, сэр, когда вы это получили?

— Разве это имеет значение?

— Просто интересуюсь.

— Письмо пришло несколько месяцев назад, и, что удивительно, без подписи, — но меня волнует другое. Облонг, согласитесь ли вы все это организовать? — Смит заметил, что Облонг сомневается. — Дорогой мой, это считается большой честью.

— А как же «Исторические предписания»?

— Я ведь не приказываю вам заниматься исследованиями прошлого. Я лишь попросил вас поставить спектакль. Сюжет, конечно, — полная абракадабра, но разве в любом приличном театре все по-другому? Составляющие успеха у вас в руках — привязка к местности, герой, злодей, прекрасная дама в беде и никаких выдумок. Почему бы не представить это в стихотворной форме, для большего эффекта? «Баллада о Старом Ротервирде».

— Ну хорошо, — промямлил Облонг, припоминая рекомендации Фангина развлекать балладами аудиторию младшего возраста. — Почему бы и нет!

— Вот и чудненько! — провозгласил Смит, и в тот же миг пламя охватило по-новому сложенные дрова. — А как успехи у Сликстоуна-младшего?

— Он кажется образцовым учеником.

— Внутренняя динамика класса — штука тонкая, — загадочно ответил Смит, перед тем как выпроводить Облонга за порог.

Облонг удалился отчасти разочарованный, потому что баллада не являлась его любимой стихотворной формой, но отчасти и обрадованный тем фактом, что ему все же выпадет шанс блеснуть. Проходя через двор, он думал о более глубоких вещах: о проблеме Фласка, фресок и ярмарок. Фласк, наверное, был человек сентиментальный, если пытался соединить Ротервирд с его прошлым даже после увольнения. Как бы там ни было, решение поставить легенду из «Хроник» показалось ему не худшей идеей, тем более эта история выглядела настолько безумной, что едва ли кому-то могло прийти в голову применить к ней «Исторические предписания».

Только была ли она такой уж безумной на самом деле? Облонгу вспомнился белый цветок на церковной фреске одиннадцатого столетия. Здравый смысл подсказывал, что здесь стоит согласиться с доктором Пенделом: монахи определенно наелись мухоморов.

Правда, нутром Облонг все равно ощущал необъяснимое беспокойство.

Он репетировал презентацию своего нового ответственного задания перед зеркалом в ванной. Учеников следовало хорошенько воодушевить.

— Класс, в этом году нам выпала честь поставить спектакль, достойный высшей театральной награды. Сами вы будете задействованы в качестве актеров; я напишу текст, а ваши родители займутся костюмами.

Родни почуял, что ему подвернулась запоздалая возможность отомстить деревенщине.

— Что за сюжет? — поинтересовался он.

— И какие будут роли? — спросил Колье.

Облонг зачитал выписку из «Англосаксонских хроник». Когда речь зашла о чудовище, Колье — сосед по парте и правая рука Сликстоуна — захихикал:

— Да это ж точно папаша Гули!

— Спасибо, достаточно, Колье. Подведем итог: чудовище пытается заполучить в жены деревенскую девушку, но ее спасает местный рыцарь по прозвищу Молот.

Сликстоун снова перебил его:

— Значит, это задание для четвертого класса?

— Само собой, — сказал Облонг. — У нас есть десять недель на воплощение шедевра в жизнь.

— Тогда вам лучше поскорее приниматься за работу… сэр. — Голос мальчика звучал по-новому, в нем больше не было и тени почтения.

— Если это дело нашего класса, значит, класс должен сам распределить роли между собой.

— Точно, точно, — поддакнули первые три ряда, партия Родни.

— Я предлагаю составить монстра из двух актеров, сэр, как лошадь в пантомиме.

— Хорошо, хорошо, — сказал Облонг с тем самым тошнотворным чувством, которое преследовало его еще на Вайверн Лейн. Он потерял контроль. Теперь ситуацией всецело владел класс.

— Проголосуем! — заявил Сликстоун.

Результат выбора оказался вполне предсказуемым:

Рыцарь: Родни Сликстоун.

Оруженосец: Сэм Колье.

Прекрасная дама: требует уточнения.

Задняя часть чудовища: Нед Гули.

Передняя часть чудовища: Гвен Ферди.

Облонг верно угадал, что за решением Родни отложить выбор прекрасной дамы стояло желание получше присмотреться к вариантам, при этом учитель никак не мог понять, откуда взялись внезапные перемены в характере мальчика и его ненависть к деревенским. Согласившись с таким положением вещей, Облонг почувствовал собственную слабость — вот что бывает, когда принимаешь подачки богачей.

Родни не мог дождаться того дня, когда сэр Веронал возьмет город в свои руки, что в конце концов непременно произойдет. Слегка усмиряло его только стремление стать законным наследником. Он знал, что сэр Веронал прогонит деревенщину, как только придет подходящее время, но неплохо было бы устроить собственную демонстрацию, и традиции Ротервирда предоставили ему подходящую возможность.

На следующий вечер Родни пригласил Колье в поместье.

— Обычно у рыцарей есть мечи, — сказал он.

— Я работаю по металлу. Единственную награду взял именно за это.

— Но раз я Молот, значит, мне нужно особое оружие. Сможешь смастерить особый молот, чтоб по краю шли шипы? — Родни вдохновлялся образом бензопилы.

— Конечно, только мне понадобится кузнечный горн и материалы.

— Следуй за мной, — сказал Родни в ответ.

В подвале мальчик показал Колье лучший горн, какой только могла предложить школа.

— Сделай мне оружие, которое запомнится надолго. Мне нужен не простой молоток. — Родни показал ему на соседний верстак, где грозно поблескивала стальными зубьями циркулярная пила.

Колье решил, что сияющая физиономия нового друга отражает предвкушение будущего спектакля, а после подумал, что в его собственных интересах обеспечить наследнику поместья презумпцию невиновности.

В апреле Хейман Солт, подобно марсианскому парикмахеру, заплетал срезанные листья нарциссов в венки. В Гроув Гарденс зацвели ранние кустарники. Богатый аромат азалий призывал посетителей присесть рядом и предаться грезам. Галантусы Хеймана высоко держали свои желтовато-белые бутоны.

Солт привносил в садоводство плоды научных изысканий и наблюдений. Возьмем, к примеру, улиток: часто наблюдавший за ними Солт знал все о том, как они впадают в спячку, об их полуночных привычках и удивительной продолжительности жизни (существа, чьи раковины Солт пометил краской, когда еще сам был молодым человеком, все еще ползали — вот уже более двадцати лет). Фангин рассказал ему, что улитки обладают зрением и слухом и находят пару для размножения, несмотря на то что являются гермафродитами. К наступлению ночи Солт собрал с городских клумб все четыре вида вредоносных слизней и вынес паразитов за пределы Айленд Филда, оставляя прочие двадцать видов трудиться на благо садов.

Слизни — это улитки без панциря. Мысли об эволюции постоянно приводили его к Лост Акру.

По ночам он регулярно наведывался к белой плите, но ее поверхность никак не реагировала на прикосновения. Человек-горностай верил в появление спасителя, но как тот придет, если портал закрыт, а Ференсен, единственный владеющий ситуацией человек, относится к этому месту с удивительным равнодушием? Ференсен метался между желанием разрушить Лост Акр и страхом перед последствиями, которые могли возникнуть в этом случае.

Солт приподнял головку подснежника кончиком мизинца: цвети, отдыхай и перерождайся.

Saeculum.

Облонг несколько раз записал придуманное им название — «Баллада о ярмарке летнего солнцестояния», — меняя нажим и почерк, но никак не мог приняться за настоящую работу. Начальные строки звучали плоско и бесцветно. Он опасался, что учительская деятельность активизировала рассудок, подавив более глубокие чувства, а ведь именно из них рождалось вдохновение. Памятуя о Томасе де Квинси[29], он нагрянул к мисс Тримбл в тот редкий момент, когда в привратницкой никого не было.

— Как поживает профессор Болито?

— Он — как ночная сова. Его никто не видит.

— А я бы хотел с ним повидаться. Не отказался бы сейчас от фирменного коктейля.

— Многие бы не отказались, только когда Болито изучает небесные просторы, он становится совсем другим человеком. Я отношу ему еду и предметы первой необходимости, но профессор почти ничего не замечает; такая у него сейчас фаза работы. — Тримбл бросила на Облонга твердый взгляд. — Я встречаю здесь множество учителей, среди которых нет ни одного исследователя. Болито для нас — редкий дар.

Ответ мисс Тримбл изменил прежнее поверхностное мнение Облонга о ее характере.

— Мне ненадолго, к тому же у меня сейчас нашлось немного свободного времени.

На самом деле у Облонга был свободен весь календарь.

— Если хотите повидаться с Болито, сходите в школьный лекторий. Чтение лекций входит в число его профессорских обязанностей. И я бы вам советовала прийти туда пораньше.

Облонг не пожалел, что последовал совету мисс Тримбл. Самая большая аудитория Ротервирдской школы была битком набита — здесь были представлены все факультеты и все классы. Удивленным перешептыванием сопровождалось появление в зале Валорхенд — присутствие ученого из Северной башни на лекции Южной стало случаем беспрецедентным.

Болито погасил свет, и его мелодичный голос прозвучал из усилителей, спрятанных высоко под перекрытиями крыши:

— В далекой древности, задолго до начала времен…

По потолку забегали белые пятна.

— Протон… электрон… нейтрон…

Внезапно появились темные частицы и начали преследовать белые.

— Антипротон, антинейтрон и антиэлектрон — частицы с такой же массой и равными по значению, но имеющими противоположный знак электрическими зарядами. Соедините их вместе, и они друг друга уничтожат. Представим себе этот примитивный поединок.

Под кафедрой Болито раздался большой взрыв — а вернее, тот самый Большой Взрыв. Протон с антипротоном исчезли, возникла новая галактика, которая закружилась над головами изумленной аудитории в виде созданной самим Болито голограммы.

— Сперва считалось, — продолжил профессор, — что материя и антиматерия присутствовали в равных пропорциях. Эта теория кажется довольно-таки нелепой, потому что в таком случае они просто уничтожили бы друг друга, не оставив никаких следов. Позже ученые предположили, что материя имела минимальное преимущество, а значит, крошечная первичная вселенная была… Какой она была, Саймс?

Каждое представление Болито прерывалось внезапными опросами, что способствовало концентрации внимания слушателей.

— Асимметричной, сэр, — промямлил шестиклассник.

— Не такой светлой, как голова Саймса. Нам кажется, что материя победила — но так ли это? — Болито сделал краткий экскурс в описание сложных физических процессов, а затем внезапно перешел к астрономии. — Я хотел бы затронуть проблему комет. А ну, мальчишки и девчонки, расступитесь. Самое время спроектировать Солнечную систему, в которой я буду выполнять роль сил природы.

С помощью длинной указки Болито отобрал несколько разнополых учеников и назначил их на роли Солнца и планет. Сделал он это с той самой безупречной решительностью, которой так не хватало Облонгу при подготовке к спектаклю. По всей очевидности, это упражнение выполняли не впервые. В считаные минуты центр зала превратился в человеческую астролябию: планеты вращались вокруг стоявшего в центре Солнца.

— Для непосвященных напомним их порядок… А?

Ученики постарше начали читать речитативом необычную считалку Болито: «Моя Версия Змеи Мешает Юному Сильному Уверенному Неучу Прославиться».

Меркурий, Венера, Земля, Марс…

Облонг присоединился было к аплодисментам, но тут же увидел, как к нему устремилась указка Болито.

— Мистер Облонг исполнит роль штатного чужака в нашей системе: он будет шаром из грязного льда и космической пыли. Подходи ближе, парень! Ты будешь в афелии, самой отдаленной точке от Доусона-младшего (он же Солнце). Твой хвост тянется на миллион миль. На планете Земля египтяне пытаются постичь основы астрономии, а наш Британский остров представляет собой первобытное болотце. Вообразите, какие силы может высвободить комета Облонга!

Пока Облонг медленно шагал в направлении «Солнца», из аудитории до него донеслась волна приглушенных смешков. Болито вызвал двух девочек и одного парня следовать за ним в качестве фрагментов хвоста, и те принялись метеорами крутиться вокруг Земли.

— Предположим, что Облонг состоит из темной материи. Что могло бы произойти в таком случае? Что бы случилось? — Хихиканье возобновилось с новой силой, когда Облонг добрался до Земли. — В это самое время саксы воюют с данами, а англы даже обучились письменности! — провозгласил Болито.

И лекция продолжилась в том же ключе, с фактами, теориями, театральными постановками и комедийными импровизациями, что истощало аудиторию не меньше, чем преподавателя.

— В следующем семестре я расскажу вам о различиях между материей, антиматерией, темной материей и отрицательной материей, — завершил выступление Болито.

Валорхенд задержалась в аудитории, Облонг сделал то же самое. Проигнорировав историка, она сходу задала Болито вопрос (не произнеся никаких слов благодарности или комплиментов):

— Полагаю, что антиматерии нужна антипериодическая таблица элементов?

Болито был достаточно умен, чтобы понять — обычными любезностями от Валорхенд не отделаться.

— Само собой, к тому же антиматерия может складываться точно так же, как и материя.

Выходя за дверь, она обернулась, чтобы бросить еще один взгляд на Болито, — весьма нарочитым, явно отработанным движением.

— Думаю, мы еще встретимся, — сказала она.

В ответ Болито осторожно похлопал ее по плечу. Со стороны могло показаться, что только что были установлены первичные дипломатические отношения, но Облонг почувствовал более глубокий интерес, особенно со стороны Болито, правда, понять все тонкости ситуации не смог.

Он ухватился за представившуюся возможность.

— Это было великолепно, профессор! Смею заметить, что после всего пережитого вам бы не помешало чем-нибудь взбодриться.

— Я как раз придумал новый подбадриватель — «Пламя терна», но с этим придется подождать. У меня, видите ли, «пошел клев».

Тут же материализовалась мисс Тримбл и увела Облонга прочь.

— Профессор имеет в виду ночную работу — вы его теперь неделями видеть не будете.

И так, пав жертвой манящего голоса в голове, который вечно жаждет того, чего у тебя нет, Облонг с грустью поплелся домой. «Пламя терна», несомненно, разрешило бы все его литературные затруднения так же легко, как огонь плавит воск.

3. Сэр Веронал делает ход

Записку опустили в ячейку Стриммера в привратницкой. Водяной знак с головой горностая на конверте указывал на отправителя точнее любой подписи. Вложенная записка оказалась предельно лаконичной:

Олд Лей Лейн, 13, первый этаж, на нейтральной территории, только Вы и я. В полдень. Никаких обязательств, условий и инсинуаций, никаких вторых шансов. Меня интересует Северная башня.

С наилучшими пожеланиями,

Сэр Веронал Сликстоун

Фраза «с наилучшими пожеланиями» вызвала у Стриммера улыбку. Этот человек явно не видел смысла в излишних любезностях. В письме ничего не говорилось об ответе. Сэр Веронал прекрасно знал, что Стриммер придет. Но, как бы там ни было, торопиться он не будет.

У Стриммера возникла еще одна дилемма. Сведения о целой библиотеке старинных книг сэра Веронала успели просочиться в народ благодаря Облонгу и детям, которых младший Сликстоун приглашал в поместье. Все говорило о том, что владелец поместья мог бы неплохо заплатить за «Книгу римских рецептов». Но, даже если сделка не состоится, Сликстоун может помочь Стриммеру разобраться с содержанием находки. В последнем предложении послания сквозила странная неоднозначность. Стриммер припомнил, как живо сэр Веронал интересовался Фласком. Но что именно заботило пришельца, текущая работа Северной башни или ее история, — а может, и то и другое вместе? «Кто не рискует, тот не пьет шампанское», — наконец решил Стриммер. По какой-то причине ему не хотелось подводить отправителя.

Когда Стриммер подошел к двери дома номер 13 по Олд Лей Лейн, та оказалась незапертой. Стены, хоть и выглядели голыми, были выкрашены со вкусом, и полы блистали чистотой. То, что сэр Веронал смог найти пустой дом на шумных улицах Ротервирда, красноречиво говорило о широте его возможностей, а также о пособничестве Сноркела.

Пристрастие хозяина поместья к свечам прослеживалось и здесь: на украшенных медью деревянных подсвечниках в коридоре, а также на лестничной площадке второго этажа можно было заметить остатки кремово-желтого воска. Мерцание новой свечи освещало единственную просторную комнату второго этажа.

Два стула стояли друг напротив друга возле круглого стола, на котором возвышался старинный графин тонкой работы из граненого стекла, а также два бокала ему под стать. В графине была вода со льдом и дольками лайма. Все указывало на то, что это и есть «нейтральная территория».

Сэр Веронал вышел из тени и поприветствовал Стриммера.

— Присядем?

Они сели. Стриммеру это понравилось — сразу к делу.

Сэр Веронал наполнил бокалы.

— Я предлагаю установить ряд правил. Мы не будем друг другу врать, но можем воздерживаться от ответа на любой вопрос или любую часть вопроса. Спрашиваем по очереди. Меня не интересует степень вашей причастности к прискорбному выступлению вашей коллеги на моей вечеринке. Что меня интересует, это любая информация, которую вы сможете мне предоставить, злости я не держу. Полагаю, вы стоите на тех же позициях. — Сликстоун помолчал, а затем добавил спокойным тоном: — Сам факт нашей встречи и любые сведения, полученные во время нее, являются конфиденциальными, под страхом смертной казни.

Стриммер кивнул.

— Поскольку я сам вас пригласил, вы можете спрашивать первым.

— Зачем вы купили поместье?

— Я ищу свое прошлое, а оно прячется где-то здесь. Я полагаю, что мою память стерло некое событие катастрофического характера, которое ex hypothesi[30] вспомнить я не могу.

Сэр Веронал сказал правду о причинах своего появления в Ротервирде. Не упомянул он только о том, что открылось с тех пор ему в снах.

«Какая удивительная откровенность, — подумал Стриммер. — Правда, у нас нет никаких сведений о том, что сэр Веронал уже бывал в Ротервирде. Очередная чертова загадка».

Настал черед Сликстоуна:

— Вы когда-нибудь полностью исследовали Северную башню?

— Я знаю, что над моим кабинетом находится старая, давно заброшенная классная комната. — Стриммер решил быть более откровенным — кто не рискует, тот не пьет шампанское. — Раньше там находилась обсерватория, но теперь телескоп исчез.

Сэр Веронал с благодарностью улыбнулся.

Стриммер решился на следующих ход.

— Вам это о чем-нибудь говорит? — спросил он и положил на стол тонкий томик в кожаном переплете.

Сэр Веронал прищурился. Он поднял книгу, обнюхал ее, потер корешок указательным пальцем и попытался взвесить книгу на ладони. На самом деле это было притворство — Сликстоун узнал ее в тот самый момент, когда увидел название: «Книга римских рецептов». В конце концов его память стремительно возвращалась, между одиночными событиями появлялось все больше связей. Пока Сликстоун пытался подавить возбуждение, у него перед глазами распахивалось все больше закрытых дверей. Он исследовал обложку и страницы, одну за другой, с помощью увеличительного стеклышка в золотой оправе. Затем поднес к свече корешок с загадочным названием. Много времени ушло на изучение фронтисписа книги с сидящим над монограммой дьяволом.

— Поразительно, — пробормотал сэр Веронал. — Крайне поразительно. — Он помедлил.

Когда столь сочный плод с такой легкостью падает тебе в руки — это может быть или совпадением (богатство и слава привлекают удачу), или злым умыслом. А вдруг перед ним дешевая подделка? Сликстоун вернулся ко внешней обложке и обнаружил знакомую надпись, слегка поблекшую в сравнении с той, которую он помнил:

И

Герой

И

Полный

Бес

Тирана

Он узнал и почерк, и скрытое послание, о котором теперь помнил. В его руках, без сомнения, находился оригинал.

«Теперь у меня есть и книга, и камни», — подумал он.

Опасаясь выдать свое ликование, сэр Веронал сделал отвлекающий маневр, открыв страницу с силуэтами собаки и летучей мыши, расположенными над обычной диаграммой, и страшной помесью обеих справа от нее.

— Эти рецепты явно не предназначены для выведения домашних животных, — сказал он, параллельно обдумывая последствия своей поразительной удачи.

Все, что ему теперь оставалось, — это найти местоположение белой плиты. Тем не менее нужно было подкинуть что-нибудь мистеру Стриммеру, чтобы завоевать его доверие.

Он захлопнул книгу и положил правую руку на обложку в жесте, напоминающем торжественную клятву.

— Елизаветинская эпоха, 1571 год. Римские цифры с датой MDLXXI прописаны в верном порядке вдоль корешка. Чтобы их разглядеть, вам понадобится мое увеличительное стекло. Но особое внимание привлекает монограмма.

— В ней зашифровано не имя, а место, — пояснил он.

Как часто бывает с монограммами, стоило получить подсказку, как смысл надписи стал предельно очевиден. Сэр Веронал пробежал пальцами по символу — «О», «Й» и «Х».

— Хой. В городе было несколько печатных станков. Как раз этот перестал работать примерно в то время. Название звучит загадочно, но книга должна быть редкой, учитывая столь качественный переплет. Теперь моя очередь: где вы ее нашли?

Стриммер рассказал об углублении в полу обсерватории, расположенной в верхнем ярусе Северной башни. Он добавил, что места там хватало лишь для одной книги и что Валорхенд ничего о ней не знает. Он не упомянул, что на странность в конструкции Северной башни ему намекнул Роберт Фласк. В конце концов, он сам нашел книгу.

Это объяснение позабавило сэра Веронала. Уинтер выбрал подходящий тайник для своего самого драгоценного артефакта, без сомнения, предвидя, что в случае его поражения власти закроют обсерваторию в знак «уважения» к Грассалу.

Стриммер понял, о чем следовало спросить с самого начала:

— Вы говорите, что приехали искать прошлое. Но что вас натолкнуло на мысль о том, будто ваше прошлое находится именно здесь?

— Письмо.

— Не слишком содержательный ответ.

— Ваш мэр сообщил, что написал мне по рекомендации Пула Малара, однако такого человека не существует. Полагаю, мистера Сноркела просто интересовали мои деньги. Если так, он получил, что хотел. В письме употреблялось слово «чужак». Оно задело во мне какую-то струну, но тогда я еще не знал, какую именно.

«За всем этим скрывается нечто более серьезное, — подумал Стриммер. — Откуда Сноркел знал, что нужно пригласить именно сэра Веронала?»

— Кто-нибудь еще знает об этой вашей комнате в башне?

— Никто, — последовал полный тщеславия ответ. В конечном итоге, Стриммер и правда сам обнаружил комнату. Фласк только изящно на нее намекнул.

— Почему Валорхенд выступает против меня?

— Валорхенд — всего лишь извращенная эксгибиционистка. Не тратьте на нее время.

— Для подобного выступления нужна храбрость.

— Конечно, если вы называете храбростью бездумное стремление стать центром всеобщего внимания.

Сэр Веронал кивнул и поднялся. Судя по всему, этап перекрестных допросов завершился.

— У меня к вам две просьбы. За каждую получите достойное вознаграждение. Во-первых, я хочу одолжить вашу книгу, и я действительно хочу ее только одолжить. Во-вторых, я бы хотел, чтобы вы присматривали за Валорхенд. Выясните, что она задумывает, с кем встречается.

— О каком именно вознаграждении идет речь?

— На ваш выбор: или определенная сумма сейчас, или возможная власть потом.

Стриммер почувствовал, что его испытывают, словно предлагая две шкатулки: одну — простую, в вторую — волшебную.

— Я никуда не тороплюсь.

Сэр Веронал одобрительно кивнул.

Стриммер не мог рационально объяснить собственный выбор. Он знал, что сэр Веронал — жестокий человек, но при этом между ними установилось некое подобие доверия.

Сэр Веронал, кажется, прочитал его мысли.

— Я давно путешествую по миру. Родственную душу найти нелегко. Хочу задать последний вопрос, на который вы можете не отвечать. Сколько вам лет?

— Тридцать два, а вам?

В ответ на Стриммера повеяло холодом, который никак не соответствовал их прежней взаимной открытости в более острых вопросах.

— Как человек более старшего возраста, я отказываюсь отвечать.

По крошечному балкону, опасно пошатываясь, бродил уродливый кот. Когда сэр Веронал повернул шею в его сторону, кот выгнул спину, зашипел и скатился на улицу.

— Я бы топил таких тварей при рождении, — произнес Стриммер.

— Возможно, просто неудачный эксперимент, — ответил сэр Веронал. Стриммер, который и сам не чурался черного юмора, почувствовал что-то странное в высказывании собеседника.

Со встречи ученый вернулся в смешанных чувствах. Он не сомневался в том, что сэр Веронал следовал установленным правилам игры и говорил правду, а это значило, что «Книга римских рецептов» была не просто редкой, но имела какое-то предназначение. Что касается его собственных перспектив, Стриммер подозревал, что прошел предварительное собеседование, но впереди его будут ждать испытания похлеще. Деньги — это власть, и у сэра Веронала имелись все инструменты для того, чтобы сместить Сноркела. Так что было бы неплохо ухватиться за фалды его фрака.

4. Облонг отправляется на поиски музы

Соловей Китса, который

средь буковых дерев и полуночных теней

Поет песнь лета полнозвучно,

заразил Облонга страстным интересом к орнитологии, который основывался на надежде, что благодаря пению птиц он сможет создать творение не менее прекрасное. После первоначального знакомства с пернатыми интерес Облонга лишь укрепился, хоть и не принес желанных плодов художественного творчества; правда, теперь его исследовательская работа страдала оттого, что он никак не мог запомнить характерные черты изучаемых объектов — цвет лапок, окрас перьев, форму хвоста.

Однако, разбуженный вороном, сидевшим на растущем под окном спальни плюще, Облонг почувствовал прилив энтузиазма. Если высокая поэзия могла литься в сумерках деревенской церкви, то почему бы ей не рождаться в свете восходящего солнца Гроув Гарденс? С приходом апреля решетку сада оставляли открытой, и в столь ранний субботний час никто не потревожит поэта.

Ночью гремел гром, но теперь тучи и влага испарились. Облонг мчался по улицам с записной книжкой в кармане. Ночные тени начинали постепенно отступать перед первыми лучами солнца. Брусчатка блестела под ногами. Слова приходили и исчезали — обрывочные строки, названия, смелые рифмы. Добравшись до сада, Облонг устроился на каменной скамье у оврага. Птицы пели с большим энтузиазмом, но муза все не шла. Мысли отказывались сплетаться в связную нить. Он решил заглянуть в дальние углы сада.

Гроув Гарденс[31] получил свое название благодаря статуе друида, который склонялся вперед в жесте неповиновения, указывая посохом на восток, за реку. Поврежденный морозами и отреставрированный современными материалами, старый жрец отличался незавидным пятнистым цветом лица. Выбранное Солтом оформление сада гармонировало с названием и удачно вписывало статую в ландшафт. Стройные деревья, в основном серебристые березы, образовывали рощу, а каменные скамьи походили на павшие мегалиты. Насаждения бело-синих гиацинтов сорта Хейман Мускари склонялись над дорожками, чьи эллиптические маршруты создавали иллюзию дополнительного простора с периодически открывающимся видом на реку. Пни погибших деревьев окружали дикие розы и клематисы с уже сформировавшимися, но не раскрывшимися бутонами.

В конце дорожки на резной железной решетке с вьющейся жимолостью висел фонарь, благодаря которому освещаемая им беседка выглядела особенно уединенно: здесь была заключена не одна помолвка. Запела птица — предупреждая или приветствуя? В этой зыбкой неясности скрывался литературный потенциал, только что это за птица, залетная славка или местный зяблик? Облонг решил подобраться поближе, но вдруг споткнулся.

Посмотрев вниз, он не смог подавить приглушенный вскрик. Из листвы пальцами вверх торчали две неподвижные ноги в чулках.

Облонг не хотел смотреть на лицо. Не хотел ни к чему прикасаться. Сделал несколько шагов назад, а потом побежал, беззвучно, как рыба, открывая рот и пытаясь произнести одно-единственное слово — «помогите». Обернувшись, он врезался в мощную фигуру Хеймана Солта.

— Что это тебя укусило? — спросил Солт.

— Там… там…

Солт схватил Облонга за плечи и пару раз крепко встряхнул.

— Что там такое?

— Н… н… Ноги возле фонаря… — заикаясь, ответил Облонг.

— А ну показывай.

При виде Солта, сохранявшего спокойствие, которого так очевидно не хватало ему самому, Облонга охватил стыд. Садовник приказал держаться за ним и двинулся по обходной дорожке, как бы не желая нарушать целостность вещественных доказательств. Он забрался в кусты и убедился в том, что женщина мертва, затем вылез обратно и указал Облонгу на обгоревшую краску на фонаре и оплавленные провода.

В лице и голосе Солта ощущались подавленные эмоции.

— Чудовищно, — проговорил он. — Я ее знал.

— Значит, ее…

— Ударила молния, но не без… странностей.

Солт посмотрел на Облонга, который продолжал стоять с открытым ртом, и решил его не отпускать, чтобы тот не разнес известия по городу раньше, чем об этом сообщат ближайшему родственнику погибшей.

— Пойдем со мной, — сказал он.

— Куда?

— В лавку «Безделушки и мелочи», — ответил Солт.

Сохраняя обычную трезвость ума, на выходе Солт закрыл ворота сада.

Будучи истинным «жаворонком», Орелия встретила их с чашкой кофе в руке.

— Историк и садовник — чем я могу вам помочь, господа?

Отлично умевшая читать язык тела, Орелия моментально сменила тон:

— Что случилось? И с кем случилось?

Ничего не приукрашивая, Солт перечислил все обстоятельства произошедшего и лишь в конце позволил себе произнести: «Мне очень жаль».

Орелия поднялась.

— Мне нужно увидеть тело, — сказала она; пребывая в оцепенении, даже в этих обстоятельствах она старалась сохранять конструктивный настрой.

— Зрелище не из приятных.

Воцарилось молчание. Облонг почувствовал, что должен что-то сказать, но Солт бросил на него предупреждающий взгляд. На Голден Мин уже появились прилавки деревенских, и мальчишки — разносчики газет — взялись за работу. В саду волшебное сияние рассвета сменилось полноценным утром, а пение птиц стихло. Солт отворил и снова запер ворота за ними, после чего остался с Облонгом, а Орелия полезла в листву. Выбралась она не скоро. Солт стоял, опустив глаза, точно в медитации. Поведение садовника казалось вполне уместным, поэтому Облонг последовал его примеру.

Орелия стерла грязь с лица. В руке она держала сумочку миссис Бантер.

— Ее личные вещи — не хочу, чтобы кто-нибудь в них копался.

— Разумеется, — неубедительно пробубнил Облонг.

— Должно быть, смерть наступила внезапно, — добавила Орелия.

— Да, — сказал Солт.

— Конечно, — вставил Облонг.

— Благодарю, что так рано ее обнаружили. Я бы не вынесла мысли о толпящихся зеваках. Она высоко ценила собственное достоинство.

Облонг залился румянцем.

— Я сделаю нужные распоряжения, — сказал Солт.

— Ты упомянул об определенных странностях и был прав. Она разодета в пух и прах, а часы замерли на десяти минутах пополуночи. — Сказав это, Орелия прикусила губу. Эти слова вполне могли бы принадлежать детективу, но интонация, с которой они были произнесены, не соответствовала ситуации.

«Опасная сдержанность», — подумал Облонг, и, по всей вероятности, Солт придерживался того же мнения.

— Ты действительно хочешь сейчас это обсуждать? — спросил Солт.

— И даже очень. Кто еще ею займется, если не мы?

— Меня что-то смущает в туфлях. Они выглядят новыми.

— Да, они новые.

— На каблуках есть царапины, как будто ее тащили по земле. Думаю, молния скорее отбросила бы человека. К сожалению, мы ни в чем не можем быть уверены, потому что по дорожке ходили уже после того. — Солт решил не упоминать о неуклюжести Облонга.

— Ночью гремел гром, — добавил Облонг, пытаясь внести свою лепту, но Орелия по-прежнему обращалась исключительно к Солту:

— Я совсем не могу понять, зачем она вообще пришла сюда ночью — с кем-то встречалась? И почему этот кто-то ничего не предпринял?

— Визави наверняка был мужчиной — посмотрите на туфли, на платье. — Когда она кивнула, Солт продолжил: — Мы уже наблюдали один необъяснимый удар молнии в последние недели, помните?

— Но какой мотив мог быть у Сликстоуна? — Последнее замечание Орелии вырвалось против ее воли: — Они все это прикроют. Не говори в Городском совете, что здесь были я и Облонг. Ты сам нашел тело.

Облонг в который раз почувствовал, что его задвигают на второй план.

Все трое вышли из сада. Солт договорился с гробовщиком о переносе тела, Облонг вернулся домой, а Орелия вошла в дом миссис Бантер, воспользовавшись ключами из ее сумочки. Дом казался нетронутым. Ворох платьев на кровати указывал на острое желание произвести впечатление — при этом миссис Бантер никогда не проявляла ни малейшего намерения искать замену мистеру Бантеру.

Орелия поднялась в верхние комнаты башни и здесь обнаружила такую сторону характера своей тетки, о которой прежде и помыслить не могла. Уже два мощных телескопа на штативах могли показаться достаточно странным зрелищем, но кроме них обнаружились целые ряды стоящих в алфавитном порядке записных книжек, страницы которых ясно указывали на вуайеристскую одержимость хозяйки жизнью других горожан, поскольку были исписаны наблюдениями за ними. Орелия содрогнулась. Она знала предназначение всего этого арсенала: социальный шантаж.

Но любопытство — заразный порок. Орелия не смогла воспротивиться соблазну и заглянула в одну из книжек. Едкие комментарии миссис Бантер не могли доставить читателю никакого удовольствия: взять хотя бы замечание о том, как Фангин удручающе часто и «без жены» наведывается в «Душу подмастерья» с тех пор, как его уволили. «Пропащий человек», — писала тетка. Раздражение вызвало и то, как миссис Бантер подробно и точно расписывала ночные похождения самой Орелии: «Идет на вечеринку, возвращается опять одна». Правда, такой вид досуга предпочитали не все — Виксен Валорхенд, судя по всему, ночами скакала по крышам.

Орелию обдало жаром. Показав эти книжки властям, она замарала бы добрую память о тетке, но хранение таких вещей было серьезным нарушением «Исторических предписаний».

Если сомневаешься, тяни время.

Она вернула записные книжки на место и сложила телескопы — и только после этого заметила, что том под названием «Cа-Со» исчез. «С» — значит Сликстоун? Разумеется, ее тетка не была настолько глупа, чтобы шантажировать сэра Веронала, — но если все же шантажировала, то чем? Он почти не выбирался из поместья.

Орелия обратила внимание на настольный дневник миссис Бантер — повествование о бесконечной череде вечеров игры в бридж и коктейльных суаре, прервавшейся в конце февраля. Дальше шли чистые страницы, с одним исключением — визитом леди Сликстоун. Орелия вспомнила подавленное состояние тети после приема у Сликстоуна и почувствовала, что упускает какую-то деталь.

Но ей не удалось скрыть свои чувства за рациональным анализом. Гнетущая педантичность теткиных записей, вина за то, что между ними не было теплых отношений, и мысль, что она могла бы предотвратить трагедию, если бы знала больше, окончательно ее раздавили. Орелия упала на колени перед кроватью и залилась слезами.

Когда она наконец вернулась в магазин «Безделушки и мелочи», на пороге уже стоял представитель Городского совета, готовый изложить предсказуемо отшлифованную версию трагической кончины миссис Бантер.

В Ротервирде не было полицейской службы, поэтому все смерти расследовал городской гробовщик Морс Валетт — один из главных завсегдатаев сноркеловских вечеров.

Невероятные обстоятельства гибели миссис Бантер всполошили мэра.

— Как странно, — сказал Валетт. — Либо ее визави смылся, либо вообще не пришел.

— Вы подозреваете его в чем-нибудь?

Валетт продолжил гнуть свою линию:

— Если припомните, Ваша Честь, на приеме уже приключился один инцидент с электричеством. Совпадение, возможно, но есть повод для сомнений…

— «Н» значит «несчастный случай», — твердо сказал Сноркел. — Не усложняйте. Загорелся фонарь и убил женщину электрическим разрядом. Ей не повезло, но так бывает. А что касается этого визави, то он или не пришел, или пришел, но не заметил тело в темноте. Кто ближайший родственник?

— Орелия Рок из магазина «Безделушки и мелочи».

— Творческая личность, верно? Творческие — они самые противные. Закрывайте дело, Валетт, закрывайте его и все.

Валетт подумал о его милости, о его прекрасной резиденции, о плюшевой обивке сиденья у рикши его милости.

Раскачивать лодку, в которой сидишь, — это, как правило, не самый разумный выбор. Он вывел «несчастный случай» на обложке блестящей новенькой папки с подзаголовком «Миссис Дейрдре Бантер (покойная)».

Соответствующая заметка в ротервирдской «Хронике» показалась такой же бесцветной и даже несколько безвкусной, по мнению тех, кто знал о реальных обстоятельствах инцидента. Она представляла собой точное отражение тех слов, которыми Морс Валетт сообщил о происшествии Орелии:

Вчера Дейрдре Бантер, вдова известного архитектора, была обнаружена мертвой; причина смерти — внезапный сердечный приступ, произошедший с ней в садах Гроув Гарденс, которые в знак уважения к усопшей будут закрыты для посещения всю следующую неделю. Мэр отметил ее вклад в развитие ротервирдского общества и выразил соболезнования мисс Орелии Рок, ее племяннице, которая обещает продолжить семейное дело и управлять антикварным магазином «Безделушки и мелочи» как ни в чем не бывало.

Закрыты в дань уважения! Наверное, в этот самый момент рабочие уже копошились в Гроув Гарденс, прикручивая новые провода, перекрашивая изгородь и заметая оставленные на гравии следы. Платье и туфли миссис Бантер вернули, но часы — нет.

БАНТЕР, Дейрдре: вдова Бартоломью Бантера (архитектора), умерла, не оставив потомства…

Перо Мармиона Финча вывело дату, сведя очередную жизнь к статистическому показателю в большом реестре, где в алфавитном порядке соседствовали друг с другом прибывшие и убывшие граждане (чьи имена были начертаны зелеными и красными чернилами соответственно).

До недавнего времени, прежде чем миссис Бантер подвергли необъяснимому остракизму, она была подругой или скорее соперницей миссис Финч, и женщин объединяло общее желание продвинуться по социальной лестнице и вращаться в высших кругах Ротервирда. Финч с недоверием отнесся к натянутым объяснениям Городского совета касательно этих тревожных событий.

— Здоровье у нее было крепкое, — признался Финчу доктор миссис Бантер чуть ранее. — Должно быть, ее сгубила пыльца цветущих растений.

В памяти Финча всплыло слово «архитектор». Он редко пересматривал тяжелые фолианты, в которых хранились оригинальные чертежи старейших зданий города; их исторический язык был слишком специфичен даже для него. Но сейчас Финч раскрыл план Эскатчен Плейс — созданную одним человеком фантазию из кирпичей, деревянных балок и цемента. Имя проектировщика: Перегрин Бантер.

Поместье снова открыло свои двери. И сразу же наследница или по меньшей мере однофамилица одного из отцов-основателей города умерла.

С каждым днем золотой ключ у герольда на шее становился все тяжелее.

5. Последнее причастие

Похороны миссис Бантер прошли довольно скромно. Вместо мэра пришла миссис Сноркел и не задержалась дольше положенного. Солт сидел в передних рядах и от всего сердца распевал гимны. Облонг, устроившийся сзади, мычал в такт. Когда все вышли из церкви, Солт похлопал его по спине, а Орелия вознаградила бледнейшей из улыбок.

Пустующие места заполнили немногочисленные владельцы магазинов. Молодой священник говорил хорошо, и не столько о Боге, сколько о существовании измерений, о которых ничего не известно человеку.

В конце службы к Орелии подошла женщина в прикрывающей лицо черной мантилье и прошептала:

— Вы даже не представляете, как мне жаль. Искренне надеюсь, что удача повернется к вам лицом. — Орелия не узнала ее голос, но в нем ощущалось благородство.

Орелия хотела было пойти за незнакомкой, но тут к ней приблизился гробовщик с маленькой угольно-черной урной.

— Какой трагический несчастный случай, — сказал он, едва ли не извиняясь.

Стремясь как можно быстрее покончить со всей этой печальной процедурой, Орелия упросила Солта составить ей компанию. За финишной чертой Гонок Великого Равноденствия берега сужались и река становилась быстрее и глубже. Орелия развеяла прах над Ротером и, когда серая пленка исчезла из вида, пролила слезинку или две.

— Мне следовало быть добрее к тетке, — пробормотала она.

— Мы такие, какие есть, а люди вообще-то странные создания, — ответил Солт, который явно не имел таланта утешать.

— Может ли человек метать молнии?

— Нет, — сказал Солт. — Ты просто расстроена.

— В человеческом теле много электричества.

— Нет. И в любом случае зачем Сликстоуну изводить твою тетку? Подумай о рисках.

Убить ее за одну-единственную нечестную сделку? Орелия не могла не согласиться: в этом не было никакого смысла. Даже исчезновение тома под буквой «С» из тайной библиотеки миссис Бантер указывало лишь на кражу, но уж никак не на убийство.

— А если он ее и правда прикончил, — продолжил Солт, — то зачем леди Сликстоун явилась на прощальную церемонию?

— Ты упоминал об опасности, которая грозит Лост Акру. Предположим, что тут и кроется связь.

— Насколько мне известно, Лост Акр утерян, — проворчал Солт.

Они расстались на берегу реки, и Солт отправился проверять, зацвел ли ротервирдский шиповник в Айленд Филде.

Одним из самых необычных правовых инструментов Ротервирда были «Указания по контролю за наследством», которые издавались Городским советом после смерти любого жителя старше восемнадцати лет.

Как всегда, делалось это для подавления какого-либо интереса к истории: ближайший родственник в здравом уме и трезвой памяти должен был изъять из личных вещей покойного все материалы более чем двадцатилетней давности, включая письма, дневники и фотографии, которые собирал технический работник Городского совета с целью последующего уничтожения.

Орелия вернулась в дом тетки и просмотрела ее бумаги, не найдя в них ничего существенного. Не считая деловых документов, миссис Бантер не писала и не получала писем, тем более с фотографиями. Вернувшись в лавку, племянница проверила подсобку на чердаке. В шляпной коробке, кроме счетов за изначальную переделку магазина, лежали два непонятных черных листка бумаги, между которыми обнаружилась старинная фотография ее прадедушки Роя Рока, владельца коракла, фотографа-любителя и натуралиста. Он стоял у опушки леса с большой бабочкой на ладони. Чуть выше на корточках сидела какая-то нескладная фигура с зонтиком. Подпись от руки гласила:

РР и переливница ивовая в Ротервирдском Западном лесу

1893

Орелия припомнила семейную историю: Рой Рок с детства искал переливницу ивовую, самую скрытную из всех лесных бабочек, питавшуюся медвяной росой тли высоко в кронах деревьев и спускавшуюся лишь на короткие промежутки времени, чтобы отложить яйца или испробовать какие-нибудь другие яства.

В один прекрасный летний день далеко от города под сенью древних дубов дед встретил старика с зонтиком. Тот задал простой вопрос:

— Есть ли у вас морилка для бабочек?

— Я всего лишь хочу за ними понаблюдать. — Рой Рок подтвердил свои мирные намерения, указав на записную книжку и треногу с фотоаппаратом.

— И чего же вам не хватает?

— Переливницы ивовой, — ответил Рой Рок, проверяя знания незнакомца.

— Следуйте за мной, — ответил тот.

Пока они шли, старик, продолжая прятаться под зонтом, несмотря на лесную тень, рассказывал о том, что когда-то давно нижние холмы были полностью покрыты лесом. Он показал Рою Року стайку переливниц, которые кормились солью на камнях. Старик так и не представился, и впоследствии найти его не удалось. Целые поколения Роков называли его Квирком, от латинского названия дуба, но больше его никто не видел.

Фотография служила подтверждением не столько старой истории, сколько чего-то более важного. Несмотря на яркое солнце, она с легкостью узнала сидящего человека: это был либо Ференсен, либо его двойник. Что не имело ни малейшего смысла — каким образом Ференсен мог там очутиться?

Тревожная весточка из прошлого натолкнула Орелию на другую мысль. Она включила проектор и на белой стене спальни просмотрела фотографии, которые сделала на чердаке поместья в ночь вечеринки. На некотором расстоянии от событий мистической легенды, изображенных на гобелене, она еще тогда заметила человека в клетке. Сначала Орелия восприняла ниспадающие на него золотые нити как благословение, но теперь у нее появились сомнения. Молния? Она подошла ближе. Что-то в самой клетке привлекло ее внимание: крошечные цветные точки — цвета камней.

«Они многое делают с живыми существами».

В других клетках сидели чудовища, гибриды человека и зверя или зверя и птицы. Орелия приблизилась к экрану и содрогнулась. Такие же крошечные точки красного, синего, белого и коричневого цветов можно было заметить на некоторых прутьях решетки — но всегда по одной на каждой стороне и всегда в разных местах.

Внезапно Орелию охватил страх. Выходит, совсем не миф, а история, настоящая история тянулась к ней из глубин древности. Она начала прикидывать, кому можно довериться со своими подозрениями. У Солта явно имелись собственные тайные мотивы. Ференсена она знала недостаточно хорошо, и в жалобах Солта на него содержалась доля истины — Ференсен выпытывал больше, чем рассказывал взамен. Кроме того, несмотря на всю очевидную мудрость старика, Орелия чувствовала в нем какой-то необъяснимый изъян.

Наконец девушку осенило, и она начала писать обо всем в мельчайших подробностях. Игнорируя наставления Солта, Орелия упомянула и о Ференсене, и о фотографии. Описала продажу камней, наблюдения тетки, библиотеку записных книжек, пропавший том и ее собственную теорию о скоропостижной кончине тетки в Гроув Гарденс.

Конверт она подписала следующим образом:

Строго по личному и конфиденциальному делу

Мармиону Финчу, эсквайру

Эскатчен Плейс

Она доставила его сама ранним утром следующего дня. По возвращении домой Орелия занялась магазином: сновала между подвалом и первым этажом, предоставляя второй шанс непроданным товарам и убирая отдельные неудачные предметы из теперешней экспозиции. Старый правитель отошел в мир иной, государственные похороны состоялись, и настал черед новой власти показать себя. За считаные дни ей удалось продать голову бегемота, над которой так часто ядовито шутила миссис Бантер. Удушающий дым скорби стал постепенно рассеиваться.

6. Горэмбьюри находит свое предназначение

Квартирный хозяин Горэмбьюри, некогда ставший жертвой многочисленных требований по улучшению жилищных условий в соответствии с «Постановлениями об аренде жилья», занял твердую позицию по отношению к бывшему городскому секретарю, когда тот не смог оплатить месячную аренду. В продлении договора Горэмбьюри отказали.

В Ротервирде было развито чувство общности, а бродяги практически отсутствовали. Любой потерявший работу горожанин мог рассчитывать на то, что найдет ей замену, — если не вызовет недовольство мэра. Подобно Фангину до него, Горэмбьюри не смог преодолеть этот барьер.

Проведя две ночи в подъездах, бывший секретарь решил, что у всякой независимости есть предел. Он обратился в примостившийся у северной городской стены приют «Шэмблз»[32], ротервирдский дом для бездомных бедолаг — нужно сказать, что все семь его комнат обычно пустовали. Бо Тавиш, которая заправляла приютом и отличалась острой потребностью творить добро, встретила Горэмбьюри как старинного друга.

Процесс регистрации подействовал на него отрезвляюще. Вписав в бланк имя, дату и личный номер, Горэмбьюри указал в качестве причины своей бездомности «несправедливое увольнение» — шаг, конечно, крошечный, но само слово «несправедливое» стало его первым осознанным вызовом власти. Так Горэмбьюри начал новую жизнь, хотя еще сам об этом не подозревал.

Бо расписала обычный режим дня:

— Ужин в восемь, никакого алкоголя на территории приюта, входная дверь запирается в полночь, аренда, минимальная из возможных, — семь гиней в неделю, оплачивается личным трудом. Руководство не несет никакой ответственности в случае краж, потопов, клеветы, дискредитации или любых болезней. Сама я люблю поболтать, а вот мой муж — не очень. Завтрак в восемь, обед — ваша забота, ужин — моя. Полноценная еда без изысков.

Выпроваживая его из дома каждое утро в девять, она приобрела навязчивую привычку щипать Горэмбьюри за щеки («Румянец, мистер Горэмбьюри, где ваш румянец! Выше голову, выше голову!»).

Горэмбьюри чувствовал унижение оттого, что был вынужден таскаться по улицам. Некоторые посылали его куда подальше, другие бросали беглые сочувствующие взгляды; многие предлагали деньги, от которых Горэмбьюри смущенно отказывался. Время тяжким грузом висело у него на плечах; каждая минута тянулась целую вечность. По вечерам он ткал гобелены — таков был его собственный выбор согласно «Ротервирдскому постановлению о работе в обмен на жилье для бедняков», которое сам же Горэмбьюри когда-то и составил. Но, пусть он научился вышивать гладью, его праздный ум, привыкший трудиться в полную силу, запротестовал. У Горэмбьюри начались головные боли, пришла депрессия, да и надоедливая доброта Бо парадоксальным образом только усиливала тоску.

Спасение пришло, откуда не ждали.

— Вы кажетесь мне практичным человеком, мистер Горэмбьюри, — сказала однажды Бо, указывая пальцем на протекающую трубу у главного входа в «Шэмблз» и забитый водосток под ней.

Вооружившись плечиками для пальто, скалкой и ведром кипятка, Горэмбьюри расчистил водосток и трубу, но капитальный ремонт был ему не по плечу.

Однако же труба и водосток имели уникальный городской номер, кроме того, соседние трубы, сточные желоба и водостоки тоже находились не в лучшем состоянии. В бывшем клерке начало укрепляться ощущение предназначения, и он достал из своего кожаного портфеля бухгалтерскую книгу в кожаном переплете из бывшего офиса, а также ключи от городских построек.

На обложке книги Горэмбьюри написал следующее:

БОЛЬШАЯ ИНСПЕКЦИЯ РОТЕРВИРДА

Наружные водосточные системы

Автор: Реджинальд Горэмбьюри

К его удивлению, Бо Тавиш полностью поддержала это начинание. Рабочие и свободные часы Горэмбьюри поменялись местами, завтрак стал ужином, а ужин — завтраком.

Гобеленами он теперь занимался в промежутке между шестью и восемью вечера, сразу после пробуждения.

В этом новом мире полуночников тишина и исследовательская работа рассеивали туман отчаяния, а его гроссбух стал потихоньку заполняться информацией. Иногда в темноте он замечал других людей, занятых трудом или развлечениями. Самым примечательным был Хейман Солт, собиравший улиток с цветочных клумб, да еще таинственный акробат с шестом на крышах. Горэмбьюри решил не обращать внимания на тот факт, что последний не соблюдал «Постановления о безопасности для канатоходцев». Все это его больше не касалось.

7. Финч принимает решение

— Выстрел… пистолет… дуло… орган… труба… дым…

Финч сидел за круглым столом в центре архива, то есть собственной комнаты. Никто сюда больше не заходил; Финч сам подметал пол, мыл окна и содержал в сохранности древние книги (с помощью патентованной «Микстуры Финча» из кедрового масла, пчелиного воска и ланолина), так же, как это было и во времена его предшественников.

На столе лежало письмо Орелии Рок — невероятно откровенное сообщение о целом ряде нарушений «Исторических предписаний», а значит к нему нужно отнестись очень серьезно.

Проблема номер один заключалась в том, что он, Мармион Финч, архивариус всего ротервирдского населения, живого и мертвого, никогда не слышал ни о каком Ференсене и не обнаружил ни одного упоминания подобной фамилии с начала записей в 1581 году — ни среди рождений, ни среди смертей, ни в прошениях о гербах и геральдике.

Вторая проблема: если Орелия Рок говорила правду, фотографии, запечатлевшей Ференсена с ее прадедом на опушке дубового леса, должно быть более сотни лет.

— Кастрю… ля… жарить… яичный… белок… рыцарь… — Финч моргнул и почесался.

Он обратился к самой сложной стороне вопроса: к его собственному наследству, нераспечатанному письму.

Герольд еще раз перечитал предупреждение на конверте:

Наследникам и поручителям Губерта Финча — открыть только в случае смертельной угрозы, когда «другое место» будет представлять непосредственную опасность благоденствию Ротервирда.

Орелия Рок писала о тайном месте, известном только Солту и Ференсену. А миссис Бантер умерла при загадочных обстоятельствах.

Финч принял решение. Он назначит встречу таинственному Ференсену, но пока что большая государственная печать останется на месте. Герольд последовал совету Орелии и передал послание через Хеймана Солта, ответ же должен был прийти через Билла Ферди. По всей очевидности, доверять Солту он мог лишь до определенной степени. Но выбор Орелии казался логичным: Солт был самым близким к деревне горожанином, в то время как Ферди был самым близким к городу деревенским. По идее, все сходилось.

— Рыцарь… время… прошлое… воспоминания… утрата.

8. Валорхенд совершает открытие

В каждой битве есть выживший, а у каждой тайны есть свидетель, готовый передать информацию дальше. Работница морга заметила, что правая рука миссис Бантер превратилась в пепел, и поделилась шокирующей подробностью — строго по секрету — со своей сестрой, которая рассказала лучшей подруге, разумеется, также на условиях строгой конфиденциальности. Через двадцать звеньев цепи пугающие известия достигли ушей Валорхенд, а вместе с ними и другие сведения: Орелию Рок, Облонга и Хеймана Солта видели поблизости от Гроув Гарденс утром рокового дня.

Валорхенд весьма сомневалась, что миссис Бантер умерла от обычного удара молнией или из-за поврежденной изоляции. Воспоминание о сэре Веронале, складывающем пальцы в щепоть, прежде чем пустить в нее заряд, надолго запечатлелось у нее в голове. Валорхенд не хватало информации, но она не хотела рисковать и обращаться к сэру Вероналу. Виксен видела лишь один альтернативный источник сведений.

Облонг как раз подправлял реквизит для постановки пьесы четвертого класса по случаю летнего солнцестояния, когда услышал стук в дверь. Думая, что сейчас увидит Фангина, он резко распахнул ее.

— Джона Облонг?

Облонг уставился на молодую женщину, которая стояла перед ним со стопкой перевязанных бечевкой книг. Она была хрупкого телосложения, с живыми чертами лица, короткие волосы вились кудрями, а в платье было что-то цыганское. Облонг считал, что первые впечатления должны быть в равной степени духовными и материальными: перед ним определенно возник яркий представитель просвещенной богемы.

— Встречайте единственную сотрудницу Передвижной ротервирдской библиотеки. — Голос девушки имел приятный музыкальный тембр.

— Мисс… Миссис…

— Шеридан, Сесилия Шеридан, мисс Сесилия Шеридан.

— Прошу, входите.

Плавно шагнув внутрь, Сесилия стала первой женщиной (за исключением Аггс), которая переступила порог квартиры Облонга. У нее были длинные ресницы и румянец на лице. Облонг никак не мог сосредоточиться.

— Конечно, — сказала она, кладя книги на стол, — домашние посещения — это целиком и полностью игра случая.

— Могу себе представить!

— Я придерживаюсь мнения, что никогда не помешает для начала пропустить по стаканчику.

— У меня есть только…

«Что же у меня есть? — подумал Облонг. — Возьми себя в руки. Держи ситуацию под контролем».

— Есть «Особое крепкое старины Ферди», подойдет?

Сесилия быстро закивала головой в знак одобрения и села так, будто находилась на сцене.

Как часто случается с нервными людьми, Облонг начал трещать как попугай.

— Передвижная ротервирдская библиотека?

Она достала одну книгу из-под бечевки.

— Монтень — это ужас. Половина жителей города о нем даже не слышала.

— Какой кошмар, — поддакнул Облонг, пытаясь вспомнить все что можно о великом эссеисте эпохи Возрождения.

— «Когда мы играем с собакой, еще вопрос, кто с кем играет — я с ней или она со мной». Разумеется, Монтень писал о кошке, но я предпочитаю собак.

Облонг в изумлении наблюдал за тем, как хрупкая Сесилия делает третий глоток «Особого крепкого»: она пила вровень с ним.

— И сколько же это стоит?

— Что сколько стоит?

— Членство в Передвижной ротервирдской библиотеке.

— Стаканчика будет достаточно. — Мисс Шеридан вытянула ноги и поднесла стакан к свету, слегка его наклонив. Ее поза отличалась декадентским великолепием.

Облонг распечатал вторую бутылку.

— Знаете ли вы других книжных гурманов? — Французское слово она произнесла нараспев, как джазовая певица. — Мне не помешают покровители с тяжелыми кошельками.

Облонг в отчаянии схватился за голову.

— Сэр Веронал Сликстоун имеет лучшую коллекцию книг из всех, которые я когда-либо видел. Его библиотека просто ломится от первых изданий — весьма, весьма старинных.

— Значит, он вам их показывал. Как интересно!

— У него есть практически все. Чего, по его словам, ему недостает, так это книги о древнем Ротервирде.

— О древнем Ротервирде никаких книг и быть не может — все они запрещены.

— Мне это показалось чертовски странным: зачем покупать целое поместье в городе, о котором ничего не знаешь?

— И вы не смогли ему ничего рассказать?

Вопрос был задан как бы между делом, но Облонг заметил, как изменился ее тон. Кто с кем играет: я с кошкой или она со мной? Он начал сомневаться.

По всей вероятности, девушка уловила его смущение.

— Но вы ведь наш историк — значит, что-то знать должны.

— Я ничего ему не сказал.

— Уверена, что не сказали. Но мне сказать можете. — Сесилия сняла туфлю с правой ноги и принялась поглаживать стопу.

Необходимо было чем-нибудь ее поразить.

— Я видел фрески.

— Да неужели! — Сесилия выглядела крайне заинтересованной. Она даже поставила стакан, прежде чем задать следующий вопрос. — И, как вам кажется, о чем они говорят?

— Не имею ни малейшего понятия.

— Даже об их местоположении?

— Полагаю, они имеют некоторое религиозное значение.

— Потому что?..

— Ну, потому что находятся в церковной башне.

Сесилия вознаградила его улыбкой.

— У меня есть книга как раз для вас, роман нашего лучшего молодого сатирика — «Путешествия Легковерного». Занесу вам сразу, когда его вернут. — Она залпом, по-русски осушила свой стакан. — Знаете, какое высказывание Монтеня я больше всего люблю? «Мудрец видит то, что должен, а не то, что может». — С этими словами она быстро собрала свои книги, пожала руку Облонгу и распахнула дверь.

Облонг всячески пытался тянуть время.

— Как же я вам верну книгу, где, когда?..

— Там и тогда, когда я сочту нужным, — сказала она. — Я ведь из особой породы библиотекарей.

Облонг смотрел ей вслед, пока дверь закрывалась. Он был настолько сражен Сесилией Шеридан, что совершенно забыл о толстом слое пыли на полу часовни. Десятилетиями никто не видел этих фресок.

Выйдя на улицу, Валорхенд обмотала лицо шарфом и растворилась в тенях. Под взглядами местных Сесилия Шеридан недолго будет сохранять свое инкогнито.

В последние месяцы она стала посвящать все больше времени ночной жизни. Зазоры между ротервирдскими крышами, их подъемы, острые края, лучшие виды, лучшие места для укрытий, перемычки и мосты — все это она знала как свои пять пальцев. В залитой светом звезд вселенной она была единственной правительницей и единственной подданной. Из чувства гордости девушка никогда не опускалась до мостовых. Ее гибкость в обращении с шестом возросла после упорных упражнений во вновь обретенном одиночестве.

Еще в детстве Валорхенд выискивала потайные закоулки в хаосе городских крыш, наносила их на карту и давала им названия. Свое любимое место, неподалеку от квартиры Облонга, в узком тупике, известном как Палиндром Кат, она назвала «подземным сводом». Здесь два здания сходились на уровне первого этажа, но разъединялись примерно на высоте десяти футов, где левое здание отклонялось назад, давая убежище любому, кто оказывался в пространстве под ним. Неиспользуемая скоба для фонаря служила удобной ступенькой, чтобы добраться туда. Именно здесь Валорхенд устроила простой настил и хранила скалолазные принадлежности, спальный мешок и химический светильник.

Встряхнув последний, она избавилась от самых ярких примет мисс Шеридан — накладных ресниц, цветных линз, парика и румянца. Затем улеглась и принялась размышлять. Она пришла к Облонгу в надежде что-нибудь разузнать о миссис Бантер, но вместо этого совершила открытие поважнее. Фласк, который говорил о прошлом с таким удовольствием, как никто другой в городе, никогда не упоминал о фресках.

Она дождалась полуночи и только тогда прокралась в церковную башню. Деревянные ставни поддались легко. Валорхенд забралась на подоконник и легонько встряхнула химический светильник. Облонг не соврал: его следы были единственными отпечатками на полу. Она поставила собственную миниатюрную ножку в его отпечаток и, несмотря на всю силу своего независимого духа, почувствовала, что в этом было нечто постыдно интимное. Валорхенд встряхнула трубку посильнее, и комната осветилась. Для человека, которого всю жизнь строго ограничивали в познании прошлого, фрески стали настоящим откровением.

Валорхенд никогда не видела столь древнего изображения прошлой жизни. Некоторые рисунки были связаны с сегодняшним днем и легко поддавались объяснению: вид безоружных саксов, убегающих от римской армии на кораклах, пояснял смысл Гонок Великого Равноденствия. Другие сцены казались весьма банальными — работники в полях, земледелие, смена времен года.

Но сама обыденность этих картин заставляла фрески на северной и восточной стенах выглядеть еще более странными. Она увидела серебряную дверь, за которой римский солдат превращался в человека-горностая, а на восточной стене раскрывался белый цветок и росло удивительное дерево с такими же цветами, ствол и ветви которого имели почти человеческие очертания. Возможно, то было божество друидов, только зачем рисовать все это в христианской церкви? И почему художник-реалист внезапно превратился в фантазера? Валорхенд задумалась над тем, какие образы могли скрываться на испорченном сыростью участке восточной стены. Фрагменты ветвей и человеческих конечностей в пурпурном пятне будоражили воображение.

Должно быть, фрески были по-настоящему древними, если изображали лишь сооружение из сарсеновых камней[33] и общину друидов. По возвращении из часовни у Валорхенд появилось больше вопросов, чем ответов.

9. Озарение

Как только «Книга римских рецептов» очутилась в библиотеке сэра Веронала, она сразу же стала его помощником в обретении памяти, возвращая его в давно забытые дни его творческой жизни. Он не мог припомнить только значение последней страницы с ее обычными фигурами на полях и отсутствием всякого намека на чудовищность. Сликстоун прилежно работал над ней, вкладывая всю силу сознания, которое теперь, несмотря на некоторую бессистемность, могло вытаскивать на поверхность глубоко похороненные образы. Видимо, его способностям к припоминанию был нанесен какой-то безвозвратный урон.

Когда решение все же пришло, прошлое и настоящее слились в минуте великолепного озарения, а Сликстоун сжал руки в кулаки и закричал. Его взору открылся последний эксперимент Уинтера, самый амбициозный из всех, и Сликстоун один знал его результаты. У него в руках были и камни, и книга. Оставалось только найти белую плиту и точку перехода, и он откроет путь к величайшему знанию. Сэр Веронал снова перечитал записную книжку, в которой миссис Бантер хранила заметки о ночных похождениях Хеймана Солта, человека, который нашел камни, — тот совершал пешеходные прогулки в леса на севере Айленд Филда. Найти плиту будет, конечно же, несложно.

Но что делать с другими людьми, которые могли ему воспрепятствовать? Сноркела он держал на серебряном поводке, а Стриммер сам был в игре. Валорхенд казалась слишком неосведомленной, чтобы представлять какую-либо реальную угрозу. Актриса оставалась для него загадкой. Она прочла одну из «Черных книг», что, к его удивлению, говорило не о скрытности, а о странном для нее проявлении независимости, чего Сликстоун не мог не заметить. И зачем она ходила на похороны миссис Бантер? Поначалу он ждал, что актриса попросит больше денег. Избавиться от нее будет проблематично — еще одна смерть в Ротервирде вызвала бы подозрения, — но и отсылать «жену» во внешний мир было бы тоже рискованно. Сэр Веронал решил, что еще придумает решение.

Он перешел к следующему вопросу. Вооружившись линейкой и бумагой в клеточку, он начал копировать последнюю страницу «Книги римских рецептов». Проведя кое-какие измерения, сэр Веронал позвал своего самого доверенного исполнителя.

— Отнеси это в литейный цех и держи рот на замке. Размеры должны быть в точности такими же, а материал легким. Используй титан.

Мужчина лет шестидесяти посмотрел на страницу и моргнул, а сэр Веронал не смог удержаться от соблазна разделить с ним свой триумф.

— Это ерунда, просто клетка с особыми свойствами, — сказал он.

— Для чего? — произнес слуга, который боялся, что теперь в хозяйстве заведется какой-нибудь жуткий питомец.

— Для удивительной игры в иллюзии, — ответил сэр Веронал.

10. Инерция

Конец апреля выдался погожим, тучи рассеялись, дул легкий ветерок. Дожди приносили свежесть и шли в основном по ночам. Ласточки прилетели рано — они носились по обоим уровням Итерс Уэй, на лету подхватывая насекомых. Хлебные крошки доставались простым воробьям.

И только Ференсен не радовался перемене погоды. Кожа его пересыхала, а глаза непроизвольно щурились от прямого света солнечных лучей. Он вставал спозаранку и продолжал искать черную плиту, укрываясь в тени зонта. Ряды живой изгороди лучами расходились от города, соблюдая ту же систему, которая прослеживалась в расположении курганов и буковых рощ: те своими корнями попирали верхушки лежащих под ними могильников. Ференсен рисовал диаграммы и выискивал возможные варианты решения загадки так же, как профессор Болито охотился за неоткрытыми планетами, сочетая точные данные с собственным чутьем. Но Ротервирд упрямо отказывался выдавать свои секреты, и Ференсен начал опасаться, что плита находится в городе, вход в который был ему заказан.

В глубине души он понимал, что просто топчется на месте, слишком уж цепляясь за свою привычку выжидать, и в этом заключалась вся двойственность его положения. Ференсен уже давно отгородился от воспоминаний о древних временах, слишком ужасны, слишком болезненны были образы прошлого. Но возвращение Веронала не оставляло ему выбора: он должен встретиться с забытыми демонами лицом к лицу. И если Солт прав, значит, Лост Акру грозит уничтожение. Ференсен считал место испорченным, извращавшим естественный порядок в едином плавильном котле, в котором все животные, птицы и растения становились гротескными пародиями на самих себя. Восхищенный разнообразием тамошней природы, Солт придерживался другой точки зрения, но Солт не знал, с каким дьявольским умыслом можно использовать точку перехода.

Поэтому апокалипсис Лост Акра казался Ференсену избавлением, особенно ввиду того, что Веронал все ближе подбирался к разгадке. Ференсену мешало только одно: любовь к сестре, которая оставалась погребенной в этом месте, в тюрьме такой жестокой и гениальной конструкции, что сам он был не в состоянии ее вызволить. Веронал мог узнать выход, восстановив память, но это представлялось худшим развитием событий по всем прочим соображениям.

Неуверенность Ференсена только усилилась со смертью миссис Бантер. Через Паньяна Борис донес до него слух о том, что женщину убила молния. Он знал, что заряд иногда попадает в человека, но вряд ли такое могло случиться тем вечером, он ведь отлично помнил погоду того дня. По-видимому, к Вероналу возвращались силы, и это стало еще одним печальным предзнаменованием.

Ференсен шел к лабиринту, который давным-давно устроил в лесу возле своей башни. На первый взгляд лабиринт казался самым обычным — изгородь из буков и дубов изгибалась то в одну, то в другую сторону. Только забравшись вглубь, можно было увидеть деревянные ворота, каждая створка которых закрывалась с открытием другой, и мостки, тянувшиеся через ручей вверх и вниз. Всячески меняя его и усовершенствуя, Ференсен считал это место тренировочной площадкой на случай, если элевсинцы вернутся.

Дубовый стул, подобно маленькому трону, встречал любого, кому хватило бы ума добраться до центра лабиринта. Здесь Ференсен открыл письмо, полученное из Ротервирда, — сам факт его доставки казался ему поводом для беспокойства. В глаза Ференсену тут же бросилась подпись в конце — Мармион Финч. Финч — такова была фамилия первого губернатора, которого Роберт Оксенбридж назначил следить за законностью перехода города к автономии.

Деловой тон письма немного его успокоил.

Дорогой Ференсен!

Будучи наследственным герольдом Ротервирда, я проживаю в Эскатчен Плейс, необычном доме с необычным прошлым. У меня в руках находится письмо, запечатанное большой государственной печатью. Согласно указаниям, его нужно открыть только в случае «величайшей опасности». Полагаете ли Вы, что подобная опасность пришла? У меня есть основания думать, что Вы можете знать ответ на этот вопрос, хотя я понятия не имею, каким образом. Я принял решение держать Ваше существование в тайне.

Если Вам захочется со мной повидаться, я готов пойти Вам навстречу. Ради взаимного доверия также прилагаю письмо мисс Рок. Думаю, Вы с ней знакомы.

Искренне Ваш,

Мармион Финч

Если верить Солту и Биллу Ферди, Финч всего лишь следил за выдачей разрешений на размещение гербов и резных фигур в общественных местах, но советники Елизаветы Первой дураками не были. Предоставив Ротервирду независимость и запретив изучение истории, они нашли гениальное решение: на случай, если защита потерпит крах, им нужно было сохранить какую-нибудь запись с предупреждением о том, что творилось в Лост Акре. И где еще оно могло храниться, как не в Эскатчен Плейс? Внешняя Англия не подошла бы, там информация просачивалась, как из сита. Должно быть, Финчи все это время оставались хранителями тайны.

Поначалу Ференсена возмутил тот факт, что Орелия о нем проговорилась: горожане не умели хранить тайны. Им не хватало железной верности деревенских. Но постепенно старик успокоился. Предок Финча был достойным человеком. Орелия Рок потеряла тетку и должна была что-то предпринять — но что именно им угрожало? Он сомневался, следует ли принять предложение Финча встретиться в городе, задумка казалась слишком радикальной. Сейчас время пешек; не стоило слишком рано выставлять главные фигуры. Финч намекал на то, что Эскатчен Плейс хранит какие-то секреты. «Пусть лучше пока что продолжает держать их при себе», — решил Ференсен.

Из этих соображений он написал продуманный ответ, надеясь, что Финч его поймет:

Вы правильно поступили, обратившись ко мне. Однако раскрытие прошлого Ротервирда может привести к невообразимым последствиям. Что же касается веской причины для встречи или необходимости сорвать большую государственную печать, то хочу Вас заверить, что смертельная угроза еще не пришла. Вы сразу поймете, если, не приведи Господь, такая угроза наступит. А до этого времени Вы могли бы поискать в своих записях упоминание о Темных Устройствах.

Пока Ференсен писал, ему в голову пришла одна мысль. Ему бы не помешали помощники: союз города и деревни, как в старые добрые времена. Он обмакнул перо в чернила и вывел несколько имен — тех, кого он считал надежными:

Билл Ферди

Борис Полк

Орелия Рок

Мармион Финч

Имена, которые оставались под вопросом, он записал карандашом:

Облонг — новый историк и, по заверениям Бориса, порядочный, хоть и несколько наивный человек. Один знак вопроса.

Берт Полк — не такой оригинал, как Борис, но более рассудительный; на практике одного невозможно было представить без другого. Ференсен перенес его в первый список.

Виксен Валорхенд — двойственная фигура; пусть она и устроила акцию протеста, но все же является ученым из Северной башни. «Какая ирония заключается в том, во что превратилась Северная башня!» — подумал он. И поставил напротив нее два вопросительных знака.

Вручая Ферди письмо, Ференсен заметно волновался. Он находился в одном шаге от нарушения старейшей традиции. Город манил Ференсена давними воспоминаниями.

11. Удивительная встреча

Миниатюрные смерчи возникали словно из ниоткуда, точно привидения, поднимая пыль, листву и капли воды, прежде чем снова утихнуть. Похожим образом в небе безобразничали облака, с умопомрачительной скоростью сбиваясь и рассеиваясь точно так же, как делали в 1017 году, — Saeculum. Цикл. Лесные твари больше не выходили на открытые пространства. Они, как и Ферокс, отлично знали, что до катастрофы остаются считаные недели.

Что же спасло их мир в прошлый раз? И придет ли вновь чудесное избавление, в каком виде, будет ли то событие или человек? Ферокс не знал. Поначалу он возлагал надежды на посетителя из белой плиты, но, когда ботаник сбежал, портал захлопнулся окончательно. Дальше случилось странное второе пришествие кота, и Ферокса охватывал ужас при мысли о том, что открылась черная плита, хотя ни одна живая душа не смогла бы войти в Лост Акр тем путем, не подвергаясь при этом смертельной опасности.

Согнувшись и опершись на копье, человек-горностай продолжал сторожить белую плиту, почти незаметный в необычайно высокой траве. Множество столетий пролетело с тех пор, как он вынырнул из точки перехода, и теперь он мог припомнить лишь отрывочные образы своего прежнего человеческого детства — прямые, как линейка, дороги, кукурузные поля, горячее солнце и мягкий климат, — а также воспоминания армейских будней: марш-броски в сандалиях по все более холодным и болотистым землям. Принесшей цивилизацию империи приходилось держать всех в стальном кулаке, поэтому Ферокс стал свирепым и беспощадным — может, именно поэтому, поймав легионера, варвары положили к нему в клетку именно горностая. После трансформации он помнил латынь, но, пожалуй, почти ничего, кроме нее. От второго пленника, разведчика и мыслителя, не осталось и следа.

Много позже Ферокс сдружился с одним из тех людей, которые время от времени приходили через плиту: с Мастером Малисом, позже ставшим Вероналом Сликстоуном, его братом-хищником. Сликстоун и Уинтер обучили Ферокса английскому, в результате чего он совершил приятное открытие, что римским племенам удалось наводнить язык местных вассалов бессчетным количеством родных латинских слов, таких как «миля» — от mille passuum[34].

Он не видел Малиса уже больше четырех сотен лет, но тот тоже побывал в точке перехода, а значит, как и Ферокс, был бессмертен. Человек-горностай верил, что Малис вернется, потому что Малис не мог поступить иначе. В своей нынешней форме Фероксу было некуда бежать — в большом мире он стал бы не более чем цирковой забавой или лабораторной крысой. Ферокса создали камни, и только камни могли вернуть его в прежнее состояние. Он нюхом чуял присутствие камней сначала возле белой плиты, а потом в ауре ботаника. Это обстоятельство тоже внушало ему надежду.

Странные вещи начинали происходить тогда, когда циклы приближались к высшей точке развития, и сегодняшний день подтверждал эту истину. Прибыл еще один незнакомый посетитель, на этот раз не из белой плиты, очевидно, закрытой теперь навсегда, а из леса — только каким образом и откуда именно он пришел? По всей вероятности, сначала кот, а теперь и этот человек каким-то образом умудрились пройти мимо стража, а значит, совершили невозможное.

Морда Ферокса исказилась: снова он ощутил покалывание, исходящее от камней, правда, как и в случае с ботаником, на этот раз только след их силы. В обычных обстоятельствах Ферокс вел себя крайне уверенно, но теперь почувствовал беспокойство. Угроза казалась нематериальной — человек был чахлого телосложения, шел заплетающейся походкой, — но ощущалось в нем что-то еще.

Человек-горностай опустил копье. Если незваный гость станет угрожать, он справится с ним голыми руками, а пока что лучше не пугать чужака. Порой спасители приходят в самых неожиданных обличьях.

Когда взгляд человека упал на него, надежды Ферокса рассеялись, а волнение стало парадоксальным образом нарастать.

Человек не отступил и даже не поморщился. Он только остановился, распростер руки и улыбнулся.

Давняя история

1571 год

После вступления на престол новой королевы сэр Роберт Оксенбридж потерял должность констебля Тауэра. Прошло тринадцать лет, и теперь его жизнь больше напоминала будни сэра Генри Грассала: Оксенбридж выращивал фруктовые деревья и придумывал игры для собственных внуков. От старого друга не приходило никаких вестей; на все письма за Грассала отвечал секретарь. Писал он, что дети полностью раскрыли свой потенциал и старания Оксенбриджа навсегда останутся в веках. Он мог бы отнестись к таким безликим ответам с большей настороженностью, если бы взор не затуманивали воспоминания о спасенных детях, которые всегда служили ему отрадой на фоне мрачной памяти о битвах и кровавых бойнях.

И вот однажды осенним вечером Оксенбридж получил письмо из Лондона, пересланное его преемником. Тот сообщил, что послание было доставлено в Тауэр такой странной птицей, какой хранитель местных воронов еще никогда не видывал. Восковая печать на маленьком свитке оказалась нетронутой. Старик развернул свиток. Суть послания была предельно ясна:

Мы попали в ловушку в Ротервирдской долине. Ваш друг давно скончался, а его подопечных заставили творить чернейшие дела. Вам нужно собрать отряд доверенных людей, привыкших к ужасам жизни. Я умоляю Вас о помощи.

Давно скончался… Правда медленно проникала в его сознание. Фальшивый Грассал, он же подставной секретарь, обладал тонким стилем письма. Во всем происходящем ощущалось нечто дьявольское. Неужели Мария Тюдор в конечном счете оказалась права? Оксенбридж вспомнил холодное лицо Мастера Малиса и слова, произнесенные дворцовым стражником много лет назад: «Эдемскому саду хватило и одного змия». Рыцарское достоинство, память о старой дружбе и любопытство заставили его действовать. Оксенбридж решил собрать отряд старых товарищей-холостяков. Больше не будет сирот на его совести.

Он стремительно направился в холл, сам не замечая, как его походка приобретает былую энергичность. Вынув из ножен меч, он принялся счищать с него ржавчину.

Май

1. Майская ярмарка

Нельзя дважды войти в одну реку.

Ранним майским утром гладь воды не нарушалась ни единым дуновением ветра, и ни одна туча не скользила тенью по ее поверхности. Куда-то бесследно исчез бурлящий поток Гонок Весеннего Равноденствия; Ротер нес свои воды, гладкий, как стекло. В такое утро следует нараспашку открывать окна и глубоко вдыхать весеннюю свежесть; пришел день майской ярмарки.

У каждого семейства в городе остались только две заботы: подготовка к пикнику и наряды. Некоторые придавали огромное значение внешнему убранству (плетеные корзины, до блеска отполированное столовое серебро, крахмальные салфетки и хрусталь); другие совершенно не беспокоились о сервировке, прекрасно обходясь одноразовым пластиком и бумажными салфетками. Но в том, что касалось нарядов, все участники придерживались единого мнения: повседневная одежда не подходит для открытия летнего сезона. Все платья, пиджаки и куртки отличались экстравагантностью кроя и цвета.

Вскоре после рассвета открыли Южные ворота, и из них повалила шумная толпа с зонтами, коробками и складными стульями, все были разодеты в лучшие праздничные наряды, а впереди, тоже при полном параде, выступал главный Наблюдатель.

За ведущим следовали участники представлений, при этом каждый держал в руке разрешение, в котором был указан размер рассчитанного для их выступления места, но без четких указаний, где это место находится. В соответствии с «Предписаниями майской ярмарки» места для выступлений предоставлялись в порядке живой очереди. Многие всю ночь простояли в этой самой очереди, чтобы получить местечко получше.

Исполнители разбежались размечать собственные участки и устанавливать флаги, при этом личные умения каждого символически изображались на вымпелах, прикрепленных к высоким столбам. Самым распространенным мотивом оказались руки — руки ладонями вверх (у гадалок), очертания рук (театр теней), руки с картами между пальцев (фокусы и прочее трюкачество), со стаканами (музыканты на стаканах), с разноцветными шарами (жонглеры), с бумагой (оригами) и прижимающие палец к губам (пантомима). На ярмарку допускали только по одному представителю от каждого вида искусства, поэтому подходящих кандидатов отсеивали заранее в нескольких турах.

За выступающими шли ремесленники с улицы Итерс Уэй, каждый со своим товаром, причем каким угодно, от моделей самолетов до фантастических часов и астролябий.

По сигналу Наблюдателя все начали ставить палатки, тенты и вымпелы.

Издалека Айленд Филд стал напоминать средневековый военный лагерь.

Сноркел раздвинул шторки из дамасского шелка и оценил зрелище с политической точки зрения. Его оффшорные счета еще никогда не пребывали в столь прекрасном состоянии, однако теперь он уже сомневался, что личное присутствие в округе сэра Веронала дает ему какие-либо преимущества. Сноркел рассчитывал на то, что местные жители воспримут реставрацию поместья как знак прогрессивности нынешнего режима. Однако, несмотря на то что благодаря снижению цен новый паб обещал стать популярным, интерес пришельца к Ротервирду начинал приобретать тревожные масштабы, а его отношение к Городскому совету казалось все менее почтительным. Найти замену Горэмбьюри оказалось невозможно, что сказывалось на работе администрации.

Хотя целые поколения Сноркелов умудрялись избегать процедуры демократических выборов, новый избирательный год уже маячил на горизонте. И предугадать результат тут невозможно. Как бы там ни было, хорошая погода означала хорошее настроение, и хотя бы это не могло навредить действующему руководству.

Решетка ворот снова поднялась в десять часов, и на этот раз шествие возглавили мэр с супругой, за ними последовала процессия высокопоставленных сановников в традиционно установленном порядке, а потом — представители гильдий, каждый со своим знаменем и в соответствующем костюме. Первыми шли аптекари; облаченные в пуританское сочетание черного и белого, они представляли собой вопиющее исключение из правил дресс-кода. Позади шагала одинокая фигура в разноцветной форме с вышивкой в виде звезд и зигзагообразных молний. Даже лицо ее оставалось скрытым: это был анонимный магистр гильдии пиротехников. За ним шли рядовые граждане с коробами, корзинами и рюкзаками всевозможных форм и размеров. На мосту у входа в Айленд Филд рикши поджидали стариков, а Наблюдатель переключил внимание с артистов на публику, строго оценивая домашних питомцев, клюшки для гольфа, экстравагантные декольте и самые громкие музыкальные инструменты.

Предаваясь разнообразнейшим развлечениям, Ротервирд находился в мире и согласии с самим собой. В полдень, в соответствии с «Предписаниями майской ярмарки», исполнители ушли на перерыв. В Ротере охлаждались бутылки и ноги, берег превратился в большую скамью, а прибрежные деревья дарили отдыхающим тень. Люди принялись потрошить свои корзинки, пока трое глашатаев, звеня ручными колокольчиками, зачитывали список городских достижений за минувший год.

Сноркел нежился на солнце, а горожане склоняли головы или поднимали руки, проходя мимо великолепного павильона, в котором он развлекал наиболее влиятельных ротервирдцев. Не приветствовали его только деревенские.

А потом мир Сноркела померк: по мосту на Айленд Филд прошествовали сэр Веронал и леди Сликстоун с сыном. В их одежде и поведении чувствовалась непринужденная элегантность.

Сэр Веронал дал денег на организацию бесплатных катаний на кораклах. Он переплачивал ремесленникам и давал щедрые чаевые исполнителям. Хуже того, вопреки всему, что докладывали ему информаторы, сэр Веронал точно магнитом притягивал приветствия и улыбки. Сноркелу было несложно распознать собственные профессиональные приемы: показное радушие и покровительство. На ринге появился новый политический тяжеловес.

— Какая низость, — прошипел он своей жене, — агитировать на ярмарке!

— Пойдем посмотрим на пожирателей огня, — ответила жена, как всегда, пытавшаяся выбраться из золотой клетки.

— Занимайся своим делом тут, — прошипел Сноркел, прежде чем улизнуть в палатку гадалки в надежде успокоить расшатавшиеся нервы.

На сэра Веронала продолжали сыпаться комплименты — хвалили его вечеринку, его сына Родни, отреставрированное поместье, а также с нетерпением ожидали открытия «Души подмастерья». Сэр Веронал чувствовал себя правомерным преемником Уинтера: он обладал всеми правами на Ротервирдскую долину.

В то же время актриса еще никогда не чувствовала себя настолько оттесненной на второй план. Она кивала и улыбалась, произносила милые банальности, являя собой чистейший образец пустого места, полной незаметности.

Почти у самой южной оконечности Айленд Филда, там, где заканчивались палатки, сэр Веронал поднял руку в царственном жесте.

— Я хочу остаться один, — провозгласил он и удалился.

Течение реки со временем изменилось, как и очертания леса, а старые тропы ушли в небытие. Казалось, сама поверхность земли изменила свое положение, как тело во время сна.

Сэр Веронал чертыхнулся. Куда подевалась плита? Ему предстояли новые поиски.

Облонг полагал, что на ярмарке непременно объявится единственная в Ротервирде Передвижная библиотека, но Сесилия Шеридан так и не пришла. Надеясь утолить печаль в бокале с коктейлем, он занялся безуспешными поисками Болито, но астроном тоже как сквозь землю провалился.

Ближе к вечеру Облонг нашел уединенный мыс неподалеку от места, где окружавший Айленд Филд приток соединялся с Ротером. Опустил в ледяную воду пальцы ног. И на свежей странице записной книжки в очередной раз написал: «Баллада о ярмарке летнего солнцестояния, автор — Джона Облонг». Далее он указал список персонажей: рыцарь, оруженосец рыцаря, прекрасная дама, чудовище — конечно, не «Король Лир», но он еще себя покажет. Наконец, так же тяжело, как было у него теперь на душе, начали вырисовываться очертания первых строк:

За гранью культурного края

В пещере из мха и камней,

Нетронутый смехом, любовью, речами

Монстр черноглазый в тоске без людей.

Стриммер в бешенстве вернулся в свои апартаменты. Сэр Веронал пожал ему руку с отстраненностью незнакомца. Ученый пришел к выводу, что причиной столь холодного приема был тот факт, что он так и не смог рассказать ничего интересного о перемещениях Валорхенд.

Специализации Северной башни включали, в частности, изготовление приборов наблюдения. На следующий же день Стриммер вмонтировал радиомаячок в подошву шипованных и крайне немодных туфель, которые его коллега по непонятной причине надевала по вечерам.

Когда заканчивались школьные занятия, Валорхенд начинала экспериментировать в своем кабинете, пользуясь тем, что вспышки света или грохот взрывов никто не мог заметить. Потолок покрывал слой копоти, выпавшей в результате ее многочисленных экспериментов с приборами для генерирования молний и усиливающими излучателями.

Валорхенд мерила комнату шагами, одетая как хирург на операции, если не считать резиновых сапог и перчаток, которые использовала в целях безопасности. Время от времени ученой удавалось произвести разряд, но, сколько бы она ни пыталась сделать его целенаправленным, ей это не удавалось, она не могла даже представить, как этого достичь. Валорхенд изучила все эксперименты своих предшественников, но ни один ученый никогда не пытался направлять молнию в конкретную цель.

Должно быть, сэр Веронал обладал поистине уникальным инструментом.

Она продолжала расхаживать по комнате и разговаривать с собой:

— Получается, если он создает заряд вот таким образом, то как же тогда… Давай, Виксен, включай мозги.

Она и сама прекрасно понимала, что добровольное заключение вредит делу. Ни с кем не общаясь, разорвать замкнутый круг не получится. Она утратила остатки уверенности в себе. Хищный взгляд Стриммера упал на бывшую ученицу отделения лингвистики, и теперь последняя купалась в лучах его внимания. Протест на приеме Сликстоуна не добавил ей ни хорошей, ни дурной славы, он лишь усилил безразличие чужаков, а знакомых у нее и так почти не было, чего уж там говорить о друзьях, — очаровывать она умела только в роли Сесилии Шеридан, да и то лишь тех людей, которых сама презирала.

Горэмбьюри, верный новому режиму дня и своей миссии, проспал всю ярмарку.

2. Чудовищная встреча

На следующий день после ярмарки Валорхенд оставила свои эксперименты с молниями, чтобы обратиться к другой загадке. Ей были известны на данный момент лишь следующие факты: сэр Веронал вновь открыл поместье (каким образом ему вообще удалось купить этот дом?), на приеме ударила молния, умерла миссис Бантер, в церкви обнаружились фрески, Фласк исчез, а поведение Стриммера резко изменилось. Помимо прочего, в нем пробудился нездоровый интерес к передвижениям Валорхенд за пределами школы. Первые три факта определенно должны быть связаны, но инстинкт подсказывал, что и остальные имели некое значение.

Валорхенд всегда читала только научные тексты. Она никогда не пыталась узнать, как появился город, как он отвоевал независимость или кто и почему построил его самые древние сооружения. Ученой и в голову не приходило исследовать историю происхождения странной башни, в которой она работала. Чем ближе к дому, тем меньше любопытство.

Теперь отношение Валорхенд изменилось: поместье и церковь представлялись ей крайне важными. Она уже побывала в колокольне; теперь пришла пора понять, какое послание было там зашифровано. Ночь после ярмарки — слишком опасное время, потому что улицы будут наводнены гуляками, зато следующая ночь обычно выдавалась тихой и предназначалась для похмельного отдыха.

Валорхенд вышла из «подземного свода» раньше обычного, около одиннадцати. Поднялась на крышу — этот момент никогда не переставал ее восхищать. Как и вид плоских серых крыш, настоящего архитектурного моря с выступающими башнями, иногда освещенными, а иногда нет, похожими на мачты пришвартованного флота. Валорхенд даже не догадывалась, что каждый ее шаг записывался крошечным отслеживающим устройством в подошве правой туфли.

Ее цель находилась по другую сторону Голден Мин. Для начала Валорхенд добралась до Северных ворот, по пути заметив лишь одного пешехода — склонившуюся над уличным водостоком одинокую фигуру, вероятно, пребывавшую во хмелю. Задерживать свое внимание на этом объекте Валорхенд не стала.

Парадный вход в здание ротервирдской библиотеки украшали деревянные колонны со статуями читающих мужчин и женщин. В центре главного холла располагался островок регистратуры, откуда сотрудники могли видеть всех посетителей. Четыре винтовых лестницы вели к двенадцати альковам второго этажа, которые также хорошо просматривались снизу. Менее доступным пониманию наукам отводились крошечные подвальные помещения, к которым вел один пролет квадратной лестницы; двери в эти помещения были украшены надписями золотой вязью, которые при любой возможности старались соблюсти правила аллитерации: «Кварки, квазары и квантовая м.», «Романы ярости и страсти», и тому подобное.

Валорхенд приходила сюда только по ночам. Из круглых потолочных окон под карнизом свет падал на полки забронированных вторых экземпляров и устаревших ранних изданий. Более ценные книги находились под охраной сигнализации, но здесь таких не было. Проникнув внутрь, Валорхенд, отталкиваясь шестом от пола центрального пролета, прыжками поднялась на второй этаж. Обычно она прыгала из стороны в сторону, не останавливаясь до тех пор, пока не приземлялась в каждом из двенадцати альковов по порядку: рассчитанная уверенность гимнаста.

Однако сегодня она пришла сюда в надежде отыскать связь между частями головоломки, предполагая, что в этом ей помогут дальние комнаты. Она спустилась в подвал и прошлась вдоль прямоугольного прохода. Зловещий зеленый свет химического светильника и тишина подвальных комнат создавали ощущение, что ты находишься в катакомбах. После двадцати минут безуспешных поисков в комнате «Архитектуры» она сняла туфли и перебралась в отдел «Астрономии, астероидов и астрофизики», вспомнив неожиданно интересную лекцию профессора Болито об антиматерии. И только здесь Виксен ощутила покалывание электричества, пробежавшего по стопам.

Она подошла к полкам с правой стороны, и ощущение усилилось. Двинулась в противоположную сторону, и напряжение ослабло. Виксен проследила за импульсом до следующей комнаты, отдела «Драгоценных камней и геологии», где сигнал стал чуть сильнее. Она встряхнула светильник, в темноте проступили названия книг: некоторые были посвящены драгоценным камням, другие — более распространенным видам скальных и вулканических пород. Девушка медленно прошлась по комнате, отодвинув в сторону небольшой письменный стол с двумя стульями, под которыми, под узким неприметным ковром, почти в самом центре комнаты и обнаружилась точка наивысшей интенсивности. Виксен свернула ковер и присела на корточки. Ей не удалось обнаружить ни пятен, на каких-либо других следов деятельности человека.

Час кропотливой работы ушел на то, чтобы вынуть деревянные гвозди и аккуратно приподнять половицы, не повредив их. Под досками в полу открылся небольшой лаз. Валорхенд привязала к веревке светильник, опустила его вниз, и тот высветил груду огромных каменных плит — судя по размерам и грубо обтесанной поверхности, это были сарсены.

Она надела туфли и протиснулась в лаз. В подземной комнате не обнаружилось никаких входов и выходов. Единственный свободный участок на полу занимала закрепленная в основании квадратная черная плита. На ней был выгравирован цветок — с тонким мастерством, не сочетавшимся с шероховатостью огромных древних валунов. Виксен положила ладонь на плиту: та пульсировала энергией. Вокруг камня виднелись странные цветы, светящиеся в темноте, их мясистая листва была покрыта крошечными белыми скелетами. Цветы-мясоеды — таких она еще никогда не встречала.

Виксен оставила шест на земле и, взяв фонарь в правую руку, ступила на плиту. Голова ухнула в ноги, а ноги подскочили к голове. Девушка инстинктивно подняла руки и закрыла глаза, прежде чем плита втянула ее внутрь. Валорхенд не догадывалась о том, что этот процесс вывел из строя маячок в подошве правой туфли.

Несмотря на то что Валорхенд все еще стояла у черной плиты, она вскоре поняла, что теперь находится не в комнате под полом, а в закругленном тупике извилистого коридора. Крышу помещения поддерживали гигантские валуны, встроенные в стены. Путь впереди был выложен деревянным настилом, который подсвечивали сверкающие желто-фиолетовые камни. Купол потолка у нее над головой украшала мозаика — изображение молодого человека с умным лицом и насмешливым взглядом. Портрет казался очень личным. Это проявление человечности слегка ее успокоило, но тем не менее она продвигалась вперед медленно и на цыпочках.

К стенам крепились стеллажи с надписями от руки: «Маринованные лисички», «Пюре из ежевики» и «Сушеная птичья кровь». На одной из полок стояли в ряд старинные кулинарные книги, корешки которых были испещрены отпечатками грязных пальцев.

Куда она попала?

За первым поворотом запах сырости сменился более тонким ароматом. Валорхенд питалась полуфабрикатами и не испытывала ни малейшего интереса к высокой кухне, но соблазнительная пикантность аромата — нотка цитруса с шоколадным шлейфом — влекла ее вперед. Коридор закончился прихожей с тремя затейливо разрисованными дверьми — двумя по бокам и одной по центру. Она проследовала за ароматом через правую дверь и попала в удивительную кухню.

В монументальном очаге тлели угли, над ними на многочисленных железных решетках и крюках висели кастрюли всевозможных размеров; из некоторых торчали черпаки. На специальных блоках висели полочки, занятые банками и разными видами вяленого мяса. На большом квадратном дубовом столе Валорхенд насчитала шесть разделочных досок и столько же ножей. На спинке стула висел забрызганный чем-то кожаный фартук.

Стол напротив стула был накрыт на одну персону, с обескураживающим количеством ножей и вилок, деревянной тарелкой и кубком из рога. По обе стороны от огня на голой ограждающей железной решетке висели четыре пары пекарских рукавиц. Виксен принюхалась к пару, который поднимался от многочисленных кипящих кастрюль. Она как раз собиралась взять половник, когда почувствовала за спиной движение.

Еще много ночей после этого мгновения Виксен будет безуспешно отгонять тот ужас, который внушило ей стоявшее в дверях существо. В лице монстра угадывались человеческие черты, но конечности его были преимущественно паучьими. Сейчас оно стояло на трех ногах и держало в руках одновременно банку, миску и три ножа. В восьми глазах, бровях и цветных радужках монстра отчетливо прослеживались человеческие черты, однако сами глаза, вместо того чтобы находиться в глазницах, висели на щупальцах-отростках. Они моргали и вращались. Между зубами в разные стороны изгибался темно-фиолетовый язык.

Валорхенд замерла. Это еще что за дьявольское отродье?

— По всему видать, ко мне пожаловал кусочек молодого мяса, — прошипело существо, выронив миску и принявшись точить один нож о другой.

Неожиданно ясный голос и явная нелюбезность монстра привели Валорхенд в чувство. Девушка решила потянуть время.

— Простите, что я вторглась к вам таким вот образом. Я не собиралась…

— Конечно, не собиралась. Сюда никто никогда не собирается приходить. — Голос показался женским.

— Мне очень понравились ваши книги.

— Тогда тебе и в маринаде лежать понравится.

— Я могу достать вам еще книг.

— Вот только ты сюда не вернешься. — Глаза опять начали вращаться. — И вообще, забудь про маринад. В сыром виде ты будешь вкуснее — стейк тартар.

Изо рта паучихи повалили хлопья зеленой пены, а тело чудовища угрожающе задергалось. Раскручивая болас, Валорхенд двинулась к столу, пытаясь отыскать взглядом самый длинный нож. Обнаружив его, Валорхенд рванулась к нему, но паучиха оказалась быстрее. С невероятной точностью выпустив нитку шелка в воздух, паучиха подхватила лезвие. Орудуя одной рукой, она отвела нож назад, а затем бросила вперед. Лезвие пролетело чуть выше плеча Валорхенд, и она еле успела пригнуться. Решив, что лучшей защитой является нападение, ученая попыталась толкнуть стол на паучиху, но дубовая древесина оказалась слишком тяжелой и сдвинуть его она не смогла.

— Свеженькая, такая свеженькая, — бормотало чудовище, макая лезвия трех ножей в ядовитую зеленую жижу, кипевшую у него во рту.

Валорхенд снова пригнулась, но ножи и не целились в верхнюю половину ее тела. Они пролетели под столом. При всем своем проворстве Виксен не смогла уклониться от всех трех, и один из ножей чиркнул ее по левой ноге. Хватаясь за рану, девушка отпрыгнула назад, после чего метнула липкое содержимое ближайшей кастрюли прямо в глаза паучихе.

— Какая бойкая девочка! Значит, крови будет достаточно, — зарычало существо.

Валорхенд почувствовала, что нога начинает неметь. Что еще хуже, паучиха схватила длинную железную кочергу с заостренным концом и без каких-либо усилий оттолкнула стол одним-единственным движением своего округлого тела. Новая нить скрутила Виксен в плечах и подтянула к острию клинка. Она попыталась сорвать шелковую паутину, но добилась только того, что ее рука тоже попала в плен. У Валорхенд не осталось оружия; до огня было не добраться, а для болас не хватало свободного пространства.

Но внезапно в разговор вмешался новый голос, мужской и чопорный, меньше всего напоминающий голос спасителя.

— Это еще что за безобразие? — произнес он. — Неужели вы ничего не слышали о «Библиотечных предписаниях»?

Незнакомец осекся на середине предложения. Из-за паучьей спины Валорхенд не могла разглядеть, кому принадлежит голос, но и паучиха оказалась в том же положении. Большое количество рук и ног давало много преимуществ, но с ними и один недостаток: невозможность быстро развернуться. Пока паучиха пыталась выкрутиться, направленный в Валорхенд клинок чуть отодвинулся в сторону, и девушка воспользовалась этой возможностью. Схватив метлу свободной рукой, Виксен разорвала шелковые нити и бросилась в узкий зазор между существом и стеной, при этом чуть не сбив с ног новоприбывшего. Приземляясь на раненую ногу, она закричала от боли. А спаситель, смутно знакомый ей мужчина среднего возраста в мятом костюме, стоял как вкопанный и, точно рыба, хватал воздух ртом, пока чудовищное создание поворачивалось к нему.

— Двое по цене одного, — зашипела паучиха.

Валорхенд схватила мужчину за плечо.

— Бежим, идиот! — И они побежали.

Сбитая с толку неожиданным союзом новой и старой добычи, паучиха помедлила, и это дало им достаточно времени, чтобы добежать до конца коридора.

К изумлению Валорхенд, перед плитой мужчина затормозил.

— Библиотечные книги — нет, так дело не пойдет…

Правда, прежде чем мужчина дотянулся до корешков, Виксен толкнула его на плиту, и тот исчез. Но, когда она попыталась прыгнуть за ним, плита не сработала. «Ей нужно время, чтобы перезарядиться», — решила Виксен и приняла защитную стойку, выдвинув вперед одну ногу и отставив назад вторую, раненую. В коридоре за поворотом с грохотом падали бутылки и полки, но через этот шум до Валорхенд донеслись два слова. Произнесла их паучиха, но с совсем другой интонацией:

— Оставь ее.

По всей видимости, существо пребывало в разногласии с самим собой и в ответ на собственное предложение грубо ответило:

— Но это же мясо!

— Оставь ее, — повторил более мягкий голос.

Когда массивная фигура появилась из-за угла и направилась к ней, Виксен попятилась к плите.

На этот раз плита сработала, и взъерошенная девушка, хватая воздух ртом, снова попала в комнату под библиотекой. Когда Горэмбьюри сделал шаг ей навстречу, на его лице, подсвеченном бледным сиянием светильника Виксен, читалось явное облегчение.

— Вы — чертов идиот, — произнесла Валорхенд, падая на колени.

— «Библиотечные предписания». Правило 3 (4) гласит: «Все непродленные книги должны быть возвращены в трехнедельный срок». А книги из того коридора лежали там…

— Я вас знаю?

— Горэмбьюри. Вообще-то меня зовут Реджинальд, но об этом все давно забыли. Все зовут меня просто…

— Послушайте, Горэмбьюри, если в следующий раз на вас попытается напасть гигантская паучиха, забудьте, к чертовой матери, о ваших чертовых книгах.

Горэмбьюри моргнул, обескураженный как общим посылом речи, так и выражениями. Валорхенд подползла к плите. Энергия рассеялась. На данный момент проход был закрыт.

— Оно может проникнуть сюда? — спросил Горэмбьюри.

Виксен опустила взгляд на пол комнаты и не обнаружила никаких следов вторжения ни восьминогого, ни какого-либо другого существа.

— Оно никогда сюда не забиралось.

Виксен посмотрела на своего спасителя. Мысленно отбросив мятый костюм и мертвенную бледность, она узнала в мужчине бывшего секретаря городского совета.

— Зачем вы меня преследовали?

Оскорбленный обвинением в преследованиях, Горэмбьюри пояснил: выходка Виксен на приеме сэра Веронала косвенным образом привела к его увольнению. Он как раз изучал, в каком прискорбном запустении пребывают городские сооружения, когда увидел, как Валорхенд поднимается на крышу библиотеки. В качестве наглядного доказательства своей безвредности Горэмбьюри продемонстрировал связку ключей из городского секретариата.

Валорхенд поверила ему; Горэмбьюри, с его знаменитым педантизмом, едва ли был склонен к недомолвкам, не говоря уже о вранье. Она смягчила тон:

— Ну, предположим, что без вас я могла бы…

— …превратиться в стейк тартар.

Она схватилась за ногу и поморщилась. По телу вокруг раны расползалась зловещая зелень.

Горэмбьюри решил проявить заботу:

— Вам нужно к доктору.

— Я по врачам не хожу.

— Всегда бывает первый раз, мисс Валорхенд. Я вас отнесу.

— Ничего подобного. — Валорхенд подняла шест, но толку от него сейчас не было никакого. Встать на раненую ногу она не могла. — Ладно, давайте, — только и сказала Виксен.

К тому времени, когда они добрались до выхода, состояние девушки снова ухудшилось. Пока Горэмбьюри лихорадочно соображал, где искать ближайшего врача, из теней с мешком улиток и слизней вышел беспокойный ротервирдский ботаник.

— Солт, это ты?

— Странное время для визита в библиотеку, — ответил Солт, с удивлением глядя на парочку.

— Странное время для прогулок, — ответил Горэмбьюри.

— Странное время для того, чтобы носить на руках… — Солт умолк, наконец заметив рану на ноге Валорхенд. — Господи… боже мой!

Прежде чем Горэмбьюри смог его остановить, Солт подошел и осмотрел рану.

— Где вы шлялись? Где она это заработала? — Голос Солта стал обвиняющим.

— Если скажу, ты мне не поверишь.

— Еще как поверю. Когда это случилось? Сколько времени прошло?

— Десять… может, пятнадцать минут…

— Нам нужно к Ферди — немедленно! — Солт приложил ладонь к щеке девушки. — С таким ранением может справиться только один человек. — Он оторвал нижнюю часть рукава своей рубашки и наложил жгут поверх раны. — Я возьму ее за руки, а ты за ноги, и бежим.

— Почему я должен тебе верить? — Горэмбьюри вспомнил, как прошлой весной Солт заполонил Гроув Гарденс петуньями Сноркела.

Солт засучил рукав на левой руке — от локтя к ладони тянулся уродливый шрам.

— Мне еще повезло, — сказал он.

— Хочешь сказать, что с тобой случилось то же самое?

— То же, то же: восемь ног или, лучше сказать, рук? Она мне до сих пор снится в кошмарах.

Даже Солт понимал, что теперь не время спрашивать о том, как эта странная парочка попала в Лост Акр. Вопрос, возможно, и являлся животрепещущим, но сейчас задача номер один заключалась в том, чтобы спасти девушку. Солт добавил:

— Если она ее укусила, надежды почти нет; но если это один из ядовитых ножей…

Казалось, прошла вечность, прежде чем они добрались до помещения «Компании земельных и водных ресурсов братьев Полк». Девушка стала холодной и бледной, как привидение.

Братья Полк и Грегориус Джонс играли в карты. Солт отвел Бориса в сторону и сразу отбросил любезности:

— Борис, нам нужно отнести ее к… — Он помедлил, а потом твердо сказал: — К Заклинателю Дождя.

— Я сбегаю, — предложил Грегориус, как обычно, готовый спасти даму в беде.

— Не побежишь, а сядешь за педали, — ответил Борис.

Горэмбьюри предложил остаться, чтобы не замедлять ход шарабана.

— Нет, ты нам тоже понадобишься. Для начала, есть ли у нас ключи от Северных ворот?

— У меня есть, но нет полномочий их использовать, — ответил Горэмбьюри.

— Ничего, используешь!

— Если ты не вернешься к утру, я возьму запасной шарабан, — сказал Берт, притихший при мысли о том, что упускает очередное приключение.

В знак утешения Борис положил руку на плечо близнеца. Одному из них придется играть по правилам.

Солт спрятался под одеялом вместе с Валорхенд, а тем временем Горэмбьюри скормил сторожу самую возмутительную ложь с самым невозмутимым лицом. Вздрогнув от отвращения к себе, он тем не менее с удивлением обнаружил, что процесс приносит ему определенное удовольствие.

Борис с Джонсом крутили педали как бешеные, поршни с барабанами свистели и рычали на ходу. Горэмбьюри почти не видел деревенских дорог за пределами главной трассы через Хой, но новизна этой поездки по неизведанной глуши не повлияла на его консервативное мнение. Бывшего секретаря раздражал тот факт, что городской транспорт дальнего следования доверяют столь безответственному водителю. Несмотря на всю серьезность состояния девушки, Борис Полк орал: «Юхх-хуу!» и «Ба-бах!», срезая углы на такой скорости, о существовании которой Горэмбьюри раньше не подозревал.

На приличном расстоянии от города Солт выбросил всех улиток и слизней из своего мешка, а Грегориус Джонс, как истинный средневековый рыцарь, обрушил на спутников поток указаний:

— Не спускай с леди глаз! Горэмбьюри, промокни ей лоб! Держитесь, дорогая, хватайтесь за жизнь!

Они быстро примчались на место. Дорога была свободна, погода стояла ясная, и через полчаса шарабан остановился возле фермы семейства Ферди. Сам Ферди отвел Бориса с Джонсом к себе, а Солт понес Валорхенд к башне Ференсена.

Горэмбьюри плелся за ними, не в состоянии решить, к какой группе ему следует присоединиться.

— Иди за мной, братишка, иди за мной, — сказал ему Солт.

У входа в башню их встретил старик с ясным взглядом и твердым рукопожатием. Ференсена поспешно представили Горэмбьюри. Увидев рану, старик тут же изменился в лице.

— Сюда, — сказал он, — несите к огню.

Это был тот самый диван, на котором несколькими месяцами ранее отогревался Солт. Сегодня вечером борьба между жизнью и смертью была острее.

Старик убрал вещи со стола.

— Нужно растолочь вот это! — Он вручил Горэмбьюри ступку с пестиком, одновременно смешивая содержание двух крошечных флаконов. Аромат трав был едким и экзотическим.

Внимание Горэмбьюри привлекли предметы и книги вокруг, а также примечательная форма этой общей комнаты. Он-то всегда считал деревенских пчелками-тружениками с ограниченным интеллектом, хоть и высокими принципами.

Ференсен отрезал штанину джинсов девушки ниже колена, снял жгут и наложил на рану горячий компресс. Он сделал ей укол от столбняка и помазал под носом сладко пахнущей мазью, после чего занялся раной. Работал Ференсен быстро и тихо.

— Нейротоксины этого конкретного существа плохо поддаются нейтрализации, — заметил он по ходу дела. — Еще полчаса, и у вашей пациентки были бы серьезные неприятности. Но в данной ситуации смею надеяться, что она отделается боевым шрамом, который еще будет показывать собственным детям. Спортивная юная леди, доложу я вам.

— Да, мисс Валорхенд — ученая особа, да еще и прыгает по крышам с шестом, — заметил Горэмбьюри.

— Да неужели… А что насчет вас? — спросил Ференсен.

— Я — Горэмбьюри.

— Бывший секретарь Городского совета, — вставил Солт.

— А вы кто такой? — в свою очередь поинтересовался Горэмбьюри.

— И правда, кто? — ничего не проясняя, повторил Ференсен и подошел к своей полке с напитками. — Имбирная водка, как правило, увеличивает словарный запас. Этот побочный эффект полезен в тех случаях, когда пытаешься рассказывать о необычном.

Пока Солт разливал водку, Горэмбьюри излагал события минувшей ночи.

— Мы были в библиотеке.

Солт приподнял бровь.

— Это длинная история. Сам я бездомный, но храню запасную связку ключей от города. В целях безопасности… — Горэмбьюри слишком часто оправдывался, что в равной степени свойственно невиновным и преступникам.

— Продолжайте, — подбодрил его Ференсен.

— Я услышал шаги внизу и пошел проверить, что к чему. В подвале есть маленькая комната — отдел «Драгоценные камни и геология». Там я обнаружил поднятые половицы. Протиснулся в образовавшееся отверстие. На полу лежали длинный шест и черная плита.

Ференсен и Солт переглянулись. Выходит, черная плита находится в самом городе.

— И ты на нее встал! — буркнул Солт себе под нос.

— Плита всасывает тебя и выплевывает обратно. Так я попал в то место с чудовищной паукообразной тварью. Слушайте, не думайте, пожалуйста, что я свихнулся! Она была в кухне землянки, и должен с прискорбием сообщить, что там обнаружилось множество краденых библиотечных книг.

Ференсен промокнул лоб Валорхенд губкой.

— А в пауке вы не заметили ничего человеческого?

— Ну, для начала, это существо говорило по-английски, так что да, заметил. — Горэмбьюри никак не мог подобрать нужные слова. — В нем было много человеческого. — И, помедлив, он добавил: — Оно самым ужасным образом напоминало…

— …женщину?

Горэмбьюри задумался.

— Волосы жесткие, скорее мужские, но голос и ресницы были женские.

Солт посмотрел на Ференсена — он задавал сейчас те же вопросы, что и самому Солту много лет назад, когда тот приковылял к башне Ференсена, раненный тем же существом. Последний вопрос казался особенно странным.

Горэмбьюри подумал о том же. Он ничего не знал об этом деревенском жителе; сам факт, что тот обладал медицинскими познаниями, доверия к нему не прибавлял.

— Разве с этим не должен разбираться Городской совет?

Ференсен отошел от Валорхенд. В его голосе появилась такая властность, что Горэмбьюри попятился.

— Нравится вам это или нет, мистер Горэмбьюри, но Городской совет погряз в коррупции. И если вы этого не поняли, работая там, значит, вы слепы, глухи и немы. Что еще хуже, вы понятия не имеете, насколько ценной информацией пожертвовали бы, если бы об этом рассказали. Я-то знаю.

— Откуда вы знаете?

— А почему, по-вашему, нам приходится скрывать собственную историю? Почему остальная Англия держится от нас подальше? Зачем нужна эта запретная зона? По какой причине у нас так много талантливых ученых? Наконец, почему мы никогда не задаемся этими элементарными вопросами?

И тут-то Горэмбьюри задумался. Он увидел боль в глазах старика. Солт прервал молчание:

— А эта черная плита, случайно, не с квадратный метр площадью и не выгравирован ли на ней цветок?

Горэмбьюри кивнул, а Ференсен продолжил:

— Это не столько дверь, сколько портал в другую плоскость. Не так ли, Солт?

Ботаник ничего не ответил. С каждым новым посвященным его великая тайна слабела.

Горэмбьюри начал соображать: шрам Солта и его мгновенное решение везти девчонку к Ференсену говорили о том, что ботаник понимал, где они побывали и с чем там столкнулись. А теперь и Ференсен предоставил Горэмбьюри достаточно информации, чтобы стало ясно: этот деревенский житель прекрасно обо всем осведомлен.

С другой стороны, эти двое казались приличными людьми — к тому же у Горэмбьюри не было ни малейшего желания делиться своими ночными похождениями с мэром.

Ференсен по второму кругу наполнил бокалы. Валорхенд услышала звон, когда графин коснулся края стакана. Тепло и сознание возвращались к ней, но девушка не спешила открывать глаза. Так ей удастся больше разузнать.

— Вы можете рассказать мне что-нибудь еще? — спросил Горэмбьюри у Ференсена.

— Существует еще один портал, отмеченный белой плитой. На ней тоже выгравирован цветок, но через нее попадаешь в другой участок той же местности.

Солт сжал кулаки. Тайны мельчали из-за этой болтовни, тем более когда ими делились с узколобым государственным служащим.

— Неужели весь этот мир расположен под землей? — спросил Горэмбьюри.

— Едва ли. Этот мир похож на наш, каким он был много лет назад, только у Лост Акра есть особые и весьма опасные свойства. Белая плита выходит на луг.

Солт опять поморщился, и Ференсен снова не обратил на это ни малейшего внимания.

— Возможно, есть и другие ходы.

— А эта мерзость — откуда она взялась?

Голос старика дрогнул, что указывало на потаенную эмоциональную травму.

— Она не всегда была такой, — произнес он и тут же резко сменил тему: — Нам троим нужно принять решение, и не одно.

— Четверым, — вмешалась Виксен Валорхенд, разворачиваясь на кушетке и садясь. — У меня тоже есть к вам вопросы.

— Для начала неплохо бы поблагодарить мистера Ференсена, — чопорно вставил Горэмбьюри. — Всего полчаса назад вы висели на волоске от смерти. Мистеру Солту тоже стоит сказать спасибо.

Будучи вечно недооцененным работником, Горэмбьюри даже не подумал включить в этот список себя.

Валорхенд с трудом кивнула головой, но Ференсен проигнорировал обмен любезностями.

Он должен собрать совещание и сформировать союз. Черную плиту нужно было держать подальше от Сликстоуна и надежно охранять.

Валорхенд проявила лишь легкий интерес к Ференсену и его башне. Родись она в деревне, то и сама бы жила точно так же. Но внезапно старик ее по-настоящему поразил. Когда Ференсен склонился к ее перевязанной ноге, в чертах его обветренного лица Виксен безошибочно угадала призрак гораздо более молодого человека, того самого, который был запечатлен в коридоре на потолке подземной мозаики. Значит, он там был — но когда? Почему удостоился портрета, а не нападения? Прежде чем ей удалось сформулировать свой деликатный вопрос, по комнате разлился глубокий резкий звон. Спустя двадцать секунд печальный распев колокола на Думс Токсин прозвучал вновь.

А через несколько секунд в комнату ворвался Билл Ферди, указывая на открытую дверь с воплями:

— Смотрите! Идите посмотрите! Быстро!

Ферди выскочил на улицу, и за ним, невзирая на боль, бросилась Валорхенд. Борис Полк и Грегориус Джонс, которые были уже на полпути к холму, остановились, глядя на раскинувшуюся внизу долину. Ротервирд, который обычно выглядел как скопление огоньков на дне долины, то появлялся в поле зрения, то скрывался из виду, окруженный ярким оранжевым сиянием. Построенный из дерева город переживал худший из своих кошмаров: его поглощал огонь, великий пожиратель всего.

Вся компания поспешила на вершину холма. На краткий миг всех захватило это зрелище, но прежде, чем Ференсен понял, что за ним стояло, Борис призвал друзей к действию всего одним словом: «Гидра!» Он помчался вниз, к шарабану, а Грегориус Джонс последовал за ним. Активность — это был его конек.

Ференсен посмотрел им вслед, после чего снова обрел контроль над ситуацией. Казалось, в причинах пожара он увидел большую опасность, чем в самом огне.

— Обстоятельства указывают на то, что это не случайное совпадение, вы уж мне поверьте. Ферди, бери пивную повозку, мы отправляемся туда. У нас будет собрание — сегодня, — заговорщицки подмигнул он Ферди. — Подозреваю, ты знаешь подходящее неприметное место.

— Не вопрос, — ответил Ферди и подмигнул в ответ.

— Мне нужен ты, а еще Борис и Орелия Рок. — Он помедлил. — Ах да, и приведи наших новых друзей: мистера Горэмбьюри и неукротимого Джонса, а еще нынешнего учителя современной истории и Берта. Разумеется, мистер Финч нужен мне в первую очередь.

— В первую очередь вам нужна я, — перебила его Валорхенд.

— Конечно, конечно, — согласился Ференсен.

Ферди вернулся к теме Финча:

— Придется попотеть, чтоб выманить его из берлоги.

— Сомневаюсь, — ответил Ференсен. — Собираемся сразу же, как только потушат пожар.

Горэмбьюри начал размышлять о возможных причинах происшествия. «Предписания о противопожарной безопасности» отличались ясностью и, как правило, четко соблюдались, но последнее время в городе развелось многовато курильщиков, и он несколько раз доводил это до сведения мэра.

Компресс Ференсена обладал удивительными восстанавливающими свойствами. Виксен Валорхенд не беспокоилась о своей ране, людях или зданиях, она думала только об огне, который любила во всей его красоте, свирепости и силе. Ей нужно было добраться туда поскорее.

Пожар разгорелся так быстро, что сами горожане обнаружили его всего минутами раньше деревенских. Отчаянный стук в окно магазина «Безделушки и мелочи» заставил Орелию спуститься вниз. На улице, в плаще и довольно несуразной шерстяной шапке, стоял и нелепо жестикулировал Фангин.

— Ваш дом горит, — выпалил он, когда Орелия открыла дверь. Орелия бросила на него непонимающий взгляд.

— Другой ваш дом, — добавил он.

Когда она выбежала на улицу, из дальнего конца города столбом поднимался дым, а в небо летели искры. Другие жители Голден Мин тоже выбежали из домов, многие с ведрами.

— Что же делать? — в отчаянии закричала Орелия. Она натянула джинсы с сапогами, свитер и длинный плащ прямо поверх пижамы.

В ту ночь от фермы Ферди в город отправились две машины. Сначала на бешеной скорости вылетел шарабан с Борисом и Джонсом, а потом, минут через десять, в более спокойном темпе к нему присоединилась пивная повозка с ящиком пинтовых бокалов, бочонком пива, Биллом Ферди, Ференсеном, Валорхенд и Горэмбьюри.

Борис Полк проклял собственную импульсивность, когда обнаружил, что Южные ворота закрыты — ключи остались у Горэмбьюри. Но ему повезло: из маленькой дверцы, вырезанной в больших дубовых кованых воротах, вышел молодой охранник в плаще поверх пижамы.

— Въезд для всех закрыт — приказ мэра! — объявил он, щурясь на фары шарабана. Он остановился. — Это ты, что ли, Б. Полк или Б. Полк?

Борис порывисто выскочил из машины, поднимая на лоб защитные очки.

— Да, это Б. Полк, «Б» значит «Борис», и у тебя есть два варианта на выбор. Остаться растяпой или стать супергероем!

— Что это вы задумали? — с подозрением спросил охранник.

— Впусти меня, и скоро сам все поймешь, — получил он ответ.

Охранник, который слишком растерялся, чтобы расспрашивать о том, что Полк с Джонсом делали за воротами в столь поздний час, уступил.

— Где пожар?

— В доме покойной миссис Бантер — горит, как факел. Дела серьезные.

Даже на узких улицах Борис почти не сбавлял скорости, и вскоре они с Джонсом влетели во двор «Компании земельных и водных ресурсов братьев Полк», где уже, как стражник на посту, стоял Берт.

— Гидра! — завопил Борис.

— Сарай открыт, — ответил Берт, — но ты уверен, что закончил свои «мелкие корректировки»?

— На корректировки уже нет времени — она была создана для этого, — ответил Борис и выскочил из машины вместе с Джонсом.

3. Сквозь огонь и воду

Только реальное бедствие может усовершенствовать любую экстренную службу, а в Ротервирде пожаров подобного масштаба не случалось, сколько город себя помнил. Гордившемуся своей научной подготовкой и логикой Ротервирду предпринимаемые теперь действия могли показаться слишком хаотичными. Сарай с единственной пожарной машиной оказался заперт, и в отсутствие Горэмбьюри никто не мог найти ключи. Когда их все же обнаружили, та же беда приключилась с пожарной машиной. Когда ее наконец завели, проезд на Голден Мин оказался заблокирован повозкой рикши, и никто не мог отыскать владельца повозки. В офисе мэра пытались дозвониться до Горэмбьюри, но бывший арендодатель кратко проинформировал звонящих, что два месяца назад Горэмбьюри выселили за неуплату и секретарь ушел, не оставив нового адреса.

Столкнувшись со столь очевидной некомпетентностью городских служб, жители Ротервирда принялись спасать себя сами. Из самых неожиданных мест появлялись лестницы всех размеров, как и ведра, которые, наполнив водой, по цепочке передавали от гидранта на Черч Грин до Паган Лейн.

Несмотря на общие усилия, ситуация оставалась критической: горящие угли падали на соседние крыши, а температура достигла такой точки, что гасить огонь с лестниц стало слишком опасно. К счастью, Итерс Уэй не примыкал к башне миссис Бантер.

Сноркел прибыл со свитой сотрудников Городского совета. Вместо трибуны он использовал полосатый барабан, с которого в рыночные дни регулировали движение. Сноркел схватил мегафон и забрался на барабан.

— Без паники! — закричал он. К нему неторопливо присоединился глава службы чрезвычайных ситуаций.

Сноркел наклонился и, забыв выключить мегафон, заорал:

— Что за чертов кавардак!

Наконец, объединившись, они восстановили некое подобие порядка, очистили Паган Лейн от зевак и вежливо спровадили домой стариков. Лестницы убрали подальше от огня, и теперь основные силы сосредоточились на соседних садах и крышах — лучше лишиться одной башни, чем всего города.

Но затем Сноркел совершил ошибку, предложив всем жителям, чьи дома подвергались опасности, закрыть окна. Поскольку в построенном из дерева городе опасность чувствовали все, многие жители бросили свои места в живой цепи, и доставка воды застопорилась, отчего судьба города вновь повисла на волоске. От деревянных кровель двух соседних башен начал подниматься дым, от углей, попадавших на соседские перекрытия, занялся огонь. В небо вихрем взлетали искры, а верхняя секция башни Дейрдре Бантер с ревом обвалилась.

Валорхенд проложила себе дорогу к удобной точке обзора и заглянула в глаза пеклу — зрачки девушки расширились от восторга. Она думала о мифических кузницах, в которых выковывалось легендарное оружие — сейчас такие же задачи выполняла Северная башня. Ей представился также алхимический тигель, в котором разрывались и сходились цепочки ДНК, представлявшие собой черновики органов чувств и церебральных структур.

Орелия же находилась на грани самоубийства. Она подозревала, что записные книжки тетки стали не только топливом, но и основным мотивом для поджигателя — огонь шел по башне сверху вниз к первому этажу, а не наоборот. В толпе она уловила шепот, проследила, куда показывали люди, и разглядела на крыше второго этажа здоровенного кота, который метался в разные стороны и никак не мог выбраться.

Ведомая в равной степени жалостью и отчаянием, вызванным семейными несчастьями, она схватила лестницу и забралась на подпорку крыши прежде, чем кто-либо попытался ее остановить. Подошвы ее туфель липли к раскаленному шиферу.

«Двигаться нужно быстро и на цыпочках, — сказала она себе, — тогда не обгоришь». Танцевальными шагами Орелия подобралась к коту сзади. Только когда кот повернулся, девушка поняла, что с ним что-то не так: лоскуты розовой кожи между клоками шерсти животного, а особенно его глаза были совсем человеческими. Кот выгнул спину и сплюнул.

А потом, к ее вящему ужасу, поднялся на задние лапы и заговорил:

— Книга у тебя? Где?

Орелия непонимающе смотрела на него, явно не зная, о чем идет речь. Существо прыгнуло, его морда исказилась от ненависти и страдания, когти, как лезвия, вытянулись вперед. Орелия инстинктивно пригнулась, и кот пролетел у нее над головой. Огонь плясал вокруг его лап.

— Умри, дитя, — сказало существо, спрыгнуло с крыши и исчезло.

Орелия едва ли была в состоянии пошевелиться. Подошвы ее обуви почти полностью расплавились, и все больше языков пламени выступало из дыр в крыше, а шифер лопался от жара, раскалывался и летел на землю. Глаза застилала пелена дыма.

Толпа внизу стонала одновременно от ужаса и невозможности что-либо предпринять. В этот момент, как будто по воле божественного вмешательства, на Паган Лейн показалось удивительное средство передвижения: длинное и узкое, красное, как почтовый ящик, с большими железными колесами и пучками разноцветных проводов, покрытых специальной, запатентованной братьями Полк огнеупорной краской. За педалями с двух сторон сидели Джонс и Берт Полк, а Борис крутил баранку. На шасси лежали четыре шланга белого цвета, вокруг которых был обмотан еще один шланг, пошире. Поршни вздымались и падали, точно у сбрендившей швейной машинки.

— Что это еще, черт возьми, такое? — завопил Сноркел, снова хватаясь за мегафон. — Это нелицензированная техника, она не зарегистрирована, это не…

— Но предположим, что она работает, — шепнул ему на ухо начальник экстренной службы.

Пока Берт подписывал бумажку, гарантировавшую скромное вознаграждение в случае, если Гидра окажется в рабочем состоянии, Джонс размотал самый толстый белый шланг из середины машины и подсоединил его к ближайшему гидранту.

— Только не этот чертов Фангин! — взмолился мэр, но было поздно: Борис уже выбрал свою боевую четверку и теперь поспешно раздавал дистанционные пульты управления. Он провел ускоренный минутный курс подготовки:

— Вверх, вниз, влево, вправо, открыть брандспойт, затянуть брандспойт… пустить воду. А теперь разбудим Гидру!

Шланги, подобно кобрам, завороженным зовом флейты, ожили и начали подниматься все выше, затем пригнули головы и пустили струи воды.

Сноркел мигом сменил пластинку и начал выкрикивать в мегафон подбадривающие лозунги:

— Отменная работа, Полк! Так держать!

Гидра превратила освещавшее всех до этого пламя в море пара, в котором немногие могли что-либо рассмотреть. Ослепшая и мокрая, Орелия была не в состоянии понять, где находится.

— Там, наверху! — закричала толпа, указывая на шатающуюся фигуру на крыше.

С притоком адреналина у Джонса активизировалась главная рыцарская потребность.

— Там юная леди! — завопил он, подпрыгивая, как ребенок, которого лишили любимой игрушки.

Борис достал очередной набор с переключателями разных цветов, помеченными стикерами «Не использовать — не проверено».

— Ты уверен? — с сомнением спросил Берт.

— Делай! — гаркнул Джонс.

Из барабана в центре Гидры поднялась стремянка.

— Держи! — закричал Борис, но отважному гимнасту не понадобилось особое приглашение; он уже встал в стойку и схватился за верхнюю ступеньку. Борис щелкнул переключателем вверх.

— Ииии — ааа! — вскричал Джонс, исчезая в клубах дыма и пара.

Лишенная изящества, присущего шлангам, стремянка взмыла в небо с умопомрачительной скоростью. Борис двинул пластмассовую рукоятку управления вправо, и лестница раздвинулась еще больше, так что вскоре Джонс уже возвышался над облаками дыма. Притихшая было толпа снова ожила.

Орелия опустилась на четвереньки. Она медленно соскальзывала с крыши в предательском месиве пепла и воды, а с расплавленных подошв слезали ленты черной резины. Джонс схватил ее сзади за талию, и они взмыли в воздух, а затем, к восторгу беспокойной толпы, опустились обратно на землю.

Джонс театральным жестом приглушил аплодисменты:

— Займитесь дамой!

Какой-то сторонник традиционной медицины провел флаконом с нюхательными солями под носом Орелии, и эффект не заставил себя ждать.

Дым рассеялся, а с ним рассеялась и толпа. С неба на город, точно погребальное конфетти, сыпались обугленные обрывки записей миссис Бантер о частной жизни местных обитателей.

4. О башнях и подземных ходах

Ференсен делал распоряжения на ходу, возложив обязанность по сбору приглашенных на Билла Ферди и Горэмбьюри. Он безропотно согласился с местом, выбранным Ферди.

В отличие от шарабана, пивная повозка неспешно направилась к Южным воротам и остановилась за городскими стенами. Горэмбьюри неохотно впустил их внутрь, но волноваться было не о чем: ко времени их приезда даже здешний сторож отправился на пожар в северную часть города. Ферди с Горэмбьюри поспешили проскользнуть в ворота, таща бочонок под одеялом.

Ференсен завернулся в свой плащ, натянул на лицо широкополую шляпу и направился к школе. Столетиями он издалека наблюдал за тем, как развивается город. Теперь, оказавшись здесь, внутри, он был очарован плотностью застройки, лесом башен, изобилием витрин и энергией, которая исходила от этого сообщества. Теперь Ференсен лучше понимал, почему тут мирились со Сноркелом: мэр управлял успешным городом.

Сам Ференсен помнил совсем другой Ротервирд: с одним деревянным мостом, без городских стен, без ворот, с конюшней и кузницей там, где теперь располагалась Рыночная площадь. Школа прежде была всего лишь крошечным сараем, а прилегающая к ней Башня знаний, как ее любил называть сэр Генри Грассал, теперь стала Северной башней. Не считая этих немногочисленных строений, церкви да поместья, Ротервирдская долина прежде представляла собой сплошной сад, к которому прилегал луг с разбросанными по нему камнями и загонами для свиней и овец. На Айленд Филде — большом, но менее заметном участке к юго-западу от города, омываемом притоком реки, — выращивали зерновые.

Ференсен прошел дальше. Прогулка стала способом восстановить в памяти прошлое и одновременно паломничеством. Позаимствованными у Горэмбьюри ключами он открыл главные ворота школы; в сторожке он не нашел ни дежурного, ни каких-либо других признаков жизни. Он снова почувствовал себя местным деревенским мальчишкой.

Воспользовавшись еще одним ключом из бесценной связки Горэмбьюри, Ференсен вошел в корпус Северной башни, но тут же его остановил рычащий мастифф. Ференсен посмотрел на собаку и свистнул, сначала низко, а затем высоко, время от времени срываясь на трель. Собака прикрыла пасть, загадочно улыбнулась, перевернулась на бок и уснула.

Неизменно педантичный Горэмбьюри приклеил к ключу от пристройки клочок бумаги с записанной на нем кодовой комбинацией. В детстве и юности Ференсен ежедневно взбирался по этим дубовым ступеням. Поднимаясь, он отмечал, какими большими и роскошными стали кабинеты, и перечитывал фамилии на дверях — самой последней значился «Э. Стриммер». Он быстро обнаружил потолочную панель и открыл ее коротким резким толчком. Вытащил из кармана сконструированный Полком фосфоресцирующий светильник-трубку и потряс им, после чего подтянулся вверх, в скрытое во мраке помещение.

Все двенадцать шарнирных кресел были на месте, правда, инициалы остались только на трех — на местах Сиров и Фортемейна. Сохранились и золотая дверь, и разрисованный потолок. Сохранилось даже вращающее пол колесо.

Именно здесь сэр Генри некогда открыл им глаза на чудеса вселенной. И здесь же Сликстоун в своем первоначальном обличии Мастера Малиса совершил свою чудовищную месть.

Ференсен осмотрел пол. Незакрепленную доску возле люка недавно поднимали, теперь под ней была пустая квадратная выемка. Тайник, казалось, специально создали для какого-то конкретного предмета. Под увеличительным стеклом Ференсен увидел частички коричневой пыли — остатки старой кожи. Здесь лежала книга.

«Хоть бы не та самая книга!» — мысленно взмолился он.

Прошлое прорывалось и в других местах Ротервирда.

Финч наблюдал за происходящим из своего окна: за горящей башней, шестнадцатой картой Старшего Аркана Таро, символом поверженной власти. Это едва ли можно было считать совпадением. Башня миссис Бантер, покойной миссис Бантер — сначала необъяснимая смерть, теперь необъяснимый пожар. Он вспомнил о планах главного строителя Перегрина Бантера и уловил опасные невидимые связи. Искры, точно летящий снег, проплывали мимо его окна.

Смертельная опасность, вот уж верно — пожалуй, время пришло. Не желая ломать большую государственную печать, Финч открыл письмо предка ножом для бумаги. Загадочность послания разочаровала его:

Ключ в пасти дракона.

От таинственной угрозы из прошлого он ожидал большей ясности. В архиве хранились не только записи обо всех публичных геральдических изображениях, но и приличное количество их примеров — реальных и фантастических животных; среди них встречались и драконы.

Финчу не удавалось найти ни одной подсказки до тех самых пор, пока он не добрался до самого дальнего ряда, где хранились две очень разные коллекции книг шестнадцатого века, взятых из поместья, в обложках из бежевой кожи и в черных переплетах. Осмотрев вертикальную перегородку между ними, герольд обнаружил драконью морду на самом верху. Забравшись на передвижную библиотечную лестницу, Финч заглянул вглубь, приметил крошечную замочную скважину и тут же все понял: архитектор разработал трехступенчатую систему защиты. Чтобы пройти через нее, нужно было иметь письмо, маленький ключик, который висел у него на шее (семейная реликвия) и доступ к архиву.

«Такое мог придумать только Финч», — подумал Финч.

Он вставил ключ в замочную скважину и повернул. Не последовало ни звука, ни движения. Он моргнул и почесался. Напоследок он решил прокрутить чешуйчатую пасть дракона; та совершила полный круг, что вызвало череду приглушенных щелчков, которые эхом разнеслись по всей комнате, словно возвещая о нашествии книжных червей.

Финчу понадобилось несколько минут, чтобы понять: высоко над центральными рядами раскрылись две панели, а потом еще одна в конце комнаты. За каждой из центральных панелей скрывалось по книге. Одна была большая и тонкая, в черной обложке, вторая — маленькая, переплетенная в обычную кожу, с вырванными страницами. Третья полость зияла тревожной пустотой.

Название черного тома было стерто, остался только год — 1571 римскими цифрами; на корешке другой книги значилось: «Судебный процесс над Герионом Уинтером».

Потратив десять минут на его изучение, Финч утвердился в мысли, что принял верное решение.

Горэмбьюри с наслаждением взялся за дело, которое требовало контактов с другими людьми. Он решил привлечь каждого найденного в списке человека к поискам остальных, оставив себе самого проблемного гостя.

Орелия сидела на корточках в теткином заднем дворе, точнее, в том, что от него осталось. Здесь царила полная разруха, обгорелые бревна выступали из луж темной воды. Ее невидимый мучитель явно повеселился на славу: сначала нанес одну рану, а затем, дав немного времени на восстановление, ударил снова, будто срывая хирургическую повязку.

Экстренная служба с уважением отнеслась к желанию девушки побыть в одиночестве. Любой житель Ротервирда мог понять трагедию потери фамильного дома.

Но она пребывала в шоке и по другой причине. Орелию потрясло нападение кота с огненными лапами, не говоря уже о его способности говорить и желании отыскать некую книгу. Ей припомнилась исчезнувшая записная книжка под буквой «С», где описывались ночные похождения горожан.

Орелии мучительно не хватало зацепок. По всему выходило, что и убийство тетки, и пожар были делом рук Сликстоуна, но если кот был его подручным, то где и как Сликстоун его раздобыл? И на какую книгу он охотился?

— Мисс Рок? — Она подняла глаза на Горэмбьюри. — Мне очень жаль, — произнес он. — Я знаю, что время крайне неподходящее, но с вами хочет побеседовать один представитель деревенских.

Она посмотрела на него с неожиданной решимостью.

— Как его зовут?

Заботясь о конфиденциальности, Горэмбьюри решил ограничиться описанием:

— Он живет в башне.

— Самое время. Мне бы очень хотелось с ним переговорить.

На этот раз пришла очередь Горэмбьюри удивляться.

— Нам нужно найти остальных.

— Где состоится встреча? И когда?

Горэмбьюри шепотом ответил на этот вопрос и добавил вежливым тоном муниципального работника:

— Не будете ли вы так любезны отыскать мистера Облонга?

— Можете на меня положиться.

Стряхнув трагическое оцепенение, Орелия отправилась на поиски.

Горэмбьюри почувствовал, что помог ей отвлечься. Билл Ферди соберет остальных, а Горэмбьюри осталось пригласить неприступнейшего из отшельников — Мармиона Финча.

В окнах первого этажа Эскатчен Плейс горел свет. Горэмбьюри позвонил, потом постучал и, когда не последовало никакого ответа, наклонился и прокричал в отверстие почтового ящика:

— Пришел Горэмбьюри! С вами хочет встретиться один деревенский, сейчас, сегодня.

— И почему он, черт возьми, так замешкался?

Еще один неожиданный ответ. Таинственный деревенский житель успел завоевать уважение самых неожиданных персонажей.

Через несколько минут массивная дверь Эскатчен Плейс распахнулась, выпуская хозяина дома. Финч выглядел лихо, напоминая скорее бандита, чем герольда, в своих кожаных сапогах, длинном кожаном пальто с воротом из овчины, каракулевой шапке и с посохом, на ручке которого красовалась резная птица — предположительно зяблик.

Его приветствие показалось Горэмбьюри загадочным.

— Городской герольд не может позволить себе находиться в компании бывшего городского секретаря в полуночный час — это преступно, сэр, преступно, коррупция и преференции. Поэтому вы не должны меня видеть, но сам я буду за вами следить. Когда доберемся до места встречи, дайте мне отмашку в направлении sinister. Обернетесь — получите по заслугам Лота.

Горэмбьюри попытался расшифровать речь Финча. Должно быть, он подразумевал жену Лота, которая во время побега из Содома не пожелала выполнять указания ангелов-спасителей, из-за чего превратилась в соляной столб. Если он обернется и посмотрит на Финча, тот откажется от миссии. Sinister значило «левый». Горэмбьюри двинулся вперед, не оглядываясь. Вечер выдался поистине необычный — что же будет дальше?

Гидра так и стояла у разрушенного дома. Управлявшие ею люди исчезли. Орелия обнаружила Облонга на Голден Мин, а дальнейшее произошло случайно. На окольной дороге по пути к месту встречи они столкнулись с Валорхенд, которая стояла, привалившись к дереву. Виксен выглядела истощенной, но, что удивительно, при этом ее лицо светилось едва ли не блаженством. Судя по всему, девушка с золотыми болас любила спецэффекты, и не важно, что их вызвало, какой бы целью и степенью поражения они ни обладали. Тем не менее, вспомнив выступление Валорхенд на приеме сэра Веронала, Орелия приняла спонтанное решение. Враг сэра Веронала был ее другом.

— Вы пойдете со мной. Нам нужно кое с кем встретиться.

И тут вечер преподнес очередной сюрприз:

— Сама знаю — с деревенским, который живет в башне.

Решетка, находившаяся в крошечном переулке за углом такой же неприметной улочки, поднялась без труда. Горэмбьюри, не оборачиваясь, взмахнул левой рукой и спустился вниз по железным ступеням. В туннеле царил холод, как в тюремной камере. Секретарь пошел на голоса, которые усиливались эхом тоннеля, и вскоре добрался до древней сводчатой крипты. Ее освещали расставленные на подмостках свечи в бутылках из-под вина. Пол оказался мощеным, но не ровной современной кладкой. У стен в несколько рядов громоздились бочонки, перед которыми были расставлены стулья. Над бочонками висела свежеокрашенная вывеска с надписью «Душа подмастерья под землей».

Прежде чем Горэмбьюри успел посетовать на такое вопиющее нарушение «Лицензионных предписаний», как продажа спиртного после полуночи, его грубовато поприветствовал Борис («Это старик Скукамбьюри!»). Ему предложили пинту «Крепкого», стул; Ференсен пожал ему руку, а Финч похлопал его по плечу и заметил, что здесь «эль встречается с лунным светом».

При виде Орелии Финч сразу же помрачнел.

— Мои соболезнования, — сказал он, — и пора бы нам обоим раскрыть все карты.

Орелия кивнула, вспоминая их разговор на приеме Сликстоуна. Ференсен осмотрел пеструю компанию: давно знакомые лица Бориса и Берта, Билла Ферди и Хеймана Солта; недавние знакомые: Грегориус Джонс, Виксен Валорхенд, Горэмбьюри и Орелия Рок, а также совершенно незнакомые Мармион Финч и новый историк Джона Облонг.

Ференсен открыл совещание.

— Тем немногим, кто меня не знает, скажу, что зовут меня Ференсен, сам я деревенский, но интересы города принимаю близко к сердцу. Для дела важно, чтобы мое присутствие в долине оставалось тайной. В свое время вы поймете почему. — Ференсен помедлил. Он просил их принять на веру слишком многое. И все же он поспешно продолжил: — Ротервирд уже пережил закрытие единственного паба, одну подозрительную смерть, удар странной молнии, прибытие человека, обладающего невероятным богатством и властью, — а теперь еще и пожар.

Солт отметил, что Ференсен не упомянул о чужестранном происхождении сэра Веронала — которое, конечно же, являлось главным доказательством его вины.

— Вам может показаться, что уже и этого было бы достаточно, однако сегодня вечером двое из нашей компании совершили крайне необычное путешествие. — Он сделал паузу, прежде чем указать на Валорхенд и Горэмбьюри.

Двух более странных компаньонов сложно было и представить. Несмотря на всеобщую подозрительность, Ференсену удалось минимальными усилиями привлечь внимание слушателей.

— Все это — симптомы опасности, масштабы которой трудно описать. Я пригласил вас сюда для того, чтобы обменяться информацией и разработать общую стратегию. Но начать нужно все-таки с первого. Никто не знает всей картины, но каждый имеет кусочек мозаики. Вы должны рассказать все, что вам известно, особенно о любой странности, какой бы мелкой она ни казалась. — Старик сделал жест в сторону бывшего городского секретаря. — Мистер Горэмбьюри.

Привыкший блистать точными сведениями на встречах комитета, Горэмбьюри выдал краткую и ясную речь:

— Меня, секретаря Городского совета, унизительным образом уволили из-за того, что я передал собственное приглашение на прием Сликстоуна миссис Бантер. — Неужели в речи Горэмбьюри прозвучали эмоции? Заинтригованная аудитория прислушалась. — Сэр Веронал обошел все законные предписания при попустительстве начальства. Закрытие «Души подмастерья» — это тоже его работа. Он одержим прошлым…

Ференсен перебил его:

— Прежде чем мы приступим к сегодняшним происшествиям, может быть, кто-нибудь хочет задать мистеру Горэмбьюри вопрос?

— Зачем было позволять этому мерзавцу красть мой паб?

Ференсен посчитал необходимым иначе расставить акценты.

— Что вообще привело сюда Сликстоуна? — спросил он.

— Мэр написал ему письмо после того, как сам получил письмо от кого-то еще.

— От кого? — поинтересовалась Валорхенд, которую хорошо взбодрило пиво.

— От Малара, — ответил Горэмбьюри. — Пула Малара.

— Ничего о нем не слышал, — пробурчал Солт.

То же самое могли засвидетельствовать все остальные.

Ференсен записал имя. Он чувствовал, что оно имело какое-то значение, но не мог понять почему. Финч тоже почуял беду. На его памяти анонимные послания никогда не приводили ни к чему хорошему, а здесь, в Ротервирде, где так ужасно переплелись прошлое и настоящее, от таких посланий следовало ожидать худшего.

Горэмбьюри перешел к рассказу о своем походе в библиотеку, к эффекту волшебной плиты и схватке с паучихой, при этом скромно изобразив настоящей героиней Валорхенд.

Борис Полк слушал его рассказ с недоверием.

— Женщина-паучиха! — прыснул Джонс.

Валорхенд, сощурившись от боли, вскочила на ноги и подтянула вверх то, что осталось от штанины ее джинсов.

— А как я, по-вашему, вот это схлопотала? На коньках, что ли, каталась?

— Все это правда, — повторил Горэмбьюри.

— Конечно правда, — огрызнулась Валорхенд, слишком эгоцентричная, чтобы трезво оценить, насколько странным могло показаться ее давешнее приключение.

Как всегда, живо участвуя в судьбе спасенных им людей, Грегориус Джонс взял себя в руки:

— Примите мои извинения, мисс Валорхенд. Больше мы не позволим себе никаких грубостей.

Даже Виксен не смогла устоять перед подобным реверансом. Капризно выдавив: «Только попробуйте!», она села на место. От кошачьей грации, с которой она это сделала, Облонга словно ударило током. Что-то в ней такое было… Но что именно?

Ференсен обернулся к Орелии, которая стояла и разглядывала присутствующих. Они едва ли внушали ей доверие. Деревенские с горожанами представляли весьма неестественный союз — эта женщина, Валорхенд, была слишком агрессивной, и не важно, насколько правдивой была ее странная история с пауком. Борис Полк, может, и был таким же очаровательным, взбалмошным и гениальным изобретателем, каким казался, но можно ли ему верить? Джонс принадлежал к числу средневековых рыцарей, которые превыше всего ставили физическую подготовку и считали своим священным долгом спасение прекрасных дам. Облонгу самому впору сидеть за партой, а не стоять у доски. Солт отличался эгоизмом добровольного отшельника. Мир Горэмбьюри был скован рамками правил и предписаний, и сама она была ничуть не лучше. Не особенно успокаивал и тот факт, что самым разумным персонажем в этой честной компании был зловещий герольд Финч.

«Нужно идти ва-банк», — решила Орелия.

— Я считаю, что мою тетку убил не неисправный садовый фонарь. Думаю, что сэру Вероналу удалось сотворить с ней то же, что он пытался сделать с Валорхенд. А что касается пожара, боюсь, моя тетка обладала слишком пытливой натурой. Со своей башни миссис Бантер следила за всеми нашими передвижениями — в любое время суток — при помощи телескопов. Она хранила записи об этом, и не слишком доброжелательные. Когда я пришла в башню в день ее гибели, выяснилось, что из собрания ее записных книжек исчезла тетрадь под буквой «С». И еще одно обстоятельство. Сэр Веронал приобрел четыре камня в магазине «Безделушки и мелочи». Они достались нам от Солта. — Солт никак не отреагировал на ее слова; он продолжал мрачно разглядывать пиво в своей кружке. — Сэр Веронал решил, что они важны, хотя и не знал, с какой целью были созданы. Моя тетка резко взвинтила цену. А что касается их предназначения, надеюсь, с этим нам поможет кто-нибудь еще. Видите ли… — Она посмотрела на Ференсена, который, в свою очередь, помедлил, прежде чем ответить. Орелия не любила, когда от нее скрывали правду. — Это может знать наш председатель, неистребимый Ференсен, который ловил бабочек с моим дедом в Ротервирдском Западном лесу в 1893 году. — Она никак не отреагировала на поднявшийся шум и смех. — Тогда Ференсен выглядел точно так же, как теперь.

Орелия заметила, что Ференсен не смеется. То же самое можно было сказать о Мармионе Финче.

— Это не шутка, я говорю совершенно серьезно — добавила она.

Завершив свой рассказ, Орелия села на место. Билл Ферди не мог смириться со столь сильным потрясением семейных основ.

— Двойники, — сказал он. — Ференсены всегда приходят и уходят…

— Солт, помоги-ка нам с камнями, — слишком уж поспешно перебил его Ференсен.

— Ничего особенного я не скажу, тем более что тебя это не касается.

Орелия уставилась на ботаника. Солт всегда начинал строить из себя дурачка-садовника, когда уходил в глухую защиту. Теперь он только пожал плечами.

— Могу сказать одно: место, в котором, по его словам, побывал Горэмбьюри, действительно существует. Оно называется Лост Акр, и я — его хранитель. С Лост Акром нельзя шутить, а то можно вляпаться, как эти двое: наткнуться на чудовище, которое ты не в состоянии понять.

«Хорошо, если бы ты сам это понимал», — подумал Ференсен, но вслух ничего не сказал.

— Насчет камней я ничего не знаю кроме того, что они меня напугали. Они просто лежали в Лост Акре, будто сидели в засаде и только меня и дожидались. Потому-то я их так задешево и сбыл…

«К тому же никому не сказав, — подумал Ференсен. — Если бы ты только сообщил об этом мне… Отсюда и все наши проблемы».

— Не знаю, чего вы хотите добиться своим собранием, но… — Он повторил старую мантру: — Просто позвольте мне со всем справиться. Я знаю это место наизусть.

Орелии хотелось указать на тот факт, что у Солта было не больше шансов убежать от паучихи, чем у Горэмбьюри с Валорхенд, но тут вмешался Ференсен.

— Расскажи им, что сейчас творится с Лост Акром, — подсказал он Солту.

На сей раз тот и правда ответил:

— Хорошо. Все, что было над землей, теперь или мрет, или прячется. — Сам того не осознавая, Солт разволновался. — Это чудное, опасное, невероятное место стоит на грани уничтожения, пока мы тут сидим и пьем пиво. — Он грохнул своим бокалом по столу.

Борис проронил загадочное замечание:

— От лица «Компании земельных и водных ресурсов братьев Полк», а также потребителей пива Ферди во всех его многочисленных великолепных проявлениях, я предоставлю на ваш суд свое последнее изобретение, как только протестирую прототип.

— Что еще за изобретение? — поинтересовался Ференсен.

— Пузыри, — сказал Борис.

Но, когда его попросили рассказать поподробнее, он ответил лишь, что вскоре «Компания земельных и водных ресурсов братьев Полк» будет вынуждена изменить свое название.

Облонг почувствовал необходимость внести свой вклад в общую картину:

— Я могу кое-что добавить. Мой предшественник Роберт Фласк бесследно исчез.

— Сначала его уволили, а уже потом он исчез, — пробормотал Горэмбьюри.

— Насколько я слышал, Фласка уволили за то, что он совал нос куда не надо, — перебил Солт, который теперь хотел как можно быстрее уйти отсюда, — к тому же все это старые новости.

— У меня есть записная книжка Фласка, ее мне дал Фангин.

Облонг объяснил, как единственная сохранившаяся запись «СТОЛ КАР» оказалась анаграммой Лост Акра. Большинство уже и забыли предыдущего ротервирдского историка — в конце концов, Фласк был всего лишь чужаком. Однако связь Фласка с Лост Акром вызвала интерес.

Солт встал, заметно покраснев.

— Если вы, молодой человек, рассказали Фангину о Лост Акре, значит, об этом знает уже весь чертов город.

Облонг даже не попытался защищать Фангина:

— Нет, не рассказал. Он — добрый друг, но… немного неуравновешенный.

Все согласно закивали. Облонг попал в самую точку.

— Пусть закончит свой рассказ, — прогремел Финч.

— Вторая запись выглядела так: «АСХ 1017».

Облонг рассказал о странном отрывке из «Хроник» о ярмарке летнего солнцестояния, о фресках в церковной башне с их таинственным цветущим деревом, а также о телефонном разговоре с доктором Пенделом.

— Все это ведет к еще одной загадке: в этом году в день летнего солнцестояния мой класс ставит спектакль, который станет реконструкцией тех самых событий, а все благодаря анонимному письму, которое получил наш директор.

— От кого он получил письмо? — переспросил Джонс.

— От анонима, дурак, — прошептал Борис.

— В почерке угадывалась рука Фласка, — сказал Облонг. — Очень ясно угадывалась.

Ференсен снова ощутил неприятное чувство, будто он упускает какую-то деталь, но тут на помощь пришла Валорхенд:

— Фласк притворялся дурачком, но на самом деле им не был. Он был настоящим историком, и именно поэтому за несколько месяцев обнаружил больше, чем все мы, вместе взятые, за много лет.

Вмешательство Валорхенд заставило Ференсена предоставить ей трибуну. Если не учитывать школьных уроков, впервые после приема у Сликстоуна ей представилась возможность обратиться к группе людей. Валорхенд не терпела пустой болтовни — никаких вступлений, приветственных речей и благодарностей за спасение. Вместо этого она выдала сухой доклад о сомнительных успехах этого собрания. Даже Солт отреагировал на ее прямоту, выпрямив спину и поставив бокал на стол.

— От чистых фактов без анализа нет никакого толка. Давайте начнем с паучихи. Ее грудная клетка соединялась с остальными частями тела без швов и суставов. То же самое касается глаз, конечностей и прочих видимых участков. А значит, мы имеем дело не с Франкенштейном и даже не с плодом любви огромного паука и человека. Тем более вряд ли какое-либо животное могло эволюционировать в паучиху, говорящую по-английски и имеющую склонность к французской кухне. Вывод: существо было создано в результате процесса, который мог осуществиться исключительно в Лост Акре. Дьявольские возможности Лост Акра играть в поддавки с природой могли бы объяснить тот факт, что Ротервирд отрезали как от остальной Англии, так и от собственного прошлого.

Логика аргументов Валорхенд впечатлила аудиторию, а хаотическое собрание странных фактов начало выстраиваться в понятную конструкцию. Дальше — больше. Сама того не осознавая, Валорхенд задела тонкую струну:

— Когда мы убегали, существо вполне могло поймать меня и прикончить, но не сделало этого. В какой-то момент его сознание раздвоилось в битве между жестоким и сдержанным «я». Можно даже назвать это битвой между животным и человеческим.

Ференсен ощутил что-то среднее между ужасом и облегчением: если человеческая сторона до сих пор боролась, может быть, надежда еще не утрачена.

— Животное, которое я попыталась спасти, никаких признаков сдержанности не проявляло, но тоже знало английский, — добавила Орелия, после чего рассказала о своей почти фатальной встрече с огненнолапым котом, о его безуспешных попытках выяснить местонахождение непонятной книги, о ясной английской речи — а также о желании прикончить Орелию. — Должно быть, женщина-паучиха и мальчик-кот являются результатом одного и того же процесса. Что интересно, — добавила Орелия, — так это то, что кот назвал меня «дитя», а я им, по всей очевидности, не являюсь.

Ференсен схватился за крышку стола. Интерес к книге говорил о том, что кто-то уже знал о точке перехода и ее возможностях, а также об экспериментах — знал и надеялся возобновить их. Неужели сэр Веронал? Или какой-то другой, еще не известный им игрок?

— Паучиха тоже называла меня «девочкой», — добавила Валорхенд.

— Меня она никак не называла, — мрачно пробурчал Горэмбьюри, обращаясь к собственному пивному бокалу.

Валорхенд почувствовала, что получает удовольствие от обмена мнениями с этими незнакомцами. Их всех объединяло общее дело, масштабы которого девушка только начинала постигать, но миссия казалась ей благородной.

— Если мы кажемся им такими молодыми, значит, сами эти существа должны быть чертовски древними — вроде Ференсена! — прибавил Джонс.

Валорхенд подумала, что гимнаст не так глуп, как ей казалось. У него тоже имелись скрытые таланты. Виксен продолжила анализ:

— Я подхожу к животрепещущему вопросу проходов в Лост Акр. Их всего два, и, судя по всему, они открываются в разное время. Белая плита оставалась доступной на протяжении многих лет. И вдруг, ни с того ни с сего, она закрывается и открывается черная, пройти через которую можно, только миновав чудовищную стражницу. Вопрос — кто или что закрыло белую дверь? И по какой причине?

— Ее закрыла сама природа, — буркнул Солт. — Я ведь уже говорил, если вы меня вообще слушали, что Лост Акр находится под угрозой.

— Ты хочешь сказать, что подземная дверь служит запасным выходом для монстров, — произнес Грегориус Джонс, раздуваясь от восторга.

Борис предложил более глобальную перспективу:

— Бояться нам нужно не чудовищ, а того, что за ними последует. С такими проблемами нам скоро деваться некуда будет от чужаков.

И все они принялись перечислять старые добрые беды Ротервирда, каждая из которых начиналась с буквы «П»: политики, пресса, полиция, псевдо-эксперты…

— И можем смело попрощаться с независимостью.

— Ставки действительно высоки, — добавил Ференсен.

— Камни тоже должны играть во всем этом какую-то роль, — вмешалась Виксен, но Облонг уже ее не слушал.

Он разгадал головоломку по имени Валорхенд: чем больше историк присматривался и прислушивался к Виксен, тем сильнее проступало ее сходство с Сесилией Шеридан. Он решил, что девушки должны быть диаметрально противоположными по характеру близнецами: одна была романтичной и доброй, вторая — холодной и пытливой, но обе питали страсть к приключениям.

Орелия следила за тем, как Облонг наблюдал за Валорхенд. Зрелище показалось ей довольно странным: историк выглядел одновременно пораженным и озадаченным. Орелия решила открыть последний козырь. Нет времени на секреты, нет времени играть в игры, как Солт.

— Я со всем этим согласна. Я видела гобелен, который висел в поместье до того, как туда переехал сэр Веронал. В поместье жил какой-то добрый человек, но его убили, и это обстоятельство могло бы объяснить, почему поместье закрыли. На гобелене изображены чудовища в клетках, гибриды человека и животного. А по бокам клеток расположены цветные точки. Возможно, камни играли какую-то роль в создании этих чудовищ.

— Ты хочешь сказать, что точкой перехода можно управлять? — уточнил Солт.

— Что такое «точка перехода»? — спросила Валорхенд.

Ференсен внес первое серьезное дополнение:

— Точка перехода — это то место в Лост Акре, где скрещиваются разные виды. Блестящий лоскут неба, к которому можно прикоснуться и — теоретически — использовать… во зло.

Мармион Финч поднялся, почесал за ухом, потер нос тыльной стороной мизинца и откашлялся.

— Соблюдайте порядок, мистер Ференсен. Вы начинаете говорить о настоящем, но его, как, впрочем, и будущее, к которому оно приведет, невозможно помыслить, не вернувшись к прошлому. — Финч достал из кармана свиток бумаги. — Это — параграф «Ротервирдского статута», который вынуждает меня…

— Мистер Финч! — возмущенно воскликнул Горэмбьюри, и он был не одинок: все знали, что независимость Ротервирда от национального правительства была прописана в тайном старинном законе, обсуждение которого являлось серьезным правонарушением.

— Угомонитесь, мистер Горэмбьюри, история должна выйти наружу. У «Ротервирдского статута» есть вступительная часть: «Записи обо всех делах, касающихся Лост Акра, следует тщательно хранить, ибо, если тайна когда-нибудь снова раскроется, сопутствующее ей зло должно быть осмыслено, доказано и уничтожено. Хранителем этих записей назначается единственный городской герольд, который принимает клятву молчания под угрозой смертной казни». И из третьего раздела: «Использование или изготовление Темных Устройств, которые ранее создавались и производились в поместье Ротервирда, отныне запрещено под угрозой смерти». Под угрозой того же наказания существ из Темных Устройств запрещается изображать на гербах, щитах и прочих геральдических предметах какого бы то ни было проживающего в землях Ее Величества человека.

— Что еще за существа? — спросил Берт.

— Какого Величества? — поинтересовался Борис.

— Елизаветы Первой Английской, — ответил Финч.

Виксен Валорхенд задала вопрос пострашнее:

— Имеются в виду существа вроде кота с огненными лапами? Или женщины-паучихи?

Герольд не дал прямого ответа. Аудитория начала догадываться, что Финч редко отвечал на вопросы прямо.

— У меня имеется список запрещенных животных. Я хотел бы вам его продемонстрировать, но только если все дадут клятву молчания. Кто за?

Орелия подняла руку. Один за другим все сделали то же самое, при этом Горэмбьюри был последним. Единогласно.

— Следуйте за вашим герольдом! — крикнул Финч. Встряхнув трубкой-фонарем братьев Полк, он шагнул за бочонок пива и скрылся между рядами грубо обтесанных колонн.

Достав собственные трубки, Ференсен и Валорхенд освещали шествие с двух сторон, и вся компания двинулась за Финчем под арочной анфиладой.

5. Эскатчен Плейс

Иногда путь становился прямым, и можно было разглядеть разом все три светильника; но порой коридоры так хитро переплетались, что группа оказывалась в кромешной тьме. Ференсен никогда не видел этого подземного Ротервирда и сейчас, будучи настоящим ценителем лабиринтов, восхищался тем, как часто тупики представлялись главной дорогой, а истинный путь — лишь жалким ответвлением. Старик заметил вырезанные в камне крошечные цветы, указывавшие герольду путь, — само собой, то была работа друидов.

Горэмбьюри плелся в хвосте, его ум не справлялся с масштабом совершаемых компанией правонарушений: попирались «Исторические предписания», «Предписания безопасности подземных тоннелей», «Предписания Эскатчен Плейс», «Предписания о пребывании деревенских в пределах города» — и это только вершина айсберга. Горэмбьюри не сомневался в необходимости всех этих правил, но законодательство, по всей очевидности, должно предусматривать исключения для действий, совершаемых во имя гражданских интересов. В то же время он беспокоился о злоупотреблениях, которые могли вызвать подобные исключения. Еще больше волновался Горэмбьюри при мысли о том, куда этот конкретный гражданский интерес мог завести его сегодня.

Между шедшими перед ним завязался тихий разговор. Облонг подскочил к Виксен Валорхенд.

— Могу я поинтересоваться, нет ли у вас сестры-близнеца?

— Надеюсь, вы говорите не о добропорядочной Сесилии?

— Она удивительно начитанная особа.

— Она — заноза в заднице.

Грегориус Джонс не боялся высоты, зато ужасно страдал, пребывая в темных подземных помещениях.

— Здесь несколько тесновато, — запинаясь, произнес он. — И прекрати идти боком, Полк.

— Воспринимай все происходящее как очередное приключение, — легкомысленно ответил Борис. — Еще одна строчка в резюме и новый способ производить впечатление на слабый пол.

Грегоруис приободрился. Пора бы Финчу выправить этот горб, а то лет через пять герольд превратится в настоящего гнома. Финчу стоит заняться пилатесом.

Орелия шла молча. Она хотела отплатить за смерть тетки и понять, что с ней произошло. И для первого, и для второго требовались веские доказательства, и если при этом придется раскрыть тайны Эскатчен Плейс, пусть так оно и будет.

Кипящий от негодования Солт тоже ни с кем не разговаривал. Все эти ничтожества рассуждали о его мире так, будто он принадлежал и им тоже. Солт должен был найти способ спасти Лост Акр, а потом закрыть его от всех, кроме себя. Вся компания сосредоточилась на давних злоупотреблениях точкой перехода, но настоящей задачей являлось спасение теперешнего Лост Акра. Странная отсылка Облонга к «Англосаксонским хроникам» за 1017 год напоминала о важном: «Всех спасли Зеленый Человек и Молот…» Спасение и есть главная цель. Человек-горностай сказал, что, когда время придет — или созреет, — явится спаситель. И этот спаситель — конечно же, он, Солт. Ясное дело, садовнику на роду написано сыграть роль Зеленого Человека.

Минут через сорок Финч остановился и толкнул каменную плиту в потолке. Все забрались в чулан и последовали за Финчем по лестнице на один пролет вверх, потом на два вниз, снова вверх по короткому ступенчатому переходу, и так до тех пор, пока все не очутились в его великолепном архиве.

В помещении горели длинные свечи. Вдоль центрального прохода располагалось шесть ниш, занятых на высоту до пояса вместительными шкафами с дверцами, а дальше над ними вверх до самого потолка тянулись книжные полки. Сверху вниз на гостей смотрели деревянные бюсты известных жителей Ротервирда. Книги, в большинстве своем очень старые, отличались разнообразием форм, от монументально огромных до смехотворно мелких.

Все прибывшие в ошеломлении молчали и только оглядывались по сторонам, пока Финч не пригласил их в центр комнаты к столу, на котором лежал большой том в примечательной черной обложке с заглавием «Темные Устройства». Книга содержала всего несколько страниц, а ее название было вытравлено с прекрасного переплета. Внизу можно было различить лишь буквы MDLXXI. Финч открыл титульную страницу — та оказалась пустой, если не считать маленькой выцветшей подписи:

В этом сборнике описаны Темные Устройства, созданные Герионом Уинтером и его учениками. Он был составлен в Ротервирде и найден в тамошнем поместье. Использование или воспроизведение данной книги запрещено законом, и ее следует хранить только для понимания причин, по которым сей закон необходимо соблюдать.

Сэр Роберт Оксенбридж

На следующей странице был изображен круг, полный геральдических символов — ступней, когтей, фантастических морд, волосатых ног, крылатых тел, железных клювов, глаз и кожистых крыльев. Нетронутые временем краски сохранили яркость. Вдохновенное мастерство художника подчеркивало каждую текстуру и каждую деталь.

Над кругом извивалось одно-единственное слово, начертанное красным и золотым: «Элевсинцы». В каждом из четырех углов страницы также виднелось по цветному кругу, однако же те были пустыми; один — красный, второй — синий, третий — белый, а четвертый — коричневый.

— Они похожи на камни, — заметила Орелия.

— Кто или что такое «элевсинцы»? — спросил Горэмбьюри.

Облонг до сих пор почти ничего не говорил. Но тут-то ему наконец представился шанс блеснуть. Самым авторитетным тоном он сообщил:

— Элевсинские мистерии — это древнегреческие церемонии посвящения, которые практиковались в культах Деметры и Персефоны. Название города Элефсиса, вероятно, происходит от слова «элизиум», то есть «рай».

Присутствующие посмотрели на Облонга так, будто он сбрендил: только чужак мог решить, что какие-то древние греки из давней истории до 1800 года могли чем-то помочь в их ситуации.

Ференсен мягко вмешался в разговор:

— В действительности речь идет о десяти чрезвычайно одаренных детях, которые прибыли в эти места много лет назад. Уинтер назвал детей элевсинцами, потому что хотел укрепить в них дух тайного сообщества. — Он помедлил. — Вероятно, их гены еще сохраняются в современном Ротервирде.

Финч кивнул в молчаливом согласии.

— Когда они появились? — поинтересовался Джонс, как всегда, сбитый столку.

— В 1558 году. Тогда существовали только поместье и Северная башня, церковь, большой сарай, несколько коттеджей и сады, а также один-единственный деревянный мост.

Теперь Орелия внимательно смотрела на таинственного деревенского жителя. При том, что Ференсен никогда не бывал в городе, они с герольдом мгновенно обрели глубокое взаимопонимание. Казалось, что оба прекрасно знали о существовании друг друга. Предположим, что источником знаний Финча были записи, но что насчет Ференсена?

— Продолжай, дружище Финчи! — крикнул Борис.

Финч перевернул еще одну страницу, и гости склонились над столом, пока хозяин передвигал книгу. В верхней части страницы на разделенном на четыре части щите, который был крупнее всех остальных, виднелась изогнутая надпись «Магистр». В одной четверти щита располагались три существа, скрывавшие лица под серой шалью. В центре щита в большом коричневом круге были нарисованы уже знакомые присутствующим четыре кружка с предыдущей страницы.

— Герб Гериона Уинтера, — сообщил Финч.

— Это еще кто такой? — спросил Грегориус Джонс.

— Он был основателем того самого темного рыцарского ордена.

— А кто под ним? — поинтересовался Борис.

— Не знаю. Имена были вытравлены кислотой, поэтому от них не осталось и следа.

На следующей странице располагались двенадцать щитов поменьше, девять из которых были заполнены рисунками, а три последних остались пустыми. Под каждым щитом прежде стояли имена, но теперь сохранились только три имени под пустыми щитами — Иероним Сир, Морвал Сир и Тибо Фортемейн. Никто не произнес ни слова, но все (за исключением Грегориуса Джонса, не знавшего французского языка) окинули Валорхенд быстрым взглядом[35].

— Ладно, я сама все понимаю: Фортемейн и Валорхенд. Значит, кто-то из моих предков вступил в союз с этим злодеем Уинтером. Не вижу ничего удивительного; всегда знала, что во мне течет скверная кровь.

— А что я вам говорил! — торжествующе завопил Солт. — Вы влезли в то, чего не понимаете.

Ференсен постучал по столу:

— На самом деле это ты ничего не понимаешь. Пустые щиты принадлежат тем троим, кто устоял против Уинтера: он не стал давать им знаки отличия, потому что дети отказались использовать точку перехода. Мисс Рок была права. Составные части помещают в клетку, которую сначала поднимают до точки перехода, а потом снова опускают. А ваши камни, Хейман Солт, определяли результат. Каждый камень фиксировали на одной из сторон клетки; разные положения давали разные результаты. — Обычно сдержанный и спокойный, Ференсен сделал ботанику выговор — Солту слишком долго позволяли грубить: — Тебе следовало рассказать мне о камнях — перед продажей, а не после нее.

Солта начало подташнивать. Выходило, что он преподнес камни Сликстоуну просто на блюдечке.

— К несчастью, с камнями проводили слишком много скоропалительных экспериментов, которые часто вели к страшным последствиям. Опыты ставили в основном на малолетних сиротах, которых свозили из близлежащих деревень, а позже и из Лондона.

Финч снова развернул книгу, дабы каждый мог увидеть, что в каждом щите находилось какое-нибудь существо — гротескный гибрид двух зверей, или зверя с птицей, или зверя с насекомым. В установленном порядке имелось всего одно исключение: первый щит на второй странице содержал вооруженный пучком молний кулак с крошечным изображением горностая на костяшках пальцев.

— Господи… — пробормотала Валорхенд. Она представила грозу и человека, заключенного в клетку, к прутьям которой тянулись нити молний, — правда, словами выразить этот образ девушка не смогла.

— Не хотите ли вы сказать, что умение управлять молниями досталось Сликстоуну по наследству? — спросил Борис.

— Нет, по наследству он его как раз не получал. Он сам, по собственной воле стал чудовищем. Он получил власть над молниями в точке перехода.

Орелия подумала, что теперь наконец-то начала все понимать: точка перехода продлевала жизнь, именно так можно было объяснить появление Ференсена в Ротервирдском Западном лесу в 1893 году и его осведомленность обо всех произошедших в Ротервирде событиях, включая живучесть Сликстоуна.

Валорхенд подметила другую деталь:

— Вы говорили, что сюда приехали десять вундеркиндов. Но маленьких щитов в книге двенадцать.

— Были еще двое местных, они родились в одно время с остальными, — ответил Ференсен.

Орелия решила воздержаться от очевидного вопроса, теперь в этом больше не было необходимости; у нее не осталось ни малейших сомнений насчет личности Ференсена. Орелия подозревала, что Финч тоже все понимает.

Финч перевернул последнюю страницу, на которой был изображен всего один небольшой щит с огненнолапым котом — стоящие вокруг стола разом выдохнули. Прошлое и настоящее в мгновение ока сошлись в одной точке.

— Это — не случайное сходство, это и есть тот самый кот, — произнесла Орелия. — Та самая тварь, которую я видела полтора часа назад.

— Существа из точки перехода, должно быть, живут… целую вечность, — вставила Валорхенд.

Орелия проследила за тем, как едва знакомая ей Валорхенд вглядывается в Ференсена. «Смышленая девчонка, — подумала она, — тоже догадывается о его сущности».

— Но кому принадлежит это создание? — спросил Борис. — Чей это щит?

— Имя владельца тоже было стерто.

— Хотелось бы мне знать… — ответил Ференсен.

Как бы старик ни пытался дозировать информацию в собственных и прочих интересах, на этот раз Орелия ему полностью поверила.

— Повторите еще раз, что сказал кот? — поинтересовался Облонг, почувствовавший себя за бортом.

— Сначала спросил, у меня ли книга, а когда я не ответила, произнес: «Умри, дитя».

— Не слишком дружелюбный котяра.

Валорхенд перебила:

— Эксперименты — по крайней мере успешные — никогда не проводят без записей. Должны остаться какие-то заметки, книги или…

— Да, — сказал Ференсен, — книга была. Я видел ее только однажды. Она называлась «Книга римских рецептов».

— Ты шутишь, — захихикал Борис Полк.

— Боюсь, что нет. «Римский» — это анаграмма слова «мирской», из другого мира.

Ференсен слишком долго приглушал воспоминания, и внезапная откровенность принесла ему разнообразные и самые неожиданные болезненные ощущения. Он видел книгу один раз, когда та была уже почти готова, — у него появилась возможность ее уничтожить, но он не смог. Последствия подобного поступка казались слишком непредсказуемыми. Вместе с этим на поверхность всплыло еще одно тревожное воспоминание.

— Когда-то давно мне показали одну надпись: «И герой, и полный бес тирана». Почерк принадлежал Уинтеру. Видите ли, Уинтер любил анаграммы.

Ференсен записал фразу: «И герой, и полный бес тирана», после чего одну за другой переставил буквы, вычеркивая уже использованные. Проступило новое название: «Полный бестиарий Гериона». Наступила тишина.

— Эта книга действительно описывает успешные эксперименты, — наконец подтвердил Ференсен.

Орелия увидела, как Ференсен отступает в тень, будучи почти на грани нервного срыва.

На помощь пришел Финч, который достал вторую книгу куда меньшего размера.

— Здесь — финальная точка: протоколы судебного процесса над Герионом Уинтером, записанные по большей части кодовым языком, который мне не удалось расшифровать. Но вердикт и приговор записаны на старом добром английском. — Герольд открыл книгу на последних страницах и зачитал: — «Герион Уинтер, мы признаем тебя виновным в преступлениях против природы и Бога. Ты мучил детей и животных, обращаясь с ними как с материалом для экспериментов. Ты будешь отправлен в собственную подопытную страну, помещен в клетку и при помощи камней послан туда, откуда не сможешь вернуться. Правосудие приговаривает тебя к той же судьбе, которой ты подверг других. Затем все сведения о положении входов в проклятые земли будут уничтожены. Тайны Ротервирда будут находиться под охраной законов, которые не допустят, чтобы еще хоть один человек соблазнился ими…» «Обвиняемый не просил суд о снисхождении. Он провозгласил, что вернется и его расплата будет достойной. Воскликнул, что на смену ему придут другие. Однако выражение его лица лишилось прежней гордыни. Приговор был приведен в исполнение в указанные сроки. Остальные обвиняемые, все элевсинцы, были приговорены к tabula rasa et excilium…»

— Табула… что? — переспросил Грегориус Джонс.

Еще бледный Ференсен снова вступил в разговор и ответил:

— Tabula rasa — это латинское выражение, которое описывает еще один эффект, открытый Уинтером в точке перехода: если расположить камни в определенном порядке, они могут стереть человеку память. В конечном итоге правительство применило этот эффект к элевсинцам, добавив для надежности высылку из страны. Подсудимым прочистили мозги, приведя в состояние полной младенческой бессознательности. Для элевсинцев это было все равно что смертная казнь.

Валорхенд подпрыгивала на месте от восторга:

— Ну это же все объясняет! И почему Сликстоун устроил прием, и почему засыпал Облонга вопросами об истории. Ему нужна информация для того, чтобы восстановить память!

— Так вот зачем он умыкнул мой паб, — вставил Ферди.

Орелия вспомнила образ на гобелене в поместье: сидящий в клетке человек, из головы которого в разные стороны летят разноцветные птицы. Она поежилась. Tabula rasa: его сознание стерли подчистую.

Валорхенд продолжила:

— У Сликстоуна должна была сохраниться какая-то остаточная память, иначе он не купил бы камни. Он собирается продолжить дело Уинтера — снова завладеть книгой и начать все сначала.

— Боюсь, что прежде книга была спрятана в Северной башне, — произнес Ференсен, — но я убедился в том, что теперь ее там нет.

«Стриммер, — мгновенно сообразила Валорхенд, — этот ублюдок Стриммер, которому рассказал Фласк, ну а мне сообщить, конечно, не удосужился». Она немного подправила свои подозрения, перед тем как сообщить о них компании:

— Чердак Северной башни расположен над кабинетом моего коллеги. Все вы его знаете — это Хенгест Стриммер. Он подпал под обаяние сэра Веронала. Боюсь, могло случиться непоправимое.

Повисла мрачная тишина. Казалось, что все козыри уже оказались у Сликстоуна в руках. Разговор вернулся к щитам, началось обсуждение изображенных на них существ и их составляющих.

Ференсен отвел Финча в сторону и спросил, почему герольд решился на столь рискованный шаг.

— В письме вы упомянули книгу Уинтера «Темные Устройства». О ней больше никто не знает — я сам не знал, пока книга не нашлась. И как же о ней догадались вы? И потом, ваше имя. В моей работе я привык за версту чуять анаграммы, даже на немецком языке. Ferensen. Добавьте h от латинского Hieronimus (Иероним), перемешайте, и получится fernsehen, то есть «смотреть в будущее», что и делает seer (провидец). — Финч шепотом прибавил: — Добрый вечер, Иероним Сир.

Он поинтересовался, как Ференсену удавалось хранить свою тайну, и ответ оказался простым: Ференсен следил за тем, чтобы между его появлениями в долине проходили десятилетия, за которые сменялись поколения Ферди. Он всегда представлялся сыном или племянником предыдущего Ференсена — Ферди хватало здорового прагматизма, чтобы не совать нос в его дела, а остальное делали за него «Исторические предписания».

Следующий вопрос задал сам Ференсен:

— Есть ли в этих бумагах что-нибудь еще?

— Тюремные записи, странное нападение на Уинтера в темнице, страшные свидетельства экспериментов — у меня не было времени все это изучить, но вы значитесь в числе пострадавших.

— Говорится ли там, что они со мной сделали?

Финч, извиняясь, помотал головой. «Подумать только, что должен был пережить этот человек».

Ференсен ничего не помнил о своих мучениях в Лост Акре; воспоминания начинались с момента его возвращения, когда он выбрался из реки к северу от города, — его обнаженное тело было покрыто рваными ранами. Из одной раны он вытащил небольшой крючок, на других были заметны следы зубов. Боясь, что его узнают и заберут обратно, он ползком пробрался через топкие луга вверх по склону к дальнему лесу. Там его подобрало и, можно сказать, вернуло к жизни семейство пивоваров Ферди. Ференсен никогда не возвращался в город; держался в стороне, когда арестовывали Уинтера и его последователей, и не давал никаких показаний на суде. По прошествии лет обнаружилось его предполагаемое бессмертие, он начал путешествовать по городам и весям, но всегда возвращался на земли Ферди. Там Ференсен выстроил башню, которая стала его единственным домом.

Финч и Ференсен продолжили разговор.

— Это — работа моей сестры. — Он указал на изящные фигурки, иллюстрирующие «Темные Устройства». — Они вынуждали ее делать для них чертежи и рисунки. А когда Фортемейну наконец удалось послать весточку в Лондон, наказали нас всех. Сликстоун рассказал мне о том, что собирался с ней сделать, — и свое обещание сдержал.

Старик снова был на грани отчаяния.

Финч сменил тему:

— Народ, видимо, утомился. Нам нужно перекусить и чего-нибудь выпить для подзарядки мозгов, — пробасил он и достал из ящика одного из шкафов три покрытые пылью бутылки, набор стаканов и большую жестянку печенья с нарисованным на крышке Думс Токсином.

Пока компания наслаждалась гостеприимством герольда, самого Финча раздирали сомнения. У него оставалось еще одно признание — но стоит ли причинять боль ради правды?

И все же, оценив характер Орелии, герольд принял решение. Он отозвал ее с Ференсеном в один из закоулков между стеллажами.

— Борис сделал предположение, что миссис Бантер лишилась жизни совсем не потому, что продала камни так дорого. И он был прав. — Герольд порылся в судебных документах. — В записях процесса есть список исполнителей приговора. Перегрин Бантер, магистр гильдии строителей, был одним из них. Именно он сопровождал Сликстоуна в последний путь к точке перехода. Сликстоун — человек жестокий, а для такого что может быть лучше, чем месть, пришедшая из глубины веков?

Орелия почувствовала острую боль.

— И за это он убил мою тетку?

— Этот человек никогда не прощает, никогда не забывает, — прибавил Ференсен.

Финч перевернул страницу, и его взгляд привлекла еще одна фамилия: Бенедикт Рок, магистр гильдии резчиков.

— И какой же оказалась его судьба?

— Он спроектировал эту самую комнату. Губерт Финч сделал запись о его смерти. Тело Рока обнаружили на острове возле ручья в двадцатую годовщину казни Уинтера — день в день. Его задушили.

— Губерт указывает, почему это произошло? — спросила Орелия.

Финч помотал головой:

— Но он пишет, что призрак Рока навестил Эскатчен Плейс через несколько часов после смерти — это самое место, дом, над которым он работал столько лет. Люди в то время были суеверные.

— А вы бы не были? — прошептала Орелия, прежде чем задать очевидный вопрос: — Зачем он приходил?

— Проверял механизмы в этой самой комнате — теперь-то я знаю, что они скрывают три тайных отделения. В одном хранились протоколы суда, во втором — «Темные Устройства». Третье оказалось пустым.

— В нем, без сомнения, лежали камни, — добавил Ференсен.

Орелия вспомнила картину Брейгеля, принадлежавшую сэру Вероналу, и представила себе всю сцену так, как изобразил бы ее художник: на заднем фоне готические фасады ротервирдских домов, клубы дыма поднимаются вверх, повсюду рыскают собаки, замерзшая, как сталь, земля простерлась под мрачным небом, река скована льдом, магистр-резчик лежит лицом в снегу, а его бестелесный двойник отправляется на разведку. Она остро ощутила свое одиночество.

— Мне очень жаль, — сказал Финч.

— Ладно, оставим это, — мягко произнес Ференсен.

После того как хозяйское вино восстановило боеспособность всей компании, Ференсен подвел итог встречи:

— Каждый из вас поделился своей информацией, и от этого мы все стали мудрее. Но и ошибок тоже наделали достаточно. Однако самое главное — ни в коем случае нельзя помогать Сликстоуну нашими попытками его остановить. Конечно, каждый из нас все равно может внести свою скромную лепту. — Он указал поочередно на каждого. — Мисс Валорхенд со свойственной ей легкостью прояснит ситуацию со Стриммером. Горэмбьюри, временно безработный и любитель ночных похождений, будет стоять на страже секции «Драгоценных камней и геологии». Теперь ему в любом случае предстоит туда вернуться и починить пол. Мы будем его по очереди подкармливать и носить ему воду. За поместьем придется смотреть в оба. Джонс — возглавишь наблюдение. Пристрастие к пробежкам освободит тебя от подозрений. Связь будем поддерживать через Бориса Полка и его удивительного почтового голубя-попугая Паньяна, так сведения до меня доходят быстрее всего. Никогда не доверяйтесь почте. Не стоит забывать и про «Англосаксонские хроники». От этой записи веет чем-то сельскохозяйственным, пусть Ферди с Солтом поищут ниточки к Зеленому Человеку.

Ферди кивнул, а Солт тихо проворчал, что согласен с единственным приемлемым для него заданием.

Ференсен продолжил:

— Борис займется настройкой своего изобретения. Орелия с Облонгом будут наблюдать за ярмаркой летнего солнцестояния. Судя по «Хроникам», она может сыграть какую-то роль. Финч займется тем, чем посчитает нужным.

Все разошлись, покинув дом Финча через парадный вход.

Ференсен задержал Орелию:

— Может быть, у вас есть для меня что-нибудь?

Орелия внимательно на него посмотрела. Ференсен ничего не упускал из виду.

— Обещаю сохранить его в целости, — добавил он.

Орелия полезла в сумку и передала старику фотоаппарат. Он действительно мог найти на гобелене какую-нибудь незамеченную ею подсказку.

— Пообещаете, что когда-нибудь мне все об этом расскажете?

— Обещаю, — ответил Ференсен.

— Кто его соткал?

— Сам я больше никогда не возвращался в поместье. Ходят слухи, что три девушки-элевсинки создали гобелен для Оксенбриджа ради искупления своей вины, чтобы избежать наказания.

Ференсен посмотрел, как расходится его компания. Он почувствовал, как в них что-то изменилось: именно они, ротервирдцы, получили возможность исправить давнюю ошибку. Новую землю с ее беспредельными возможностями использовали во зло — как Уинтер, так и Сликстоун были чужаками по происхождению.

Прежде чем отправиться спать, Орелия осмотрела магазин — все предметы пребывали в переходном состоянии, лишенные владельцев. Пока их не заберут снова, они остаются сентиментальными обломками памяти, их прошлое улетучилось — мальчик, который катался на деревянной лошадке, энтузиаст-исследователь в снегоступах, ученый, вглядывавшийся в устаревший микроскоп. Другое дело камни, за которыми беспрестанно охотились бывшие владельцы, преследуемые зловещим духом прошлого. Мог ли топор палача сыграть ту же роль?

Орелия чувствовала, что начинает походить на собственный товар, — без оживляющего присутствия другого человека она пребывала в подвешенном состоянии.

Новая хозяйка магазина задавалась вопросом, как много супруга сэра Веронала знает о прошлых и нынешних делах Сликстоуна.

На следующее утро Орелия попросила Грегориуса Джонса присмотреть за леди Сликстоун. Той могла угрожать опасность. У Джонса загорелись глаза.

Вернувшись домой, Ференсен освободил одну стену, чтобы настроить на нее проекцию гобелена. При виде предельно точного описания последних лет жизни сэра Генри, охоты на чудовище Сликстоуна и сцены убийства у старика на глазах выступили слезы. Что-то в этом изображении настораживало — может, в нем и таилась просьба об искуплении вины, но чувствовалось тут и скрытое неповиновение.

Его внимание переключилось на две повозки — с кучкой оборванцев и с изгнанными вундеркиндами. Он взобрался по приставной лестнице, чтобы достать тоненький томик авторства ученого-эрудита Джона Ди: сборник афоризмов об особых свойствах природы, который Ди посвятил своему другу, фламандскому географу Герарду Меркатору. Ференсен быстро нашел то, что искал, афоризм под номером XXI. Здесь Ди выдвинул предположение о том, что «данные при рождении черты характера развиваются под воздействием совместных сил окружающей человека природы и небес».

Затем он достал собственное издание «Англосаксонских хроник» 1823 года, в переводе преподобного Джеймса Инграма, — это подарочное издание Инграм подготовил специально для таких же антикваров, каким был он сам. Запись за 1017 год гласила: «Странные вести доносятся из деревни Ротервирд. Жрец-друид заявляет, будто на местную ярмарку летнего солнцестояния явилось чудовище с цветком середины лета. Всех спасли Зеленый Человек и Молот».

Облонг говорил о странном цветущем дереве, изображенном на фресках церковной башни. В записи не было никаких явных отсылок к камням или точке перехода. Зеленый Человек считался важной фигурой сельской мифологии Европы, но никакой очевидной связи с Лост Акром тут не прослеживалось. Что же касается Молота… Здесь, как он чуял, скрывалась какая-то более древняя загадка.

Наконец Ференсен вспомнил своего пьянчугу отца и его побои. Припомнил храбрые попытки матери защитить детей и ее раннюю смерть, распростертое на земляном полу лачуги тело. Наконец, но не в последнюю очередь, мысли Ференсена вернулись к невероятным талантам сестры. Морвал улавливала не только внешний вид, но саму душу вещей.

Ференсен вышел на улицу, чтобы посмотреть на звезды, которые начинали тускнеть с приближением восхода.

Он намеренно соблюдал такой режим, который помогал удерживать прошлое на расстоянии: только спорт и вежливость, никаких сердечных разговоров, ничего, что могло бы вызвать у собеседников интерес к его прошлому. Физические упражнения способствовали крепкому сну.

Несмотря на вечерние откровения, его защитный механизм продолжал держать древнюю историю в отдалении. Наяву и во сне он мог закрывать сознание от любых нежелательных образов — здесь колонна пехоты, там — коракл, орошенный кровью каменный алтарь…

Только буквы не выходили из головы. Они были будто выбиты в камне: его буквы, его язык.

Druidus[36].

Exercitus[37].

Ferox.

И да… Грегориус.

Облонг забрался в постель с ощущением собственной правоты, хотя это касалось не столько самого учителя, сколько его предмета. История запустила свои когти в нынешний день, и он не сомневался, что все только начинается.

6. На следующее утро

Несмотря на хорошую погоду, рассвет застал город в удручающем состоянии. За много столетий в Ротервирде не пострадала ни одна башня. Сознание жителей прожигали обугленные балки перекрытий. Сажа, точно проказа, покрывала крыши и стены.

Сноркел проявил себя с лучшей стороны: еще до завтрака монтажники в красных защитных касках и зеленых куртках принялись сновать по стремянкам вверх и вниз, напоминая крылатых жуков. К наступлению дня следы пожара были закрыты брезентом.

Но Сноркел все равно чувствовал, что его и тут обошли. Не посоветовавшись с ним, сэр Веронал предложил финансовую помощь всем пострадавшим домовладельцам; появившаяся в манерах Сликстоуна гордыня только укрепляла Сноркела в опасениях по поводу политических амбиций нового хозяина поместья. Этот человек владел яхтами, домами и самолетами — а теперь он желал добавить в свое портфолио еще и город.

Сноркел больше не верил в анонимность письма, которое заставило его пригласить сэра Веронала в Ротервирд; мэр начал подозревать, что сэр Веронал подстроил все сам, прибегнув к помощи местного шпиона. В конечном итоге, как сам Сноркел прекрасно знал, у каждого есть цена.

Он чувствовал собственную уязвимость в преддверии единственной политической процедуры, с которой ничего не мог поделать, — проводившихся раз в пять лет муниципальных выборов, назначенных на следующую зиму. Династия Сноркелов десятилетиями успешно избегала переизбрания, но сэр Веронал не удовольствуется второстепенной ролью. После года постоянного проживания в городе он получал право как голосовать, так и выдвигать свою кандидатуру. Сноркелу не устоять.

Он должен был нанести упреждающий удар.

Горэмбьюри оставался в секции «Драгоценных камней и геологии» до открытия библиотеки, успев в промежутке поспать три часа. К его удивлению, первым утренним посетителем оказался Стриммер.

— Мистер Горэмбьюри! Зарылись в науку?

— Простите, что?

— Просто шучу. «Драгоценные камни и геология», и все такое.

— А-а.

— Неужели вас направили сюда по работе?

— Если до вас еще не дошли новости, я безработный. Так что решил вернуться к учебе — сегодня день геологии.

Стриммер одарил Горэмбьюри подозрительной улыбочкой и вышел. Не укрылся от внимания бывшего секретаря и тот факт, что ученый не выказал ни малейшего интереса ни к одной книге.

Второй заглянула Орелия, принесла кофе и печенье. Позже с припасами подоспел Борис. Никто из них не мог понять, зачем Стриммер явился в подвал библиотеки. В конце рабочего дня Горэмбьюри сложил свои книги в аккуратную стопку и написал запрос библиотекарю, чтобы тот оставил выбранную литературу за ним. Когда библиотека уже закрывалась, он спрятался в каморке со швабрами.

Время шло, и дежурство продолжалось. К собственному изумлению и радости, Горэмбьюри начал искренне интересоваться красотой и нерушимостью камня.

Валорхенд было нетрудно принять концепцию Лост Акра, тайного мира с отдельными точками доступа и новыми физическими законами. Еще совсем недавно ее собственный мир не догадывался о том, что электроны могут свободно исчезать в одном месте, а затем возникать в другом без какого-либо видимого движения. Почему бы не поверить в существование явлений, напоминавших о правилах квантовой механики, только действующих в более значительных масштабах? Учитывая, что клетки могут по своей воле соединяться и делиться, идея точки перехода казалась вполне правдоподобной.

Ее больше тревожил факт исчезновения самой главной книги из чердачного помещения над кабинетом Стриммера, и девушка винила себя в том, что не заметила странный выступ на крыше раньше. В холодном свете дня ей было сложно вызывать Стриммера на откровенный разговор, но на этот раз ничего делать и не пришлось.

Виксен как раз черкала красной ручкой экзаменационные работы по шести видам кварков, — «сортам» кварков, именуемых, как ни странно, «ароматами», — когда Стриммер сам пришел к ней. Он принес кофе, и не только для себя, но и для нее, что было для него совсем не характерно.

— Где ты пропадала вчера ночью?

— То там, то здесь, разжигала пожар.

Стриммер пропустил мимо ушей ее нелюбезное замечание.

— А может, возвращала просроченные книжки?

Валорхенд уставилась на Стриммера. Откуда, черт возьми, он мог знать? Вместе с тем в его интересе можно было найти свои плюсы.

— Зачем спрашивать, если сам знаешь?

— Я знаю только, что ты там была. Но понятия не имею, за какими сокровищами охотилась.

Валорхенд решила рискнуть:

— Твоя комната на чердаке вызвала определенные вопросы. Мне хотелось выяснить побольше.

Стриммер прищурился:

— Откуда ты об этом знаешь?

— Мне рассказал Фласк. — Она произнесла эту ложь с такой бравадой, что Стриммер не моргнув проглотил наживку.

— Ну, кое-что ты упустила.

— Неужели?

— Мою тайну.

— Разве что ты называешь своей тайной «Книгу римских рецептов».

Стриммер побледнел — конечно же, он первым нашел книгу. Или нет? На толстом слое пыли не было никаких следов. Может быть, Фласк все это время о ней знал.

— И что ты о ней думаешь? — быстро спросила Валорхенд.

— Линии и цветные кружки — какая-то ерунда, — ответил Стриммер.

— Ерунда в такой-то серьезной обложке? Пораскинь мозгами.

— На каждой странице по четыре квадрата, в каждом по четыре вертикальных внутренних линии, шесть, если считать с краями, и в каждом квадрате только по одному кругу на каждой из четырех внутренних линий. Круги четырех разных цветов. Каждый цвет встречается на странице только раз, но положение постоянно меняется от страницы к странице.

«Он давно и много над этим размышлял, — подумала Валорхенд, — движимый той самой логикой, которая когда-то меня так привлекала».

— Именно такой я ее и запомнила.

— С левой стороны — силуэты разных существ, с правой стороны — мутанты, всегда гротескные. Везде, кроме последней страницы, на которой никаких монстров нет, а вместо них изображены обычные люди с обеих сторон — шут, солдат, епископ и монахиня. Может быть, это примитивная нотная тетрадь? Цикл песен о мифических тварях с последним куплетом, который возвращает домой? — Не то чтобы он сам в это верил, но что-то же нужно было сказать.

— Почему бы нам не изучать ее вместе? — весело поинтересовалась Валорхенд.

Стриммер помедлил, совершая фатальную ошибку, за которую Валорхенд тут же ухватилась.

— У тебя ее больше нет.

— Кто это сказал?

— Тогда где она?

— Я ее одолжил.

— Кому?

— Эксперту в области древних книг.

Они обменялись взглядами. Стриммер понял, что она обо всем догадалась.

— Ты ходил в поместье. Сколько бы он ни платил, ты даже не представляешь, с кем имеешь дело. Тебе не следовало отдавать ротервирдскую книгу чужаку. — Она вдруг почувствовала себя неуютно; Стриммер казался слишком самодовольным. — Я могу помочь тебе ее вернуть.

— В этом нет необходимости, — ответил он.

Валорхенд сменила тактику:

— Кто навел тебя на обсерваторию?

— Фласк сказал, что на чердаке должна быть комната, и я проверил.

Валорхенд мысленно вернулась в прошлое. Фласк им обоим рассказал о том, что в поместье некогда жил ученый и что Сноркел осквернял его память, отдавая дом какому-то богатею ради собственной наживы. И лишь одну деталь он приберег только для Стриммера.

— Люди никогда не рассказывают всего, что знают, — с ухмылкой добавил Стриммер.

Его тупое самодовольство показалось Виксен отвратительным.

— Какой же ты самовлюбленный ублюдок, — сказала она.

Когда Валорхенд попыталась вернуться к работе, Стриммер дернул ее за пояс джинсов и привлек к себе.

— Сама знаешь, как тебе этого не хватает, — прошептал он ей на ухо.

Валорхенд двинула его локтем в живот, но Стриммер подготовился и успел напрячь мышцы перед ударом. Продолжая держать руки на тыльной стороне ее джинсов, он поднял ее вверх, так что Виксен какое-то время болтала ногами в воздухе, а потом уронил на пол, как мешок мусора, демонстрируя свою власть.

— Валор… хенд… — произнес он с насмешкой и ушел.

Если бы у нее был нож, она бы им воспользовалась.

Раненная телом и душой, Виксен не могла не сравнивать эгоизм Стриммера с эксцентричным благородством своих новых приятелей. И, несмотря на всю их слабость и несобранность, Валорхенд не могла отказать им в достоинстве. Настало время принять решение — нужно лишить Стриммера власти.

К помещению «Компании земельных и водных ресурсов братьев Полк» она пришла поздно. По двору разносились звуки взрывов с верхнего этажа, где жил Борис. Валорхенд нажала на звонок входной двери, не понимая, почему изобретатель проводит столь опасные эксперименты не в многочисленных пристройках, а в собственных апартаментах. Окна верхнего этажа были закрыты брезентом: можно было предположить, что стекла выбиты взрывом.

Через какое-то время появился Борис с перепачканным сажей и машинным маслом лицом.

— Пузыри пузырятся, — сообщил он.

— А у меня есть послание для этого вашего голубя, — ответила она.

7. О камнях и плитах

Через две ночи после собрания в Эскатчен Плейс Облонг столкнулся с моральным кризисом. Он проклинал себя за то, что не спросил у Валорхенд, как связаться с ее сестрой. На трезвую голову ученая показалась ему недосягаемой — не в последнюю очередь потому, что намеренно его избегала. Лишь искусство могло принести избавление, и для того, чтобы утолить свою печаль, ему требовалось что-то более глубокое, чем «Баллада о ярмарке летнего солнцестояния». Предыдущие поиски музы в Гроув Гарденс не принесли ничего, кроме трупа.

Едва ли ночная прогулка вдоль Ротера могла закончиться хуже. Ворота не закрывались до полуночи. В половине одиннадцатого Облонг вышел за их пределы, пересек мост и пошел вдоль реки, туда, где Ротер огибал Айленд Филд. В голову лезли заезженные метафоры: «временной поток; необратимое течение реки к морю; люди подобны обломкам потерпевших крушение кораблей», и такие же избитые сравнения: «камыши точно острые копья; похожие на костяшки пальцев камни». Его попытки придумать что-нибудь оригинальное были прерваны возгласом:

— Да это же Обберс!

Приветствие — а может, скорее предупреждение? — прозвучало из-за поворота реки. Облонг осторожно двинулся по камням. Из-под развесистой ивы у дальнего берега доносился плеск воды, после которого то наступала тишина, то звучал сдавленный смех. Его звал мужчина, но Облонг различил и женский голос.

Историк скатился вниз, к берегу, а тем временем от кроны дерева отделилась темная тень и, нырнув, поплыла к нему. Доносившиеся из сумрака крики «нет!» и «не смей!» только подзадоривали пловца, поскольку сопровождались хихиканьем.

Грегориус Джонс разрезал водную гладь, как дельфин, а затем подпрыгнул на такую высоту, что стало очевидным полное отсутствие на нем какой-либо одежды. Он выбрался из воды. Бедра его покрывала грязь, которую Джонс тут же стер.

— Шмотки прочь, Облонг! — закричал он. — Сейчас самое время и самое место — будет что вспомнить в старости, раскачиваясь в кресле.

Из-под веток ивы показалась голова мисс Тримбл. Она подплыла к ним, после чего двинулась дальше — на достаточно близком расстоянии, чтобы Облонг мог заметить спину, достойную кисти Рубенса. Она тоже была обнажена.

— Ради всего святого! — сказал Джонс. — Кто тут будет протестовать, раки, что ли?

Неподдельная искренность приглашения пересилила многочисленные комплексы Облонга. Он зашел за густой куст, разделся и застенчиво прыгнул в воду, из которой только что вышел Джонс.

Грегоруис тут же прыгнул за ним.

— Следуйте за нашей Ледой, — выкрикнул он классическую шутку, и миссис Тримбл тоже услышала ее, хотя и плыла энергичным кролем.

«Какой загадочный мужчина, — думала она. — Тайный поклонник классики. И, несмотря на явный интерес, держится на расстоянии, правда, как мне кажется, совсем не из-за робости. Может быть, он бежал от злобной женушки в тот день, когда мчался, как дикарь, по Ротервирдскому Западному лесу?» Она решила разрушить разделявшие их барьеры, сколько бы времени это ни заняло и сколь странным бы ни было представление Джонса о том, как должны проходить свидания.

Стоило немного поплавать, и вода перестала казаться ледяной. Водоросли не задевали ног, и дно было усеяно мелкой, приятной на ощупь галькой. Облонг никогда не делал ничего подобного и теперь ощутил прилив энергии.

— Дамы вперед, а глаза — в сторону! — прокричал над его плечом Джонс, когда мисс Тримбл подплыла к берегу.

Грегориус пошел следом, и Облонг заметил уродливый зигзагообразный шрам, который шел от его левого плеча до самого копчика и был белым, как все старые ранения. Джонс бросил Облонгу полотенце и нечто среднее между кимоно дзюдоиста и домашним халатом.

Здесь, за Айленд Филдом, они с Тримбл разбили примитивный лагерь — с подстилками вместо палаток, простой решеткой для гриля и сковородкой. Джонс зажег огонь, не используя спички.

— Вот как разжигает костер истинный джентльмен, — провозгласил он. — Кремень, кусок обугленного хлопка, в который помещаем сухую шерсть в качестве трута, и огниво. — Он поднял вверх напоминающее кастет кольцо в форме буквы «С».

— Кремень бьет по железной поверхности и за счет трения нагревается. Лучше всего подходит высокоуглеродистая сталь, а вот нержавейка вообще не работает, — добавила Тримбл. — Да, мистер Облонг, я тоже ходила в школу. Единственный неандерталец у нас — Джонс.

Только Тримбл и Горэмбьюри продолжали называть его мистером Облонгом. Джонс готовил простую еду, и его разговоры были такими же простыми. Он пояснял, почему всегда нужно спать на южном склоне, и рассказывал об ориентировании по звездам. Мисс Тримбл сделала вывод, что Джонс когда-то вел кочевую жизнь.

Внимание Облонга рассеивалось до тех пор, пока внезапно не оживился Грегориус:

— Мисс Тримбл, один час до полуночи — нам пора на хулиганскую лекцию. Облонга тоже нужно прихватить.

Он безумно хихикал, но так и не дал ни единой подсказки, пока компания шла через Айленд Филд к окружавшим их лугам. По ногам идущих стелился туман, но над головой ярко горели целые россыпи звезд. Впереди проступили мрачные тени — мегалиты. В середине каменного круга у треноги стояла закутанная в шарф фигура — это был Визи Болито, школьный астроном, который наконец-то покинул обсерваторию Южной башни.

Он рассказывал о древних народах, которые возводили такие сооружения, об их познаниях в астрономии и инженерных навыках. Говорил об их таинственных священниках и смене времен года, и Облонг наконец понял, в чем заключалось хулиганство. Лекция Болито состояла из подлинной, чистейшей воды истории. Он рассказывал о других таких же кругах камней, таившихся в Ротервирдском Западном лесу, пояснял, что в центре каждого круга стоял камень и что все эти круги указывали в одну и ту же точку звездного неба. Он утверждал, что все окрестные мегалиты, в отличие от подобных сооружений Англии, были настроены не на солнцестояние, а на день середины лета.

— А одежду они носили? — поинтересовалась мисс Тримбл.

— Зимой ходили в волчьих шкурах, — ответил Болито, ничего не сказав о летних нарядах.

Мисс Тримбл просияла.

Облонг решил, что пришло время задать более предметный вопрос. Он проследил за линией неровных камней, указывавших в небо.

— Полагаю, там — Полярная звезда?

— Нет, в этой точке вообще нет никакой звезды. Почему они считали важным этот отрезок пустого пространства — тайна, затерянная в веках.

Рассказ Болито длился почти час. Закончив, он собрал телескоп, пожал всем руки и отправился обратно в город.

— Тайный ход ведет через лодочный ангар, — шепнул он Облонгу перед уходом.

Трое слушателей вернулись обратно к лагерю, где Джонс вручил Облонгу подстилку и улегся на приличествующем расстоянии от мисс Тримбл.

Много позже мисс Тримбл завернулась в свое одеяло и придвинулась к Облонгу.

— Вам не холодно? — прошептала она.

— Не очень, благодарю, — ответил Облонг.

— У меня замерзли пальцы ног, — сказала мисс Тримбл, приподнявшись на локтях, отчего перед ним на секунду мелькнул ее великолепный бюст.

«Странно, что у нее замерзли только пальцы», — подумал Облонг.

Мисс Тримбл убрала со щеки прядь льняных волос. Сейчас она была как никогда похожа на женщину викингов, и совсем не из тех, что сидели по домам.

— Знаете, в чем вся беда: Джонс всегда такой дружелюбный, но никогда ничего по-настоящему не предпринимает. Кажется, он меня боится. — И в этот момент, к изумлению Облонга, Тримбл склонилась над ним и поцеловала его в щеку. — Мне нравятся долговязые мужчины, — прошептала она.

— Но… Я… Я занят.

— Вы что, тоже недотрога? — захихикала она.

— Нет, но я нахожусь на ранней стадии…

— Представьте себе, что мы в одном из тех кругов и на дворе ночь середины лета…

— Мне и правда не следует… — промямлил Облонг.

— Ну что за мужчины! — воскликнула мисс Тримбл и с разочарованным видом вернулась на свое место, оставив историка в состоянии, близком к отчаянию.

Он много чем пожертвовал ради мисс Сесилии Шеридан.

Во время этой беседы Джонс лежал смирно, как покойник. Отбой есть отбой: таков старинный солдатский закон.

Мисс Тримбл разбудила Облонга на рассвете — Грегориус исчез. Облонг немного обиделся на то, что она беспокоилась о Джонсе, вместо того чтобы продолжать добиваться его благосклонности.

— Знаете, он говорит во сне, — сказала она взволнованным тоном. — Слова вроде «малярия» и «викс трикс». Я вот думаю, не помешанный ли он.

Сэр Веронал шагал через Айленд Филд, а вслед за ним едва поспевала актриса.

Нервничая из-за того, что посещение похорон миссис Бантер не вызвало с его стороны никаких нареканий, она никак не могла понять, куда они идут и зачем. Под туманным, но не обещающим осадков небом в столь ранний час берега реки пустовали. Они перешли небольшой пешеходный мост возле тиса в юго-западном отрезке Айленд Филда. Время от времени сэр Веронал принюхивался к воздуху. Он проверил множество лугов и подлесков, прежде чем набрел на заросшую бурьяном тропу. Актриса заметила сломанные стебли и смятую траву: кто-то здесь уже ходил.

Она чувствовала, как уверенность сэра Веронала с каждым шагом растет, и вскоре перед ними открылась старая дорога.

— Говорят, здесь жили угольщики, — заявил сэр Веронал, следуя по тропе вниз.

Вскоре они достигли чашеобразной впадины, которую окружала высокая роща. Сликстоун пощупал почву, теперь принюхиваясь еще тщательнее и расставив руки. Помедлив в центре, он убрал верхний слой земли, открывая белую плиту с одиноким цветком, выгравированным посередине.

— Ага! — воскликнул он. — Друидский камень. Говорят, они приносят большую удачу.

Актриса присмотрелась к его лицу — казалось, что оно преобразилось, стало моложавым.

На самом же деле на пороге Лост Акра он внезапно занервничал. Пейзаж изменился; так не могла ли измениться и плита? «Нужно провести рекогносцировку, — решил он, — только не самостоятельно».

— Дамы идут первыми, — сказал он.

Актриса подняла взгляд. Буки глядели на них, точно из королевской ложи. Лицо сэра Веронала снова изменилось: теперь оно стало хищным, и это вряд ли предвещало что-либо хорошее.

Но не имея никакой возможности сбежать, «леди Сликстоун» могла лишь продолжать игру.

— Само собой, — с достоинством ответила она. Она ступила на плиту и драматическим жестом подняла руки. Ничего не произошло.

Торжествующая и самодовольная маска сползла с лица сэра Веронала, и он грубо оттолкнул «супругу» в сторону.

Здесь аудитория должна была вцепиться в стулья. Актриса перехватила инициативу и завладела игрой:

— Ничего не получается.

Он наступил на плиту сам, снова без видимых последствий, и в бешенстве топнул ногой по земле.

— Станьте еще раз, — рявкнул он, толкая ее обратно, — и снимите обувь.

Его грубость побудила ее к действию.

— Я тронута тем, что вы желаете наделить меня удачей, — произнесла актриса. Реплика вышла сильная, она определяла ее собственный характер: непокорная, но вежливая.

Теперь актриса держала сцену под контролем, но боялась, что напряжение ослабнет, ведь она не знала, как его поддержать. Об этом, однако же, ей не стоило волноваться.

С высокого склона к ним спускалось, то скользя, то вприпрыжку, странное явление в белых шортах, в кроссовках для бега и с обнаженным торсом.

— Великолепное утро, — с непринужденным дружелюбием произнесло явление.

— А вы еще, черт возьми, кто такой? — прорычал сэр Веронал, снова засыпая плиту землей.

— Грегориус Джонс, заведующий отделением физической подготовки Ротервирдской школы, — ответил Джонс, слегка кланяясь. — С вами все в порядке, миледи?

Она проглотила ответ «не совсем» и улыбнулась: красивый мужчина, правда, ему скорее место в кино, чем на сцене.

— Конечно, с ней все в порядке.

— Это древние леса, — ответил Джонс. — Здесь ничего нельзя принимать как должное, включая дорогу назад.

— Домой! — рявкнул сэр Веронал, еще не до конца придя в себя после неожиданного провала.

Он не мог поверить своей неудаче. Плита не работала. Сликстоун вспомнил прошлое — но зачем все это, если награда, которую оно принесло, останется вне досягаемости?

У моста актриса оперлась рукой на сучковатый ствол тиса и подставила лицо солнцу, пытаясь выразить свои эмоции — ощущение временного избавления от опасности, о которой можно было только догадываться.

Испытав прилив энергии после проведенной на открытом воздухе ночи и неожиданного предложения мисс Тримбл, Облонг вернулся домой, слегка сожалея о том, что отклонил ее предложение. Во время большой утренней перемены он поспешил в справочное бюро Городского совета, которым заведовала дама среднего возраста, явно недолюбливающая чужаков.

— Что? — переспросила она в ответ на безобидный запрос Облонга.

— Мисс Сесилия Шеридан. Ее нет в адресной книге.

— И тому существует очень хорошее объяснение. — Облонг представил, что сейчас вскроется вопиющая несправедливость, которую он немедленно исправит. — Потому что ее не существует.

Смысл ответа до него не дошел.

— Мне всего лишь нужно с ней связаться.

— Вы что, оглохли?

— Она — сестра мисс Валорхенд.

— У мисс Валорхенд нет никаких сестер.

— Но они выглядят совершенно одинаково.

Дама посмотрела на Облонга так, будто он сбрендил.

— Честно говоря, в мире нет никого, кто выглядит так же, как мисс Валорхенд.

— Она заведует Передвижной библиотекой, — сказал он.

— Как интересно: несуществующая женщина заведует незаконной библиотекой.

Облонг сделал глубокий вдох. Эта дама была права. В Ротервирде никогда не позволили бы распространять старинные книги. Он задумался. Сесилия только и сделала, что вытянула из него информацию о старых фресках. Как он мог быть таким наивным! Сначала снежки, потом модное платье — все это время он был подопытным кроликом для девчонки с золотыми болас.

— Извините, что побеспокоил, — разочарованно ответил он. — Должно быть, у меня солнечный удар.

До обеда дама из справочной рассказала обо всем произошедшем своим коллегам, а к пяти часам уже весь город обсуждал помешательство Облонга на какой-то несуществующей женщине. Сноркел встретил новость с радостью и удовлетворением — Облонг стал отличным преемником Фласка.

Проведя единственный послеобеденный урок, Облонг поспешил домой, зашторил окна и упал на кровать. И вот из-за этого он отказал мисс Тримбл. Его унижения усугубляла еще одна деталь — книга, которую обещала ему Сесилия, называлась «Путешествия Легковерного». Он собирался завоевать ее, но это было невозможно, поскольку никакой Сесилии не существовало. Облонг разозлился на Валорхенд, которая с таким безразличием отнеслась к его доброте.

И только потом он с неохотой прислушался к голосу разума: чтобы выставить себя идиотом, нужно и быть таковым.

Ближе к вечеру, когда день начал рассеиваться в сумерках, в дверь постучали, и его ждало еще большее унижение. Он совсем забыл о том, что обещал зайти в магазин «Безделушки и мелочи», чтобы поговорить о ярмарке середины лета. Орелия Рок вошла в таком настроении, что ни о какой пощаде и речи быть не могло.

— В баснях говорится, что у стрекоз короткая память на все, что касается работы. Лето красное пропела, а про зиму — ничего.

— Простите.

Орелия скорее уронила, чем поставила на стол бутылку красного вина.

— Штопор есть?

— Если там откручивающаяся крышка, я открою.

— Так и думала. — Орелия достала собственный штопор и откупорила бутылку. — Думаете, если я попрошу бокалы, это уже будет злоупотребление гостеприимством?

Облонг поплелся на кухню и обратно. Почему люди вечно приходят к нему с выпивкой? Неужели в трезвом состоянии он совершенно неинтересен?

Она наполнила два бокала и провозгласила тост:

— За вашу славу!

Облонг машинально поднял бокал, и только потом до него дошел смысл ее слов.

— Какую еще славу?

— Вы поверили в передвижную библиотекаршу Валорхенд — к такому у нас в Ротервирде еще не привыкли.

— Все дело в том, как она… что она…

— Как она что?

— Ну, как она изображала библиотекаршу.

— Серьезно?

Орелия достала первую попавшуюся книгу с полки Облонга, после чего соблазнительно вытянула губы и, передразнивая интеллигентный выговор, произнесла: — En attendant, Monsieur Oblong…[38]

Облонг передернулся всем телом. И как женщинам удавалось так легко включать сексапильность? Всем своим видом и голосом Орелия излучала великолепие. Слабая реакция на мисс Тримбл заставила его смотреть на вещи более позитивно: он ждал, когда в душе прозвучит романтическая струнка, — поэт он или нет, в конце концов, — но в прошлый раз у него вышли столь пустые слова, что могли бы ее только унизить.

А потом все его печали, ошибки и желания сплавились в необъяснимом взрыве энергии.

— Ох, Орелия!

Он бросился на нее, промахнулся, споткнулся и рухнул за спинку дивана.

— Вы — самый глупый мужчина из всех, которых я встречала в жизни, — захихикала Орелия, поднимая его в свои объятия.

Только монах мог бы описать происходившее в последующий час как «порыв страсти». Были и борьба, и суетливая возня (в основном Облонга), и жаркие объятия (в основном Орелии), и временами хихиканье. Тем не менее после всего они пребывали в наилучшем расположении духа, обнаружив, что источник их страданий таится в неизрасходованной любви.

Давняя история

1572 год

Уинтер восседал во главе стола, положив правую руку на «Книгу римских рецептов». Обычно холодным и рациональным Сликстоуном теперь овладела паника:

— Там на дороге всадники, вооруженные всадники!

— Неужели? — беспечно ответил Уинтер.

— Колдовство карается смертной казнью. Нам нужно бежать.

— Они считают науку колдовством, а колдовство — наукой. Несчастные глупцы!

— Я отправляюсь в «другое место» — больше идти некуда.

Уинтер лишь улыбнулся.

— Они в первую очередь бросятся к плите. Фортемейн им наверняка про нее рассказал. Ты не успеешь.

— Фортемейн — предатель.

— Нет, он просто сентиментальный дурак, а это другое. Он всегда действовал в соответствии со своими идиотскими принципами. Предатели же отрекаются от собственной веры. — Уинтер постучал пальцами по книге. — Я провел последний эксперимент. Я нащупал тень силы, подвластной только богам.

Последний эксперимент: Уинтер рассказал ему о тончайшей из сил, столь же могущественной, сколь и опасной. Сликстоун желал ею овладеть.

— Какой от нее толк, когда ты болтаешься с петлей на шее? Вы говорили, что здесь есть подземные туннели, — почему бы нам не сбежать?

— У меня нет ни малейшего желания скрываться. Я буду в саду. Пойдем со мной.

— Отдайте мне камни и книгу. Дайте мне провести эксперимент.

Уинтер не обратил внимания на его просьбу и передал «Книгу рецептов» Кэлксу Боулу:

— Спрячь ее там, где мы договорились, а потом оставь меня в саду с моим самым близким другом Вероналом Сликстоуном.

Сликстоуна охватила дрожь: Уинтер почти обезумел. Он собирался пройти через страсти Христовы, от прощания в саду до казни. Теперь Сликстоун все понял: Уинтер хотел стать равным самому Спасителю, а значит, ему отводилась роль Иуды.

Повторять не пришлось. «Джек, проворней, Джек, скорей»[39]. Началась новая игра: теперь Уинтер — его враг, а вооруженные всадники — его друзья. Сликстоун обрадовался освобождению — Уинтер слишком долго над ним довлел. Его щенячья любовь к Уинтеру превратилась в ненависть. Сила, которую дарил последний эксперимент Уинтера, должна достаться ему.

Сликстоун стоял в стороне, глядя, как Уинтер скользит своей неслышной походкой среди лужаек и увядающей лаванды, явно смирившись с ожидающей его участью. Он слышал цокот копыт, свист извлекаемых из ножен мечей и топот ног людей, бегущих через поместье.

Отряд возглавлял знакомый высокий человек: вернулся сэр Роберт Оксенбридж.

Сликстоун поспешил к нему навстречу и указал направление:

— Если вам нужен дьявол, он там.

В сумраке зала суда белели кружева воротников — обвинителя, судьи, пристава и даже охранников, стоявших по обе стороны скамьи подсудимых. С чисто выбритой головой и без воротника, обвиняемый, казалось, принадлежал к другому биологическому виду.

Биологический вид — это выражение ядовитой красной нитью тянулось через весь процесс.

— Герион Уинтер, я признаю вас виновным в бесчеловечных экспериментах по скрещиванию детей с животными, насекомыми и птицами, в искажении естественных видов по вашему желанию.

Сэр Роберт Оксенбридж сделал паузу. Слова тускнели, не в силах отразить ужас тех реальных существ, которых приставы нашли и уничтожили в «другом месте», как осторожно называло его обвинительное заключение. Подобные кошмары выходили за рамки языка судопроизводства. Ему следовало нанять поэта, чтобы закрыть дело. Второе обвинение казалось обыденным в сравнении с первым.

— Я признаю вас виновным в захвате неизвестной территории и присвоении ее для собственных нужд вместо нужд вашего суверена королевы Елизаветы.

Уинтер улыбнулся, как бы говоря: «Какое мне дело до временных правителей?»

— Хотите ли вы что-нибудь добавить, прежде чем услышите приговор?

Их голоса словно соревновались между собой, глубокий и сильный — у сэра Роберта, солдата и государственного деятеля; тихий и шипящий — у Уинтера, словно у змия в саду. Неудивительно, что они зашторили окна и заперли двери.

— Я действительно совершил все то, в чем меня обвиняют, и много больше, — начал Уинтер. — Но кто еще сумел сделать столько для человеческого развития? Кто еще способен создать подобных существ? Кто нашел более удивительное место? И возможно ли развитие без неудачных опытов? Поступайте как хотите; того, кто меня предал, ждет расплата. И я еще вернусь, когда другой пройдет по моим стопам.

Судьи ему больше не отвечали. Уинтер всегда выражался так высокопарно.

— Зачитайте список жертв, мистер Финч.

Обвинитель Губерт Финч подчинился, хотя большинство жертв были такими же безымянными, как и их могильные плиты.

— Мальчик-сирота из Лондона, бродяга из Хоя… — И так страница за страницей.

Уинтер прервал чтение только один раз, когда наконец произнесли два имени:

— Иероним и Морвал Сир, брат и сестра, близнецы, местные жители…

— Ошибка! Эти двое не были частью эксперимента, они были наказаны.

— Вы хотите сказать, что они живы?

— Будем надеяться. И в этом тоже заключается их наказание.

Сэр Роберт лично опросил всех свидетелей. Многие из местных говорили о Сирах с почтением — простого происхождения, они не уступали пришельцам умом, были одинакового с ними возраста и оказались единственными, кто посмел противостоять Уинтеру. Видели, как они со связанными руками шли в сопровождении Уинтера и его свиты через поля в направлении входа в «другое место».

Оксенбридж с содроганием подумал о том, что Уинтер подразумевал под наказанием — нечто даже худшее, чем ужасы его неудачных экспериментов. Возможно, они оказались среди тех, кого солдаты избавили от страданий, тех несчастных, которых с трудом можно было назвать живыми существами.

Финч прочел список до конца, и сэр Роберт вынес приговор:

— Вас, Герион Уинтер, отправят в «другое место», где поместят в клетку и заставят «исчезнуть» тем же способом, какой вы применяли к своим первым жертвам. Ваших младших и менее ответственных союзников подвергнут другому вашему раннему эксперименту, tabula rasa — стиранию памяти. Затем они отправятся в изгнание, так далеко, куда только сможет их доставить флот Ее Величества. Уведите его.

Пристав раздвинул шторы из дамасского шелка, и свет ясного зимнего дня проник в комнату, из которой солдаты вывели покорного Уинтера. Желая поскорее убраться подальше от обвиняемого, Оксенбридж провел Финча в прилегающую библиотеку. Из потухшего камина поднималась струйка дыма. Он попытался разрядить обстановку:

— Ну, мистер Финч, что чувствуете в связи с получением наследного титула? Герольд Ротервирда — все равно что негласный губернатор.

— Но в моем подчинении всего несколько крестьян, — нервно пробормотал Финч, смущенный возложенной на него ответственностью.

Сэр Роберт, утешая, положил ему руку на плечо:

— Территории растут и меняются. Где был дом, там село, а затем и город. Личный совет королевы принял закон, который будет охранять темные тайны Ротервирда. Эта долина станет единственным местом, которое не будет подчиняться Ее Величеству и парламенту. Здесь будут действовать только ваши предписания — но не забывайте, что жить вам придется так, будто Уинтер, его ученики и «другое место» никогда не существовали.

— Зачем освобождать меня от власти правительства?

— Цена, которую ваши подопечные заплатят за свою свободу, — изоляция. Только здесь во всей Британии будет запрещено изучение истории.

— Почему так?

— Позвольте им углубиться в прошлое, и они тут же обнаружат путь к «другому месту». Ротервирд должен жить настоящим и держаться особняком. Никого не впускать и не выпускать. Мы построим для вас новое, достойное губернатора жилище, где вы будете тайно хранить протоколы этого суда и другие дьявольские принадлежности Уинтера — включая эту самую книгу. — Сэр Роберт вновь решил, что пора разрядить атмосферу: — Как бы нам назвать этот ваш новый дом?

Губерт Финч подумал о своем титуле герольда Ротервирда и о необходимости создания нового порядка взамен того, что сотворила секта Уинтера.

— Эскатчен Плейс?[40]

Сэр Роберт одобрительно кивнул, но про себя отметил, что неуверенность в голосе Финча никуда не делась. Финч сомневался в том, что со своими скромными ресурсами сумеет выстроить внушительный особняк, не говоря уже о целом поселении.

— Я оставляю здесь всех своих людей — они слишком много знают. В том числе магистра гильдии строителей мистера Бантера; он работал во дворце Уайтхолл, но не устоял перед соблазном спроектировать целый город.

Сэр Роберт подошел к столу и развернул план мистера Бантера: мосты, переходы, система канализации, центральная площадь.

Финч раскрыл рот в восхищении. Он различил даже очертания своей будущей резиденции. Поместье, в котором они сейчас находились, на плане было ограждено высоким забором без ворот. Сэр Роберт пояснил:

— Мы закроем поместье от посетителей. Кто знает, что здесь натворил Уинтер?

— Я поражен, — заикаясь, произнес Финч.

— Вашему городу понадобится надежная сердцевина, которая будет держать людей вместе. И последнее — мы нашли вот это. — Сэр Роберт положил на стол лист бумаги. — А значит, Уинтер хотел, чтобы мы это нашли.

Странные вести доносятся из деревни Ротервирд. Жрец-друид заявляет, будто на местную ярмарку летнего солнцестояния явилось чудовище с цветком середины лета. Всех спасли Зеленый Человек и Молот. [АСХ 1017]

— Какая-то ерунда, — заметил Финч, человек с большим практическим опытом, но скромным воображением: именно за это его и выбрал совет.

— Не будь это написано пером Уинтера… Вы не были в том, «другом месте». А я был. — Сэр Роберт посмотрел в окно, на луг, где, как старые зубы, торчали из земли сарсены. Здесь нетрудно поверить в друидов и чудовищ.

Потухший было огонь внезапно встрепенулся, покрытые пеплом поленья вспыхнули, и он кивнул, точно принимая это за знак.

— Вот тебе и прошлое — может скрываться столетиями, а потом вдруг… пффф! — и просыпается! За вас, мистер Финч, или ваших детей и внуков я не боюсь. Я опасаюсь за далекое будущее, когда все забудется и бдительность людей ослабеет. Поэтому лучше всего оставить необходимый минимум. — Сэр Роберт бросил в огонь предсказание Уинтера. — И лучше уничтожить все, что Уинтер хотел нам оставить. Ну а сейчас, мистер Финч, пора отметить окончание этого жуткого дела вином.

Теперь настал черед Финча уставиться в окно. Он видел перед собой плодородную почву, запасы свежей воды, изобилие древесины и только одну подъездную дорогу. Если мистер Бантер выполнит все, как задумал, Ротервирдская долина непременно расцветет под его руководством. Она отбросит прошлое, как змея сбрасывает шкуру на пути к обновлению.

Июнь

1. Гэвги поднимает голову

До Гвен Ферди с Недом Гули донесся слух, что Сликстоун и Колье готовят к постановке неприятный сюрприз. Миссис Ферди приняла меры предосторожности: одним чудесным летним вечером в начале июня она продемонстрировала свою работу:

— Познакомьтесь с Гэвги!

По крыше кухни-столовой семейства Ферди прополз двенадцатифутовый красно-зеленый дракон, сделанный из проволоки, простыней и папье-маше.

— Если то, что говорят о молоте Сликстоуна, правда, у этой штуки нет ни единого шанса, — промямлила Гвен.

— Поверьте мне, наш изобретательный друг оснастил Гэвги особой системой защиты.

Меган спустила дракона вниз и приподняла оборки под туловищем, обнажая проволочный остов.

— Гэвги Шокер! — провозгласил Нед Гули.

Вошел Борис Полк с кружкой в руке. Он пояснил, как работает пульт дистанционного управления, который легко помещался на ладони.

Меган посоветовала не злоупотреблять драконом.

— Сликстоун, по идее, воспитанный мальчик, к тому же до нас доходят только слухи. Так что это устройство — на всякий случай, мера крайней необходимости.

Пульт управления походил на те, которые управляли головами Гидры. На залитой теплым солнечным светом улице Билл Ферди напал на Гэвги с железными граблями, а тот, набирая скорость, улизнул от него и скрылся среди фруктовых деревьев. Гули, представлявший собой голову дракона, шел впереди, он быстро подстроился под поступь низко присевшей Гвен, которая играла роль туловища, — она держалась за его бедра.

Борис проверил управление на малой мощности, при этом слегка ударив током Гули, потом Гвен и наконец себя. Провозившись около часа над мелкими корректировками, он передал пульт Меган. После этих усовершенствований Гэвги стал двигаться быстрее, и когда он наносил удар, грабли крутились у Ферди в руках под градом искр.

После ухода Бориса Ферди не отпускало жгучее желание внести в дело более весомую лепту. Ференсен поручил ему заняться Зеленым Человеком, и он упорно перечитывал запись «Англосаксонских хроник», несмотря на то что не видел в ней ни тени смысла. Наконец он подозвал к себе Гвен и Гули.

— Вы ведь разыгрываете эту странную историю из «Хроник». А что сами-то о ней думаете?

Гвен первая взялась отвечать:

— Зеленый Человек напоминает мне тебя — деревенский житель, который варит деревенский сбитень.

Ферди усмехнулся. Гвен с одинаковой легкостью играла словами и цифрами.

— А как насчет Молота? Нед?

— Разве не этим занимаются в пабах — упиваются и молотят друг друга?

Гвен хихикнула, но замечание зацепило пивовара; Ферди начал размышлять и пришел к выводу, что в этом все-таки имелся какой-то странный здравый смысл.

— Не хотите ли сыграть роль подопытных кроликов? — поинтересовался он у детей.

— Каких еще кроликов?

— Для одного особенного эксперимента.

— Само собой!

— Тогда достаньте мне наперсток.

Раздобыв крошечный серебряный наперсток, дети последовали за Ферди в главный амбар. Отбросив в сторону охапку сена, он показал маленькую дверцу, которая была заперта ржавым замком. Низко наклонившись, бывший владелец паба смазал замок, после чего открыл его таким же ржавым ключом. В темноте крошечной подземной комнатки стояла всего одна позеленевшая от времени бочка с едва различимой буквой «К» на ней. «„К“ значит „крепкое“, — решила Гвен, — потому-то нам и полагается всего наперсток».

Ферди открутил краник. Он поднес наперсток к бочке, точно драгоценный сосуд, и по комнате разнесся аромат осени и земли.

— Кто это сварил? — в восхищении поинтересовалась Гвен.

— Уж точно не я, и не мой отец, и не его отец. Это — наследие из глубины веков. — Он с торжественной серьезностью вручил ей наперсток.

Гвен проглотила напиток, а за ней и Гули, и уже через считаные секунды дети заметно захмелели: послеобеденные уроки вместе с поездкой домой точно стерлись у них из памяти. Его прочтение древней истории вполне могло оказаться верным. Пивовара охватили восторг и наслаждение оттого, что он сумел разгадать головоломку и наконец-то смог предложить что-то более существенное, чем пиво и грабли.

Ферди помчался наверх, чтобы поделиться своими соображениями с Ференсеном.

— Нужно угостить этим напитком наше сообщество или хотя бы его часть, — сразу же сказал старик. — У тебя есть маленькие бутылки или мензурки?

2. Стриммер делает выбор

Стриммер не мог поверить собственной удаче. Он поспешил к поместью и занял такое положение у самых дальних камер наблюдения, чтобы привлечь внимание хозяина, оставаясь при этом незамеченным с улицы. Не прошло и пятнадцати минут, как ученый уже сидел напротив сэра Веронала в его личной библиотеке. Стриммер осмотрелся. И как «Книга римских рецептов» могла соперничать со всеми этими бесценными фолиантами? Сэр Веронал казался взволнованным, и его сознание витало где-то далеко.

— Этот день сложился для меня весьма удручающе. Так что лучше бы ваши новости того стоили.

— Вы меня просили присмотреть за Валорхенд. В ночь пожара…

— Ее выходки мне неинтересны.

— А как насчет проникновения в библиотеку после закрытия? — Стриммер с удовлетворением отметил разительную перемену на лице сэра Веронала. — Она пробралась в библиотеку поздно вечером, без пяти одиннадцать. А в одиннадцать тридцать исчезла.

Сэр Веронал подпрыгнул на стуле.

— Исчезла? Откуда вы знаете?

— Я вставил «маячок» ей в ботинок. Она исчезла на одиннадцать минут, а потом «маячок» сломался, но я сам видел ее позже возле горящего дома. Кажется, она хромала.

Сэр Веронал дернул за толстый пурпурно-золотой шнурок и произнес в висящую рядом трубку:

— Принесите «Троккенбееренауслезе»[41], лучшее, два бокала и пресные галеты.

Он принялся расхаживать по комнате, обдумывая произошедшее: одна плита закрывается, и открывается другая. Каждому действию всегда есть равное и противоположное противодействие.

Вошел слуга с бутылкой в серебряной вазе, на которой виднелась выгравированная голова горностая. Галеты лежали на салфетке из белого льна, выстроившись в ряд, как покерные фишки. Слуга наполнил бокал на палец. Сэр Веронал оценил цвет, проверил, как вино переливается в бокале, поднес к носу и кивнул. Тогда слуга наполнил один бокал для сэра Веронала и передал второй Стриммеру.

Сэр Веронал отпустил его взмахом руки.

— И что случилось после пожара?

— Много позже видели, как Валорхенд выходила из Эскатчен Плейс, где обитает Финч. Ее заметили, потому что это запрещено, а Финч — известный блюститель порядка. С ней были Облонг и Рок.

— Вам что-нибудь известно о том, в какой именно части библиотеки исчезла девчонка? — Стриммер достал свою карту с отметкой «Драгоценные камни и геология». — Неужели ваш отслеживающий «маячок» настолько точен?

— У меня есть подкрепляющие доказательства. На следующее утро я сам зашел в эту секцию. Она расположена в подвальном помещении. Там я обнаружил Горэмбьюри, который стоял точно на месте исчезновения Валорхенд. Он нервничал и как будто что-то охранял.

Сэр Веронал припомнил фамилию: мелкий бюрократ, продавший его приглашение жалкой миссис Бантер.

— Как занятно, — произнес сэр Веронал, — как будто я способен на нечто столь вульгарное, как вылазка в библиотечный подвал.

Уинтер часто рассказывал о существующих под городом туннелях. В поместье имелся собственный ход; плиту будет достаточно легко отыскать. Все вставало на свои места: они, считай, вручили ему камни, книги, а теперь и запасную плиту в полной боеготовности. Стриммер наблюдал за тем, как настроение хозяина поместья взлетело от полного уныния до полного восторга.

Сэр Веронал снова наполнил бокалы и начал мерить комнату шагами.

Стриммер перешел в наступление. В прошлую встречу на Олд Лей Лейн искренность не принесла ему ничего плохого.

— Все это как-то связано с моей книгой?

— Можете считать, что книга не принадлежит ни вам, ни мне. Представьте, что это — сила, которую получает любой, кто точно знает, как ею пользоваться. Очень скоро я отправлюсь в опасное путешествие. — Сликстоун вскочил на ноги. — Выпьем за новое преодоление! — провозгласил он, поднимая свой бокал.

Стриммер не без готовности поднял свой в ответ. Несмотря на странный оттенок кожи, старик казался воплощением энергии и бодрости ума.

Будто почувствовав восхищение собеседника, сэр Веронал развернулся к нему.

— Вам следует знать, мистер Стриммер, что у меня нет наследников. Мальчишка — не более чем пешка, а вы меня пока что не разочаровываете.

В ту ночь актриса никак не могла отделаться от кошмара: сэр Веронал сдирает одежду с деревянной куклы, а потом отрывает ей ноги, прежде чем бросить в огонь; и огонь поднимается все выше, превращая в пепел брошенные им туда ранее сломанные игрушки.

3. Фангин находит новое увлечение

Согласившись с предложением директора давать внеклассные уроки, Фангин разместил соответствующие объявления в «Ротервирдской хронике» и, благодаря поддержке Ромбуса Смита, на школьных досках объявлений. Дети были бы не против, но родители отказывались пускать к нему своих чад: этот странный чудак Фласк подстрекал биолога нарушить главное городское табу. Парты в кабинете Фангина наверху, специально купленные для этих целей, пустовали. Фангин отказывался обращать внимание на зарождающуюся дрожь в правой руке и круги под глазами, как и признавать, что беспокоящая его щекотка в горле все усиливается.

В моменты просветления он с сожалением думал о том, как в ночь пожара Облонг сбежал с Орелией Рок, а безработный Горэмбьюри шел за ними следом.

Он, как и другие, увидел связь между ударом молнии на приеме в поместье и гибелью миссис Бантер. Но, в отличие от других, Фангин отдал Облонгу записную книжку Фласка и приобщил его к веселью Гонок Великого Равноденствия, однако новый историк не предоставил ему ровным счетом никаких сведений в ответ. На самом деле Фангин не видел Облонга уже несколько недель. Биологу казалось, что его предали и бросили.

Когда он в очередной раз сидел у окна без дела, по всей очевидности, в ожидании первой рюмки, Бомбер положила руку ему на плечо.

— Тебе нужно найти какое-нибудь занятие.

— А нужно ли?

— Да ты ведь себя медленно убиваешь, и зрелище это не из приятных.

Фангин уронил голову на руки. Чтобы чем-нибудь заниматься, нужно было испытывать к жизни интерес, а от его интереса, прежде столь мощного, теперь не осталось и следа.

— Пусть оно будет хоть каким угодно странным, — добавила она.

После слова «странный» Фангину представился Фласк с его подвижным лицом, легкой хромотой, с перекошенными плечами. Исчезновение Фласка и его роковое выступление перед четвертым классом всегда вызывали у Фангина вопросы: первое было совершенной загадкой, а второе никак не вписывалось в характер историка. Фласк никогда ничего не делал без расчета, частично именно поэтому он так хорошо уравновешивал взбалмошную личность Фангина. Идея пустила корни и наконец проросла.

— Да, — сказал он, — ты права. Мне нужно расследовать кое-что… или кое-кого.

Он заключил жену в объятия.

— Если уж речь зашла о кое-чем, то почему бы тебе не исследовать воздействие воздержания на бывшего алкоголика, — сказала Бомбер.

Расследование началось многообещающе. Однажды Фласк признался ему в том, что тайком составляет кроссворды, которые время от времени печатает в «Ротервирдской хронике» под псевдонимом Перевертыш.

Фангин сходил в библиотеку и попытался одолеть парочку из них. Кроссворды изобиловали анаграммами и отсылками к классическим произведениям; некоторые фразы даже были не лишены чувства юмора. Например: «Старые лошади далеко, но лишь на полпути отсюда до Рима» (12 букв).

После двух чашек кофе из термоса Фангин нашел ответ — «эквидистанты»[42].

При помощи Аггс он осмотрел последнее жилище Фласка на задворках Бокс-стрит, но не нашел там никаких подсказок, если не считать талончика на аренду велосипеда. Фангин в жизни не видел, чтобы Фласк ездил на велосипеде, и изъяны осанки предыдущего историка определенно не способствовали получению удовольствия от этого занятия. Но Фласк отличался прижимистостью, поэтому должен был воспользоваться талоном — только когда и где? В магазине велосипед списали как невозвращенный, и тут дело зашло в тупик.

Фангин прекрасно сознавал собственные недостатки. Он знал, что упал на дно и что его многострадальная супруга заслуживает гораздо большего. Биолог сел на стул в кухне и принялся опустошать бутылку с буквами «ООСС» на этикетке: «Очень особое старинное светлое».

«Огонь остыл старика списали».

«Очень отживший свой срок».

Озарение пришло именно благодаря тому, что он бормотал себе под нос бессвязные фразы. Под влиянием бренди он начал играть со все более странными сочетаниями слов, начинавшихся с букв «О» и «С». Кроме прочих в голову пришла и еще одна интересная комбинация: «Объект, обозреваемый со станции».

Именно на станцию должен был двинуться Фласк. Другой отправной точки из этих мест он найти не мог, к тому же на станции Хой имелся сарай для велосипедов. Фангин снова встрепенулся и просветлел.

Налив в бокал из-под бренди воды, он выпил его и предусмотрительно отправился спать.

Удивив Бомбер, на следующее утро муж как заведенный вскочил с постели, приготовил завтрак им обоим, поцеловал ее и запрыгнул на велосипед, которым не пользовался с самого увольнения — к большому облегчению местных пешеходов. Небо заволокло тучами, но на улице было тепло.

Он добрался до Хоя к обеду и обнаружил в сарае велосипед Фласка — тот был забрызган грязью, и номер почти не просматривался.

— Вы что, в бане побывали? — спросил станционный смотритель, прежде чем ответить на вопрос Фангина. — Велосипеды берут только автостопщики.

— Знаете ли вы Роберта Фласка?

— Тут вам не бар отеля, а железнодорожный вокзал.

— Коротышка со странным лицом, чуть прихрамывает, при нем велосипед… — Фангин достал из кармана мутноватую фотографию в надежде на то, что примечательная внешность Фласка надолго задержалась в памяти смотрителя.

— Может, и да, а может, и нет.

Десять фунтов прояснили память — да, смотритель его видел. Коротышка всегда брал билет до следующей остановки в Хирстоук и всегда ездил с рюкзаком.

Станционный смотритель в Хирстоуке оказался не менее мрачным, но, по крайней мере, цены у него были деревенские. Пяти фунтов хватило, чтобы выяснить: Фласк ушел по дороге из Хоя. Он пожал плечами, как бы говоря, что дальнейший его маршрут терялся во мраке неизвестности.

Фангин быстро утомился: указанная дорога шла вверх, вниз, делала один, другой поворот, миновала несколько «карманов» для стоянки и через две мили заканчивалась тупиком. Еще через полмили он наткнулся на ограждение, которое прикрывала высокая густая лесополоса из остролистов, кипарисов и тисовых деревьев. Барьер укрепляла колючая проволока. Любопытство Фангина только усилилось при виде таблички «Зараженная территория».

Он бросил велосипед и пошел вдоль ограждения, в конце которого обнаружился небольшой проход через проволоку и деревья. Расплатившись за смелость оторванным сзади лоскутом, он пробрался на другую сторону.

Вопреки ожиданиям, «зараженная территория» оказалась не участком голой земли, а заброшенным раем садовника. Среди буйных зарослей ежевики, вьюнка и шиповника Фангин обнаружил редкие растения, террасы с покосившимися стенами и искусно вырезанное из дерева корыто с водой, которое теперь утопало в плюще. От дома почти ничего не осталось — потолок и лестница обвалились, — но обломки деревянной обшивки были покрыты искусной резьбой, а на первом этаже он нашел поваленные стеллажи бывшей библиотеки. Во внешней пристройке обнаружилась еще одна находка: от пола поднимались широкие дубовые балки с огромными отверстиями для болтов. Фангин отбросил предположение о том, что это мог быть пресс для фруктов, — в округе не было ни малейших признаков таковых, в том числе никаких фруктовых рощ.

Снаружи над садом нависало огромное дерево, а на его ветвях росли листья разных форм — одни круглые, другие продолговатые. Никаких следов селекционной прививки Фангин не обнаружил. Может, дело и правда в зараженной почве?

Сосредоточив все внимание на дереве, он чуть не упустил из вида палатку. Подпорки осели, коричневый брезент зарастал травой. Фангин заглянул за полог: керосиновая лампа, свернутый спальный мешок и лист бумаги в черно-белую клетку. Он протиснулся внутрь, чтобы повнимательнее осмотреть содержимое палатки. Несмотря на пятна плесени, Фангин все же смог найти в поблекших карандашных записях одну подсказку — первую по вертикали: «Воин, плохое вино, пей рот, рот, пей». Фангин улыбнулся. «Воин» — это анаграмма слова «вино», и наоборот. Подсказка бредовая, зато он нашел черновик кроссворда, а значит, и Фласка.

Фангин подвел итог. Фласк обнаружил какую-то важную связь между этим домом и запретным прошлым Ротервирда — но зачем ему понадобилось разбивать здесь лагерь?

Поддавшись спонтанному порыву, он приподнял подкладку на полу и обнаружил большой череп животного, совершенно сбивший с толку биолога Фангина. По идее, череп должен защищать мозг и органы восприятия. Будучи сложными трехмерными объектами, черепа разных видов животных так же отличаются друг от друга, как личная подпись. Казалось бы, Фангин должен был легко определить класс, отряд, семейство, а затем и вид, но данный череп привел его в замешательство. В конце концов он пришел к экспертному заключению, что череп принадлежал чему-то среднему между горностаем и человеком.

Сначала дерево, теперь череп. Фангин почувствовал тревогу. Ему внезапно захотелось убежать. Свет позднего дня за палаткой начал тускнеть. «Зараженная территория», — нашептывал сад. Он представил себе горностаев ростом с человека, которые поднимаются из-под земли и скалят клыки. Это существо когда-то здесь жило; возможно, его родня обитает тут до сих пор. Схватив череп, он бросился бежать, а затем, задыхаясь, перешел на трусцу. Вскочив на велосипед, он яростно завертел педалями.

По возвращении домой Фангин сказал Бомбер, что беспокоится за Фласка, — историк обнаружил нечто, ставившее его в рискованное положение.

Бомбер не разделяла его пессимизм:

— Кто знает? Может, он отправился кататься на велосипеде, нашел то же, что и ты, после чего собрал вещички и забросил все свои планы. Мне он всегда казался каким-то неуязвимым — но, по крайней мере, теперь у тебя появилось занятие.

Фангин непонимающе посмотрел на нее.

— Я говорю о черепе. Сначала тебе нужно его зарисовать, а для этого понадобится твердая рука.

«Намекает, что мне пора отказаться от алкоголя», — подумал Фангин.

— Нет, нет, сначала нужно придумать ему название, — ответил он.

— Какое, например?

— Mustella ampullae.

— Это еще что значит?

— Горностай Фласка[43].

Фангин сел, вооружившись альбомом, карандашом, черепом и стаканом воды из-под крана. Добавил в него лед, представляя, будто мерзлые кубики действуют на организм так же, как алкоголь. Коснувшись бумаги карандашом, он отметил, что рука больше не дрожит. Благодаря Роберту Фласку или его призраку Фангин встал на путь выздоровления.

4. Открытие и закрытие

Открытие «Сликстоун Армс»[44] прошло без того кричащего пафоса, которым был отмечен прием в поместье. Не было ни формальных приглашений, ни дресс-кода, ни точного часа прибытия, только обычные объявления на дешевых флаерах: «Открытие „Сликстоун Армс“: 18 июня. С 7 часов вечера до полуночи бесплатная еда и напитки». Вся соль заключалась в последней фразе. Учитывая природное любопытство ротервирдцев, мало кто сомневался, что народ придет.

Фангин с неохотой принял решение держаться в стороне. Бомбер не только подчеркнула, что это событие может заставить его нарушить свою новую диету из отвара бузины и минеральной воды, но и сказала, что он должен выбрать — или она, или зеленый змий.

Странным образом чувство одиночества только усилилось после того, как он обнаружил череп горностая. Он хотел поделиться находкой, но чувствовал, что другие — кем бы они ни были — должны первыми пойти ему навстречу. Но никто не приходил — его сторонились и Облонг, и Орелия Рок, и Солт. Может быть, виной тому была его давешняя близость к Фласку? Фангина мучила сухость в горле. Лед мог притворяться алкоголем лишь до поры до времени. Жена его и представить не могла всю пытку воздержания.

Поначалу Орелия не хотела приходить на открытие в знак солидарности с Биллом Ферди, но изменила решение, чтобы помочь компании заговорщиков. Бесплатный алкоголь мог развязать языки братьям Полк и Грегориусу Джонсу, поэтому кто-то должен был за ними присмотреть. Роль надзирательницы при ненадежных мужчинах среднего возраста ей не слишком нравилась, но кто еще этим займется? Орелия часто возвращалась мыслями к их с Облонгом подростковым забавам. Впервые за много недель ей удалось посмеяться, но чувства к нему казались скорее обычной симпатией. Орелии хотелось страсти, которой нельзя обучиться, и она чувствовала нутром, что Облонг — мужчина не того темперамента.

Сам Облонг прибыл на открытие по ряду причин. Ему все равно пришлось бы посмотреть друзьям в лицо после всей этой истории с Сесилией Шеридан, и это место казалось не хуже и не лучше любого другого. Он верно предположил, что Валорхенд не появится. Еще одной причиной была Орелия. Облонг восхищался Орелией и считал ее очень привлекательной. Однако за последние пару дней популярность историка у слабого пола стала резко набирать обороты, и в нем зародилось легкое тщеславие. Испытывая некоторое неудобство в роли «самого глупого мужчины из всех, которых когда-либо встречала Орелия», он склонялся к более вдохновляющему подходу мисс Тримбл. Сейчас Облонг чувствовал себя вправе выбирать. Выжидательная тактика представлялась ему наиболее подходящей для публичной площадки.

«Сликстоун Армс» оказался прилизанной версией «Души подмастерья»: столики и стулья починили или заменили новыми, а в уборных сделали косметический ремонт, но не более того; по всему было видно, что новый владелец потерял всякий интерес к предприятию. Местное светлое не шло ни в какое сравнение с пивом Ферди ни по вкусу, ни по цвету, ни по плотности.

Однако сэр Веронал все-таки явился собственной персоной. Он сидел в саду в легком твидовом костюме, немного кричащем своей новизной, и выглядел как воплощение спокойствия. От холодного диктатора, каким он был на приеме в поместье, не осталось и следа; он приветствовал всех, кого видел.

Орелия устроилась возле главного входа. Грегориус Джонс пришел в спортивном костюме и с дурацкой ухмылкой на лице.

— Мне не терпится повидаться с Обберсом.

Несмотря на свои сомнения, она тут же встала на защиту Облонга:

— Будь с ним помягче.

— Если б он больше занимался спортом, то таких глупых ошибок не совершал бы. — Джонс внезапно посерьезнел, отозвал Орелию в сторону и поведал о том, как застал сэра Веронала в буковом овраге за Айленд Филдом. — Леди Сликстоун в опасности. Уж поверьте мне.

— Что там делал Сликстоун?

— Я… не знаю, но он был в бешенстве, злился на нее, на само место и на меня. Он ее толкал.

Тогда Орелия вспомнила тетину запись о том, как фонарь Хеймана Солта исчез за пешеходным мостом, ведущим через ручей к острову и дальше в лес. Должно быть, где-то в том районе находилась белая плита. Ей в голову пришла чудовищная мысль. Сэр Веронал надумал избавиться от леди Сликстоун — может быть, она начала обо всем догадываться? А проще всего ему было бы отправить ее в Лост Акр. Единственное, что утешало: сэр Веронал полагал, что белая плита функционирует, а значит, о местонахождении черной плиты ему пока не было известно.

— Я вам верю, но что мы можем сделать?

— Предупредить Горэмбьюри, — ответил Джонс. — Он станет следующей жертвой.

— Я имела в виду леди Сликстоун. Он, конечно, не может допустить, чтобы здесь умер кто-нибудь еще, но и во внешний мир ее не отправит. Если он найдет черную плиту, ее песенка спета.

Наконец до Джонса дошло:

— А, значит, вы имеете в виду, что Сликстоун воспользуется черной плитой? Но он же не знает, где она находится.

— Стриммер навестил Горэмбьюри в отделе «Драгоценных камней и геологии» на следующее утро после пожара. Боюсь, если Стриммер уже все знает, то узнает и сэр Веронал.

Грегориус Джонс скорчил странную гримасу, расправил плечи и с суровым лицом выбежал на улицу.

Облонг пришел как раз тогда, когда взошла луна. Орелия чмокнула его в щеку, и он покраснел, но вспомнил о штучках Сесилии Шеридан. Об Эскатчен Плейс никто не упоминал. Личные проблемы Облонга оказались удобной темой для беседы.

— Пинта горностаевой мочи, — произнес Берт Полк, уставившись в свою кружку с почти прозрачным пивом.

— Где Борис? — поинтересовалась Орелия.

— Занимается пузырями, — ответил Берт.

Сэр Веронал спокойно наблюдал за тем, как бармен наливал ему белое вино из личной бутылки, которая охлаждалась в серебряной чаше со льдом. Вокруг него витала все та же аура важной персоны. Подчиненные Сноркела нанесли ему визит вежливости, еще не осознав, что в Городском совете ветер теперь дует в другую сторону.

Когда мимо прошли Орелия с Облонгом, Сликстоун поманил их плавным жестом левой руки.

— Мисс Рок… Мистер Облонг…

Сэр Веронал стал другим: вместо нервного нетерпения в нем ощущались уверенность и сила. Он еще раз махнул им рукой. Они придвинули к нему небольшую лавку.

— Лучше не смешивать то, что у вас в стаканах, с этим. — Он поднял бокал. — Как успехи моего сына?

— Он играет главную роль в спектакле летней ярмарки, — ответил Облонг.

Сэр Веронал зашел с другой стороны:

— А что говорят у меня за спиной?

— Вы являетесь катализатором перемен в месте, которое никогда не меняется, — прощебетал Облонг.

«Господи, Облонг тоже изменился», — подумала Орелия.

— Перемен к лучшему, конечно же, — поспешно добавил Облонг.

— Неужели? Разве это не величайший дар — находиться среди вновь обретенных друзей и иметь возможность узнавать, являются ли они таковыми на самом деле? Паскаль был прав — если бы все знали, что говорят у них за спиной, в мире не нашлось бы и четверых друзей.

Орелия поежилась. Сэр Веронал получил бы истинное удовольствие, разоблачая фальшивых друзей и придумывая им наказания. Богатство заставило его с подозрением относиться к прихлебателям; он жаждал преклонения, но готов был уничтожить любое несогласие. Она подумала о тете, наказанной за проступок другого человека, жившего столетия назад. «Успокойся», — сказала она себе.

Облонг продолжил гнуть свою линию:

— Вы меня как-то спросили, почему я приехал в Ротервирд. Могу ли я спросить вас о том же?

— Город, окруженный тайной, — что может быть более соблазнительным? Только где искать подсказки? Кругом одни правила и предписания. — Сэр Веронал сделал глоток. — Разве что в Эскатчен Плейс?

Замечание обнажило его слабое место. Сэру Вероналу нравилось играть с жертвой, но тут Облонг удивил Орелию:

— Занятно, что вы упомянули Эскатчен Плейс. После пожара старик Винч…

— Финч, — поправила его Орелия.

— Он позвал нас к себе.

Что это Облонг надумал?

— Эскатчен Плейс — запретная территория, — заметил сэр Веронал, — так зачем же вас туда пускать?

— Мы обсуждали различные гравировки. Ему хотелось доказать свою правоту.

Сэр Веронал улыбнулся и встал:

— Мистер Облонг, я всегда стараюсь быть катализатором перемен. Надеюсь, Ротервирд не станет исключением. Желаю вам приятного вечера. Пора уделить внимание другим, иначе люди решат, что хозяин паба ими пренебрегает.

«Как он спокоен, — подумала Орелия. — Этот человек точно знает, кто он такой и к чему стремится». Отвлекшись на сэра Веронала, Орелия не заметила отсутствия самого яркого ротервирдца. Не пришел Сноркел, который в обычных обстоятельствах ни за что не пренебрег бы возможностью искупаться в лучах чужой славы. В поместье он так и вился вокруг сэра Веронала, а здесь его и близко не было.

У пианино три обладателя лучших голосов как раз исполняли местную балладу под названием «Человек, который пытался выпить лунный свет» под аккомпанемент школьного учителя пения.

— Вы только посмотрите! — произнес пианист. — Маленький мышонок.

Белый грызун сидел на крышке пианино, сверкая красными глазками и, судя по всему, наслаждаясь музыкой. Кто-то закричал, кто-то разбил бокал, ужас смешался с весельем, а мыши заполонили все углы.

Припомнив полный боли взгляд мэра на майской ярмарке, Орелия тут же заподозрила в нечистой игре отсутствующего Сноркела, но с таким же успехом он мог нанести Сликстоуну удар пуховкой от пудры. Сноркел понятия не имел, с кем решил бодаться, и, повторяя ошибку Ференсена, слишком поздно взялся за дело.

— Ну что же вы, хватайте их! — завопила Облонгу мисс Тримбл, втайне боявшаяся мышей.

Не имея особого желания ловить мелких грызунов, историк решил держаться от них подальше, для вида изображая хватательные движения.

— От вас никакой пользы, — проворчала мисс Тримбл, чье настроение испортилось еще больше из-за исчезновения Джонса.

Орелия отметила, что на лице сэра Веронала отражалось веселье — и никакого удивления. «Сликстоун Армс», должно быть, и правда стал для него ненужным излишеством. Вероятно, он уже все знал и получил все, что хотел, — плиту, книгу, камни. Как же они собирались его остановить?

5. Валорхенд отправляется на разведку

После собрания в Эскатчен Плейс Валорхенд впала в мучительную нерешительность. Мастер пробежек и шпионажа Джонс доложил о том, что Стриммер наведался в поместье. Ученый явно вступил в гвардию сэра Веронала. Ответа от Ференсена на сообщение о «Книге римских рецептов» не последовало. При всем своем отчаянном желании изучить точку перехода и проанализировать ее воздействие на материю, Валорхенд не спешила снова сталкиваться с женщиной-паучихой. У нее не было ни явных союзников, ни четкого плана. Немного утешала лишь вероятность того, что предком Валорхенд был Фортемейн, единственный человек, у которого хватило ума и сил побороться со Сликстоуном и Уинтером.

Все ниточки, казалось, вели к Фласку. Она чувствовала уверенность в том, что перед исчезновением тот напал на какой-то важный след. Фласк знал о неизбежном возвращении Сликстоуна. Он знал о чердачной комнате в башне. Он разговаривал с Пенделом об «Англосаксонских хрониках».

У Валорхенд появилась еще одна ниточка — странное решение Фласка, которого в свое время никто не понял и потенциальной важности которого никто не придал значения. Фласк променял апартаменты в школе на жилье в самом захудалом переулке Ротервирда. Почему?

Она попытала счастья в привратницкой, но мисс Тримбл была несокрушима, как скала.

— Пристройка на Бокс-стрит закрыта, и у меня остался всего один ключ.

У Валорхенд появилась идея: один свидетель, один шанс.

Между школой и восточной стеной стояли, прижавшись друг к другу, несколько невысоких башенок. Каждая вмещала всего по одной комнате и широкой лестнице, и каждая заслоняла собой свет для предыдущей. Под воздействием времени, влаги и паразитов все башни клонились в разные стороны. В одной из этих башен в маленькой комнатушке обитала Аггс вместе со своими рассчитанными преимущественно на одного пожитками — односпальной кроватью с одной подушкой, плитой с одной конфоркой, единственным стулом, столом, часами с кукушкой, сервантом, полкой для книг, цветком в горшке и механической певчей птичкой в клетке. Аггс была бы не против завести живую птичку, но боялась, что не сможет за ней присматривать из-за продолжительности своего рабочего дня. При всей своей мрачности резиденция Аггс отличалась и неким уютом.

Аггс поняла, что ее посетитель явился из более престижных районов, уже по тому, как он поднимался — перешагивая сразу через две ступеньки. Чернорабочие в свободное время обычно не спешат.

Она открыла дверь и обнаружила на пороге хрупкую молодую женщину с решительным выражением лица — Аггс была о ней наслышана.

— Вас зовут Аггс?

— Да, а вы — та самая мисс Валорхенд, которая любит маскарады.

Валорхенд обвела взглядом ветхую лестницу. Аггс, которая привыкла получать конфиденциальную информацию, уловила намек. Визит был не праздный.

— Проходите.

— Милое местечко.

— Нечего удивляться, дорогуша, я, конечно, профессионал. Но мое расписание забито под завязку. И орудую тряпкой я уже не так, как раньше. Зато кофе варю отменный.

Аггс поставила чайник, и Валорхенд ухватилась за представившуюся возможность.

— Это ведь вы вели хозяйство Роберта Фласка?

Аггс поджала губы и нахмурилась.

— Вела и не вела. Но я не сдаю своих клиентов, даже если они со странностями и любят исчезать.

— Со странностями?

Лицо Аггс еще больше исказилось, и Валорхенд все поняла. Фласк оставил не только свои престижные апартаменты в главном корпусе, но и нежную заботу Аггс в придачу — при этом не выказал бывшей экономке ни капли благодарности. Без сомнения, остальные клиенты ценили ее больше.

Валорхенд обратила внимание на горшок с цветком — серебристым лотосом Хеймана.

— Даже записки не оставил, а потом отправился на Бокс-стрит.

— На эти-то комнаты мне и хотелось бы взглянуть.

— Комнату.

— Всего одна комната? Откуда вы это узнали?

Пойманная на горячем, Аггс поджала губы и насупила брови.

— Потому что… потому что… — Валорхенд ждала продолжения. — Потому что кому-то нужно было за ним присмотреть. Так что я стащила ключ из привратницкой, вот. Вы ведь никому не расскажете, мисс Валорхенд, правда?

— Нет, если вы сами этого не захотите.

Аггс успокоилась. Она видела, что у Валорхенд был непростой характер, но, по крайней мере, обещание девушки казалось искренним.

Валорхенд еще немного надавила на нее:

— А кому именно понадобилось за ним присмотреть?

— Его другу.

— Стриммеру?

— О нет, только не этому. — Ощущая в Валорхенд некоторое свободомыслие, Аггс против ожидания начала испытывать к ней теплые чувства. — Это был мистер Фангин.

Валорхенд постаралась не выдать своего удивления.

— Фангин — он неплохой. — В списке комплиментов Валорхенд слово «неплохой» стояло где-то на самом верху.

— Некоторые привычки у него, конечно, что называется, vix satis[45], — заметила Аггс, любившая вставлять в разговор сложные выражения, которых нахваталась у своих клиентов-академиков, — носки всегда без пары, и все в таком роде, но сердце у него доброе.

— У вас, случайно, не остался ключ?

— Может быть, и остался…

— Я верну его в привратницкую — незаметно, — так что не волнуйтесь.

— При условии, что пообещаете больше не подшучивать над молодым мистером Облонгом. Вы сделали из него настоящее посмешище, мисс Валорхенд. Это плохо на нем сказывается.

— Обещаю, — ответила Валорхенд, которую позабавило это условие.

Аггс вручила ей ключ.

— Номер семь, и осторожнее на ступеньках. Фангин с них в свое время свалился — и, кстати, когда он все же попал внутрь, то ничего не обнаружил.

Судя по тому, что Валорхенд знала о Фангине, он не смог бы найти и собственные карманы. По совершенно непонятной причине его неудача показалась ей обнадеживающей.

Если бы Бокс-стрит была живым существом, то, скорее всего, старым, слепым и хромым астматиком. Высокие тощие здания клонились друг к другу с обеих сторон улицы, верхние этажи почти соприкасались, погружая во мрак и сырость тонкую полоску дороги внизу.

На некоторых участках узкой лестницы не хватало перил, попадались незакрепленные доски, что объясняло падение Фангина. Из поручней выступали ржавые гвозди. Труха от гниющих деревянных панелей и осыпающаяся штукатурка покрывали все поверхности желтоватой серостью.

Чердачная комнатушка, спальня Фласка, была ничем не лучше. Сетчатые шторы хлопали по мутному двойному стеклу окна. Голый матрас прикрывала полиэтиленовая простынка. Все оставшиеся от хозяина вещи убрали. В одном из углов, прислоненная к стене, стояла вогнутая посередине доска, верхний край которой почти касался потолка. Маленькое письменное бюро, каминная полка и одинокий стол не содержали ничего интересного.

Валорхенд упала на матрас, положив голову туда, где, должно быть, лежала голова Фласка. Волоски у нее на шее встали дыбом. Ненависть — не ее, а испытываемая кем-то или чем-то другим, темная и зловещая, — пропитывала комнату. «Смотри, смотри, смотри», — повторяла она себе, вставая и распахивая окно. В нескольких футах от нее окно в доме напротив было слегка приоткрыто. Доска!

В порыве радостного предвкушения она вытолкнула доску из окна Фласка и просунула ее в противоположное окно. Будучи канатоходцем со стажем, Валорхенд не испытала ни малейшего затруднения при переходе в складскую комнату напротив, которая служила Фласку кабинетом.

Если он стремился к уединению, то нашел подходящее место. У входной двери высилась баррикада из потрепанных ящиков для бумаг и сломанных стульев. На столе лежало множество ручек, тонкие кисти для рисования, чернильницы и тюбики с краской. Она исследовала другие углы комнаты, но ничего не находила до тех самых пор, пока не добралась до камина. Порывшись в пепле, Валорхенд обнаружила фрагмент обожженного листа бумаги — или это был свиток? На нем были изображены черные силуэты, в которых девушка угадала две фигуры — шута и солдата. Она вспомнила, как Стриммер описывал книгу из Северной башни. Перед ней, несомненно, оказалась последняя страница. Это едва ли можно было считать совпадением.

Она попыталась восстановить хронологию. Сначала приехал Фласк. Указал Стриммеру на комнату в Северной башне, где впоследствии нашли книгу. Фласк предупредил Стриммера о Сликстоуне. Затем Фласк исчез. Стриммер показал книгу Сликстоуну. Книга исчезла.

По всей вероятности, Фласк скопировал книгу или ее отдельные части в то или примерно то время, когда побудил Стриммера проверить чердак Северной башни. Когда Стриммер обнаружил старую обсерваторию, книга находилась там, — в таком случае когда же Фласк впервые узнал о записях успешных экспериментов, сделанных Уинтером? Как и почему книга оказалась в обсерватории? То, что Фласк знал про Лост Акр, стало известно благодаря записной книжке, которую дал Облонгу Фангин.

У нее появилась теория: смышленый историк Фласк искренне восхищался Ротервирдом. Каким-то образом он нашел книгу и обнаружил правду о суде над Уинтером (может, из каких-нибудь заметок в Лондоне?), а также узнал о существовании Лост Акра. В книге явно говорилось о скрещивании видов, довольно-таки пугающей научной деятельности. Он получил должность современного историка в Ротервирдской школе для того, чтобы продолжить расследование. Фласк выяснил, что Сликстоун интересуется поместьем, задолго до приезда сэра Веронала — возможно, через утечку информации в Городском совете. Он подозревал, что Сликстоуну известно о книге, что тот желает воспользоваться ее возможностями. Фласк подготовил оппозицию Сликстоуну в виде Валорхенд и Стриммера, надеясь, что узнает о его намерениях больше, когда тот приедет на место. После чего сделал копию книги на случай, если она снова попадет в руки Сликстоуну. До Сликстоуна донеслись слухи о нездоровом интересе к нему Фласка, и он избавился от историка.

В этой рабочей гипотезе имелось всего три недостатка: в общую картину не вписывалась ядовитая ненависть, которую Валорхенд ощутила в комнате Фласка, хотя он мог встречаться со Сликстоуном до того, как попал в Ротервирд. Не могла девушка понять и причину, по которой Фласк привел Сликстоуна к книге. Может быть, он использовал Стриммера, чтобы убедиться в том, что из себя представляет Сликстоун, а может, Стриммер и правда обнаружил книгу сам. И третье: разве мог Фласк продумать все наперед задолго до появления самого Сликстоуна в городе? И каким образом Сликстоуну удалось так быстро разглядеть во Фласке врага?

Она положила клочок бумаги в карман и покинула квартиру, мысленно ругая себя за то, что в свое время не присмотрелась к предшественнику Облонга получше. У них было слишком мало времени.

До кануна середины лета оставалось два дня.

6. Орелия отправляется на разведку

Орелия пыталась развеять свою печаль, усердно трудясь в магазине. Благодаря перестановке ассортимента и отсутствию цензорского взгляда миссис Бантер торговля пошла в гору, и Орелия избавлялась от залежалого товара, снижая цены и прикрепляя к вещам этикетки с более честным их описанием. О туманном визите Солта ей напоминал гроссбух, а также крокусы Хеймана, которые хоть и давно отцвели, но все равно не знали себе равных ни по окраске, ни по времени цветения. Она продолжала злиться на эгоистичное поведение Солта в ночь пожара и решила расправиться с садовником в его собственной берлоге.

В канун середины лета каждая улица Ротервирда украшалась гирляндами — от башни к башне, от балкона к балкону и от окна к окну. Главными традиционно считались розы и белый жасмин, а перед входом в Городской совет вешали наиболее экзотические цветы. К раздражению Сноркела, в этом году Солт не удосужился придумать ни одной новинки. Орелия мчалась мимо муниципальных работников, которые суетились с лестницами, веревками и тележками цветов, доставленными деревенскими жителями.

Дом Солта был удобно расположен на симпатичной площади поблизости от центра; он был узким, но имел приземистую пристройку, выдававшуюся в соседский сад. Никто не ответил на ее стук, но выходившее на улицу окно стояло нараспашку. Повинуясь своей вновь обретенной страсти к приключениям, Орелия забралась внутрь через подоконник.

По шпалере, прибитой к противоположной стене прихожей, тянулось растение с бледно-зелеными листьями, шипами и множеством ярко-красных цветов. На горшке висела медная табличка: «Мрачная роза Хеймана». В отличие от всех известный ей роз, эта росла вдали от света и тянулась к тени. Орелия свернула вправо, в гостиную Солта.

Стены едва просматривались за висевшими вплотную картинами и эстампами с растительной тематикой — где-то изображались отдельные части растений, где-то они были показаны с обнаженными корнями, а на других полотнах запечатлены в естественном окружении. В воздухе висел легкий, но роскошный аромат, будто бы исходящий от нарисованных цветов.

Все это сбило Орелию с толку. Картины маслом, книги по ботанике с позолоченными корешками и эстампы восемнадцатого века едва ли по карману городскому садовнику.

Девушка открыла обитую сукном дверь в дальнем конце комнаты и обнаружила за первой еще одну, тяжелую на вид. Она отодвинула защелку и толкнула вторую дверь. Вдоль коридора стоял раздвижной стол с разложенными, словно на хирургической тележке, ножами и скальпелями. Над столом висела полка с пластиковыми бутылками разнообразных форм и размеров — все были тщательно запечатаны и помечены названиями на латыни. У многих названий имелась приставка «Х.» — наверное, «Хейман», решила Орелия. В корзине под столом лежали кремово-желтые остатки выброшенных клубней и луковиц. На крючке у стола висел комбинезон с капюшоном, закрывавший лицо и руки, как костюм пчеловода.

Справа виднелась еще одна дверь, запертая на задвижку и ведущая к пристройке. В темноте на уровне пояса светился красными глазами ряд розеток. Орелия осторожно зашла внутрь, и дверь с грохотом захлопнулась у нее за спиной. Низкий голубовато-фиолетовый свет создавал атмосферу залитых лунным сиянием джунглей. От пола до потолка тянулись шесть дубовых балок, до такой степени увитых листвой, что просматривались только веревки и платформы, к которым крепились растения. По полу стелились разнообразные виды плюща, а сквозь них то и дело проступали цветы, похожие на маргаритки. Над ними висели, расползались и вились неизвестные виды растений, или неизвестные варианты знакомых видов, в том числе белая жимолость с черными листьями и клематис с шипами. Среди всего этого богатства можно было с трудом разглядеть висящие на стене часы с прозрачными стенками. От задника часов отходили провода, исчезавшие в ковре растительности.

Орелия несколько минут вдыхала приторный тропический воздух. Затем часы издали жужжащий звук, свет еще больше померк, и невидимые разбрызгиватели выпустили тонкие струи воды, попавшие ей на лицо и волосы. Цветы закрыли свои бутоны, но Орелия почувствовала, что проснулось нечто другое, и инстинктивно отшатнулась. Ковер растительности на уровне земли задергался и вцепился ей в туфли. Она, как танцовщица, встала на носочки и попятилась к двери. Невидимые усики под травяным настилом пытались сорвать с нее туфли и связать ей ноги. Защитный костюм! Она прокляла собственную глупость.

Но двигалась Орелия быстро и достаточно легко, поэтому ей удалось добраться до двери. Захлопнув ее у себя за спиной, она рухнула на колени. Туфли и брюки оказались напрочь изорваны, а лодыжки и ступни сплошь покрывали алые рубцы.

Вернувшись в гостиную, она обыскала стол и нашла счета на крупные суммы, адресованные многочисленным ротервирдским богачам, что объясняло дороговизну картин и книг. Она также обнаружила письма с жалобами на то, что растения Солта отказывались плодиться и не жили больше двух лет. Неудивительно, что творения Хеймана на городских клумбах каждый сезон сменялись на новые.

Солт стоял в коридоре и наблюдал за тем, как Орелия листает книгу. Лост Акр научил его искусству подкрадываться.

— Мисс Рок?

— Как ты мог, Солт? Похищать их оттуда! И продавать! — Она раскрыла гроссбух.

— Я признаю свою вину, — согласился Солт, — но ты же сама откапываешь и продаешь разные древности.

Орелия упала в кресло и перекинула ноги через подлокотники.

— Ну хорошо. Объясни мне.

Солт принял решение. Он нуждался в союзнике. Сейчас перед ним стояли две задачи, и сам он мог выполнить только одну. Из всей компании он доверял Орелии больше всего.

— Когда я в последний раз был в Лост Акре, все, включая цветы, деревья, травы, выпускало семена.

— Это ты уже говорил.

— Им угрожает уничтожение. Поверь, растения все понимают.

— И именно поэтому ты таскаешь их сюда на продажу.

Солт сказал правду:

— Боюсь, это старая история. Мне нужны были деньги на питомник.

— Только они не плодятся.

— Что еще хуже, они и живут недолго. А это значит… что нам придется спасать сам Лост Акр.

— От чего спасать?

— Понятия не имею. Но такое уже случалось — Облонг же нам говорил, верно? В 1017 году. «Всех спасли Зеленый Человек и Молот». «Все» — это, конечно же, все существа Лост Акра. И тысячелетний юбилей тоже не может быть случайным совпадением. Я убежден, что хрупкое существование Акра завершается. Его солнца увеличиваются в массе, и их срок подходит к концу.

Солт говорил как-то слишком уверенно, даже для ее скромных познаний в вопросе. Она внимательно посмотрела ему в лицо и заметила, как ботаник отводит глаза.

— Думаешь, я дурочка?

— В меньшей степени, чем остальные.

Орелия едва не вышла из себя:

— Прошлой ночью ты что-то скрыл и сейчас продолжаешь заниматься тем же. Если хочешь, чтобы тебе помогли, придется выложить карты на стол.

Солт сделал микроскопическую уступку:

— Во время последнего похода в Лост Акр я встретил человека-горностая. И я не шучу… — Солт помедлил.

— Я тебе верю. — «Да, из него информацию нужно по капле доставать».

— Он сказал: чтобы спасти Лост Акр, кто-то должен появиться то ли в «верное», то ли в «зрелое» время.

— Конечно же, спаситель — ты.

Солт не уловил легкого сарказма, прозвучавшего в ее голосе.

— Кроме этого, остается проблема сэра Веронала.

— Конечно, теперь все ясно: пока ты будешь изображать мессию, я возьму на себя безобидную пешку Сликстоуна.

— Он ведь убил твою тетку. Поэтому я подумал…

Орелия сменила тактику:

— Ты хоть представляешь, что будешь делать, когда туда попадешь?

— Нет.

— А как туда попасть, знаешь?

— Нет.

Разговор зашел в тупик.

Они сидели в мрачном молчании до тех пор, пока Орелия не заметила, как к двери Солта размашистой походкой приближается знакомая фигура.

— Господи, вот кто и правда умеет нагрянуть!

— Это еще кто, черт возьми? — Солт поплелся к двери и распахнул ее с самым грубым приветствием: — Тебе чего надо?

Орелия приветливо махнула рукой, чтобы сгладить впечатление.

— Он — историк, а значит, привык тормошить прошлое в поисках ответов. Так что лучше его выслушать.

Облонг сел или, скорее, растянулся на последнем свободном стуле Солта. Солт улыбнулся, неожиданно для самого себя очарованный неуклюжестью Облонга. Ему в голову пришел забавный образ: Облонг торчит посреди Гроув Гарденс, точно подставка для цветущих клематисов. Может, так и должен выглядеть Зеленый Человек?

Орелия подвела итог текущему обсуждению.

— Чтобы попасть внутрь, придется посоревноваться, — сказал Облонг. — Сэр Веронал знает, что белая плита закрыта. Теперь он переключится на черную. Ему должно быть известно ее приблизительное местонахождение. Паучиху явно поставили там для того, чтобы сторожить вход.

— И как сэр Веронал ее обойдет? — спросила Орелия.

— Он сам ее создал и может пообещать освободить. Может пригрозить зарядами молний. Подход он найдет.

Орелии пришлось констатировать очевидное:

— Только у нас никаких подходов нет.

Солт закатал рукав на левой руке, обнажая уродливый шрам, но Облонг продолжил:

— Думаю, есть и другой путь — воздушные ворота.

Солт бросил вопрошающий взгляд на Орелию, а Облонг пересказал лекцию Болито о том, что центральные камни указывали в одну пустую точку в космосе, а сами круги были настроены на день середины лета.

— Зрелое время, — пробормотал Солт.

— И как нам запрыгнуть в эту тысячелетнюю дыру?

— Благодаря «Компании земельных и водных ресурсов братьев Полк», — ответил Облонг.

— Пузыри! — выкрикнули Солт и Орелия одновременно.

— Я только что вернулся из церкви, — таинственно добавил Облонг.

— Крылья и молитвы — то, что нам нужно, — произнес Солт, но сарказма в его голосе поубавилось. Облонг заронил в нем зерно надежды.

— Священник сказал, что с удовольствием покажет колокольню.

Чтобы не вызывать подозрений, они вышли на улицу по одному.

Священник с радостью встретил посетителей; поднял люк и пропустил их наверх. Он указал на следы в пыли.

— Вероятно, мы вдруг стали популярным местом, но все равно постарайтесь держать эту информацию при себе. Человеческое любопытство — а тем более человеческое дыхание — не всегда положительно действует на фрески. — С этими словами он их оставил.

Разные люди по-разному воспринимают то, что видят.

Облонг сосредоточил внимание на кораклах и таинственном зеркале, в котором люди, по всей видимости, скрещивались с животными. Взгляд Солта, взгляд садовника, тут же привлек ротервирдский шиповник, который рос под ногами танцующих мужчин и женщин, а потом и таинственное цветущее дерево и очень необычное растение возле него. Таких листьев не имел ни один земной вид, но он припомнил удивительно похожее высокогорное растение Лост Акра, которое обнаружил еще до того, как осознал всю опасность «другого места». Сходство бросалось в глаза, и художник очень точно передал все детали.

В отличие от Солта, Орелия заинтересовалась саксами, которые веселились и плясали на восточной стене рядом с цветущим деревом. Она заметила дату — 1017 год, как и в записной книжке Фласка, и вспомнила слова из «Хроник». Девушка повернулась к Облонгу:

— Ваша пьеса играет какую-то роль. Не знаю, какую именно, но играет. Ярмарка середины лета — это часть головоломки.

— Значит, мне придется остаться здесь?

В знак утешения Орелия положила руку ему на плечо. К ним присоединился священник.

— Жаль, что сырость берет свое, — сказал Солт, указывая на фиолетовое пятно, которое закрывало центральную секцию восточной стены рядом с цветущим деревом.

Священник помотал головой:

— Моя башня суха, как соленый крекер, и всегда такой была — двойная кладка и работа на века.

В голове Солта все еще держался образ Облонга в виде Зеленого Человека, а в сочетании с базовыми знаниями по биологии видение оформилось в догадку.

— Вы правы, — ответил Солт священнику. — Вы совершенно, совершенно правы.

Облонг с пылом вернулся к своим обязанностями режиссера-постановщика. Он с волнением думал о том, что вверяет судьбу Орелии изобретениям Бориса, но чувствовал, что любое решение, которое касалось Лост Акра, было делом настоящих ротервирдцев, а не его собственным. Солт уже там бывал, теперь пришло время Орелии — пусть считают это правосудием или местью.

С разрешения Ромбуса Смита Облонг привлек Мармиона Финча на роль рассказчика — ни один ребенок не смог бы прочитать текст с подобающим апломбом. Роль прекрасной дамы досталась простоватой девочке с несколько крысиными, хоть и симпатичными чертами лица, Энджи Бевинс, которую утвердил лично Родни Сликстоун.

Какой-то не чурающийся прикладных искусств родитель сконструировал огромную пещеру на колесах: она была будто врезана в глыбу вулканического камня, с темным входом в виде подковы и порослью травы на верхушке.

Первая репетиция в зале без декораций прошла без особых затруднений, если не считать того, что Финч предпочел не явиться, посчитав, что репетиции предназначены для неподготовленных новичков. Напряжение между участниками постановки придавало ей особую остроту, Сликстоун и Колье с ядовитой злобой встретили дракона. Гвен Ферди с Недом Гули, наоборот, привнесли в свою роль дополнительный шарм. Облонгу не терпелось увидеть их костюмы.

Занятый своими делами, он только к концу репетиции заметил, что у Ротервирдского Западного леса, правда, фактически еще на Айленд Филд, возник новый и довольно приличных размеров квадратный павильон, запертый на амбарный замок.

Облонг подошел поближе и увидел в траве за павильоном свернутый транспарант. Он развернул его. Золотисто-зеленые буквы на транспаранте гласили: «По снисходительному и милосердному указу мэра „Душа подмастерья“ вновь объявляется открытой».

Облонг в который раз почувствовал, что все здесь было не тем, чем казалось. Неужели Билл Ферди так легко спелся со Сноркелом после недавнего постановления?

По возвращении в свои апартаменты он обнаружил посылку с золотистой жидкостью в крошечном стеклянном флакончике и короткое письмо, доставленное через Паньяна и Бориса Полка:

Дорогой мистер Облонг!

Мы едва знакомы, но Ваша роль в данном деле может оказаться существенной. Чтобы понять, о чем я говорю, прошу Вас выпить доставленную жидкость как можно быстрее и без свидетелей, после чего запомнить ее воздействие. По ходу Вашей пьесы прошу не удивляться вероятным неожиданностями и убедиться в том, что все входы и выходы готовы для эвакуации. Используйте Ваше воображение историка.

Совершенно секретно,

Ваш Ф.

Тем временем на Голден Мин Фангина перехватила мисс Тримбл. Она казалась странно взволнованной.

— Грегоруис Джонс исчез.

7. Сэр Веронал отправляется на разведку

Двойственную натуру актрисы, скрывавшей под маской свою настоящую живую личность, как никогда раздирали сомнения. Чем сильнее над нею довлела опасность, тем интереснее становилась роль. Ее испугала дикая реакция сэра Веронала на то, что плита отказалась ему подчиниться. И, хоть актриса и представляла, какие ужасные последствия могло вызвать действие плиты, она чувствовала, что тут должна быть какая-то связь с поместьем.

Ротервирдская игра принимала мрачный готический оттенок, присущий скорее Уэбстеру, чем Шекспиру.

Когда сэр Веронал попросил ее обыскать подвалы на предмет выхода на более низкие уровни, она взялась за дело с чувством, с каким пленники соглашались рыть собственные могилы. Все попытки неповиновения остались в прошлом. Теперь ей предстояло играть жертву.

Похожий на соты, разбитый на множество комнат всех размеров, подвал вмещал также кирпичные ниши для бутылок с вином. Старинные бочки лежали на деревянных подставках. Актриса простучала бочки и осветила их внутренности фонариком. Она прощупала стены, исследовала систему указателей и подергала старинные железные подставки для свечей, но ничего сверхъестественного не обнаружила.

А потом она заметила, что широкая каменная лестница на первый этаж сбоку обита деревянными планками, которые прогибались внутрь, указывая на наличие под ними пустого пространства. Верность роли и сценарий подталкивали ее к решительным действиям. Она освободила проход, постаравшись особенно не повредить обивку. Внутри обнаружилась еще одна лестничная площадка, которая вела к другому ряду ступеней, уходивших вниз, в темноту.

Вскоре к ней присоединился сэр Веронал, и актриса даже удостоилась комплимента:

— Хорошая работа, леди Сликстоун. Вы открыли нам путь.

— Только куда?

— Мы выходим через час.

— Как мне следует одеться?

— Вас ждет долгое путешествие.

Актриса удалилась в свою спальню c нехорошим предчувствием.

Неужели ее задушат, как герцогиню Малфи? Или похоронят заживо?

Она оделась в белое и заполнила карманы фиолетовой солью для ванн. Как в той легенде, она будет оставлять за собой след в лабиринте.

По возвращении в подвал актриса обнаружила сэра Веронала, который уже стоял в теплой зимней одежде, в одной руке сжимая мощный фонарь, а в другой — три решетки одинаковых размеров в четыре квадратных фута. На каждой стороне решетки имелись крепления. Актриса решила, что они должны соединяться в куб. Будто в подтверждение этой догадки, сэр Веронал вручил ей еще три таких же. Решетки были невероятно легкими.

— Это для меня? — спросила актриса, указывая на несобранную клетку.

Сэр Веронал улыбнулся:

— О нет, моя дорогая, это для меня и только для меня. — С этими загадочными словами он устремился во тьму. Она последовала за ним согласно своей роли.

Был канун середины лета.

Время от времени сэр Веронал доставал необычный инструмент — то ли компас, то ли эхолот, который указывал на тоннели впереди; при этом хозяин поместья не останавливался до тех пор, пока они не оказались на пороге пещеры, очертания которой были частично скрыты тенью, отбрасываемой скоплением огромных камней. Бегло посветив на камни фонариком, сэр Веронал жестом приказал актрисе подождать, а сам осторожно вошел внутрь.

Он быстро вернулся, прижимая палец к губам, и завел ее в комнату с каменными стенами. Сликстоун указал на черную плиту с выгравированным на ней цветком. Сердце актрисы на мгновение замерло.

— Вы говорили, что белая плита приносит удачу. Что же тогда приносит черная? — спросила она.

— Новые миры, — ответил сэр Веронал, — новые силы.

— Мой контракт рассчитан только на этот мир, — твердо ответила актриса.

Но еще до того, как сэр Веронал успел найти подходящий ответ, вокруг начался хаос: в комнату, размахивая светящейся трубкой, влетел одетый в спортивный костюм Грегориус Джонс и начал вопить:

— Спасайтесь, миледи, бегите!

Он повалил сэра Веронала на землю. Несмотря на то что старик проявил недюжинную силу и ловкость, его сопротивление стало ослабевать, но тут откуда-то донеслось громогласное рычание, и все замерли.

У входа в пещеру стоял, опираясь на задние лапы, кот: его бока пылали рыже-красным, языки огня вырывались из открытой пасти. Джонс откатился, вскочил на ноги и закричал актрисе:

— Бегите!

И на этот раз она его послушалась, бросив решетки под ноги.

Решив, что кот является более опасным соперником, Джонс последовал за актрисой, прикрывая ей спину. Непонятное создание пустило им вслед струю пламени, но преследовать не стало, а его горящие бока быстро вернулись в прежнее состояние — кожа и шерсть.

Сэр Веронал поднялся и отряхнулся.

— Я тебя помню, — сказал он коту, когда огонь на боках животного погас. — Как нельзя вовремя.

— Тебе лучше поспешить, — ответило существо.

Но сэр Веронал колебался.

— Почему ты здесь оказался?

Вместо ответа кот начал тереться о его ноги и издавать звуки, больше напоминающие не мурлыканье, а треск.

— В Лост Акре не все спокойно?

— Пришли тяжелые времена, но ты, кажется, неплохо подготовился. Твоя миссия важна для всех нас. Я прослежу за тем, чтобы тебя не тревожили.

Сэр Веронал кивнул. Когда-то существо было верным слугой элевсинцев. Сликстоуну стало интересно, выжил ли в Лост Акре кто-нибудь еще, кроме паучихи.

Подобрав все шесть решеток, он встал на плиту и исчез.

Грегориус Джонс нагнал актрису, ориентируясь на звук ее шагов.

— Тихо, — сказал он, — у него может быть хороший слух.

Но кот выбежал из пещеры и исчез в другом направлении — свою задачу он выполнил.

— Мистер Джонс, а вы умеете внезапно появляться.

— Зато с отступлениями у меня выходит не так гладко.

— Ищите фиолетовые зерна. У каждой арки, под которой мы проходили, должно лежать по одному.

Светильник Джонса был тускловат, но аромат соли для ванн помогал им продвигаться от арки к арке. Вскоре они вышли в подвал.

— И что теперь? — спросила актриса.

Джонс посмотрел на часы.

— Северные ворота закрываются через двадцать минут. Вам нужно уехать и никогда не возвращаться.

«Да, — подумала актриса, — моя роль себя исчерпала». Однако ей все еще было любопытно, как разыграют последний акт.

— Куда приведет его черная плита?

— К концу света, — ответил Джонс и поспешно добавил: — Вам лучше об этом не знать.

Актриса легким шагом поднялась по ступеням, втиснула все, что посчитала ценным, в небольшую сумку, после чего снова вышла в сад к Джонсу.

— Это — ключ от центральных ворот поместья. Ждите здесь, и я покажу вам, как удаляться эффектно.

К Джонсу подкатил «роллс-ройс». Улицы и площади города опустели в преддверии ярмарки середины лета.

— В конце всегда должен быть неожиданный поворот, — произнесла она, вышла из машины и наградила Джонса таким поцелуем, который надолго запомнил бы любой мужчина. Она знала, какая роль подошла бы ему больше всего — образцового главного героя, позволяющего другим блистать на своем фоне. — Если хотите, можете ко мне присоединиться.

Джонс положил ладонь ей на плечо и покачал головой:

— К сожалению, миледи, здесь у меня еще остались дела. Пообещайте, что никому не расскажете о том, что увидели и услышали.

Взгляд Джонса стал неожиданно твердым, но его отказ придал глубину сцене отъезда: серьезный зритель с недоверием отнесся бы к слишком легкому хэппи-энду.

В знак согласия она поднесла палец к губам. Машина зарычала и тронулась, и, взмахнув рукой на прощанье, актриса умчалась прочь.

Джонс прикрыл ворота и запер их снаружи. После этого он поступил так, как делал всегда, когда сталкивался с любым проявлением чувств: отправился на пробежку куда глаза глядят.

На краю долины актриса остановила машину. Город Ротервирд выглядел как созвездие огней. Она вышла из машины и поклонилась им всем — это был ее финал, ее вызов на поклон.

Уровнем выше черной плиты Горэмбьюри услышал приглушенный звук голосов и странное рычание. Но к тому времени, когда он поднял половицы, пещера внизу опустела. По полу тянулся след черной сажи.

Очевидно, сэру Вероналу удалось попасть внутрь.

8. Параллельные маршруты

Не желая привлекать к себе внимание, Солт и Орелия отложили визит к братьям Полк на более позднее время. Следуя указаниям Берта, они сразу нашли путь на верхний этаж в комнату «Эврика», где Борис держал свои самые секретные (и самые опасные) изобретения. Из-за двери доносился шум механической шлифовальной машинки. Борис все еще работал.

Никто из знакомых, конечно, не мог заподозрить Бориса Полка в опрятности, но здешний хаос был совершенно особого рода. Все рабочие поверхности и пол занимали десятки изобретений — некоторые существовали еще только в виде чертежей, ждущих своего воплощения, другие находились на первичных стадиях формирования, было тут и несколько готовых прототипов. Орелия держала свой флуоресцентный фонарь опущенным. В темноте они не могли разглядеть самого Бориса.

— Есть кто-нибудь? — спросила Орелия.

— Пузыри! — воскликнул Солт.

Перед ними, точно гигантские елочные игрушки, висели две прозрачные сферы — каждая такой величины, что могла вместить сидящего на корточках взрослого. Из одного пузыря появился Борис, еще более взъерошенный, чем обычно.

— Завершающие штрихи, — объявил он, указывая на вход в пузырь, точно приглашая гостей в загородный особняк.

В пузыре не было ничего, кроме скоб в полу, креплений для рук и ног по бокам и крошечного микрофона в самом центре. Источником тяги, судя по всему, служило кольцо наверху — оно испускало золотисто-желтое сияние, словно нимб. Внешняя мембрана немного поддавалась при нажатии. Вход представлял собой круглый иллюминатор, который можно было бы и вовсе не заметить, если бы не ручки снаружи.

Бориса не пришлось долго уговаривать, чтобы он предоставил им право первого полета. Изобретение выделялось на фоне остальных, словно великолепное произведение искусства: сначала было первое колесо, затем первый насос, первый фотоаппарат, и вот — первый летающий пузырь. Уинтер со Сликстоуном и их элевсинцами пренебрегали этической стороной экспериментальной науки, и Борис до сих пор пылал гневом — запирать детей в клетки и скрещивать их с насекомыми и птицами? Он хотел, чтобы его пузыри вступили в бой со всем этим злом.

— Сейчас?

— Время пришло, — ответила Орелия.

— Мы полагаем, что в Лост Акр можно попасть по воздуху, — добавил Солт.

Борис наскоро обучил их управлять пузырями, которые приводились в движение исключительно за счет тонкой работы ручных и ножных креплений; команда с такой легкостью перенимала навыки Бориса вкупе с его пылом школьника-энтузиаста, а также меткими словечками, что даже Солт не удержался от вопроса: «А что если он накроется?»

— Даже если накроется, будет какой-никакой пиар, — заявил Борис. — Братья Райт подтвердили бы мои слова. Если будете падать, ищите земли Гули или Ферди. У их овец уже закончился окот.

У Солта зародилось недоверие, и он задал вопрос, который обычно задавал Берт:

— Ты их уже испытывал, Борис?

— Друзья мои, они идеальны. — Он помедлил. — В теории.

— Испытывал или нет?

Как изобретатель Борис прекрасно знал, насколько опасен чрезмерный азарт и как легко упустить из виду какую-нибудь мелочь. Но знал он и то, что иногда стоит рискнуть.

Солт начал запоздало волноваться за Орелию, которой предстояло столкнуться с сэром Вероналом. На ум приходил лишь один потенциальный союзник. Он начертил на листе бумаги карту и передал ее Борису.

— Если Ференсен вдруг на свой страх и риск решит пройти через черную плиту, вот здесь у меня спрятан коракл, а тут во внешней стене башни он найдет потайную дверь.

Борис засунул карту в карман и расчистил окружающий хаос, сметая в кучу модели, листы бумаги, инструменты и неиспользованные материалы.

— Так я буду знать, где что лежит, — заявил он.

Двое первопроходцев забрались в свои аппараты. Когда закрылись герметические двери, они больше не могли слышать голос Бориса, им стало неуютно, заточенным в свободно вращающихся сферах. Солт принял горизонтальное положение, а обладавшая более развитой интуицией Орелия попыталась включить интерком.

— Солт, это ты?

Оказалось, что ее микрофон мог успешно передавать и получать информацию.

— А-а-а!

— Опирайся на одно колено, как конькобежец, — посоветовала Орелия.

Пузырь Солта носился по комнате, а тот выделывал в нем тройные сальто; наконец Борис, приведя в действие механизм, состоящий из колесиков, рычагов и кнопок, поднял закрывающую окна ткань и раздвинул всю переднюю стену.

— Аванти! — прокричал Борис.

Изобретатель, как дорожный инспектор, взмахнул рукой, схватил еще один лист бумаги и написал на нем: «ЖМИТЕ КНОПКУ Z!»

Они нашли нужную кнопку и последовали его указанию. Пузыри зажужжали, затем кольца ободов сменили цвет, и комната озарилась фиолетовым сиянием. Продолжая свое величественное движение, две сферы выплыли на улицу и исчезли в ночном небе. Борис помахал им вслед и начал приводить комнату «Эврика» в ее обычный беспорядочный вид.

Через двадцать минут его занятия прервал очередной стук в дверь. На пороге стоял встревоженный Горэмбьюри.

— Плохие новости, — сходу затрещал он, — и все из-за меня, дурака.

Через пять минут Паньян снова взмахнул крыльями и унесся к башне Ференсена — на этот раз с картой и посланием.

Прозрачная мембрана сфер создавала иллюзию, будто пассажиры зависли в открытом пространстве и держались только за крепления для рук и ног. «Вот так, должно быть, ангелы и выглядят с земли», — подумал Солт. Кольца у них над головами, снова напоминая нимбы, засветились золотисто-желтым.

Солт повел свой пузырь к библиотеке, где со всех возможных углов прощупал небо. Звезды сияли ему в ответ — но и только. Вторым заходом ботаник решил проверить небо над белой плитой, которую до поры до времени надеялся скрыть от Орелии.

— Сейчас вернусь, — сообщил он как бы невзначай и упорхнул через просторы Айленд Филда. Пузырь Солта замер над просекой с белой плитой — наверху горели звезды, снизу выглядывали ветки деревьев, — но опять ничего не произошло.

Он уже собрался лететь обратно, как внезапно по сфере прошла легкая рябь и механизм зажил собственной жизнью.

— Ну, Борис! — зашипел Солт под нос, а сфера тем временем начала лениво подниматься по невидимой дуге, точно перелетная птица.

— Сюда! — закричал он Орелии.

Он быстро понял, что ни Борис, ни панель управления не имели к происходящему никакого отношения. Солт почувствовал, что скоро вернется в Лост Акр. В самодвижущейся сфере ему казалось, будто его собственная судьба больше от него не зависит, и в этом состоянии свободы и беспомощности у садовника рождались свежие мысли.

Солт систематически прошелся по фактам: во-первых, цветок середины лета: во время одного из своих первых визитов, когда у него еще хватало храбрости отходить от плиты на большие расстояния, Солт обнаружил в Лост Акре одно растение, которое походило на изображенное в церковной фреске, только в то время оно не цвело. Росло оно на голой каменистой возвышенности на краю Лост Акра. В тот раз нападение стаи хищных птиц заставило его прервать дальнейшее исследование. Возвращаться туда не очень-то хотелось, однако начать следовало именно с этого места.

Во-вторых, «Англосаксонские хроники»: сперва он познакомился с их винчестерским вариантом из объявления о летней постановке. Облонг упомянул о существовании другой версии текста из ворчестеровского списка: согласно ей чудовище пришло на ярмарку середины лета «в поисках жены». Все полагали, что прекрасной даме из Ротервирда грозило похищение, но он считал, что тут закралась ошибка. Ключом к пониманию истории был Зеленый Человек.

В-третьих, точка перехода: не могло ли так получиться, что самым опасным свойством Лост Акра становилась его же стабилизирующая сила? Если так, то Солту, возможно, придется заручиться ее помощью. И благодаря Ференсену он знал, где эту помощь найти.

В-четвертых, сам Ференсен: никто не решался произнести вслух то, о чем некоторые знали, а остальные догадывались. Ференсен и Сликстоун были старыми врагами; Ференсен пережил правление Уинтера, суд над ним и смертный приговор. Для того чтобы прожить так долго, Ференсену неизбежно пришлось бы воспользоваться точкой перехода — но какие еще необычные возможности он при этом получил? Пробелы в информированности Ференсена тоже казались Солту важными. Ференсен знал ответы на вопросы о камнях и злоупотреблении ими, но о цветке середины лета он имел такое же слабое представление, как и все остальные, а значит, во времена Уинтера или после Лост Акру ничто не угрожало — должно быть, с самого 1017 года. По всему выходило, что тысячелетнюю угрозу представляло растение, которое цвело один раз в тысячу лет?

В-пятых, фрески. Он вспомнил изображение на восточной стене: фиолетовое пятно и оторванные конечности вперемешку с ветками. Священник отклонил его предположение о том, будто пятно могло образоваться из-за сырости. Возвращаясь к этому вопросу, он припомнил, что поверхность в этой части стены ничем особенным не отличалась. Предположим… Его догадка снимала все вопросы, но в нее было трудно поверить. Солт напомнил себе, что странность — естественная составляющая вселенной, и пеликан, и вьющаяся роза появились в результате одного космического взрыва. Он должен верить.

Вместе с Орелией, чей пузырь летел много ниже его, однако по той же параболе, ботаник еще раз прошелся по списку, исключая лишь последнюю теорию.

— Есть что добавить?

— Ты слишком высоко забрался, Хейман. Уверен, что это безопасно?

— К черту безопасность — мне нужны твои соображения.

— Я убеждена, что ярмарка середины лета играет во всем этом какую-то роль — место, время… Может, она представляет собой отвлекающий маневр?

Когда она произнесла эти слова, в голове у ботаника встал на место еще один кусочек головоломки, каким бы он нелепым ни казался.

Орелия сменила тему:

— Чтобы остановить Сликстоуна, мне нужно знать, чего он хочет.

— Ему нужна какая-то особая сила из «Книги рецептов».

— Но какая именно? Что может быть лучше молний? Сам Зевс обладал даром управления молниями.

Воцарилось молчание. Оба поняли, что за успех они могли заплатить своей жизнью.

До пузыря Орелии донеслась короткая цитата из «Потерянного рая»[46]:

Тот амарант, что цвел в Раю,

Близ Древа жизни,

Но когда…[47]

Концовка оборвалась в шипении помех. В испуге наклонившись вперед, она наблюдала за тем, как пузырь Солта резко ускорился, будто песчинка, которую затягивает в сливное отверстие. Аналогия оказалась как нельзя более удачной. Несколько секунд спустя пузырь исчез.

Ференсен сидел возле своей башни, и компанию ему составляла лишь керосиновая лампа. Одни загадки порождали другие. Наступил канун середины лета, и время подходило к концу.

Каким был последний эксперимент Уинтера? На каком подопытном Уинтер его оттачивал?

Как ему спасти сестру? Он считал Морвал мертвой, пока несколько лет назад у него не объявился Солт с ужасной раной, которую, по его словам, ему нанесла в Лост Акре чудовищная женщина-паучиха, обладавшая даром речи. Ференсен всегда надеялся на то, что камни могут разделить то, что некогда соединили, но и камни, и книга оказались теперь в руках Сликстоуна. Стоит ли ему встречаться с сестрой в ее теперешнем обезображенном виде? Как она на него отреагирует? Как решит поступить ее паучья половина?

Наконец, и это, возможно, было самым главным: что именно Уинтер со Сликстоуном положили в клетку с ним самим? Прошло столько веков, а он до сих пор этого не знал.

Ференсен чувствовал себя в равной степени виновным и бессильным что-либо предпринять. Он впустил прошлое в жизнь своих друзей. Но каковы их шансы против Сликстоуна? Он подверг их всех опасности, не имея на то ни малейшего основания.

Горькие размышления прервал Паньян, приземлившийся в траву у его ног. Ференсен достал маленькую трубку с лаконичной запиской, нацарапанной детским почерком Бориса:

Сликстоун попал внутрь через плиту под «Драгоценными камнями и геологией», два пузыря отправились искать воздушные ворота.

К записке прилагались добытые стараниями Горэмбьюри ключи от Ротервирдской библиотеки, а также миниатюрная карта Солта.

К Ференсену вернулась ясность ума. Он должен снова заявить о себе и встретиться со старым врагом лицом к лицу. Он хотел сказать «в последний раз», но это было бы неправдой; до сегодняшнего дня Ференсену всегда удавалось избегать противостояния — теперь с этим покончено. Это меньшее, что он мог сделать для Морвал и своих друзей.

Когда доблестный Паньян улетел обратно с новой запиской, Ференсен отправился в башню готовиться. Он задавался вопросом, что там творилось с этими пузырями и где именно в Лост Акре могли открыться воздушные ворота.

9. Старые друзья

Раскрасневшийся от радостного волнения сэр Веронал прибыл в Лост Акр и сразу же оказался в подземном переходе с каменно-грунтовыми стенами. Полки с бутылками и книгами придавали атмосфере какой-то странный домашний уют.

— Удивительно, — сказал себе сэр Веронал, обнаружив книги со штампами Ротервирдской школы и библиотеки по столь разнообразным темам, как горное дело, мозаика и кулинария, а также, что показалось ему еще более неожиданным, прейскурант из магазина художественных товаров с Рыночной площади под названием «Ализарин и Флейк».

Выплыла наружу и давняя боль, острый след безответной любви. В свое время он унизился до того, чтобы предложить свою руку крестьянской девчонке, или, по крайней мере, ее таланту, но был жестоко отвергнут. Сэр Веронал заставил ее заплатить, но этого было недостаточно. Сликстоун хмыкнул при виде мозаики на стене с точно переданными чертами лица молодого человека — ее брата. Если бы они только знали, что этот парень был не просто человеком — он был чем-то намного большим.

Чувствительные к запахам волоски на ногах паучихи ощутили присутствие Сликстоуна, как только тот вошел. Почуяла она и камни и тут же припомнила его руки, исторгавшие молнии.

«Сбежать? Поговорить? Спрятаться?» Столкнувшись с таким разнообразием вариантов, паучиха замерла в том месте, где чувствовала себя комфортнее всего, — в собственной кухне. Сликстоун и не представлял, какой ущерб он нанес сознанию Морвал Сир. Он ожидал столкнуться с ее ненавистью и надеялся на схватку. Было бы забавно ударить в это существо током.

Он вошел в кухню. Слабые отзвуки красоты еще жили в ее глазах, но шарообразное тело и торчавшие во все стороны лапы остались такими же чудовищными, как он помнил. Он улыбнулся, завидев, какой порядок царит на кухне и чем питается паучиха — кровью и плотью. Вот вам и Морвал Сир, защитница природы!

Все восемь паучьих глаз разом моргнули. Часть ее существа была незнакома с пришельцем, зато вторая знала его прекрасно; на мгновение паук уступил место Морвал Сир. Сликстоун постарел, но по глазам, линии подбородка, цвету кожи и надменно поднятым бровям она сразу узнала своего мучителя. Морвал подумала о том, что его жестокость, ум и властность тоже никуда не делись.

Сликстоун указал на бутылки и стеклянные банки:

— Тонкая работа.

— Пошел вон, — зашипела паучиха.

— Моя дорогая Морвал, неужели даже после столь долгого ожидания…

Где-то в глубине своей искаженной сути Морвал Сир вновь ощутила гордость оттого, что отвергла его.

— Пошел вон! — Чудовище съежилось и стало казаться почти жалким.

А затем по потолку прошла легкая рябь, точно дым, осыпая комнату землей.

Кастрюли и сковородки задрожали, как медный духовой оркестр.

— Это еще что такое?

— Волнение — более глубокое и древнее, чем ты можешь себе представить, Веронал Сликстоун.

— Лучше бы тебе объясниться. — Угроза витала в воздухе.

Все восемь глаз паучихи отражали разные эмоции, каждая из которых передавала оттенки ее настроения. Ее голос звучал более уязвимо; животное шипение смягчалось человеческими интонациями. Казалось, что речь причиняла ей боль.

— Одно дело — техника, а другое — природа. Некоторые процессы нуждаются в понимании и первого, и второго, к примеру живопись. Но твои камни — техника в чистом виде. Они могут сколько угодно деформировать природу, но та все равно возьмет свое. На Лост Акр надвигается апокалипсис — и твои камни его не спасут.

У Сликстоуна лопнуло терпение:

— О чем ты бормочешь?

Он стянул перчатки. Слабая искра молнии заиграла на его пальцах.

— В каждом тысячелетии Лост Акру грозит вымирание. Его стабилизирующие силы нуждаются в обновлении. Нужно отдать дань уважения природе, а не использовать ее ради собственной выгоды.

Сознание чудовища было разделено на две почти не сообщающиеся друг с другом половины. В большинстве случаев тонкая чувствительность Морвал не могла преодолеть паучью жестокость. Пострадал даже дар речи. Однако маленькая частичка ее сознания сохранила целостность. Здесь она берегла воспоминания о деревне, о сэре Генри и своем брате, а также, точно пламя свечи, поддерживала собственную человечность. Между тем паук выискивал возможность избавиться от своего мерзкого человеческого двойника.

С огромными усилиями, благодаря тому, что паук ничего не знал о Сликстоуне, Морвал удалось завладеть ситуацией в начале разговора, но теперь вернулась власть паука. Голос Морвал потерял все свое достоинство, он стал хищным и шипящим.

— Послушай, Веронал Сликстоун, еще не все потеряно. У тебя есть клетка. Я хочу освободиться от женщины. Освободи меня — и я тебе помогу. Здесь полно опасностей. Тебе понадобится Ферокс.

Выходит, что Ферокс выжил! Человек-горностай обитал в Лост Акре за столетия до их появления; он стал хранителем и проводником Сликстоуна. В глубине души Ферокс всегда оставался с ним. Он охранял все камины Сликстоуна, все его флюгеры, стоял на капоте «роллс-ройса», украшал домашние тапочки и запонки, ручки кресел и многие другие места.

— Где он?

— Ферокс сам тебя найдет.

— Откуда ты знаешь?

— Всегда находил. Ферокс есть Ферокс.

— Прошло слишком много времени.

— Он учует притяжение камней. Ведь именно они сделали нас теми, кто мы есть.

Сликстоун помедлил.

— Сторожи дверь. Убей любого, кто придет. У нас с тобой общие интересы.

Паучиха моргнула. Когда он уходил, она задумалась, не напасть ли со спины, — но паук не знал, как правильно разместить камни. Ферокс обещал помочь. И хотя Фероксу никто не доверял, надежда — все же лучше, чем ничего. А потом оставался еще тот, другой посетитель с его обещаниями, и ему тоже еще предстояло вернуться. Она решила выжидать.

Поначалу сэр Веронал думал, что гнетущее его чувство было вызвано общей атмосферой кухни паучихи, но стоило ему открыть внешнюю дверь у высокого берега реки, как он понял, что имело в виду чудовище, когда говорило об апокалипсисе.

Темно-серое небо бороздили полосы света. Дом паучихи стоял у берега реки на самом краю леса. Паутина вокруг ее берлоги горела статическим электричеством, точно привидение. На лугу признаки беды тоже бросались в глаза. Трава сделалась странно вялой и пригнулась к земле под тяжестью семян. Да, надвигался необычный шторм.

Он пошел через холмистый луг. По траве побежали ярко-оранжевые блики, поднялся ветер, который все усиливался и постоянно менял направление. Сликстоун остановился, чтобы промокнуть лоб шелковым платком. Носясь по лугу в разные стороны, ветер создавал мерцание — от света к тьме и обратно. А потом Сликстоун заметил какое-то движение в траве: к нему приближалась темная полоса, тонкая и прямая. Он замер на месте и подождал.

Ферокс не вставал на задние лапы до тех пор, пока не добрался до сэра Веронала. Горностая было ни с кем не спутать — приплюснутое лицо, острая мордочка, красные глазки и болезненного вида кожа, покрытая клочками красно-коричневой шерсти. Но и человек в нем угадывался так же ясно: в вытянутом носе, мочках ушей, ногтях на пальцах, ресницах и членораздельной речи. Его лицо было закрыто шарфом, одежда скроена из кусков кожи.

Ферокс поклонился сэру Вероналу.

— Хозяин, — произнес он. — Вы пришли вовремя.

Земля затряслась, и дрожь нарастала; болтать о былых деньках было некогда. В голове Сликстоуна зародилось сомнение — как странно, что его возвращение в Ротервирд совпало с катастрофой Лост Акра. Но если кто-то думал, что Сликстоун станет спасителем Лост Акра, то этот кто-то ошибался — он использует точку перехода для того, чтобы заполучить свой особенный дар, а потом пусть это место горит синим пламенем. Даже лучше, у него не останется конкурентов.

— Вы принесли клетку. Кого же вы в нее посадите? — поинтересовался Ферокс.

— Последний эксперимент мистера Уинтера.

— Значит, у вас есть и камни, и книга?

— У меня есть все, что нужно.

— Выходит, что последний эксперимент оказался успешным?

— Если он попал в книгу, выходит именно так.

— И каков же результат?

— Отведи меня туда, и узнаешь.

Крона дерева над ними взорвалась пламенем.

— Лучше бы нам найти укрытие до утра, — сказал Ферокс.

— Я хочу попасть туда сейчас.

— Использовать точку перехода в темноте, да еще в грозу? Снова? — Еще один зигзаг прорезал небо от края до края.

— Ну хорошо, подождем до рассвета, — уступил Сликстоун.

— Хозяин, — произнес Ферокс с легким поклоном, заканчивая беседу точно так же, как и начал.

Как только начал таять день, уже ничто не напоминало здесь о кануне середины лета. Когда они добрались до тянущейся вверх скалы с пещерой у подножия, огонь охватил еще больше деревьев, и они пылали, как свечи, в наступающей тьме. В пещере горел костерок, на полу лежали шкуры и стоял помятый котел — хорошее укрытие от бури. Ферокс сдобрил густую похлебку приправами, и они принялись есть ее ложками, смастеренными из рога. Сликстоун решил не интересоваться, откуда взялось мясо, которое показалось ему переперченным, но довольно съедобным. Изгиб узкого прохода в пещеру приглушал гром и укрывал их от молний.

Пещера казалась почти по-домашнему уютной.

— Видел ты когда-нибудь такую бурю? — спросил сэр Веронал.

— Один раз, — ответил Ферокс, — давным-давно. Завтра у нас будут и не такие трудности.

Он отказался пояснять, что за трудности имел в виду. Ферокс наблюдал за тем, как Сликстоуна клонит в сон. Он бросил в огонь остатки приправы, добавив к ней мяты, чтобы скрыть запах мощного снотворного — валерианы. Длинные пальцы протянулись к карману с ловкостью воришки, и горностай легко вытащил оттуда камни. Затем он схватил копье и исчез в темноте.

10. Метаморфоза

Пузырь Солта несколько часов кружился в воронке, в круговороте тьмы с отблесками атмосферных вспышек. Эти ворота явно не обладали той моментальной скоростью перемещения, которой отличались плиты. Солт начал побаиваться, что его путешествие никогда не кончится, когда после ослепительной вспышки окружающее пространство наконец изменилось и пузырь угодил в самую настоящую бурю.

В кромешном мраке серые тучи казались черными, они рвались и носились по небу так, будто множество разнонаправленных ветров вели борьбу за превосходство. Верхушки деревьев пылали, указывая путь бьющих в землю молний. Гром грохотал, словно приближающаяся артиллерия. Водные потоки кипели, как бульон.

Когда пузырь выпал из воронки, по коже Солта заплясало статическое электричество, и ботаник подумал о своих любимых растениях, листья которых теперь сморщились, побеги высохли, а корни истощились. «Всегда найдется хоть одно зерно, готовое к перерождению», — напомнил он себе.

Стремительный спуск чуть замедлился в коридоре более спокойного воздуха — его обнаружили и пернатые Лост Акра. Тысячи больших и маленьких птиц с яркими перьями и перепонками планировали и зависали в пространстве, избегая хаоса верхних и нижних слоев атмосферы. Два крупных хищника с когтистыми крыльями и рыбьими глазами заглянули в пузырь и постучали по мембране своими острыми лезвиями-клювами, после чего потеряли к ней всякий интерес.

То ли по счастливому совпадению, то ли по чьей-то задумке этот поток спокойного воздуха касался верхушки скалистого нагорья, куда и хотел попасть Солт. В восточной части горизонта затрепетал кроваво-красный восход, своими мрачными цветами больше напоминающий закат.

Даже в своем пузыре Солт ощутил в воздухе перемену: утихли молнии и громы, им на смену пришли тишина и покой. Птицы тоже исчезли, предпочитая на свой страх и риск искать убежище в складках простирающегося внизу ландшафта.

— Орелия? — с запозданием вспомнив о своей напарнице, позвал Солт, но ответа не дождался.

К его облегчению, покатая верхушка горного хребта была все еще покрыта побегами того удивительного растения, за которым он сюда пришел. Он направил пузырь вниз по длинной плавной траектории, и тот совершил безупречное приземление.

Солт еще никогда не видел таких роскошных растений. Оказалось, что листья его стали плотными и кожистыми, возможно, в ответ на экстремальные условия. Никаких признаков цветения не наблюдалось.

Двигаясь на четвереньках, Солт обнаружил, откуда разрастались побеги, — то был одиночный экземпляр, пустивший корни в укрытии между двумя плоскими камнями, которые, опираясь друг на друга, создавали пирамиду. Он наклонился над тем камнем, что повыше, и заглянул в пространство под ним. Листья и побеги внизу были больше размером. Несмотря на приближение восхода, ботаник почувствовал, как лица коснулось дуновение быстро стынущего воздуха. Он засучил правый рукав и просунул руку внутрь, пытаясь аккуратно нащупать чашечку бутона или лепестки цветка. Листья и побеги были нежными, без шипов. У основания камня Солт обнаружил нечто, напоминающее толстый побег, и у него появилось пугающее ощущение, что этот побег тоже его искал. Побег коснулся его пальцев и принялся обвиваться вокруг них.

С полчаса Солт лежал, не двигаясь, и ждал, а побег раскручивался и полз по его руке. Он не смел пошевелиться из страха помешать этому загадочному процессу — что стало для него настоящим испытанием, поскольку пошел снег и вскоре запорошил его спину. Камень превратился в ледышку, плечи ныли, а вытянутая рука занемела.

Но вот растение наконец отпустило его. Солт осторожно вытащил руку из щели. Побег обвивал ее от запястья до локтя и заканчивался единственным бутоном, лепестки которого плотно сжимались, скрывая свой цвет. Солт поднялся. Из-за снега он не видел ничего дальше десяти шагов. Планировать маршрут было невозможно.

Стараясь не повредить побег с бутоном, он забрался обратно в пузырь. Даже если предположить, что ему предстояло воспроизвести события 1017 года, точное время оставалось под вопросом: окно возможности должно быть небольшим. Он не имел ни малейшего понятия, как вернется в Ротервирд, если белая плита закрыта; и, даже если ему удастся это провернуть, еще меньше ботаник знал о том, как будет при этом выглядеть и как его примут. Времена изменились — люди не верили в старые легенды, считая их нелепыми выдумками. В соответствии с саксонским вариантом «Хроник» ему следовало явиться на ярмарку, когда та будет в самом разгаре. Сообразив, что немного времени у него все же есть, Солт решил сэкономить энергию и улегся спать.

Пузырь Орелии пролетел через воронку намного быстрее и тут же оказался в натуральном аду: с одной стороны во мраке пылали деревья, а с другой высились скалы, озаряемые вспышками молний. Проливной дождь то хлестал как из ведра, то внезапно замирал. Пока ее аппарат дергался вверх и вниз и из стороны в сторону, опасно приближаясь к земле, Орелия высматривала подходящую площадку для приземления.

Единственным вариантом казался луг. Пузырь врезался в густую траву и так резко остановился, что Орелия чуть не лишилась передних зубов. Когда она выпрыгнула наружу, оказалось, что трава на лугу с нее ростом, и ветер шатал ее вперед и назад. Новые впечатления бросались в глаза, ошеломляли — атмосферная буря, удивительные деревья и даже трава с восьмигранными семенами. Чтобы не терять концентрации, Орелия не переставая бормотала под нос: «Остановить сэра Веронала!»

Но каким образом? У нее не было ни карты, ни даже компаса (что уж совсем глупо). Правда, как выяснилось вскоре, за девушку уже приняли решение. Впереди над травой возникла голова дикого зверя с вытянутой мордой и тощей шеей. Голова вертелась влево и вправо, принюхиваясь к воздуху. Рядом с головой возвышалось копье. На острие играли оранжевые отблески пламени, пожиравшего соседний лес, и Орелия не могла понять, действительно ли животное имеет бурый окрас от природы. Голова с копьем снова нырнула в траву, и та зашевелилась, выдавая движение существа. Это был гибрид Лост Акра.

Орелия пошла следом, стараясь ступать как можно легче, чтобы не обнаружить собственного присутствия. Ее добыча двигалась по прямой, которая со временем привела их к лесу. Не обращая внимания на все, что творилось вокруг, существо выполняло собственную миссию.

Орелия следовала за ним добрые полчаса, прежде чем трава начала редеть и мельчать. На фоне неба выделялись раскидистые ветви огромного дерева; с передней свисали то ли лозы, то ли веревки. Рядом в воздухе она увидела точку перехода, которая дрожала, точно лунная дорожка на рыбьих плавниках. Существо поднялось на задние лапы, и девушка снова обратила внимание на характерный наклон его головы. При ближайшем рассмотрении и на открытой местности мутация стала ясна: он был наполовину горностаем, наполовину человеком и обладал удивительным сходством с гербом и вездесущим символом Сликстоуна.

Чуть ниже, слева, Орелия уловила в траве другое движение. Она полагала, что сейчас перед ней появится сэр Веронал, но вместо него из зарослей выбралась паучиха. Даже в полутьме Орелию неприятно поразил чудовищный союз зверя и человека, уродливость которого только подчеркивалась его неестественностью. Уважение Орелии к Валорхенд переросло в восхищение. Выжить в близкой схватке с таким существом и сохранить самообладание — для этого нужно иметь неисчерпаемые запасы храбрости и силы духа. Одновременно усилилось презрение к сэру Вероналу: «Сотворить подобное с другим человеком…»

Оба существа приблизились к дереву. Орелия не слышала беседы, но, казалось, там велись переговоры, причем ситуацию контролировал человек-горностай.

Паучиха заползла в стоявшую у дерева клетку, протискивая ноги сквозь решетку. Человек-горностай обошел ее по кругу, стукнув по каждой из сторон. Вопросы так и рвались наружу. Должно быть, у человека-горностая откуда-то появились камни — но вряд ли сэр Веронал отдал их добровольно, разве что они с человеком-горностаем являлись единым целым или горностай был его верным слугой. Когда построили клетку? Откуда человек-горностай знал, как нужно размещать камни? И что они пытались создать?

Орелия не могла различить детали конструкции, но человек-горностай подвесил клетку у самой ветви, где та раскачивалась на ветру до тех пор, пока другая веревка не запустила ее в точку перехода, и там клетка исчезла.

Человек-горностай стоял, беззаботно опираясь о собственное копье и всем своим видом показывая, что уже пользовался точкой перехода сам либо видел, как это делают другие. Клетка с грохотом вырвалась обратно. Поначалу Орелия не заметила никаких внешних изменений — и клетка, и гигантский паук остались на своих местах. Но затем она увидела, что глаза паука сместились вниз, ноги выровнялись, а грудная клетка вернулась в свое естественное положение. А потом из-за спины паука показались две бледные руки, человеческие руки, которые протиснулись сквозь прутья и сжали решетку.

Из клетки выскользнула обнаженная женщина, тоненькая и бледная. С балетной грацией она схватила веревку и перепрыгнула сначала на ветку, а затем на землю, после чего исчезла в темноте.

Паук, которому потребовалось больше времени на восстановление, начал биться о прутья решетки, прогибая их изнутри. Человек-горностай выжидал, насторожившись. «Он хочет уберечь девушку», — подумала Орелия. Человек-горностай обошел клетку кругом, наклоняясь с каждой ее стороны и держа паука на расстоянии с помощью своего копья, — несомненно, он забирал камни обратно.

И только потом он освободил паука, который выбрался наружу и сделал полный круг, разминая ноги и вновь привыкая к собственному естеству. Орелия ощутила толику гордости при мысли о том, что ее вид оказался более приспособленным. К ее огорчению, паук не убежал далеко; он высоко подпрыгнул в темноте и исчез где-то на склоне холма, уходившего к лесу.

«Кем была эта женщина? И как ее заманили в эту чудовищную ловушку?» Орелия вспомнила книги, мозаику с портретом юноши и догадалась, что она наверняка была сестрой Ференсена Морвал Сир, художницей элевсинцев. Но за какое преступление расплачивалась эта девушка? И почему человек-горностай помог ей освободиться? Орелию так и подмывало отправиться на помощь несчастной, но она чувствовала, что обязана остаться на посту. Человек-горностай должен знать, где находится сэр Веронал.

Правда, пока она отвлекалась на собственные мысли, горностай успел исчезнуть. Орелия помчалась сквозь траву, останавливаясь через каждые пятьдесят ярдов, чтобы проверить след. На третьей остановке она позволила себе расслабиться и присмотреться повнимательнее. Удар сзади и сбоку угодил ей прямо в шею. Орелия потеряла сознание и упала к ногам Ферокса.

11. Возобновление вражды

Перед рассветом Ференсен проследовал по маршруту Солта, воспользовавшись крошечным кораклом садовника, чтобы добраться до спрятанной калитки. Ключи Горэмбьюри помогли ему проникнуть в библиотеку. Зайдя внутрь, он ощутил присутствие другого человека — ему это всегда удавалось в закрытых помещениях; тепло крови меняло энергию окружающего пространства.

Его коллега-взломщица поджидала в подвале.

— Мисс Валорхенд.

Она была так же не по-летнему одета, как и он, к тому же оба держали в руках палки, разве что в его палке скрывалось длинное лезвие.

— Горэмбьюри отправился на ярмарку. А то здесь, внизу, он уже позеленел. — Она помедлила, прежде чем добавить более правдивое объяснение. — Я знала, что вы придете.

Ференсен улыбнулся. То ли в разрезе глаз, то ли в освежающей прямоте Валорхенд он уловил тень Фортемейна.

— Дайте догадаюсь. Будучи ученым до мозга костей, вы не можете упустить возможность понаблюдать за тем, как целый мир подходит к своему логическому завершению. А если прибавить ко всему точку перехода…

— В нашем мире нет ничего подобного.

— Но вы все-таки не вошли. Храбрая, но не дурочка. Одной встречи с паучихой вам хватило.

— Я бы согласилась рискнуть, если бы со мной были вы.

— Вы лишь спровоцируете ее темную половину и на корню уничтожите мои шансы.

Валорхенд вспомнила слова «свежее мясо», жестокий отпор, который паучья половина оказала человеческой, требовавшей сдержаться. Ференсен был прав.

— Тогда я вас прикрою.

Ференсен кивнул. Валорхенд так до конца и не объяснила свои намерения, но у него не было времени на разговоры, а читать лекции об опасных соблазнах Лост Акра этой девушке не имело смысла.

Они обменялись рукопожатиями, и Валорхенд, поддавшись порыву, поделилась с ним тайной:

— Думаю, вам стоит кое-что увидеть. Это из квартиры Фласка на Бокс-стрит. Кажется, он сделал копию «Книги рецептов».

Ференсен бросил взгляд на обугленный лист бумаги. На полях виднелся силуэт шута в туфлях с заостренными носками, а рядом с ним — типичный солдат и другие беззлобные карикатуры на обычных людей. Он почувствовал тревогу. Похоже, бывший историк и пришелец Роберт Фласк вплотную подобрался ко многим местным секретам. Он вспомнил пустующую нишу в Эскатчен Плейс. Финч ничего не говорил о недавних кражах. Камни утащили много лет назад.

— Давайте обсудим все, когда я вернусь, — сказал он и подмигнул.

— Счастливого пути, — ответила Валорхенд, когда он встал на плиту и исчез.

Ференсен не сразу заметил книги, смазанные отпечатки ног и даже сам коридор. Он стоял, глядя на собственное, но более молодое отражение в куполе потолка над головой. Крошечные цветные стеклышки смогли в точности запечатлеть его тело и душу — для сестры этот образ был не только памятью, но и маяком надежды.

На него обрушилось множество ощущений. Слишком много противоречивой информации — жар земли, близость электрической энергии и, как сообщали ладони, быстро надвигающийся мороз: все времена года пролетели в одно мгновение — осенние ветра утихли, и теперь оставалась только зима, конечная остановка перед окончательной и скорой гибелью. Это заставило его очнуться и двинуться вперед. Через несколько шагов Ференсен понял, что паучиха ушла: близнецы связаны друг с другом, они чуют такие вещи. В кухне продолжал гореть огонь, освещая полки, кровь и потроха. Все эти бутылки прямо-таки кричали о тяжелой судьбе Морвал — живых существ травили ядом, душили в паутине, высасывали до последней капли. Он слегка приоткрыл входную дверь и увидел полотно своего тезки Иеронима Босха: сплошь огонь и разрушение, не хватало только чудовищ, по крайней мере, пока что не хватало. Чудовища должны были бродить поблизости.

Зрелище встревожило Ференсена. Любое существо с зачаточным инстинктом самосохранения пряталось бы под землей. Здесь у паучихи были каменные стены, пища, защита от жары и холода, а также возможный выход. Зачем тогда уходить? Он намочил правую ладонь и приложил к полу; к ней прилипли клочья шерсти и перышки, должно быть, оставшиеся от жертв. Он повторил это действие и на этот раз раздобыл длинный бурый волос, белый на конце. Отпечатки ног, замеченные неподалеку, подтвердили подозрение Ференсена: здесь побывал Ферокс, родственная душа Сликстоуна из Лост Акра — и побывал недавно, если судить по свежести отпечатка. Шансы на успех сокращались — никто не знал Лост Акр лучше Ферокса. Но о чем эти трое могли говорить?

Вернувшись в кухню, он обнаружил на половицах две грязные полосы с отпечатками человеческих ступней между ними. Сэр Веронал захватил с собой клетку, что неудивительно, скорее всего, его главная цель — точка перехода. Но все вопросы сводились к одному: какую силу давал последний эксперимент Уинтера?

Ференсен выдвинул лезвие из своей палки и отправился на улицу. Углубление в земле говорило о том, что река прежде была куда шире. Земля была усеяна обгорелыми ветками, среди которых попадались мертвые птицы-насекомые. С деревьев свисали клочья оборванных шелковых нитей.

Даже сейчас прошлое вмешивалось в реальность. Они с Морвал быстро поняли, что в лесу таится больше опасных обитателей, чем на лугу; и не было причин менять свое мнение теперь.

Уинтер верно знакомил своих подопечных с Лост Акром: он позволил им исследовать территорию вокруг плиты и только потом показал точку перехода, явление природы, лишенное всякой утонченности, которой обладали они. Ключевую роль играла структура. «Это — лишь бесформенное пятно краски», — говорил он, подготавливая детей к экспериментам путем проб и ошибок. Они начали с мелких птиц и насекомых, а закончили детьми. Элевсинцы с чудовищной быстротой привыкли к ошибкам и сосредоточились на успехах, каждый из которых был тщательно занесен в «Книгу римских рецептов». Никто не спрашивал о том, каким образом Уинтер обнаружил трансформирующие свойства камней.

Поглощенный мыслями о прошлом, Ференсен успел добраться до луга и только тут осознал перемену. Он подавлял воспоминания, потому что они тянули за собой мысли об искалеченной сущности сестры, не в прошлом, а в настоящем, где их продолжало объединять шестое чувство. Но теперь связь прервалась. Ференсен продолжал ощущать ее присутствие, но теперь в чистом виде — как же это могло произойти? Где она сейчас? Иероним выкрикивал ее имя и не получал никакого ответа, но уверенность в ее освобождении придала ему сил для будущей схватки.

Он пробежал через луг, с удивлением отмечая, что, если не обращать внимания на погоду, ландшафт почти не изменился. Даже дерево возле точки перехода казалось все тем же. Ференсен решил, что оно, скорее всего, тоже пришло с той стороны, поэтому, как и сам он, отличалось удивительным долголетием.

Он занял позицию возле дерева, собираясь ждать. Воткнув палку в землю, Ференсен стоял, будто в полусне: еще один из его трюков, умение отключаться, сохраняя равновесие. Холод приближался. Через несколько часов начнется мороз, и его закружит в ледяном вихре.

12. Возмездие

Солнце медленно поднималось над горизонтом, разливая вокруг глубокий алый цвет, который быстро исчезал за стеной темно-серого. Молнии стихли, как и ветер, и температура начала падать.

Тяжелый сон сэра Веронала оборвался внезапной тревогой. Он схватился за карманы. Камни исчезли: его камни. У входа в пещеру появился Ферокс и бросил Орелию к огню. Связанная и с кляпом во рту, девушка могла только стонать.

— К вам тут кое-кто наведался, — сообщил Ферокс, возвращая камни в дрожащие руки Сликстоуна. — Кое-кто очень вороватый.

— Как ты посмел забрать камни?

— Я решил, что со мной им будет надежнее. Как видите, тут попадаются заморские воры.

Орелия лихорадочно пыталась понять слова человека-горностая: он представил ее воровкой — но зачем? Сказать она ничего не могла, зато ей удалось бы помотать головой. Но она и этого решила не делать; человек-горностай еще вполне мог оказаться на стороне добра. В конце концов, он спас Морвал Сир от паучихи.

Размышления Орелии прервал сэр Веронал, грубо перевернувший ее, чтобы посмотреть в лицо.

— Это племянница Бантер — убей ее.

— Разве вы не хотите, чтобы она стала свидетельницей? — предложил Ферокс.

Сэр Веронал поразмыслил и снова решил поддаться искушению поиграть с жертвой в кошки-мышки.

— Может, и хочу.

— Там на улице невесело — вмиг сменились все поры года, — добавил Ферокс.

— Тогда покончим с этим побыстрее! — рявкнул Сликстоун, про себя отметив, что Ферокс все еще хорошо говорит по-английски.

Повсюду, точно потухшие свечи, продолжали дымиться деревья — стволы расколоты надвое, ветви обуглились. Под их торопливыми шагами замерзала земля, прошлой ночью еще мягкая. Потом пошел снег, очень скоро он валил уже вовсю, так что пугающие детали пейзажа размывались в отдельные пятна с темными тенями под ветками и камнями. Сэр Веронал держался рядом, пока Орелия плелась за Фероксом, привязанная к горностаю веревкой. Ферокс ни разу не сбился с шага и не терял чувства направления.

Даже в белом месиве к сэру Вероналу возвращались воспоминания, и он все больше поддавался азарту изменения самой природы вещей. Сликстоуну припомнились его собственное появление из точки перехода, наказание Сиров и постигшая его самого участь, tabula rasa et exsilium.

Теперь его тревожила только одна мысль. Раньше он всегда приходил к точке перехода с Уинтером, который, будучи магистром элевсинцев, принимал решения и отдавал приказы. Сликстоун доставлял детей Уинтеру, но его герб в «Темных Устройствах» ничем не выделялся на фоне остальных. Только заряды молний в его руках служили подтверждением превосходства. Другие, даже Уинтер, выбрали животных — им не хватило смелости войти в точку перехода самим. Поэтому теперь только он будет наслаждаться высшей властью точки.

— Вон там! — закричал он, увидев верхние ветки дерева, характерные очертания которого не слишком-то изменились; вскоре показалась и сама точка перехода. При свете дня лоскут скользящего неба казался Орелии таким же пугающим, как и ночью.

— Ферокс! — закричал Сликстоун, указывая вперед.

На первый взгляд фигура возле дерева выглядела как снеговик или мраморная статуя в позе охранника, склонившегося вперед, глядя на собственное копье, но вскоре статуя ожила в вихре снега, среди раскачивающихся веток.

— Добро пожаловать, Веронал Сликстоун.

Ференсен! Орелия подумала, что лучше бы он не приходил: против сэра Веронала и Ферокса шансов у Ференсена не было.

Сэр Веронал мгновенно овладел собой.

— Неужели это мастер Сир, любимый питомец учителя?

Все маски были окончательно сброшены, и Орелия наконец увидела перед собой не Ференсена, а Иеронима Сира. Она попыталась вырваться, но Ферокс крепко держал ее при себе.

Казалось, Сликстоуна встреча скорее позабавила, чем испугала.

— Помнишь Иеронима Сира, Ферокс? Он всегда любил смотреть и всегда боялся действовать.

— Моя ошибка заключалась в том, что я не начал действовать раньше.

— Дай мне самому с ним разобраться, — сказал Ферокс, подходя ближе.

— Сжалься над ним, — усмехнулся сэр Веронал. — Он даже не знает, что он такое.

Ференсен бросил единственный козырь, который был у него на руках. Он повернулся к Фероксу:

— Думаешь, он позволит тебе сбежать? А зачем ему это делать? Ты слишком много знаешь, а там, откуда мы пришли, и секунды не продержишься. Он не возьмет тебя обратно.

Ферокс рассмеялся:

— Сам-то ты что знаешь?

Ференсен повернулся к Сликстоуну и попытался зайти с другой стороны:

— А ты уверен, что последний эксперимент Уинтера был удачным? Точно знаешь, к чему он ведет?

— Уинтер завещал эту силу мне. Сам он был готов умереть, но я готов не был.

Ферокс опустил копье. В его голосе прозвучало нетерпение:

— Дай мне его прикончить, нам нужно продолжать.

— В данный момент такое решение было бы слишком неделикатным, — властно произнес сэр Веронал. — Сначала он должен все увидеть.

Ференсен воспользовался представившейся возможностью и прыгнул прямо на Сликстоуна — он был быстр для своего возраста, но недостаточно быстр.

Сэр Веронал поднял руки.

Молния не ударила прямо в Ференсена, но заключила его в шар. Сэр Веронал давно усовершенствовал свою технику и восстановил навыки, часами практикуясь в поместье. Теперь он двигал пальцами, создавая тонкие электрические линии, издававшие треск, — они сходились в пучок, как будто создавая клетку для птицы. Ференсен знал, что одно-единственное прикосновение к ним повлечет за собой мгновенную смерть.

— А теперь спляши, как плясала твоя сестрица! — закричал сэр Веронал, вращая клетку, чтобы обратить Ференсена лицом к точке перехода. При этом он продолжал издеваться над жертвой, демонстрируя ей камни: — Красивые, не правда ли?

Тем временем Ферокс собирал другую клетку. Снег прекратился, но небо у них над головами снова начало меняться — на тучах словно проступали вены. Необходимость действовать безотлагательно была так велика, что сэр Веронал не заметил в траве обломков третьей, деревянной клетки.

Ферокс связал Орелии лодыжки и затянул кляп. Что-то в выражении его лица встревожило девушку; она никак не могла собрать все нити воедино. Двойственное поведение человека-горностая, освобождение сестры Ференсена — кое-что шло в правильном направлении, но она чувствовала еще и нечто очень неправильное. Она затрясла головой и попыталась издать хоть какой-то шум.

Ферокс ударил ее в висок тыльной стороной ладони. На этот раз она осталась лежать, едва удерживаясь в сознании и понимая, что Ферокс мог ее убить, но предпочел этого не делать.

Клетку он собрал всего за несколько минут. Сэр Веронал забрался внутрь, и Ферокс закрепил последнюю секцию у него за спиной. Сидя на корточках, с горящими от предвкушения глазами, сэр Веронал передал камни Фероксу, дав ему указания, где их разместить. Теперь была видна и стрела подъемника, который мог доставить клетку в точку перехода.

Вдалеке прозвенела высокая нота, будто вот-вот расколется лед.

— Давай! Давай! — закричал сэр Веронал.

Ферокс потянул за старую веревку. Специальный блок удерживал клетку на месте после каждого толчка при подъеме. Пока клетка шла вверх, сэр Веронал все время поглядывал на точку перехода и, будто взывая к ее силе, тянул к ней руки сквозь прутья решетки.

Ферокс то поднимался на задние лапы, то опускался на четвереньки, соблюдая ритм, как церковный звонарь. Орелия заметила в выражении лица человека-горностая нечто большее, чем физическое напряжение: то был триумф, будто момент, которого он так долго ждал, наконец наступил.

Ференсену каким-то образом удавалось стоять смирно и избегать ударов током, и он вместе с Орелией как завороженный наблюдал за происходящим. В этой жуткой тишине Орелия чувствовала себя посторонней, как будто она лишилась всяких обязательств и не имела права на вмешательство. Клетка стабилизировалась и стрелу повело к точке перехода, будто ее притягивала магнетическая сила камней. За несколько мгновений до того, как клетка исчезла, сэр Веронал раскинул руки и зарычал.

А потом наступила тишина. Цепь задрожала и повисла. Никто не двигался.

Даже объятое хаосом небо отошло на второй план.

Через несколько минут стрела подъемника сама собой потянулась обратно, будто точка перехода знала, что ее работа закончена. Показалась клетка: по всей видимости, с сэром Вероналом ничего не произошло.

— Вниз! — закричал он. — Вниз! Все готово. Я это почувствовал! Вниз! Вниз! Сейчас ты сам увидишь…

Ферокс дернул за веревку и позволил клетке спуститься на несколько ярдов, прежде чем дернуть еще раз. Невзирая на нетерпение сэра Веронала, в воздухе словно повисло его разочарование: никаких видимых изменений не было.

Но потом, на полпути вниз, Ферокс резко остановил спуск. Ференсену с Орелией осталось только ахнуть, когда разрез рта сэра Веронала превратился в вертикально вытянутый овал. Он сдавленно крикнул: «Что происходит?», и его уши и нос втянулись в лицо, а пальцы срослись один за другим. Пока одежда трескалась по швам на его теле, его черты таяли и появлялись новые: шерсть превратилась в чешую. Но так же быстро сэр Веронал снова стал прежним и завопил на Ферокса. Впрочем, процесс продолжился: бивни, зубы, клюв, ноги, крылья и когти появлялись и исчезали с невероятной скоростью.

Вскоре его было уже не узнать, он превратился в мешанину разнообразных частей, которые стремительно соединялись друг с другом. Пока этот монстр разрастался, клетка раскачивалась из стороны в сторону. Титановые прутья гнулись, а потом клетка распалась, и не прекращающая меняться масса, которая раньше была сэром Вероналом Сликстоуном, тоже упала вниз.

В последней мутации сэр Веронал снова на мгновение появился — поникший и голый, стоя на четвереньках.

— Но Уинтер… — зашипел он. — Как же так?

А потом исчез вновь в уродливой массе перьев, шерсти и хрящей.

Никто не двигался. Чудовищный процесс был слишком стремительным и слишком варварским.

На лице Ферокса играла спокойная усмешка, будто он все это время знал, как закончится безумная цепь трансформаций. Он извлек камни из обломков клетки. Орелия почувствовала влияние зловещей тайны прошлого, возможно, не одной, но кто за всем этим стоял, как и почему это произошло, она не понимала.

Внезапно Ферокс издал резкий звук, победный звериный вопль, а затем унесся по снегу, то прыгая на задних лапах, то опускаясь на четвереньки.

Молнии вокруг Ференсена блеснули и погасли. Он подошел к Орелии и развязал ее.

— Вы в порядке, дорогая?

— Что это было?

— Не знаю — здесь все постоянно меняется.

— Но Ферокс… Вы видели Ферокса?

— Боюсь, здесь все не то, чем кажется. Нам придется с этим разобраться. — Он замолчал, на лице его мелькнула паника. — Но сначала мне нужно кое-что сделать. Что бы ни случилось, не ходите в лес. В конце луга раньше была пещера — постарайтесь ее найти.

Казалось, Ференсен думал о чем-то своем, как будто смерть сэра Веронала не имела для него никакого значения.

— Но что случилось?

— Я не знаю… Позже… позже.

Ференсен побежал к лесу, и вскоре покрытая снегом трава поглотила его с головой.

Орелия мечтала об эпической битве с молниями Сликстоуна, о расплате за гибель тетки. В реальности же она оказалась не более чем сторонним наблюдателем. Ей не слишком хотелось оставаться возле точки перехода, но так же мало прельщало возвращение в пещеру Ферокса. Тонкие серебристые линии бороздили небо, как трещины на глиняном горшке.

Девушку бросили в гущу мира, который находился на грани саморазрушения, и не оставили пути назад. Она видела только один выход. Легко прыгая по снегу, Орелия с детским любопытством отправилась исследовать окружающее пространство.

А возле ручья на краю леса Ференсен, которого теперь волновала только сестра, пытался собраться с мыслями. Куда могла отправиться Морвал? Если он убедится в том, что она здесь и жива, значит, обратное превращение удалось. Может быть, она еще не готова встретиться с себе подобными; возможно, она боится, что подвергнет его опасности. Возможно, кто знает. Он выбрал направление: место его собственных страданий, мрачное озеро далеко в лесу.

Паук, который не мог дождаться, когда наконец расправится с первой жертвой в своем старом обличье, наблюдал за ним. Он узнал лицо, изображенное на мозаике купола. Паук не мог заполучить женщину, зато в лапы шел ее дружок. Правда, мужчина был ловок и имел при себе оружие. «Нужно за ним проследить, — решил паук, — пока он не устанет. И тогда… будет то же, что много лет назад с другими…»

Когда Солт проснулся, снегопад почти стих и с неба падали только редкие снежинки. Мороз сковал внешнюю оболочку пузыря крошечными кристаллами. Он поскреб мембрану и взмыл вверх, но вскоре кристаллы смазались в сплошное пятно, и ему пришлось управлять вслепую. Сожалея о том, что вынужден портить изобретение, которое служило ему верой и правдой, Солт ударом ноги распахнул входную дверь. Теперь он мог свободно обозревать окружающее пространство, но какой ценой: брови и волосы покрылись инеем, тело начало неметь. Он сжимал и разжимал ладони, вращая головой из стороны в сторону. Сначала поднял одну ногу, затем вторую; чтобы не замерзнуть насмерть, приходилось все время двигаться.

Зато благодаря Ференсену Солт знал, куда лететь. Оставляя лес по левую сторону, Солт добрался до огромного дерева, с верхней ветки которого свисали веревки. Неподалеку переливалось неуловимое небесное окно. Он приземлился, и после этого мотор наконец заглох.

Забрызганный кровью снег говорил о том, что здесь многое случилось, но Солт не нашел никого и ничего живого — только две разбитые клетки. Присматриваться он не стал: не было времени. Ботаник подошел к точке перехода и замер на какое-то время, когда внезапный пронзительный звук заставил его поднять голову. Поблекшие было трещины в небесном полотне протянулись от горизонта до горизонта и наливались красным. Армагеддон.

Стоящий у дерева Солт впал в отчаяние. Единственная лебедка сломалась, а нижние ветви находились слишком высоко, он не добрался бы до них даже без хрупкого побега, обвившегося вокруг его руки. Солт не представлял, как достичь точки перехода.

Он вздрогнул, когда по его руке пошли мурашки и бутон затрепетал. С удивлением и испугом ботаник увидел, что точка перехода стала сама приближаться к нему. Серебряные блики, мерцая серо-зелеными оттенками, постепенно начали расщепляться, и вскоре уже вся точка перехода оказалась охвачена движением; лучи света заплясали вокруг Солта. Он загадочным образом преобразился. Солт не чувствовал никакой боли, только перемены в своей сущности — мышцы и побеги, растение и человек сливались вместе. Он почувствовал, как бутон раскрылся и стал разрастаться, и мысли уступили ощущениям. Солт больше не видел ни земли, ни неба, теперь он их чувствовал — плотность и вкус земли, движение воздуха, его температуру.

Он и цветок середины лета стали одним целым. Он был Зеленым Человеком, последней надеждой Лост Акра.

Бороздящие небо вены побагровели. На лугу, словно портал в преисподнюю, поднималась колонна красного света. Солт почувствовал влечение к теплу. Зеленый Человек медленно двинулся к колонне, похожий скорее на дерево, чем на побег, — он зарос листвой, а тянувшиеся в разные стороны ветки сплошь покрылись цветами.

13. Вся жизнь — театр

Ромбус Смит окинул взглядом ряды кресел. Многие из них уже заняли родители, школьные работники и дети, которые ждали выдачи призов; остальные теперь занимали те, кто пришел только затем, чтобы посмотреть пьесу летней ярмарки.

Кольцо дубов в центре Айленд Филда — так называемый Внутренний Круг — обступало аудиторию, бросая тень на верхние ряды. Под деревьями, в соответствии с «Ботаническими предписаниями», веревочные ограждения защищали ротервирдский шиповник от непрошеных вторжений.

Директор школы с облегчением вздохнул. Скоро он сможет избавиться от своих ужасных обязанностей. Напротив него в самом центре площадки сидел Сноркел со своей свитой. Площадка была накрыта драпировкой с отличительными знаками мэра: это была натуральная королевская ложа, если не по названию, то по всем остальным признакам.

— Школьный приз в области искусства вручается мисс Вайн.

К неудовольствию директора, искусство шло в конце списка, в то время как первой значилась наука, поскольку именно она приносила деньги. Оставалась одна, последняя награда — смертный приговор общества, который доставался самому противному ученику.

— И последний, но не по важности приз, — объявил Ромбус Смит издевательски торжественным тоном, — «Кубок черного василька» за хорошее поведение получает…

К главной сцене у него за спиной подъехала большая пещера на платформе, которой управляли Гвен Ферди с Недом Гули. Облачение Гэвги свешивалось с ее крыши. Они остановились у крестика, нарисованного на сцене Облонгом, — историк считал внимание к деталям признаком истинного профессионализма, — и занялись машинкой для изготовления сухого льда.

За плюшевым бордовым занавесом постановщик собрал остальную труппу, тем временем несчастный обладатель «Кубка черного василька» отправился в долгий путь на сцену.

Сшитые по заказу сэра Веронала костюмы рыцаря и пажа были великолепны: на блестящих кольчугах виднелись изображения воинственных горностаев — золотых у Сликстоуна и серебряных у Колье. Вместе они тащили длинную коробку.

— Что это такое? — спросил Облонг.

— Это молот.

— Могу ли я его увидеть?

— Еще увидите, сэр, еще увидите.

Облонг вяло улыбнулся. Он не мог с ними спорить, по крайней мере, не перед началом пьесы. Энджи Бевинс, чей наряд также заказывал сэр Веронал, в желтом расклешенном платье с корсетом казалась такой красавицей, точно сошла с глянцевой обложки журнала.

— Мы будем за тебя сражаться, — расшаркиваясь, провозгласил Родни.

— Отсыплем чудищу по полной, — добавил Колье.

— О, сэр Родни! — залебезила Энджи.

— Понарошку, все понарошку, — напомнил своей труппе Облонг.

К ним присоединился Финч в длинном меховом пальто, молескиновых бриджах и кожаных сапогах. Он смахивал на крысолова. Когда Ромбус Смит поклонился в ответ на сдержанные аплодисменты, разговоры в аудитории смолкли. Все знали о страсти Облонга к поэзии, и ожидания были высоки. Его безответная любовь к Сесилии Шеридан говорила об артистическом темпераменте.

Облонг вышел на сцену, поскольку по традиции классному руководителю полагалось представлять пьесу.

— Чудовище и прекрасная дама лета, — объявил он.

Зазвучал ритмичный бит, поначалу тихий, но быстро набирающий обороты. Из входа в пещеру повалил дым, и вперед выступил Финч, похожий на злодея из пантомимы. Облонг сомневался, поступил ли он мудро, когда позволил герольду прогуливать репетиции, но Мармион Финч преподнес публике настоящий сюрприз. Никто не ожидал появления взрослого человека, тем более самого таинственного отшельника в городе. Даже Сноркел вытянул шею.

Мармион Финч сполна воспользовался паузой. Он окинул взглядом зал, покусывая губы, точно вампир, готовящийся отобедать. Его манера речи была холодной, но завораживающей:

За гранью культурного края

В пещере из мха и камней

Нетронутый смехом, любовью, речами

Сидит черноглазый в тоске без людей.

Когда летний жар плавит воздух,

Оркестр играет, и нежный мотив

В пещеру до чудища враз долетает

И сердце ласкает, душа запевает:

На ярмарку в Ротервирд стоит пойти.

Оркестр заиграл печальный мотив. В облаке дыма появился дракон Гэвги. Покрытый темными пятнами собственного чада, он сделал круг по сцене, после чего вернулся в свою пещеру. Выпустили еще одно облачко искусственного дыма, и в зале зазвучали приглушенные аплодисменты.

Мармион Финч повернулся направо:

Пока деревенская милая леди

Проводит часы за плетеньем венка…

Энджи Бевинс, само воплощение подростковой чувствительности, довольно сносно изображала обезумевшую Офелию, одной рукой собирая несуществующие цветы, а другой расчесывая волосы:

Букет собираю из вербных я трав,

Вьюнок, водосбор и подсолнух сорвав…

По сцене прошел Колье, предупреждая Энджи Бевинс об опасности. Вместо того чтобы ответить, она взяла прядку волос и стала искать секущиеся кончики.

Снова появился Гэвги, клацая фанерной пастью. Гули и Гвен усердно репетировали, и в движениях монстра ощущалась хищная угроза. Энджи с раздражающей сдержанностью заверещала, чудовище приблизилось, а в зале зашипели. «Обнадеживающая реакция, явный знак вовлеченности», — решил Облонг, выглядывая из-за шторы.

Двигаться внутри костюма было нелегко.

— Они идут, — прошептал Гули из драконьей головы.

Ползавшая на четвереньках Гвен могла только мычать. Облонг захлопал с края сцены, яростно жестикулируя. Колье тащил деревянный короб, напоминая скорее не придворного, а носильщика на вокзале. Финч, который понятия не имел, что происходит у него за спиной, продолжил свою речь как ни в чем не бывало.

Родни Сликстоун окинул монстра презрительным взглядом — деревенщина, крестьяне, которые строят из себя бог весть что. Он покосился на зал — его так называемых родителей не было и в помине. Судя по всему, они решили, что он не способен достойно сыграть свою роль. Ну да он им еще покажет. Он покажет Гвен Ферди, что такое уважение.

Родни достал из короба молот и щелкнул переключателем. Молот завыл, как циркулярная пила, а его края, вращаясь, заблестели.

Музыка смолкла раньше, чем задумывал Облонг.

Гули никак не удавалось рассмотреть рыцаря через узкую щелку глаз Гэвги.

— На помощь! — запищала Гвен. — Что это за шум?

— Беги! — завопил Гули. — Направо! Прыгай влево!

Они так и поступили, когда первым же взмахом сэр Родни отрезал Гэвги ухо.

Сидевшая в первом ряду Меган Ферди в отчаянии схватилась за пульт управления, пытаясь опередить рыцаря, который уже готовился нанести решающий удар.

Гули почувствовал, что его загнали в угол сцены. Ему нужно было держаться центра.

— Задний ход! — заорал он.

Наконец Энджи Бевинс сделала то, чего столько недель добивался от нее постановщик, — она душераздирающе завопила, и зрительный зал замер. Спецэффекты оказались на высоте. Музыка снова смолкла. Сэр Родни бросился к Гэвги, и Меган включила рубильник на полную мощность.

В фейерверке искр молот вылетел из руки рыцаря, и Родни выругался, глядя на то, как зубцы пилы, продолжая крутиться, прорезают сцену.

А потом провода Гэвги начали плавиться, и из костюма повалили клубы дыма с искрами.

— Ну хватит, Роддерс, — пробормотал Колье, но Родни проигнорировал его просьбу.

Он вытащил молот и двинулся добивать противника, по пути оттолкнув Финча. Гвен с Гули вертелись на месте, пытаясь определить местонахождение врага, но только ставили друг другу подножки, так что Гэвги наконец завалился на пол в хитросплетении искрящихся проводов и лохмотьев своей шкуры.

Никто не двигался. Битва казалась настолько первобытной, что никто не смел в нее вмешаться. Потрясенный чудовищностью происходящего, Облонг скорее почувствовал, чем услышал что-то у себя за спиной: шелест листьев по полу, будто по сцене протащили гигантскую метлу. Мимо гримировальной палатки проследовало странное существо: ходячее дерево с сучьями вместо рук, раздвоенным снизу стволом и шаром густой листвы вместо головы. Оно было покрыто гирляндами цветов.

Облонг попытался было встать у существа на пути, но вовремя вспомнил слова Ференсена: «По ходу Вашей пьесы прошу не удивляться вероятным неожиданностям и убедиться в том, что все входы и выходы готовы для эвакуации». Историк убедился, после чего отдернул занавес, чтобы пропустить шагающее дерево.

Это явление произвело поразительный эффект. Даже Родни Сликстоун остановился и вытаращил глаза. Его палец соскользнул с кнопки выключателя, и молот затих. Не растерялся только Мармион Финч: он вытянул правую руку в жесте глубокого почтения.

Над сценой разнесся густой и успокаивающий аромат цветов. А затем послышалось жужжание — невесть откуда взявшиеся пчелы принялись сновать от росшего на тенистых участках ротервирдского шиповника до человека-дерева и обратно.

Меган Ферди с изумлением наблюдала за прошедшим мимо нее Зеленым Человеком. Она предупреждала мужа о необходимости точно рассчитать время. Оставив свое место в зале, Меган побежала к палатке, над которой уже успели поднять вывеску.

В своем новом сверхчувствительном мире Солт не мог ни слышать, ни видеть пчел, но ощутил глубокое удовлетворение, когда они стали носить пыльцу с его цветов к ротервирдскому шиповнику и обратно. Прежний союз тысячелетней давности был запечатлен еще на фресках церковной башни.

Родни пришел в себя. Это нелепое, покрытое цветами уродливое подобие человека, вероятнее всего, было богом для деревенщины. Но Родни положит этому конец. Он даже не попытался снова включить молот. Просто поднял свое орудие и с размаху ударил им по стволу.

Родни Сликстоун мучил многих безвинных, никогда не получая сдачи, но теперь, когда Зеленый Человек отпрянул и смола потекла из образовавшейся раны, у мальчика возникло дурное предчувствие. Дерево содрогнулось, и молот вылетел у Родни из рук. Он упал на сцену, покореженный и более ни на что не годный. Солта пронзила боль, душевная и телесная одновременно.

Родни Сликстоун повернулся к залу, чтобы издать победный вопль: он сокрушил чудовище! То-то деревенские так ежились: их бог потерпел поражение.

Но мальчишка не смог произнести ни слова — пчелы принялись залетать ему в рот и ноздри; они не жалили, потому что в этом не было нужды. Родни стал задыхаться. Щеки его синели, пока он отчаянно пытался откашляться и выплюнуть пчел, но те не отставали.

Через несколько минут пчелы улетели, вернувшись к своим обычным делам и не оставив на теле мальчика ни единого пятнышка.

К тому времени Зеленый Человек уже удалился. Его походка была стремительной, он явно куда-то спешил. Забравшийся на сцену доктор проверил пульс мальчика и мрачно покачал головой. Зрительный зал ожил, большая часть аудитории пришла к выводу, что это именно древесный человек напал на мальчика, а тому, само собой, пришлось защищаться. Многие даже не заметили пчел, все произошло слишком быстро. Мужчины и женщины вскакивали со своих мест; кто-то схватился за согнутую ручку молота, другие начали двигать стулья.

— Давай! — крикнула Меган Ферди, выглядывая из-за приоткрытого полога палатки, и на свет божий выехала бочка «Священного молота».

Своеобразный аромат «Молота» смешивался с тем, что оставил Зеленый Человек, — в нем угадывалось все великолепие лотоса, амброзии и запретного плода. Гвен и Гули шли следом за повозкой, неся подносы с крошечными наперстками того же напитка. Ферди лишь на минуту удивился, глядя на то, как Зеленый Человек шагает к реке.

Сноркел с возмущением взирал на весь этот хаос: на труп несовершеннолетнего и поставленный чужаком гротескный спектакль, в котором, судя по всему, победу одержало чудовище.

Ферди даже не пришлось призывать к спокойствию, потому что аромат уже творил свою магию. Сцена расчистилась перед ним.

— «Душа подмастерья» открывает свои двери за кулисами. Там каждому хватит понемногу, и детям в том числе — отпускаем в порядке живой очереди.

— Капля для крошек, — добавил герольд, — будут спать как ангелы. — Вместе с Облонгом, который выработал иммунитет к «Молоту» благодаря предварительной дегустации, он стоял на выдаче.

Задействовав свой политический нюх, Сноркел проанализировал ситуацию. Пока его собственное сопротивление слабело, он успел схватить мегафон и объявить: «Напитки предоставляются с любезного согласия Городского совета!», — после чего устремился за кулисы вслед за прочей публикой.

Одного глотка оказалось достаточно. Ослабленные ароматом воспоминания были полностью стерты вкусом напитка — и спектакль, и гибель Родни Сликстоуна, и явление Зеленого Человека. Все сбросили броню, висевший в воздухе гнев рассеялся, а старые раны перестали болеть. Разочарования, скорбь утраты, безответная любовь и глубочайшие из обид лишались остроты.

Городские жители, мужчины, женщины и дети, катались по траве или раскачивались из стороны в сторону, точно моряки, сбитые с курса летними грезами. На задних рядах Облонг заметил Аггс и Фангина, которые стояли вместе и, казалось, одни не поддавались забытью.

Примерно через два часа владелец похоронного бюро принес мэру отрадное известие:

— По всей видимости, юный Сликстоун отошел в мир иной или до, или во время своего выступления, — сообщил Морс Валетт.

— Какого выступления?

— Он был одет в костюм рыцаря. Полагаю, во всем следует винить нервы. Что касается леди Сликстоун и сэра Веронала, то их нигде не могут найти, и машины на месте нет.

Сноркел провозгласил собственную эпитафию умершему:

— Да, расследовать тут нечего. Несчастный случай, и в такую жару лучше похоронить его побыстрее.

Валетт согласился. «Молот» полностью справился с заданием. И теперь прикатили бочки с «Крепким», а в небе на теплом вечернем ветру развевался вымпел «Души подмастерья».

Зеленый Человек почувствовал, как шагающие корни дерева пересекли прохладный и освежающий ручей, а затем вошли в высокие травы дальнего луга. Солт ощутил присутствие других деревьев, очень древних, а потом и присутствие чего-то еще, едва уловимого, но знакомого. Зеленый Человек вышел на просеку и остановился у белой плиты. Последняя трансформация оказалась мгновенной. Уже созревшие семенные коробочки летнего цветка лопнули, и точка перехода разъединилась с человеком. Субатомные частицы поднялись к небесным вратам в шаре бурлящей энергии. Портал, через который в свое время переместились пузыри, принял энергию и закрылся.

Вначале Солт осмотрел руки. Кожа, кутикулы, ногти — все было как прежде. На одежде и обуви не осталось ни царапины. Вниз от левого плеча разливался уродливый синяк, но никаких более серьезных повреждений молот Родни Сликстоуна ему не нанес. Ветер успел разметать по просеке нехарактерные для этого времени года опавшие листья уникальной формы. И больше от летнего цветка не осталось ничего.

Солт с легкостью устоял перед соблазном испытать белую плиту. Лост Акр остался в прошлом; сейчас его волновали самые основные потребности базового характера — в частности, утоление голода и жажды.

Пошатываясь, он побрел обратно на ярмарку, и тут сзади его окликнул знакомый голос.

— Я искренне верю, что вам все удалось, — произнесла Орелия.

— Природа сама все сделала, — ответил он, а потом понял, что она, судя по всему, прошла через белую плиту, а значит, Лост Акр был спасен.

— Хотите знать, что случилось с сэром Вероналом?

— Не сейчас.

И они вместе отправились на ярмарку.

На закате все принялись рассказывать друг другу свои истории. Братья Полк отнеслись к трагической судьбе своих пузырей по-философски. Не вдаваясь в подробности, Солт с Орелией объяснили, что миссия прошла успешно, и во многом благодаря предоставленному транспорту. Они добавили, что сэр Веронал погиб, получив то, что заслужил, злоупотребляя точкой перехода. Они оприходовали все, что осталось от внушительных запасов Полков.

Настроение омрачил только между делом заданный вопрос Берта:

— А кто-нибудь слышал о Ференсене? Он говорил, что отправится в Акр и, может быть, обратно не вернется.

— Не переживай, — ответил Борис, — Ференсены всегда возвращаются.

Ференсен стоял посреди замерзшего, припорошенного снегом озера. Он уже какое-то время знал, что за ним идут, но только здесь вышел из укрытия. На краю ледяной глади он уловил какое-то движение, но слишком поздно понял, что преследователем был паук Морвал, который уже плел паутину, заманивая его в свои сети. Изрезанное бороздами трещин небо, очевидно, собиралось упасть. Ференсен пробежал по кромке, но липкие нити были повсюду. «Что ж, лучше сразиться с ним на открытом пространстве», — решил он.

Долго ждать не пришлось. Существо вырвалось из зарослей деревьев и бросилось прямо на него. Ференсен встал в стойку и выставил вперед свое самодельное копье. Паук нарезал круги, плюясь ядом и выискивая брешь в его обороне. Тонкая нитка вязкой паутины подцепила лезвие. Чем энергичнее Ференсен тряс оружием, тем больше оно запутывалось. Паук притягивал копье к себе до тех пор, пока Ференсену не осталось ничего другого, кроме как отпустить его. Вторая нитка обмоталась вокруг его колена — Ференсен поскользнулся и упал.

И вдруг в это самое время что-то изменилось в небе: все трещины исчезли, и оно приобрело ярко-синий оттенок. Порыв теплого воздуха обдал Ференсена, как благословение, и какое-то мгновение он наблюдал за тем, как на горизонте сверкнула звезда, возможно, предвещая рассвет. Раздался оглушительный раскат грома: сначала одна протяжная музыкальная нота, а затем череда громких хлопков. Лед растрескался, как серовато-белая мозаика, и снег начал быстро таять.

Но думать о спасении Лост Акра было некогда: Ференсен оказался на большой льдине наедине с пауком, чье мощное тело нарушало баланс плота, и вода перехлестывала через края. Обновленное солнце вновь закатилось. Лишившись его тепла, Ференсен почувствовал себя страшно уязвимым.

Паук же теперь боролся за жизнь, он бросал нити к соседним льдинам, пытаясь вернуть равновесие, но его вес был слишком велик, а льдина, на которой растаял весь снег, сделалась слишком скользкой. Падая в воду, паук зацепился последней ниткой паутины за лодыжку Ференсена, увлекая его за собой.

«Слишком темно, слишком холодно, я слишком устал». Ференсен упал в воду, но понял, что здесь обрел контроль над своими движениями. Он отцепил паутину, и круглое безжизненное тело паука погрузилось в бездну. Сам же Ференсен чудесным образом не испытывал никакого недостатка в воздухе. Он плыл, чувствуя, как вода обволакивает его со всех сторон, как в зависимости от глубины меняется ее температура. Он плыл сквозь водоросли и огибал валуны. Тьма рассеивалась по мере того, как таял лед, который трескался под ярким солнцем. Вода не стояла на месте, а слабым течением бежала вдоль каменистого дна.

Стали появляться отрывочные воспоминания, вызванные этой странной перестройкой его существа. На какое-то мгновение сквозь плавучие сады проглянуло широкое небо, которое изгибалось и покрывалось рябью в такт движениям его тела, — а с этим вернулся фрагмент давно ушедшего прошлого. Потом еще один, и вновь заявила о себе человеческая половина его личности. Он увидел себя подвешенным в клетке с прозрачным кувшином, в котором двигалось какое-то змееобразное существо, извивающееся, блестящее и черное, как лакричная конфета: к нему вернулась память об агонии трансформации. Элевсинцы несли его все еще в человеческом облике через Лост Акр в сетке, всю дорогу выкрикивая: «И что нам теперь делать со скользким Сиром?»

Сестры нигде не было видно. Они бросили его в пруд, и, только начав хвататься за воздух и молотить руками по воде, Ференсен трансформировался. Элевсинцы превратили его в человека-угря.

Вспомнил он и о том, что обитало в пруду: крошечные рыбки радужных цветов с острыми, как бритва, зубами. Элевсинцы метали в него крючки, чтобы поранить его и на его кровь привлечь потенциальных убийц. Теперь его голова разрывалась от нахлынувших объяснений: стало ясно, откуда взялся дар предсказания погоды, нетерпимость к жаре и прочее. И вернулись воспоминания другого существа: плавучие сады, великое Сарагассово море.

А затем по позвоночнику пробежала дрожь, предупреждая его: что-то двигалось снаружи, повсюду вокруг него, сверху, и снизу, и по сторонам. Когда-то он уже избежал здесь смерти, только как? Ференсен отчаянно искал ответ на этот вопрос, когда ощутил первый укол в боку.

Он начал быстрее передвигаться по периметру пруда, ныряя под камни и водоросли, но преследующая его стая не знала пощады. И тут он вспомнил о тоннеле на дне водоема. Доверившись воспоминаниям, Ференсен нырнул на глубину и обнаружил вход, однако преследователи не отставали, инстинктивно вгрызаясь в него на каждом повороте — вправо, влево, еще раз влево и по прямой. Он упорно продолжал избегать охотников на воде и на суше.

«Что мы будем делать со скользким Сиром?»

Целеустремленность и желание обмануть мучителей спасли его сейчас так же, как спасли в прошлый раз. В тупике последнего тоннеля он обнаружил цветной квадрат — оранжево-красный, того же размера и формы, что черная и белая плиты; квадрат тоже был украшен цветком. Ференсен нырнул в него. Они не преследовали его в прошлый раз и не пойдут теперь, как паучиха не отправилась вдогонку за Валорхенд и Горэмбьюри. Жители Лост Акра знали свое место.

Ференсен вынырнул в кирпичном тоннеле, там, где Ротер впервые выходил за пределы города с северной стороны, неподалеку от стартовой площадки Гонок Великого Равноденствия. Он выбрался наружу, весь покрытый илом, истекающий кровью и смертельно уставший, но продолжая оставаться человеком — точно таким же, как несколько столетий назад. Полуголый, но радостный оттого, что ноги ступают по земле, Ференсен отправился домой.

На закате самого длинного дня в году на Айленд Филде зажигали большие костры и жарили на железных вертелах большие туши.

В «Душе подмастерья», временно разместившейся в палатке, щедро разливали «Крепкое», а Ферди восстанавливал финансовые потери и заодно завоевывал новых почитателей. Сноркел произнес свою речь несколько позже, чем рассчитывал, но причину задержки объяснить не мог. Все испытывали столь потрясающее ощущение благоденствия, что Городской совет просто обязан был взять на себя львиную долю успеха. Самих Ферди преувеличенные восторги заботили много меньше, чем тяжесть кошельков и сохранение в тайне рецептуры «Молота».

Все пришли к единодушному согласию, что ярмарка середины лета в этот раз выдалась просто замечательная. И лишь Орелия испытывала какое-то неуютное подозрение, что что-то пошло совсем не так.

Давняя история

30 января 1572 года. Лост Акр

Наступил день казни.

Сэр Роберт Оксенбридж шагал во главе колонны вместе с Губертом Финчем. Уинтер, который не прекращал искать во всем свое божественное предназначение, шествовал с клеткой, как Спаситель с крестом. За ним следовали мальчики-элевсинцы, теперь уже молодые мужчины, и каждый тоже нес клетку для своего особого наказания. Колонну замыкали вооруженные охранники, готовые к любой внутренней и внешней атаке в этом странном и опасном месте. Ферокс не показывался. На поясе Оксенбриджа висел бархатный мешочек с камнями — сегодня они станут орудиями палача.

Колонна молча пробиралась сквозь траву.

Сликстоун отказывался мириться с мыслью о забвении, с tabula rasa, с тем, что он вскоре потеряет и речь, и опыт, и знания, с тем, что превратится в бессловесного младенца. Неужели эти идиоты не видели разницы между стиранием памяти у оборванцев ради научных достижений и стиранием воспоминаний у избранных? Те и другие так отличались друг от друга, что к ним нельзя было применять одинаковые законы и этические нормы.

Шедший рядом с ним мужчина среднего возраста, судя по манерам и платью, обладавший высоким статусом, нес на плече блок для подъема груза. Сликстоун с напускной храбростью спросил:

— И какую же роль в этой компании играете вы?

— Я проектирую. — Мужчина бросил на него осуждающий взгляд, как бы говоривший: «Но не те дьявольские вещи, которые изобретали вы».

— Оружие? Игры? Рыбацкие сети?

— Дома. Я строю дома, изысканные и богато украшенные. На этих руинах появится город.

— А имя у вас есть?

— Ты его все равно не запомнишь, верно?

— Примите это за комплимент, господин строитель: ваше имя станет последним новым фактом в моей копилке, прежде чем ее вытрясут.

Мужчина помедлил — не сумеют ли эти звери достать его из могилы или даже из забвения? Затем он вспомнил их жертв — чудовищных мутантов — и то, как солдатам пришлось положить конец их страданиями. Секта Уинтера и без того нагнала слишком много страха на невинных. Он не станет еще одной их жертвой.

— Бантер, — произнес он. — Перегрин Бантер.

В этот момент на горизонте показалось дерево. Сликстоун вспомнил все труды, которые совершались под ним, — столько искусной работы, и все это закончится ничем стараниями законопослушных тупиц.

Возмездие.

Сэр Роберт Оксенбридж повидал много казней на своем веку, такова уж эпоха религиозных войн и осад городов. Будучи честным и незлобивым человеком, сам он выносил приговоры только в случаях, не оставлявших места милосердию, когда жизнь виновных несла большую угрозу, чем их смерть, и когда закон предписывал действовать со всей строгостью.

Он видел фанатиков на эшафотах и слышал их гневные речи, но никогда еще не видел подобного зрелища — а по-другому это и назвать было нельзя.

Лидеры идут первыми. Это золотое правило действовало как для устрашения, так и с точки зрения рыцарского благородства.

От самого города до белой плиты и точки перехода Уинтер не произнес ни слова, ничего не сказал ни своим тюремщикам, ни своим последователям, которые тащились в хвосте процессии. Он настоял на том, чтобы нести клетку, подобно рабу. Никакого сопротивления он не оказывал. Более того, Уинтер без принуждения вошел в клетку.

И только когда лебедка двинулась вверх, он заговорил. Речь его была полна невероятной силы, но силы чистого убеждения, он не срывался на крик или вопли.

— Вы сами не знаете, что творите, — сказал он.

В этих шести словах заключалось бесконечное множество интерпретаций. Что это, последний бред безумного гения, обращение к своему темному искусству, а может — что больше всего соответствовало уверенности, отражавшейся на его лице, — может, это призыв к воскрешению?

Однако последнее предположение не заставило Оксенбриджа волноваться. Есть тела, в которых теплится жизнь, и тела, которые жизнь покидает, и, что бы там ни терялось между этими двумя состояниями, оно никогда не возвращается в земную обитель, и, уж конечно, никому не дано вернуть душу из небытия.

Клетка с Уинтером взлетела и рухнула обратно, уже без него. Какое-то мгновение Оксенбридж размышлял о том, куда могли подеваться его останки. Скользкий лоскут неба продолжал мерцать, безжалостный и глухой к человеческим воззваниям. Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой. Он поднял руку. Клетку заменили на другую, и оставшихся мужчин вывели вперед. Первым шел Веронал Сликстоун.

30 января 1592 года. Город Ротервирд

Ночью пошел снег. Со дня казни Уинтера прошло ровно двадцать лет.

Губерт Финч, первый герольд Ротервирда, имел основания почивать на лаврах. Теперь и город, и поместье окружали крепостные стены. Строился уже второй мост. Был возведен ряд домов — каждый уникален в своем роде, спроектирован и построен на века энергичным мистером Бантером. Верный своему слову, Оксенбридж оставил здесь своих строителей и солдат.

Созданная ими атмосфера безопасности и качество построек привлекли женщин из соседствующих с долиной деревень. К правлению Финча, как и к закону о запрете изучения истории, относились с уважением — цена за обещание безбедной жизни казалась справедливой. На холмах за границами Ротервирда один пивовар, добавляя в эль цветы хмеля, варил прекраснейшее пиво.

Спокойствием веяло от сообщений из Лондона о судьбах мужчин, приговоренных вместе с Уинтером и брошенных Дрейком на зловонных индийских болотах. Шестеро из семи были найдены мертвыми. Последний пропал — предположительно тоже погиб.

В это самое утро к Финчу наведался посетитель — один из ассистентов мистера Бантера, Бенедикт Рок, угрюмый, но гениальный мастер гравировки, который создавал уникальную отделку интерьера этого здания, добавив к нему несколько потайных отделений по собственной инициативе.

— Мастер Финч, я пришел проверить архив.

Это название получил большой зал в Эскатчен Плейс, в котором хранилось все, что касалось истории Ротервирда. Если с обычным архивом можно было сверяться, то с этим — ни в коем случае, доступ в него имели только герольд и его потомки, и даже они были скованы правилами, как собирался в очередной раз напомнить ему мастер.

— Что именно вы намерены проверить?

— Механизмы.

— Какие механизмы?

— Тайники — я обязан их проверить, но только сегодня.

Это было понятно. В тайниках Эскатчен Плейс хранили протоколы суда и предметы, связанные с экспериментами Уинтера. Даже Финч не знал, где находились эти тайники и что именно в них содержалось. Оксенбридж оставил ему запечатанный конверт и ключ, которыми разрешалось воспользоваться только в случае крайней необходимости.

Он поставил на дверях охрану и впустил строителя, а сам отправился инспектировать новую плотину к югу от Айленд Филда. Когда Финч вернулся, все выглядело как должно. Мастер закончил свою работу и ушел. Охранник не заметил ничего предосудительного. Архив казался точно таким же, каким был до его ухода.

Позднее той же ночью, когда он уже готовился ко сну, его потревожил крик сторожевого:

— Мистер Финч, лучше бы вам на это взглянуть, да побыстрее.

День был ясным, но теперь повалил густой снег, похожий на битое стекло, а мелкие ручьи на Айленд Филде застыли подо льдом цвета старых костей. Тело мастера-строителя лежало на опушке леса за огибающим остров ручьем — под белым ковром, из которого проступало только лицо. Синие полосы на шее говорили о том, что его задушили.

— Врач утверждает, что мастер пролежал здесь добрых два дня, — сказал первый стражник.

— Только он ошибается, потому что я видел его вчера, — поправил его второй.

— Я видел его сегодня, — добавил Финч, — однако… — Он замер. Все это не имело ни малейшего смысла. — Доктор прав: вокруг нет никаких следов, и тело покрыто снегом. Снег не шел с прошлой ночи.

— Он пожал мне руку. И никаким привидением точно быть не мог.

Все это поставило Финча в тупик. Строитель не любил прикасаться ни к чему, кроме дерева. Он никогда не пожимал руки кому бы то ни было. Разве что кивал, и то если повезет.

— Он не женат, мистер Финч, но говорят, что в Хое у него есть женщина и ребенок. Можем похоронить его завтра.

Финч решил прекратить все споры и кривотолки:

— Должно быть, поскользнулся и упал. Такое случается.

Вернувшись в Эскатчен Плейс, Финч решил не докладывать об инциденте в Лондон из страха, что может поставить под удар независимость Ротервирда.

Призрак, явившийся на годовщину казни, и убийство. Не может же Уинтер достать его из могилы, тем более что его могила пуста.

Финч в нейтральных выражениях занес инцидент в официальный протокол.

Искусная работа мастера-строителя продолжала жить в веках. Подмастерье покойного взял на себя его обязанности и выполнял их достойно. Город рос. Имя на могильной плите мастера выцвело и стерлось, став нечитаемым.

Июль

1. Дом, милый дом

Валорхенд еще никогда не испытывала такого спокойствия. Резкость ее характера никуда не делась, но теперь была направлена в рабочее русло — не на преподавательские обязанности, но на собственное обучение. Здесь, в Лост Акре, ее не отвлекали ни ученики, ни расписание, и даже Стриммер не нарушал ее покой.

Тем более никогда прежде она не гордилась собственным домом. Кухня осталась кухней, но теперь большой дубовый стол заодно служил и верстаком. Она поставила сюда микроскоп с дополнительными деталями — удивительный экземпляр, не похожий на обычные устройства, одно из немногих полезных изобретений Южной башни, — и разложила свои записные книжки. Все это Валорхенд принесла с собой в рюкзаке, когда прошла через плиту несколькими часами позже Ференсена, готовая при необходимости бороться рядом с ним или за него. Вместо этого девушка обнаружила логово паучихи пустым. Он заперла дверь и заколотила окна, которые не заметила во время первого визита, потому что их закрывали ставни.

Следы на улице говорили о том, что Ференсен выжил и куда-то отправился по снежной глади. Она подумала, что в столь чуждом месте будет скорее обузой, чем помощником, и решила остаться в логове.

Теплая волна, поднявшаяся в тот миг, когда Лост Акр был спасен, просочилась даже сквозь крепкие стены логова, и Валорхенд надеялась, что Ференсен победил. Надежда окрепла, когда паучиха так и не вернулась, а черная плита перестала работать.

Она осторожно изучила логово, отмечая на карте все многочисленные коридоры, в которых побывала. Двойственная натура женщины-паучихи проявлялась во многих пугающих деталях: большинство комнат были темными, в них пахло как в мясницкой, но в одной из них обнаружился большой запас свечей всевозможных форм и размеров — предположительно изготовленных из жира жертв паука. В дальнем углу кухни Валорхенд наткнулась на дверь со сложным набором механических замков, каждый имел собственный цифровой код. Коды состояли из цепочки простых чисел, и, разгадав их, она вошла в комнату, которая, без сомнения, служила художественной мастерской: здесь стоял мольберт, лежали шпатели, кисти и краски разных видов и цветов. Все эти свидетельства казались ей крайне пугающими. Должно быть, пока звериная часть спала, женщина тащила общее тело сюда и рисовала до тех пор, пока паучий сон продолжался.

Но кто мог организовывать поставки материалов? Кто придумал и установил эти замки? Наконец, кто приносил те самые библиотечные книги, наличие которых так оскорбило Горэмбьюри? Все имевшиеся факты указывали на то, что Ференсен не имел к этому делу ни малейшего отношения. Художественные материалы поступали из лавки на Голден Мин «Ализарин и Флейк», и запас их недавно пополнялся. Люк в углу комнаты вел вниз, в темный тоннель, спускаться в который у Валорхенд не было желания. Как много тайных хитросплетений! Похоже, их компания коснулась лишь верхушки айсберга всех связей между Ротервирдом и Лост Акром.

Стоило открыть альбом, как она тут же узнала руку автора иллюстраций к «Темным Устройствам». Женщина-паучиха рисовала исключительно местную фауну и в строгой последовательности. В самих альбомах тоже присутствовал какой-то особенный порядок. Иллюстрации раскрыли Валорхенд всю глубинную странность Лост Акра: здесь обитало множество существ, которые плодились и эволюционировали без всякой точки перехода, а время от времени появлялось нечто кардинально новое. Должно быть, вмешательство Уинтера нарушило общий баланс.

Валорхенд не умела рисовать, но могла проводить измерения, исследовать образцы с помощью микроскопа, записывать и наблюдать. Хотя временами ей не хватало экспертного мнения ботаника Солта, а также Фангина с его пониманием биологических законов, она решила проверить, как далеко сможет зайти в одиночестве.

Валорхенд вывела для себя несколько правил: во избежание соблазна она старалась не подходить к точке перехода. Она никого не убивала и не ловила; изучала только мертвую природу — в лесной подстилке и паутине у главного входа в логово нашлось множество скелетов, соответствия которым можно было обнаружить на рисунках. Далеко она тоже не заходила, стараясь держаться на расстоянии одной спринтерской пробежки от дверей.

Валорхенд заметила, что рассвет и закат являлись самым опасным временем дня и что большинство животных относились к ней с долей уважения, скорее всего, ошибочно полагая, что это она выгнала женщину-паучиху.

Девушка находила грибы и фрукты и даже, набравшись храбрости, попробовала сушеное мясо из запасов рачительной паучихи — то, которое выглядело наиболее безобидно.

Исследования постепенно смягчили ее мизантропию. Валорхенд начала уважать человеческий род и даже преклоняться перед ним. Она развесила несколько картин на стенах в кухне. Сама спала у кухонного очага, в том самом месте, где происходило ее отчаянное сражение с предыдущей владелицей.

Дом, милый дом.

2. Ответы и вопросы

Старые порядки восстановились. Чужаки совершили еще один краткий набег на поместье, но только для того, чтобы вынести из него все вещи к колонне поджидавших за стенами города грузовиков. Все это было доставлено управляющему лондонским домом сэра Веронала. Они столкнулись с неприятным обстоятельством: сэр Веронал умер, не оставив завещания, не имея жены и потомства. Вывески «Запретная территория» вернулись на место, а с ними и замки́. Скандальный отрезок истории Ротервирда был отброшен, как старая кожа.

«Душа подмастерья», ничуть не изменившаяся, возобновила свою работу. Таинственная гибель Родни Сликстоуна и исчезновение его родителей восстановило терпимое отношение к деревенским. Колье даже сел за парту с Гвен Ферди, в результате чего его оценки по математике резко улучшились.

Сноркел способствовал восстановлению прежнего порядка. Он вспомнил, что все пошло под откос с уходом Горэмбьюри. Мэр написал ему вежливое по собственным стандартам письмо:

Я решил проявить великодушие и восстановить Вас в должности. Приходите в понедельник ровно в семь утра. Вам предоставляется жилье на Сайлент Лейн, плата за аренду которого будет вычитаться из Вашего жалованья. Во всем остальном условия остаются теми же, что и прежде…

В ответ он получил письмо, которое счел совершенно неблагодарным:

Арендная плата не будет вычитаться из жалованья и пойдет на погашение давно обещанной прибавки к зарплате. Мне будет предоставляться отпуск. Если эти условия Вас устраивают, буду рад вступить в должность в понедельник.

Через несколько часов после возвращения Горэмбьюри Сноркел всецело осознал, чего лишился, при этом отметив про себя, что в тоне секретаря что-то изменилось. Вдохновленный результатами своей «Большой ревизии наружных водостоков Ротервирда», Горэмбьюри нашел новое дело своей жизни. Ящики для входящей почты Комитета канализационных и водопроводных систем переполнили проектные предложения.

Между Внутренним Кругом и Ротером Солт обнаружил крошечные ростки. Некоторые он удалил, некоторые взял под наблюдение. Впервые за всю свою долгую историю ротервирдский шиповник дал плоды. Он собрал несколько сохранившихся ягод и заморозил на будущее, чтобы подстраховаться.

Один Стриммер чувствовал себя подавленным и разбитым. Он не только потерял свою драгоценную книгу, но и лишился надежд на реальную власть.

Новости о возвращении Ференсена дошли благодаря Паньяну. Несколько дней спустя Орелия через Бориса Полка получила от Ференсена список продуктов, а также конфиденциальный заказ для «Множителя», копировального магазина на Олд Лей Лейн. Обратно с пивной повозкой Ферди она отправила банки черных оливок, анчоусов, улиток и немного мозговых костей, а также несколько длинных тубусов от копировального аппарата.

Вскоре после этого были разосланы подписанные утонченным почерком Ференсена карточки, которые приглашали всю компанию отобедать в его башне, прибыв в нее между 7 и 7.30. Не считая присутствовавших в Эскатчен Плейс, список включал двух новых гостей: Аггс и Фангина. Ференсен предположил, что Фангина должен пригласить именно Облонг, и тогда Фангин, в свою очередь, пригласит Аггс.

К счастью, когда пришел Облонг, Бомбер не было дома. Фангин, по-видимому, заподозрил, что дело секретное, и завел Облонга в свой кабинет на втором этаже. Он предложил ему теплый отвар бузины. Облонг положил приглашение перед Фангином.

— Что это?

— Приглашение на праздничный деревенский обед.

— От кого?

— От одного приятеля Билла Ферди.

— И зачем ему меня приглашать?

— Я полагаю, что записная книжка Фласка сыграла свою роль. — Вообще-то Облонг понятия не имел, какой была истинная причина.

— То есть ты хочешь сказать, что она действительно помогла?

Облонг кивнул. Сам не зная почему, он ощутил неловкость.

И только вопрос Фангина, который прозвучал через несколько мгновений, расставил все на свои места:

— А почему мне раньше не сообщили? Кто твой шкипер, Облонг? Кто принес тебе славу на том коракле? Кто пришел к тебе в башню, когда ты никого не знал? Кто приглашал тебя на ужин? Кто вручил тебе записную книжку?

У Облонга возникло неприятное ощущение, что Ференсен хотел преподать ему урок о дружбе. Облонг не встал на защиту Фангина в «Душе подмастерья», когда Солт набросился на бывшего учителя с обвинениями.

Ответить на это ему было нечего.

— Ну, мы пытаемся загладить вину…

— Кто такие эти «мы»?

— Ты все узнаешь на месте. Но, уж поверь мне, это приглашение — серьезный кредит доверия.

— Правило номер один: команда никогда не смотрит на шкипера свысока.

— Прости. Но тебе придется быть осмотрительным, Фангин.

Биолог отбросил резкий тон и улыбнулся.

— Могу себе представить.

Только позже до Облонга дошла вся странность их разговора. Фангин скорее играл с ним, чем расспрашивал всерьез.

— Угадай, что мы с Аггс надели на ярмарку середины лета? — продолжил он.

Облонг вспомнил мимолетный взгляд, который бросил на них, когда они вместе сидели в зрительном зале. Фангин открыл ящик стола и вытащил тройные наручники.

— Их мне дал Борис. Можешь представить себе, как мы с ними намучились? Я в жизни не нюхал такой настойки. Но и такого действия на человека тоже не видывал. Лишиться памяти о Зеленом Человеке!.. Бомбер наклюкалась и ничего не помнит, но твой покорный слуга… Конечно, я приду. Жду не дождусь, когда меня наконец просветят. Кто знает, может, бедный старикашка Фангин даже кое-что добавит к разгадке великой тайны?

«Какой еще тайны?» — думал слегка пристыженный Облонг, медленно шагая домой.

Горэмбьюри принял его приглашение, но формальный постскриптум подчеркивал, что его главная обязанность — служить Городскому совету.

— Леопард заново находит свои пятна, — выразился Билл Ферди.

Аггс также дала свое согласие.

Берт Полк отказался по семейным обстоятельствам.

И только Валорхенд ничего не ответила, подтверждая то, что Ференсен и так уже подозревал. Облонг сообщил, что последние две недели ее классы вели другие учителя по личной просьбе Валорхенд. В день середины лета Ромбус Смит нашел в своем почтовом ящике записку, в которой сообщалось, что Валорхенд вернется к своим обязанностям в следующем семестре.

В день вечеринки погода испортилась, и с запада, к большому облегчению фермеров и городских садоводов, пришли ливни. Брезент, укрывавший гостей Ференсена в кузове пивной повозки Ферди, не устоял перед ними, в отличие от тех, кто сидел под ним.

Фангин надел белые брюки, синюю жилетку и соломенное канотье, которое больше подходило для прогулки в гондоле, чем для пикника. Аггс, которая обозвала всю компанию «бродягами в чужих обносках», взирала на нее с таким видом, будто ничего другого и не ожидала. Горэмбьюри нарядился как на прием в муниципалитете. Облонг надел твидовый костюм в елочку, который показался Орелии на удивление удачным и хорошо сидевшим на его долговязой фигуре. Сама она была одета в черную юбку клеш с кантом из стекляруса и белую рубашку; ее сережки напомнили Облонгу кольца для занавесок; ее волосы цвета воронова крыла были зачесаны назад и схвачены лентой. Орелия с Аггс могли бы поспорить за место в павильоне гадалки. На Солте, как и подобает Зеленому Человеку, был зеленый твидовый пиджак и (что для него совершенно не характерно) чистые брюки. Джонс вырядился в спортивные штаны, футболку для бега и куртку атлетической команды Ротервирдской школы. Борис был в своем обычном амплуа, и Билл Ферди тоже оделся по-старому, чтобы не привлекать излишнее внимание.

Когда они уже подъезжали к ферме Ферди, погода смилостивилась, вышло солнце, и брезент убрали. Притихшая было в темноте компания снова ожила.

Аггс начала оттаивать.

— Расскажите о цветах, мистер Солт, — попросила она. — Мне так нравятся их названия.

Солт послушался и, опасно свесившись с пивной повозки, стал показывать ей:

— Это — мытник, вот герань, чистотел большой, лопух обыкновенный, черноголовка, чихотная трава, фиолетовая плакун-трава… — И ни одного латинского названия.

Билл Ферди провел их мимо своего дома к башне Ференсена. Сам Ференсен появился на пороге с распростертыми объятиями, готовый к приветствиям. На нем был костюм елизаветинской эпохи, кружевной воротник и бархатные туфли с пряжками — тут бы и рассмеяться, но костюм каким-то образом прекрасно подходил всему мероприятию. Орелия тут же догадалась, что это его настоящая одежда, скроенная по личной мерке и по моде того времени.

Все, кроме Фангина, вручили свои скромные подарки. Бывший учитель спрятал свою коробку за спину и до поры до времени отказывался отвечать на расспросы. Никто не интересовался поджившими ранами на лице и руках Ференсена.

Обменявшись рукопожатиями со знакомыми и более длинными приветствиями с Фангином и Аггс, Ференсен провел гостей в свой лесной лабиринт. Подвесные мосты качались у них под ногами. Фонтаны то появлялись, то исчезали в разных местах. Решетки сходились и расходились в сложных конструкциях.

«Отражает разум самого Ференсена, — подумала Орелия, — деятельный, но сложный, и с тягой к прекрасному». Она решила, что у старика должна найтись для них задачка. Тем временем он их только подготавливал. По дороге Орелия вкратце рассказала Фангину все, что компания узнала в Эскатчен Плейс.

Он ответил с неожиданной для него вдумчивостью:

— Там должно быть что-то еще. Что-то выдающееся.

Орелия первой достигла узкого арочного входа в сердце лабиринта. За порогом она обнаружила сидящего на деревянном стуле гостя, о котором все забыли: это был Мармион Финч, наряд которого объединял детали костюма с ярмарки летнего солнцестояния и той одежды, что была на нем в ночь пожара. Он выглядел как главарь разбойничьей банды, решивший уйти на покой.

— А вот и корона для победителя, — произнес герольд, водружая на голову Орелии лавровый венок.

Он спросил о том, как умер сэр Веронал. Она все ему рассказала; Финч умел включать обаяние, когда ему это было на руку.

— Все сходится, — сказал он.

Вглядываясь в его лицо, Орелия решила, что он и сам не понимал, каким образом все сходилось.

Ференсен наловил в Ротере пресноводных раков, которых подавал с анчоусами, оливками и улитками, приправленными чесноком, на половинках мозговой кости. Стол украшали другие блюда елизаветинской эпохи, а также вино. Тарелки были либо деревянными, либо оловянными, а от перечниц и солонок веяло седой древностью: историческая сервировка для исторического ужина.

Все свои столы Ференсен составил в один, а книжные шкафы на колесиках разместил по периметру. Их окружали представленные на больших плакатах увеличенные снимки фрагментов гобелена, сделанные Орелией. Все это неприятным образом напоминало нарушение «Исторических предписаний». Горэмбьюри что-то пробурчал под нос, но возражать не стал.

После ужина Ференсен попросил всех наполнить бокалы.

— Выпьем за спасение Лост Акра и за восстановленную справедливость, за что хочу поблагодарить Хеймана Солта и Орелию Рок.

Ботаник скромно отверг аплодисменты.

— Я ничего не сделала. Просто лежала на земле и смотрела, — добавила Орелия.

— Правде нужны свидетели, — мягко возразил Ференсен, после чего повысил голос и объявил: — А теперь сыграем в праздничную игру!

Успевшие захмелеть Борис, Фангин (который счел это событие достаточным поводом для того, чтобы нарушить свою бузинную диету) и Грегориус Джонс зашумели:

— В жмурки!

— В пиратов!

— А Борис сможет пройти по прямой?

Ференсен сделал эффектную паузу.

— Игра называется «Отгадайте, кто такой Роберт Фласк?» Она потребует командной стратегии — чтобы найти отгадку, будем собирать знания по крупице.

— А как мы поймем, что победили? — спросил Грегориус Джонс.

— Как с моим лабиринтом: вы поймете, когда доберетесь до сердца.

— Сами-то вы уже знаете ответ, как и с вашим лабиринтом? — спросил Фангин, которого крайне заинтриговал этот таинственный деревенский житель, обстановка в доме которого говорила о его выдающейся эрудиции и особом интересе ко всем аспектам окружающей природы.

— Нет, — ответил Ференсен. — Мистер Финч возьмет на себя руководство. В отличие от некоторых, я лучше соображаю, когда молчу.

Финч решил не подниматься.

— Уважаемые коллеги по историческим изысканиям, — сказал он, — давайте почерпнем мудрость у классных руководителей. Если вы хотите что-то сказать, поднимайте руку, или я сам вас вызову. Нам ни к чему слушать щебет звезд класса. Сначала факты, потом вопросы; догадки, гипотезы и теории оставляем напоследок. Никакой пустой болтовни. — Он бросил убийственный взгляд на Полка, Фангина и Джонса. — Дело может оказаться весьма серьезным.

Финч выдержал паузу. Вскоре ему удалось добиться тишины. Для начала он указал на Бориса:

— Расскажите-ка нам о том, как Фласк приехал в Ротервирд.

— Я подобрал его у двенадцатимильного столба, он стоял там с одним большим чемоданом. Ничего странного я не заметил, если не считать его внешнего вида. Он еще ни о чем не расспрашивал… в то время.

Финч указал на Аггс:

— Расскажите, как Фласк устраивался в городе.

— Он был всегда такой аккуратный — не то что этот или этот. — Она показала пальцем на Фангина и Облонга. — Всегда держал чемодан на замке, такой он был, мистер Фласк.

Облонг вспомнил ее неубедительную ложь во время их первой встречи.

— Постой-ка, Аггс, ты же мне говорила, что ничего о нем не знала.

— Ну… — Аггс покраснела, а потом побледнела, глаза ее горели. — Так он ведь смылся и даже «простите» не сказал. Я за ним смотрела как полагается, честное слово, а он взял и переехал на Бокс-стрит. Сбежал, как крыса с корабля. Он отказался от Аггс, а я отказалась от него.

Финч указал на Фангина:

— А как Фласк вел себя в пабе, что-нибудь выбалтывал под действием «Крепкого»? И только факты, пожалуйста, только факты.

— Ну да, кхм, мы все любим время от времени опрокинуть пинту-другую, — сказал в свою защиту Фангин. — Фласк точно любил. Он становился еще любопытнее и постоянно расспрашивал про запретный квартал и поместье.

— А вы под воздействием нескольких пинт «Крепкого», естественно, молчали как рыба, — с улыбкой вставил Борис.

— Тишина! — крикнул Финч. — Что-то я не видел вашей руки, мистер Полк. — Борис зарделся как школьник.

Финч повернулся к Орелии:

— Заходил ли Фласк в магазин «Безделушки и мелочи»?

— Время от времени наведывался, но ни разу ничего не купил. Он охотился за книгами. «Появится любой антиквариат из-под прилавка — сообщите», — так он мне сказал.

Тут вмешался Ференсен:

— От Валорхенд мы знаем, что Фласк целеустремленно заводил друзей в Северной башне и особенно тесно сошелся со Стриммером.

Облонг не удержался и спросил о своем главном мучителе:

— А почему здесь нет ее?

— У меня есть основания полагать, что она занята научными исследованиями на местности, — ответил Ференсен, — но она предъявила мне один загадочный факт, к которому мы еще в свое время вернемся.

— Подводя итог… — начал Финч, и Ференсен продолжил:

— Фласк рассказал Стриммеру и Валорхенд, что в поместье приедет богатый чужак по имени Сликстоун и что его переезд будет настоящим оскорблением предыдущему владельцу, великому ученому и отцу-основателю Ротервирда.

— А он, случайно, не назвал имени этого великого ученого?

— Полагаю, если бы назвал, Валорхенд сообщила бы нам и об этом. Что в действительности сделал Фласк, так это побудил ее устроить демонстрацию протеста на приеме у Сликстоуна.

Финч снова повернулся к Аггс:

— А что там с записной книжкой мистера Фласка?

— Он ее почти что разорвал перед тем, как переехать на Бокс-стрит. — Аггс пыталась сдерживаться. — Оставил все ящики пустыми, только книжка лежала на месте. Хотел, чтоб я ее нашла, верно? Ну так я ее и сохранила. А когда он отчебучил этот свой фокус с исчезновением, я вручила книжку мистеру Фангину.

— А теперь вопрос к аудитории, — важно произнес Финч. — Нам известно, что в записной книжке содержалась анаграмма Лост Акра и год, соответствующий записи «Хроник» о цветке середины лета. Рассказывал ли ему кто-нибудь из присутствующих о Лост Акре?

— Кто ж сам-то об этом знал? — заметил Борис, опять забывая поднять руку.

На этот раз Финч оставил его оплошность без внимания. Все трое посвященных — Финч, Солт и Ференсен — дружно покачали головами.

Облонг поднял руку:

— Я связался с доктором Пенделом из Британского музея и говорил с ним о «Хрониках». Пендел сообщил, что к нему уже обращался мой коллега, — кто еще, если не Фласк?

— Только это не дает нам ответа на вопрос, — заметил Фангин, — откуда он знал, что нужно спрашивать у Пендела.

Облонг предложил ответ:

— Он наткнулся на фрески в церковной башне. На них есть дата — 1017 год римскими цифрами. На фресках присутствует и сцена эпохи саксов, и достаточно странные рисунки, которые теперь становятся намного понятнее, чем раньше. Но нет, простите, я ошибаюсь, Фласка там не было. Я первый туда забрался. Пыль там доходила до лодыжек.

Фангин поднял руку:

— А откуда Фласк знал о приезде сэра Веронала еще до того, как тот появился?

Горэмбьюри поднялся и достал из кармана листок бумаги:

— Мэру пришло письмо от человека, который подписался как Пул Малар, это он предложил пригласить сэра Веронала и отреставрировать поместье. Вот это письмо. Может быть, он предупредил об этом и Фласка?

Присутствующие посмотрели на Горэмбьюри со сдержанным одобрением. В предписаниях определенно должно было содержаться правило, запрещавшее показывать деревенским внутреннюю переписку мэра. По всей видимости, недавние переживания секретаря Городского совета расширили его представление об общественных интересах.

Горэмбьюри зачитал первый абзац:

— «Вы заслужили вознаграждение за самоотверженную работу. Свой уникальный статус Ротервирд получил благодаря единственной в своем роде тайне. За древними потайными дверями скрывается не менее древнее сокровище. Двери же не откроются до тех пор, пока не будет восстановлено поместье, пока оно не перейдет роду Сликстоунов, единственным потомком которого является сэр Веронал Сликстоун. Этот человек сказочно богат, и он откликнется на верно составленное приглашение, однако ни при каких обстоятельствах он не должен узнать о существовании клада. В свое время он сам Вас к нему приведет. Не забудьте особо подчеркнуть, что данное приглашение является высокой честью по отношению к чужаку…»

Грегориус Джонс уже некоторое время пребывал в полной растерянности, но это стало для него последней соломинкой.

— Может быть, я вообще ничего не понимаю…

— Что вполне вероятно, — вставил Борис.

Джонс, не смутившись, продолжил:

— …но в доме Финча мы уже обсуждали личность Пула Малара. И решили, что его не существует.

— Хорошо, новая игра. — предложил Борис. — Отгадайте, кто такой Пул Малар?

В голове у Фангина что-то мелькнуло — некая ассоциация, какая-то связь. Подсказка из кроссворда, анаграмма, латынь, горностай Фласка…

— Постойте-ка! — воскликнул он. — Одну минутку!

Он несколько мгновений постукивал кулаком по столу, собирая вместе все факты, и наконец выкрикнул:

— Эврика! По-латыни Фласк, или «фляга», звучит как ампулла. Добавьте букву «Р», то есть Роберт, и получите Рампулла. Переставляем буквы местами и получаем Пул Малар. Так же и Лост Акр стал Стол Каром. В итоге выходит, что Пул Малар — это Роберт Фласк, а Роберт Фласк — это Пул Малар.

Солнце уже заходило, и Ференсен зажег лампы и свечи. Лица собравшихся частично оставались на свету, частично ушли в тень — как на рембрандтовских портретах с кьяроскуро[48]. Пейзажи на снимках гобелена, казалось, зажили собственной жизнью — крутились лопасти ветряной мельницы, серпы срезали пшеницу, крестьяне вертели головами и разговаривали между собой. Мерцали золотые буквы на корешках книг. Само прошлое пришло сюда отобедать.

Облонг вспомнил еще одну тревожную деталь:

— Это именно Фласк предложил директору разыграть на сцене ярмарки легенду о цветке середины лета. Тот получил очередное анонимное письмо, только почерк полностью совпадал с тем, что был в записной книжке Фласка.

Финч включился в обсуждение, подведя итог:

— Выходит, что в самом начале в Ротервирд попал человек, который в дальнейшем называл себя Пулом Маларом или же Робертом Фласком. К этому моменту он, кажется, уже много знал о нашей истории. Он убедил мэра пригласить Сликстоуна для реставрации поместья. Побудив ученую из Северной башни к протесту против этого, он исчез еще до приезда Сликстоуна. Он же подбросил идею разыграть на сцене легенду летнего солнцестояния. И для верности оставил в своей записной книжке страницу, которая должна была навести остальных на след Лост Акра.

И тут Грегориус Джонс проявил удивительный талант к оживлению дискуссии посредством утверждения очевидных истин.

— Это значит, что он уже знал о прошлом сэра Веронала, — заметил физкультурник.

— Но он же не из Ротервирда, — возразил Борис.

Орелия поправила его:

— Может быть, он не из современного Ротервирда. Точка перехода существенно увеличивает продолжительность жизни.

— Я уже и сам об этом думал, — сообщил Ференсен. — Благодаря мистеру Фангину мне в руки попала фотография Фласка из школьного журнала. Он не похож ни на одного из моих знакомых — в том числе бывших знакомых. А я знал их всех… Полагаю. — Ференсен больше не делал тайны из своей личности; он понимал, что она всем уже прекрасно известна. — Нам нужно подойти к вопросу с другой стороны. Мисс Рок, расскажите нам о гибели сэра Веронала.

Она описала все случившееся — как человек-горностай Ферокс перехватил инициативу, об их спорах у точки перехода, о том кошмарном существе, которое выпало из клетки, и чувстве невероятного облегчения, с которым Ферокс, казалось, встретил судьбу Сликстоуна, своего самого старого и близкого друга.

— Я встречался с Фероксом, — произнес Солт. — Для него важнее всего было спасение Лост Акра. Он знал, что Акру грозит вымирание. — Солт говорил спокойным тоном, похоже, его былая ярость выгорела дотла.

Слово взял Ференсен:

— Раньше Ферокс был проводником и охранником Сликстоуна в Лост Акре. Он жил там столетиями еще до нашего прихода. Говорил только на латыни до тех пор, пока Сликстоун не обучил его английскому. В Лост Акре эти двое были не разлей вода.

— Он говорил со мной на латыни и английском, — добавил Солт.

— Человек и его правая рука, — таинственно прокомментировал Финч, но все поняли: Сликстоун подсознательно выбрал в качестве эмблемы горностая, под воздействием скрытых воспоминаний о днях, которые он провел в Лост Акре с Фероксом.

Следующее замечание коренным образом изменило ход дискуссии. Какое-то время Фангин казался необычно тихим. И вдруг он поднялся и водрузил на стол свою коробку.

— К слову о людях-горностаях. Что, черт возьми, это такое, по- вашему? — Он поднял череп и показал его с разных сторон. Морда была узкой и заостренной, череп — большим и округлым, зубы — острыми: по всему выходил человек-горностай.

Орелия мысленно покрыла черепную коробку шкурой, добавила глаза и уши.

— Это он! Я вам клянусь, это он, — сказала она.

— Не может быть, — ответил Фангин. — Я нашел этот череп задолго до дня ярмарки.

— А где именно? — поинтересовался Ференсен.

— В заброшенном саду заброшенного дома.

— Где-где? — переспросил Ференсен.

Фангину вспомнилось странное дерево с разными листьями и развалины усадьбы на тупиковой дороге под Хирсроаком. А потом пришло озарение.

— Смотрите, — сказал он и ткнул пальцем на снимок.

Все повернулись к первой сцене гобелена. Роковая встреча Уинтера с Грассалом — с нее-то все и началось; с виду невинная, она была словно бомба с часовым механизмом.

— Дом теперь разрушен, сад зарос, но расположение идентичное. Везде расставлены таблички «Не входить». Фласк добирался туда на велосипеде. В его палатке я нашел череп.

— Как вы догадались, что это была палатка Фласка? — поинтересовался Ференсен, на лице которого читалась величайшая сосредоточенность, как будто он уже нащупал разгадку тайны.

— Там я обнаружил кроссворд. Фласк придумывал кроссворды для газет. В палатке остался черновик с пустыми квадратами, черными и белыми, и только одной подсказкой — и та без ответа. Фласк над ним еще работал.

— А что за подсказка? — спросил Ференсен. — «Стол Кар» и «Пула Малара» мы уже разгадали. Этот человек, кажется, обожает подбрасывать тайные знаки.

Фангин ее прекрасно помнил.

— Это была еще одна анаграмма, на самом деле даже двойная. «Воин, плохое вино, пей рот, рот пей» — повтор шести букв. «Пей рот», а должно быть «пей ртом».

У Финча загорелись глаза.

— Этот парень, Фласк, играет с нами, как с куклами.

— Ничего не пойму. Зачем пить рот? — пробормотал Грегориус Джонс, который теперь стал странно рассеянным. Он потянулся за черепом человека-горностая.

Облонг пояснил: «пей рот» и «рот пей» — это перестановка одних и тех же букв. Так же как с «Лост Акр» и «Стол Кар». Слово «плохое вино» перед «пей рот» как бы намекает, что эти буквы должны «перебродить» между собой.

Присутствующие слегка пожалели Грегориуса Джонса, но тут атлет снова, сам того не желая, подсказал путь к правильной догадке.

Фангин продолжил:

— В вопросе Джонса есть доля истины: какое из выражений является ключом, «плохое вино» или «рот пей»? И зачем вообще их переставлять, если оба уже и так заключены в подсказке?

— Устами младенца, — пробормотал Финч.

Воцарилось молчание. Облонг думал о записной книжке Фласка, черепе горностая, имени Пула Малара и других подробностях.

И вдруг у него в голове словно вспыхнула лампочка.

— Протей! — вскричал он. — Правильный ответ — это Протей. В этом слове те же буквы, что и в «пей рот» и «рот пей».

— А кто такой Протей? — спросил Грегориус Джонс.

— Это бог, постоянно меняющий обличья, — произнес Финч.

Компания начала подводить итоги, и чудовищная мысль поселилась у Ференсена в голове. Сэр Веронал погиб из-за постоянной перемены форм. Чем больше они углублялись в оставленные Фласком подсказки, тем мрачнее становилась головоломка, и тени окончательно сгустились, когда Фангин поддержал идею Облонга:

— Перевертыш — именно так он и подписывал свои кроссворды.

— Если хотите знать мое мнение… хоть я-то знаю, что не хотите, — сказала Аггс, — то вам нужно разобраться, зачем он смылся в эту дыру на Бокс-стрит.

Ференсен почувствовал, что за всей случившейся дьявольщиной стояла еще одна личность. Он решил рассказать о том, что именно сообщила ему Валорхенд у черной плиты в подвале библиотеки, перед тем как он отправился в Лост Акр разбираться со своим старинным врагом.

— В камине дома на Бокс-стрит лежала обугленная страница из «Книги римских рецептов».

Все в недоумении уставились на Ференсена.

— Ее нашла Валорхенд. — Ференсен вытащил обгорелый фрагмент из ящика и положил на стол. — На полях можно заметить фигуру шута, и в нем нет ничего чудовищного. Стриммер тоже говорил Валорхенд, что на полях последней страницы «Книги рецептов» были нарисованы фигуры обычных мужчин и женщин. Значит, именно в этом и заключался последний эксперимент Уинтера?

Орелия смутилась. Фангин, Валорхенд, помогавшие им Ференсен, Финч, Аггс и даже Джонс принимали активное участие в вечернем обсуждении, она же не удосужилась добавить ничего стоящего, несмотря на то что жила в окружении древних предметов. А между тем гобелен изучала именно она. Это она продала камни сэру Вероналу. Ей нравился образ ученого елизаветинской эпохи, с его острой любознательностью, перед которой еще лежали неисследованные территории универсальных истин: тайны тела, души, алхимии и небесных просторов. Все сосредоточились на Фласке. Но теперь, чтобы сдвинуться с места, им нужно было изменить угол обзора.

Едва ли обычные люди имели отношение к последнему эксперименту Уинтера, известного своей жестокостью. Все вокруг нее продолжали спорить о значении фигур. Может, это были враги Уинтера, которых тот приговорил к погибели? Или объекты, над которыми проводили эксперимент? Хотя в это она и сама не верила. С солдатами Уинтер не общался, если не считать Оксенбриджа, и то в самом конце, а значит, слишком поздно, и о шуте Ференсен тоже ни разу не упоминал. Орелия ощутила удручающее предчувствие, что в ее распоряжении оказалось ключевое доказательство, но она не могла понять, в чем оно заключалось. Она еще раз перебрала все, что знала о сэре Веронале: как он явился в лавку, как устраивал прием, их разговор на открытии «Сликстоун Армс». Припомнила, как Сликстоун был расслаблен во время их последней беседы, будто чувствовал, что находится всего в одном шаге от победы. Может, что-то промелькнуло в его словах? Что же он говорил?..

Орелия представила чернильные фигурки и содрогнулась. Она все поняла.

— Послушайте меня, пожалуйста, — сказала Орелия с такой интонацией, что дискуссия мгновенно утихла. — Я знаю. Точнее, я не знаю, кто такой Фласк, но мне известно, чего добивался сэр Веронал и что связывает страницу и кроссворд. На открытии «Сликстоун Армс» сэр Веронал перефразировал Паскаля: «Я придерживаюсь того мнения, что, если бы все знали, что говорят у них за спиной, в мире не нашлось бы и четверых друзей». Он сказал, что именно таким должен быть главный дар: умение бродить среди тех, кто называет себя твоими друзьями, и проверять, соответствует ли это действительности. Это мог делать Протей — и именно таким был последний эксперимент Уинтера. Он обнаружил сочетание, при котором можно создать перевертыша — шута, солдата, монашку, кого угодно. Больше всего на свете Уинтер и сэр Веронал боялись предательства. Уинтер не успел провести эксперимент на себе, но его все равно внесли в книгу. И… — Она замолчала, внезапно осознав всю значимость того, что собиралась сейчас произнести.

Но Орелию опередил Ференсен. Он побледнел, как привидение.

— А если эксперимент оказался в книге, значит, он успешен. А если он успешен, значит, его на ком-то проверяли. Предположим, что эта подопытная свинка выжила. Он или она знали бы о Лост Акре и знали бы о сэре Веронале. Этот человек предположил, что если Сноркел употребит в письме к нему слово «чужак», то это всколыхнет его память, несмотря на tabula rasa. Он знает легенду о цветке середины лета. И, возможно, столетиями путешествовал между Лост Акром и нашим миром. Этот человек знает о тысячелетнем проклятии, о том, что следующая годовщина приходится на этот год, — вероятно, от Ферокса. Сам он не имеет понятия, как спасти Лост Акр, но надеется, что другие помогут найти верный путь. Он подстегивает директора школы к постановке пьесы. Поощряет интерес к этой теме всеми доступными способами.

— Он консультируется с Пенделом по поводу «Хроник», — добавил Облонг. — А поскольку год имеет значение, он указывает его в записной книжке, которую мы дожны найти.

— Но что самое тревожное во всей ситуации… — Ференсен помедлил, как будто только сейчас осознав, что следующее открытие будет иметь еще более шокирующий эффект, — Фласк тоже хотел уничтожить сэра Веронала.

За столом поднялся шум.

— Откуда вы это знаете?

Вместо ответа Ференсен обратился с еще более странной просьбой:

— Расскажите мне об Хенгесте Стриммере.

— Умный, амбициозный, коварный человек, — ответил Фангин.

— Все сходится, — сказал Ференсен. — А теперь послушайте, что я скажу. Фласк — кем бы он там ни был — разработал дьявольски умный план. Он подбил Сноркела заманить сэра Веронала в Ротервирд. Оставил камни в таком месте, чтобы их нашел Солт, — он знал, что Солт наведывается в Лост Акр. Прости, Солт, но так и было. Где ты их нашел?

Солт начал ворчать. Он обнаружил их возле белой плиты, камни лежали там и, яснее ясного, предназначались тому, кто пользуется этим ходом.

— Когда ты забрал камни в Ротервирд, Фласк понадеялся, что рано или поздно они попадут Сликстоуну в руки. Так и произошло. У него имелся и другой артефакт Уинтера: «Книга римских рецептов». Он спрятал ее на чердаке Северной башни и дал Стриммеру наводку на комнату, и только на комнату, чтобы Стриммер решил, будто сам нашел книгу. Он же убедил Стриммера, что Сликстоуну нужно оказать сопротивление, предугадывая, что встреча сведет этих двоих вместе. А то, что Валорхенд сделала за Стриммера его грязную работу, не играет никакой роли. Стриммер со Сликстоуном слишком похожи, они неизбежно должны были обменяться информацией. Сэр Веронал получил книгу. Однако… — Здесь Ференсен сделал эффектную паузу. — Фласк, скорее всего, переставил местами положение камней на последнем листе. Здесь перед нами лежит настоящая страница, которую он сжег. Ставлю что угодно на то, что он заменил ее более ранней, неудачной версией. Он знал, чем это закончится.

Шум усилился.

Ференсен продолжил:

— Ах да, Орелия права: перед нами лежит настоящая голова Ферокса. А значит, тот Ферокс, которого встретили вы, был на самом деле Фласком в измененном обличье. Он хотел лично посмотреть на то, как сэр Веронал получит то, что заслужил. Старая добрая месть.

— Месть, но за что? — одновременно спросили несколько голосов.

Ференсен повернул голову:

— Финч, что добавишь?

— Как я рассказывал вам в Эскатчен Плейс, когда пришли солдаты и элевсинцев разделили, сэр Веронал предал Уинтера. Он дал свидетельства против своего учителя, а вероломство — страшнейшее из всех преступлений. — Финч знал цитату наизусть. Ранее он полагал, что в словах Уинтера звучала обычная бравада, но теперь уже не был в этом так уверен. — «Обвиняемый не просил суд о снисхождении. Он провозгласил, что вернется и его расплата будет достойной. Он сказал, что другой проложил дорогу для него».

— Но Уинтер мертв, — пробормотал Фангин.

— Да, — сказал Ференсен, — значит, Фласк — это не Уинтер, а один из его приближенных, и он живее всех живых. Давайте подумаем, что мы о нем знаем: он тщеславен. Он любит игры со словами. Он знает Лост Акр и владеет его секретами. Он побывал в точке перехода — именно поэтому продолжает жить. Он с радостью убивает в память о Уинтере.

Ференсен подошел к первому гобелену и пробежался пальцами по неприметной фигурке, стоящей рядом с Уинтером во время первой встречи того с Грассалом.

— Познакомьтесь с Кэлксом Боулом, чрезвычайным уполномоченным слугой Уинтера. Он же Роберт Фласк, он же Пул Малар, он же фальшивый Ферокс. А сейчас я поясню, почему так в этом уверен. Этот человек всегда хочет, чтобы мы знали: он находится на шаг впереди. Аггс, ты задала вопрос, почему он перебрался на Бокс-стрит, верно? Работа над «Книгой римских рецептов» не кажется такой уж убедительной причиной, он ведь мог бы работать над ней и по ночам в своих обычных апартаментах. Зачем же менять прекрасные комнаты на трущобы?

— И зачем отпускать самую лучшую домоправительницу в городе!

— Качество твоей уборки тут ни при чем, все дело в его последней анаграмме. На этот раз с испанского, а не латыни. Он хотел оставить нам последнее доказательство, подпись под своим шедевром. Он любит, когда им восхищаются, но также любит испытывать наше терпение. Вместо «Бокс-стрит» скажем по-испански «Бокс Калле». Переставьте буквы, и что получите? Калкc Боле, а английском произношении — Кэлкс Боул.

Воцарилось молчание. Вышитая цветной ниткой фигурка Кэлкса Боула, казалось, улыбалась им всем с гобелена.

Финч отмотал события на несколько столетий назад.

— Вернемся к Перевертышу. Мы всегда жили в Эскатчен Плейс, все Финчи. Мы многое повидали на своем веку. Первый герольд, мой предок Губерт, был фактически тогдашним правителем — мэров в те времена не выбирали. Он засвидетельствовал одно чудовищное происшествие — я обнаружил это в записях. В двадцатую годовщину смерти Уинтера в Эскатчен Плейс наведался мастер гильдии резчиков, который создал большую часть убранства архива. Он хотел проверить состояние тайников. Загвоздка состояла только в том, что мастера убили двумя днями ранее. Несчастный Губерт решил, что увидел призрака. Но, вероятнее всего, это был Перевертыш. А когда я воспользовался ключами, один из тайников оказался пустым. Полагаю, что там и лежали камни. И их взял Кэлкс Боул, притворившийся еще одной из своих жертв, резчиком.

— А как насчет кота с огненными лапами? — спросила Орелия.

— Это — животное Боула, его талисман, — ответил Ференсен.

— Человек и его правая рука, — повторил герольд и напомнил им о том, что кот с огненными лапами был изображен на последнем гербе «Темных Устройств».

— Значит, это кот устроил пожар, — добавила Орелия, — но зачем? — И тут же сама ответила на собственный вопрос: — Кот или Фласк выяснили, что моя тетка за всеми следила и вела записи. Наверное, она сделала заметку о ночном походе Фласка на Айленд Филд. Можно предположить, что он как раз направлялся в Лост Акр. Я так и знала, что с этим пожаром что-то не так. Сликстоун, убив мою тетку, взял том под буквами «Са-Со», но он искал информацию о Солте, а не о себе. Так зачем бы он стал выжидать несколько недель, чтобы устроить поджог?

— Я видел кота в канун середины лета. Сликстоун принял кота за своего друга, — сообщил Грегориус Джонс, который все еще, казалось, где-то витал, едва включаясь в разговор.

— Откуда ты знаешь?

На него тут же посыпался град вопросов, и собеседники постепенно вытащили из Джонса рассказ о ночных событиях в подвале библиотеки. Поведав о побеге актрисы, он подчеркнул, что она торжественно поклялась хранить молчание и пообещала никогда не возвращаться обратно.

— Кот пришел туда не для того, чтобы остановить Сликстоуна, а для того, чтобы обеспечить ему проход, — заметила Орелия, усмотревшая в этом новую проблему. — Только почему во время пожара кот спрашивал, есть ли у меня книга? В конце концов, Боул уже знал о том, что «Книга римских рецептов» попала в руки Сликстоуну или Стриммеру. В этом и заключался план. Зачем же спрашивать меня?

Ференсен осмелился сделать предположение:

— Полагаю, что Морвал хранила первый том с неудачными экспериментами Уинтера, но зачем он понадобился Боулу, понятия не имею.

Неоднозначность ответа привела всех в волнение. Появились два предположения. Согласно одному из них, второй том не имел большого значения; Боул преследовал две цели, желая одновременно спасти Лост Акр и расплатиться с сэром Вероналом. Другой том он хотел получить на память о хозяине или из каких-то личных интересов. Второе предположение показалось более мрачным: заявление Уинтера о том, что он вернется, не было пустыми словами, и он поручил Боулу все подготовить. В таком случае второй том мог понадобиться для достижения этой цели.

Всеобщие страхи развеял Солт:

— Предположим — а это довольно слабая вероятность, — что Уинтер мог вернуться: он вернулся бы елизаветинцем, ничего не смыслящим в современном мире. Он ведь не сэр Веронал и не Кэлкс Боул. В отличие от этих двоих, он не прожил прошедшие столетия здесь. Он был бы настоящим анахронизмом. Боул просто хотел спасти Лост Акр, а месть стала приятным дополнением. Нам могут сколько угодно не нравиться его мотивы, но конечный результат меня вполне устраивает. На этом предлагаю закрыть дело. Первый тост мистера Ференсена был верным — за возрождение Лост Акра. Мы, скромные существа, приходим и уходим, но потерять целый мир…

Фангин, как биолог, глубокомысленно кивнул.

Ференсен окинул компанию взглядом. Он увидел добродетели старого мира — благородство, любознательность и храбрость первооткрывателей, и это только первые три, но кроме этого увидел он также и современные черты — научное мышление, изобретательность и открытость, готовность принимать деревенских в свои ряды. Он позволил себе мысленный каламбур: каждый из этих людей пришел на праздник не с пустыми руками.

Он объявил, что игра подошла к концу.

— Мои поздравления. Игра закончилась победой, а мы поняли, как можно учиться на ошибках истории, как можно творить историю и какой властью она может обладать. Но порой — как, например, сейчас — историю стоит оставить в покое.

Ференсен вывел гостей обратно в свой лесной сад. На ветвях висели бумажные фонари.

Орелия рассказала Ференсену, как Ферокс — или, как им было теперь известно, Кэлкс Боул — использовал камни, чтобы отделить паука от женщины, и как его сестра исчезла в ночи.

— Вы увидели их разделение, я же его почувствовал. Как она выглядела?

— Она была молода и красива.

Ференсен испытал не поддающуюся определению боль. Их с сестрой столетиями разделяла мутация; теперь их будет разделять возраст. Он воздержался от второго вопроса: зачем Кэлкс Боул вообще ее спас?

Хейман Солт поведал собственную легенду о цветке середины лета. Борис Полк объяснил, как работал пузырь. Билл Ферди расписывал цвет и аромат «Молота» и объяснял, почему большинство не запомнило последние приключения Солта или стихотворную драму Облонга.

А Грегориус Джонс покинул компанию, как только ушел Ференсен, — он отправился в поля на ночную пробежку.

Не привыкшая к счастливым финалам Орелия держалась отстраненно. Она вернулась в комнату Ференсена и уставилась на Кэлкса Боула с первого гобелена: полного мужчину, который стоял возле тощего Уинтера. Она подумала, с каким мастерством Боул и его талисман манипулировали их компанией и сэром Вероналом: оставили камни для Солта, а записную книжку для Фангина, заманили в Ротервирд Сликстоуна и привели Стриммера к «Книге римских рецептов», подбили Валорхенд на протест, который свел вместе Сликстоуна и Северную башню, заменили последнюю страницу «Книги римских рецептов» и даже составили программу ярмарки середины лета. И все это было сделано заранее в обличье Фласка. Затем они с котом беспощадно расправлялись со всем, что могло поставить план под угрозу: сожгли дом миссис Бантер и оградили сэра Веронала от внимания Грегоруиса Джонса. Она вернулась еще на шаг назад. Кэлкс Боул вошел в точку перехода во время последнего эксперимента, а значит, он был в равной степени храбр и сообразителен. Может быть, они зря сосредоточились на вероятности возвращения Уинтера? Может быть, теперь, когда Лост Акр был спасен, а Сликстоун сошел со сцены, Боул надеялся возродить братство элевсинцев? Она вспомнила таинственную смерть своего предка, мастера-резчика Рока.

— Нужно жить дальше, — тихо произнес Финч.

Орелия повернулась, заметив, что во все еще открытой коробке Фангина больше не было черепа человека-горностая. Она последовала совету Финча и промолчала, составив ему компанию по дороге к лабиринту, где известный музыкант-любитель Борис играл на флейте, а Ференсен демонстрировал пять шагов танца гальярды — влево, вправо, влево, вправо, а затем каденция, мощный прыжок. Когда танец был освоен, он добавил развороты и поддержки. Его партнерша Аггс вся раскраснелась от удовольствия, а Облонг размышлял, не пригласить ли Орелию составить пару ему.

Окружающий мир, казалось, пребывал в согласии с самим собой.

Грегориус Джонс добежал до намеченного им пика — окруженной буковой рощей возвышенности, где располагались наполовину вросшие в землю камни, похожие на упавшие метеоры. Он собрал засохшие ветки, сложил их крест-накрест и подсыпал к сухостою прошлогодних листьев для растопки. Поверх костра Джонс положил череп с серебряной ротервирдской монетой во рту — для паромщика душ.

Чиркнув огнивом, он разжег искры, которые вскоре превратились в настоящее пламя. Грегориус простер руки в короткой молитве для тени Ферокса, его центуриона и настоящего солдата, который никому не давал пощады и не требовал пощады в ответ.

Когда костер разгорелся, он побежал дальше.

«Ферокс — покойся с миром».

Неподалеку от этого места на неприметной поляне в Ротервирдском Западном лесу меж деревьев бежал впадающий в Ротер ручей. Дорожка лунного света освещала обнаженное тело — дриады или наяды? Она шла по воде, затем остановилась, наклонилась и принялась рассматривать горсть камней на ладони, изучая их цвета и очертания. Подняла ногу и вытянула пальцы со сморщенной от воды кожей, наслаждаясь этим зрелищем.

Ее работа под водой была уже почти завершена. Среди ила она выложила цветной галькой город с башнями и переходами, лежащий в пойме реки за крепостными стенами.

Благодарности

Написав несколько пьес, я обратился к жанру романа, наивно полагая, что буду одинок на этом пути, не предполагающем удовольствия от обучения и сотрудничества. Как же я ошибался! Слои бумаг на полу редакторской комнаты стали наглядным доказательством участия других людей в его создании, если не обвинительным актом незрелости ранних его версий. Три соучастника особенно помогли внести ясность и придать книге форму. Шарлотт Сеймур подтолкнула меня обратиться к давней истории, и ее совет принес свои плоды, кроме того, она оказывала мне всяческую поддержку в поисках агентства. Здесь в игру вступил мой агент Эд Уилсон, а с ним и долгожданные новые сцены и второстепенные персонажи. Наконец, мой выпускающий редактор Джо Флетчер привнесла в работу свой неоценимый опыт и безошибочное внимание к деталям, придав структуре романа дополнительный лоск и много больше. Особенно я в долгу перед Эдом и Джо. Оба поверили в далеко не идеальную рукопись новичка, которая не вписывалась ни в один известный жанр, в мир, где в моде была голубиная почта. Остальные члены команды Джо тоже предоставили бесценную помощь, не говоря уже о приятной компании, и среди них я хочу особенно выделить редактора Николу Бадд, ассистента редактора Сэма Бредбери, владычицу цветных маркеров и публициста Оливию Мид.

Мне пришлось получить немало отказов, пусть они и выражались в неизменно вежливой и поощрительной форме, и я хотел бы особенно поблагодарить одного выпускающего редактора, который по доброте душевной подверг мою книгу конструктивной критике, указав все ее плюсы и минусы. Меган Барр, Энтони Тобин и Мэдди Могфорд были первыми читателями рукописи, а моя коллега Джейн Килкойн безоговорочно поддерживала меня от начала и до конца. Многие другие люди читали разные варианты рукописи на разных ее стадиях, и я всем им благодарен. Саша, более известная как Александра Лайка, посвятила часы своего труда удивительным атмосферным иллюстрациям, с самого начала ухватив истинный дух книги. Она обладает многообещающим талантом, и работать вместе с ней было сплошным удовольствием. Йен Бинни из СС Book Production проявил истинное мастерство в подборе шрифтов, придав тексту по-настоящему эстетский стиль, а художественный директор Патрик Карпентер и художник Лео Николлз создали яркую оригинальную обложку, также в соответствии с духом книги.

Ближайшее ко мне Caffe Nero предоставило комфортабельные условия для работы над книгой в ранние утренние часы; здесь не единожды меня снабжали ручками. Но только моей жене, детям и близким пришлось пройти со мной и моим Ротервирдом весь путь, от первых неуверенных шагов до самого совершеннолетия. Они постоянно читали и перечитывали текст, поощряли, предоставляли конструктивную критику, исправляли описки и заземляли молнии в часы сомнений. Мой долг перед ними и их терпением невозможно выразить словами. По традиции я должен сказать, что все оставшиеся в книге погрешности целиком лежат на моей совести, и это действительно так, зато все достоинства, которые здесь найдет читатель, — результат совместного творчества.

Об авторе

Эндрю Кальдекотт — королевский адвокат, который специализируется на работе с масс-медиа, законах о диффамации и клевете, а также автор романов и нескольких пьес. В частности, он представлял Би-би-си в деле Хаттона (о гибели эксперта по биологическому оружию, инспектора ООН по вооружению Дэвида Келли), издание The Guardian в деле Левесона (о расследовании британской прессой скандала с прослушиванием телефонов) и супермодель Наоми Кэмпбелл в известном деле о неприкосновенности личной жизни.

Ник Кертис из Evening Standard назвал его первую пьесу «Выше Вавилона» «уверенным и амбициозным… глубоко впечатляющим дебютом», а Сара Хемминг из Financial Times описала ее как «яркую и захватывающую, поражающую глубокими идеями без сухости, излишних усложнений и снисходительного тона». Однако давняя любовь к истории, которую Кальдекотт изучал в Нью-Колледже в Оксфорде, вдохновила его на создание образа города-государства, скрывающего величайшую тайну, и в итоге мы получили «Ротервирд». «Это история, трагедия и комедия, сплетенные в единое целое», — так описывает роман автор «Волчьего зала» Хилари Мантел, или же, как замечает создатель «Девушки со всеми дарами» М. Р. Кери, «барочная, византийская и красивая книга».

В данный момент готовится к публикации вторая часть серии под названием «Уинтертайд».

Об иллюстраторе

Саша Лайка изучала изобразительное искусство в Москве, после чего получила степень по специальности «Графический дизайн и иллюстрация» в Соединенном Королевстве. Последние десять лет художница проживает в Лондоне, создавая сложные работы, вдохновленные мифологией, фольклором и религиозной иконографией. Ее произведения населяют мистические существа, объединяющие в себе человеческое и животное и существующие в некоем переходном пространстве между реальностью и фантазией. «Ротервирд» представляется ей идеальным материалом для дебюта в иллюстрировании книг.

Примечания

1

Имеется в виду английская считалочка: One for sorrow, Two for joy, Three for a girl, Four for a boy, Five for silver, Six for gold, Seven for a secret never be told. Первый — печальный, Второй — смешной, Третий — девчачий, Четвертый — мальчачий, Пятый — серебряный, Шестой — золотой, Седьмой — секретный и потайной. (Пер. М. Ю. Павловой.) (Здесь и далее примеч. пер., если не указано иное.)

2

Мария I Тюдор (1516–1558) — первая коронованная королева Англии с 1553 г., старшая дочь Генриха VIII от брака с Екатериной Арагонской. Также известна как Мария Кровавая, Мария Католичка. (Примеч. ред.)

3

PZMDG (Philip and Mary by the grace of God): Филипп и Мария Божьей милостью (англ.).

4

Большой пожар в Лондоне — наименование пожара, охватившего центральные районы Лондона с воскресенья, 2 сентября, по среду, 5 сентября 1666 года. В пожаре сгорело 13 500 домов, 87 приходских церквей (даже собор Святого Павла), большая часть правительственных зданий, крова лишилось более 70 тысяч человек. (Примеч. ред.)

5

Война Алой и Белой розы, или Война роз — серия вооруженных династических конфликтов между группировками английской знати в 1455–1485 годах в борьбе за власть между сторонниками двух ветвей династии Плантагенетов — Ланкастеров и Йорков. Символом сторонников Йорков была белая роза, Ланкастеров — алая. (Примеч. ред.)

6

Кнуд Великий (также Кнут; 994/995–1035) — король Дании, Англии и Норвегии, владетель Шлезвига и Померании из династии Кнутлингов. Участвовал в многочисленных морских набегах викингов. (Примеч. ред.)

7

Джозеф Конрад (псевдоним Юзефа Теодора Конрада Коженевского, 1857–1924) — английский писатель. Поляк по происхождению, он получил признание как классик английской литературы. Будучи моряком, большинство своих произведений посвятил морской тематике. (Примеч. ред.)

8

Набат Судьбы (англ.).

9

Путь Эфира (англ.).

10

От Seer — тот, кто видит (англ.).

11

Инкуб — дьявол в обличье мужчины; суккуб — он же в обличье женщины.

12

Я — Ферокс (отважный, стремительный) (лат.).

13

Диаграмма Венна — схематичное изображение всех возможных отношений нескольких (часто трех) подмножеств универсального множества. (Примеч. ред.)

14

Теперь — пируем! (лат.) (Примеч. ред.)

15

«Мрачные картины» (1819–1823) — название серии из четырнадцати фресок Франсиско Гойя, написанных в технике al secco (на стене, по увлажненной штукатурке). (Примеч. ред.)

16

Пьесы Джона Уэбстера (1578–1634), английского драматурга, современника Шекспира, мастера так называемых «кровавых трагедий». (Примеч. ред.)

17

Фамилия происходит от слова finch — зяблик (англ.).

18

Болас — охотничье метательное оружие, состоящее из ремня или связки ремней, к концам которых привязаны обернутые кожей круглые камни, костяные грузы, каменные шары и т. п.

19

Коракл — небольшая круглая лодка, традиционный водный транспорт в Уэльсе и Англии.

20

Имеется в виду забавное или экстравагантное здание либо здание, предназначенное для иных нужд, нежели те, на которые указывают его конструкция или внешний вид.

21

Труд все превозмогает (лат.).

22

Фамилия Сликстоун происходит от английских слов slick — «гладкий, скользкий, хитрый» и stone — «камень». (Примеч. ред.)

23

Фортемейн (Forte main) — сильная рука (фр.). (Примеч. ред.)

24

Элевсинские мистерии — обряд инициации в культах богинь плодородия Деметры и Персефоны.

25

Отсылка к роману Г. Мелвилла «Моби Дик».

26

Сенат и граждане Рима (лат.).

27

«Англосаксонские хроники» — древнейшая летопись Англии, охватывающая период с ранних саксонских поселенцев в 495 году и вплоть до 1154 года. Сохранилась в нескольких вариантах, созданных в Вустере, Винчестере, Кентербери и других городах. (Примеч. ред.)

28

Banter — вводить в заблуждение, обманывать (англ.).

29

Томас де Квинси — автор знаменитой «Исповеди англичанина, употребляющего опиум». Здесь автор указывает на желание Облонга воспользоваться опьяняющими веществами для вдохновения.

30

Гипотетически, предположительно (лат.). (Примеч. ред.)

31

Grove — роща (англ.). По всей видимости, автор имеет в виду священные рощи друидов. (Примеч. ред.)

32

Упадок, руина (англ.).

33

Блоки песчаника, расставленные в определенном порядке, как, например, в Стоунхендже — древнем ритуальном сооружении.

34

Дословно: тысяча двойных шагов (лат.). (Примеч. ред.)

35

Фамилия Валорхенд происходит от слов valour hand — доблестная рука (англ.), что частично является калькой с французского forte main. (Примеч. ред.)

36

Друид (лат.). (Примеч. ред.)

37

Армия (лат.). (Примеч. ред.)

38

В ожидании, месье Облонг (фр.).

39

Английская детская считалка: Jack be nimble, Jack be quick, Jack jump over the candlestick. «Джек, проворней, Джек, скорей, прыгай через подсвечник».

40

От слова escutcheon — герб (англ.).

41

Элитное немецкое сухое ягодное вино.

42

Равноудаленные (лат.).

43

Mustella — горностай, ampullae — амфора (лат.), по аналогии с flask — фляга (англ.).

44

Arms — герб (англ.); слово, часто встречающееся в названиях английских пабов.

45

Едва достаточный (лат.).

46

«Потерянный рай» — эпическая поэма Джона Мильтона, впервые изданная в 1667 г. Поэма описывает белым стихом историю первого человека Адама. (Примеч. ред.)

47

Перевод А. Штейнберга.

48

Светотень (ит.).

Content

Эндрю Кальдекотт
Загадочный город

Основные персонажи

Давняя история

Январь

1. Собеседование первое — женщина

2. Собеседование второе — мальчик

3. Собеседование третье — учитель

4. Продажа

5. Облонг пытается изучить класс

6. Странная компания

7. Другая точка зрения

8. Начало учебного года

Давняя история

Февраль

1. Открытие Сликстоуна

2. Открытие Облонга

3. Открытие Хеймана Солта

4. О приглашениях

5. Черная плита открывается

6. Сэр Веронал устраивает удивительный прием

7. Доклад о случившемся

8. Расплата и прощение

9. Звездная ночь

Давняя история

Март

1. О веслах и учениках

2. Непредсказуемый исход

3. Опасная игра

Давняя история

Апрель

1. Крайне необычное дело

2. Комиссия

3. Сэр Веронал делает ход

4. Облонг отправляется на поиски музы

5. Последнее причастие

6. Горэмбьюри находит свое предназначение

7. Финч принимает решение

8. Валорхенд совершает открытие

9. Озарение

10. Инерция

11. Удивительная встреча

Давняя история

Май

1. Майская ярмарка

2. Чудовищная встреча

3. Сквозь огонь и воду

4. О башнях и подземных ходах

5. Эскатчен Плейс

6. На следующее утро

7. О камнях и плитах

Давняя история

Июнь

1. Гэвги поднимает голову

2. Стриммер делает выбор

3. Фангин находит новое увлечение

4. Открытие и закрытие

5. Валорхенд отправляется на разведку

6. Орелия отправляется на разведку

7. Сэр Веронал отправляется на разведку

8. Параллельные маршруты

9. Старые друзья

10. Метаморфоза

11. Возобновление вражды

12. Возмездие

13. Вся жизнь — театр

Давняя история

Июль

1. Дом, милый дом

2. Ответы и вопросы

Благодарности

Об авторе

Об иллюстраторе

Примечания